Зов черного сердца

Александр Белов

Все события и персонажи вымышлены.

Любое сходство с реальными людьми случайно.

Пролог

Сколько он повидал за свою жизнь строек, но эта казалась какой-то особенной и будто бы неправильной. Неправильной не своей формой, а содержанием. В форме он не сомневался, каждый кирпичик лично проверял. Дело в другом, все здесь будто вымерло. Казалось, вырвали кусок пространства и поместили в вакуум.

И вроде богоугодное дело – строительство монастыря, а вот не было здесь души, хоть тресни.

Умом Иван понимал: до момента освящения стены останутся просто стенами. Да только говорят, когда-то здесь стоял уже монастырь, который то ли снесли при советской власти, то ли сожгли проходящие мимо татаро-монгольские захватчики. Выходит, была душа-то? Была и куда-то ушла, не смогла жить на руинах, хотя и цеплялась небось изо всех сил за торчащие насквозь проржавевшие куски арматуры.

Кто теперь скажет, как оно на самом-то деле было? Никто столько не живет.

С другой стороны, если арматурины были, а они точно были, когда Иван приезжал сюда с бригадой еще в первый раз, не такой уж и старый монастырь-то.

Он рассуждал так не из праздного соображения, хотел занять чем-то мечущиеся в черепе мысли, угомонить их хоть немного.

Давно с ним такого не случалось, надеялся, уже и вовсе прошло.

Не к добру вспомнилось, что в самый первый раз произошло все в таком же вот монастыре. Только здесь он строит, а там разбирать заставляли. Иван тогда восьмой класс заканчивал и со стройотрядом выехал в глухое село…

Кирпич хороший, чего пропадать? – так Иван рассуждал, отбивая кусок от бывшего алтаря. Здание оно здание и есть. Только старое и стены картинками разрисованы. Ничего особенного.

Может, и ничего, да одна картинка возьми и взгляни на Ивана. Вот так натурально взяла и посмотрела.

Точнее – посмотрел. Мужик на картинке был.

С виду вроде человек, а голова то ли песья, то ли лисья, не разобрать, стёрлась краска от времени. И ведь погляди какая петрушка, голову почти не видать, а глаза алым полыхают, будто пошутил кто и уголья в стену вмуровал, а то, может, и просто «чинарики» тлеющие прилепили. Иван не из робкого десятка был, но тогда знатно перетрухнул. Обернуться бы, позвать на помощь, да шея как затекла, не двигается, ноги к земле приросли, а кирпич в руках сделался весом в целый центнер. Не выдержал, уронил на пол, только крошево рыжее в стороны брызнуло.

Боишься? – Голос, минуя уши, звучал сразу в мозгу, и Иван как-то быстро сообразил, что говорит тот, с песьей башкой. – Не меня тебе сейчас бояться нужно, а того, кто нож за поясом припрятал. Вот после свидимся, тогда и бойся.

Оцепенение прошло, как не бывало. Ему, дураку, бежать бы поскорее, а он ухватил кувалду, откуда только сил столько взялось, рванул к нарисованному чудовищу и принялся крушить стену, пока не осел на ледяной пол. С чего только холодный такой в разгар июля?

Руки Ивана дрожали, лицо заливал пот, ноги не слушались. Так и просидел, пока не услышал голос. На сей раз самый обычный, доносящийся от дверей.

– Ванька! Ты где там запропастился, а, Ваньк?

– Тут я! – хрипло отозвался он. – Чего тебе?

– Поговорить надо.

Фигура вошедшего казалась темной и плоской от бьющего ей в спину солнца. Иван знал, что к нему приближается Вадька Егоров, его главный соперник не только в делах пионерии, но и, стыдно сказать, амурных. И если с первыми Иван справиться мог, то со вторыми каждый год становилось все сложнее.

Вадька рос и крепчал, что опара на свежих дрожжах, румянился и расцветал, в то время как сам Иван перестал тянуться вверх, и мяса нарастить никак не получалось, так и ходил задохликом. Все бы ничего, да зачастую так складывалось, что к девчонке, которая Ивану приглянется, Вадька тут же начинал клинья подбивать. И все заканчивалось всегда одинаково, между Иваном и Вадькой выбор падал на второго.

Иван терпел, считал их дружбу главнее всего прочего, пока не сорвался и не высказал все. Вадька слушал внимательно, после развернулся и ушел. С тех пор почти месяц минул, а они так и не разговаривали, даже не здоровались при встрече, хотя в школе каждый день виделись.

И вдруг Вадька решил сам на мировую пойти. Где-то медведь сдох, не иначе!

Иван даже о говорящей песьей голове забыл от накатившего чувства превосходства над заклятым дружком. Ничего, вот так про себя, можно, никто не узнает.

– Некогда мне с тобой говорить, – закочевряжился Иван, – работы вон сколько.

Он обвел взглядом просторный зал, будто бы все здесь ему одному поручили разломать.

– А вот я тебе и помогу! – не обиделся Вадька. – Говори, чего делать. О, смотрю ты псоглавца замочил. Молодчик!

– Какого еще псоглавца? – недовольно отозвался Иван. Ему совсем не хотелось общаться с Вадькой, а хотелось теперь промариновать его в чувстве вины. Пусть знает, как тяжело дружбу возвращать.

– Вот здесь фреска была.

Вадька взобрался на горку из битого кирпича, приложил ладонь к разбитой стене, перепачкавшись серой пылью.

– Такие фрески мало где сохранились, их еще в восемнадцатом веке запретили. Только в глуши кое-где, по привычке или из чувства протеста, нет-нет да и намалюют урода.

Вадька говорил, а у Ивана простреливало в висках. Он-то решил, будто кто из хулиганов здесь чучело изобразил, а подишь ты – святой, оказывается. И святой этот говорил с Иваном, совсем как обычный человек. Разве такое возможно? Как же в таком случае можно церковь рушить? Это же все равно что в чужой дом завалиться и начать стены сносить, а хозяев гнать взашей.

Вадька смотрел на него округлившимися глазами, и Иван догадался, что все время говорил вслух, а не прокручивал мысли в мозговой мясорубке, как ему казалось.

– Пойду я, – тихо сказал Иван, когда Вадька спустился с горки и направился в его сторону.

– Куда собрался? – Голос Вадьки изменился. Из мальчишеского сделался низким, грудным. И в голосе том Иван узнал того, кого друг называл псоглавцем. – Мы ведь не договорили.

Вадька сунул руку за пояс шорт и вытянул ее уже с зажатым ножом. Лезвие хищно блеснуло от попавшего на него солнечного луча.

– Не дури, Вадька. – Иван едва не задохнулся от подкатившего к горлу кома. – Брось ножик, слышишь?

Тот не слышал. Надвигался медленно, но шел упрямо, видя перед собой цель.

– Вадь, я серьезно, бросай давай! Хватит!

Их разделяла пара шагов, когда Вадька сделал резкий выпад, от которого Иван чудом увернулся, схватил руку друга в районе локтя, попытался заломить и сам не поверил, когда все получилось. Вадька то ли намеренно не сопротивлялся, то ли давал фору, но ножик выронил. Иван молниеносно подхватил оружие с пола.

Теперь они поменялись местами. Вадька все так же наступал, на лице его играла безумная улыбка, глаза не выражали ничего. Он просто шел, будто ведомый некоей силой.

Иван быстро сложил дважды два, и, хотя его разум все еще сопротивлялся, он понял, что перед ним уже вовсе не Вадька, а тот урод с фрески. Скалится, полыхает красными глазищами.

Иван увидел его. Отчётливо и ясно, как только что видел Егорова. Ростом метра два, а может, и больше, одет то ли в халат, то ли в кимоно, он такие видел на занятиях по карате, на ногах сапоги из красной кожи.

И голова. Голова рыжего пса с острыми треугольными ушами. Из приоткрытой пасти вывалился розовый язык, свесился набок. С самого его кончика, почему-то такого же заостренного, как и уши, капала… нет, не слюна. Кровавая пена.

Иван не соображал, что делал, когда с отчаянным криком бросился на монстра и несколько раз ударил ножом, не понимая, куда именно попадал…

…Когда его выводили из оскверненного храма, Иван смог спросить лишь одно:

– Я убил его? Псоглавый сдох?

– У парня в голове помутилось от жары, – сочувственно произнес кто-то. – Они вроде дружили с этим Егоровым. Надо бы родителям сообщить.

В психиатрической лечебнице Иван провел почти два года, откуда его перевели сначала в колонию для несовершеннолетних, затем и в самую настоящую тюрьму. И все время, каждую ночь, с ним рядом был псоглавый монстр.

– Вот и свиделись, Ванечка. Зачем же ты мой портрет со стены снес? – Он мог говорить, точно повторяя звучание голоса Вадьки, но иногда срывался на рык или протяжный вой, становясь неотличимым от обычного пса. И все время Ивану было страшно. Очень страшно.

Из тюрьмы он вышел на изломе века, в конце девяносто девятого года, и сразу попал к профессору психиатрии. Надеялся, что за прошедшие годы изобрели лекарство, которое сможет если не излечить его, так хотя бы заглушить видения. Он никому не рассказывал, что кроме псоглавца попадались ему и другие. В основном они прятались внутри людей, используя тела как костюмы. Но были и те, что существовали сами по себе.

Их никто не мог видеть. А Иван видел. Даже разговаривал с некоторыми. С ножом больше не бросался, знал, чем все закончится.

Профессор помог. Сперва купировал приступы медикаментозно, после применил гипноз. Даже пообещал, что Иван все забудет.

Он не забыл. Но и монстров видеть перестал. За что благодарил профессора и даже не стал рассказывать о серой тени, ходящей за тем по пятам.

Время шло, Иван чувствовал себя почти нормальным. Успел жениться, детишками обзавестись. Вскоре и работа нашлась, на стройке. Начал он с самых низов и дослужился до прораба. Сам теперь мог выбирать, куда ехать.

За этот заказ зацепился обеими руками. Увидел в предложении восстановить старый монастырь перст судьбы. С разрушения начались его беды, так, может, получится искупить вину созиданием?

Он и подумать не мог, что под восстановлением подразумевалось практически строительство с нуля.

Ну и ладно!

Ему все равно пора на пенсию. Вот поднимет стены, дождется освящения батюшкой и успокоится.

Так думал Иван ровно до той ночи, когда впервые остался ночевать в возводимом здании. По глупости остался, не успел на вечернюю развозку до пансионата, в котором разместили бригаду. Хотя и странно, что его не искали. Почти четыре месяца они здесь, но ни разу никто не остался ночевать на стройке, так пожелал заказчик. Соответствующий пункт прописали в договоре, настолько все серьезно. Никаких оснований для такой строгости не находилось. Воровать, кроме строительных материалов, здесь нечего, голые стены двух корпусов: трапезная и основное здание будущего храма. И то пока лишь «коробка» без алтаря. Работы еще много, но их задача – возвести костяк. Дальше другие люди продолжат.

Тем более странно отсутствие хоть какого завалящего сторожа. По всему выходило, не воровства боялся заказчик.

Иван поежился от нежданного ощущения постороннего присутствия. Короткие волосы на загривке предупредительно вздыбились. Желание сбежать или хотя бы спрятаться в укромном уголке охватило его, взрослого мужика, прошедшего огонь и воду.

Он заозирался по сторонам, выискивая источник паники, а сам боялся встретиться взглядом с фреской из далекого прошлого. Возьмет и зыркнет на него вытянутая морда с треугольниками ушей, протянет ручищи…

Зал трапезной, где Иван в тот момент находился, уже начал погружаться в сумерки. Электричество здесь от генератора, но подсобил же бес именно сегодня забыть дополнительную канистру с бензином. И свет теперь только в вагончике снаружи имелся.

Проклиная себя за желание все контролировать, при этом допуская глупейшие ошибки, Иван направился к выходу, прислушиваясь к гулкому эху собственных шагов. По привычке начал считать, вымеряя расстояние. Трапезная почти двадцать пять метров в длину.

Один… Два… Три…

Ушел бы со всеми после ужина, вместо того чтобы проверять, успели ли заштукатурить стену, уже отдыхал бы в своей каморке. В пансионате и свет есть и тепло, а главное, там люди.

Живые и вовсе не страшные.

Хотя сам пансионат Ивану не понравилось сразу. От стройки до него километра три, часть пути проходит через пересохшее речное русло. Местные отчего-то зовут бывшую реку Рубиновой. И что-то подсказывало Ивану не за то, что в ней находили драгоценные камни.

Пансионат и вовсе стоял закрытый со времен Советов, а в начале года его вдруг открывают, но постояльцев все равно нет, он проверял. Номера в основном пустуют, хотя и тетка-администратор имеется, столовая работает, даже обещают доктора в медицинский кабинет посадить.

Все это он узнал от их провожатого, который сам оказался не из местных и, может быть, потому болтал без умолку. Аборигены замолкали, стоило завести разговор про монастырь и уж не приведи боже спросить о пансионате.

Четыре… Пять… Шесть…

К эху шагов Ивана незаметно прибавились другие звуки. Отдаленные, едва различимые.

Голоса? Да, точно голоса! Но откуда? Неужели еще кто задержался, а он не заметил?

Шум заставил его подобраться, быстро преодолеть трапезную, выйти в широкий тамбур. Дверь, ведущая на улицу, оказалась приоткрыта, Иван припал к образовавшейся щели и замер.

В недостроенный храм входили люди. Сколько их было, Иван не знал, но успел заметить четверых, замыкающих стройную шеренгу, так ходят первоклашки за учителем.

Все мужчины.

В щель никак не получалось увидеть, приехали они на машинах или пришли пешком. Звуков двигателей Иван не слышал, значит, либо оставили транспорт где-то в стороне, либо и вправду своим ходом притопали.

Но даже не сама странная процессия завладела его внимание, а черное марево, окутывающее каждого из мужчин. Оно клубилось, словно дышало или пульсировало. Более густое над самой макушкой, марево растекалось по телам на манер савана.

Иван перевел взгляд на замыкающего шествие, и тот вдруг остановился, закрутил головой. Иван подумал отпрянуть от щели, но не смог. Так и смотрел на высокого, худощавого парня с кадыкастой шеей. Их разделяло метров пятнадцать, не больше, и вряд ли парень заметил шпиона. Над его головой тоже завис туманный сгусток, но не черный, а цвета спелой вишни с серебристыми искорками.

Что оно могло означать, Иван не знал и знать не хотел. Только парня стало почему-то жаль. Может, потому, что напомнил ему его самого в молодости, может, за рассеянный, какой-то даже потерянный взгляд. А может, и просто так. Не понял он, короче. Сердце только сжалось, пропустило удар.

– Брат Михаил, поспеши! – окликнул кто-то, и парень, вздрогнув, юркнул в захлопнувшуюся за его спиной дверь.

«Куда бежать?» – судорожно соображал Иван, который все же прикрыл дверь трапезной и пожалел об одном – что не успели установить замки. Так бы можно было переждать, ведь когда-то они уйдут. Видимо, сборища происходили не первый раз, уж слишком уверенно процессия двигалась, точно зная – здесь им никто не помешает. Все продумали, черти, одного не учли: застрявшего на работе прораба.

А может, выйти, не таясь, и сказать, чтобы убирались? Парни вроде молодые, подумаешь, заигрались в мистику. Такие обычно пугливые и разбегаются врассыпную, заметив постороннего.

Иван, может, и сделал бы так, но марево над головами сатанистов очень уж пугало. Хоть и не знал он природу происхождения жути, а все равно боялся. Не просто так оно ему показалось. Предупреждало или откровенно запугивало? Разве теперь важно? Важно унести ноги и больше никогда уже не оставаться одному. Пусть лучше в бригаде посчитают, будто он слишком контролировать работяг взялся. Переживет.

Мысленно рассчитав, сколько времени понадобится ему добраться до пансионата, Иван прикинул, что к тому времени будет уже довольно поздно, но вроде там пумпочка звонка имеется. Работает ли? Эх, болван, не проверил заранее!

Даже если не работает, стучать будет, пока к нему не выйдут. Пусть обматерят, да пусть даже по шеям наваляют, главное – он будет под защитой.

Вспомнилось Ивану, как, обходя здание пансионата, он увидел пожарную лестницу. Хотел проверить, куда ведет, так его отвлекли, а потом он уже и сам забыл. А ведет она наверняка в общий коридор на втором этаже. В крайнем случае стекло выбьет, потом новое за свой счет вставит.

Главное теперь бежать и не оглядываться!

Когда дверь тихонько приоткрылась, Иван даже не сразу сообразил, что к чему, решив, что открылась она от сквозняка. Потом уже, когда его по траве, упирающегося, тащили, он вспомнил, что все окна лично запер, иначе штукатурка не высохнет и трещинами пойдет.

В дверях стояла высокая фигура. Иван обмер. Не иначе псоглавый все же пришел отомстить спустя столько лет? Не видел он под капюшоном длинной мантии не только лица, но и фигуры. Казалось, что вместо лица просто темень живая шевелится, переворачивается, и только что-то острое выпирает. Очень на морду песью похоже.

– А вот и агнец, – хрипло выдала темень. – Сам пойдешь или помочь?

– Мужик, хорош, – отступая, причитал Иван, – не дури. Вот те крест, никому не скажу, что вас тут видел. Да и как видел-то, лиц все равно не запомнил.

– Значит, сам не хочешь. – Его палач, а Иван не сомневался, будут убивать, не спрашивал, утверждал: – Братья тебе помогут.

– Брось, хватит! Ну чего ты хочешь? Денег? Так я дам. Успел скопить кое-что, хотели с женой квартиру расширять. Не губи!

Иван продолжал отступать, пока не запнулся о лежащую на полу доску и начал заваливаться назад. Ожидал боли, все же пол бетонный, третий день как выровняли, а оказался в крепких тисках рук. Его спеленали, совсем как когда-то санитары в психушке. Хошь дергайся, все равно не выпустят, только еще и по почкам отвесят.

Но он дергался, извивался ужом, рвался из захвата. Те, кто держали его, оказались сильнее. Только сдаваться без боя он все равно не желал, и когда к нему подошел называвший его агнцем, Иван, используя жесткий захват как упор, врезал тому между ног что было сил. Еще посмотрим, кто тут агнец!

Козлина в мантии согнулся, вцепившись обеими руками в причинное место. Ивана отпустили. От неожиданности или хотели прям здесь начать колотить, но он не мог не воспользоваться шансом и рванул к выходу.

Уже совсем стемнело. Сколько же он прятался и выйти боялся? По ощущениям – приближалось к полуночи. Проклятое место играло не только с ним, но и с самим временем!

– За ним, дебилы!

Крик подтолкнул Ивана в спину, придавая ускорения.

Он, может, и смог бы сбежать, да снова споткнулся. На сей раз растянулся в траве, ткнулся в землю носом, ощутив густой запах чернозема. Подняться уже не смог. Тяжелая нога, похоже в берце, надавила на спину. Дышать стало тяжело.

– Поднимайте и тащите в обитель.

Иван никогда бы не смог забыть этот голос. Низкий, хриплый, не человеческий, похожий на птичий клекот. Если бы сумел убежать, сразу узнал бы его на очной ставке.

Если бы…

Ивану связали руки, похоже вывернув сустав, потому как боль сделалась невыносимой, и тащили за веревку в сторону недостроенного храма. Он молчал, понимая, что кричать бесполезно. Нет вокруг людей. Стройка от города далеко, только глотку сорвешь. Сжимал челюсти до скрипа, до крошащихся во рту пломб, но молчал.

– Я вам велел с черного хода зайти и сразу его оглушить. Почему ослушались? – Снова голос-клекот. – От вас всего и требуется выполнять мои приказы. Вы даже на это не способны. Как я могу быть уверен в вашей преданности делу, если вы постоянно ошибаетесь?

Ему что-то ответили, а Иван, прежде чем отключиться, только и успел подумать, что забыл про запасной выход из трапезной и штукатурка теперь точно потрескается.

Когда пришел в себя, понял, что лежит он на голом полу, все еще связанный, но живой. Должно быть, оно что-то для Ивана значило, раз не прикончили на месте. Его небось припугнули для острастки, а он нюни распустил! Вот бы Вадька порадовался, видя его в таком-то положении.

Образ Вадьки встал перед глазами четко и ясно, будто Егоров живее самого Ивана, только с тремя дырками в животе и кровью по рубахе, черным пятном расползающейся, поднялся из могилы посмотреть на своего душегубца. Вадька вдруг улыбается холодно и жутко, отходит в сторонку, уступая место другим, которые Ивана сюда притащили.

Теперь на них черные балахоны с глубокими капюшонами. Разве можно таких всерьез опасаться? Клоуны! Скоморохи ярморочные, а не сатанисты. Небось и головы, бритые наголо, чтобы уж наверняка, чтобы ничего не упустить!

Позже он узнает, какие на самом деле у них головы. Вовсе не бритые, но и без волос.

Люди собирались вокруг лежащего Ивана, выдерживая небольшое расстояние, чтобы можно было взяться за руки, образуя хоровод. Отчего-то он стал искать глазами того, чье марево отличалась от остальных, и не находил. Ощущение, что его нет в круге, было почти неопровержимым, но хотелось убедиться. Иван, насколько сумел, приподнял голову, шевеля непослушной шеей.

Нет его здесь!

Морочь черная растекалась в воздухе, повторяя кольцо над макушками раскачивающихся людей, текла против часовой стрелки, переплетаясь инфернальными щупальцами, впивалась в темя каждого, тянула силу живой души.

Ивана вырвало к ногам одного из раскачивающихся болванов, чего тот не заметил, впав в подобие транса.

Все происходило в гробовой тишине, если не считать шелеста шелковых одежд. И вдруг под своды потолка стала подниматься мелодия, будто где-то далеко трубил рог и сюда доставало лишь его приглушенное эхо. Не сразу догадался Иван, что не мелодия на самом деле, а мычание. Он не видел, но представил, как сатанисты выдавливали звук сквозь сомкнутые губы, акустика здания усиливала его, множила, наполняла густой мощью.

Чернота собралась в некое подобие купола, разрослась, укрывая и сатанистов, и самого Ивана. Всего на секунду их всех скрыл мрак, а потом вспыхнули свечи, расставленные все тем же кругом. И как он их только не заметил?

Свечи разочаровали Ивана. Самые обычные, белые. Не дотянули ребятки антураж, не выдержали до мелочей. Он едва не рассмеялся своим мыслям. Нервы начали сдавать.

Тем временем самый главный из них, который встретил его в дверях трапезной, разомкнул круг и поднял руки. Морочь дернулась, потянулась к кончикам длинных пальцев, венчавшихся темными, загнутыми когтями.

Что за чертовщина?! Иван задергался в путах, совсем как бабочка в паутине, а скорее уж неповоротливый жук. Бесполезно. Крепко связали изверги!

– Тихо, братья! Он будет говорить с вами!

Какой еще он? И откуда у человека такие когти на руках?

– Мы внемлем, – прошелестело вокруг. – Принимаем волю его.

Главный вещал на непонятном языке. Слова переходили в уже знакомый клекот, обрывались резкими каркающими звуками.

В помещении заметно похолодало.

– Вы услышали, братья?

– Услышали. Мы готовы принести жертву.

Повинуясь слышимой им одним команде, стоящие скинули балахоны.

Крик застрял у Ивана в горле.

Ему явились монстры, которых ранее он не встречал даже в самом страшном кошмаре. Псоглавец на их фоне казался теперь милым щенком.

Тощие, абсолютно голые тела, покрытые черными клоками перьев, вывернутые в обратную сторону коленные суставы, тонкие руки с прозрачной кожей, сквозь которую, казалось, виден каждый сосуд.

На плечах у каждого из них сидела воронья башка. И сколько бы Иван ни заставлял себя поверить, будто на самом деле это обычные маски, никак у него не получалось. На тощих грудинах висели скукоженные птичьи лапки, как замена нательному крестику.

Оборотни смотрели круглыми блестящими глазами, ломано склоняя головы то в одну, то в другую сторону, под блестящим оперением дергались невидимые кадыки, выдавая клекот из приоткрытых клювов.

Их главный и вовсе поворачивал уродливый череп на сто восемьдесят градусов, не боясь свернуть шею.

«Как же он разговаривал, если рта у него нет?» – подумал Иван, будто сейчас это знание было самым важным.

Его точно услышали!

Вожак вошел внутрь круга, склонился к связанному пленнику, раскрыл клюв. Раздался истошный крик, что-то среднее между вороньим карканьем и человеческим воплем. Иван видел, как вибрирует кроваво-красный язык чудища, настолько близко оно подобралось.

Тишина наступила внезапно, взорвалась внутри невидимого купола, упала на грудь гранитной плитой, выдавливая из легких остатки воздуха.

– Да будет так!

Последние слова, которые услышал Иван, прежде чем его собственная голова треснула пополам.

Или только показалось?

Затухающее сознание выдало короткое видение. В стороне от творившегося ада стоял бледный молодой мужчина, самый обычный, земной. Он улыбался каким-то известным лишь ему мыслям, а вишневое облако над его головой делалось темнее, гася немногочисленные уже серебряные всполохи.

Часть первая

Глава 1

В кабинете было душно, несмотря на раскрытые настежь окна.

Тимофей Кольцов обмахивался тонкой папкой, с тоской глядя на «сдохший» вентилятор. О такой роскоши, как кондиционер, не приходилось даже мечтать. Настроение приближалось к нулевой отметке, к тому же со страшной силой клонило в сон. Накануне он засиделся в Интернете, на глаза попался цикл программ о паранормальных расследованиях, проводимых теми, кто называл себя медиумами, колдунами, экстрасенсами. Зачем смотрел, черт его знает! Может, создатели шоу как-то зомбируют своих зрителей, иначе непонятно, как в здравом уме можно не просто наблюдать за происходящим на экране, но и искренне верить всему показанному и сказанному шарлатанами!

Сам Кольцов во всю эту чепуху не верил, считал суеверными пережитками, а людей, увлекающихся подобными передачками, недалекими и малообразованными.

Ну как, скажите на милость, можно всерьез утверждать, что девушку убил не какой-то свихнувшийся ублюдок, а призрак ее бывшего, не сумевший простить ей того, что она повторно вышла замуж, не выдержав положенного срока траура.

Мракобесие! – сплюнул Кольцов, выключив видео в тот самый момент, когда черная ведьма Леонела втыкала нож с длинным лезвием в могилу. Таким образом она намеревалась упокоить разбушевавшийся дух.

Еще незабвенный Глеб Жеглов сказал: «Вор должен сидеть в тюрьме!» И пусть Кольцов не все его методы разделял, но с этим постулатом не спорил. Вор, а также убийца, насильник и прочая дрянь должна оказаться за решеткой!

Кто бы ему сказал, что одна ночь перевернет все понятия Кольцова с ног на голову, не поверил бы. Не может быть иначе, и все тут.

Да только в одной из камер сидит сейчас убийца. Жестокий, безжалостный с больной фантазией, судя по тому, что увидел Кольцов сегодня утром. И все же он своими руками подпишет приказ о его освобождении. Можно, конечно, продержать законные сорок восемь часов, но ничего не изменится.

Он просто знает, что поступает правильно.

Ему позвонили в семь утра. Он привык к ранним побудкам, но не по воскресеньям. Не такой уж криминальный у них округ, чтобы вот так сдергивать человека из постели в законный выходной. Намеревался отбрехаться как-то, найти причину, по которой не придется выходить из дома до понедельника, но, услышав первые слова, вскочил и уже через двадцать минут летел по трассе, доводя стрелку спидометра до опасной отметки.

Прошло почти два года с того дня, когда в заброшенном пансионате разместились с какого-то ляда телевизионщики, снимали там свой ширпотреб.

Кстати, вроде тоже были экстрасенсы, если он не ошибается.

Там история мутная оказалась, с пропажей двух человек и найденными пистолетом и ножом. На ноже обнаружилась кровь, и кровь принадлежала как раз одному из колдунов. При осмотре медиками на колдуне не нашли даже свежей царапины, но по каким-то там признакам кровь назвали то ли брюшной, то ли подвздошной. Он не специалист, потому словцо нужное из головы вылетело моментально. Весь цимес в том, что кровь та из глубокой раны, которая теоретически должна была убить человека, а здесь ни царапины.

Чудеса да и только!

Дело быстро прикрыли за неимением улик, колдуны разбежались кто куда. Тот, которого Кольцов для себя прозвал «воскресшим», и вовсе умотал в столицу.

С тех самых пор никаких громких дел в городке, куда примчался следователь, не происходило.

До злополучного воскресенья.

По экстренному номеру позвонил мужчина и сообщил, дескать, он из строительной бригады, вызванной на восстановление старого монастыря. Накануне у них пропал бригадир, и никто не понимал где он может быть. Его обыскались перед закрытием смены, как в воду канул.

– Вообще-то воскресенье выходной у нас, да я вспомнил, что оставил в бетономешалке раствор, – торопливо рассказывал тот самый работяга, позвонивший и сообщивший о страшной находке, уже сидя перед Кольцовым, – его потом хрен выскоблишь. Не хотелось нагоняй от бригадира получать, он у нас мужик грозный. У меня машина своя, дай, думаю, сгоняю, заодно и Ивана покличу, так нашего начальника звать. – Он запнулся, прежде чем продолжить: – Звали горемыку. Кто же мог знать, что я найду его в таком виде. Не дай бог эдакой смерти даже лютому врагу.

Мужчина очень боялся, как бы его не обвинили в убийстве, и, ерзая на стуле перед строгим полицейским, он старался не отводить взгляда, доказывая свою честность. Кольцов и сам понимал, что перед ним не преступник. Типаж не тот.

За годы работы в органах он научился разбираться в людях и хотел бы думать, что научился этому хорошо. В данном конкретном случае никакой интуиции и дедукции не нужно.

Убитый был на полторы головы выше и куда шире в плечах дающего показания мужчины. Такой задохлик просто не смог бы завалить здоровенного кабана. К тому же ему уже пришло личное дело покойника, и биография там будь здоров. Без малого два года в психушке, потом в колонии по малолетке и зона. Как сказали бы колдуны из передачи – карма. Интересно, что бы они вещали, знай об этом деле? Явно их профиль.

– Там свечи кругом стояли и на полу земля с травой вперемешку, – как по написанному талдычил допрашиваемый. – Явно народу много было.

– Оставьте право делать выводы нашим сотрудникам, – жестко оборвал его Кольцов. Про свечи он и сам знал, видел и очень бы хотел забыть. – Свободны. Из города никуда не уезжайте, потребуется – вызовем снова.

– Долго не уезжать-то? – засуетился тот. – Объект теперь вряд ли будет работать. А у меня долги.

Кольцов понимал, что не станет больше вызывать его, но закон един для всех, потому, немного поразмыслив, разрешил уехать через две недели. За такое время могли найтись новые улики и, чем черт не шутит, сам совершивший правонарушение.

Откуда ему было знать, что тот явится к нему сам тем же вечером.

Когда в кабинет Кольцова ввели огромного, как медведь, мужика, с заросшим седой щетиной лицом и коротким ежиком волос на голове, он глазам своим не поверил. Сначала еще присматривался, думал, что похож просто, а потом абсолютно уверился, кто перед ним.

– Георгий, ты? – Кольцов говорил, попутно щипая себя под столом за ляжку, уверенный, что задремал и теперь смотрит натуралистичный сон про старого знакомого. – Живой?

– Допустим, Георгий, – пробасил мужик, дернув плечом, и только тогда Кольцов заметил, что руки у того сцеплены за спиной наручниками. – Ты кто такой?

– Наручники сними, лейтенант, – кивнул следователь молодому парню, вытянувшемуся по струнке. – Ну же, ключи доставай, – видя, что его приказ не выполняется, добавил он.

– Никак не могу, товарищ майор! – отрапортовал старлей. – Приказано доставить именно так и под наблюдением.

– Кем приказано? – начиная злиться, спросил Кольцов. – Ты кому подчиняешься, старлей? Знаешь, кто я такой?

– Знаю, товарищ майор, но приказ поступил…

– В задницу засунь свой приказ! Снять наручники немедленно! – Поняв, что перегнул, добавил: – Под мою ответственность.

– Есть, товарищ майор!

– Расформировать бы вас к чертовой бабушке, – устало произнес он, растирая заломившие виски и глядя, как молодой никак не может справиться с ключом. – Ничего сами не можете. Сорвали меня с места, погнали за полсотни верст. Где ваше руководство? Почему делом никто не занимается?

– Не могу знать, товарищ майор! – отрапортовал старлей, пряча наручники в карман брюк. – Но уточню, если нужно.

– Свободен.

– Есть!

– Вот, Георгий, с какими болванами работать приходится, – даже не дожидаясь, когда молодой человек покинет кабинет, вздохнул следователь. – Да чего я перед тобой распинаюсь, сам все знаешь. Рассказывай давай, где ты, с кем, какая нелегкая сюда занесла?

– Ночью мне не спалось, пошел к монастырю. Утром сюда привезли.

– И все? А то, что о тебе пятнадцать лет ни слуху ни духу, как прикажешь понимать? Ты прости, Георгий, нехорошо тогда с твоим сыном вышло. Но кого нам было искать? – В голову опять полезли колдуны и приведения. Что бы он еще хоть раз ту передачку посмотрел!

Собеседник не шелохнулся.

– То-то же, – по-своему расценив его молчание и тяжелый взгляд, заключил Кольцов. – Хватит сидеть сиднем, рассказывай, как жил все эти годы? Женился хоть? Или так и ходишь бирюком? Твоя-то давно замужем. Да что я тебе баю, сам все знаешь.

– Какие мне выдвигают обвинения? – Георгий упрямился, будто Кольцов не с ним все время говорил, а со стеной. – Жене позвонить могу?

– Ну хоть одно выяснили, женился, значит. – Следователь улыбнулся, чувствуя, как спадает напряжение между ними. – В органы ты не возвращался, знаю, пробивал. А куда исчез, так и не понял. И никто не понимал. Поговаривали даже, будто помер Георгий Старостин. А я всегда верил, такие, как ты, всех нас переживут.

– Георгий Старостин умер, – ровно, точно сообщал нечто незначительное, выдал мужчина, и это оказалась первая осмысленная фраза в их странном диалоге. – Я Жора. Новиков фамилия моя.

– Помнится, ты бесился, когда мы тебя Жорой звали. Попугайской кличкой считал такое обращение, – хохотнул Кольцов. – Не представляешь, как я рад тебя видеть, давай обнимемся, что ли?

Он встал и, обойдя стол, приблизился к неподвижно сидящему Георгию. За все время разговора тот ни разу не сменил позу, разве что руки из-за спины убрал, положил на колени.

– Георгий, ей-богу, не смешно! – обиделся Кольцов. – Мы все же дружили с тобой. Неужели за пятнадцать лет забыл все? Не пугай меня, слышишь?

– Куда меня теперь, в камеру или отпустишь? Я не убивал. И кто убил, не видел.

– Посиди-ка ты здесь, дружище.

Кольцов вышел, по привычке заперев дверь кабинета на ключ. Он бывал здесь не часто, и официально кабинет ему не принадлежал, но сколько себя помнил, никто его ни разу не занимал. Говорил же, в их округе все тихо. А уж в этом городишке и вовсе участкового достаточно. Зачем держать целый отдел дармоедов, не способных среагировать в экстренной ситуации и чуть что, вынужденных вызывать его? Пусть не часто, пусть даже раз в два года. Но у него и собственных дел по горло.

Еще и бывший сослуживец вернулся, который строит из себя блаженного, делая вид, что не узнает его.

Дурдом! Час от часу не легче!

От объяснений проще не стало. Кольцов узнал, что Георгия, настырно называющего себя Жорой, обнаружили выехавшие на вызов сотрудники. Он просто стоял и смотрел на стройку, сопротивления при задержании не оказывал и вообще вел себя смирно. Но стоило отъехать от того места, где его взяли, на сотню метров, как он начал бесноваться и орать, чтобы его вернули.

Пришлось надеть наручники и сопроводить в отделение под конвоем, как опасного рецидивиста.

– И чего он хотел? – поинтересовался Кольцов, категорически теряя суть происходящего. – Ну когда орал и бесился?

– Убийцу хотел рассмотреть, – как-то неуверенно ответили ему.

– Так там еще кто-то был? Почему мне не доложили?

– Товарищ майор, не было там никого. До вашего приезда мы вообще не начинали ничего, только место осмотрели. Труп и вот этот бугай. Ну еще рабочий со своей бетономешалкой.

– Ничего не понимаю. Кого же он рассматривать собирался?

– Вы только не принимайте всерьез, пожалуйста. Задержанный всерьез уверял, будто бы видит энергетический след смерти. Как бы мы вам доложили? Такое в протокол не внесешь.

Кольцов мысленно вернулся на несколько часов назад. Хорошо, что уже светает рано и не пришлось блуждать в потемках. С первого взгляда стройка как стройка, обнесена деревянным забором из нестроганых досок, кругом грязища, раскатанная шинами земля. За забором тоже ничего особенного, два здания вроде как полностью отстроенных, и в одном без труда узнается храм. Второе, чуть поодаль, обычное, длинное и узкое, как кишка.

Его провели в храм. Там уже дожидался судмедэксперт, кучка молоденьких лейтенантов, два помятых опера и даже служебная овчарка.

– Что за балаган, Марат? – Кольцов пожал руку в синей медицинской перчатке. – Откуда толпа?

– Да ты посмотри, Тима, какой тут пир. – Кольцов не разделял восторга мужчины, а уж назвать пиром открывшуюся картину точно не решился бы. – Этих, – кивок в сторону кучкующейся молодежи, – привезли на «открытый урок». Где они еще подобное посмотрят? В учебниках только, а здесь все живое, только руками не трогай, пока строгий дядя не разрешит.

Строгим дядей Марат назвал, по всей видимости, себя. Подумалось, что пятнадцать лет назад он сам был едва ли взрослее того молодняка. Ходил за старшими товарищами хвостом, впитывал, как губка, любые крохи информации. Теперь он, как и Марат, – «строгий дядя», который и не помнит той гремучей смеси восторга и страха от работы над самым первым своим делом.

Кольцов внимательно слушал, кивал тем, с кем доводилось встретиться взглядом, и думал. Думал, как подобное могло произойти в захолустном городишке на отшибе мира. Все эти ритуальные убийства, а о том, что здесь именно такое, Марат сообщил еще по телефону, должны оставаться в кино, на страницах книг и в воспаленных умах психов, накачанных психотропными препаратами. Не должно ничего подобного происходить в реальной жизни.

Ненормально такое.

Дико и непонятно.

– Обе руки сломаны, – начал рассказывать Марат, когда они подошли к телу, – суставы буквально выдернуты, скорее всего, тело волочили, на траве есть след. Множественные ушибы, возможны разрывы внутренних органов, точнее скажу после вскрытия. Причину смерти однозначно назвать не смогу, сам понимаешь, регламент. Имеется частичное расчленение.

– Его лицо… – Кольцов стушевался, не сумев подобрать нужных слов.

– Лицо пострадало больше всего, – подхватил Марат. – Глазные яблоки удалены, язык отсутствует.

– То есть как? Здесь хирург, что ли, работал?

– Увы, Тима, – Марат присел на корточки возле трупа, аккуратно надавил на его подбородок, – работал скорее мясник. Очень грубое отчленение. Предположу использование щипцов, раны довольно характерные. Проще всего сравнить с выклевыванием.

– Его птицы, что ли, убили?

– Не думаю. Да, многие хищники, например крупные врановые, могут наносить подобные ранения, но тогда остался бы рваный край с защипами. Здесь ничего подобного нет. Скорее всего, манипуляция производилась в один этап. Проще говоря, глаза ему просто вынули из глазниц, а язык оторвали. Да и откуда здесь взяться птицам, Тим? Окна и двери закрыты.

– Тогда кто мог такое провернуть?

– Как я предположил ранее, убийство носит ритуальный характер. Об этом говорят свечи, расположенные по кругу, само наличие трупа как символа жертвоприношения, ну и церковь – место культа.

– Она не достроена, – посчитал нужным поправить Кольцов.

– Не имеет значения. Сатанизм – извращенное течение религии. В самом примитивном понимании, строится на отрицании теологии, попрании святынь и переиначивании молитвенных текстов. Просто добавляют ко всему светлому приставку «не» или меняют белое на черное. Недостроенная церковь своего рода символ, и довольно яркий.

– Дай угадаю, время убийства – полночь?

– Не угадал, Тима. Часа три ночи. Точнее после исследования скажу.

– И никто ничего не видел?

– Посмотри вокруг, здесь до города сорок минут с гаком. Даже собачники не забредают. Хотя трупик собачки имеется. Валялся в стороне выпотрошенный.

– Да уж, – рассеянно протянул Кольцов. – Похоже, я здесь надолго застрял.

– Сочувствую, – искренне отозвался Марат. – Я сам охренел, когда мне сверху позвонили и велели рысью сюда мчаться. Да я не в обиде, хоть мозги проветрю. Надоело одних алкашей да проституток вскрывать.

То, что для других могло показаться тяжкой ношей, Марат, похоже, воспринял едва ли не подарком судьбы. Не зря говорят, что все, кто работает с трупами, рано или поздно немного съезжают с катушек. Иначе не выдюжить.

И вот он возвращается в кабинет, где запер своего старого знакомого, и уже сомневается в собственной адекватности. Не видя человека пятнадцать лет, вполне можно принять за него просто похожего. Он тоже мог ошибиться. К тому же Георгий сильно изменился. Дело даже не в набранном весе и новой стрижке, которая сделала его похожим на братка из девяностых, ушла какая-то его часть, которая делала Георгия Георгием, а не Жорой, как он сам себя называет.

Опять же фамилия другая!

Поворачивая ключ в замке, Кольцов почти полностью убедил себя – там на стуле сидит не его знакомый, а совершенно чужой человек. И этот человек зачем-то приперся на место преступления сразу после или даже во время его совершения.

Верить в его виновность Кольцов по-прежнему отказывался, не мог он ошибиться.

Или очень хотел думать, что не мог?

Как бы то ни было, придется Жору Новикова отпускать. Теперь он опасался называть его знакомым именем. Всякое в жизни бывает, и ходят по земле похожие как две капли воды люди. Ему попался один из таких. Хороший это знак, плохой ли или вообще ничего их встреча не значит, какая, по сути, разница? Пятнадцать лет – большой срок, и даже очень близкие люди могут забыть друг друга за это время. Чего уж говорить о приятелях. Да, с дружбой он слукавил. Не дружили они с Георгием, но общались плотно, бывало, и на семейные торжества друг к другу ходили. Как-то принято было тогда, что ли. Теперь совсем другие порядки.

А он просто сентиментальным с возрастом сделался, цепляется за ностальгические воспоминания. Георгий был для него во многом примером, прежде всего профессионализма и смелости.

Но даже самые лучшие иногда сдаются.

Когда убили сына Георгия Старостина, Кольцов как раз и попал на первое серьезное дело, до этого приходилось заниматься бумажной волокитой и собирать мертвых бомжей с патрулями. Старостина тогда очень быстро отстранили. Его вообще не должны были допускать к работе, да пожалели, пошли на уступки. Только услуга оказалась медвежьей. Никогда бы Кольцов не подумал, что взрослый мужик может так рыдать. Георгий выл, разрывая голыми руками землю, раскидывал пытающихся оттащить его сотрудников. Кольцов как сейчас помнил то оцепенение, охватившее его, совсем зеленого, еще обуреваемого романтическими настроениями выбранной профессии. И никогда ему не забыть, как смотрел на всех Георгий, когда его тащили к машине.

Жара обещала побить все рекорды. Кольцов уже сидел в одной рубашке, повесив на спинку стула китель, что не позволял себе обычно. Но не помирать же в самом деле. И вроде не старый, сорока еще нет, а на погоду реагирует как старик какой-нибудь.

Полный надежды взгляд снова уперся в вентилятор, пальцы прошлись по выпуклым пластиковым кнопкам, но проклятая штуковина не реагировала. Пришлось снова брать папку с делом, ту самую, тонкую. И хоть от нее пальцы кололо, будто внутри иголки натыканы, она хотя бы создавала иллюзию прохлады.

Из папки выпали фотографии.

Жора встрепенулся, вытянул, насколько смог, короткую мощную шею, забегал глазами по снимкам.

Недостроенная церковь, обезображенный труп на полу, лужа крови под головой и бурая запекшаяся корка вместо лица.

Кольцов напрягся. Неужто все-таки ошибся, и преступник среагировал, сработал триггер? Вон как глазищами вращает и ноздри раздул.

Тмофей не вмешивался, наблюдал, приведя тело и мозг в боевое положение. Так, на всякий случай. Не мешал он, и когда Жора вдруг начал хватать по очереди каждое изображение, подносить его близко к лицу, будто был сильно близорук и не мог рассмотреть издали. Какие-то фото он нюхал, одно приложил ко лбу. Кольцов терпеливо ждал.

– Ничего нет, – наконец разочарованно выдал Жора, возвращая последнее фото на стол. – Поздно пришли. След исчез.

– Какой след? Ты о чем сейчас?

Сердце Кольцова зашлось бешеной каруселью. Как бы не сорвалось чего в его моторчике. Еще и жара, как назло.

– Тебе не понять, майор. – Жора говорил вроде обидные вещи, но Кольцов совершенно определенно понимал, никакой подоплеки в них нет. Оскорбить или даже задеть его никто не пытается. – Следы всегда остаются. Долго. А здесь нет. Сразу исчезли следы. Я тоже ничего не понимаю.

– Поясните, о чем речь? Следы на траве оставались, в церкви следы от обуви. О каких следах вы говорите?

– Сказал же, не поймешь, – он поднял на Кольцова тяжелый взгляд из-под бровей. – Нельзя такое описать. Я просто вижу их, и все тут.

– Кого их?

– Майор, верни меня в камеру. Устал я с тобой базарить. Ничего больше не скажу.

И ведь действительно не скажет. Георгий точно таким же упрямцем слыл. Как вобьет себе чего в башку, рогом упрется, и все – не прошибешь. После убийства его сына, тогда, пятнадцать лет назад, Георгий все говорил про какие-то мистические штуки, будто ворона видел с белыми глазами или, может, черта в ступе. Его отстранили от дела сразу же, а он все не сдавался. Приходил туда за старое русло, искал, вынюхивал, как ищейка. А потом резко пропал. Последнее, что Кольцов про него слышал, вроде инсульт Георгия разбил. На том все их общение и оборвалось.

Пришлось набрать номер по внутренней линии и приказать увести задержанного. Вечером того же дня он точно так же позвонил и отдал уже другой приказ – отпустить Жору на все четыре стороны. Ох и рисковал Тимофей Кольцов собственной задницей, погоны на плечах зашевелились, грозя звездопадом. Но на риск он пошел осознанно. Ничего просто так с его стороны не делалось.

Жору тянуло на место преступления, Кольцову оставалось лишь выяснить, в качестве кого он туда вернется.

Глава 2

Слежку Жора даже не заметил, а скорее почувствовал. Майор не прятал свои мысли, все они вышли, как солдаты на плац, оставалось только слушать. Ему верили, и Жора хотел оправдать доверие до конца. Слишком уж ему понравилось быть нормальным. Он только к слову такому привыкал почти полгода, потом еще год боялся потерять его, хлопал себя по карманам, будто оно где-то там завалялось.

То, что это не его привычка, Жора понимал и очень хотел вспомнить, чья именно. Перед внутренним взором часто вставала шаманка, которую он сначала испугался, ведь она настроила против него его знакомца ворона и помогла сбежать жертве, которую он собирался обменять…[1]

Голова заболела, Жора остановился, сжал виски едва ли не до хруста, пережидая приступ, присел прямо на обочине в траву. Вспоминать каждый раз было больно. Невыносимо больно, и он бы отказался от своей затеи, если бы обрывки чужой жизни не лезли к нему сами, требуя взять их в руки, рассмотреть, понюхать, может, даже лизнуть, совсем как служебный пес, который ищет спрятанную взрывчатку.

Именно со взрывчаткой Жора чаще всего сравнивал свои приступы. В голове раздавался небольшой взрыв, в оглушенных ушах начинало звенеть, и приходила боль.

Вот и майор сегодня называл его чужим именем. Ну как чужим? – вроде и его собственным, только оно постоянно им отторгается, как неподходящий донорский орган. Имя было предвестником взрыва. Жора боялся его и ненавидел. Потому и не позволял так себя звать.

Он хорошо помнил только последние пятнадцать лет своей жизни. До того – пустота! Чистый лист. И только перед внутренним взором откуда ни возьмись встает темноглазая шаманка, задающая вопросы, на которые он отвечает на два голоса. Противоречиво отвечает, пусть и твердо: «Хочу умереть!» и «Хочу жить!».

Два полюса, которые тянут его теперь не весть куда, разрывая на две равные части!

Лена, его дорогая Леночка, в такие моменты всегда гладит его по взрывающейся головушке, шепчет успокаивающе, мол, на чистом листе можно писать все, чего только захочется. И он писал, старательно выводя вроде своим, но будто чужим почерком на страницах дневника все, что с ним происходило. Не хотел снова забывать. Боялся забывать! А так возьмет, перечитает и снова помнит.

Записывать все очень скоро вошло в привычку, и Жора начал вести дневник не только своих будней и праздников, но и истории тех людей, которые шли к нему теперь за помощью, ведь у него имелся дар видеть то, чего другим не видно.

Откуда в нем такой дар – неизвестно, но он радовался как ребенок каждому обратившемуся. Особенно был счастлив, когда видел полные светлых слез глаза и отчего-то виноватую улыбку Лены. Его любимой жены Леночки.

Майор тоже говорил сегодня о его, Жориной, жене. Будто она вышла за другого. Но ведь Лена никуда не уходила. Выходит, у него была и другая жена? Кто она? Как выглядела и куда пропала?

Боль заставляла пресекать попытки вспомнить.

Странно, чужие воспоминания, мысли и даже чувства Жора считывал запросто, точно открывал свой дневник с записями и читал с листа. И боль его не терзала в такие моменты, наоборот, ему становилось хорошо, телом овладевала нега, раскачивала на волнах покоя.

Жора называл это состояние путешествием. Без конкретного адреса, просто путешествие туда, куда заведет его новый проситель. Он не знал, вернется ли обратно, погружаясь от раза к разу все глубже.

Но возвращался, видя вдалеке маячок.

Его ждала Лена. В ее руках всегда был зажат будто бы подсвеченный изнутри клубочек, и от него тянулась золотая нить, конец которой оказывался повязан на запястье путешественника Жоры.

Наступал момент, когда нить натягивалась, звенела подобно струне, и Жора шел обратно. Не шел даже, летел.

Лена улыбалась, обнимала его и наливала большую кружку крепкого чая. Рядом на блюдечке всегда лежала плитка горького шоколада для восстановления сил.

Сейчас его путь лежал к монастырю. Поймать попутку не составило труда. Правда, до места не довезут, придется прогуляться. Да ничего, там уж близко совсем. Главное успеть дотемна.

Темноту Жора не любил, хотя и не боялся, но все же встречаться с ней в незнакомом месте, в котором следы такого серьезного выброса исчезли за пару часов, не хотел бы. Заметали следы после принесения жертвы специально или они как-то сами собой рассосались, не принципиально. Так и этак вывод один – силы замешаны серьезные.

Даже на кладбище, где с похорон могло пройти не одно десятилетие, насильственные смерти можно почуять на раз. А здесь и половина ночи не минула после того, как Жора услышал нечто напоминающее зов. Он бы сразу рванул, да у Лены разболелся зуб, она ходила из угла в угол, держась за щеку, заснула ближе к четырем утра, и тогда он тихонько вышел из квартиры.

Как добрался в потемках до стройки, не помнил, шел на автомате. Понял лишь, что к его приходу все закончилось. Зова больше не слышалось, и никакого фона не осталось. Заходить внутрь не стал, точно зная, что увидит.

Убитый вышел к нему сам, пройдя сквозь доски забора, зябко повел плечами и, оглянувшись назад, тяжко вздохнул. Эти привычки уйдут к сороковому дню. Не чувствуют они тепла или холода, дышать тоже отучится. Почти невидимый, стремительно становящийся частью предрассветных сумерек, призрак открывал рот, не догадываясь, что сразу после смерти никто не позволит ему разговаривать.

А этому еще и язык вырвали.

Не помеха, конечно, язык таким вовсе без надобности. Просто пока нельзя говорить, и все тут.

Явится если позже, там уже не заткнешь. Любят неживые поболтать. Только за гранью действуют свои законы. У Жоры были догадки, почему запрет лишь первые дни действует, но подтверждения им пока не нашлось.

С этим духом творилось странное. Он почти исчез, когда его со всех сторон окутали черные щупальца и затащили обратно в храм, из которого он только что вышел. Жора моргнуть не успел, как все закончилось.

Понять ничего он также не успел.

Нынче Жора шел уверенно и целенаправленно. Остановился лишь раз, осторожно осмотрелся, не потерял ли его майор, и, убедившись, что тот следует за ним, успокоился и хода не замедлил.

Он не сразу прошел за забор, постоял, прислушался к ощущениям. Попробовал позвать тех, кто здесь когда-то обитал, никто не откликнулся.

Стерильная чистота.

Ненормальная какая-то тишина давила на слух, вызывая желание нарушить ее, закричав во все горло.

Жора аж поежился, прежде чем решился шагнуть в незапертую калитку.

Закрыл глаза, прислушался к внутренним ощущениям. Очень мешало присутствие майора, но вскоре Жора перестал отвлекаться на него, полностью погрузившись в состояние транса. Зрение больше не играло роли, окружение изменилось. Вместо недостроенной церкви из земли бил яркий столп света, пронзающий небеса. Там, где стояло второе здание, предназначения которого Жора не знал, просто плыла сизая дымка.

Он повернулся вокруг своей оси, осмотрел четкую границу влияния места, метров сто пятьдесят или даже больше в длину и примерно столько же в ширину. Простор и чистота. Мелькнула расплывчатая фигура майора – тоже изменившаяся, не было больше физической оболочки, все внутренности видны. Если не бросит курить, внуков рискует не понянчить, да и поджелудочная барахлит, все от неправильного питания.

Но искал Жора не чужие болячки, а следы. Они не могли просто пропасть, что-то осталось бы в любом случае. Со стороны он выглядел просто стоящим на месте, в то время как на самом деле обходил по периметру территорию, останавливаясь у самых границ.

Ничего. Пустота.

Попытался войти в свет и не смог. Упругая стена отпружинила, отбросив его в сторону. Жора улыбнулся.

Не зря пришел.

Почему-то он решил, что именно в храме ничего не найдет, хотя именно в нем происходило основное действо. Но он ссылался на то, что стены не прошли обряда освящения и вряд ли могут представлять интерес. Однако не учел того, что монастырь мог стоять на том же самом месте много десятков, а то и сотен лет назад. Границы никуда не делись. Да и бьющий из земли свет должен был сразу натолкнуть на правильные мысли.

Медленно, потому как влияние света распространялось и на невидимый спектр, Жора, или его астральный двойник, приблизился, протянул руку, едва коснувшись кончиками пальцев, и… упал на колени, оглушенный птичьим клекотом, перешедшим в протяжный гул.

Свет – нечто иное, как пламя, ревущее, сжигающее все, что в него отправится. В нынешнем состоянии он не чувствовал жара, хотя и пытался сравнить его с чем-то, но не смог. Само солнце – серая ледышка рядом с таким-то пожарищем. И пламя это не святое, как показалось Жоре в самом начале.

Неспроста столп из земли бьет!

Из самых адских глубин прорывается!

И если присмотреться, то небо не принимает его, отсекая у самой границы.

Как же здесь мог существовать монастырь? И кто на самом деле служил в нем?

Кому служил?!

Стоило так подумать, как из недр адского огня вырвались черные щупальца, бросившиеся в Жорину сторону: одно прямиком отправилось к сердцу, второе через темя вошло в череп. Щупальца по-хозяйски шерудили внутри и, казалось, перемешали все внутренности, если бы они существовали в этом его состоянии. Будь Жора в физическом теле, уже помер бы, теперь же он беззвучно орал, хватая то одно, то второе щупальце, пытался рвать их голыми руками, но ничего не получалось.

Чувствуя, как стремительно из него уходят силы, Жора упал, глядя расширившимися глазами в черноту космической бездны, разверзшейся над ним. Оттуда на него смотрел черными круглыми глазами ворон. Жора поспешил обрадоваться, знать, вернулся знакомец, поможет!

Не тут-то было!

Знакомец глазами смотрел белесыми, в этих же плескалась непроглядная тьма. Да и от птицы у него была лишь голова, тело от головы отходило человеческое. Тощее, лишенное красок и будто увечное из-за выгнутых назад коленей.

Однако с каждой секундой оно изменялось, наполняясь цветами и оттенками. Под тонкой кожей проступили мышцы, наливаясь кровью, будто живой водой, расправились плечи, а колени с хрустом встали на место.

Монстр питался остатками Жориной силы, медленно уничтожая его самого.

Жора уже приготовился совсем исчезнуть, когда щупальца с хлюпающим звуком высвободились и втянулись в живое пламя. Образ ворона исчез, истаяв в чернильной глубине неба.

Он распахнул глаза, обнаружив себя лежащим на голой земле, в спину упирался острый осколок кирпича. Над Жорой склонился напуганный майор и что было сил хлестал его по щекам.

– Да вставай ты, черти тебя дери!

Стемнело. Выходит, пролежал он долго, и лучше бы теперь поскорее убраться. Вряд ли те, кто был здесь прошлой ночью, вернутся, но разве это повод рисковать?

Он получил самый главный ответ: сюда он пришел не по своей воле, а по чьему-то приказу!

Жора приподнялся сначала на локтях, потом смог сесть и, приняв протянутую руку, тяжело встал на ноги. В груди пекло, голова раскалывалась.

Уже дома, укладываясь спать, он приметил на коже, там, где тревожно билось сердце, красную круглую точку, которая будет потом зудеть и воспаляться. Зов надолго утихнет, но вернется, все время нарастая, пока однажды не станет таким, что Жора уже не сможет ему противиться.

– Идти сможешь? У меня машина недалеко. Или сюда подогнать?

Жора помотал головой, майор спорить не стал. Его мысли снова выстроились ровной шеренгой, но озвучивать их он не спешил, хотя и очень хотел.

– Спрашивай, майор, – сжалился Жора, видя его потуги, – только я уже в кабинете тебе сказал, не поймешь ведь. А поймешь – не поверишь!

– Какого хера произошло? Ты стоял там, таращился в одну точку, а потом упал и забился в конвульсиях. Я решил, что у тебя приступ, думал «скорую» вызывать.

– И чего не вызвал? – усмехнулся Жора.

Майор растерянно моргал глазами, не найдя что ответить. Не знал он почему не вызвал.

А Жора знал и объяснил.

– Место это само себя охраняет. Если не захочет, чтобы кто-то сюда пришел, ни за что не подпустит. Потому и вызвать никого ты не смог.

– Почему же нас с тобой подпустило?

– Ты за мной шел, я ему нужен.

– Кому ему?

– Месту, говорю же.

– Слышь, прекращай ваньку валять! – Майор потянулся к кобуре. Он даже не понял, что ощущает отголоски увиденного Жорой, вот и пытается защититься, не представляя, насколько бесполезен здесь его пистолет. – Обратно в камеру захотел? Могу устроить!

– Камеры не боюсь, – искренне ответил он. – Того, что здесь творится, боюсь!

– Кто ты такой? – Задал неожиданный вопрос майор.

– В городе меня многие знают, колдуном называют. Неужели не слыхал?

– Колдун, значит? – Майор сплюнул себе под ноги. – Ну пойдем, колдун.

– В камеру?

– Пока в машину, а там разберемся. – Отвернулся от Жоры, чуть ссутулившись, поплелся вдоль протоптанной дорожки и, не оборачиваясь, то ли спросил, то ли просто рассудил: – Стемнело слишком быстро, или мне показалось.

Местное отделение полиции машина проехала, не сбавляя скорости. Жора и в самом деле не боялся, однако мысленно выдохнул, когда приземистое двухэтажное здание осталось позади.

У нужного дома майор не стал глушить двигатель, дождался, когда Жора войдет в подъезд, и только потом машина сорвалась с места, подняв облако пыли.

Он размышлял о том, что произошедшее убийство теперь самая большая головная боль для него. И когда расследование закончится, он в тот же день подаст заявление на отпуск. За десять последних лет там наверняка накопилось столько дней, что хватит на кругосветное путешествие. Настолько замечтался, что, конечно же, не обратил внимания, как светло было в городе, где майские сумерки только начинали набрасывать прозрачные чехлы на дома и деревья, укрывать уютными пледами улицы. С чего бы тогда у монастыря, где они были пятнадцать минут назад, уже темень расползлась?

Майор предпочел не думать об этом и пока еще не подозревал, что до отпуска ему далеко, ведь на самом деле все только начиналось.

* * *

Молодой мужчина в темной футболке быстро пересекал двор, воровато озираясь по сторонам. Он специально выждал время, чтобы зайти в подъезд одному и не столкнуться ни с кем из соседей.

Поднимаясь по лестнице, он сунул руку за пазуху, подхватил висевшее на шее украшение, крепко сжал его в кулаке.

– Я дома! – крикнул он, снимая в прихожей обувь. – Ужинать не буду, лягу пораньше.

Он слышал голос матери, окликнувшей его, но не стал отзываться, давая понять, что очень устал и не расположен к общению. Мать потопталась за дверью, так и не решившись постучать, и едва стихли ее удаляющиеся шаги, как он разжал пальцы, уставившись на свое сокровище.

На раскрытой ладони лежала засушенная птичья лапка. Он не помнил, как лапка оказалась у него и что она вообще означала, но абсолютно точно знал одно: расстаться с ней он не согласился бы ни за какие сокровища мира. Просто знал и все тут.

Часть вторая

Глава 1

Четыре месяца спустя

– Он лежал здесь.

Говорившая это женщина выглядела необычно. Высокая, с чуть широковатыми плечами, обтянутыми кожаной, распахнутой на груди курткой, обутая в армейские берцы, она несла перед собой зажжённую черную свечу, которая постоянно гасла из-за налетающего ветра. Женщина тихо ругалась каждый раз, когда язычок пламени начинал дрожать и вдруг исчезал, оставляя после себя тонкую струйку дыма и запах сгоревшего парафина. После чего доставала из кармана куртки дешевую пластиковую зажигалку и неуклюже из-за длинных заостренных ногтей, поджигала свечу снова и снова.

Образ женщины нес очень понятный и предельно однозначный посыл. «Я – ведьма!» – кричала каждая деталь тщательно продуманного стиля. Прямые черные волосы, нуарный макияж; кольца и крупные перстни, нанизанные на длинные музыкальные пальцы.

Она шла ссутулившись, будто стеснялась своего роста, но шаг чеканила по-мужски уверенно. У нужного места остановилась, присела на корточки, положила ладонь на пожухлую траву, задула свечу, сунув ее в карман к зажигалке.

– Здесь боль. Но крови нет. Его уволокли отсюда.

Вскочив и едва не сбив с ног склонившегося к ней оператора, женщина побежала к забору. Там ее уже ждал другой оператор, две стационарные камеры, выставленный свет и человек десять очевидцев.

У забора она замерла, опершись ладонью в нестроганые доски. Склонила голову, прикрыла глаза, не забывая выдерживать удачный ракурс, и старалась поворачиваться к камере исключительно левой стороной.

– Инга, что вы увидели? – К ней подошел мужчина средних лет, невысокий, с округлым лицом. Он смотрел глазами замороженной рыбины, на дне которых утонули все яркие эмоции и лишь на поверхности плавала мутная усталость.

Она подняла руку с выставленным указательным пальцем. Мужчина благодарно замолчал.

Съемки длились нон-стоп почти девять часов и изображать интерес к происходящему становилось все сложнее. Единственными, кто внимал каждому слову, буквально раскрыв рты были приглашенные местные жители. Они верили всему происходящему, охали и причитали, стоило экстрасенсу назвать некий факт, о котором никто не знал, хотя обо всем давно растрезвонили телевидение и интернет-порталы.

– Он кричит, – говорила Инга, не открывая глаз. – Его тащат, а он кричит.

– Что кричит? – прозвучал бесцветный голос. – Спасите, помогите?

– Руслан, будете мне мешать, ждите неприятностей. – Женщина бросила на него полный ненависти и презрения взгляд, указательный палец сменился средним.

– Как ведущий программы, я обязан спрашивать вас, Инга. – Он не испугался, явно не в первый раз получив подобное обещание. – Так что вы увидели? Расскажите нашим телезрителям.

– Мне нужно туда, – вместо ожидаемого ответа прошипела женщина, указывая на стены церкви.

– Ступайте, – пожал плечами ведущий, – калитка открыта.

Бросив в сторону ведущего матерное словцо, ведьма поджала губы и направилась в нужную сторону.

Расталкивая друг друга, за ней ринулись и наблюдатели.

– Вот же… – далее следовало очередное крепкое слово, которое на монтаже обязательно запикают. – Тут вонища покойником разделанным! Вы куда меня привели вообще? Я же говорила, что не стану такие вещи просматривать! Всех прокляну, суки! Будете кровью харкать!

Она заметно грассировала, что вкупе с готическим обликом делало ее похожей на рассерженную гигантскую ворону.

– Инга! – ведущий поспешил к женщине, когда та, не дойдя совсем немного до лестницы, ведущей в храм, резко развернулась и уставилась на него. – Условия для всех участников равны, вы подписали соответствующее соглашение.

Сыграть такое невозможно. Ведущий впрямь был растерян. Он не знал, как продолжать съемку, но все же сделал знак оператору, чтобы тот не упустил ни одного кадра.

– Ты! – Она ткнула пальцем с заостренным ногтем в грудь ведущего. – Ты знал, какое будет задание, и не предупредил меня! Хочешь сам на месте того мужика оказаться? Так я устрою!

– Вы мне угрожаете? – Ведущий, насколько смог, придал себе серьезный вид, даже сдвинул к переносице брови. – Вас засняли несколько камер, такие доказательства потом можно использовать в суде.

– У меня один суд, – склонив голову набок, вдруг улыбнулась она, – как помру, так перед ним предстану, а твоих судей я всех на одном месте вертела. Можешь не засчитывать мне результат, потому как туда, – снова указала на храм, – я не пойду и никому не советую. Привыкли по бумажкам задания читать, продолжайте в том же духе! Мне моя жизнь пока не наскучила!

– Никто больше туда не пойдет. – От неожиданного окрика ведущий вздрогнул и обернулся. Расталкивая массовку, к ним направлялся высокий брюнет в полицейской форме. – На каком основании производится съемка и кто дал разрешение?

Ведущий приосанился. Полиции он даже обрадовался, коротко зыркнув на ведьму и получив от нее очередную змеиную улыбку.

– Вы, собственно, кто? – Он беззастенчиво рассматривал полицейского. Высокий, с военной выправкой, волосы темные, но уже изрядно тронутые сединой. На вид мужчине было тридцать пять, может, немногим больше, лет. – Все разрешения у нас есть, только имеете ли вы право требовать их?

– Майор Кольцов, – представился полицейский демонстрируя служебное удостоверение. – Ваши документы могу попросить?

– Попросить можете, но… – Ведущий умолк под давящим взглядом майора, а вот стоящая за его спиной ведьма улыбнулась уже кокетливо. – Дим, принеси разрешение! – крикнул, не оборачиваясь.

Когда все формальности оказались улажены, Кольцов вернулся в машину. На этот раз он подъехал вплотную к замороженной несколько месяцев назад стройке, потому как прятаться не имело смысла.

О пришлых ему сообщил тот самый Жора, которого сразу после убийства здешнего прораба приводили к нему на допрос. Кольцов сам велел звонить ему и отмечаться. Никакой необходимости в том не было, и все же так ему спокойнее. С чего Жоре вообще было переживать за то, что кто-то приехал и что-то там снимает, не очень понятно, однако он позвонил, коротко описал ситуацию и бросил трубку без лишних пояснений.

К тому моменту Кольцов успел пробить информацию о загадочном товарище, чья личность никак не давала ему покоя, и не нашел, к чему прицепиться. С документами у гражданина Новикова был порядок, хотя и имелись кое-какие странности. Он появился будто из ниоткуда, гол как сокол. Никакой собственности, никаких долгов и кредитов. Последнее место работы санитаром в психиатрической лечебнице по чужому паспорту. Тамошний главврач проворачивал такие схемы не единожды, но не пойман – не вор. Последние два года женат на гражданке Новиковой Елене Владимировне.

В остальном: не привлекался, не состоял, не участвовал.

Ангел, а не человек!

Когда в окно машины постучали, Кольцов вздрогнул, но, увидев кто там, открыл дверь и вышел.

– Инга Перовская, – представилась женщина, протягивая руку для пожатия. – Правильно делаете, что гоняете их. Я сама не от хорошей жизни на шоу пришла. Не против, если закурю? – Достала пачку дорогих сигарет, очень диссонирующих с дешевизной зажигалки. – Врач сказала, если курила, бросать сразу нельзя. – И поймав непонимающий взгляд майора, добавила: – Я планирую стать мамой. Не смотрите на меня так, я еще не беременна, только готовлюсь. Это, знаете ли, серьезная работа.

Она говорила и говорила, точно спешила сообщить о себе максимум сведений.

– Понятно, – коротко ответил Кольцов, не зная, как поддержать разговор. – Поздравляю.

– Благодарю. Хотя пока и не с чем.

Улыбка делала ее лицо, раскрашенное под покойницу, более открытым и светлым.

– А разве ведьмам можно рожать? – Кольцов почему-то вспомнил, как в первую встречу представился ему Жора, в лоб заявив, мол, колдун я. Сейчас вопрос был не совсем корректным, но он плевать хотел на приличия. За четыре месяца дело не сдвинулось с мертвой точки, и он уже ненавидел эту стройку и все, с ней связанное, имея полное право считать вторгшихся сюда телевизионщиков классовыми врагами, мешающими ему не только работать, но и жить.

Громкая история с убийством в недостроенном храме наделала много шума, как ни старались органы правопорядка ее скрыть. Кольцов на утренних летучках распекал на все лады пустоголовых подчиненных, грозил увольнением и «волчьим билетом», даже вспомнил уголовную статью за раскрытие служебной тайны. Однако вывести на чистую воду слившего информацию журналистам так и не удалось.

Новость обсуждалась без малого два месяца, что стало своеобразным рекордом в век технологий, когда любой чих могли раздуть до размеров воздушного шара и поглотить устаревший инфоповод как щука пескаря. Здесь же появлялись все новые факты о якобы похожих преступлениях, и полиции приходилось выезжать на каждое заявление. Стоит ли говорить, что девяносто девять процентов случаев никак не могли подходить под описание самого первого убийства, а в оставшийся процент вошли ложные или откровенно хулиганские доносы.

И вот когда, казалось, все улеглось, в город заявляется съемочная группа. С разрешения высокого руководства прибыли колдуны всех мастей. Официально – для помощи следствию, на деле же – просто нашли повод подогреть интерес к своему шоу.

– Вы забавный, – отсмеявшись после его вопроса, выдала Инга. – Я же не только ведьма. В первую очередь я – женщина.

– Настоящая?

– Ведьма или женщина?

Кольцову показалось, что вопрос ее задел. Женщина бросила на землю недокуренную сигарету, раздавила ее толстой подошвой громоздкой обуви.

– Не верьте всему, что видите, товарищ майор. – Улыбка сползла с ее лица. Если на первый взгляд Кольцов решил, что перед ним совсем молодая женщина, которую делает старше макияж, то теперь смог рассмотреть и морщинки-лучики у глаз, и довольно глубокую носогубную складку. Бывшая жена очень переживала из-за этой складки, вот он и запомнил.

– Не уверен, что правильно вас понял. – Кольцов ощутил странный конфуз. Вроде ничего такого не сказал.

– Вы телевизор не смотрите? – Ведьма снова улыбалась, примеряя очередной образ. – Да вы настоящий динозавр, товарищ майор. Неудивительно, что супруга решила от вас уйти.

– Дешевый фокус, – не глядя в ее сторону, ответил он. – Кольца на пальце нет, выходит – не женат. Возраст приличный, значит, скорее всего, жена была. Здесь два варианта: либо вдовец, либо разведен. Процент разведенных куда выше тех, кто потерял супругу по другой причине.

– С дочкой давно общались? Она ведь вылитая мать, потому и не хочется лишний раз память тормошить. – Ведьма говорила легко, так, словно он сам часть шоу, а она просто выдает заученный ранее текст. – Она скучает. Алина. Верно?

– Арина. Мою дочь зовут Арина, – поправил Кольцов. – Не знаю, как вам удалось, но я все равно не верю в вашу магию-шмагию. Если есть такой талант, так шли бы в органы, людям помогать, а не перед камерой кривляться.

– Я и помогаю. Мы здесь расследование проводим. Человека убили. Да вы наверняка знаете. Только меня саму обманули, сказали, что никакой некротики, а на деле… Да что я вам говорю, вы сами то тело видели. Видели же?

– Послушайте, как вас там? – Кольцов чувствовал, как закипает.

– Инга, – подсказала она. – Инга Перовская.

– Так вот, Инга, не лезьте туда, куда вас не просили. Так всем будет лучше.

– Я бы не полезла, если бы заранее все узнала. Но и вам в одиночку не разобраться. Здесь другие силы задействованы.

– Мне не понять, – тихо обронил Кольцов, вспомнив слова Жоры.

– Что?

– Всего хорошего, Инга Перовская. Мне пора. Не мусорите здесь.

– Есть, товарищ майор! – шутливо отрапортовала она и, проследив, как он садится в машину, заводит мотор и уезжает, помахала вослед.

* * *

В отделение Кольцов возвращался в скверном настроении. Мало того, что ему практически ежедневно стучат сверху по голове из-за «висяка», так теперь появилась новая зараза в виде колдунов.

И ведь если бы от них поступала реальная помощь, он бы и слова не сказал, но они же самым наглым образом паразитируют на чужих несчастьях. Все сказанное экстрасенсами по телевизору уже известно следствию. Никакой ясности экстрасенсы не вносят, зачастую еще больше запутывая и даря ложные надежды. Потолок их помощи – сделать загадочные лица, сообщив полушепотом, что обязательно раскроют все секреты, но не на камеру.

Еще и Жора, будь он неладен! Вот как он прознал про съемки? Снова шастал к монастырю? Конечно, плохо так думать, но если бы там хоть ногу кто сломал, тогда можно наложить официальный запрет. А пока ходят себе юродивые, никому не мешают, свечки палят.

Сворачивая к отделению, Кольцов едва не подскочил на месте, когда в тени начавшего желтеть клена увидел знакомую фигуру.

– Меня ждешь? – позвал он, все же надеясь на отрицательный ответ.

Жора медленно, как едва вышедший из спячки медведь, повернулся на голос. Кивнул. Но подходить не спешил. Кольцов сам двинулся ему навстречу.

– Идем, – велел он, поравнявшись с Жорой. – Я только от монастыря, твои там куролесят.

Кольцов шел впереди, затылком чувствуя буравящий взгляд. Шел и говорил всякие глупости, испытывая странную потребность подколоть молчаливого бугая, но от этого становилось немного легче, уходила накопленная злоба. Бугай же послушно топал сзади и никак не проявлял своего отношения к сказанному, а Кольцову очень хотелось, чтобы его задело. Он не испытывал к Жоре какой-то особенной неприязни, просто чувствовал от того некий подвох и скорее находился в постоянной готовности, нежели имел предвзятые настроения.

Подумаешь – колдун! С кем не бывает!

В остальном же человек как человек. А как он себя позиционирует, его личное дело. Лишь бы не мешал никому.

Оказалось, что Кольцов совсем не расположен к разговорам. Еще и Жора застыл, едва шагнув за порог его кабинета, будто пойманный на битье стекол мальчишка, боясь подойти ближе к злющему полицейскому.

– Ну чего ты там застрял? – Кольцову стоило больших трудов не сорваться на крик. – Садись, говори, зачем пришел.

Жора, словно только и ждал разрешения, тут же плюхнулся на жалобно скрипнувший стул, без спроса схватил папку, безошибочно распознав нужную. Майор даже среагировать не успел, когда тот раскрыл ее и стал перебирать фотографии. Выбрав одно фото, на котором был запечатлен общий план внутри храма, положил фото на стол и ткнул пальцем в центр.

– Будут новые жертвы. – Ляпнул и замолчал.

– Кто и когда?

Кольцов решил, что для начала выслушает, а сразу после посадит Жору обратно в камеру. Пусть посидит, одумается, может, и еще чего интересное расскажет.

Он и рассказал:

– Я там был, все видел. Ничего не исчезло. И на фотографии видно.

Майор взял обозначенную фотографию, поднес к глазам, но ничего нового не увидел. Он давно изучил все материалы вдоль и поперек. Жора снова козырял своим якобы даром, ясновидением, или что там у него. Только Кольцов не общался с зелеными человечками и считал всех, кто утверждал о себе обратное, шарлатанами и жуликами.

Так чего же по двадцатому кругу гонять одно и тоже?

– Ты вообще можешь разговаривать нормально, а не так, будто сам себя с иностранного языка переводишь? Моя ходить, твоя не понимать! Жора, ты взрослый лоб, хватит уже в сказки верить!

– В тот день, когда ты меня спас, майор, – заговорил он тем самым «нормальным» языком, – активность была куда меньше. Значит, кто-то подпитывает зло, обосновавшееся на стройке. И оно потребует новых жертв. Довольствоваться кровью животных долго не сможет. Произойдет новое убийство.

– Когда? – Кольцов сжал кулаки, вспомнив растерзанный трупик облезлого кошака и наспех затертый меловой рисунок на том же месте, где обнаружили первый труп четыре месяца назад. Про себя он давно уже называл прораба Ивана именно первым, чуя – будут и другие. Как же ему хотелось ошибаться! Если бы этот детина не бил фактами прямо в лоб, он бы уже выдал ему предписание с запретом приближаться к стройке. Если бы не глупая, ничем не обоснованная надежда на то, что Жора сможет помочь раскрыть преступление или хотя бы пресечь возможность повторения произошедшего.

Колдун разочаровал. Покачал головой, выдал коротко:

– Не знаю.

– Какого хрена голову мне морочишь? – Крик все же вырвался наружу, сотрясая стены кабинета. – Может, ты сам и промышляешь потихоньку, а потом приходишь и строишь из себя блаженного?! Может, мне тебя задержать до выяснения? Камеру тебе прежнюю определим, как раз после бомжа освободилась!

– Не я, – замотал головой Жора. – Пришлые не все притворяются, среди них есть настоящие. Настоящие могут стать жертвой.

– Уже подбираешь, кого следующим почикать? – Кольцов больше не сдерживался. – Чем ты живому человеку глаза вырезал, а? Язык щипцами вырвал или голыми руками? На вот, пиши!

Он положил перед Жорой лист бумаги и ручку. Подумал и заменил ручку на карандаш.

– Пиши. Я, такой-то, сделал то-то и тогда-то. Пиши, я сказал!

Жора послушно придвинулся ближе к столу, чтобы писать было удобнее, и хотя внешне казался абсолютно спокойным, Кольцов услышал треск ломаемого карандаша, зажатого между пальцами с желтыми никотиновыми пятнами на подушечках.

– Ты куришь? – спросил он.

– Есть такой грех, – кивнул Жора. – Писать-то чего?

– Дай сюда! – Кольцов выхватил бумагу из-под ладони Жоры, скомкал и бросил в корзину. Попутно подумал, что зря выбросил, бумага в их отделе дефицит. – Сигареты с собой есть?

– Есть.

– Доставай.

– Здесь курить нельзя, товарищ майор.

– Поуказывай мне еще! – огрызнулся Кольцов.

Жора сунул руку в карман, чуть отклонившись на стуле, и положил перед Кольцовым помятую пачку.

– Так я и знал, – выдохнул Кольцов и уже совсем дружелюбно попросил: – Спрячь. Я бросить пытаюсь. Третий месяц в завязке.

Жора загадочно улыбнулся. Ему явно понравились слова майора.

Кольцов не стал выяснять, что его так развеселило, и продолжил:

– Я еще в самый первый раз нашел возле стройки окурки аккурат у храма. Тогда не придал значения, все же мужики работали, мало ли кто оставил. Сам не понял, чего покоробило. Потом сообразил, что если бы там было место для курения, окурков оказалось бы больше, а тут всего четыре штуки. Я еще название запомнил, дорогущие оказались. Будут работяги такие курить? Вряд ли! К тому же позже выяснилось, курилка имелась отдельная, по территории никто ничего не разбрасывал. Верующие были или просто правило такое, но факт остается фактом. Вот и хотел с твоими сравнить. Мало ли.

Жора слушал внимательно, не перебивал.

– Надо бы на экспертизу их отдать, да я не догадался, – винился Кольцов, сам не понимая, чего разоткровенничался с посторонним человеком. Вроде уже разобрался, перед ним не тот Георгий, которого он когда-то знал. Так чего языком треплет? Может, догадывался, что тот не проболтается никому? Не заколдовал же его колдун в самом деле! – Тот человек явно нервничал, окурки большие оставались, каждая сигарета выкурена чуть больше чем наполовину. Ждал кого-то?

Кольцов встал из-за стола, взял с подоконника пластиковую бутылку с водой, начал поливать полуживой фикус в кадке. Пока были заняты руки, мозги работали лучше.

– Может ли это означать, что убийца действовал по заказу? Все это время мы искали исполнителя, а его, может, уже и нет. Понимаешь, к чему я веду?

Кольцов обернулся к Жоре, и тот кивнул.

– С другой стороны, если там находился сам заказчик, возникает вопрос: зачем? Для чего ему там стоять и курить? Не доверял исполнителю? Все возможно, но что-то не сходится.

Жора пожал плечами.

Кольцов вернулся за стол, выдвинул верхний ящик, достал блокнот и что-то в нем записал.

– Ты так и не сказал, зачем приходил, – убирая блокнот обратно в ящик, спросил он.

– Стройку нужно запереть и никого туда не пускать. – Вид у Жоры был озабоченный и максимально серьезный.

– Что значит запереть? Там калитка и ворота для въезда. Даже если на них замок повесить, кто-то все равно пролезет. Наверняка уже пару досок выдрали. Как местные вообще забор до сих пор не разобрали, ума не приложу! Да и там теперь твои друзья из магического кружка по интересам. Все бумажки подписаны, выгнать я их не могу.

– Запереть надо, – упрямо повторил Жора, глядя исподлобья. – А местные не пойдут, знают, что место плохое.

– Да чего ты заладил, запереть да запереть? Говорю же, телевизионщики там, снимают передачу.

– Вот и ищи среди них жертву, – припечатал Жора, всем своим видом давая понять, что больше от него ничего не добиться.

– Ты у меня допляшешься! – пригрозил Кольцов. – Запру в камере и выдохну с облегчением.

– Может, так и лучше, – неожиданно выдал тот. – Я почти каждую ночь зов слышу, уже с трудом сдерживаюсь. Другие не смогут сопротивляться, пойдут и сгинут.

– Какой еще зов? Говори по-человечески, без всего вот этого своего!

– Я не знаю, что там за сила. – Жора почесал затылок. – Только понимаю, что мощь большая и она будет расти. Надо запереть портал, через который она вырваться хочет. Пока там источник, который может превратиться в дверь.

– Ну запру я! – не вытерпел Кольцов. – Дальше что? У меня людей нет, чтобы там охрану обеспечить.

– Людям туда нельзя, их тоже убьют.

– Людям нельзя, тебя зовут и портал надо закрыть, – перечислил Кольцов, загибая пальцы. – Правильно?

– Угу, – Жора улыбнулся, видимо, обрадовался, что его поняли.

– А иди-ка ты к черту, мил человек! И чтобы я тебя возле своего отдела больше не видел. Приблизишься на сто метров, упеку на пятнадцать суток минимум. Понял?

– Понял. – Кольцов снова видел перед собой не взрослого мужика, а виноватого подростка. Так и хотелось отвесить тому подзатыльник.

Жора уже было встал, чтобы покинуть кабинет, когда Кольцов неожиданно даже для себя сказал:

– Пожалуй, не будем тянуть. Гражданин Новиков Георгий Федорович, вы задержаны до выяснения обстоятельств. Можете позвонить домой, предупредить близких.

Когда задержанного увели, майор откинулся в кресле, прикрыл глаза.

Нервы ни к черту. Какого, спрашивается, он вызверился и посадил невиновного человека в камеру? Если тот вдруг поднимет бучу, уже сам Кольцов будет сидеть перед высшим начальством и оправдываться да подзатыльники получать. С другой стороны, пришел гражданин и открытым текстом заявил о готовящемся преступлении. Откуда он получил данную информацию, неизвестно, но сигнал поступил и проверить его майор обязан.

Ничего, посидит пару дней, охолонется, может, и в самом деле перестанет лезть не в свое дело.

Ишь ты, какой гусь нашелся!

Кольцов не догадывался, что уже следующим утром произойдет то, что заставит его не просто отпустить Жору, но и поверить всему, что тот ему говорил.

А пока он чувствовал себя почти счастливым, потому как завтра воскресенье и он планировал провести свой законный выходной в блаженном ничегонеделании.

* * *

Анатолий Северцев когда-то дал себе обещание раз и навсегда прекратить насмешки и обидные тычки в его сторону. И упорно шел к своей цели. Нет, он не предвидел ничего подобного, хотя в будущем его и стали называть ясновидящим.

Глупцы, они даже не понимали разницы между видящим и медиумом, всех гребли под одну гребенку! А все потому, что сами были серой, копошащейся массой без отличительных признаков, за кои они выдавали свои машины, богатые дома, красивых жен или успешных мужей.

Обычное стадо, считающее себя избранными лишь потому, что сумели украсть больше других!

Его называли дурачком, когда Анатолий вдруг начинал без причины смеяться, разговаривать сам с собой, размахивать руками, будто отбиваясь от чего-то, видимого только ему.

Так оно и было. Мертвые никогда не предупреждали о своем появлении, но и оказались они не такими, как изображает их мировой кинематограф. Никаких полуистлевших тел, рваных ран и торчащих костей. Умирая, они будто проходили через потусторонний салон красоты, и даже если труп оказывался обезображен, дух являлся в целости, чистый и сияющий.

Сияли, кстати, не все, а только умершие не более года назад. Почему так происходило, он не смог разгадать, а сами «гости» лишь пожимали плечами в ответ на подобные вопросы. Ровное, у кого-то золотистое, а у кого-то голубоватое, свечение окутывало их полностью и, в зависимости от оттенка, казалось теплым либо холодным. Имело ли свечение реальную температуру, ему опять же не довелось узнать.

Первый покойник показался Северцеву на кладбище. Что было логично. Наверное, мозг так устроен, что встреча с чем-то, выходящим за грань понимания, должна происходить в тех местах, где чего-то подобного ожидаешь больше всего. Сколько он себя помнил, его тянуло на кладбища с непреодолимой силой, и не было больше радости, чем семейные визиты на могилы усопших родственников. Его расстраивали долгие интервалы между такими походами, и он по-настоящему скучал.

Маленький Толя и читать научился, рассматривая такие разные, многое говорящие о покоящихся под ними людях надгробия. Откуда-то появились нужные слова и жесты для вызова и общения с мертвыми. Это сейчас он знает, что они появились не просто так, а тогда, в день, когда ему исполнилось семь, он просто шел, клал ладошку на ограду и приговаривал:

– Тук-тук, я ваш друг. Просыпайтесь, поднимайтесь. Мертвые кости позову в гости.

Услышав стишок впервые, мама рассердилась. Она присела на корточки и объясняла, почему нельзя произносить такие слова. Она отчитывала сына, не видя поднявшегося за ее спиной высокого дяденьку, как две капли воды похожего на того, чье фото было выгравировано на черном гранитном валуне. Валун торчал из земли, ограды вокруг него не было, и ладошку пришлось положить на холодный камень, повторяя крутившиеся в голове строчки.

Дяденька сначала погрозил ему пальцем, а потом улыбнулся и исчез.

С тех пор они приходили уже сами, и только если возникала необходимость пообщаться с кем-то определенным, Анатолий снова шел на кладбище, где произносил знакомое: «Тук-тук, я ваш друг…»

Увы, не все было так безоблачно. Некоторые из покойников никак не желали уходить, поняв, что их видят и слышат. Один из таких прицепился к нему в пятом классе. Благообразный дедуля в старомодном костюме и галстуке болтал без умолку и травил анекдоты, частенько похабные. Некоторые были настолько смешными, что сдержать смех было просто невозможно.

Деда приходилось буквально гнать взашей, размахивая руками и топоча ногами.

Как оказалось, поднял Анатолий в свое время многих, но не все явились сразу. Мертвые интроверты встречались не реже экстравертов. Но даже они в какой-то момент приходили за помощью или с просьбой передать что-то ныне живущим родственникам.

Не всегда он мог исполнить их просьбы. Это только в кино можно прийти в чужой дом и передать весточку от почившего родича. В реальности тебя в лучшем случае пошлют куда подальше, в худшем же – запрут в комнате с мягкими стенами.

У него случился третий вариант.

В разгар девяностых, когда расцвели буйным цветом разномастные гуру, целители рейки, маги и колдуны всех мастей, Северцев решил, что настало его время. Молодая кровь бурлила, адреналин бил в голову, притупляя чувство опасности и здравого смысла.

Недолго думая, он открыл собственный «магический кабинет», сняв закуток в помещении разорившегося ДК. Народ шел сперва осторожно, с недоверием и скепсисом. Однако очень скоро клиентура начала прирастать, пришлось нанять секретаря для отсеивания заведомо бесперспективных и бухгалтера для подсчета прибыли. Деньги потекли рекой, а покойнички были только рады оказаться полезными. На том свете развлечений не предоставляли, вот они и перли дружной толпой, едва заслышав заветные слова.

В какой-то момент Северцева так понесло, что он провозгласил себя едва ли не новой реинкарнацией Мессии, богом на земле. Появились единомышленники, пообещавшие помочь с нужными связями. На горизонте замаячила идея о создании собственного религиозного течения.

Мечта сбылась. За все насмешки, обидные прозвища и зуботычины бывший юродивый возвысился над биомассой, посчитав такой поворот свершившейся справедливостью. Он не сомневался, бараны пойдут за ним, послушно внимая каждому слову. Да если потребуется, жизнь отдадут, а после продолжат служить уже бесплотными духами.

Анатолий Северцев строил свою империю, и вот уже бывший ДК, в котором он занимал небольшой кабинет, полностью переделан под оккультный центр, оформленный, правда, как контора, предоставляющая ритуальные услуги. Знающие люди объяснили, что так проще, а он не вникал и не спорил. Филиалы «империи» появлялись то тут, то там на просторах бывших советских республик. Даже самоорганизовались подражатели и клоны, с которыми его служба безопасности расправлялась быстро и однозначно. Денежный поток многократно расширился. Но не деньги манили Северцева.

Ему нужна была власть!

Смотреть в глаза баранов, выходя на сцену, с которой он говорил с ними, называя своей паствой не из соображений гуманизма, но вкладывая в слово его прямое значение, вот что ему было нужно! Он давно забыл о своем даре, и мертвые оставили его в покое.

Он более не нуждался в них!

Но они нуждались в нем!

Когда его забирали люди в погонах, волоча прямо со сцены под оглушающий рев толпы, Анатолий звал, просил свою паству о помощи. Но пастухом здесь был только он, а они так и остались баранами, не способными броситься на волков, ухвативших их пастыря острыми зубами. Они орали, блеяли, обливались слезами, но предпринять хоть что-то боялись. Волки казались страшными и слишком сильными!

Анатолию грозил огромный срок, и когда в кабинет начальника милиции вошли трое мужчин, он аж подскочил от счастья, узнав своих партнеров. Потребовал снять наручники и очень удивился, когда один из мужчин подошел и ударил его кулаком в живот.

Северцев согнулся, хватая ртом воздух, а когда принял вертикальное положение, понял, что милиционера в кабинете больше нет, его оставили наедине с бывшими друзьями.

– Толя, подпиши, – на стол легла гербовая бумага. Рядом позолоченная ручка.

– Что это? – Он повернул лист к себе, хотя в наручниках это было делать неудобно.

– Отказ от всего, что ты имеешь, – тут же объяснили ему. – Ну, кроме твоей однушки, в которой ты оставил доживать больную мать. Мы же не звери.

Мужчины дружно рассмеялись. А он расплакался, ощутив себя снова школьником-изгоем, над которым издеваются его же одноклассники.

– Как ты только смог такую махину поднять, если слюни пускаешь, как баба? Подписывай и свободен. Не подпишешь сейчас и по-хорошему, будет позже, но уже не так ласково.

– Я выйду и построю все заново! – Сказал Северцев, поверив в тот момент в собственные слова.

– Ты уже построил Вавилонскую башню. Радуйся, что тебя обломками не придавило.

Он вздрогнул и поднял глаза. Мужчин теперь было четверо. Но того четвертого, в растянутом свитере, бледного и худого, видел он один.

– Узнал? – мужчина сделал шаг в его сторону. – Вижу, что узнал. Я переписал на тебя квартиру и машину продал, чтобы быть ближе к тебе. Теперь-то я все знаю, здесь глаза открываются моментально. А тогда верил. Веровал! – Он поднял указательный палец. – Но знаешь, я не держу зла. Человек по природе своей слаб и алчен.

– Чего застыл, убогий? Бери ручку или возвращайся в камеру.

Не говоря больше ни слова, Северцев поставил свою подпись в указанном месте.

Дверь кабинета распахнулась, вошел начальник милиции, но не один. Его сопровождали два амбала в белых халатах.

– Забирайте голубчика, – распорядился милиционер, – с утра с ним сладить не можем. Белая горячка у парня.

Он все понял. Сопротивление было бесполезным и могло лишь усугубить его положение. Да он и не сопротивлялся.

В больнице Анатолий почти не приходил в себя, не понимая под воздействием лекарств, кто перед ним стоит, живой доктор или по старой памяти заглянул врач века этак из девятнадцатого.

Сколько времени длилось такое существование, он узнал, только когда его вдруг перестали накачивать сильными препаратами и поместили в обычную палату с тихими, передвигающимися словно тени пациентами. Узнав – ужаснулся. Прошло почти четыре года.

Он быстро научился обманывать медсестер, пряча пилюли под языком, да его особо не контролировали. Рот открывать заставляли, но даже не заглядывали туда.

С отказом от любых лекарств пришло просветление в голове. Северцев вновь чувствовал себя живым.

Вечерами после ужина пациенты собирались в общем холле для просмотра телевизора. Программы строго регламентированные, дабы не вызвать приступы паники или агрессии у проходящих лечение. И как в один из вечеров канал переключился на новости, никто не понял.

На экране происходило какое-то мельтешение, ничего не было понятно, пока закадровый голос не пояснил:

– Сегодня сотрудниками милиции была завершена оперативная работа по разоблачению религиозной секты под прикрытием бюро похоронных услуг. Управлением секты занимались…

Северцев ликовал, когда в объектив камеры по одному попадали лица его старых знакомых, перекошенные злобой и ненавистью. Стоял и улыбался, пока его самого не дернули за руку, велев возвращаться в палату.

Ночью он почти не спал, все прокручивал в уме произошедшее. Ведь все не просто так. Он избежал страшного унижения, пересидев опасное время в почти комфортных условиях. Не его позорно выводили под конвоем на глазах у миллионов зрителей, не его называли уничижительно представителем ОПГ и не его теперь отправят за решетку на долгие годы.

То, что с ним все это уже случилось ранее, пусть и в меньшем масштабе, Анатолий предпочел забыть.

Он избранный!

Спасенный и избавленный от куда более страшной участи ценою малых потерь.

Так он и жил с тех пор, уверенный в собственной исключительности, не забывая все же проявлять осторожность и осмотрительность.

Из больницы его вскоре выписали, в чем он снова увидел знак. Только оказалось, что за время его отсутствия все изменилось. И даже страна стала другой. Секты расплодились как грибы после дождя, и ему не осталось в данной нише места.

Объявления о магических услугах занимали целые газетные полосы. Северцев почти отчаялся, когда однажды на автобусной остановке к нему не подсела девушка. Она громко говорила по мобильному телефону, которые теперь были почти у каждого, а не являлись предметом роскоши.

– Ну я же сказала, что ищу. По всем объявлениям позвонила, одни шарлатаны. Не спрашивать же у прохожих: гражданин, а вы не экстрасенс случайно?

Это был очередной знак. Анатолий с трудом дождался, когда девушка закончит разговор и обратит на него внимание. Уверенный, что, едва взглянув, она сразу поймет, что искала именно его, он в последний момент успел заскочить в автобус, который вот-вот должен был увезти его шанс на новую жизнь.

К счастью, в автобусе оказалось малолюдно, и место рядом с нужной барышней пустовало. Присев рядышком, Северцев сразу приступил к нужному разговору:

– Извините, – кивнул, робко улыбнувшись, – я стал случайным свидетелем вашего разговора и уверен, что мы можем быть друг другу полезны.

Его неприятно поразил скепсис в густо подведенных глазах, и та снисходительность, с которой барышня протянула ему визитку, предлагая созвониться и назначить встречу. Но Анатолий стерпел, зная, что позже за все отыграется.

Через неделю он занимал закуток в центре парапсихологии Ильи Загробного. Так звали его нового начальника и по совместительству сильного колдуна. Он сам себя назначил таковым, придумав уйму несуществующих званий и регалий. И только скромный сотрудник Толя Северцев видел, как за Загробным по пятам ходил мертвяк, время от времени обнимая того сзади, укладывая на плечо голову и блаженно прикрывая глаза. У самого Загробного в такие моменты начинались приступы тахикардии, он быстро отговаривался возникшими вдруг делами и запирался в своем кабинете.

Тогда-то Анатолий и узнал, что гости «с той стороны» не всегда безобидны и милы. Есть среди них, оказывается, и те, кто питался живой энергией. Позже им нашлось определение, таких называли подселенцами или просто – подселами.

Избавиться от подсела трудно. Частенько он отлипал от донора только с последним вздохом оного.

Центр просуществовал почти одиннадцать лет, пока в один далеко не прекрасный день руководитель его не скончался. Присосавшийся покойник выпил его до дна.

Сотрудники остались без работы, разбредясь кто куда, и только Анатолий точно знал, что его шансы еще не исчерпаны. Так и вышло.

Телефон зазвонил через неделю. Ему предложили пройти кастинг в популярное шоу, занимающееся расследованием преступлений с помощью экстрасенсорных способностей.

Трудности возникли на первом же испытании. Анатолий тщетно пытался разговорить женщину, с потерянным видом взирающую на него. Она открывала рот, очерченный алой помадой, но не проронила ни звука. Как Северцев ни старался вытянуть информацию о ее насильнике и убийце, сбросившем после грязного дела тело в канаву, ничего не вышло.

С тех пор в его договоре отдельной строкой шел пункт, которым закреплялось его право отказаться от прохождения испытания в том случае, если расследуемый случай смерти произошел менее двух месяцев назад.

На стройке, где стоял пустой коробкой храм, оказался именно такой случай, только что-то потянуло его внутрь. Войдя, Северцев разочаровался. Он ничего не увидел. И странное тянущее ощущение в районе солнечного сплетения исчезло без следа.

Проведя внутри куда больше времени, чем давалось на прохождение задания, он вышел и, грубо оттолкнув спешащего к нему ведущего, стремительно покинул кадр.

Уже ночью, в номере пансионата, Северцев проснулся от знакомого ощущения. В груди жгло, боль скручивалась в тугой жгут. Его тянуло куда-то, но он еще не понимал, куда именно.

Наскоро одевшись, вышел в длинный слабоосвещенный коридор. Никого.

Анатолий прошел к широкой лестнице, полукругом убегающей вниз. Там в холле горел свет, отчего темнота снаружи за стеклянными дверьми казалась непроницаемой.

За стойкой дремала администраторша. Кажется, она даже не проснулась, когда Северцев отодвинул тяжелую щеколду на двери и вышел в ночную прохладу.

Здесь ощущение усилилось, и хотя он все еще не до конца понимал его природу, сопротивляться не хотелось. Обернувшись, убедился, что все спят, ни в одном из окон не горел свет. Выходит, никто не чувствует того же, что и он?

Мысль вспыхнула падающей звездой, заставив Анатолия быстрее передвигать ногами. До своей машины он добрался почти на ощупь и завел двигатель.

Он ехал, даже не включив фары, и не испытывал никаких неудобств. На его лице играла счастливая улыбка. Если бы Северцев бросил всего один самый короткий взгляд в зеркало, то увидел бы, насколько нелепо он выглядит. Но он не смотрел. Ему было не до того.

Зов усиливался, становился все отчетливее.

Анатолий выжимал педаль газа в пол, однако машина продолжала ехать с одной скоростью. Этого он тоже не замечал.

Его вела непоколебимая уверенность, что ему нужно туда. И не важно, где его пункт назначения, мимо не проедет.

Машина остановилась у кривого забора. За забором возвышалась темная махина храма. Точнее, темная она была раньше, а теперь освещалась ярким столпом ослепительного света.

Здесь зов сделался таким, что Анатолий уже не слышал ничего кроме него и шел, почти летел как глупый мотылек, на тот свет, который манил его с непреодолимой силой.

И вот он уже стоит в храме, легко пройдя сквозь столп огня, где-то там высоко своды купола, со всех сторон давят серые стены с пляшущими по ним тенями, порождаемыми живым пламенем множества свечей.

На короткий миг пришло осознание. Что он здесь делает? И кто его позвал?

«Ты избранный. Я ждал тебя», – успокаивающе прошептал голос внутри его черепа, и Анатолий покорно лег на пол в центр начерченного мелом круга.

Последнее, что увидел Северцев, как к нему подошло странное существо с телом человека и крупной головой ворона. Существо склонилось над Северцевым, замершее было сердце сделало один затяжной удар и захлебнулось в поглотившей его мгле.

Глава 2

– Товарищ майор, улыбнитесь. Ну же, смелее. Иначе я обижусь и не стану с вами разговаривать.

Кольцов вздрогнул, будто вдруг задремал и теперь его разбудили, неосторожно тронув за плечо. Женщина, сидящая напротив, совершенно определенно чего-то ждала от него.

– Простите, Инга. – Он положил на стол принесенное официантом меню и случайно задел бокал на тонкой длинной ножке. Бокал упал на скатерть, но не разбился, опасно откатившись к самому краю, где Кольцов успел его поймать. – Я не расслышал, что вы сказали, задумался.

Чувствовал он себя неуютно. Не только потому, что не любил ходить по подобным заведениям, предпочитая домашнюю еду, ну или в крайнем случае пиццу на заказ, а еще и потому, что отвык вот так сидеть с особой противоположного пола, пусть и без всякого романтического контекста. В конце концов, Перовскую он вызывал как свидетельницу в отделение, а оказался за столиком в ресторане. На других условиях встречаться с ним она не соглашалась. Законных оснований для допроса у Кольцова не нашлось, и скрепя сердце он пошел на условия женщины.

И теперь эта женщина, не отрываясь, смотрела на то, как он берет бокал, возвращая его на место. С ее и без того бледного лица, кажется, сошли вообще все краски.

– Вам нехорошо? – Он подался вперед. – Вы будто испугались чего-то.

– Нет, – тут же взяла себя в руки Инга, – просто переживала, что вы не успеете и бокал разобьется. Стол довольно… высокий.

Вела она себя странно. Переживала за посуду и совершенно спокойно говорила о жестоком убийстве человека.

Когда неделю назад его вызвали на треклятую стройку, он и думать не мог, что будет новый труп. Ему позвонил Марат и сказал, что для него есть нечто интересное на прежнем месте.

– Тима, сюда! – расставив руки будто для объятий, приветствовал его эксперт-криминалист. – Вот подарочек для тебя.

Эксперт указал на лежащего на полу мужчину лет сорока или чуть старше. Не возникало ни малейших сомнений в том, что убийство имело абсолютное совпадение с первым, четырехмесячной давности. Тот же меловой круг, оплывы свечей и кровавая маска вместо лица.

– Дай угадаю, – наклонившись к трупу, сказал Кольцов, – глаза и язык отсутствуют. Убили между тремя и четырьмя часами ночи.

– О да, мой проницательный друг, – радостно отозвался Марат.

– По телефону ты говорил о подарке. Неужели сделал вскрытие и обнаружил драгоценные камни в почках? Поделим твои двадцать пять процентов пополам?

– Ценю твой юмор, Тима, но нет. – Марат жестом подозвал стажера, который все время стоял в стороне, не решаясь подойти ближе. – Дружочек, покажи дяденьке следователю, что мы нашли.

– Есть! – отрапортовал молодой и протянул прозрачный пакетик.

– Что это? – Кольцов поднес пакетик к глазам.

– Это, Тима, засушенная птичья лапка. Очень похоже на ворона, а точнее, вороненка, размер маловат. – Эксперт сел на корточки и поднял за запястье руку покойника. – Трупик наш распрекрасный зажимал ее в кулаке, вероятно, сорвал с убийцы. Присмотрись, там ниточка имеется. Лапу носили на шее, используя как украшение или оккультный предмет, типа оберега.

– Пальчики есть?

– Слабые, но попробую что-то вытянуть. По базе пробью, может и будет чем тебя порадовать. А пока интересности. Интересность номер раз. Убиенного звали Анатолий Северцев, личность одиозная, в свое время наделавшая много шума. – Марат включил режим лектора, который не слишком нравился Кольцову, но если эксперта перебить, может обидеться, и тогда из него придется вытягивать каждое слово, а результатов экспертизы ждать в порядке «общей очереди» без дружеского блата. – Называл себя воплощением бога на земле и имел собственное религиозное течение. В конце девяностых пропал с радаров, пока не объявился вновь уже в образе колдуна на популярном нынче мистическом шоу.

– Погоди, – не выдержал и перебил его Кольцов, – хочешь сказать, он один из этих?

– Из этих, – Марат кивнул, стягивая с рук резиновые перчатки, – но это еще не все. Насколько мне удалось выяснить, дядька довольно говнистый и много с кем успел поцапаться. Требовал к себе особого отношения, видимо, сказывалось лихое прошлое. Отсюда интересность номер два. Накануне у него случился довольно серьезный конфликт с одним из участников, дошло до мордобоя.

– Отбираешь мой хлеб? – усмехнулся Кольцов. – Уже провел первичный опрос?

– Боже упаси, Тима! – эксперт поднял руки в капитулирующем жесте. – Все проще, имеющий уши да услышит. Тело обнаружил их ведущий, он же и по нужному номерочку позвонил, сообщил о случившемся.

– А интересность номер три будет?

– Экий ты ненасытный, Тима. – Марат цокнул языком и махнул рукой. – Пойдем-ка проветримся.

Снаружи светило по-летнему яркое, но уже не такое теплое сентябрьское солнце. Оно золотило серые стены храма, хотело скрыть творящийся за теми стенами ужас.

– Почерк убийства идентичен первому случаю, – заговорил Марат, едва они вышли на улицу, – но есть и отличия. Точнее, всего одно и, возможно, ничего не значащее. Однако я обязан проинформировать. Северцев сам пришел сюда как баран на заклание. Приехал на машине, зашел в церковь и умер. Ну как умер, его убили, конечно, но никаких следов борьбы или даже малейшего намека на сопротивление нет.

– Алкоголь? – предположил Кольцов.

– Не думаю, Тим, – покачал головой Марат. – Каким бы пьяным ни оказался человек, он должен понимать, что сейчас его начнут убивать. Здесь нечто иное.

– Тогда, может, гипноз?

– Сила гипнотического воздействия сильно переоценена, – Марат оседлал любимого конька, – никакое внушение не заставит человека спокойно лежать, пока ему вынимают глаза из глазниц и вырывают язык.

– Тогда что?

– Магия, – сказал как отрезал эксперт и уставился на Кольцова.

– Шутишь?

– Возможно. А возможно – нет. – Похоже, он говорил вполне серьезно, и Кольцова такие рассуждения напрягали. Если Марат уверует в силу сверхъестественного, как продолжать уже ему верить в человечество? – Северцев руководил одной из крупнейших в девяностые годы сект. По самым скромным подсчетам, состояние его исчислялось десятками миллионов американских денег. И это, заметь, в нищей стране, где каждый второй остался без штанов. Народ валил к нему толпами, таких финансовых вливаний не видел даже Мавроди с его пирамидой. Чем он мог их зацепить? Молчишь? Вот и я не понимаю. По свидетельствам очевидцев, Северцев творил настоящие чудеса, объяснения которым не смогла бы дать ни одна наука.

– Марат, прекращай. Не заставляй меня в тебе разочаровываться.

– А что, закончу карьеру и как запишусь в экстрасенсы, буду духов препарировать. – Он похлопал Кольцова по спине. – Ладно, Тим, забудь. Не в ту сторону меня понесло. Ступай к свидетелям, пока тепленькие.

Марат говорил с плохо скрываемой болью и злобой в голосе, будто хотел, чтобы Кольцов все понял. А не понял, так спросил бы в лоб. Ведь что-то у него произошло, что дает ему право поверить в магию и чудеса. Только чудеса те неправильные, злые чудеса.

Но Кольцов не спросил. В его мире не существовало леших и русалок, было лишь то, что можно потрогать руками. И философия его была прямая, что жердь, не позволяющая себя гнуть как вздумается. А начнешь гнуть – переломится.

День потянулся бесконечной резиновой лентой. Опрос свидетелей ничего нового не дал. Ведущий, Артур Теляков, что-то блеял, пытался перевести стрелки на других, мол, приехал он сюда не один, а с оператором и осветителем, просто первый зашел в церковь и обнаружил труп. Кольцов опросил и их, хотя понимал, что ни один из троих точно не имеет никакого отношения к убийству. Первый случай произошел задолго до появления телевизионщиков, и именно он стал поводом для их приезда. Можно было бы сочинить историю заговора, но она как-то не сочинялась.

Однако он не отказал себе в удовольствии отправить изворотливого ведущего в отделение для официального допроса. И пусть внутри заворочалась совесть, он придавил ее грузом ответственности. Совесть только и успела пискнуть: «Нужно искать злодея, Кольцов, а не проецировать личную неприязнь на реальное преступление».

Одно его радовало: теперь появился веский аргумент для разгона балагана. Как там Жора говорил, надо закрыть стройку? Вот он ее и закроет! А самого Жору снова отпустит. Если у Кольцова и всплывали какие-то мысли о его причастности к делу, теперь они рассыпались как карточный домик. Да, нельзя исключать наличия сообщников, но что-то подсказывало майору, что самое первое впечатление было верным. Не виноват Жора, хоть тресни.

– Товарищ важный полицейский, здравствуйте!

Кольцов, неприлично вздрогнув, обернулся. На него смотрела Инга Перовская. Была она в своем «вороньем» стиле, хотя одежда вроде другая и вместо берцев удобные кроссовки. Черные.

– Здравия желаю, – буркнул он, попытавшись улизнуть, но Инга не позволила, ухватив его за рукав.

– Вы мне сегодня снились, – прозвучало игриво и чуточку вызывающе.

Неожиданное заявление пронзило Кольцова молнией, лишив на некоторое время способности двигаться и связно отвечать.

– Не переживайте, – рассмеялась ведьма, – в приличном виде снились. Ваша строгость не оставляет вас даже в моих грезах. Расскажите, что здесь произошло? Я приехала досняться в паре сцен, а мне сказали, что Артурчика увезли в отделение.

– Хотите с ним повидаться? Могу устроить.

– Вы не выспались, товарищ майор?

Она будто издевалась над ним, играла как кошка с мышью и совершенно не боялась прямых намеков на возможные неприятности.

– Госпожа Перовская, – Кольцов попробовал переключиться на официальный тон, – а где вы были сегодня ночью примерно с трех до четырех часов?

– Я была с вами, – немедленно ответила она. – Светила луна, вы стояли весь такой строгий, будто каменное изваяние, и вид ваш был непроницаемо серьезным, вот совсем как сейчас.

– Отвечайте по существу, если не хотите получить повестку на допрос.

– По существу – я спала. – Ведьма сникла. – Одна в своем номере. Никто не сможет подтвердить моего алиби.

– Тогда ответьте, в каких отношениях вы состояли с убитым Анатолием Северцевым? – Кольцов не рассчитывал на успех, в нем снова заговорили раздражение и неприязнь. Не конкретно к этой женщине, а ко всему происходящему. Но она сама напросилась. К тому же ее ответ заставил майора напрячься.

– Мы были непримиримыми врагами. И я не единожды желала ему смерти.

– Вы понимаете, что сейчас косвенно признаете свою вину?

– Я понимаю лишь то, что лучше вам услышать это от меня, а не от других участников. – Она нервничала. Достала, зажав в руке, сигареты и дешевую пластиковую зажигалку. – Северцев был настоящим козлом, его все ненавидели. Спросите любого, почти все будут рады его смерти. По такому принципу придется пересажать половину наших. Толя доставал многих и умел давить на болевые точки. Не знаю, доложили ли вам, но в прошлом он руководил самой настоящей сектой. Я вообще не понимаю, как его могли взять в проект.

– Доложили, – разочарованно протянул Кольцов. При таком раскладе ему действительно придется опросить всех, кто общался с Северцевым, и решать, кого он обидел сильнее. Настолько сильно, что потянуло на мотив для убийства. Вдруг на сей раз работал подражатель или имела место попытка переключить внимание следствия? Исключать нельзя ничего и, соответственно, никого. Даже Ингу Перовскую.

– Тогда вы должны знать и то, что люди, с которыми когда-то начинал Северцев, возобновили прежнюю деятельность.

– В каком смысле?

– Новая секта. – Инга совсем не по-женски сплюнула себе под ноги, подкрепив свое действие матерным словцом, от которого даже Кольцов едва не покраснел. – Я ненавижу таких мразей, которые творят подобное с людьми. Они же народ зомбируют, а потом обирают до нитки.

Майор промолчал. Для него не существовало никакой разницы между сектантами и экстрасенсами. А Инга Перовская его мыслей не знала либо не стала озвучивать.

– Толя даже на собрания к ним ходил, – продолжила она и убрала в карман сигареты, так и не закурив. – Все обещал их уничтожить. У него компромат какой-то на них имелся или что-то подобное.

– Так, может, он с вами поделился информацией о том компромате? – Кольцов ни на что особо не рассчитывал, стрелял вхолостую.

– Не делился, – она тряхнула головой, убирая в сторону длинную челку, – он вообще странным был. То молотил без умолку, хрен заткнешь, а временами замыкался будто в своих мыслях и мог молчать часами. Я с ним три сезона полноценных отработала и рада, что больше не придется. И не смотрите на меня так, товарищ майор. Ненавидеть кого-то законом не запрещается.

– Верно, – он покивал, – если только ненависть не служит катализатором для совершения преступления. Как, вы сказали, называется секта, которую посещал Северцев?

– А я не говорила, хитрый вы лис.

У ведьмы оказалась удивительно открытая и светлая улыбка.

– Разве? – он изобразил растерянность. – Я очень невнимательный. Готов записать немедленно, чтобы больше не забывать. Говорите.

– Скажу, но не здесь и не сейчас.

– Хорошо, – тут же согласился Кольцов, – через полчаса в отделении устроит? Я даже сам вас подвезу.

– Товарищ майор. – Она подошла к нему так близко, что он ощутил едва уловимый запах ее духов. Цветочный аромат защекотал нос, захотелось чихнуть. Но Кольцов сдержался. Неприлично как-то чихать на даму. Пусть она и ведьма. – У вас нет никаких оснований задерживать меня. Можете провести беседу на месте, а вот в отделение отвезете, если против меня появятся улики. Правда, они не появятся, и мы можем так никогда больше не встретиться. Поэтому я предлагаю вам пригласить меня на ужин, где мы все обсудим в непринужденной обстановке.

Майор сглотнул, попытался отступить, но уперся спиной в открытую дверь машины. Ведьма облизнула верхнюю губу, медленно проведя по ней самым кончиком языка, и прошептала, буквально выдохнув в лицо Кольцова:

– Я мечтаю увидеть вас без кителя.

Пока он хватал ртом воздух, стараясь справиться с эмоциями, Перовская лукаво подмигнула и пояснила:

– Уверена, если вы придете в штатском, наше общение пройдет проще.

Она снова ввела его в ступор, как и в первую их встречу, и точно так же помахала рукой на прощание, когда Кольцов отъезжал от стройки.

Ресторан выбирала Перовская, но из-за загруженности Кольцова увидеться они смогли только спустя неделю. Стоя в прихожей у зеркала, он застегивал мундир, когда телефон издал короткий сигнал, сообщая о входящем эсэмэс. На экране высветилось всего несколько слов: «Я все вижу, товарищ майор».

Кольцов едва не взвыл.

Он действительно не планировал поступать ей назло. Все дело в том, что он очень давно не выходил куда-то помимо работы и заботиться о своем внешнем виде не имел особой нужды. До ближайшего магазина можно было запросто добежать в старых джинсах и свитере, а здесь, как не крути, повод.

Подумал и сразу одернул себя, дескать, никакой не повод, а рабочая встреча, допрос важного свидетеля. Он, конечно, мог уже сам разузнать, что за секта проводит свои собрания в городке, но убедил себя в необходимости разговора с Перовской. Вдруг она еще что-то расскажет, о чем не сообщила ранее.

Сидя за столиком, он сильно нервничал. Ведьма опаздывала, а кофе в заведении подавали жутко дорогой, хотя и вкусный. Официант уже несколько раз подходил с невинным вопросом, не желает ли гость еще чего-нибудь. Гость не желал, о чем не слишком вежливо тут же и сообщал. Официант испарялся, чтобы через некоторое время появиться снова.

Кольцов уже собирался встать и уйти, когда услышал мелодичный звон колокольчика и в зал ресторана вошла женщина в бежевом плаще и ярком, невесомом шарфе на шее. Она осмотрелась и, улыбнувшись, направилась в его сторону. Где-то он уже видел ее, но не смог сразу вспомнить, где именно. Вполне возможно, что пересекались по работе. Лишь бы она его не узнала и не решила подойти поздороваться.

Он позвал официанта, попросил счет. Разговаривать с кем-либо настроения не было. К тому же он злился на Перовскую, которую теперь точно придется вызывать повесткой, и пусть только попробует не явиться.

– Добрый вечер, товарищ майор.

Голос прозвучал совсем рядом, и отвлекшийся было Кольцов посмотрел на незнакомку. Она все же подошла. Что за невезуха!

– Извините, я ухожу. – Ему как раз принесли счет, и он, глянув на чек, сунул в папку купюру.

– Не будьте букой, товарищ майор, – она надула губы, и Кольцов понял, почему женщина показалась ему будто знакомой. – Не так уж сильно я задержалась.

Он хотел начать извиняться за свой внешний вид, ведь она просила прийти в обычной одежде, а он, обуреваемый духом мальчишеского бунтарства, взял и ослушался. Признаваться себе в том, что форма выступала сегодня в роли щита, Кольцов не собирался. Извиняться он тоже передумал.

– Перовская? Вы такая…

– Какая? – Она покрутилась на месте, позволяя рассмотреть себя со всех сторон.

– Другая, – только и смог выговорить он.

– Спасибо, приму за комплимент. Поможете мне раздеться?

– Да, конечно, – справившись с оцепенением, Кольцов встал и принял ее плащ.

Инга Перовская мало походила на ту, какой он ее запомнил. Без вульгарного макияжа, с убранными в небрежный пучок на затылке волосами, она казалась лет на десять моложе и куда привлекательнее. Короткое облегающее платье подчеркивало женственность фигуры, будто заново рисуя изящные формы, а свободного покроя рукава походили на крылья. Замшевые лодочки открывали взору тонкие щиколотки, прятать которые было настоящим преступлением.

– А я ведь говорила, товарищ майор, не верьте всему, что видите. – Чуть склонив голову набок, она будто наслаждалась его замешательством. – Образ ведьмы придумали на канале, я стала его заложницей. С другой стороны, могу спокойно выходить на улицу, не опасаясь, что меня могут узнать. Ведь я так и не научилась получать удовольствие от популярности.

– Материться вас тоже на канале научили? – Вопрос вышел странным, каким-то по-мальчишески дурацким.

– Отчасти. Продюсеры лепили из меня этакую злую мачеху, способную отправить в декабрьский мороз падчерицу за подснежниками.

– И вам комфортно в таком образе?

– Я привыкла. Поначалу сопротивлялась, а потом поняла, что очень удобно, приходя на площадку, переодеваться не только в черные шмотки, но и в совсем другую кожу.

Разговор тек неспешно, плавно переходя от одной темы к другой, и никак не приближался к нужному вопросу, ради которого Кольцов буквально перешагнул через себя и приехал в ресторан. Откуда ему было знать, что ведьму уже расколдовали и к нему явится настоящая принцесса.

Интересно, что нужно сделать чтобы расколдовать ведьму? Поцеловать, как поступают все без исключения сказочные принцы? Если да, то какой принц поцеловал Перовскую? И понравилось ли ей?

Укол непонятно откуда взявшейся ревности вывел Кольцова из едва установившегося равновесия. Какие к чертям принцессы и поцелуи? О чем он вообще думает! Может, она потенциальная преступница и специально пришла в таком виде, сочинив историю о злых продюсерах! А он сидит с открытым ртом, куда ведьма скоро начнет складывать лапшу с его ушей!

Ведьма и есть! Просто прикинулась принцессой.

– Инга, давайте все же вернемся к цели нашей с вами встречи. – Он говорил, а сам мечтал прикусить себе язык.

«Насколько же ты, Кольцов, закостенел, что уже забыл, каково это – сидеть за столиком с красивой женщиной и не думать о работе. Ну что тебе стоило еще немного поизображать из себя джентльмена», – подумалось ему, и во рту появился горьковатый привкус. Горчил вовсе не кофе, который он снова заказал и цедил небольшими глотками. Горчила его собственная жизнь, которую он самым откровенным образом профукал.

А Инга расстроилась. Тут к гадалке не ходи, как бы двусмысленно ни звучала эта фраза в обществе настоящей ведьмы. Уголки губ опустились, в глазах потухли дьявольские огоньки, и рука, которая лежала в непосредственной близости от его собственной, была немедленно убрана под стол.

– Конечно, товарищ майор, – сказала она, а Кольцов явственно расслышал разницу между тем, как она произносила те же слова раньше и теперь. – Спрашивайте, что вас интересует.

– Вы говорили о секте, которой некогда руководил погибший Северцев. Вспомните ее название и адрес?

– Неужели вы сами не смогли найти такую простую информацию, товарищ майор? – Показалось или игривые нотки вернулись в ее речь? – Они называют себя «Церковь Седьмого Апостола». Располагаются в здании бывшего дома культуры, на улице…

– Да, я знаю, где это. Северцев часто там бывал?

– У меня нет тех доказательств, которые вы могли бы приобщить к показаниям, товарищ майор.

– Что вы имеете в виду?

– Вряд ли вы сможете воспринять всерьез мои слова, например о том, что свечение его энергетических тел менялось после посещения собраний.

Она говорила совершенно обыденно о вещах, которые действительно не укладывались в стройную систему жизненных установок материалиста Кольцова. Но он все равно готов был ее слушать и если не верить, то хотя бы попробовать принять ее взгляды, разделить ее увлечения.

Когда-то давно именно так он понял, что влюбился в ту единственную, ставшую впоследствии его женой. Позже растоптавшей его сердце, навсегда оставив на нем жирный рубец, как напоминание – не доверять женщинам. Какими бы распрекрасными они тебе ни казались.

Влюбляться в Ингу он, конечно же, не собирался. Не стоит путать божий дар с яичницей, а взбудораженные гормоны с чем-то возвышенным и одновременно глубоким.

Несомненно, она привлекала его как женщина. Только влечение это сводилось исключительно к физиологии. Невозможно влюбиться с первого взгляда, как бы не муссировали данную тему в кино и литературе. Его реакции на Перовскую вызваны банальным любопытством и эффектом неожиданности от кардинальности перемен в ее внешности.

«Интересно, а она еще мечтает увидеть его без кителя?»

Кольцов заерзал на месте от неожиданного конфуза, успокаивая себя тем, что ведьма вряд ли обладает рентгеновским зрением и не сможет рассмотреть причину неудобства сквозь стол.

– Вы правы. – Он просунул два пальца за ворот рубашки, оттягивая его и мысленно отругав себя за желание пойти наперекор. Надел бы свитер с широким горлом, не задыхался бы теперь под женским взглядом выброшенной на берег рыбиной. – Свечения и мерцания в протокол не внести. Мне сообщили о конфликте Северцева с кем-то накануне его смерти. Надеюсь, вы не спали, когда произошел инцидент?

– Если бы я спала, товарищ майор, то не смогла бы врезать по его самодовольной физиономии, – спокойно ответила Инга, раскрывая меню. – Он не умел держать язык за зубами, и я с большим удовольствием вырвала бы его из поганого Толиного рта.

Кольцов едва не ляпнул, что за нее это сделал кто-то другой. Выпады женщины шокировали его, в тоже время завершая образ уже не экранной героини, а настоящего человека, они делали ее искренней, не стремящейся казаться лучше, чем есть на самом деле. Редкое качество в современном мире.

– Я девушка хрупкая, к тому же одинокая, – ведьма не смогла обойтись без нотки кокетства, – постоять за меня некому, вот и приходится самой отбиваться от врагов.

– Постойте, вы хотите сказать?..

– Да, вы правильно поняли. – Она не стала дослушивать, перебила на полуслове. – Я ударила Анатолия Северцева. Вы теперь меня арестуете, товарищ майор?

Инга говорила, не отвлекаясь от перелистывания меню. Ее речь казалась абсолютно стерильной, лишенной малейшей окраски эмоциями. С такой нервной системой она запросто могла совершать кровавые убийства. К тому же преступления напрямую касаются ее профессиональной деятельности. Опять же убрать конкурента – святой долг.

Бред, конечно, но проверить все мало-мальски рабочие версии его прямая обязанность.

– Скажите, Инга, – Кольцов тщательно продумывал каждое слово и старался следить за интонацией, только бы она не испугалась и не замкнулась в себе, поняв, что он ее подозревает, – на какой почве произошел ваш конфликт с Северцевым? И находился ли еще кто-то с вами в тот момент?

– Товарищ майор, мы ведь не на ринге дрались, – усмехнулась она, откладывая меню. – Если честно, не понимаю, почему столько внимания к обычной ссоре. Всего лишь пощечина.

Инга оперлась локтями о стол и положила подбородок на сложенные руки. Она не сцепляла пальцы в замок, картинно накрыв одну ладошку другой, и не мигая смотрела на Кольцова зелеными ведьмовскими глазищами.

– Давайте я сам буду решать, что имеет значение, а что нет. – Он изо всех сил старался выдерживать строгий тон и, кажется, впервые за всю свою карьеру рисковал провалиться. Он и не заметил, когда бразды правления взяла в свои руки Инга Перовская, поменяв местами его и себя. Ей оставалось только зажечь настольную лампу и светить ему в лицо, изображая каноничного дознавателя.

– Вы слишком серьезны, товарищ майор. – Инга завертела головой, высматривая официанта. – Я рассчитывала провести вечер в приятной компании, а вы все свели к своей работе. Очень жаль.

– Госпожа Перовская…

– Просто Инга, – попросила она. К их столику как раз подошел официант, готовый принять заказ, и Кольцов смог перевести дух, прежде чем продолжить разговор. – Товарищ майор, предлагаю начать с бокала вина, в котором, как известно, сокрыта истина.

Она что-то сказала официанту, несколько раз ткнула пальцем в строки меню, но Кольцов все прослушал. Волна размышлений накрыла его с новой силой. Хоронить себя заживо как-то глупо, ведь мир вокруг не рухнул, погребя его под обломками былого. Сколько раз он обещал себе начать все с чистого листа, столько же и откладывал, все время придумывая какие-то отговорки. Может, действительно хватит?

Хотя бы попробовать он может точно. И начать стоило немедленно.

– Инга, скажите… – Он закашлялся, будто поперхнулся. – На какой почве произошел ваш конфликт с Северцевым?

Не получилось немедленно. Майор полиции в нем оказался сильнее просто мужчины, имеющего определенный интерес к женщине. Но он обязательно постарается и попробует снова.

Позже. Не теперь.

– Товарищ майор, а вас в школе полиции учат разговаривать таким казенным языком? Спросили бы просто, за что я заехала Толе по роже. Или слово «рожа» не протокольное?

Перовская подтрунивала над ним, в чем-то даже насмехалась, а он, вместо того чтобы поставить ее на место, взял и покраснел. По крайней мере, уши вспыхнули как два факела и щеки запылали.

– Инга, пожалуйста, просто расскажите мне, как все было. Все, что я хочу, скорее найти настоящего преступника и, возможно, спасти чью-то жизнь. Мы не знаем, станет ли он выжидать еще четыре месяца, прежде чем выбрать себе новую жертву, или нападет на кого-то уже завтра.

Она плотно сжала губы, глубоко вздохнула и как-то судорожно выдохнула, прежде чем заговорить:

– Простите, товарищ майор, сама не знаю, что на меня нашло. Да и рассказывать особо нечего. Дурацкая история, от которой мне еще долго икаться будет. Если в телевизоре все выглядело более или менее пристойно, то в Интернете народ не выбирал выражений. Иногда мне кажется, что Толя предводитель тех троллей. – Она замешкалась и поправила себя: – Был предводителем. Туда ему и дорога.

Инга нервно повела плечами, выпрямила спину, но тут же снова ссутулилась, поймав заинтересованный взгляд Кольцова.

Она явно стеснялась своей фигуры, потому и на встречу пришла в соответствующем платье, удачно скрадывающем некоторые пропорции. Это было странно, потому как ничего сверхординарного лично он не видел. Никогда ему не понять женской души. Полненькие все время пытаются худеть, худенькие мечтают набрать пару килограммов, но лишь для того, чтобы объявить себя толстой и начать убиваться диетами.

Так же и с Перовской. Она обладала силой, не только внутренней, но и внешней. Однако не грубой мужской, а мягкой женской. При всем при этом в ней чувствовался стержень, и, называя себя хрупкой, Инга, конечно же, лукавила. Она была гармонична и оттого прекрасна, как богиня Деметра, какой ее представляют в мифах. Одной рукой такая женщина может подарить жизнь, другой, не задумываясь, забрать ее, если потребуется.

Кольцов даже головой потряс, отгоняя наваждение. Снова его мысли сходились к тому, что Инга могла быть причастной к убийствам. Ведь если потребуется и не будет другого выхода, то можно пойти на крайние меры. Осталось выяснить были ли у нее веские причины.

– Не уверен, что понимаю, о какой истории речь.

– Шутите? – Глаза ее округлились. – Теперь мне понятно, почему вы согласились прийти сегодня. Даже не знаю, стоит ли рассказывать.

Она замолчала, словно и впрямь решала, нужно ли говорить. А потом вдруг махнула рукой и с каким-то отчаянием произнесла:

– Мой папа очень хотел мальчика, а родилась девочка…

* * *

– Какая же ты бестолочь, Инга! Ну чего ты молчишь? Я будто со стеной разговариваю!

– Мам, я не хотела тебя огорчать. Прости.

– А чего ты тогда хотела? Почему я должна за тебя краснеть? Тренер сказал, что ты отказываешься сдавать нормативы. В чем причина?

– Мам, я… – Инга пыталась протолкнуть тягучий ком в горле, пока мать сверлила ее колючим взглядом. – У меня была причина.

– Какая? Какая у тебя может быть причина, скажи на милость? – Мать отвернулась к зеркалу, оттянула двумя пальцами мочку уха и терзала ее теперь крючком сережки в виде длинной подвески с жемчужной бусиной на конце. Сережки она давно не носила, и отверстие, скорее всего, заросло, но Инга не решалась сказать ей об этом.

– Ты не видела там, в мусорном ведре? – Инга вспыхнула, кончики пальцев противно закололо.

– И что? Помоги мне! – мать протянула сережку Инге. – Кстати, я ведь просила вынести мусор.

– Мам, дырочка заросла. – Язык едва поворачивался во рту, казался каким-то тяжелым и распухшим. – У тебя есть красивые клипсы, надень их.

– Черт с ними, с серьгами! – Женщина выхватила из руки дочери украшение и швырнула в раскрытую шкатулку к таким же сережкам, цепочкам и подвескам. – А вот с тобой мы не закончили. Зря, конечно, ты мне настроение испортила на ночь глядя, но чего еще от тебя ждать? Вся в отца!

В их семье это было самым страшным ругательством. И хотя Инга совсем не знала своего папу, она часто представляла, как однажды он приедет и заберет ее. Отчего-то казалось, что с папой ей обязательно будет лучше и не придется ходить в бассейн на тренировки, которые она ненавидела всем сердцем, но не смела ослушаться мать. Та в прошлом могла сделать хорошую карьеру в синхронном плавании, но незапланированная беременность сбила все планы. Оставалась мизерная надежда на возвращение в спорт после родов, да только ребенок родился не того пола.

Что здесь такого, подумали бы многие и оказались бы правы, только для отца Инги все закончилось в тот самый день, когда на свет вместо желаемого сына появилась писклявая дочь.

Он встретил мать Инги из роддома, и их молодой семье оставалось жить всего семь дней. Спустя неделю он просто исчез, оставив после себя звучную фамилию да кряхтящий сверток.

Ни о каком возвращении к тренировкам речь уже не шла. Бабушек и дедушек в анамнезе не имелось, и мать приняла непростое решение принести собственное существование в жертву на алтарь родительского долга.

Слова «любовь» применительно к Инге для нее не существовало. Она любила спорт, себя и сбежавшего подлеца, так и не ставшего ей поддержкой и опорой.

– Мне предлагали сдать ребенка в приют, – неоднократно откровенничала мать, – но я, как видишь, оставила тебя, хотя и могла избавиться как от лишней обузы. Мне ведь тогда едва девятнадцать исполнилось, жить бы и жить. И что я получила взамен? Черную неблагодарность!

Инга в такие моменты плакала, лезла с объятиями и извинениями. Мать же сидела с идеально прямой спиной, опустив руки на колени. Лишь однажды она погладила Ингу по короткостриженым волосам и сказала:

– У тебя есть шанс все исправить.

– Мамочка, я все сделаю! – горячо обещала маленькая девочка. – Ты у меня самая лучшая!

– Вот именно, – не спорила мать, – самая лучшая, и ты должна мне соответствовать. Завтра мы с тобой пойдем в бассейн. Очень надеюсь, что такую дылду возьмут хоть куда. Ну ка, повернись!

Мать грубо хватала Ингу за плечи и сама начинала крутить, будто товар на рынке, желая рассмотреть со всех сторон.

– Спина вроде не кривая, плечики мелковаты и руки слабенькие. Вся в отца!

Инга снова плакала и давала себе молчаливое обещание стать сильнее, чтобы справиться с любыми трудностями. Нельзя подводить маму!

Она старалась, буквально лезла из кожи вон, только бы не увидеть, как мать поджимает губы и старается отвернуться, пока Инга идет ей навстречу по выложенной крупной плиткой дорожке от бассейна к воротам. Там всякий раз стояли и другие мамы, папы, бабушки и дедушки, но ни у кого из них Инга не запомнила того выражения лица, с которым частенько встречала ее мать.

– Тренер пообещал отправить меня на областной смотр, – делилась Инга, стягивая с заметно увеличившихся плеч ранец и стараясь угнаться за широким маминым шагом, – говорит, я одна из лучших в группе.

– Никогда, запомни, никогда я больше не хочу слышать от тебя таких слов. – Мать смотрела на нее сверху вниз, ноздри ее трепетали, воздух из них вырывался с присвистом. – Мне не нужна посредственность! Учти и прими как данность. Поняла?

Инга кивала, проглатывала вязкий ком вместе с обидой и изо всех сил старалась удержать подступающие слезы.

С годами она научилась виртуозно скрывать эмоции, а слезы будто так и остались где-то глубоко внутри, превратившись в каменные сталактиты и сталагмиты, с которых очень редко падали скупые капли, и звук их падения гулко отдавался в пустоте.

Даже спустя много лет, стоя у обитого бордовой тканью гроба, в котором лежала женщина, лишь отдаленно похожая на ее мать, но с такими же плотно сжатыми губами, Инга оставалась внешне абсолютно спокойной, даже равнодушной. Никому было невдомек, какой ураган крушил ее внутренний мир в те самые минуты, пока гроб опускали в могилу и немногочисленные знакомые кидали в яму комья рыжего песка.

Когда Инга подошла, чтобы повторить дурацкий ритуал, под ее ногой начал осыпаться ненадёжный грунт и она почувствовала, как сама проваливается в разверстую пасть, где еще торчали острые бордовые углы.

– Ой! – вскрикнул кто-то, прежде чем Инга почувствовала, как ее подхватывают под мышки сильные руки.

Она так и висела над могилой, слушая набат в висках, не в силах хоть что-то сделать.

– Вон как мать дочку свою любила, даже с того света за собой позвала.

И тогда она разозлилась!

Вырвалась из чужих объятий, даже не посмотрев, кто именно ей помог, обвела окружающих невидящим взглядом и тихо произнесла:

– Я всех вас ненавижу! Будьте вы прокляты!

Народ отступил на шаг, даже не подозревая, что слова семнадцатилетней Инги в прямом смысле заставили их сделать это.

Черная волна, вырвавшаяся сгустком из ее груди, накрыла каждого, до кого смогла дотянуться.

Кто-то начал креститься, шепча молитву, кто-то просто уставился на нее, мол, чего взять с сумасшедшей, но абсолютно каждый почувствовал – произошло непоправимое.

Еще долго присутствующие на тех похоронах не понимали, откуда на них свалилось столько неприятностей. К счастью ничего фатального не случилось, а черная полоса бывает в жизни каждого и без постороннего вмешательства. Никто, кроме Инги, не связал происходящее с ее проклятьями. Инга понимала, а исправить уже не могла. Все, что она могла, впредь следить за языком.

То, что принято называть даром, открылось в ней, как сказали бы теперь, после пережитого стресса.

Во время одной из тренировок, на которой Инга, как всегда, выкладывалась на полную, не сразу заметила кровь там, где ее не должно было быть.

Просто не могло быть!

Она выскочила из бассейна, будто вода в нем вдруг вскипела, побежала в раздевалку и принялась торопливо стягивать мокрый купальник. Кровь осталась на трусиках, но Инга не чувствовала боли, да и пораниться она нигде не могла. Осмотреть себя у нее не хватило смелости, и она очень надеялась, что мама ей поможет. Пойти в медкабинет побоялась, она вообще боялась врачей и особенно уколов. Даже от вида йода и зеленки ее начинало трясти.

Ощущая постоянный дискомфорт, Инга кое-как добралась до автобусной остановки. Ей недавно исполнилось двенадцать лет, и общественным транспортом она пользовалась самостоятельно, до дома совсем недалеко, при желании можно было дойти пешком.

Только не в тот день!

Дома первым делом она выбросила в мусорное ведро испорченное нижнее белье и забралась в ванну.

Стало только хуже.

Ингу бросало в жар, тянуло низ живота, и, решив, что умирает, она заколотила в соседскую дверь. Там жила мамина сослуживица с сыном Денисом. Инга с Денисом были одного возраста, но не дружили, только здоровались, сталкиваясь у лифта.

Дверь открылась быстро, на пороге стояла тетя Наташа, и Инга торопливо рассказала ей о приключившемся.

– Мать у тебя совсем дура! – Она сразу поняла, что произошло. – Возвращайся домой и ложись в постель. Дверь не запирай, я приду минут через десять.

Инга выполнила все в точности и вскоре услышала шаги. Это была соседка. Она присела на край дивана, где, завернувшись в одеяло, уже лежала Инга. Теперь ее колотило от озноба. Тетя Наташа положила ей на лоб руку, не пытаясь скрывать беспокойство.

В общем вышло так, что о некоторых особенностях женского организма Инга узнала от постороннего человека. Мама отчего-то не озаботилась провести с ней ликбез.

– Так теперь будет каждый месяц? – запинаясь и краснея, спрашивала Инга. – Я правда не умру?

– От этого еще никто не умирал, детка. – Тетя Наташа гладила ее по голове, и ощущения от нехитрой ласки очень нравились Инге, она будто котенок подныривала под теплую ладошку, терлась об нее. – Зачем тебя так коротко стригут? У тебя красивые волосы, и длинная прическа тебе бы очень подошла.

Инга не знала зачем, но раз в месяц ее водили в парикмахерскую, где мать требовала сделать ей стрижку под мальчика. Мастера возмущались, высказываясь примерно как тетя Наташа, но мать оставалась непреклонна. Любые расспросы она обрывала, выдвигая один и тот же аргумент:

– Девочка занимается плаванием, и длинные волосы будут мешать.

Инга не спорила, принимая правоту матери, но все чаще замечала сочувствие на лицах окружающих ее людей.

Она заснула под тихий, успокаивающий голос соседки. Разбудила ее мама. Она была зла за самовольный уход дочери с занятий по плаванию.

– Даже не предупредила никого! Я вообще думала, что ты утонула!

– Мам, у меня случилось кое-что, – лепетала Инга. У нее никак не получалось выговорить новое длинное слово, услышанное от соседки. И вообще оно казалось ей почти неприличным. Не зря мать ни разу не произносила его при ней.

– Это у меня едва не случился инфаркт от твоей выходки! Мне назначили встречу сегодня, пока буду собираться, у тебя есть возможность объясниться. Зря я тебя не лупила!

Потом была сережка с жемчужиной, не желавшая цепляться за ухо, решение надеть клипсы, презрительно названные стариковскими и стремительное бегство матери. Откуда взялось именно такое сравнение, стало понятно позже. У подъезда мать встретила тетя Наташа и все ей рассказала. Только Инга об их разговоре ничего не знала, вот и боялась, пыталась намекнуть, показать.

В бассейн на следующий день она все равно пошла. Тренер велел сидеть на лавке и не соваться в воду, пока другие отрабатывали новый стиль гребли.

Зачем она приблизилась к краю бортика и кто ее толкнул, осталось невыясненным. Инга помнила яркую вспышку боли, которая оборвалась внезапно, погружая ее в мокрую темноту.

Пришла в себя от сильного кашля. Хлорированная вода раздирала горло, вырывалась наружу, стекала по щекам и шее.

– Перовская, ты как в воде оказалась? И чего не выплывала?

Над ней склонился тренер. Его футболка потемнела и прилипла к телу. Инга почему-то подумала, что свисток теперь придется выбросить, он ведь тоже намок.

– Тренер, кто рядом с вами? – Она подняла отяжелевшую руку, указывая за его спину.

– Не чуди, Перовская, – озабоченно произнес он, – мы с тобой здесь одни. «Скорую» вызвали, потерпи немного.

– Но как же…

Она еще многое хотела сказать, когда мужчина, стоявший позади тренера, приложил палец к губам и стал медленно отступать. Точнее, Инге так показалось, будто он отступает. На самом деле он не касался босыми ногами пола, паря над плиткой в нескольких сантиметрах. Вскрикнув, она потеряла сознание и очнулась уже в больничной палате, где провела целую неделю.

После выписки она никому не рассказывала, как ночью к ней приходила девочка из соседней палаты и молча стояла у кровати, показывая на горло: два дня назад той провели операцию на щитовидной железе, из-за чего говорить она не могла, а потом Инга узнала, что еще накануне вечером соседка скончалась от внезапно оторвавшегося тромба.

Инга много чего видела теперь, но никак не могла понять, откуда что взялось и как с такими умениями жить дальше.

В бассейн она больше не вернулась. Руководство испугалось последствий и в ультимативной форме попросило мать забрать дочь из группы.

Маленький провинциальный городок не мог похвастать наличием большого количества спортивных кружков, и Инга впервые оказалась предоставлена сама себе.

Мать начала прикладываться к бутылке, с каждым разом увеличивая дозы спиртного. Инга даже убегала из дома, не выдерживая ее запоев. Ведь в такие дни мать снова и снова обвиняла ее во всем, грозилась сдать в интернат.

– Из-за тебя моя жизнь пошла под откос! Разве я многого требовала? Просто быть хорошей дочерью и больше ничего. Неблагодарная дрянь!

Инга все ждала, что мать ее ударит, хотя и понимала, что такого не произойдет никогда. Просто знала и все. Она много чего теперь знала вот так – просто.

И видела многое, но по-прежнему ни с кем не делилась, даже с тетей Наташей, пусть та и была к ней очень добра.

Инга считала себя виновной в происходящем. Она пыталась разговаривать с матерью, неустанно просила у нее прощения, стоя на коленях. Бесполезно. Запои продолжались, перерывы между ними сокращались.

Инга наказывала себя, продолжая уже самостоятельно каждый месяц в один и тот же день ходить в парикмахерскую, где ее больше не пытались отговаривать. Она видела благодарность в мутных глазах матери, что приносило ей самой короткое облегчение, как необходимый глоток воздуха во время заплыва брассом.

Вся ее жизнь теперь была таким бесконечным заплывом, во время которого она еще и тащила на себе другого человека.

Инга почти перестала выходить из дома. Она стыдилась своего внешнего вида. Мать пропивала почти все, что удавалось заработать, денег едва хватало на еду и школьные принадлежности. Ни о каких обновках в одежде не могло быть и речи. Тетя Наташа пыталась помочь, но все, что могла, отдавать ей вещи сына.

– Милая, я бы с радостью, но вот, – протягивая очередной пакет, женщина будто извинялась перед ней, и вокруг головы соседки появлялось золотистое свечение. Такое Инга видела только в церкви на иконах.

Инга благодарила, а после засиживалась ночами, перешивая мужскую одежду, пытаясь придать ей хоть сколько-нибудь женственные черты. Шить она училась по старым журналам, не бог весть откуда взявшимся и пылящимся на антресолях. Память подбрасывала обрывки воспоминаний, там строгая, но чистая и опрятная мать хвастала перед подругами нарядами, а на все вопросы, где покупала, демонстрировала собственные руки.

Обидное слово «трансуха» Инга впервые услышала от Дениса. Им уже исполнилось по шестнадцать лет, и она украдкой засматривалась на возмужавшего соседа. Казалось, что еще вчера они были детьми. Когда успели повзрослеть и почему повзрослели так по-разному? Красавец Дениска и широкоплечая, неуклюжая Инга, донашивающая его же рубашки.

К тому времени внешность свою она возненавидела и считала отражение в зеркале уродливым. А оскорбительное «трансуха» распространилось в их дворе подобно вирусу гриппа, не пощадив ни стариков, ни детей.

Тетя Наташа пыталась приструнить сына, даже отправляла его на лето к бабушке в деревню, но зараза уже расползлась, захватив территорию, и вакцины от нее, похоже, не существовало.

Ситуация не изменилась, даже когда Инга, наплевав на установки и данные когда-то обещания, отрастила волосы. Роскошная грива свисала ниже лопаток, но из всех изменений было только то, что теперь о ней стали говорить «трансуха на парик накопила!»

После смерти матери Инга поняла, ее больше ничего не держало в городе, который так и не стал ей родным. Как шмотка с чужого плеча, он не подходил ей по размеру и фасону. Можно перелицевать, выстирать и отутюжить, но ничего не изменится.

У нее не хватало сил принять простую истину – не город плох, а она слишком хороша для него.

Инга никогда и никому не причиняла зла намеренно. Люди ненавидели ее, насмехались просто потому, что могли так делать. Она же, имея силу и способности, молча глотала обиды, терпеливо сносила оскорбления. И как только в груди начинало свербеть, собираясь в тугой узел, готовый развязаться и выпустить наружу карающую мощь, Инга принималась успокаивать себя, спешила вернуться домой, старалась укрыться от летящих в нее острыми стрелами слов.

Способ нашелся необычный. Когда сила требовала выхода, Инга зажигала свечу, садилась напротив и долго смотрела на огонь, представляя, как сгорает в нем весь негатив, посланный в ее сторону.

И это срабатывало.

Если не было свечи, использовалась зажигалка, копеечная пластиковая. На другие просто-напросто не хватало средств. Инга крутила шершавое колесико, ждала воспламенения искры, и ей сразу делалось легче. Зажигалки стали для нее чем-то вроде талисмана.

Из города она уехала за две недели до своего девятнадцатого дня рождения. Ей было важно встретить новый жизненный этап по-новому. Квартиру продала быстро, сильно потеряв в цене, но времени и желания ждать более выгодной сделки не имелось.

Инга не гналась за голубой мечтой и звезд с неба не хватала, потому вариант перебраться в столицу отмела сразу. По большому счету, ей было безразлично, куда уезжать, лишь бы подальше.

Купить новое жилье не получилось, квартиру она снимала, но все равно чувствовала себя самой счастливой на свете, не думая о завтрашнем дне.

Очень быстро удалось устроится на работу официанткой в недорогой, но уютный ресторан. Коллектив подобрался отличный, и хотя первое время Инга чувствовала себя зажатой, боясь услышать оброненное кем-то ядовитое «трансуха», вскоре и это прошло.

Правда, некоторые старые привычки не желали ее покидать. Инга продолжала сутулиться, стесняясь и своего роста, и размера плеч. Уговоры коллег не могли ее убедить. Даже внимание мужчин долгое время не получалось принимать всерьез. Она просто не знала, каково это – быть желанной.

Инга даже про свой дар почти забыла, пока в один далеко не прекрасный день кто-то из девочек на работе попросил ее поменяться сменами.

– Инусечка, мне очень-очень надо! – уговаривала коллега. – Мой опять в командировку уезжает, завтра последний день, когда можем вместе побыть.

– У него любовница на другом конце города живет. В кирпичном доме возле банка.

Инга выпалила реплику и, испугавшись, зажала рот рукой. Зачем она так сказала? И какой дом возле банка, если она никогда не была в том районе, о котором говорила?

Она уже хотела начать извиняться, пытаться как-то выкрутиться, но сменщица смотрела на нее так, что все заготовленные слова застряли у Инги в глотке.

– Извини, ерунду какую-то ляпнула. – Инга протянула руку, но девушка отшатнулась от нее, как от прокаженной. – Эй, ты чего? Я ведь извинилась.

– Кто тебе рассказал? – Наконец донеслось до Ингиных ушей. – Они все врут! Он меня любит. Меня!

Девушка сбежала, расплакавшись, оставив ее в недоумении.

На следующий день Инга вышла на работу не в свою смену и весь день ловила на себе настороженные взгляды. Хотелось бы думать, что это просто реакция на нового человека, но что-то подсказывало ей: все куда сложнее.

Уже переодеваясь вечером, она не услышала даже, скорее ощутила чужое присутствие. Обернулась и вздрогнула. В тесной раздевалке собралась целая делегация. Официантки, поварихи и посудомойки. Все они смотрели на Ингу, а у нее никак не получалось понять, пришли они с миром или же с войной.

Молчаливая дуэль продолжалась некоторое время, пока вперед не вышла одна из женщин. Ее Инга не знала, но судя по форменной одежде та являлась администратором смены.

– Вы Инга? – начала она, прекрасно понимая, кто перед ней. – Меня зовут Ирина Михайловна. Можно просто Ирина.

– Да. Что вам нужно?

– Нам про вас Полина рассказала. – Инга вспомнила, что так зовут девушку, с которой она поменялась рабочими сменами. Внутреннее напряжение росло, рука непроизвольно опустилась в карман, сжимая там зажигалку. – Вчера вы с ней общались.

Она выдохнула и от нахлынувшей слабости опустилась на длинную жесткую лавку, стоящую вдоль шкафчиков. Инга все еще не понимала, чего от нее хотят.

– Дело в том… – Ирина Михайловна запнулась, прочистила горло и сделала осторожный шаг в ее сторону. Остальные даже не шелохнулись. – Дело в том, что вы очень точно описали ее ситуацию, но Полина уверяет, будто вы не знакомы с обстоятельствами ее семейной жизни. Это правда?

– Что именно?

– И первое и второе, – женщина улыбнулась виноватой улыбкой, чуть вжала голову в плечи.

– Полина вас прислала? Я ведь объяснила, что думала о чем-то своем и случайно озвучила мысли.

– Вот-вот! – она подсела к Инге. – Поля так и описала ваш разговор. Помогите, прошу! – Руки женщины взлетели к груди и сложились в умоляющем жесте.

Для остальных ее слова послужили чем-то вроде выстрела стартового пистолета для бегунов. Они загомонили все разом, подаваясь вперед, и замолчали, стоило Ирине Михайловне обернуться в их сторону.

– Ничего не понимаю. – Инга переводила взгляд с сидящей рядом женщины на застывшую в ожидании толкучку. – Если Полина обиделась, я сама извинюсь перед ней. О какой помощи речь?

– Полинка сама дура! – Ирина Михайловна по-бабьи протяжно вздохнула, разом растеряв всю свою строгость и чопорность. – Ей сколько раз уже пытались глаза открыть, она ни в какую. Он ведь раз в две недели в свои командировки мотается, только денег из них не привозит, еще и свои оставляет.

– Я все равно не понимаю. – Инга все еще надеялась, что от нее отстанут и она наконец отправится домой спать.

– Да чего непонятного-то? – влезла в разговор повариха, тощая, с вечно недовольным выражением на некрасивом лице. – Полинка уже всем растрезвонила, что мужика своего выперла. Она за ним до самого дома любовницы проследила, как ты и сказала. Кирпичный, рядом банк.

Инга понимала, отпираться бесполезно. Если люди хотят во что-то верить, разубедить их вряд ли получится. А уж надежда на чудо, способное решить одним махом все проблемы, и вовсе неискоренима.

Она никогда ранее не пробовала использовать свой дар для помощи людям, даже не подозревала, что может быть кому-то полезной. Да и какой прок от того, что видишь мертвых?

В груди кольнуло. Там, в мире духов, бродит и ее мать. А что если она вдруг захочет выйти с дочерью на связь? О чем они станут говорить? Она и раньше осознавала, что ждала появления знакомого силуэта, даже представляла, как именно мать появится. Войдет ли по привычке в дверь, предупредит ли о своем визите поднявшимися волосками на руках или материализуется неожиданно и вдруг, напугав Ингу?

В тот врезавшийся в память день, придя из школы, она как-то сразу поняла – случилось нечто ужасное. Квартира никогда не встречала ее настолько осязаемой тишиной. Преодолеть возникшую перед ней прозрачную стену никак не получалось. Интуиция приказывала бежать, заперев предварительно все замки, только бы поселившаяся в доме зловещая немота не вырвалась наружу и не поглотила Ингу.

Войти ей все же пришлось. Запоздало родилась мысль позвать тетю Наташу, чего Инга так и не сделала, ноги помимо воли уже перенесли ее через порог. Каждый шаг отдавался в голове болезненными ощущениями, вся она сжалась пружиной, готовой сорваться в любой момент.

Долго искать не пришлось. Мать обнаружилась на кухне. Сидела за столом, уронив голову на сложенные руки, и можно было бы решить, что она спит. Если бы не эта каменная неподвижность.

В течение часа квартира наполнилась шумом, топотом множества ног, разговоров и причитаний. А потом снова наступила тишина. И в ней Инга тонула совсем как в том бассейне, когда ее жизнь разделилась на «до» и «после». Но теперь рядом не было тренера, готового прийти к ней на помощь, и ей нужно выбираться самой, захлебываясь, кашляя и изо всех сил отталкиваясь от дна к спасительной поверхности.

Разве может она теперь кому-то помочь, если даже себе помочь не сумела?

Сколько бы ни убеждала себя Инга, как бы ни верила в успех побега, от себя сбежать ей так и не удалось. Маленькая, напуганная девчушка с короткой стрижкой никуда не делась, просто затаилась на какое-то время.

Но женщины, пришедшие к ней, ничего такого не знали. А знали, пришли бы? Есть ли им дело до чужой беды, когда своя стоит у дверей.

Внезапно в ней проснулось нечто вроде азарта. Инга решила проверить себя, узнать, на что еще способна со своим даром.

Женщины подходили к ней по очереди, воодушевленные, взбудораженные, а уходили с изумленными лицами. Вопросы их не отличались оригинальностью, касались в основном мужей, детей и родителей.

К восторгу и удивлению постепенно примешивались страх в равной пропорции к ненависти. Они не желали слышать правду, им куда больше по вкусу приторность лжи.

Кто виноват в том, что мужик гуляет, а ребенок лоботряс, – она, та, кто открыла им глаза. И пусть они сами все знают, но ты ведь знаешь больше и просто не имеешь права отнимать у людей надежду.

Из ресторана пришлось уволиться. Дружный коллектив в одночасье превратился в клубок змей, объединившись против одного главного врага.

Наверное, именно тогда в ней что-то надорвалось, и она решила, что с нее хватит. Нельзя всю жизнь бояться и прятаться. Если уж решила начать новую жизнь, нужно вести ее по-новому.

И именно тогда ей начало казаться, что так легко выстроенная реальность взяла и дала трещину. Может, потому и дала, что слишком просто поддалась?

Инга не знала, как жить иначе. Просто не умела.

Новая жизнь как-то слишком быстро перестала отличаться от старой.

Теперь она будто все время пребывала во сне и однажды очнулась у зеркала с ножницами в занесенной руке. Даже успела отрезать одну прядку, и стоило той упасть на пол, как Инга, отшвырнув прочь ножницы, рухнула, словно ноги перестали ее слушать, и зарыдала.

Настало время выбирать в каком из двух миров ей существовать. Разрываться между ними не получится, как бы ей того ни хотелось.

Она просила подать знак, протянуть руку помощи. Ведь если она теперь такая, значит, для чего-то это было нужно. В своем новом качестве она пыталась найти смысл, потому как без смысла жить не хотела.

Смысл нашелся, и знак был подан оттуда, откуда не ожидалось. Так уж получалось, что нынешняя жизнь шла рука об руку с прошлой, вот оттуда и пришел желаемый знак.

День, а точнее вечер, в который это произошло, был похож на длинную череду таких же до него и, не случись того события – после. Иначе как событием мельком увиденное в телевизоре назвать нельзя. Инга бездумно переключала каналы, не задерживая внимания ни на одном из них, и вдруг ее будто раскаленной иглой пронзило в висок. Перед глазами побежали разноцветные точки, тело будто окунули в кипяток и, не давая опомниться, швырнули в ледяную прорубь. Сердце захлебывалось, не справляясь с нагрузкой, руки Инги дрожали, пока она пыталась найти на пульте нужную кнопку, чтобы перемотать кадр на несколько минут назад.

Она не ошиблась!

Камера медленно плыла вдоль пересохшего русла, захватывая искореженные, черные стволы деревьев. Перед ней простиралось ее тайное место, ее убежище. Место силы!

Люди не любили те места, обходили их стороной, называя проклятыми. Даже легенду придумали о кладбище ведьм, якобы из-за него все деревья вдоль берега черные и кривые. Инга приходила к ним, гладила шершавую кору, разговаривала с ними, и ей казалось, что деревья ей отвечают: протяжным скрипом, едва слышным шелестом голых ветвей, неожиданными и пугающими вороньими вскриками.

Она часто убегала сюда, прячась от запоев матери, которые с каждым разом становились все продолжительнее, и выносить их было все сложнее. Сюда не приходили люди, и она знала, что ее никто не станет искать. Иногда она думала, что могла бы жить в тихом, безлюдном мирке, являющемся зеркальным отражением ее собственного внутреннего мира.

Она давно повзрослела, больше не нужно прятаться и бояться, так откуда взялась злость и ревность, будто кто-то посторонний пришел в ее дом и роется в ее вещах?

Инга решила, что будет следить за выпусками программы, но вышло всего два эпизода после чего начались повторы прежних передач. Ей хватило и столько, чтобы влюбиться в одного из участников. Марк Воронов покорил ее с первого взгляда своей непохожестью на других, манерой поведения, умением держать себя выше остальных, не превращаясь в заносчивого сноба. Теперь она засыпала и просыпалась, видя перед собой его лицо, шепча его имя.

У мужчины было разбито сердце, что легко считывалось безо всяких сверхспособностей. Она чувствовала его и верила, что именно ей удастся исцелить несчастного, хотя понимала, лекарство намного ближе и от осознания той близости становилось больно уже самой Инге.

Решение позвонить на канал пришло внезапно. Что она скажет и зачем вообще звонит? Глупая, образ на экране и в реальной жизни может сильно отличаться. К тому же по красавцу Марку Воронову наверняка сохнет не одна такая дуреха, и каждая обрывает телефоны, выслеживает своего кумира у подъезда. Она прогоняла эти мысли десятки и сотни раз по кругу, но всякий раз возвращалась к одному: если не попробует – никогда себе не простит.

Автоответчик предлагал нажимать какие-то цифры, среди которых не было самой главной, и Инга зло вдавливала кнопки, глотая слезы вместе с обидой и растоптанными мечтами. Когда ей ответил приятный женский голос, она не сразу поняла, чего от нее хотят, а уже через неделю сидела в коридоре, набитом другими людьми, прижимая к груди несколько листов со своими анкетными данными и распечатанным на принтере номере. Добираться пришлось почти два часа, кастинг проходил в областном центре, куда специально приехали телевизионщики с канала.

Потом была небольшая комнатка без окон, где Инге предлагали угадать содержимое шкатулок, описать человека по фото, спрятанному в черном конверте, рассказать, какими способностями она обладает. Она что-то говорила и скорее всего говорила правильно, потому как девушка напротив одобрительно кивала и улыбалась. Но, может, точно так же она улыбалась всем, и ничего ее доброжелательность не значила.

Инга ехала увидеть Марка, а попала на шоу в качестве участницы.

Воронова она так и не встретила. Очень скоро прошел слух о его увольнении и поспешном отъезде. Больше никто ничего не знал, либо не хотели говорить. Она попыталась искать его самостоятельно, пробуя собственные силы, и сразу натолкнулась на каменную стену. Сердце любимого мужчины билось ровно в мягких руках той, что однажды разнесла его вдребезги.

Инга проплакала всю ночь, чтобы наутро проснуться совсем другим человеком. Оказывается, достаточно было разозлиться: на себя, на мужчину, на весь белый свет. Она и разозлилась! Кричала, била посуду, швыряла на пол вещи, растаптывая их ногами. А после плакала, сидя на полу среди разрухи.

Новая жизнь продолжала испытывать ее на прочность как обычно, не предупредив о начале следующего испытания, сразу швыряя в самую гущу событий.

Не предупредила и в тот раз, когда на нее обрушился шквал такого негатива, что Инга уже и не надеялась подняться на ноги, придавленная грязью, что лилась на нее с газетных страниц, интернет-порталов и телевизионных каналов.

Кто-то запустил слух, будто бы Инга Перовская вовсе не та, за кого себя выдает, и на самом деле ее тело – плод работы умелых хирургов.

Куда бы Инга ни пошла, всюду на нее набрасывалось чудовищное в своей лживости и извращенности обвинение: девочка родилась мальчиком, но скрыла от всех сей постыдный факт!

Кто-то настолько ненавидел ее, что решил уничтожить, зная, куда именно нужно надавить. Правда, кто-то не учел, что теперь она была уже не одна. Канал смог перевести слухи себе на пользу и создать для Инги новый имидж. Перед зрителями предстала черная ведьма, мужеподобная, грубая, неотесанная. Отказаться нельзя, условия контракта буквально оставили бы ее без трусов, и Инга смирилась.

Спустя время она даже смогла полюбить свой новый образ, ставший своеобразной броней, которую можно надевать, выходя в свет, и снимать, когда никто не видит. А чтобы не забыть, кто она на самом деле такая, в кармане всегда будет лежать копеечная зажигалка.

В итоге все остались в выигрыше. Зрители неожиданно полюбили обновленную Ингу, в Сети повылазили различные группы поддержки и фан-клубы. Народ восхищался смелостью и открытостью девушки, не испугавшейся заявить о себе на весь мир. Все давно забыли, откуда на самом деле поползли слухи. Ее любили, почти боготворили. А как известно, от огромной любви до лютой ненависти – один шаг.

Однажды Ингу похитили, когда она возвращалась домой. Обычно она брала такси, все же на улице ее начали узнавать, что порой приносило неудобства, а в этот раз решила прогуляться, радуясь первому весеннему теплу.

Она даже не успела испугаться, когда ее схватили сзади и затащили в машину, где несколько раз ударили кулаком в живот, после чего она отключилась и очнулась уже в какой-то пропахшей алкоголем и потом квартире.

Ее держали связанной в тесной комнатенке с грязными шторами, в прорехи которых пробивались лучики света. Они ползли к ногам Инги, убегали по полу на стену и гасли. Так она понимала, что пришла ночь.

Однажды, когда она уже потеряла счет времени, за дверью комнатёнки раздался топот множества ног, слышалась ругань и крики, будто от боли. Она зажмурилась, испугавшись самого страшного. Хотела зажать уши, но руки были связаны за спиной. Когда хлипкая дверь слетела с петель, Инга закричала на одной протяжной ноте.

Ее выволакивали из квартиры как какую-то преступницу, а вовсе не пострадавшую. В определенный момент она даже решила, что ее не освобождают, как подумалось вначале, а перевозят куда-то, откуда она уже точно не выберется. Ощущение свободы еще не заявило о себе в полной мере, а ей уже пихали ручку и лист бумаги, требуя описать все произошедшее.

Дома она долго отмокала в ванной, извела весь флакон скраба и, кажется, стерла кожу до крови. Пусть! Главное, она свободна и больше никогда не позволит себе быть легкомысленной.

На состоявшемся вскоре суде Инга с удивлением и радостью бросилась к тете Наташе и только потом догадалась спросить, что та здесь делает. Женщина упала на колени и расплакалась.

– Прости! Он не хотел! Это все дружки его беспутные! – Тетя Наташа причитала, выла по-вдовьи жалостно и безутешно. Инга пыталась ее поднять, все еще не понимая происходящего.

Объяснение пришло незамедлительно. Дениску, ее соседа, чьи рубашки и штаны она донашивала, вели в наручниках под конвоем. Инга не могла поверить в увиденное, все еще надеясь, что тетя Наташа что-то напутала и ее сын действительно ни в чем не виноват.

Оглушенная открытием, она видела черное облако вокруг Дениски, как оно пульсирует и увеличивается, когда он смотрит на нее. Видела она и то, как сначала поблекло, а потом и вовсе пропало золотистое сияние вокруг головы тети Наташи, сменившись почти такой же чернотой, как и у ее сына-преступника.

Инга высвободила свою руку из захвата женщины и молча прошла в зал заседаний.

Через месяц она снова сменила город, а спустя почти два года вернулась туда, где когда-то все началось.

* * *

– У меня складывается впечатление, что этот город не отпускает своих должников, товарищ майор. Я даже не удивилась, узнав, где пройдут новые съемки. Все уже было, хоть и не со мной. – Инга очень хотела курить, но новые правила, будь они неладны, не позволяли достать сигареты в помещении. – Понять бы еще, что именно я ему должна.

Закончив говорить, она почувствовала насколько вымотана. Хмурый, чересчур серьезный мужчина отчего-то показался ей прекрасным слушателем, и слова лились сами собой, даже те, о которых, возможно, придется пожалеть в будущем. Но ей полегчало. Будто с плеч упал тяжелый рюкзак со всяким старьем.

Кольцов молча вертел в руке вилку, не притронувшись к еде. Не решался заговорить или просто не знал, как реагировать? Инга не планировала вываливать на него всю подноготную, собиралась рассказать о сути вражды с Толей и увлеклась. И даже если он теперь захочет уйти, она не станет его винить. За короткий период их знакомства в ее жизни и без того произошло много всего. Все так резко и кардинально переменилось, что теперь ей хотелось думать, что на самом деле – все наоборот!

– Инга, а вы не думали, что все иначе? – Она вздрогнула, уже понимая, что прямо сейчас мужчина повторит ее собственные мысли, и все равно оказалась не готова. – Не вы должны городу, а он должен вам!

Еще и по имени назвал! Без всякого официоза и излишнего дистанцирования!

Она не глядя схватила бокал и опрокинула в себя его содержимое. Вино прокатилось по горлу, оказавшись неожиданно вкусным, и все же не стоило поступать столь опрометчиво. Спиртное, принятое на голодный желудок, действует однозначно и беспощадно.

Уже пару минут спустя в голове зашумело, по телу пролилось приятное расслабление. Инга чувствовала, как хмель окутывает ее сознание, будто паук неосторожную бабочку.

– Товарищ, майор, вы просто душка. – Алкоголь снес ароматной волной все предохранители, обнажил чувства и мысли, казавшиеся надежно спрятанными. Не хватало еще пьяненько икнуть и свалиться под стол!

Да, она видела свое будущее, их общее будущее видела, но сейчас ей стало страшно. Что если ей показали не всю картинку, а лишь один из вариантов развития событий?! Рано она обрадовалась. Вот это и пугало!

– Вы столько рассказали, Инга, и я благодарен за доверие, но мы так и не коснулись сути. По какой причине у вас произошел конфликт с Северцевым?

Он говорил, а она слышала только свое имя, произнесенное низким, обволакивающим голосом. Мужчина понравился ей сразу, когда впервые приехал весь такой строгий и важный, а после почти каждую ночь являлся во сне. Она запомнила каждую черточку, каждую морщинку на его лице и тонула в бескрайней пропасти карих глаз, не желая просыпаться. Ему очень шла небрежная щетина, не тронутая никакими триммерами, хотя и выглядела так, будто ее обладатель постоянный клиент модного барбершопа; след от старого перелома на носу добавлял брутальности, служил этакой изюминкой и совсем не портил общего впечатления. Майор всегда смотрел прямо, не отводя взгляда от собеседника. Можно было бы подумать, что это лишь отпечаток профессии, на самом же деле очередной кусочек пазла, из которого складывался образ Тимофея Кольцова.

– Толя типичный манипулятор. – Инга сглотнула слюну. – Чужие страдания приносили ему настоящее удовольствие. Он решил поднять новую бучу, разворошив старую историю якобы моего настоящего прошлого. Обещал предъявить доказательства, название клиники и имя доктора, оперировавшего меня.

– Думаю, его компромат на секту такая же липа. А жаль, версия казалась вполне рабочей.

От Инги не укрылся его жест, когда рука мужчины потянулась к карману. Его тоже тянуло закурить. Но главное – он ей верил, вот так запросто, без доказательств и фактов, обозначил свою позицию несколькими словами. Можно было не спрашивать, без того все ясно. А она спросила. Спросила и замерла в ожидании, будто готовилась выслушать приговор, еще не зная, что решил судья.

– Так вы мне верите, товарищ майор? – От его ответа зависело ее будущее. Их общее будущее.

– Я мужчина, Инга, – просто ответил он, – мужчина, у которого есть глаза. И не пытайтесь меня переубедить. Настоящую женщину я никогда не спутаю с кем-то другим. А теперь, если нет возражений, предлагаю прогуляться.

Она не возражала.

– Вам не холодно? – спросил Кольцов, когда они даже не успели отойти от ресторана. – Может, хотите зайти переодеться? А я встану под вашими окнами, буду посматривать на часы и оглядываться по сторонам, чтобы никто не догадался, кого я жду.

– Боюсь, там, где я сейчас живу, у вас не получится спрятаться, товарищ майор! – Инга рассмеялась, чувствуя легкость и свободу, не опасаясь нарушить условности. – Наша банда расположилась в пансионате с панорамными окнами на первом этаже, а деревья на территории расти категорически не желают. Кстати, руководство приняло решение завершать работу. Осталось доснять пейзажные кадры, пару интервью и все. Остальное в студии.

– Значит, придется вам терпеть не только меня, но и холод. – Суровый майор подмигнул или ей показалось?

В город пришло бабье лето с его мягким теплом и все еще пахнущим разнотравьем ветром. Холодно Инге точно не было, о чем она и сообщила своему спутнику.

Они прошли молча два квартала, не ощущая неудобств из-за своего молчания. Им было хорошо. Инга точно знала, что ему не хочется с ней прощаться точно так же, как и ей с ним. Жаль, что ни он, ни она не выскажут своих желаний.

Пока не выскажут. Еще не время. Пусть все идет своим чередом.

Говорить на самом деле хотелось очень много, например какие именно ей снятся сны и какую роль в них играет Тимофей Кольцов. Она поежилась, вспоминая, бросила короткий взгляд на мужчину. Кажется, не заметил.

– Инга, я задам вам вопрос, и, если он покажется для вас неприемлемым, пожалуйста, дайте знать.

– Задавайте, товарищ майор. – Она обогнала его и, развернувшись, пошла спиной вперед. – Обещаю быть предельно честной.

– Нет, забудьте. Глупости это все.

– Товарищ майор, я настаиваю. – Она остановилась, Кольцов по инерции сделал еще шаг, и они оказались очень близко лицом друг к другу. В повисшей неловкой паузе запуталась тишина, нарушаемая лишь звуками их дыхания. – Я настаиваю, – повторила Инга. – Вы же не хотите, чтобы я умерла от любопытства?

– Не хочу. – Его улыбка получилась какой-то напряженной и даже злой. – Мне вот что важно понять про ваши способности: почему бы не покопаться в астрале или как оно у вас называется, чтобы выудить имя убийцы? На худой конец можно описать внешность, какие-то особые приметы.

– Проблема в том, товарищ майор, что люди сами создают стереотипы, а потом начинают в них верить. – Инга мысленно поблагодарила его за возможность переключиться и попробовать замять неудобный эпизод, даже решила не обижаться на пренебрежительный тон. Действие алкоголя оказалось быстротечным, и голова у нее снова сделалась ясной и пустой, ровно как и желудок. – Представьте, если бы у вас была рация, которую нельзя выключить, но из нее сплошным потоком льются чужие разговоры. Голоса перебивают друг друга, накладываются один на один, создавая тем самым чудовищную какофонию. Смогли бы вы разобрать, кто и о чем говорит?

– От такой рации никакого прока. Выходит, вы настраиваетесь на определенный канал и, условно говоря, общаетесь с тем, кто подключен к нему с другой стороны?

– Да, но очень условно. Если брать интересующее вас дело, то здесь на канале лишь помехи и отдаленный гул.

– Что-то похожее говорил Жора, – задумчиво протянул Кольцов. От вопроса, кто такой этот Жора, отмахнулся, мол, не важно, и резко сменил тему: – Инга, я должен вам кое в чем признаться.

– Признавайтесь, товарищ майор, – кивнула она, – но помните, все сказанное может быть использовано против вас.

– Так говорят только в американских сериалах. – Он вдруг потянулся к ее шее и застегнул верхнюю пуговицу плаща. Он застегнул, а Инга едва не разрыдалась от простого проявления заботы. Ей даже пришлось отвернуться, чтобы он не заметил блеска в ее глазах. – Что-то не так? Я не должен был…

– Нет, – перебила, не позволяя оправдываться, – все нормально. Вы собирались в чем-то признаться, товарищ майор?

– Собирался, и, признаюсь, мне зверски хочется есть!

– Готова сделать встречное признание, – слезы моментально высохли, уступая место какому-то бесшабашному веселью, – я бы слона слопала и даже без соли!

– Все же предлагаю начать с бургера и картошки. И зовите меня Тимофей.

– Хорошо, – сказала Инга, отвечая на оба предложения сразу.

Глава 3

Михаил ненавидел больницы и докторов ненавидел тоже. И почти возненавидел свою мать, которая продолжала таскать его по кабинетам на протяжении двух лет.

Ему не нужна помощь, неужели так сложно понять!

Лучше бы подумала о своем ухажере, вот где целый букет расстройств! Но вместо того чтобы запихнуть его в психушку, к нему приходят люди и просят о помощи.

Мир сошёл с ума, если бывший санитар, возомнив себя провидцем, принимает народ. На их, между прочим, кухне и принимает. Мать носится с ним как курица с яйцом, а родного сына выставляет за дверь, чтобы не мешал.

Иногда Михаил думал, что лучше бы ему оставаться в том безмолвном сером мире, где он почти привык существовать. В том мире бродили тени ведьм, которые и засунули его туда.

Ведьм он теперь тоже ненавидел!

Он долго не мог понять, как ему приспособиться к новой реальности, в которой он, по сути, стал чужим.

Как оказалось, он провел за гранью тринадцать лет. И за все лишения, испытания и сложности не получил ровным счетом ничего. Люди, называющие его счастливчиком, уникумом и прочими громкими эпитетами, не понимали, что буквально насмехались ему в лицо. Где его счастье? В чем, спрашивается, уникальность? Вера, в которую вселилась ведьма всего на час, и та начала видеть пророческие сны.

А что он? Да ничего!

Даже читать и писать пришлось учиться заново. Спасибо хоть ходить не разучился.

А Вера, его любимая сестра, ради которой он и поперся на то кладбище, не оценила стараний и плюнула в душу больше всех. Он видел, как она сохла по своему Воронову, смотрела дурочкой издалека, вздыхала и прятала взгляд, стоило уроду пройти мимо. Михаил просто хотел помочь своей сестренке, устал видеть ее страдания.

Он один знал, что для исполнения желания мало припереться за старое русло, нужно обязательно найти что-то, о чем он теперь не мог вспомнить, но совершенно точно нашел тогда.

Нашел и спрятал.

Та ночь сохранилась для него обрывками воспоминаний, куцыми эпизодами. Будто вспышками перед внутренним взором возникали картинки, из которых никак не удавалось собрать законченный сюжет. Отчетливее всего запомнилось, как к нему тогда вышла ведьма, будто из воздуха соткалась. Вышла и смотрит глазами без зрачков. Михаил тогда решил, что глаз у нее вовсе нет, только пустые глазницы. Подойти бы, рассмотреть, а ноги не идут.

Ведьма подошла сама. Вот только что стояла поодаль и уже оказалась настолько близко, что можно было бы уловить ее дыхание.

Можно было бы, если бы она дышала!

С глазами у ведьмы все оказалось в порядке, на месте глаза. С самой только ведьмой творилось неладное. Движения ее были ломаные, резкие, будто на шарнирах несмазанных, и голова, и руки с ногами. А уж как она уронила голову на плечо, тут он вскрикнул по-девчоночьи, но с места сойти так и не сумел. Голова ведьмы лежала на плече так, словно к шее не крепилась. Было страшно увидеть рану и белые обломки костей, потому Михаил продолжал смотреть в колодцы глаз.

Когда высоко над ними раздался вороний клекот, ведьма вдруг встрепенулась, вернула голову в естественное положение и… улыбнулась, сделавшись похожей на обычную девушку. Красивую даже.

Ворон тем временем спикировал вниз, утвердившись у нее на плече. Михаилу еще подумалось, что ведьме наверняка очень больно от птичьих когтей, но она смотрела на ворона и лицо ее расцветало. Нарушая все законы, на ночном небе выглянуло солнце, золотя мертвенное-бледную кожу.

Ворон в отличие от ведьмы точно был слепым. Молочные бельма выделялись на черном фоне пера, светились, отражая свет.

– Верни, что забрал! – Ведьма не размыкала губ, ей не нужно было размыкать, чтобы говорить. – Отдай и поворачивай назад!

Испытывает, подумал Михаил и упрямо мотнул головой. А мог бы, так и пошел бы на нее буром. Вот еще – мертвячку бояться! Хотела бы, убила, а эта стоит себе и ворона своего убогого по голове гладит. Стоило так подумать, как ноги обрели послушность, под ними опять ощущалась твердыня земли. Он еще немного потоптался на месте, а потом припустил вперед, не обращая внимания на ведьму. Зря не обращал, как оказалось. Пока он вышагивал, она все за его спиной шептала. Слов не разобрать, далеко ушел. Обернулся – нет ведьмы. И деревьев нет, нет неба. Вокруг только серая, похожая на клокатый туман бесконечность.

Михаил побежал и бежал до тех пор, пока в груди не начало жечь, а в бок вгрызаться невидимая пасть с рядом острых зубов. Пришлось остановиться.

Оглянувшись по сторонам, он не понял, какое преодолел расстояние. Все тот же туман или чем оно на самом деле являлось – это серое и бесконечное?

То, что выхода нет, он принял не сразу, все надеялся проснуться, щипал себя, бил по щекам, ничего не помогало. Пробовал смириться, тоже плохо вышло. Пока не услышал голос сестры. Она звала его, и Михаил, ориентируясь на зов, поверил, что сможет выбраться.

Бесполезно. Серая бесконечность стала его тюрьмой.

А Вера, его родная кровь, ради которой он собой пожертвовал, взяла и уехала! Просто подошла однажды, приобняла за плечи и сказала:

– Ты ведь справишься здесь без меня? Я буду тебе звонить и примчусь по первой же просьбе. Договорились?

Михаил кивнул, спрятав в карманы кулаки. Он тогда решил, что убьет Воронова, который и без того должен был сдохнуть в той лодке, а Вера его зачем-то вернула. Пусть бы он бродил по серой пустоте. Это было бы честно!

Он даже ходил к дому Воронова, где, как оказалось, тот давно не жил, сбежал еще раньше. Михаил обрадовался, ведь если нет Воронова, значит, и Вера никуда не уедет. Он бросил ее, как уже делал однажды. Теперь сестренка будет только его, и ни с кем ее не придется делить. Домой он летел как на крыльях.

…Комната Веры пустовала. Он не услышал, как сзади подошла мать, ткнулась лбом между его лопаток, обняла за талию. Наверное, она собиралась что-то сказать, но никакие слова не способны были заглушить обиду, которая родилась в нем в ту секунду.

Вера звонила почти каждый день, но он ни разу не взял трубку. Блокировать ее номер не стал, пусть знает, что он видит ее попытки и игнорирует их. Говорить с предательницей ему не о чем!

А вскоре звонки прекратились, и тогда он разбил телефон о стену, не вынеся постоянной тишины.

Ему бы сбежать, уехать подальше, не вспоминать и не думать больше! Только где жить и чем питаться? Он же ничего не умеет, не было у него возможности научиться! Чувство, растущее внутри, затмевало все остальные, в том числе и здравый смысл, и он наверняка сбежал бы, ведь остановить его тоже было некому. Если бы однажды в дверь не позвонили.

На дворе стоял апрель, народ отмечал церковный праздник, а в такие дни Жора не проводил приемов, они с матерью уезжали куда-то на целый день, и квартира куталась в блаженную тишину. Открывать решительно не хотелось, однако некая сила подняла Михаила с дивана и толкала в спину.

– Иду! – крикнул он из коридора и уже тише добавил: – Кого только черти принесли?

Черти принесли двоих молодых парней в белых рубашках, черных брюках и начищенных до блеска башмаках. Они улыбались ему так, как никто не улыбался очень давно: открыто, искренне.

– Здравствуйте, – начал один из них, тот, что казался старше, – вы готовы открыть свое сердце и поговорить о господе нашем?

От неожиданности Михаил начал заикаться, и нужные слова никак не подбирались, поэтому он просто кивал.

– Мы можем пройти?

Кивок.

– Где будет удобно разговаривать, чтобы нам никто не помешал?

Снова кивок, теперь в сторону кухни. Кухню он ненавидел, а тут вдруг сам повел на нее необычных гостей.

Они проговорили до самых сумерек, новые знакомые оставили после себя несколько ярких брошюр и пригласили Михаила на собрание, проходившее три раза в неделю в старом Доме культуры.

Вот она его награда за лишения и страдания! Больше он не останется один. Никогда!

Ему пообещали, и он поверил!

Сидя в стылом больничном коридоре, ожидая своей очереди, он мечтал об одном – скорее попасть туда, где его ждут. Мать сидела рядом, сложив руки поверх сумки, утвердившейся на коленях, и была похожа на нахохлившуюся птицу.

– Мам, может, хватит уже? – голос хриплый, придавленный тяжестью здешней атмосферы.

– О чем ты, сынок? Чего хватит?

– Этого всего! – он неопределенно взмахнул рукой, но мать поняла правильно.

– Так доктор велел, – она даже не повернула головы в его сторону, – значит, нужно. Потерпи, мы следующие идем.

– А если я не хочу?

– Миша, ты уже не ребенок, не капризничай.

– Вот именно! Мне скоро тридцатка стукнет, тогда тоже будешь меня за ручку водить? С психами ведь так поступают?!

– Ты никакой не псих! – произнесла она сквозь зубы. Рядом никого не было, но мать все равно боялась, что их подслушают. – Мы это уже обсуждали!

– Тогда дай мне уйти, раз я никакой не псих.

– Иди. – Она все еще не смотрела на него, стараясь казаться спокойной и даже равнодушной, но за нее все говорили заострившиеся скулы и побелевшие костяшки пальцев.

Конечно, никуда он не ушел. Если уйти сейчас, тогда его точно запрут дома, либо еще чего похуже. Нельзя терять едва обретенную свободу! Нужно подождать, набраться терпения и благоразумия. Вот уж чего у него было в избытке, так это – терпения. За тринадцать-то лет успел выработать нужное качество.

Вытерпев бесконечные, повторяющиеся из раза в раз вопросы и наконец оказавшись на улице, Михаил вдохнул прозрачный, пахнущий отдаленной горечью сентябрьский воздух. Мать смотрела, неодобрительно поджав губы, все еще цепляясь в сумку, как за какое-то сокровище.

– Вон автобус наш! – Его толкнули плечом. – Задержи, я не успею добежать!

– Мам, вообще-то у меня сегодня собрание. – Она знала и специально злила его. Нравилось ей его злить. – Возьми такси, зачем в общественном транспорте трястись?

– Нашел богачку! – огрызнулась она. Затем сунула руку в сумку, достала кошелек. – На вот!

Он смотрел на протянутые матерью купюры, не понимая, что происходит. Только что отказалась от такси из-за дороговизны и тут же пытается всучить ему сумму в три раза больше.

– Зачем? У меня есть деньги.

– Лишними не будут, бери. Не хватало еще, чтобы ты на своих собраниях с урчащим животом сидел. Помогает хоть?

– А? Что? – от удивления и неожиданности Михаил не понял, о чем она говорит.

– Собрания твои помогают, спрашиваю?

– Мне там нравится, – искренне ответил он, уйдя от прямого ответа.

– Вот и хорошо. Деньги не экономь, в кафе зайди, или, может, у вас там столовая какая есть. Разберешься, в общем! Сегодня допоздна опять?

Мать сыпала словами, а он стоял, сжимая в кулаке деньги, не понимая, что с ним творится. В груди разливалось непривычное тепло, глаза пощипывало, и в носу было щекотно. В сером тумане он часто плакал, но те слезы другие, больнючие. За те слезы не было стыдно. Может, потому что никто его не видел и можно было реветь сколько влезет, все равно серость сжирала все ощущения, кроме одного – чувства одиночества. Или потому, что слезы оставались единственным напоминанием, что он еще жив?

Эти слезы – совсем другие. Не слезы даже – один намек. Чего плакать-то, когда все замечательно? Вот именно – замечательно! Серый туман рассеялся, нет его больше! Значит, и ныть пора прекращать!

– Спасибо, мам!

Что еще он мог сказать? А деньги ему в самом деле необходимы, как раз сегодня нужно делать взнос. Он и так уже три раза пропускал.

– Ой, ступай давай! Куртку только застегни, ходишь нараспашку!

Он развернулся и поспешил в противоположную от автобусной остановки сторону. Мать смотрела вслед, он спиной чувствовал ее взгляд, даже хотел обернуться, удостовериться, но не стал.

У входа в ДК уже собрался народ, стояли обособленными группками, время от времени косясь друг на друга. Бывший клуб порезали на части, как именинный торт, и раздали в аренду, вот и собирается теперь здесь разношерстная компания. Кого-то Михаил уже знал, им он сдержанно кивал, никогда не подавая руки. С некоторых пор ему стали неприятны прикосновения к посторонним людям, пусть и такие формальные. Сегодня подходить ни к кому не хотелось, он даже подумал постоять в сторонке, пока люди не начнут торопливо заходить внутрь, будто школьники, услышавшие звонок. Возможно, он так и сделал бы, даже порадовался, что все оказались заняты разговорами и никому нет до него дела, когда на плечо легла рука. Он дернулся и резко обернулся.

– Извини, я все время забываю, что нельзя тебя трогать.

Ася стояла в своей сиротской курточке и затертых джинсах, прижав обе руки к груди. На лице странное выражение, точно она готовит какую-то каверзу и вот-вот посвятит его в свои планы.

– Ты вроде не хотела больше приходить. – Прозвучало без малейшего намека на претензию, однако она все равно вздрогнула, чуть дернув плечами и моргнув.

– Не хотела, – не стала спорить она и наконец убрала руки от груди, только для того, чтобы сунуть их в карманы. – Потом взяла и передумала!

– Из-за меня?

– Вот еще! – фыркнула и покраснела. – Надо же такую глупость придумать!

Она не умела контролировать эмоции, и он это знал. Наблюдать за ней было даже забавно. Когда-то давно, еще до серого тумана и бесконечной тоски, у него был хомячок, которого посадили в трехлитровую банку, засыпанную почти наполовину газетными клочками. Вот за тем хомячком ему нравилось наблюдать точно так же. Правда, пушистый комочек все больше спал и только ночью его возня, приглушенная толстыми стеклянными стенками, напоминала, что тот все же способен активничать.

Ася не умела контролировать эмоции, а хомячок не умел краснеть, как это делала она. И, возможно, никто не умел. По крайней мере, он никогда раньше не примечал подобного. Сначала щеки ее слегка розовели, после наливались пунцовой гущей, а уж та растекалась дальше, захватывая лоб и даже нос, кончик которого все время оставался бледным, похожим на островок нахальства. Наверное, если присмотреться, можно было бы увидеть Асину уменьшенную копию, стоящую на том островке и размахивающую флагом.

– Оно и видно! Пойдем, уже впускают.

– Подожди! – подавшись вперед, она вдруг замерла. – Я соврала. Ты прав, я пришла из-за тебя. Прекрати себя уничтожать, не ходи туда больше.

И вроде говорит совсем тихо, едва ли не приходится прислушиваться, а в голосе такой надрыв, что так и бьет по ушам. Она разозлила его этой своей непосредственностью и честностью на грани глупости. Всегда такой была, сколько он ее знал. Все люди как люди, она же не от мира сего. Блаженная!

– Не мели чепухи! Если бы я хотел себя уничтожать, сидел бы дома. Ты идешь или как?

– Не знаю. Наверное.

– Наверное – да, или наверное – нет? Определяйся скорее!

Почему-то ему очень хотелось, чтобы она все же приняла положительное решение, и он почти готов был попросить ее сам, когда она сначала вся сжалась, а после выпрямилась сорвавшейся пружиной и почти бегом припустила к зданию.

– Эй, подожди меня! Ты слишком быстро бегаешь!

Она не остановилась, но темп сбавила, и у массивной двери, которую никак не заменят на новомодную пластиковую, они оказались одновременно. Ася замешкалась, одернула короткую курточку и замерла, будто ожидая чего-то. Кажется, в этой же курточке она ходила и прошлой зимой. Странно, что он запомнил. Да и зачем?

Второй раз за день с ним происходило нечто, к чему он не привык. Сначала мать, теперь эта вот. Там в серой бесконечности ему никто не помогал, и он выживал сам, как мог и как умел. Мать и Ася должны быть счастливы и благодарны за один только шанс находится в мире, где существуют краски, звуки и запахи.

Вспомнилось, как первые сутки после выхода из небытия он просто проспал. Там он смертельно устал от бесконечного блуждания и ожидания чего-то. Однажды наступил момент, когда даже ожидание закончилось, как заканчивается зубная паста в тюбике. Как ни дави на него, сколько ни разрезай упаковку, рано или поздно придется выбросить.

Здесь все иначе, не надо блуждать и все пути открыты, просто нужно захотеть пойти выбранной дорогой. Почему тогда он снова видит клоки серого нечто? Почему боится, что на самом деле до сих пор бродит там, не зная покоя? Если так с ним играют проклятые ведьмы, то лучше бы ему никогда не узнать правды.

За размышлениями незаметно проплывали мимо него темные переходы с глянцево поблескивающими стенами, выкрашенными краской неопределенного цвета, полы с протертым до дыр старым линолеумом, бесконечные двери и уходящие в никуда закутки.

В зале, куда они с Асей вошли вместе, играла тихая музыка, вновь прибывшие рассаживались на стоящие в несколько рядов стулья. Его место было свободным, никто его не занимал, хотя Михаил никогда не заявлял никаких прав. Рядом оказался еще один свободный стул, на который незамедлительно плюхнулась навязавшаяся спутница.

* * *

Едва дождавшись утра, он выбежал из дома, сжимая в руке брошюру с написанным аккуратным почерком адресом. Не думая о том, что собрания, как назвали встречи двое его новых друзей, могут проходить по строгому расписанию, он спешил туда, где его ждали.

Ему повезло. Двери старого ДК оказались не заперты. На входе дежурил охранник, даже не поднявший головы, когда мимо него проскочил возбужденный молодой человек. Михаил шел, будто знал точный ориентир, не разу не заплутав в переплетении переходов, и когда услышал приглушенную музыку, сердце его забилось чаще. Это оно вело его, а сердце не может ошибаться!

В просторном зале оказалось многолюдно. На сцене, а скорее невысоком подиуме, у микрофона стоял мужчина в белоснежной рубашке и черных брюках. Рубашка его буквально светилась в полумраке, и Михаил шел на ее свет, как заплутавший корабль в бушующем океане плывет к маяку. Свободных мест было немного, но одно конкретное привлекло его внимание сразу же. Первый ряд и всего полтора метра отделяют его от того, к кому так и хочется прикоснуться. Он как-то сразу почувствовал родство с этим человеком, даже не вслушиваясь в слова, влекомый его голосом, он сидел, открыв рот, заранее веря всему, что услышит.

– Аллилуйя, братья и сестры! – полетело в зал.

– Аллилуйя! – подхватили десятки голосов, сливаясь в один общий призыв.

Включили свет, народ в зале оживился, и только Михаил оставался неподвижен. Он не двинулся с места, когда люди стали покидать помещение и даже когда к нему подошел тот самый мужчина со сцены. Он улыбнулся просто и открыто, моментально располагая к себе.

– Здравствуй, брат, – сказал он, присаживаясь перед Михаилом на корточки. – Ты знаешь, что я ждал тебя?

– Как вы догадались, что я приду?

– Он мне рассказал.

– Он?

Мужчина кивнул и, подняв указательный палец, пояснил:

– Там все знают о каждом из нас. А он – наш Господь, никогда не оставит в беде заблудшую душу. Тебе тяжело, я знаю. Но также я знаю, как тебе помочь. Ты готов открыть разум перед ним, чтобы начать новую жизнь?

– Получается, он послал вас ко мне? Или меня к вам? Я не понимаю. – Он нервничал, боялся сморозить глупость или чем-то обидеть славного человека.

– Ты все поймешь, брат, – мужчина выпрямился, протянул руку. Михаил подал свою в ответ. – Сегодня была короткая проповедь, приходи завтра, я снова буду ждать тебя. Ты придешь?

– Конечно! – горячо пообещал Михаил, понимая, что готов ночевать на улице, лишь бы не пропустить новую встречу. – Как вас зовут?

– Зови меня пастырем, брат. Если ты захочешь, мы не будем произносить твоего имени. Для него не существует имен, он не делит людей по цвету кожи, ему не важно, богат ты или беден. Ты принимаешь эту истину?

– Принимаю! Всецело принимаю!

– Вот, возьми, – мужчина подал ему тонкую книжицу с изображением цветущего сада на фоне красивейшего рассвета. – У тебя есть только ближайшая ночь, чтобы начать все сначала. Прочти написанное здесь, и завтра я спрошу, что ты понял из изложенного. Ты прочитаешь, брат?

– Да!

– Осознаешь ли ты важность происходящего с тобой? Не побоишься попрощаться с прошлым во имя нового?

Михаил едва не рассмеялся мужчине в лицо. Уж кому бояться порвать с прошлым, только не ему. Как же он был счастлив! Не передать словами того внутреннего ликования, ознаменовавшего конец испытаниям!

– Осознаю, пастырь! Ничего не боюсь!

– Я вижу, ты честен со мной, брат, – пастырь говорил, не переставая смотреть прямо в глаза, даже ни разу не моргнув при этом, – я тоже буду с тобой предельно откровенным. Не все захотят твоего перерождения. Кто-то может встать на пути исправления, попытаться помешать. Знаешь, кто руководит такими людьми? Ответь мне!

– Дьявол! – Слово обожгло горло и язык, упало на пол тлеющим угольком, и Михаилу даже показалось, что он увидел, как пастырь давит его подошвой начищенного до блеска ботинка.

– Ты встречал его, брат! Дьявол коснулся тебя! Отсюда твоя боль. Не терпи ее, выплесни!

Мужчина призывно раскрыл объятия, и Михаил, не задумываясь, бросился ему на грудь. Слезы казались едкой кислотой, прожигали на щеках глубокие, болезненные борозды, зато внутри стремительно таял кусок льда, сдавливающий до сих пор легкие, сердце и желудок. Облегчение, которого Михаил так жаждал пришло неожиданно и вдруг, как по щелчку пальцев. Он чувствовал себя абсолютно счастливым и самую чуточку обманутым. Все ведь могло произойти гораздо раньше, приди он сюда не сегодня, а тогда, пятнадцать лет назад.

Он не видел, как за ним наблюдала худенькая девушка, опершись о швабру, она будто ждала, когда эти двое наконец уйдут, чтобы можно было продолжить уборку. Не видел он и того, с какой тоской и жалостью девушка смотрела ему вслед, провожая взглядом.

С тех пор Михаил не пропустил ни одного собрания, по-прежнему не обращая внимания на ту, что каждый раз приоткрывала рот, стоило ему пройти мимо, будто хотела заговорить, но никак не решалась.

Пастырь за короткое время смог сотворить чудо, о котором не мечтали дипломированные доктора, хотя мать все равно списывала происходящие с сыном перемены на достижения медицины. Он не спорил, пусть думает, как ей нравится. Одно Михаил усвоил твердо: нельзя никому говорить, куда и зачем он ходит. Так и родилась легенда о некоем клубе, где встречаются потерянные индивидуумы вроде него. Мать, конечно, пыталась разнюхать информацию, ей нужно было контролировать все его передвижения и контакты, но ничего у нее не вышло. Кто она такая, чтобы тягаться с Богом!

Михаил видел, как его новые друзья жертвуют деньгами в конце почти каждой проповеди, отчаянно выворачивал карманы, каждый раз получая одно и тоже – шиш! Мать давала ему деньги, которых совсем не хватало, приходилось копить, чтобы не выглядеть совсем уж скупердяем.

Когда впервые залез в чужую сумку, Михаил не запомнил. Зато в памяти отпечаталось бледное, напуганное личико заставшей его за неприглядным занятием девушки. Худющая, с прозрачной до синевы кожей, жидкими волосиками, собранными на старческий манер в пучок, она зажала рот ладошкой, расширившиеся глаза влажно заблестели.

– Сдашь меня? – с вызовом спросил он, пряча добычу. Невольная свидетельница попятилась, но, натолкнувшись спиной на стену, остановилась. – Иди, чего встала! Ну же!

– Пообещай, что никогда так больше не поступишь, – жалобно попросила она. – Скажи, сколько тебе нужно денег?

Михаил назвал сумму, и девушка опять зажала рот ладошкой.

– Зачем тогда предложила, если у самой ни гроша? Ты ведь уборщица здешняя? Так я и думал – нищенка! А я знаю, у кого брать, они не обеднеют, и сюда тоже приходят, потому как с жиру бесятся! Пастырь не может их прогнать, он всем помогает и не разделяет паству по величине дохода. Но я же вижу, что деньги ему все равно необходимы, чтобы платить за помещение, книги и прочее. А эти… – Лицо Михаила скривилось. – Суют по копейке, когда на самом деле могут дать гораздо больше! Ты тоже могла бы мне помочь, вместо того чтобы осуждать.

Она долго молчала, теребя ворот застиранной кофточки. Михаил уже подумал, что она собралась уйти, когда девушка быстрым шагом преодолела разделяющее их расстояние и выпалила на выдохе:

– Пастырь тебя обманывает! Он всех вас обманывает!

– Замолчи! – Михаил схватил девушку за запястья, встряхнул ее, как тряпичную куклу. Голова несколько раз дернулась, будто шея не была способна ее удерживать. – Хорошо, что пастырь тебя не слышит!

– Пусти! – Серые глаза налились тяжестью грозовых туч, а на пушистых ресницах заблестели искорки, похожие на снежинки, и Михаил ослабил хватку. – Можешь продолжать ему верить, мне все равно! Но я не хочу, чтобы тебя посадили в тюрьму из-за этого мошенника!

– Какое тебе вообще до меня дело? Чего привязалась-то?

– Ты сильно заблуждаешься, если думаешь, что хоть кому-то в целом мире есть до тебя дело! Я просто вижу, как ты себя грызешь, разыгрывая жертву. Обвиняешь богачей, искренне веришь, будто проблема в твоем пустом кошельке, когда на самом деле настоящая пустота – в душе. Вот только здесь тебе ее нечем заполнить, напихают пустых обещаний, как ваты в мешок, и все!

– Если бы ты побывала там, где был я, сейчас так не говорила бы. Дай пройти! – Михаил отпихнул девушку в сторону, мимоходом отметив ее куриный вес. Совсем, что ли, не жрет? Небось на диетах сидит, чтобы жопа не росла, вот и ходит живой скелет.

– Таких как ты у нас в детском доме называли нытиками! – Слова ударили в спину каменой дробью. Неприятно, но не смертельно.

Он не стал ничего отвечать, отдавая себе отчет в том, что его правда слишком фантастична для произнесения ее вслух. Девчонка не поверит, да еще чего доброго поднимет его на смех. Хватило же у нее ума плести небылицы про пастыря.

Украденные деньги закончились быстро, но он знал, где достать еще. Действуя почти на автомате, он не сразу понял, что вокруг собрались люди и все они смотрели на него. Девчонка тоже пришла и тоже смотрела. Почему-то именно от ее взгляда хотелось укрыться, спрятаться. Она не осуждала его и ни в чем не обвиняла. Все было куда хуже – она его жалела. Сомневаться в том, кто его сдал, было странно, и все равно он искал причины, которые могли снять подозрения с нее, той, что не осуждала, а жалела. Ее слова о нытиках болезненным клеймом запечатлелись в мозге и не стереть его, не уничтожить.

Он почти засомневался в своих прежних установках, почти поверил ей, а не пастырю, когда тот явился все такой же сияющий и чистый. Толпа расступилась перед ним, пропуская вперед. Пастырь сказал именно то, что он хотел от него услышать:

– Не бойся, брат, я с тобой.

Мир не рухнул, не разлетелся на осколки, оставшись стоять на четырех слонах и древней черепахе. Бог не оставил его, услышал и послал спасителя.

* * *

– До сих пор обижаешься на меня? – Ася легонько ткнула Михаила в бок. – Думаешь, я хотела, чтобы тебя забрала полиция?

Он удивился, с чего она вдруг вспомнила ту давнюю историю. Про нее наверняка все забыли. По крайней мере ему хотелось так думать. Воровать он перестал, но не после неуклюжей Асиной моралистики. Она, наоборот, разозлила его, и в определенный момент захотелось доказать насколько та не права. Решающую роль в его решении сыграл пастырь, объяснивший, что деньги, добытые нечестным путем, не приносят счастья и влекут за собой боль и разочарования. Скажи ему кто-то другой подобное, а тем более тем же снисходительным тоном, послал бы к чертовой матери. Пастырь же имел удивительную способность доносить простые истины на какой-то глубинный уровень сознания. Ему хотелось верить и немедленно исполнять все, что он скажет.

– Поговорить больше не о чем? Может, лучше расскажешь, где пропадала и с чего вдруг решила вернуться?

– Не твое дело, где я пропадала! Я не обязана отчитываться. – Показалось или за нарочитой грубостью скрывалось волнение?

– Ведешь себя как глупая девчонка, – чуть склонившись к Асе, шепнул Михаил.

– Кто бы говорил! – фыркнула она и снова ткнула его острым локотком. На сей раз куда ощутимее и болезненнее. – Может, я и правда о тебе волновалась тогда?

– Для этого у меня есть мать, – усмехнулся он. Дурашливая перепалка забавляла все больше, распаляла желание продолжать. – Все равно не понимаю, как твое исчезновение может быть связано со мной. Неужели стало стыдно? Да и насколько я помню, после того неприятного инцидента ты продолжала ходить на собрания.

– Давай закроем тему, хорошо? – Горячая ладошка легла на колено Михаила. Он уже хотел привычно дернуться, но Ася сама убрала руку. В полумраке не разглядеть, покраснела ли она. А увидеть хотелось. Не просто увидеть, но и рассмотреть во всех подробностях. – Извини, я все время забываю о твоей… особенности.

Так вот как она называет это! Особенность. Пожалуй, ему даже нравится. Пусть так и будет. Он необычный, ведь у него есть особенность!

Поэтому закрывать он ничего не собирался! Чувствовал себя ныряльщиком за жемчугом, нашедшим подходящую раковину моллюска и находящимся в сладком томлении: что же там внутри? Странное, пока не обретшее форму чувство родилось и свербело где-то глубоко, требуя внимания и осмысления. Он даже поймал себя на мысли, что скучал по этой занозе, едва не отправившей его однажды в тюрьму. Но как и прежде, сейчас он искал для нее оправдания.

– А это у тебя что? – наплевав на «особенности», Ася протягивала к нему руку. – Фу, гадость какая!

– Не твое дело! – он и не думал, что возможность вернуть колкость представится так быстро. А вот о чем подумал, так о том, что ведет он себя, как мальчишка, хотя обвинил в инфантилизме ее. – Талисман!

– Странный какой-то талисман. – Ася поджала губы. – Противный даже.

– Вот и не смотри! – оскорбился Михаил, убирая за пазуху птичью лапку, попутно решая, как она могла выбиться наружу, веревочка была довольно длинной.

Он отвернулся от Аси и сразу встретился взглядом с пастырем. Всегда улыбчивый, открытый, в тот момент он смотрел на Михаила с ненавистью. Хотелось бы думать, что просто показалось, но пастырь не сразу смог взять себя в руки, и прежнее благостное состояние вернулось к нему лишь спустя время. Секунды, показавшиеся Михаилу вечностью, проложившей между ними пропасть. Про пропасть в голову стукнуло не просто так. Осознание случившейся катастрофы обрушилось на него со всей своей неотвратимостью.

Он едва высидел до конца проповеди и, когда вспыхнул свет, бросился к сцене. Пастырь скользнул по нему холодным взглядом, будто лезвием полоснул. Михаил понял, что в чем-то ошибся, но не понимал, в чем именно.

– Пастырь, – негромко позвал он, – мне нужен ваш совет.

– Не сегодня, брат, – отмахнулся тот и повторил уже тише: – Не сегодня.

– Значит, завтра?

– Нет. – Его лицо накрыла тень. – Завтра собрания не будет. Приходи через два дня, тогда и побеседуем.

Как ему прожить ближайшие два дня, Михаил плохо себе представлял. Мир, который так крепко стоял на четырёх слонах, все же начал рассыпаться, роняя осколки и целые глыбы с таким трудом выстроенной тверди в черноту космоса. Чем он заслужил подобное обращение? За что пастырь так с ним поступает?

Ася никуда не ушла, ждала в сторонке. Чего ждала – неизвестно! Может она тоже что-то такое почувствовала и, скорее всего, так же ничего не поняла? Да и ей-то что! Она никогда не верила пастырю, и вообще неясно, для чего приходила на собрания. Для чего пришла снова после того, как несколько месяцев где-то пропадала, тоже неизвестно.

Он осознавал, что два события никак не связаны между собой, и все равно винил ее; мысленно ругал последними словами, ненавидел! Хотел посмотреть так же, как только что на него посмотрел пастырь, и не смог. Не нашлось в нем той черной, вязкой злости, бурлившей в глазах единственного, кому он верил. Кого любил!

– Эй, ты как? – спросила она, поравнявшись с Михаилом. – На тебе лица нет. Что он тебе такого сказал?

Еще и издевается! Наверняка все слышала, а теперь хочет, чтобы он унизился второй раз, пересказав ей все. А он ее еще оправдывать пытался! Идиот!

– Надеюсь, ты довольна? – он развернулся так неожиданно, что Ася отпрянула. – Все из-за тебя!

Она хлопала своими глазищами цвета грозовых туч, готовых разразиться дождем, и делала вид, будто ничего не понимает. Выходило очень убедительно. Знай он ее чуть хуже, поверил бы не раздумывая.

– Ненормальный, объясни, в чем дело!

Она почти срывалась на крик, едва не выпрыгивая из короткой курточки. Кто-то схватил ее за грудки, встряхнул хорошенько. Раздался треск рвущейся ткани, и только тогда Михаил понял, что кто-то – он сам. Это его рука держит не на шутку напуганную Асю за порванный ворот футболки, под его кожей вздулись вены, готовые лопнуть, его суставы ныли от перенапряжения в сжатых кулаках.

Свидетелей сцены, к счастью, не было, люди успели разойтись. Даже охранник по какой-то неведомой причине оставил пост.

Михаила трясло крупной дрожью, зубы стучали будто от холода. Выдавить из себя даже слово никак не получалось. Ася продолжала сверлить его стальным взглядом, не делая попыток сбежать, спрятаться.

Прямо сейчас он мог убить человека. Не нарочно, по неосторожности. Но какое это имело бы значение в конечном итоге?

Провалы в памяти начались у него сразу после возвращения из серой пустоты. Так, выйдя из спальни, в следующий момент он мог вдруг оказаться на автобусной остановке в противоположном конце города. Он всегда был одет по погоде, значит, все же осознанно выходил из дома, садился в автобус или такси, чтобы добраться до нужного места. Вот только нужного – кому? Никаких мыслей и даже воспоминаний не оставалось, их будто ластиком стирали. Приступы пугали Михаила, но он никому о них не рассказывал, рискуя после своих откровений оказаться в психушке.

– Беги! – не сказал даже – прорычал. Кулаки все еще сжимались, в одном из них что-то кололо, впивалось в плоть.

Ася смотрела без страха, с вызовом смотрела и с места не двигалась. Что же она такая бестолковая-то?

– Сказал же, беги! – Железные тиски немного разжались, дышать стало легче, но он не мог предсказать дальнейшего развития событий, а потому боялся. Не за себя боялся, за нее. Провалится в беспамятство и очнется уже над хладным трупом.

Она, наконец, поняла. Сначала потопталась в нерешительности, потом посмотрела на его зажатые кулаки, шумно выдохнула через нос и сорвалась с места.

– Парень, ты чего здесь? Я дверь запираю, домой, шуруй.

Михаил обернулся, увидел охранника, щуплого дядьку с седыми зачесанными на пробор волосами. Дядька кивнул в сторону выхода и сам сделал пару шагов для пущей убедительности.

Ничего не ответив, Михаил вышел на воздух. Снаружи заметно похолодало, пришлось застегнуть крутку «под горло», втянув голову в плечи. Он быстрым шагом спешил к автобусной остановке, надеясь, что Ася успела уехать или вообще пошла пешком. Может, живет близко. Теперь, когда приступ прошел, ему стало стыдно, и смотреть в глаза той, на которой только что рвал одежду, ему совсем не улыбалось.

Да что там колет?!

Разжал кулак и с изумлением уставился на изящный медальон в форме волчьей головы, от которой тонкой змейкой отходила цепочка. Золотая, между прочим. Вещица, может, и мелкая, да денег все равно стоит. Почему Ася ее не продала и не купила себе новую куртку, потеплее нынешней? Он знать не знал сколько стоят женские шмотки, и не особо понимал ценность медальона, к тому же побрякушка выглядела старой и потертой. Возможно, потому и не продала, что не стоит украшение ничего.

Либо вещица краденая, и Аська боится светиться с ней в ломбардах. Еще его пеняла, когда у самой рыльце в пушку!

Сразу полегчало. Совесть решила выписать ему индульгенцию, сняв с души бремя. Он даже развеселился, представляя вытянутое лицо девушки, когда на ближайшем собрании вручит ей цепочку. И почти сразу увидел Асю. Она никуда не уехала. Стояла у обочины, прижав плечом мобильный телефон и голосуя свободной рукой. Она не смотрела в его сторону, но Михаил все равно спрятался за дерево. Очень скоро возле нее притормозила машина, мигнув габаритными огнями, и Ася юркнула на заднее сиденье.

В голове у Михаила все перемешалось. Такси и золотое украшение, пусть не слишком дорогое на вид, никак не вязались с образом сиротки. Да и потом она ведь работает уборщицей в клубе, даже взносы на собрании никогда не делала.

И вдруг нате вам!

Проследить бы за ней, узнать, где живет. Но даже если он прямо сейчас поймал бы такси, шансов на успешную погоню не осталось.

Пришлось дождаться автобуса и ехать домой, крепко сжимая золотой медальон в виде головы волка.

* * *

– Вы осознаете, насколько ваше обвинение серьезно? – следователь не сводил с нее сурового взгляда, и Ася чувствовала, как выстывает кровь в ее жилах. Холода она не боялась, любила даже и могла проходить всю зиму в пальтишке на рыбьем меху. Даже сейчас мороз, сковавший кожу, скорее намекал, что ей нечего опасаться.

Расправив плечи и почти услышав хруст ломаемой ледяной корки, она ответила утвердительно и повторила сказанное ранее:

– Я знаю, кто стоит за убийствами, которыми вы занимаетесь, господин Кольцов.

– И готовы изложить свои показания на бумаге?

– Вам придется поверить мне на слово и принимать решение самостоятельно. Не хочу связывать себя формальностями.

– Я слушаю. – Следователь был сильно недоволен, и хотя пытался не выдавать себя, получалось не очень.

– Его имя Виталий Смоляков, или как он сам себя называет, пастырь. Слышали что-то о такой организации, как «Церковь Седьмого апостола»? Так вот он проповедует там несколько раз в неделю и уже собрал приличное количество последователей.

– Лучше бы не слышал. Допустим, я вас послушаю и проведу проверку. Откуда у вас данные?

– Вот. – Она выложила на стол заламинированную карточку, пальцем придвинула ее ближе к полицейскому.

– Агния Вересова, – прочитал мужчина вслух, – журналист. У вас есть разрешение на подобные дела, гражданка Вересова?

– Пожалуйста, зовите меня Асей, господин майор, – ее губы скривила недовольная гримаса, – не люблю свое полное имя. О каком разрешении речь? Я просто собирала информацию, находящуюся в свободном доступе. И потом вы все равно вышли бы на меня рано или поздно. Привычка курить в стрессовых ситуациях меня погубит. Вот, пытаюсь бросать.

Мужчина сглотнул слюну и неожиданно ударил ладонью по столешнице с такой силой, что стоящая на краю чашка упала и покатилась по полу, чудом не разбившись, оставляя за собой коричневый чайный след.

– Вы вообще понимаете, что присутствовали на месте преступления в момент его непосредственного совершения?!

– Ошибаетесь. Я видела, как люди из секты Смолякова входят в недостроенный храм, слышала собачий визг. Мне и в голову не пришло, что потом они убьют того несчастного прораба. – Ася вскинула обе руки. – В тот день я просто следила за ними. Мне нужно было написать статью о секте.

– К убийствам-то вы зачем полезли? – едва не простонал следователь.

– Я после той собаки сразу уехала, – Ася вздохнула. – Мне показалось все настолько мерзким, что я не желала продолжать работу. Уж лучше выговор от начальства, чем такая грязь. Однако у меня были свои причины вернуться. – Она запнулась и наскоро добавила: – Личные. Не имеющие отношения к делу.

– Ну и решали бы свое личное, не впутываясь в переделки. Детективных сериалов насмотрелись?

– Все куда прозаичнее, господин майор, – Ася поставила локти на край стола, опустила голову на руки, – я поняла, что могу нарыть сенсационный материал, когда поняла, как связаны секта и убийства. Мне помогла птичья лапка.

– Вы и об этом знаете? Кто-то из оперов сливает информацию? Говорите, кто!

– Я не раскрываю своих источников. Заставить говорить вы меня не можете. И вообще, мне пора.

– Ну точно пересмотрели сериалов, – пульнул следователь ей в спину, когда Ася уже взялась за ручку двери. – Нам сложнее будет защитить вас, если вы не станете сотрудничать, а убийце будет проще вас убрать. Не думали, что за вами могли следить точно так же, как и вы за ними? Или синяки на шее – следы любовных развлечений.

– Я как-нибудь справлюсь, спасибо. – Натянувшийся струной позвоночник и вцепившиеся в ручку двери пальцы, усыпанные едва различимыми искорками, говорили красноречивее любых слов, но она действительно справилась. С собой справилась. Гордо покинула кабинет и только на улице ощутила, насколько ослабла.

Она ведь заезжала на съемную квартиру, переоделась и поправила растрепавшуюся прическу, а синяков не заметила. Не заметила и пропавшей цепочки с медальоном, спохватившись только следующим утром.

После насыщенного дня всю ночь Асе снилась снежная пурга, сквозь которую пробивался тоскливый волчий вой, отчего сердце девушки сжималось, а на щеках кристалликами застывали колкие слезинки.

Глава 4

Дело принимало какой-то уж совсем ненормальный оборот. Как грибы после дождя начали возникать люди, готовые помочь, посодействовать, и ни один из них не приблизил его к развязке ни на йоту. У самого же Кольцова внутри крепла уверенность в том, что он вообще напрасно полез в расследование. Эта уверенность тоже никак нельзя назвать нормальной, он ведь не с улицы пришел, делает свою работу. Тогда почему кажется, что здесь у него ничего не получится?

Опер, приставленный помогать, неожиданно слег с тяжелейшей ангиной, и теперь Тимофею приходилось брать на себя всю работу. Оно, конечно, не страшно, вспомнить боевую молодость не зазорно, если бы не некоторые нюансы, выводящие его из себя. Так, например, он все чаще ловил себя на мысли, что болезнь коллеги вовсе не случайность, а настоящий злой рок. Как начались эти убийства, так и посыпались неприятности.

А еще ему снились сны. Разные, объединенные одним – бредом, творившемся в них. То он сам лежит посреди церкви, а перед глазами у него раскачивается воронья лапка. Вокруг чадят свечи, и кто-то протяжно стонет на одной ноте. В другом он уже смотрит на будущую жертву из-под глубокого капюшона, чувствуя нетерпение, вожделение и ярость. Но не один из снов не заставлял его вскакивать ночью с криком, утирая со лба ледяной пот, кроме одного. Оказываясь в обычной квартире, Кольцов смотрел на темный силуэт у окна: высокий, широкоплечий, грузный. Силуэт некоторое время остается неподвижен, потом начинает медленно разворачиваться, и тогда на него, взрослого мужика, нападает настоящая оторопь. Рука тянется к поясу, где, по его мнению, должна висеть кобура, и ничего не находит. Темная фигура разворачивается полностью, позволяя рассмотреть себя хотя бы в общих чертах. Жора. Чудак, так похожий на бывшего сослуживца, сверлит тяжелым взглядом из-под бровей, шевелит губами, хотя никаких звуков не доносится до слуха Кольцова. Разве что едва различимый, мягкий шорох на разные лады. А после тишина вдруг разрывается от хруста так похожего на ломающиеся кости, что хочется закрыть уши руками, которые, как назло, висят плетьми, не собираясь слушаться его мысленных приказов.

Жора открывает рот, чтобы заговорить, и Кольцов понимает, рта у того больше нет, на его месте теперь массивный черный клюв, а голова покрыта черными перьями, неравномерно покрывающими также лицо, шею, почти доходя до груди, оставляя проплешины на ключицах. Карканье ворона-оборотня бьет по барабанным перепонкам, из ушей течет теплая кровь, а сам Жора, или уже не он, подходит ближе. Движения его плавные, будто ленивые. Когда клюв почти касается роговицы, в голове Кольцова звучит голос:

– Надо было закрывать портал! Теперь поздно, она – следующая!

Спросить бы, кто такая она, но язык прилип к небу, превратившись в наждак.

Монстр больше ничего не говорит, медленно отдаляется, пока не упирается в подоконник. Секунду ничего не происходит, после чего он отклоняется назад и падает в раскрытое окно. Короткий вопль обрывается глухим ударом.

К Тимофею возвращается способность двигаться, он бежит к окну, перегибаясь наружу, и просыпается от собственного крика.

Внизу, на асфальте, раскинув в стороны руки, всякий раз лежит Инга, из-под головы которой растекается темная, почти черная лужа. Не замаранным кровью остается невесомый шарфик, зажатый в безжизненной руке, полощущийся на ветру вымпелом.

Первый раз сон приснился ему сразу после знакомства с ведьмой и с тех пор повторялся почти каждый день. Но если сначала ему было плевать на сны, то теперь он чувствовал страх и обеспокоенность за нее. Никогда раньше его не преследовали повторяющиеся кошмары.

Видимо, именно поэтому Кольцов помнил о них чуть дольше, чем следовало бы.

Он все же решил позвонить Инге. У него и предлог имелся: дополнительно расспросить о секте, в которой состоял убитый Северцев. Ненормальная девчонка могла нести полнейшую чушь, а могла и в самом деле чего-то знать. Жаль, конечно, что оказалась дать официальные показания, все могло быть куда проще. Теперь же придется искать повод, просить прокурора об ордере. А на каком основании? Здесь не шоу про экстрасенсов, на шестое чувство не спишешь. Да и не было у него никакого шестого чувства, если уж на то пошло. Можно попробовать привязаться к окуркам, оставленным на месте преступления – она сама ведь призналась, – только что-то подсказывало ему – это тупик.

Кольцов запустил пальцы в волосы, отметив, что неплохо бы заглянуть в парикмахерскую, шевелюра успела отрасти. Что подумает о нем Инга, когда увидит…

Снова Инга! Она занимала слишком много места в его мыслях. Еще немного, и придется всерьез задуматься о причине происходящего. Пока же нужно искать тот самый повод и выдумывать причины для продолжения работы.

Ничего искать не пришлось. Уже на следующее утро его подняли с постели ставшим привычным звонком на мобильный. Не выспавшийся оттого, что ночные кошмары не признавали выходных и праздников. Он ехал, почти не смотря на дорогу, благо обе полосы оказались почти пустыми ввиду раннего часа, когда вдруг чертыхнулся и резко вывернул руль. Дело в том, что уже по устоявшейся привычке ехал он в сторону стройки, хотя сегодня его вызвали совсем в другое место.

Притормозив у обшарпанного здания бывшего Дома культуры, Кольцов не сразу отправился внутрь, встал чуть поодаль, достал из кармана пачку сигарет. Пачку эту он купил еще три дня назад, но до сих пор даже не вскрыл, хотя, подрагивающие от нетерпения пальцы несколько раз тянулись к узкой ленточке, торчащей воспаленным заусенцем. Так и хотелось поддеть ногтем, потянуть и вырвать с мясом. Он держался изо всех сил. Злился. Ненавидел себя за малодушие. Терпел, но не сдавался. От мятных леденцов, по убеждению некоторых умников, помогающих подавить тягу к никотину, на языке образовалась оскомина, и зубы начинали ныть от одного вида зеленой обертки.

– От того, что я выкурю всего одну сигарету, ничего ведь не случится? – уговаривал он себя, пока ноготь указательного пальца скреб по слюдяной поверхности.

Он почти вскрыл упаковку, остановившись в последний момент, смял и швырнул пачку в урну. Смял, потому как не доверял себе и очень не хотел, чтобы кто-то застал полицейского роющимся в мусоре.

– Здравствуй, Тима! – Марат так и светился начищенным медным самоваром, будто в клуб он пришел на танцы, а не на место преступления. – Принимай подарочек!

– Что здесь? Ты почему по телефону не рассказал?

– Да я до тебя дозвонился с третьего раза! – развел руками судмедэксперт. – Горазд ты спать, конечно. А чего один? Где опер твой?

– Ангина, – коротко бросил Кольцов, натягивая протянутые Маратом перчатки. – Толку-то с него? Все равно сам бегаю как сайгак.

– Кризис кадров, – покивал собеседник. – За нашу зарплату никто не хочет ноженьки стаптывать. Ладно, пошли, я тебя с нашими клиентами познакомлю.

В небольшом зале пахло медикаментами и кровью. Сладковато-тошнотворный запах, казалось, пропитал все вокруг, захотелось открыть настежь окна. Кольцов запоздало подумал, что его здесь вообще-то не должно быть. У него есть свое дело, ввиду важности которого с него сняли больше половины остальной работы. Так с чего теперь сюда пригнали?

– А я тебе скажу почему! – ответил на его мысли Марат. Или все же не на мысли и он просто рассуждал вслух? – Трупики, разложенные вон на той сцене, – Марат указал пальцем в нужном направлении, – в твою копилочку. Как говорится: получите, распишитесь.

– Ничего не путаешь? С чего бы моим здесь быть? Или перетащили?

– Никого никуда не таскали, здесь укокошили.

– Тогда с чего ты взял…

– Тима! – перебил эксперт. – Может, хватит вести диалог, как в детективной книжонке из привокзального ларька? Способ убийства точно такой же, как на той стройке. Точнее, у одного такой же, второй, предположительно, скончался от острой асфиксии. На шее следы от веревки или жгута, пока непонятно.

Тела были упакованы в черные мешки, готовые к транспортировке, и Кольцов даже порадовался тому, что опоздал. Он уже видел все, что нужно, остальное прочтет в отчете экспертизы.

– А остальные атрибуты? Свечи там, рисунки?

– Ничего нет. Только трупы.

– Личности установили?

– Пока только одного, – Марат заглянул в блокнот, с которым никогда не расставался. – Некий Виталий Юрьевич Смоляков семьдесят девятого года рождения. Опросили охранника местного, говорит, ничего не знает, он вообще спал и ничего не слышал. Смоляков, по его словам, мужик хороший, несмотря на то, что руководил сектой.

По тону Марата Кольцов понял, позиции охранника тот не разделял.

– Охранник еще здесь?

– Здесь родимый, куда ему деться! Сейчас допросишь или повесткой вызовешь?

– Сейчас. Вряд ли он причастен. Если только не окажется, что стройку тоже он охранял.

– Вот и я так же думаю. – Марат оглядел зал, как обычно делал перед тем, как уйти. Профессиональная привычка – проверить еще раз, не упустил ли каких важных деталей. – Пойдем на воздух, дышать нечем.

– Ты чего проспал-то, Тима? Или женщина в доме завелась, спать мешает?

– Женщина не моль, сама не заводится. – Кольцов толкнул Марата плечом. Женщина у него еще как завелась, только вот не в доме, а в кошмарах, из которых смотрит мертвыми ведьмовскими глазищами. Тему развивать не хотелось, потому он быстро свернул разговор в другое русло: – Думаешь, один почерк или у нас подражатель объявился?

– Вряд ли подражатель, – Марат открыл дверь, ведущую на улицу, пропустил Кольцова вперед, – два случая – маловато для такого, да ты и сам понимаешь. К тому же между первым и вторым убийством прошло четыре месяца. Нет, точно один орудует.

– Хрен разберешь этих маньяков! – Тимофей украдкой заглянул в урну, его сигарет не было. – Ты не представляешь, насколько я вымотался, пока здесь нахожусь. Домой хочется, а уехать даже на пару дней не могу.

– Ну и перебирался бы насовсем! Ничего же не теряешь! Ты здесь царь и бог, а у себя там – один из десятка таких же.

– Ты прав, Марат, – он снова посмотрел в урну. Принимать серьезные решения с зажатой в зубах сигаретой казалось как-то проще. Или он просто искал повод не отвечать прямо сейчас? – Только и здесь я никому не сдался! Сегодня есть маньяк, завтра его не будет, и что, опять просиживать штаны в кабинете?

– Странные у тебя рассуждения, Тима, – ухмыльнулся Марат. – Ну, хочешь, я в маньяки пойду? Никогда меня не поймаешь, я все ваши приемчики и уловки знаю!

– Тоже надоест рано или поздно. – Кольцов сделал вид, что воспринял предложение всерьез, и Марат тут же поддержал игру:

– Я обещаю попасться однажды. Мы будем сидеть в парке под проливным дождем на одной скамейке и разговаривать. Пообещай прийти в пальто, какое бы ни было тогда время года! А я буду в шляпе и с тростью. Сложу руки на набалдашнике, состряпаю печальную мину и заведу рассказ о своих боевых подвигах.

– Мне все равно придется тебя отпустить. Между долгом и дружбой я выберу дружбу. – Кольцов едва сдерживал смех, с трудом сохраняя серьезное выражение лица.

– Разумеется, ты меня отпустишь! – Изображая оскорбленного в лучших чувствах, Марат насупился. – Но уходя, я обязательно обернусь и пообещаю новую встречу, зажимая в кармане скальпель, обагренный кровью последней жертвы.

Их разговор прервал пожилой мужчина в форменной одежде чоповца, вышедший на крыльцо.

– Извините, кто из вас следователь Кольцов? Мне сказали, что я могу найти его здесь.

– Это я, – ответил Тимофей. – Слушаю.

– Меня зовут Евгений Николаевич. – Мужчина прокашлялся, прежде чем продолжить. – Охранник я здешний.

– Где можем побеседовать? – Кольцов кивнул Марату, мол, извини, друг, надо работать.

– У меня в каморке, – засуетился охранник, – только я вам ничего нового не скажу. Не слышал я ничего. И в то крыло не хожу, у нас своя территория, а сектанты за охрану не платили никогда.

– Разберемся, – бросил казенное словечко Тимофей и сам поморщился от своей строгости. Ясно же, что охранник не виноват. Слышал или нет, другой вопрос, но запугивать мужика все же не стоит, может, у него сердце больное, вон как дрожит. – Не волнуйтесь, – добавил уже мягче и куда человечнее, – вас никто ни в чем не обвиняет. Задам пару вопросов, и можете быть свободны.

– Я только заступил вечером, мне до восьми часов здесь сидеть, – зачем-то пояснил Евгений Николаевич.

– Разберемся, – на автомате выдал Кольцов, но поправлять себя не стал, следуя за довольно проворным для своего возраста мужчиной.

Как и ожидалось, ничего интересного из допроса не вышло. Да и не допрос то был, скорее беседа. Охранник ежеминутно клялся в своей невиновности, заявлял о готовности пройти детектор лжи, лишь бы не оказаться за решеткой. Ночью, а как сказал Марат, убийство произошло с полуночи до двух часов, Евгений Николаевич не покидал своей каморки.

– Зачем выходить? Холодильник и телевизор вот они, туалет тоже рядом. Говорю же, в то крыло я не хожу даже днем. Нечего мне там делать, – горячо уверял он следователя, хотя голос его дрожал и срывался, что сам Кольцов списал на волнение.

Смоляков, со слов Евгения Николаевича, был «мировой мужик», всегда здоровался при встрече, уходя, желал спокойной ночи и легкого дежурства.

– И вас не удивило, что вчера он вдруг не ушел, как обычно? – Кольцов встрепенулся, почувствовав пусть и слабую, но зацепку.

– Почему меня должно удивить? Он и раньше мог до самого утра пробыть. Не мое дело, чем они за закрытыми дверями занимаются.

– Кроме Смолякова сегодня обнаружили еще одно тело. Сможете опознать?

– Это вряд ли! – махнул рукой охранник. – Которые приходили к нему, те почти все нелюдимые. Прошмыгнут мимо, даже головы не поднимут. Хотя, погодите, Аську знаю. Она у них уборщицей подрабатывала, ко мне поболтать забегала. Хорошая девчонка, не смотри что молодая.

– И где теперь она? – Кольцов знал где, точнее, встречался с ней днем ранее, но вдруг и промелькнет чего важное.

– Работу она свою бросила и тоже к сектантам примкнула. Последний раз позавчера ее видел, – мужчина внезапно подобрался, чуть склонился вперед и попросил сделать то же самое Кольцова, – с парнем они тут были. Уж не знаю, чего не поделили, только он ее за грудки таскал и даже майку порвал. Потом я их выгнал.

– Как зовут парня? И почему вы не помогли этой Асе?

– Черт его знает, – мужчина вернулся на место, – приходил он часто, только они же не представляются, когда мимо проходят. И что значит не помог? Он как меня увидел, сразу ее отпустил. Может, они, того самого, пара. Чего я лезть буду?

Уважения к мужику как-то сразу поубавилось. Убери в головах граждан подобное убеждение, глядишь, и снизилось бы число преступлений, совершенных на бытовой почве. Простая отговорка «не мое дело» зачастую стоит за побоями и более серьезными травмами, которые можно было предотвратить, прояви тот же охранник немного участия.

Равнодушие бьет сильнее кулака.

Значит, насчет синяков на шее внезапно заявившейся к нему в кабинет девушки Кольцов оказался прав, когда назвал их результатом любовных утех. Хотел вывести ее на чистую воду и совершенно случайно ткнул в самую точку.

– А тот парень появлялся?

– Нет! – уверенно ответил охранник. – Точно не было его! Вот как с Аськой повздорили, так ни он, ни она не появлялись больше.

Кольцов и сам не знал, почему зацепился за упомянутого неизвестного парня. Возможно, потому что других зацепок вовсе не было, и он буквально хватался за соломинку. Вряд ли домашнего тирана потянет на более крутые подвиги, они обычно только и могут, что колотить своих жен.

С девчонкой тоже все оказалось совсем не просто. Когда она покинула его кабинет, Кольцову показалось, будто на дверной ручке что-то поблескивает. Подошел ближе и глазам не поверил, металлическая поверхность подернулась тонкой ледяной коростой. Откуда ей там взяться, если даже при открытых окнах в кабинете было душновато? Коснулся и тут же одернул пальцы – металл ужалил холодом!

Чертовщина какая-то!

Вот и думай теперь, то ли девчонка заметила то же, что и он, не решившись сказать – не зря она замешкалась у порога, – то ли Кольцов потихоньку сходит с ума. Только короста – вот она, настоящая, не мерещится.

Чтобы не накручивать себя, он весь день потом пытался размышлять, силясь понять, что не так с тем охранником, не считая того, что оказался он обычным трусом, и уже ночью, на границе сна и ускользающего сознания, его внезапно осенило. Именно, что трус! Евгений Николаевич был сильно напуган, но напугала его вовсе не перспектива оказаться в числе подозреваемых, а нечто другое, куда более серьезное. Понять бы что конкретно! Но не за полиграф же его, в самом деле, сажать! Окажется, что убеленный сединами дядька водит шашни на рабочем месте и боится гнева супруги, стыда не оберешься.

«Тебе нужно больше отдыхать! – говорил Тимофей сам с собой в тишине темной спальни. – Иначе рискуешь начать бой с ветряными мельницами».

Еще он вспомнил, что так и не позвонил Инге. Потом расстроился из-за того, что и она о нем не вспомнила, после чего провалился в сон без сновидений и надоевших кошмаров, чтобы уже утром понять – ему просто дали короткую передышку.

Утром никто не разбудил Кольцова сообщением о новых трупах, ничто не заставило его вскочить, сминая горячую простыню дрожащими пальцами, но по казенной квартире он ходил, осторожно ступая, будто сапер по неизвестной местности. Неопределенное беспокойство, предчувствие чего-то неизбежного поселилось в сердце, плело тугую паутину.

Кольцов подошел к окну, уперся лбом в стекло. За окном безмятежно светило солнце, деревья переодевались в модные осенние оттенки, небо казалось глубоким и чистым, и он почти сумел уговорить себя расслабиться.

В тот самый момент оно и случилось, то, что не давало покоя. Он даже обрадовался, не нужно больше додумывать и ждать чего-то, вот оно, стоит за дверью, нетерпеливо вдавливая клавишу дверного звонка. Трель лупила маленькими молоточками по барабанным перепонкам, грозя пробиться в мозг и разнести все внутри черепной коробки.

Дверь Кольцов открывал с решительностью бультерьера, готового вцепиться в глотку посмевшему забраться на его территорию. Пусть территория казенная, но сейчас он здесь хозяин.

Бультерьер превратился в крохотного шпица, стоило отвориться двери. Если бы мог, он бы и хвостом завилял.

– Ты? – На зрение Кольцов не жаловался, а теперь вдруг засомневался, не пора ли обратиться к окулисту.

– А ты кого-то другого ждал? – Женщина с чемоданом в одной руке и зонтом-тростью в другой уверенно шагнула из полумрака лестничной клетки в тесную прихожую.

– Странный вопрос поле стольких-то лет. Не находишь?

– Не вижу ничего странного, Тимоша. – Она скинула туфли, сразу сделавшись меньше ростом, поставила в угол зонт. Абсолютно сухой, весь день на небе ни тучки, но эта женщина любила перестраховываться. Вот и с ним она однажды перестраховалась, совсем как с этим зонтом. – Обычный вопрос. Да, небогато ты живешь.

– Квартира служебная. – Оправдываться перед ней когда-то было делом обыденным, теперь же сыграла роль давняя привычка. – Ты какими судьбами? И как меня нашла?

– Тимоша, Тимоша, – покачала головой с красивой укладкой женщина, – какой же ты всё-таки мужлан.

– Марина, если ты приехала меня оскорблять, могла бы сделать то же самое по телефону. – Отступивший было бультерьер обнажил клыки. – К тому же следовало предупредить о своем визите.

– А разве жена обязана оповещать мужа о подобных вещах? – На ее симпатичном лице проявилось самое настоящее удивление.

– Бывшая жена, – с нажимом поправил он.

– Именно поэтому я и приехала, дорогой мой. Мне нужен развод. Если ты не забыл, мы так и не дошли с тобой до загса, чтобы подать заявление.

– Чемодан зачем? У меня одна кровать, и я не собираюсь делить ее с тобой.

– Боишься, скомпрометирую тебя перед новой пассией? – Женщина вытянула шею, пытаясь заглянуть за спину Кольцова: – Дорогуша, выходите, я не кусаюсь!

– Прекрати паясничать! – Он схватил ее за плечи, оттесняя к двери. – Здесь никого нет, я один. Но даже если бы был не один, это все равно не твое дело! Хочешь развода, будет тебе развод! А сейчас проваливай!

– Тимоша, убери, пожалуйста, руки. – Она улыбалась змеиной улыбкой, гипнотизировала взглядом, и Кольцов сдался, ослабил хватку. – Я не для того тащилась в ваше захолустье, чтобы просто взять и уйти. Нам нужно поговорить.

– О чем? – устало выдохнул он, понимая – спорить с ней бесполезно, все равно добьется своего. – Ты на самом деле не вовремя, у меня работы вал.

– Работа всегда стояла у тебя на первом месте, Тимоша.

– Прекрати меня так называть! – огрызнулся он, разворачиваясь к женщине спиной, что в данном случае означало капитуляцию с последующим приглашением пройти в квартиру.

– С чего вдруг? – удивление выглядело искренним. – Раньше тебе нравилось, как я называю тебя.

Нравилось. Даже в самой жаркой ссоре стоило Марине промурлыкать его имя в уменьшительно-ласкательной форме с чуть игривыми интонациями, как он немедленно терял весь настрой на продолжение выяснения отношений, капитулировал перед женщиной. Своей женщиной. Капитуляция тогда не казалась ему позором, как и не являлась им на самом деле. Ведь сдаться на милость той, которую любишь, не может быть чем-то постыдным и низким. Он был готов разжигать пожар скандалов снова и снова, лишь бы она тушила их простым произнесением его собственного имени. К счастью, Марина была умницей и всегда понимала, когда приходила пора тихонько сказать: «Тимоша, мы справимся, не переживай!» Или любую другую банальность, становившуюся в ее устах могущественным заклинанием от всех бед и несчастий.

Но между «тогда» и «сейчас» давно пролегла огромная пропасть. Тогда он млел от ее голоса, запаха тела, легкости волос, а теперь не чувствовал ничего, кроме странной обиды, которой вроде и быть не должно, ведь он сам отпустил ее тогда, видя, как она мучается рядом с ним, терпит более сильную соперницу, забирающую его у нее.

«Ты женат на работе, Тимоша, – отчитывала его Марина, собирая вещи и стараясь не смотреть на притихшую в углу дочку. – Лучше нам какое-то время пожить отдельно. Надеюсь, ты поймешь, чего теряешь, и одумаешься».

Он одумался, правда, оказалось поздно. Это уже потом он узнал, что уходила Марина не к родителям, как сказала ему, а к другому мужчине. Она уже встречалась с тем другим, когда прижималась горячим боком в постели к законному мужу и тихо шептала: «Мой Тимоша».

Кольцов нашел того другого, хотел начистить морду, как было бы честно и не стал. Разве тот другой виноват, что смог дать Марине то, чего не дал он? Или тот другой заслужил получить зуботычину за подаренное счастье женщине? Пусть и чужой женщине…

Сложнее всего оказалось не видеться с дочерью. Годы шли, его девочка росла, превратившись из симпатичной куколки в прекрасную бабочку, за которой он мог наблюдать издалека, не имея возможности приблизиться. Бабочка считала его негодяем, бросившим маму в сложный период. Так ей сказала Марина, и она поверила матери, даже не попытавшись выслушать вторую сторону.

Он со многим смирился, кроме этой вот невозможности просто обнять любимую дочурку.

– Скажи, она называет того другого папой? – Спросил Кольцов, когда они сидели на кухне. Марина пила черный чай без сахара, бросая на Тимофея короткие взгляды.

– Нет, – ответила она. Слишком быстро, чтобы успеть придумать версию, отличающуюся от правды. – Долго же ты выжидал, чтобы спросить. Полегчало?

– Полегчало, – не стал скрывать он. – Как она? Замуж не собирается?

– В школу милиции она собирается! – зло выплюнула Марина, бухнув чашкой о блюдце, отчего чай выплеснулся на стол. – Можешь радоваться. Передал девке гнилые гены!

– Еще десять раз передумает. – Кольцов забрал чашку, поставил ее в раковину и стал вытирать пятно со стола. Про себя же он решил: «Нет, не передумает. Его девочка родилась упрямой. Если чего решила, сделает обязательно».

– Передумает она, как же! Я уже ставила ей тебя в пример, думала смогу переубедить. Ни в какую!

– Зачем ты продолжаешь настраивать дочь против меня? – Кольцов не обратил внимания на то, как с тряпки на пол начала капать мутная жидкость, просачиваясь сквозь его побелевшие пальцы.

– Я забочусь о ее будущем! Если тебе нравится такая жизнь – твое право, но не впутывай сюда мою дочь!

– Во-первых, она и моя дочь тоже! – Тряпка полетела в раковину, жалобно звякнула чашка. – А во-вторых, не перекладывай на меня ответственность за свои ошибки! Предъявляй своему новому хахалю!

Он многое хотел высказать, даже открыл было рот, когда Марина вдруг ссутулилась, уголки ее губ скорбно опустились и она, будто нехотя, произнесла:

– Он умер через три года после того, как у нас с тобой все произошло.

– Я не знал, извини. – Что еще он мог сказать? Может, то, что она должна была вернуться и все рассказать тогда? Что он обязательно простил бы, смог бы забыть и никогда не напомнил о ее измене?

– Я не хотела тебе говорить.

– Тогда зачем сейчас рассказала?

– Не знаю.

– Я не узнаю тебя, Марина. Ты совсем другая. Не ту женщину я когда-то полюбил.

– Не нужно драмы, Тим…Тимофей. Мы сделали выбор, каждый свой, и расплачиваться каждому придется самостоятельно.

– Да, только за меня почему-то все решили, не спросив моего мнения. Но ты права, теперь не стоит ворошить прошлое. Еще чаю?

– Напилась, спасибо.

– Ты разговариваешь со мной так, будто это я спустя много лет заявился к тебе домой и требую того, чего требовать не имею права. Мне жаль, что твоя жизнь не сложилась, но здесь нет моей вины.

– А твоя, Тимоша? Твоя жизнь сложилась? – Марина выпрямила спину, задрала подбородок точно бросая Кольцову вызов. – Молчишь? Я так и знала!

– Будем сейчас выяснять отношения или все же отпустишь меня на работу?

– Ты всегда умел уйти от ответа. И всегда прикрывался своей дурацкой работой. Ничего не изменилось.

– На самом деле изменилось все. – Кольцов не знал, куда деть руки, потому сунул в карман домашних штанов, за которые ему вдруг сделалось стыдно перед бывшей женой. – Я ведь ждал тебя тогда.

– Не надо… – Она хотела сказать еще что-то, но он не позволил, прервал.

– Ты не видела, как я валялся в постели, приняв позу эмбриона, и кусал подушку. А потом колотил в стену, сбивая костяшки пальцев! Можешь ты себе такое представить?

– Тимоша, прости! – Марина встала, попыталась приблизиться, но он ей не позволил, надавил на плечи, усаживая обратно. – Я ничего не знала. Злилась на тебя, как последняя дура! Сначала гордость не позволила даже позвонить, после же мне показалось глупым пытаться вернуться. Откуда мне было знать, что ты меня ждешь? Три года прошло!

– Теперь прошло гораздо больше времени. А три года не срок для того, что у нас было!

– Так давай представим, что ничего не случилось! А, Тимоша? Попробуем вместе! Я смогу, правда! – В ее глазах заблестели слезы, готовые сорваться, пролиться на щеки.

– Уходи, Марина. – Кольцов проглотил вставший в горле ком. – Я готов общаться исключительно ради дочери, если ты снова позволишь нам видеться. Документы на развод подпишу. Или нужно идти в суд?

– Ты уверен? – Из просящей ее интонация стала угрожающей.

– Как никогда. – Он не был уверен, и где-то в мозгу скреблась подлая мыслишка дать шанс предавшей его женщине.

– Ну хорошо. – Она встала, прошла мимо него, обдав волной гнева. – Сейчас я уйду, но теперь тебе придется побегать за мной, чтобы получить развод. Так и передай своей потаскухе!

– Марина, тебе потом станет стыдно за подобные слова. А я уже сказал, что у меня никого нет, успокойся, пожалуйста.

– Не делай из меня дуру, Тимоша! – Она особенно выделила его имя, будто надавила каблуком на горло. – Знаю тебя как облупленного. На рожу свою счастливую посмотри. Явно не на меня такая реакция!

Он молчал. Марина, скорее всего, не ждала его ответа. Зачем ей жалкие попытки оправдаться? Его бывшая действительно умная женщина и при других обстоятельствах он даже мог бы ее…нет, не простить, скорее попытаться понять. Прошлое должно оставаться в прошлом, за закрытыми наглухо дверями.

Кольцов не просчитал хитрого маневра, когда Марина потянулась за своим зонтом, воспользовавшись теснотой прихожей и тем, что каблуки прибавили ей пару сантиметров роста. Ее руки гибкими змеями обвили его шею, а губы прижались к его губам. Он не ожидал такого напора, ведь Марина никогда не отличалась особой страстностью. Он любил ее совсем за другое, и этого другого в ней больше не осталось, а тем ворованным поцелуем она будто выпила из него последнюю каплю нежности, о которой Тимофей и сам не догадывался, настолько тщательно та оказалась спрятанной.

Когда он мягко отстранил ее, Марина даже не стала возражать, она тоже все поняла. Вышла за дверь и не оборачиваясь стала спускаться по ступеням. Кольцов слушал звук удаляющихся шагов, затем стук хлопнувшей двери в подъезде, а после наступившую тишину. Оказывается, тишину тоже можно слушать.

В сложившейся ситуации его расстраивало лишь одно – увеличившаяся пропасть между ним и дочерью. Марина ни за что не простит ему равнодушия.

И как только Кольцов решил, что на сей раз бывшая жена ушла навсегда, взгляд зацепился за оставленный в углу зонт – напоминание о том, что все случившееся ему не привиделось.

Когда он уже собрался догнать Марину, чтобы отдать забытую вещь, в кармане завибрировал мобильный. Не глядя на определитель номера, он приложил трубку к уху, и губы его расплылись в улыбке, когда прозвучало:

– Товарищ майор, я приглашаю вас прогуляться.

Глава 5

Зов был похож на пение мифической Сирены, которой невозможно противиться. Жора и не пытался, зачем ему это? Он видел свое будущее, оно не обрывается вот так: неожиданно и вдруг! Хотя были и в его видениях слепые пятна, но сегодня он точно не планировал умирать.

Его не удивила знакомая дорога, не удивил подвернувшийся частник, подбросивший до нужного места, от которого пешком всего ничего. А удивила абсолютная, ненормальная какая-то тишина, царившая на брошенной стройке. К моменту, когда он подошел к забору, чтобы толкнуть калитку и войти, зов внезапно прекратился и тишина сдавила виски. Не больно, но и приятного мало.

Что-то изменилось. Он уже разгадал загадку, знал, что зовут его в ночь жертвоприношения, и когда придет его очередь лечь на алтарь, призовут в последний раз. Сегодняшний раз не последний, сегодня он простой наблюдатель, летописец мрачного жнеца. Почему выбрали именно его, Жора не знал и вряд ли когда-то узнает, он всего лишь пешка, как и остальные в жестокой задумке кого-то, кого он не может почуять, распознать, а следовательно, не знает, как с этим некто бороться. Вот бы прилетел его закадычный дружок ворон да нашептал бы правду. Только ворон давно пропал, два года от него ни слуху ни духу, как в воду канул.

В воду канул. Сравнение отчего-то развеселило Жору, подняло в душе что-то смутно знакомое да будто забытое, стертое из памяти. В ушах зашумело, послышался плеск близкой реки, коей тут быть не могло, в носу засвербело от запаха тины. Да нет, показалось! Жора даже рукой махнул, отгоняя наваждение.

За забором ничего не изменилось. Та же серая громадина храма, пронзенная будто копьем столпом адского пламени. Самого пламени Жора пока не видел, но уже слышал его гудение и треск, кожа зудела от близкого жара. Ближе подходить он не рискнул. В прошлый раз ему помог тот следователь, что следил за ним, сегодня Жора был здесь один. Сгинет, и никто не чухнется, пока не найдут хладное тело. Будущее обманчиво, может пойти совсем по другому пути, которого он еще не видел. Опять же – слепые пятна…

Откуда вышел тот пацан, Жора не понял, просто вдруг взял и появился перед ним. А раз появился, значит мертвец. Да еще, похоже, неприкаянный, больно уж вид скорбный.

Пацан поманил Жору за собой, отводя подальше от пламени, жар которого становился все ощутимее, и отдельные сполохи его проявлялись то тут, то там. Легче было подчиниться, чем начать выяснять причину появления мертвяка немедленно.

Жора опасался, что покойничек окажется свежим и именно его нынешней ночью принесли в жертву. Если так, придется смириться, ничего он ему не расскажет, просто-напросто не сможет. К счастью, хотя какое уж тут счастье, пацан совсем молодой, лет пятнадцати от роду, говорил призрак охотно и бойко. Другое дело – что говорил! А нес он какую-то околесицу.

– Ты не помнишь меня, – пацан не спрашивал, утверждал ломающимся подростковым голосом, – они тебя изменили.

– Кто они? – Жора знал, покойнички могли сходить с ума и после смерти. Поблуждай вот так пару сотен лет, по-любому с катушек съедешь. Хотя одежка на пацане казалась вполне себе современной.

– Ведьмы, – беспечно выдохнул пацан, словно речь шла о чем-то совершенно обыденном. – Их здесь больше нет, они ушли. Только ты и этого не помнишь.

В его голосе сквозило плохо скрываемым сожалением и тоской. Жоре стало его жаль. Сердце сжималось от необъяснимой нежности, но он точно был уверен, что пацана видит впервые. Тот его с кем-то путает, такое с неприкаянными случается, липнут к первому попавшемуся теплокровному, льнут как котята озябшие, а после тянут из живого силу. Сами могут и не хотеть такого, да против природы не попрешь.

– Зачем тогда заговорил, если я ничего не помню?

– Ты у меня один остался. Все остальные меня бросили, разъехались.

– Послушай, пацан, – терпеливо начал Жора, но призрак перебил его, как обухом по загривку огрел словами:

– Меня Женя зовут. Ты не помнишь меня, папа?

Вот же заело, как сломанный патефон «не помнишь да не помнишь!»

– Там кто? – кивнул Жора в сторону храма, где уже отчетливо видно было упирающийся в небо столп, отсекая царапнувшее по уху слово.

– Никого. – Пацан покачал головой. – Сегодня они не здесь.

– Ты сам-то откуда взялся? – говорить, только бы не думать, не вспоминать.

– Вчера мы с друзьями пришли за реку. Потом пропал Толстый, девчонка все причитала, что никуда без него не пойдет. Мы с Марком разделились, и теперь я не знаю, как попасть домой.

– Вчера говоришь? – Точно неприкаянный. Такие часто ничего о себе не помнят после дня смерти. Сколько же лет он здесь шляется? Скоро совсем прозрачным станет, даже такие как Жора его не увидят. Видать похож он на батю пацана, раз тот его так называет. Да ему не сложно, подыграет, авось и поможет чем. – Сынок, твой дом теперь здесь.

– Не верю! – Пацан оказался очень близко, от него тянуло холодом и болотной вонью. – Забери меня! Я домой хочу! Не буду больше убегать, честно!

– Здесь твой дом, я сказал. – Жора голоса не повышал, только представил между собой и пацаном защитную стену. Тот отшатнулся, зашарил слепо ладошками, будто по стеклу. – Я ничем не помогу. Если ведьмы тебя убили, только они и могут тебя дальше отправить.

– Это не ведьмы сделали. – Мертвец склонил голову набок. – Ведьмы там были и сказали, что не дадут меня в обиду, а тот другой ответил, что он в своем праве. Сказал, что ведьмы забрали одного из них, за это они заберут меня. Почему меня? Я ведь ничего не сделал!

Пацан начал кричать, кидаться на прозрачную преграду. Жоре стало его жаль. Пусть он не его отец, да сердце ведь не железное, все чувствует. Дома у него есть Мишка, который его за пустое место считает, не то что батей назвать. Вроде и вымахал лось, в душе все равно подростком остался и бунтует совсем по-детски.

Внезапно Жору качнуло так, что едва на ногах устоял. Покойник наблюдал, не делая больше попыток прорваться, только глазюки щурил. Стена пошла трещинами, чуть простояла и осыпалась искрами, которые тут же впитались в черную землю. Пацан не кидался, видать, совсем сил не осталось даже на то, чтобы присосаться. И смотрел теперь с нескрываемой жалостью.

– Ты не помнишь меня, – завел прежнюю песню. – Но и я, выходит, не вчера с друзьями за реку пришел? Ответь, папа.

– Не вчера. – Жора не чуял ног, тело стало ватным, непослушным. – Сколько точно ты здесь, не скажу, может, пять лет, может, и все пятнадцать. Ты умер, пацан.

– Знаю, – неожиданно выдал тот. – Помню, как под землю проваливался. Как кричал помню. Меня будто тащил кто снизу. Потом ворон прилетел. Слепой. Ворон и напугал того, кто меня у ведьм выменял на своего, потому я не весь под землю провалился. Больно.

Жору как током пробило. Это «больно» вдарило в челюсть, выбивая дух. Не помнил он пацана, точно не помнил! А вот это самое «больно» вдруг вспомнил. Руку, протянутую к нему, вспомнил и знакомца своего белоглазого.

Голова взорвалась изнутри, череп острыми краями осколков впился в мозг. Жора рухнул на колени, прикусив язык, отчего рот наполнился соленым, в глазах потемнело. Обхватил голову руками – цела вроде, не лопнула. С трудом веки разлепил, пацан стоит рядом, а пальцы его гладят седую Жорину макушку. От холода или еще по какой причине, но боль потихоньку отступила. Отдышавшись, понял, что подняться пока не сможет, нужно полежать. Этот не причинит вреда, силы в нем не осталось почти, не присосется. Если вообще собирался присасываться-то.

– Я его не видел, – голос пацана убаюкивал, – зато ты можешь посмотреть.

Он говорил и будто сам удивлялся, откуда берутся нужные слова. Ведь минуту назад себя не осознавал, не помнил, как здесь очутился.

– Он сказал, что я его часть.

– Чья?

– Не знаю. Показать тебе?

– Как покажешь, если сам не видел?

– Не знаю, а показать могу.

– Валяй. – Жора растянулся на земле, которая почудилась ему мягкой периной.

Больше он ничего не успел ответить, когда в легких вспыхнул пожар, рот моментально пересох, так что язык прилип к небу.

Над головой повисло серое солнце, почти без лучей, а сам он лежал теперь на мягком песке.

Так вот почему перина померещилась…

…Корабль прибыл в порт глубокой ночью, плотная духота сразу приняла его в свои объятия. Лука уже облачился в монашескую рясу и вышел на палубу, всматриваясь в непроглядную темень впереди. И как только капитан отличил место швартовки? Вскоре зрение начало выхватывать какое-то движение, к ним направлялись лодки, коих оказалось больше ожидаемого. Да кто же знал, как оно выйдет…

Из всей команды выжило чуть больше дюжины человек, среди которых четверо его братьев из обители. Трупы, раздувшиеся и почерневшие, измененные болезнью до неузнаваемости, выбрасывали за борт в надежде прогнать заразу. Потом этими же руками ели и от скуки устраивали кулачные бои. Почти все, кто касался тел, впоследствии погибали.

Это были самые страшные недели в его жизни, когда казалось, будто сам Господь отвернулся от людей, обделив милостью своей. Когда первый из братьев пожаловался на лихорадку, остальные принялись молиться усерднее, хотя и казалось, что подобное просто невозможно, а хворь непременно отступит, побоявшись сильного слова.

Язвы на покрасневшей коже проявились уже на следующий день, напуганные матросы попытались выбросить еще живого человека в море, но братья встали стеной, не позволив творить бесчинство.

– Лука! – Едва слышный голос разбудил его среди ночи, когда настала его очередь нести дежурство. – Лука, подай воды. Пить хочу.

Он зачерпнул из бочки пахнущую кислым воду, поднес миску к растрескавшимся губам несчастного. Пить тот почти не мог, больше проливал на себя. Наконец с трудом поднял руку, отводя посудину в сторону. Пресная вода здесь была на вес золота, расплескивать ее зазря никак нельзя.

– Слушай меня, Лука, только не перебивай. Зря мы отправились в такую даль, все напрасно.

– Не говори так, брат Тихон! – Лука тут же позабыл о данном обещании не перебивать. – Сам Господь нас ведет, неужели ты не видишь?

– В том и дело, что вижу. Пустые корабли сколько раз нам уже попались на пути? Можешь не трудиться отвечать, даже одного уже было чересчур. Все на тех судах умерли, никто не спасся.

– Они не спаслись, потому как в божье писание не верили! Мы – другое дело!

– Мне понятна твоя горячность, – Тихон закашлялся, на рубаху попали капли алой крови, – сам таким был. Только гордыню надо усмирять. Господь всем помогает, и верующим, и нет, для него не существует разницы. Здесь же он сам наслал на людей кару! Не перебивай, прошу, мне недолго осталось.

Лука промолчал, закусив губу. Чего такое Тихон несет? Отвернулся от Небес, вот и мается теперь!

– Сон я видел, в нем ко мне явился ангел и рассказал все. Мор по всей земле идет и еще не скоро схлынет. Через язвы эти мы души свои очистим. То, зачем ты отправился в путь – погибель, но не спасение. В обители уже никто тебя не ждет. Поворачивай сразу обратно, как только на суше окажешься.

– Тихон, ты разумом помутился, не иначе! Хочешь, прямо сейчас всех братьев сюда позову? Не один я, слышишь! Не один!

– Сейчас не один, – смиренно ответил Тихон, приподнявшись на локтях. Пламя свечи, вырывая его лицо из чернильной темноты, делало кожу похожей на маску. – Ели не вернешься, как я тебе сказал, уже не исправишь ничего.

– Нельзя снам верить! Сны бесы людям насылают, чтобы от Света отворотить! Теперь я знаю, почему ты заболел!

– Лука! – В тесную каюту вошел Федор, самый младший из них. – Еще у двоих лихорадка!

– Никому не спастись, – с тоской выдохнул Тихон, опускаясь на твердую лежанку. – Теперь уже точно.

– Ступай, Федор, – не оборачиваясь в его сторону, велел Лука. Он смотрел на Тихона со злостью, даже ненавистью, желая скорейшей смерти тому, с кем еще недавно делил кров и пищу. – Не знаю, что там тебе привиделось, только я не отступлюсь! Заберу то, за чем приехали, и домой вернусь с благой вестью.

Спустя несколько дней Лука с четырьмя братьями сошли в порту чужого города. Их сразу же взяли под стражу. Точнее, так они подумали, когда услышали незнакомое доселе слово «карантин». Как оказалось, таким странным способом местные пытались бороться с болезнью.

– Мы едим достаточно чеснока, и наши распятия из чистого серебра, – попытался воззвать к благоразумию Лука, пока их вели в какой-то сарай, названный их провожатым постоялым двором. Даже послушники, привыкшие к аскетичному образу жизни, зароптали, увидев место, где им предлагалось спать. Скотина содержится в лучших условиях!

– Либо так, либо отправляйтесь обратно, – беззлобно отвечал провожатый, не сбавляя шага. – Только добираться придется вплавь. Корабли из нашего порта больше не выходят, торговля остановлена. В городе голод и мор, нам ни к чему новые проблемы. Зачем вы здесь?

– Мы паломники, прибыли по приглашению достопочтенного Омида Эшки.

– Его тело сбросили вчера за городскую стену, – провожатый говорил обыденно, будто сообщал незначительные новости. – Хоронить больше негде и некому. Вы последние, кого мы принимаем, и скажу сразу, ваших мертвых мы не отдадим. Хотите, забирайте за стеной, но и туда вас никто не выпустит.

– У нас нет мертвых. – Лука осенил себя крестным знамением. Братья повторили за ним.

– У нас тоже не было. Теперь столько, что можно выстроить из их тел еще одну стену.

Выходит, все зря? Неужели столько усилий ни к чему не приведут? Ворочаясь без сна, задыхаясь от духоты и смрада, Лука мысленно воззвал к Богу, и его просьба была услышана.

Ранним утром, когда солнце больше походило на луну, купаясь в прозрачной лазури неба, он вышел на безлюдную улицу, чтобы вознести молитву и вдохнуть хоть немного чистого воздуха. Снаружи хоть и дышалось легче, но вездесущий запах тлена, множимый духотой, не позволял наполнить грудь, дышать приходилось поверхностно и часто, к чему он вскоре привык.

– Вчера я слышал ваш разговор, в котором упоминался Омид Эшки. – Закутанный в какое-то тряпье настолько, что видны были одни глаза, к Луке обратился коренастый мужчина. Скорее всего, местный – это они одевались странно, прятали лица, сооружали на головах птичьи гнезда из ткани.

– Да, мы прибыли по его приглашению, – оживился Лука. – Ты знаешь, как его найти?

– Если вы умеете говорить с покойниками, можете попытать удачу, отыскав его труп в куче за городской стеной. – Мужчина усмехнулся. Хотя понять его эмоции было непросто, лица совсем не видно, одни глаза сверкают в тусклом свете бледного солнца.

Лука рассердился и тут же заставил себя успокоиться: путь к святыне не мог быть простым. Если возникают препятствия, значит, он идет верно.

– Я могу связать вас с тем, кто хорошо знал Омида, он точно сможет помочь. Не бесплатно.

– Денег у нас нет. – Лука похлопал себя по бедрам, намекая на отсутствие карманов.

– Не нужно денег, – не расстроился местный, – я возьму ваше серебро. Говорят, оно помогает не заболеть. Ты вон стоишь на своих ногах!

«Заблудшая душа! – обрадовался Лука. – Господь посылает ему знаки, говорит с ним. Не просто так братья отдали свои жизни на том корабле, ой, не просто! Он самолично снял с каждого из них распятья, еще не понимая тогда, зачем так поступает. Выходит, им управляла десница Господня!»

Восемь серебряных крестов перекочевали в загорелую ладонь. Лука еще подумал, что мог не отдавать все, местный не знал точное количество серебра. Подумал и решил, что и здесь не он принимал решение, все решено за него.

До конца карантина умерли еще двое послушников, и тот местный, что забрал оплату, едва не передумал отвести их к нужному человеку, однако согласился, когда осиротевшие распятья нырнули ему за пазуху.

Храм, к которому привел их с братьями алчный местный, поражал своим великолепием. Он не был похож на тот, что остался на родине Луки, походя на пышный каравай с диковинными узорами, выдолбленными в камне настолько искусно, что целый день мог бы уйти на одно их созерцание. Так и хотелось потрогать их пальцами, провести по каждому завитку, нырнуть в углубления и впадины. Орнаменты не походили ни на один знакомый Луке, переплетались, образуя лабиринты, узлы, цветочные стебли и бутоны; кое-где попадались звериные морды, водруженные на человеческие тела, и это ему совсем не понравилось – что за святотатство?! Туда ли их привел ушлый проходимец? Лука оглянулся на братьев, лица коих не выражали никакого недовольства, и успокоился. Зря он, наверное, раздухарился, нужно смиренно принимать иные взгляды. К тому же отец-настоятель велел ничему не удивляться по прибытии и следовать строгим указаниям, выданным каждому при отъезде. Сводились они в основном к тому, чтобы получить в дар от старинного его друга мощи, обладающие силой исцеления и немедленно возвращаться обратно.

Как им теперь вернуться, Лука не представлял, полностью полагаясь на волю Господа!

Внутри обители духота не имела власти, сам воздух здесь источал ароматы разнотравья, совсем как в оставленном далеком доме. Местный сказал что-то, певуче растягивая слова, выступившей из темноты фигуре и, раскланявшись, попятился к выходу, где, едва переступив тень, отбрасываемую храмом, припустил со всех ног.

– Приветствую дорогих гостей, – вышедший к ним мужчина с окладистою черной бородой говорил уверенно и громко на их родном языке, разве что едва заметно коверкая некоторые буквы. – Я ждал вас гораздо раньше.

– Мы должны были встретиться с…

– Знаю. – Луке не позволили закончить. – Омид предупредил меня о вашем прибытии, прежде чем… – Здесь мужчина сам запнулся, не желая, видимо, вспоминать о смерти сподвижника. – Можете звать меня Лавр, так привычнее вашему уху. Знаю, для чего вы здесь, и готов отдать требуемое.

Лука не подозревал, как соскучился по родной речи за время пути. Он разговаривал с братьями, чего не всегда хватало, и никак не ожидал встретить за многие версты от дома кого-то, кто говорит с ним на одном языке. Местное наречие он знал плохо, его познаний едва хватало, чтобы договориться о самом простом, а на толмача средств не имелось.

Оказалось, Лавр жил на чужбине последние тридцать лет, отправленный сюда для укрепления связей между церквями, да так и остался.

– Люди везде одинаковые, – говорил он, – грех, как и вера, един повсеместно. Так какая разница, где служить?

– Почему же вы не возьметесь лечить местных? Страдают же, – задал резонный вопрос Лука.

– Не идут, – без прикрас ответил Лавр. – До того, как солнце остыло, многие здесь были, потом все реже заходили, пока совсем не перестали. Да и не много здесь наших-то.

– Солнце остыло? – Лука дернулся, как от пощечины. – Это еще что такое?

– Ты что же на небо не смотрел, к земле уже готовишься? – усмехнулся Лавр. – В иные времена жар такой стоял, никакая зараза не выживет. Пойдем-ка.

Они вышли на улицу, где Лука моментально покрылся испариной, глаза резануло ярким светом. Если солнце и остывало, то теперь снова шпарило аки адское жерло.

– Глянь во-о-он туда! – Лавр указывал пальцем на горизонт, у которого висело белым диском светило. – Понял теперь?

– Понял, – он так бы и осел на землю, да приличия не позволяли. – Оно же без лучей совсем.

– В том и дело, что без лучей. Не греет в полную силу. Ты с непривычки думаешь, будто печет, на самом же деле по здешним меркам холода стоят ноябрьские. Урожая не будет, торговли нет. Не убьет мор, так добьет голод.

– Так мощи же! – напомнил Лука.

– К мощам сила верующего надобна. Люди нынче поверили в других богов, отвернулись от истины.

– Быть такого не может! Омид ведь верил!

– Кто тебе сказал? Омид верил в крепкое вино да мягкую постель. Все это, – он жестом указал на своды древнего храма, – не имело для него никакого значения.

Мир рушился под ногами Луки. Снова подумалось, что плыл он сюда совершенно напрасно, еще и братьев потерял. Как же теперь в глаза настоятелю посмотреть? Будет ли у него еще такая возможность?

– Будет.

– Что? – Неужели вслух сказал?

– Завтра вас заберет корабль.

– Так не ходят же они!

– Вот завтра и узнаем: ходят или нет. – Лавр говорил спокойно, размеренно, так почему Луке казалось, что тот заставляет себя так разговаривать? Будто боится выдать чего лишнего?

– Позволишь нам с братьями к мощам приложиться?

– Отчего же не позволить? Ступайте за мной.

Лавр привел троих монахов к неприметной двери, толкнул, из-за нее вырвался ледяной ветер, пахнущий плесенью и пылью. Зачем же такое от людей прятать? Мысли так и вспучивались в голове, скакали точно блохи по дворовому псу, кусали больнюче.

– Там они, – сказал и стоит, сам не идет. – Тесно всем будет, я здесь подожду: – Лавр словно оправдывался, и пока Лука думал, братья юркнули внутрь, упали на колени перед похожим на саркофаг камнем.

– Я после пойду, – пробормотал Лука в ответ на вопросительный Лавров взгляд. – Прав ты, тесно всем будет. Да и темно, свечку бы запалить. Принеси, я пока дверь подержу.

– Свечку можно. – Мужчина уступил место у двери. – Свечей у него здесь много.

Он так и сказал «у него», но Лука сделал вид, будто не заметил.

Пока братья молились, стоя на коленях, он все думал и никак не мог разуметь чего его насторожило. Греховно в храме не о боге думать, но ничего он с собой поделать не мог.

– Вот, возьми! – Лавр появился неожиданно, напугав его. Свечи он протягивал на развернутой тряпице.

– Не нужно уже. Пойдем мы. Только вот как… – Лука бросил растерянный взгляд на тесную комнатку.

– Уже все готово, – неожиданно рассмеялся Лавр. – Не думал же ты, что я тебе каменюку в мешке вынесу. Держи вот!

Положив свечи прямо на грязный пол, он полез за пазуху, откуда извлек ларец. Самый простой деревянный, без узоров и украшательств. Ларец оказался запаян свинцом по отполированному краю.

– Настоятель велел не вскрывать до самого дома, – вспомнил Лука, и на лице Лавра, кажется, отразилось облегчение. – Кто я такой, чтобы против его слова встать?

– Верно, – мужчина похлопал его по плечу, – далеко пойдешь, парень!

Тогда Лука и не догадывался, о чем были те слова. Знал бы, так утопился бы в море вместе с ларцом подаренным. А пока он благодарил за гостеприимство, за добрые напутствия и помощь.

Уходя, ни Лука, ни один из братьев не увидели, как со спины стоящего в дверях Лавра выросла вторая фигура, скрытая балахоном, и лишь из-под капюшона ее торчал длинный черный клюв.

«Ты все сделал правильно!» – не размыкая клюва, проклекотала фигура. – «У любого живого существа своя судьба. Он свою выбрал».

– Как можно выбрать, если не знаешь, из чего выбирать? – Мужчина не умел говорить с закрытым ртом, губы его шевелились и дрожали.

«Ни тебе стараться разуметь мой замысел, человечек!»

Не видели Лука с братьями и того, как острый клюв разбил голову Лавру точно пустой орех; как тело его упало на пол, окрашивая древние камни давно оскверненного храма алым.

Следующим утром, как и было обещано, Лука с братьями поднялись на борт торгового судна, отходившего от порта без какого-либо груза, кроме троих пассажиров, из которых до пункта назначения добрались двое…

– Посмотрел? – Мертвый подросток приплясывал в нетерпении, буравя Жору взглядом.

– Угу, – ответил он, растирая гудящие виски. – Понять бы еще, что ты мне такое в башку напихал и как оно у тебя вышло.

– Я не знаю, говорю же! – Подросток, кажется, расстроился, совсем как живой. – Когда ведьма с ним разговаривала, он так и сказал ей, что я теперь его часть. Может, потому и могу такие вот штуки проворачивать. Скажи, клево?

– Клево? – Жора уже и забыл, когда последний раз такое слово слышал. Он вообще много чего не помнил. – Ну да, наверное, клево.

– Ты больше не вернешься? – видя, как Жора поднимается на ноги, пацан подался к нему.

– Да куда я денусь, – невесело усмехнулся он. – С этим местом я теперь повязан крепко.

– Я не про место. – Теперь-то что? Неужели обида? Забавный мертвяк. – Ко мне вернешься? Таких, как ты, здесь не часто встретить можно. Приезжали телевизионщики с камерами, но мне с ними как-то неинтересно, хотя многие из них меня точно могли видеть.

– А ты уверен, что один здесь… такой?

– Не живой? – Пацан склонил голову, прищурился.

«Погляди на него, еще и шутит!» – восхитился Жора.

– Один. Тех, кого здесь убили, больше нет. Они почти сразу уходят. Куда уходят, не знаю, – выпалил, опережая расспросы. – Затягивает их… туда.

Не нужно было уточнять, куда именно затягивает несчастных. Ясное дело – в столп огненный. А дальше что? Неужели узнать придется, только когда его очередь подойдет?

– Может, ты мне не все показал, пацан?

– Откуда мне знать? – Весь его вид говорил обратное, однако спорить не имело смысла, духи бывают слишком упрямыми.

– Если я приду снова, покажешь?

– Да! – немедленно сдав себя с потрохами, выкрикнул тот. – Ну то есть я попробую, авось и получится. Когда ты придешь?

– Пока не знаю. – Жора отвечал честно. Смысл ему было врать? – Как позовут, сразу и приду. Только ты уж поторопись, пацан, можешь не успеть, придется потом сорок дней выжидать, чтобы пообщаться.

– Меня Женя зовут, – напомнил пацан и протянул тощую руку. – Точнее, звали.

– Жора. Рад знакомству.

– Ничего ты не рад! Но мне все равно! Главное не обмани, приходи обязательно.

Уходя, Жора ни разу не обернулся. Да и уходил с тяжелым сердцем. Хорошо, что пацан его просто спутал с другим, вряд ли можно пережить смерть своего ребенка. Он, Жора, точно не пережил бы.

Домой возвращался в начинающих редеть предрассветных сумерках. Лена не спала. Сидела на кухне с выключенным светом, обнимая ладонями большую кружку с чаем. Не пила, просто вдыхала аромат, как делала каждый раз, когда ждала Жору. С этой же кружкой она встречала его из «путешествий», когда он растерянный, будто пьяный, открывал глаза и какое-то время смотрел, не понимая где оказался.

Беспокоилась, догадался Жора. Неужели чувствует, что он не просто прогуляться вышел?

– Чего не спишь? – Он забрал у нее кружку, сделал большой глоток. Чай не успел остыть, горячей волной согревая изнутри. Оказывается, Жора продрог до самых костей. Его начинало потряхивать от озноба. – Я выходил подышать.

– Миша опять ушел. – Она, как могла, скрывала дрожь в голосе, но Жора услышал.

Зато стало понятно, почему она свет не зажигает: чтобы он не увидел ее слез. Жора выдвинул из-под стола табурет, сел напротив своей женщины. Ему нравилось осознавать, что это его женщина, причем в самом возвышенном и чистом смысле такого понятия.

– Вернется. – Аккуратно убрал слезинку с ее щеки легким касанием губ. – Не в первый же раз.

– Жора, скажи мне правду. – Лена взяла его руку, подтянула к груди. – Мой сын убийца?

– С чего ты взяла? – Руки он не убрал и понадеялся, что Лена не почувствует его напряжения. Хотя если она чувствует даже то, чего как бы и нет для обычных людей, то на что он вообще рассчитывает. Она ведь сама не обычная, и ее нельзя обмануть. Даже если захочется.

– Я не слепая. Первый раз он вернулся под утро несколько месяцев назад, все его кроссовки оказались перепачканы цементом, еле отмыла. Потом мы узнали о том страшном преступлении на стройке. Он там был! Был в ту самую ночь, когда все произошло. Понимаешь?

– Насколько я помню, в нашем доме на тот момент шел ремонт, Мишка мог испачкаться здесь.

– Допустим. Но второй раз он снова уходил ночью, и оказалось, что тогда произошло второе убийство. – Лена сильнее сжала его руку. – Ты же можешь посмотреть? Я должна знать. Имею право знать!

– Он не виноват, – покачал головой Жора. – Веришь мне?

– Если ты повторишь то же самое, глядя мне прямо в глаза, я поверю. Обещаю. Включи свет.

Жора исполнил ее просьбу. Лена улыбнулась. Ее улыбка согрела куда лучше чая.

Он точно знал, что не обманул ту, что доверяет ему больше чем себе, ведь сегодня он был там, где должно было свершиться еще одно убийство. Живых, кроме него, там не было, он бы почувствовал. Признаваться, что он не может пробраться в разум пасынка, казалось ему неправильным. Незачем давать матери еще один повод для беспокойства за сына, она сама прекрасно справляется с их генерированием. Но живую душу он все равно узнал бы, будь она рядом, особенно на контрасте с некротической энергией.

Интересно, как там Женя? Ждет его или уже успел забыть? Такое с неупокоенными случается. Бывают такие духи, которые один и тот же день переживают заново годами и даже столетиями. Откуда ему про столетия известно, Жора не задумывался, известно и все тут. Если здраво рассудить, он вообще не понимает, как его способности работают. Вот есть они и слава богу! Не будет, там уж решит, как дальше жить.

В замке заворочался ключ. Лена подскочила с места, но Жора не позволил ей. Приложил палец к губам, после чего дотянулся до выключателя, погружая кухню в уютный полумрак. Рассвет грубыми мазками вовсю раскрашивал небо, но солнце еще не успело заглянуть в окна, лениво потягивалось, расправляя лучи.

Миша, уверенный, что никто его не заметил, проскользнул в свою комнату, откуда после не донеслось ни звука. Через пару часов проснется и сделает вид, будто поздно лег, засидевшись за компьютером, и потому проспал дольше обычного.

Жора едва не воскликнул, что был у монастыря, а значит, у Мишки стопроцентное алиби, но вовремя прикусил язык. Пусть Лена сама все поймет и сделает правильные выводы.

– Пойдем спать, – шепотом произнес он. – Кружку потом помою, оставь.

Кто бы мог подумать, что уже на следующий день Жоре придется начать сомневаться в собственных убеждениях. Ведь как ни старался, он так и не смог забраться в голову пасынка, встречая преграду в виде протяжного звука, так похожего на рев адского пламени.

Глава 6

– У вас озадаченный вид, товарищ майор, – заметила Инга, когда они вышли из такси и пошли вдоль улицы. – Что-то случилось?

– Случилось. Я узнал, что до сих пор женат. – Врать ей не имело никакого смысла, не потому, что ведьма и может прочитать мысли, в это он как раз не верил, а потому, что начинать отношения со лжи не самая лучшая тактика. Правда, он пока не разобрался, начались ли отношения-то. Не помнил, как оно должно происходить. Должен ли он объявить день, с которого пойдет отсчет последующих годовщин и юбилеев? Может, сначала нужно предложить Инге… встречаться? Какое глупое слово для того, чем он хочет с ней заниматься. Но ведь без предложения оно как-то не совсем честно.

– Кто счастливица? – В голосе ее не было насмешки, злости или обиды. В общем, ничего того, что обязательно было бы у Марины.

– Вот так просто?

– А зачем усложнять? Мы с вами не школьники и не имеем друг перед другом обязательств. Конечно, мне любопытно, не скрою. Но не более. Так кто она?

– Вам назвать имя и паспортные данные?

– Не путайте меня с вашими коллегами. – Все же промелькнуло раздражение. – Можете вообще ничего не говорить.

– Простите, Инга. – Кольцов остановился. Говорить на ходу не хотелось, создавалось ощущение легкомысленности ситуации, в то время как он собирался быть предельно серьезным. – Я не имел права срываться на вас. Просто все произошло так неожиданно, что я сам пребываю в некотором шоке.

– Не помните, как говорили «да» в загсе и надевали кольцо на тонкий пальчик?

– Я мог бы сейчас наговорить разного, но, увы, не принадлежу к тем, кто поливает грязью бывших супругов. Никто не навязывал мне выбор, все произошло добровольно. По любви. – Последнее можно было и опустить. Язык его перешел на сторону врага и грозил все испортить окончательно.

– А теперь? – осторожно спросила она.

– Теперь все прошло.

Она выдохнула. Кольцову хотелось бы думать, что с облегчением.

– Марина не позволяет мне видеться с дочерью, пользуясь своим безграничным влиянием на нее.

– Она вас любит, – слова Инги обожгли пощечиной.

– Но я не люблю ее. Больше не люблю.

– Какой же вы забавный, товарищ майор. Я говорю о вашей дочке.

– Да уж! Так любит, что видеть не хочет!

– Вас связывает очень многое. Папина дочка, так ведь ее все называли?

– Инга, не нужно, – голос Кольцова дрогнул, – вы ничего не знаете, поэтому не стоит. Многие девочки привязаны к отцам сильнее, нежели к матери. Я не верю, что вы это «увидели»

– Не обижаюсь на вас только потому, что чувствую, как вам плохо. Верить мне или нет, ваше право. Но вот я, например, пошла на поводу матери, начав заниматься плаванием. Ваша же дочка принимает решения самостоятельно.

Не мог он проговориться! Догадаться о подобном тоже невозможно. Либо Инга просто ляпнула наугад первое пришедшее в голову и попала в точку, либо самое время поверить в зеленых человечков.

– Куда пойдем? – она так резко сменила тему, что сразу стало ясно, разговор окончен. Он был ей благодарен, хотя все еще недоумевал, как она могла догадаться о том, чего он сам не знал еще вчера.

– Только не в ресторан. – Кольцов сложил ладони в умоляющем жесте. – Надеюсь, вы не голодны?

– Как насчет кино? Тысячу лет не была!

– Ничего не имею против. Но учтите, если попадется детектив, я все время буду ворчать, поправляя действия главного героя, и громко хрустеть попкорном.

– Купим самое большое ведро! – Инга рассмеялась и взяла его под руку.

Обычный жест, от которого Кольцов почувствовал себя подростком на первом свидании.

Инга никак не решалась заговорить о том, что ее действительно волновало. Если сейчас она все испортит, новой возможности может уже не представиться. То, что должно случиться, – уже совсем близко. Похоже, она все-таки ошиблась или же просто увидела то, что хотела видеть, трусливо спрятавшись от правды.

В тот вечер, когда они с Кольцовым встретились в ресторане, она почти смогла все рассказать, хотя осознавала – он бы не понял, может быть, даже оттолкнул бы ее тогда. А она заслужила хотя бы шанс на счастье и собиралась использовать его по полной.

Мужчина шел рядом, нес сахарную вату, будто первоклассник первого сентября: торжественно и напряженно. Не сдержавшись, Инга улыбнулась, отщипнула небольшой кусочек от розового облака и отправила в рот.

– Товарищ майор, мы посмотрели романтическую комедию, а не сербский артхаус, – поддела она, скорее стараясь разогнать туман в собственной голове. – Уверяю, выбор фильма оказался совершенно случайным. Не на ужастик же было идти.

– Ужасов мне на работе хватает. – Он говорил и словно подбирал каждое слово, пытаясь при этом казаться расслабленным. Инга поняла, именно сейчас лучше всего поднять нужную тему.

– Как раз об этом я и хотела с вами поговорить. – Не дожидаясь его реакции, она потянула мужчину за свободный столик в зоне фуд-корта. – Просто пообещайте выслушать и по возможности поверить.

– У вас было видение и теперь мы узнаем личность убийцы? – сказал он и тут же осекся: – Извините, просто пытался снизить градус напряжения.

– Я вынуждена просить вас о защите, Тимофей. – Сказать оказалось легче, чем она себе представляла. Сложнее было осознать, что сказанного не вернуть.

– В каком смысле защиты? Вам кто-то угрожает?

– Да, меня хотят убить. Я – следующая жертва того человека, которого вы ищете.

– Инга, давайте по порядку. – Он взял ее руку в свою, сжал пальцы, и по телу Инги пробежал электрический разряд.

– Это сложно объяснить, особенно зная ваше отношение ко всему, что не укладывается в рамки реальности. – Она говорила быстро, лишь бы не испугаться и не замолчать уже навсегда. – Убийца ведет охоту на людей с паранормальными способностями, теперь я точно могу утверждать. Хотя никаких доказательств у меня, конечно, нет, но ведьминское чутье подсказывает, что я права. Все, кого уже убили или убьют, носители дара. Само место преступления выбрано не случайно. Храм – место силы, даже разрушенный и разоренный.

– Инга, здесь многое не сходится. Первой жертвой стал простой работяга. Вряд ли он являлся экстрасенсом. – Интонация Кольцова изменилась, стала снисходительной и раздраженной. Инге не понравилась такая перемена, но она решила не подавать вида. Наверное, будь она на месте майора, повела бы себя точно так же. – Кроме того, вы не все знаете. Совершено еще одно убийство. Почерк тот же, а обстоятельства совершенно иные.

– Расскажите! – Она цеплялась за слова, как за спасательный круг. Неужели монстр поменял планы? Хорошо это или плохо? И что значит конкретно для нее?

– Вообще-то я не имею права распространять служебную информацию. – Его смятение было заметно невооруженным взглядом, поэтому Инга действовала решительно, не оставляя для себя времени на размышления.

– Тимофей, неужели вы думаете, что я способна разболтать ваш секрет? – Теперь уже ее рука по-хозяйски накрыла широкую мужскую ладонь, никакого интимного подтекста, только прямой манифест: мне можно доверять!

– Хорошо, – неожиданно быстро сдался он, – расскажу. Но все же опущу некоторые детали, по которым пока идет проверка. Плюс у меня будет условие.

– Все, что угодно, – заверила Инга.

– Ничего невыполнимого я от вас не потребую, всего лишь предложу перейти на «ты».

– Я уже думала, ты не предложишь, – Инга отпустила его руку, почувствовав, как уходит накопившееся между ними напряжение. – Прежде чем начнем говорить, могу и я попросить об одолжении?

– Все, что угодно, – передразнил Кольцов.

– Давай закажем кофе.

Инга не чувствовала вкуса кофе, отпивая его небольшими глотками из картонного стаканчика. Ей просто нужно было чем-то себя занять. Рассказ не занял много времени, но Инге было достаточно услышанного. Ничего не изменилось, как бы она ни надеялась. Ее догадки оправдались, и ненадолго отпустивший страх вновь сжал сердце.

– Я почти уверена, что у прораба имелись способности.

– Снова ведьмино чутье? – безобидно поддел Кольцов, но Инга сделал вид, что не услышала, и продолжила:

– В том, что он не кричал о них на каждом углу, на самом деле нет ничего необычного. Толя Северцев хоть и был мудаком, но поисковик из него вышел отличный. При всей своей говнистой натуре он спас немало человеческих жизней. Мне даже иногда казалось, что таким образом он хотел отмыться от грехов прошлого. Кто знает, может, даже преуспел.

Кофе откровенно горчил, и Инга не стала его допивать, отставив стаканчик в сторону.

– Даже если так, – Кольцов постучал пальцами по столешнице, – все равно остаются вопросы. Почему убийца решил перенестись из облюбованного храма в какой-то затрапезный Дом культуры? И для чего ему понадобилось убивать несколько человек, используя разные способы их умерщвления?

– Предположу, что локация поменялась, однако суть осталась прежней. – Инга машинально взяла стаканчик и одним глотком допила горький кофе. – По сути, секта – та же церковь, у нее есть свои прихожане, они верят в бога, пусть и в какого-то своего. Для маньяка нет разницы, хотя он наверняка видит некий промысел в своих деяниях.

– Допустим. Как быть с остальными? Напомню, глаза и язык удалены у одной жертвы, второго просто задушили.

– Не знаю, – пожала плечами Инга. – Свидетель?

– Известно, свидетелями чего они все были, – хмыкнул Кольцов. – Может, мы вообще не в ту сторону смотрим. Маньяки не любят нарушать свои же правила. Обычно они довольно скрупулезны в деталях, отсюда и подражатели появляются, потому как для них уже есть готовая инструкция: бери и делай!

– Так, может, маньяк здесь ни при чем?

– А кто тогда? Охотник на ведьм?

Инга поежилась, когда по позвоночнику пробежал колючий холодок. Ощущение, будто кто-то за ней наблюдает, заставило осмотреться по сторонам. Сначала она не обнаружила ничего подозрительного, пока взгляд не зацепился за высокого, хмурого мужчину с седым ежиком волос. Мужчина совершенно точно смотрел на нее, и создавалось ощущение, что стены исчезли, исчез Кольцов и противный кофе, а сама она стоит посреди стройки на том месте, где должен располагаться храм, но вместо него из земли бьет столп ослепительного света, иглой пронзающего низкое, темное небо. Если приглядеться, станет понятно, что никакой это не свет, а пламя: ревущее, злое. Вот только приглядываться Инге совсем не хотелось, она закрыла глаза, не желая смотреть. Не помогло. Острые вспышки пробрались под веки, высекая слезы. Дышать стало тяжело, ноги почти потеряли чувствительность, и она снова вспомнила про зов…

…Уже несколько дней он не отпускал ее. Сначала был едва слышимым, похожим на отдаленный шум, приносящий небольшой дискомфорт, но если перестать о нем думать, он почти исчезал. Инга пыталась не обращать внимания, пока зов не сделался почти невыносимым.

Он, как подкожный зуд, не давал расслабиться. Его и зовом назвать в полной мере было нельзя. Если кто-то или что-то зовет, должна быть конечная цель. Инга не понимала, куда ей нужно отправиться и что сделать. В такие моменты, похожие на приступы отчаяния, она могла вдруг оказаться на улице, не помня потом, как уходила из дома; хотелось заглядывать в глаза прохожим, хватать их за руки, только бы не чувствовать свое одиночество. Ведь если не одна она слышит зов, значит, все не так плохо. Но люди все чаще проходили мимо, лишь изредка кто-то останавливался, предлагал помощь и сбегал, едва услышав ее сбивчивые объяснения.

Когда зов вдруг прекратился, Инга не сразу поняла, что изменилось. В голове оказалось пусто, звенящая тишина заполнила черепную коробку, давила изнутри, но Инга была рада. Она наконец смогла нормально поспать.

Кто и зачем ее позвал, стало ясно, когда в первую же спокойную ночь пришла мать. Инга не удивилась, их встреча должна была состояться рано или поздно. Ее не устроил бы ни один из вариантов, она даже поставила защиты от таких вот визитов, но мать с легкостью их обошла. Кровь не водица, и, скорее всего, Инга не единственная одаренная в роду. Вряд ли она стала такой, когда едва не утонула. Вот и мать в призрачном обличии почти не отличалась от живого человека.

– Скоро свидимся, дочка, – сказала она, и в словах этих не было злости, желания причинить вред или просто напугать. Мать жалела ее, и сказанное давалось ей с трудом. – Я подожду, ты приходи.

– Мама, ты… – Инга хотела спросить, не злится ли та на нее, но не успела. Глаза матери расширились, нижняя челюсть опустилась, обнажая черный провал рта, после чего раздался голос:

– Моя! Ты – моя! Никогда вам не быть вместе! Исчезнешь! Пропадешь!

Инга вскочила с постели в необъяснимом желании защитить мать, заключить ее в объятия, как в обережный круг. Она почти успела, даже смогла ощутить знакомый запах духов, но руки ее обхватили воздух. Призрак исчез, оставив после себя едва уловимый аромат – единственное подтверждение, что ей не привиделось и мать действительно приходила к ней, чтобы…

Чтобы что?

Предупредить? О чем? Она ведь ничего толком не сказала. Да и мать ли вообще говорила с ней? Голос точно принадлежал кому-то другому, по крайней мере, когда зловеще провыл: «Ты – моя!»

И вопросов снова стало больше, чем ответов. Она ведь почти поверила, что ее звала к себе покойница, просто обладающая силой ведьмы, ставшей для нее чем-то вроде инфернального рупора, делавшего Ингу податливой и слабой.

От чужого прикосновения она вздрогнула. Слишком горячим и резким оно показалось. Инга попыталась отыскать странного мужчину, но тот либо ушел, либо его и вовсе не существовало. Рыская глазами в поисках нужного человека, она не сразу обратила внимание на Кольцова. На его лице застыло выражение беспокойства: брови сошлись у переносицы, губы были плотно сжаты.

– Инга, что с тобой? Кого ты увидела?

Она не успела ответить, когда он приподнялся на стуле и потянулся к ее лицу, будто хотел убрать упавшую ресничку. Интуитивно отпрянув, уже в следующую секунду она подалась вперед, только Кольцов уже вернулся на свое место, не собираясь повторять попытку.

– Показалось, что там стоит мой знакомый, – неловко соврала она, указывая в сторону.

– Поэтому ты заплакала?

Инга коснулась щеки, ощутила под подушечками пальцев влагу.

– Тимофей, мне нужно… – Подхватив сумку, прижала ее к груди, понимая, что ни за что не сможет встать и уйти. Тело сделалось непослушным, чужим, при этом она ощущала невероятную легкость, какая бывает, когда раскачиваешься на качелях и резко летишь вниз, почти в свободном падении, длящемся несколько мгновений. Но даже тех мгновений хватает, чтобы сердце напуганно сжалось, пропуская удар.

– Инга, ты меня пугаешь! Что случилось?

– Ты не поверишь, если я скажу.

– Хватит уже повторять одно и тоже. – Он вроде бы разозлился. – Я верю тебе, слышишь? Верю!

– Значит, мы оба сошли с ума. Проводи меня, пожалуйста, до дома. По дороге я тебе все расскажу.

* * *

– Ты уверена, что не знаешь никого с таким именем?

Инга шла рядом, едва передвигая ногами. Если бы он не провел с ней последние часы, решил бы, что та пьяна.

– Нет, Тимофей, – твердо повторила она то, что уже сказала ранее, – никакого Жору я не знаю. Но то, что я, скорее всего, видела именно его, почти не сомневаюсь. Он стоял там и смотрел на меня. Как думаешь, он может быть убийцей?

Скорее всего, она знала ответ заранее, но все равно разочарованно вздохнула, услышав его. Кольцов не хотел бы узнать, что он все время ошибался и Жора действительно маньяк.

– Знаешь, мне страшно, – сказала Инга, когда они подошли к серой пятиэтажке.

– С тобой ничего не случится, – твердо ответил он, заметив, как в ее глазах вспыхнули и тут же погасли зеленые искры, – обещаю.

Она ничего не ответила, но Кольцов был уверен, что и она верит ему, как он пообещал верить ей.

В кармане завибрировал телефон. Трусливая мыслишка проигнорировать вызов не возымела действия, очень уж настойчиво кто-то трезвонил. Он уже давно заметил, что звонки имеют определенную тональность, в зависимости от того, с какими новостями к тебе пробивается неизвестный пока абонент. Не всегда удается идентифицировать их заранее, скорее срабатывает некий механизм на уровне рефлексов, и тогда появляются желания не брать трубку или же, наоборот, скорее нажать кнопку для ответа.

– Тима, не отвлекаю?

Голос Марата не обещал ничего хорошего, но выбора у Кольцова не было. Убрав телефон от уха, он одними губами извинился перед Ингой и отошел на пару шагов в сторону.

– Говори, я не занят.

– Как понимаешь, звоню, я не чтобы позвать тебя во дворе поиграть. Появились новые сведения по твоему делу. Запишешь адресок?

– Что за сведения и почему звонишь ты, а не опер?

– Признаюсь, мне до жути интересно, до чего ты в итоге докопаешься, и хочется первым узнавать обо всех изменениях. Так что есть где записать? Или в эсэмэс скинуть?

– Не надо, – буркнул Кольцов, который не любил, когда оперативную информацию передают по такому ненадежному каналу, как мобильная связь. На случай, когда что-то нужно запротоколировать, он носил с собой блокнот и карандаш. Кстати, научился этому именно у Марата. – Сейчас запишу. Диктуй.

– Собственно, сведений не так много. Появился свидетель, видевший ночью мужика у того ДК, куда мы с тобой ездили на свидание к жмурикам. По камерам наблюдения установили личность.

– Почему решили, что он тот, кто нам нужен?

– Никто ничего не решил, Тима. – Марат глубоко вдохнул и шумно выдохнул. – Но кроме него, в ночь убийства там больше никого не было.

– А тот, кто его видел?

– Инвалид-колясочник. Не спится человеку ночами, вот он и катается по району, воздухом дышит.

– Просто подарок судьбы, а не свидетель, – иронично подметил Кольцов, когда Марат кашлянул в трубке, привлекая внимание:

– Есть еще кое-что. Не знаю, насколько важно, суть особо не меняется. Пришли результаты кое-каких анализов, которые я ждал, и теперь могу точно сказать, что жертвы погибли вовсе не от нанесенных ранений.

– От чего тогда?

– От страха, Тима.

– В каком смысле?

– В самом прямом. Слышал, наверное, такое словосочетание, как «разрыв сердца», вот – это оно и есть. Их что-то очень сильно напугало, отчего они скончались еще до того, как им вырезали глазные яблоки и языки.

– Чепуха какая-то. Ничего не напутали в твоей лаборатории?

– Тима, я почти обиделся, – засопел Марат. – Но уже забыл твои неприятные слова и даже расскажу еще кое-что интересное. Имея новые данные, я первым делом проверил свеженький трупик, и знаешь что?

– Он тоже умер от разрыва сердца?

– А вот и нет! – торжествующе воскликнул эксперт. – Здесь как раз потеря крови и болевой шок.

– Про шок откуда знаешь?

– Если бы тебе наживую вырезали язык, вряд ли бы ты хохотал!

– Логично. Как ты сказал зовут свидетеля?

– Михаил. По неподтвержденным данным, он посещал ту самую секту. Адресок записал? Когда прокатишься?

– Да я, похоже, уже на месте, – протянул он, сверившись с табличкой на серой пятиэтажке. – Перезвоню, Марат. Пока.

Инга, заметив, что он закончил говорить, улыбнулась уголками губ, кивнула. Кольцов кивнул в ответ.

– Ты живешь в этом доме?

– Да, снимаю здесь квартиру.

– Если я через часок напрошусь в гости, примешь?

– Тогда мне нужно зайти в магазин, – смутилась она, – иначе нечем будет тебя угощать.

– Лучше отправляйся домой и не открывай никому до моего прихода. А знаешь что, пожалуй, я тебя провожу.

– Это как-то связано со звонком? Что тебе сказали?

– Пока ничего не понятно. Но скорее всего, я буду настаивать на твоем переезде.

Она не стала спорить. Кольцов проводил ее до квартиры, убедившись, что там никого нет и Инге ничего не угрожает. Скорее всего, меры были излишни, а само его поведение выглядело по-киношному глупо, но Инга больше не задавала вопросов, за что он был ей благодарен.

У нужной двери Кольцов замешкался, ощутив непривычную и давно забытую нерешительность. Даже если там его ждет убийца, он сумеет вовремя среагировать, бояться нечего.

В собственном страхе признаваться ой как не хотелось, он и не признавался, заталкивая ненужные мысли, всплывающие из таких глубин, о которых не догадываешься, пока оттуда не начнет сквозить, обратно, где им самое место. В голову, как назло, лезла всякая ересь: Жора с его порталами, преследующие не хуже маньяка сны. Но громче всего звучали слова Инги о том, что она следующая. Монстр в его кошмарах сказал то же самое. Монстру он не верил, зато поверил ей, как и обещал. Поверил и теперь боялся. За нее боялся куда более рьяно, чем за себя. У него шкура толстая, выдержит. Проверять на прочность женщину, которую он, скорее всего, полюбил, как-то не грело.

Надо же было понять такую простую истину тогда, когда та самая, которую он, скорее всего, полюбил, оказалась в непосредственной близости от возможного преступника.

С Кольцовым творилось что-то невообразимое. Хотелось бежать, не разбирая пути, чтобы ветер в лицо и чтобы рези в боку. Форменное мальчишество!

Что бы сказала Марина, увидь она его теперь? Наверняка что-то вроде: «Тимоша, побойся бога! Какая любовь в твоем возрасте?» А вот такая! Сумасшедшая и неожиданная! Может, оттого и сумасшедшая, что неожиданная, а может быть, и наоборот. Никакой разницы!

Марину он тоже когда-то любил до безумия и точно так же хотел бежать, чтобы ветер в лицо… Значит, не ошибся. Он снова любит, как когда-то.

Только вот любит уже другую.

Так случается. Но может, ему повезет, и другая ответит взаимностью, а уж он сделает все, чтобы на этот раз уж навсегда, чтобы никаких больше полумер.

– Вы к кому? Уберите, пожалуйста, палец со звонка.

Кольцов не сразу понял, что женщина в домашнем халате обращается к нему и что его палец продолжает давить на звонок, истошно верещащий в тесной квартирке. То, что тесная, было видно с порога, вся она была будто на ладони. Но палец все же убрал.

– Мне нужен Михаил. – Хотел назвать фамилию, но та вылетела у него из головы. – Он дома?

– Что вам от него нужно? – Женщина не доставала ему макушкой даже до плеча, однако настроена оказалась воинственно. Она вышла за порог, прикрыв за собой дверь, давая понять, что гостям не рада. – Сын очень устал и уже спит.

– Вам придется его разбудить. Меня зовут Тимофей Кольцов, я следователь из районного отделения.

Женщина как-то сразу растеряла свой пыл, даже будто бы стала меньше ростом, съежилась, как надувная кукла, которую проткнули иглой.

– Проходите. Нечего соседям глаза мозолить.

В разом севшем голосе больше не осталось бравады, ее будто вытеснила покорная неизбежность. Мать всегда чувствует свое дитя, знает о его грехах и ошибках. Теперь и Кольцов знал, что пришел по верному следу.

– Будете чай? – Женщина уже суетилась у плиты, усадив гостя за стол. – Могу заварить травы. Есть смородиновый лист, шиповник…

– Ничего не нужно, спасибо! – Ее гостеприимство не было похоже на отвлекающий маневр, она не пыталась тянуть время, и все же Кольцова грызло нехорошее предчувствие. Что-то должно было случиться, причем вот-вот. – Обещаю, что не займу у вашего сына много времени, просто задам пару вопросов.

– Я все про него знаю, – сказала вдруг женщина, подтверждая его недавнюю догадку, – спрашивайте. У него нет от меня секретов.

– При всем уважении, мне все же придется поговорить с ним лично.

Кольцов намеренно избегал слова «допросить», хотя чем дольше он находился здесь, тем сильнее крепла его уверенность в виновности неведомого Михаила.

– Это как-то связано с его собраниями? – Женщина села напротив, сложив руки в замок на коленях. – Да, я знаю, что никакие психологические группы он не посещает. Там ведь секта, верно? Если даже так, я смогу ему помочь, не сомневайтесь.

– Как вас зовут?

– Елена.

– А отчество?

– Просто Елена, не люблю, когда ко мне обращаются по отчеству, чувствую себя при этом старухой.

– Елена, вы только не волнуйтесь. Дело в том, что ваш сын мог находиться вблизи того места, где было совершено серьезное преступление.

– Вы его с кем-то путаете! – Глаза женщины стали наполняться слезами. – Миша очень домашний мальчик.

Если она и не врала, то, скорее всего, просто не знала всей правды. Уверенности в ее голосе было ничтожно мало.

– Вот это мне и предстоит выяснить.

– У вас есть ордер? – Подобно загнанному в угол хищнику, она пошла в наступление, не понимая, что своим поведением может навредить сыну.

– Для беседы ордер не нужен, – спокойно пояснил Кольцов. – Это не допрос.

Он все же произнес неудобное слово, но именно оно возымело нужный эффект.

– Хорошо, – сдалась собеседница, – только разрешите мне находиться рядом во время вашего разговора. Миша наблюдается у невролога, некоторые его реакции могут быть для вас не очевидны.

– Не вижу никаких препятствий. Мне важно одно, чтобы вы не влияли на его ответы.

Женщина молча поднялась и вышла из кухни. Вернулась уже с сонным, ничего не понимающим молодым мужчиной. Мужчина показался Кольцову странным, вел он себя совсем не как взрослый человек, скорее как мальчишка застигнутый за воровством шоколадки в супермаркете. Было и еще что-то, царапнувшее глаз, но что именно, сразу понять не удалось, а потом соображать оказалось слишком поздно. Стараясь спрятаться за мать, он бросал на гостя короткие затравленные взгляды и напрямую к Кольцову не обращался.

– Для чего меня разбудили? Я только заснул.

В голосе его слышались плаксивые нотки.

– Мишенька, милиционер хочет у тебя что-то спросить, – немедленно влезла женщина, нарушив данное ранее слово не мешать.

Слово «милиционер» прозвучало чужеродно и дико, будто на чужом языке, а «Мишенька» вдруг дернулся всем телом. Если бояться нечего, то с чего бы ему вздрагивать?

– Чего ему у меня спрашивать? – все еще не решаясь обратиться к Кольцову напрямую, он продолжал смотрел на мать.

– Ты только не волнуйся, – попросила она, – просто поговорите и все. Потом сможешь вернуться в постель.

Женщина наслюнявила палец и вытерла видимую только ей грязь на щеке сына. Тот поморщился, отстраняясь.

«Гнусный тип», – решил про себя Кольцов. Обычно такие и становятся маньяками, не выдерживая чрезмерной опеки, находя в своих злодеяниях отдушину и доказательство собственной самостоятельности. А потом возвращаются к матерям, и те отстирывают их трусы от запаха мочи, а рубашки от пятен крови.

Наверняка великовозрастное дитятко нигде не работает. С такого вопроса он и решил начать разговор, рассчитывая плавно подойти к интересующей теме.

– Я не работаю, – буркнул Михаил, зыркнув в сторону, дабы убедиться, что мать никуда не ушла и в случае чего сможет его защитить.

– Поэтому у вас много свободного времени для прогулок в местах, не предназначенных для данной цели? Вас видели возле здания ДК, когда оно уже было закрыто.

Плавно не получилось. Он представил, как сосунок разделывал трупы, смакуя каждое свое действие. Но больше всего его взбесило то, что урод мог причинить вред Инге, не вмешайся он вовремя. Кольцов почти уверовал в виновность тюфяка, сидящего к нему вполоборота, цепляющегося за мамину юбку, как не был уверен, пожалуй, никогда за всю свою работу в органах.

– Не понимаю, о чем речь. В ту ночь я спал дома, и мама сможет подтвердить мои слова.

– В какую именно ночь? – Кольцов ликовал. Вот он – тот самый момент, к которому он шел почти полгода, уже не надеясь напасть хотя бы на след убийцы. Теперь ему не терпелось провести допрос как можно скорее и отправить документы в суд. Вряд ли кто-то из адвокатов сможет ему помешать. В здравом уме никто не возьмется защищать упыря. Но даже если и так, он подождет. Главное, будет знать, что виновный в камере и новых жертв не будет.

– В ту, когда меня видели! – Михаил понял, что попался, и все равно пытался брыкаться. – Вы ведь с этого и начали.

– Насколько я помню, начали мы с обсуждения вашей работы. Разве нет?

– Хватит! – вскрикнула женщина, положив руки на плечи сына. – Вы не имеете права давить на него! Мальчик ни в чем не виноват, а вы ведете себя так, будто обвиняете его во всех смертных грехах!

– Мальчик подозревается в серии жестоких убийств. – Кольцов больше не собирался щадить чувства матери чудовища. Если она слепа, кто-то обязан открыть ей глаза. – Поверьте, доказать его причастность будет не слишком сложно.

– Какие еще убийства?! – Михаил сделал то, чего Кольцов никак от него не ожидал, а именно расправил плечи, поднялся, возвышаясь над ним; от прежней инфантильности не осталось даже намека: – Я никого не убивал! Зачем мне это нужно?

– Сядьте, – тихо велел следователь, – пока наша беседа действительно носит неофициальный характер, но я все равно могу вас задержать, поэтому давайте все же поговорим.

– Не о чем мне с вами разговаривать! Я могу свободно передвигаться, где и когда захочу, законом не запрещено!

– Все так, – покивал Кольцов, – если бы точно так же вас не видели в другом месте, где в то же самое время происходили похожие преступления.

Он действовал наугад, однако, судя по тому как побледнела женщина, как она прижала ко рту ладонь, сдерживая рвущийся возглас, понял, что попал в точку.

– Или снова спишем на ваше желание прогуляться? А что, место для прогулки самое подходящее: строящийся объект, за чертой города, охраняемый, между прочим.

– Вранье! Нет там никакого сторожа! Мы по тем руинам еще в детстве лазали.

– Михаил, – вкрадчиво сказал Кольцов, – вы очень прозорливый молодой человек. Второй раз я не называю вам фактов, но вы их легко угадываете. Быть может, вы экстрасенс и читаете мои мысли?

Про экстрасенсов он спросил не просто так. Ведь если Инга права, упоминание объекта ненависти или же какого-то садистского вожделения должно было вызвать у настоящего преступника ответную реакцию. Здесь реакция тоже была, правда совсем не та, которую ожидал увидеть Кольцов.

Михаил схватился за голову, запустив пальцы и в без того взлохмаченные волосы, сжал так, что раздался звук похожий на треск, а потом завыл: по-звериному, протяжно, громко. На пол начала капать не то слюна, не то слезы. Женщина бросилась успокаивать сына, но он оттолкнул ее, да так сильно, что она осела на пол, сдавленно вскрикнув от боли.

Кольцов не знал, кому помогать в первую очередь и нужна ли помощь скорчившемуся мужчине, который совершенно отчетливо… плакал. Теперь он не только слышал всхлипывания, но и видел напряженную спину, подрагивающие плечи. Женщина уже успела подняться сама, не делая попыток приблизиться к сыну, по всей видимости, у нее имелся определенный опыт в подобных случаях.

Но Кольцов и сам уже понял, что делать, ведь из-под ворота футболки Михаила выскользнула подвеска на грубой веревке, которая немедленно привлекла внимание следователя. Засушенная птичья лапка болталась на шее подозреваемого, и теперь его смело можно было записывать в обвиняемые. Других доказательств его вины не требовалось.

– Откуда у вас это? – Кольцов потянулся к лапке, но реакция мужчины оказалась молниеносной. Сжав безобразное украшение в кулаке, он сунул его обратно под одежду.

– Я не убивал птицу и не отрывал ей лапу, если вы об этом. – Вытер слезы тыльной стороной руки, громко шмыгнул носом, вперился в Кольцова колючими зрачками.

– Вам придется проехать со мной.

– Как? – женщина натурально взвизгнула, хотя обращение было даже не к ней. – Вы ведь обещали, что не причините ему вреда!

– Точно такую же лапку обнаружили у одного из убитых, – терпеливо объяснял следователь, хотя терпения у него оставалось все меньше. – Предположительно, он сорвал ее с убийцы. Она могла висеть у того на шее.

– Моя лапка на месте, – резонно возразил Михаил. – Ищите того, у кого ее нет.

– Не вижу ничего смешного.

– Так я и не смеюсь. Глупо обвинять человека в чем-то, основываясь на косвенных уликах и домыслах.

– Ваше присутствие на местах преступлений в момент их совершения уже довольно веская улика.

– Однако не дает вам оснований предъявлять мне обвинения.

– Михаил, если ваша невиновность будет доказана, я лично перед вами извинюсь. – Кольцов поднялся, давая понять, что более не намерен ждать. – Сейчас же попрошу вас проехать со мной для улаживания формальностей. Ближайшие пару суток вам придется провести в СИЗО. Можете собрать необходимые вещи.

Дальнейшее происходило стремительно, к тому же сработал фактор неожиданности, чем Кольцов и оправдывал свое замешательство, а как следствие – несвоевременное реагирование.

Михаил кулем рухнул к его ногам и стал биться лбом об пол, речитативом повторяя одну и ту же фразу: «Я ничего не помню, а значит не виноват!»

Кажется, он говорил еще что-то о ведьмах, не отпускавших его домой, и о сером тумане.

– Они во всем виноваты! Не я! – выдал он надрывно, обрывая крик надсадным кашлем.

Мать застыла в стороне каменным изваянием, даже она опешила от поведения любимого дитятки. А дитятко чугунным лбом взяло и ударило Кольцова в колено. Вспышка боли, короткий шок и разноцветные мушки перед глазами дали паршивцу фору.

Бросившись к двери, Кольцов надеялся схватить беглеца, когда в полумраке столкнулся с чем-то огромным и твердым. Поднял глаза и им же не поверил. В тесной прихожей, ставшей таковой от заполнившего ее тела, стоял Жора и непонимающе таращился на Кольцова.

Драгоценные секунды были потеряны, Кольцов в бессильной ярости сжал кулаки, которые так и тянуло почесать о Жорину морду. Сама по себе морда ничего ему не сделала, ну или почти ничего, раз все же потянуло почесать-то.

– Ты что здесь делаешь?

– Живу, – удивленно ответил Жора и оглянулся за спину, дабы удостовериться, что не ошибся дверью. – Куда малой помчал?

Вопрос предназначался не Кольцову, а стоящей позади него женщине, и он чуть отступил, позволяя Жоре протиснуться к ней.

– Лен, ты чего? – Здоровенные ручищи, по определению не способные причинять ничего, кроме боли, прижали к широкой груди дрожащее тельце. – Опять Мишка чего отчебучил? Или…

– Никаких «или»! – пресек попытку найти виноватого среди присутствующих Кольцов. – Ваш малой сбежал при попытке к задержанию.

– Какому еще задержанию? – Жора спросил, а женщина сильнее уткнулась в обтянутую свитером грудь, откуда немедленно стали доноситься приглушенные рыдания.

– Законному.

– Он хоть куртку надел? – отпрянув от груди Жоры, вмешалась женщина.

– И куртку, и кроссовки, – начал перечислять тот, – он же на улицу побежал, как иначе?

Так и есть! Вот что сразу смутило Кольцова, когда Михаил только вошел в кухню. Он оказался почти полностью одетым, хотя, по словам матери, спал и она его разбудила. Можно допустить, что джинсы он натянул, дабы не появляться перед посторонним человеком в трусах, футболка вообще универсальный предмет гардероба. Из общей картины выбивались кроссовки. Стоптанные, с грязными разводами – определенно уличные. Выходит, все время, пока Кольцов говорил на кухне с Еленой, тот подслушивал, заранее готовя побег, и все произошедшее после с заламыванием рук и невнятными завываниями разыгранный перед единственным зрителем спектакль? Если мать знала о его планах, ее придется привлечь за соучастие. Но что-то подсказывало Кольцову, что и она стала невольной наблюдательницей нечаянно раскрытого таланта к лицедейству ее сыночка.

Пытаться догнать не имело никакого смысла. А сделав несколько звонков, он и вовсе сник. Никто не собирался подрываться по первому его требованию.

«Здесь вам не кино, товарищ майор, – отвечала трубка усталым голосом дежурного. – Сигнал я принял, дальше работаем по протоколу», что означало в их случае: «Тебе надо, ты и лови!»

До чего же скотская у него работа, скотская и неблагодарная. Любой из тех, кто скрывается за броней формы и сиянием звезд на погонах, может стать такой же жертвой, и вот тогда они зашевелятся, закопошатся опарышами в выгребной яме, только потом – уже не надо.

Нужно сейчас!

Люди подвергаются опасности не когда-то: завтра или через неделю, а вот прям здесь и немедленно!

«Я следующая!» – прозвенело хрустальным колокольчиком у уха. Он даже головой потряс, подумал, показалось, и уже в следующий момент взвился как ужаленный.

Как он про Ингу-то мог забыть?! Она ведь его предупреждала, просила помощи и защиты, а он вот так своими руками отпустил того, кто, может быть, уже скребется в ее дверь.

– Эй, майор! – Жора окликнул его уже на пороге. – Ты на мальца не думай, не виноват он.

– А кто тогда виноват? Может, ты? – Руки так и тянулись схватить Жору за грудки, наплевав на его физическое превосходство. Пару раз он все равно сможет заехать в его надоевшую физиономию.

– Не знаю, говорил уже. Только если вдруг пойму, что он замешан, сам к тебе его притащу. Веришь?

– Верю, – кивнул Кольцов, хотя и собирался молча уйти, оно само как-то вырвалось. – Поторопись, Георгий, лучше найди его первым.

– Вы угрожаете моему сыну? – Из-за могучей фигуры словно туча из-за горы выглянула Елена. – Я буду жаловаться, так и знайте!

– Ваше право, – бросил напоследок Кольцов и побежал по лестнице вниз.

Инга не брала трубку, что никоим образом не прибавляло спокойствия. Дома ее тоже не оказалось. Он еще с улицы видел темные окна и занервничал, а когда на настойчивый звонок, а затем и стук в дверь никто не отозвался, паника накрыла с головой.

– Тимофей? Я думала, успею вернуться.

Он обернулся на голос и увидел поднимающуюся по ступенькам Ингу, обвешенную пакетами.

– Зачем ты вышла? Я же велел оставаться дома! И почему трубку не берешь?

– Извини, мне нужно было. Телефон я слышала, но ответить не смогла, руки заняты.

Ожидая в ответ поток оправданий, Кольцов растерялся, когда она вот так запросто извинилась. Марина никогда не признавала собственной неправоты, зато с упорством прокурора обличала и закапывала тех, кто, по ее мнению, того заслуживал.

Он сам не понял, как начал вываливать на нее все. И как упустил преступника, и как мечтал расквасить лицо Жоре, и самое главное, как сильно он испугался за нее. Потому и сорвался, накричал. Не со зла ведь, от бессилия. Она слушала и кивала. Откуда-то появилась стопка, до самых краев наполненная водкой, которую Кольцов опрокинул одним махом, хотя водку не пил, он вообще не переносил алкоголя и не понимал, какое люди находят в нем удовольствие. После Инга гладила его колено, заглядывая в глаза, точно хотела что-то в них рассмотреть и никак не могла. Или все же смогла, если губам неожиданно сделалось горячо и солоно?

Одежда как-то сразу стала тесной и ненужной, они срывали ее друг с друга, узнавая друг друга по-новому и заново. Не существовало больше границ и препятствий, ведь там, где при виде Инги обычно становилось тесно, на этот раз ничего не мешало и можно было…

«Ведь уже можно?» – спросил, не размыкая губ.

«Теперь уже да!» – ответила она, не произнеся при этом ни слова.

Вжимая ее тело в свое, отбивая секунды ритмичными толчками, собирая капельки пота кончиком языка с набухшей венки на шее, он не хотел, чтобы это заканчивалось, но понимал, что с каждым новым движением финал все ближе.

После они лежали на полу кухни, смотрели на неразобранные пакеты с продуктами и, чувствуя себя легко и беззаботно, смеялись без видимой причины.

– Нужно встать, – наконец сказала Инга, глядя в потолок, – мне кажется, сейчас придут соседи снизу, разбираться, кто тут затеял драку.

– И тут выйду я со словами: «Полиция уже на месте».

– Ты невыносим, – повернувшись на бок, она положила руку Кольцову на грудь. – Теперь еще будешь думать, что я специально тебя напоила, чтобы затащить в постель.

– Скорее всего, да, – как можно серьезнее ответил он и резко сел от шлепка ладошкой по животу. Не больно, скорее неожиданно.

Инга тем временем успела вскочить на ноги и удалиться на безопасное расстояние, откуда наблюдала за Кольцовым. Она совершенно не стеснялась своей наготы, но и не выставляла ее напоказ, хотя посмотреть было на что. Те, кто распустил слух о ее сомнительном прошлом, просто не видел все того, что видел теперь Кольцов.

– Если позволишь мне одеться, обещаю приготовить вкусный ужин, – пообещала Инга, подхватив из ближайшего пакета батон белого хлеба, выставляя его перед собой на манер оружия.

– Сдаюсь! – Кольцов поднял руки. – Против женской красоты и вкусной еды я бессилен.

Готовила Инга действительно прекрасно. Какое-то время он не мог начать говорить, потому как рот все время был чем-то занят, а она все подкладывала, подливала и подрезала, не позволяя увидеть дно тарелки. Да и говорить о том, о чем он собирался, после такого казалось почти кощунственным.

– Ты ничего не испортил, – сказала Инга, и он тут же поперхнулся чаем, едва успев сделать первый глоток.

– В каком смысле?

– Я не слепая, Тимофей. Как за стол сели, ты сам не свой. Подумала, еда моя не нравится, подсовываю всего понемногу, чтобы вычислить твои предпочтения, и только после поняла, что тебя другое что-то гложет. Это из-за случившегося между нами? Ты жалеешь?

– Нет! – Отвечать нужно было сразу, чтобы она ни в коем случае не решила, будто он сомневается, потому как он не сомневался. Может, вообще впервые в жизни был уверен настолько, что хоть сейчас готов сделать Инге предложение. Так ведь не поймет уже она. Испугается чего доброго. – Я не могу оставить тебя здесь одну, понимаешь? После всего случившегося не могу. Остаться тоже не получится, работы теперь прибавится, вот и думаю, как уговорить тебя переехать ко мне. Моя квартира меньше этой и расположена не сказать чтобы удобно, зато…

– Зато там я буду с тобой и под твоей защитой.

– Значит, ты согласна? – Находясь на низком старте, он ждал ее окончательного решения.

– Разумеется, согласна. С одним условием…

Кольцов едва не опрокинул стол, перегнувшись через него к Инге, прервав разговор затяжным, как погружение на глубину, поцелуем, готовый на любые ее условия.

* * *

Проклятое место манило все с большей силой, обещая однажды стать для Жоры могилой. Короткая у него выдалась жизнь. Короткая, так хоть не бестолковая. Теперь он отчетливо понимал, когда предстанет перед Высшим Судом, ему не будет стыдно, все расскажет: как жил, в чем грешил, а где и праведником прослыть смог. Хотя там небось все за него заранее знают. Так все равно же спросят, как последнее испытание на веру и честность.

Так и шел Жора, обуреваемый невесть откуда выползающими мыслями. С чего он вообще взял, что существует какой-то Суд, где его еще и спросят о чем-то? Кому такой ничтожный червяк, как он, сдался? Вот и дело-то в чем, что никому! Здесь, на земле, его пристанище, и судилище здесь же. Кто идет к нему за помощью, те и будут потом судить. По правде или по совести, уже не важно, пусть судят, когда он сам в домовину ляжет да руки на груди сложит. А пристанище в объятиях той, которая всегда на его стороне останется, чтобы он ни сделал. Если есть «тот свет», Леночка его точно в числе первых праведников будет, вот где чистая душа. Она ведь чувствует, что малой не виноват, и всегда чувствовала. Даже когда он, Жора, сомневался, когда за руку все его хотел поймать, она верила.

Нет, не потому, что мать и дитя свое прикрывает, а потому, что сердце открытое и светлое, любые, даже самые черные закоулки души высветит и, если надо, найдет прощения и понимания. А здесь и искать не надо, не виноват малой.

Но то у нее, у светлой и радостной, а вот Жора до сих пор волком ходит, едва ли не принюхивается. Сегодня, когда малой сбегал от него так силой шибануло, что он, бугай здоровенный, так и шарахнулся в сторону. Только сила та заемная. Не малой ею владеет, а она им.

Он ведь и не помнит ничего, малой-то. Ходит, углы сшибает, тронешь, вздрогнет и смотрит на тебя, как в первый раз встретил. Кто знает, в какие дали его в том состоянии занести может и чего он под влиянием заемной силы вытворяет.

Лена рассказала ему сегодня со слов майора, якобы малой по ночам не просто так шарился. Каждая его вылазка четко совпадала с убийствами. Она видела, как тот возвращался иногда перепачканный кровью. Чужой кровью, не своей. Она расспрашивать его пыталась, молчит, башкой крутит. Посидит немного, глядя в одну точку, и спать. Утром проснется и уже не помнит, что ночью делал. На самом деле не помнит или придуривается, непонятно.

И снова Жора в своих размышлениях возвращался к началу. Не могла его любимая не рассмотреть в малом убийцу, она ведь не глазами смотрит, самым сердцем.

Пацан вновь появился будто из ниоткуда, выглядел теперь чуть более живым, чем казался в их последнюю встречу, даже подобие радости выдать смог. Это тоже пройдет.

– Здравствуй, – первым шагнул к нему Жора, протягивая по привычке руку. Пацан осторожно положил свою ладонь сверху, но почти сразу отдернул. Иногда прикосновения к живым им невыносимы, особенно к тем, которые обречены на скорую смерть.

– Я тебя ждал. – Пацан сел на траву, поджав ноги на турецкий манер. Жора повторил за ним, правда поджимать ноги не стал. – Здесь теперь совсем скучно, никто не приходит. Даже он не появляется.

– Кто он? – Жора понимал, вряд ли пацан ответит, так и вышло.

– Не знаю, говорил же. Просто я его не чувствую почти.

– Это хорошо или плохо?

– Это – никак. Он не человек, как ты, и не мертвец, как я. Он другой. Опасный и злой.

Жора вспомнил, зачем вообще на стройку пришел. Надеялся найти малого. Если тот по ночам сюда шастал, авось и теперь пришел. Друзей у него точно нет, остается только тайное убежище вроде такого.

– Слушай-ка, пацан, ты тут не видел…

– Никого не видел! – рявкнул тот. – Ты меня вообще слушаешь?

Пацану явно оставалось все меньше времени до полного превращения в завывающий сгусток тумана, ненавидящий все и вся, но даже не осознающий собственной ненависти. Он и себя скоро перестанет отождествлять с когда-то живущим на земле. Жаль было Жоре пацана, а как помочь, он не знал.

Пацан тем временем, не меняя позы, взлетел, подплыл к Жоре. Вытянул руку, прощупывая, нет ли обжигающих защит на его пути.

– Я покажу, – сказал тихо. – Как тогда показывал. Готов?

Жора только и успел кивнуть, ожидая вновь увидеть серое солнце без лучей, а оказался в густой траве, почти в такой же, как здесь.

Или и впрямь в такой же?

С корабля они сошли уже вдвоем. Антип выглядел неважно и Лука было решил, что до монастыря он не доберется, сподобит Господь в лесу брата схоронить.

Какова же была его радость, когда, ступив на твердую землю, Антип воспрянул, лицом посвежел, на щеках румянец заалел.

«Хороший знак!» – решил Лука, спеша к поджидавшему их извозчику.

Еще два дня – и они дома!

Жаль, Петр не дотерпел, отдал Богу душу прошлой ночью. И опять им не позволили забрать тело, чтобы земле предать по всем канонам. Петр уж больно мучился, пусть недолго, да люто. На последнем издыхании и вовсе умом от боли тронулся, проклинал и братьев, и монастырь, кричал не своим голосом:

– Вернулась кошка к котятам, так их уже крысы поели! И вы – крысы! Бегите, крысы! Кыш!

Антип всенощную в одиночку отстоял, все ждал просветления. Петр, сказать стыдно, под себя ходить начал и все, что выгребал, в Антипа швырял, обзывал его крысой и пропащей душой. Когда отмучился болезный, тут все с облегчением выдохнули. Грех, конечно, большой грех, но Лука несколько раз за ночь сам просил у Небес Петра прибрать от мучений.

Дорога до монастыря стелилась лентой атласной, никаких неудобств и лишений, вмиг домчали, вроде сильно раньше положенгоо даже.

Когда уже монастырские стены показались, Антип, не дожидаясь, пока возница вожжи натянет, с телеги соскочил и давай землю целовать. Уж столько в нем радости и задора вдруг взялось, что до греха недалеко. Лука и сам едва искушению не поддался, и только тронул за плечо мужика с косматой бородой, мол, пошипче бы, голубчик.

У самых ворот Лука стянул с головы скуфью[2], поклонился в пояс, крестным знамением себя осенил и велел вещи сгружать. Сам толкнул ворота, вошел.

Его встретила тишина, называть мертвой которую язык не поворачивался, хотя иначе ее никак было не назвать. Лука бросился сперва в трапезную, двери которой оказались широко распахнуты. В гулком помещении шаги его перескакивали с каблуков на подоконники, оттуда на стены и потолок, после чего осыпались на голову мелкой порошей побеленного свода.

Столы оказались накрыты, чашки стояли ровными рядами, значит, никто к ним пока не касался. И вроде все как прежде, только в воздухе висит едва уловимая вонь, так пахнет, когда мышь под полом издохнет, и пока ее не найдешь, никак от миазмов не избавиться.

Лука подошел к ближайшему столу да так и ахнул. В чашке с кашей копошились белые черви. Маленькие, толстые тела перебирались с места на место, переваливались неуклюже, острые челюсти вгрызались в остатки того, что некогда было монашеской трапезой.

Преодолевая брезгливость Лука взял чашку двумя пальцами, чтобы отнести в выгребную яму, и тут взгляд его упал в следующую посудину. Там червей оказалось куда меньше, отчего они не сделались менее противными. Настоятель учил их любить всякую тварь, ибо все они богом созданы, но Лука как ни старался, не смог вразумить, как можно, к примеру, червя полюбить? Он ведь трупоед, за что же его любить прикажете?

Обойдя всю трапезную, Лука понял, черви были в каждой чашке. Где больше, где меньше, но ни одной не оказалось чистой.

Ничего, сейчас Антип придет, они разыщут настоятеля и братьев, расспросят, чего в их отсутствие приключилось, да предъявят Святыню – их избавление от всех напастей!

Чашки Лука решил пока не трогать, все равно ему одному не справиться, попросит еще кого-то в помощь. Он хотел поставить ту, что все еще держал в руках, на стол, она как-то неловко возьми и выскользни. Упала, о пол каменный стукнулась, покатилась прочь. Черви так и высыпали, беспомощно на холодном камне извиваются. Хотел Лука их давить начать, да наткнулся взглядом на белые косточки.

Склонился над ними и обомлел.

Крохотный, чуть вытянутый череп, полукружья обглоданных ребрышек, тонкий хребет, оканчивающийся длинным отростком. Это сперва Лука не понял, что за отросток, когда сообразил, кинулся на улицу к колодцу.

Сколько он так простоял, оттирая лицо, шею и руки, ему неведомо, только окликнул его Антип.

– Брат Лука, беда! Сказать – язык не поворачивается. Одно слово – беда!

– Погоди, Антип! – Лука вспомнил мыша в монастырской посуде, представил, как его братья того мыша рвали голыми руками и ели, согнулся пополам и вывернул наизнанку едва ли не все свои внутренности.

– Лука, ты чего это? Нельзя тебе болеть, мы дома теперь! Все позади, отмучились!

– Сам же кричал «беда», а теперь вдруг отмучились?

– В монастыре беда, не успели мы. Я, когда с телеги спрыгнул там на излучине, бабу из деревенских встретил, она мне такого порассказала!

– Ты больше баб деревенских слушай, – отмахнулся он, чуя как на душе скребет, – много они говорят, будут потом в преисподней угли языками длинными в костры загребать.

– Так ведь нет никого, Лука. Как она и сказала!

– В поле они, солнце еще недостаточно поднялось, чтобы обжигать. Пойдем-ка, сам все увидишь.

– Если в поле, так оно хорошо, – не унимался Антип, пока они проходили трапезную, после запертые амбары, за которыми и открывались пашни.

Пустые пашни.

Вернее, не так, пашни как раз не пустовали, были они усеяны телами их братьев. Если не приглядываться, можно подумать, будто отдохнуть они прилегли после тяжелой работы.

Но это пока не приглядишься…

Некоторые оказались почти раздеты, иные и вовсе нагие, другие свалены друг поверх друга и будто не замечают никаких неудобств.

– Они все померли, что ли? – попятился Антип, крестясь на ходу.

– Ты чего, дурень, вытворяешь? Зачем крестишься, пока спиной вперед идешь? Кому молитву вознести собрался?

– Брось, Лука! Тикать надо! Неужели не видишь, чего здесь?

– Нас с тобой для того и послали за море, чтобы мы спасение привезли. Или забыл уже?

– Не нас одних, Лука! Вспомни, скольких мы братьев потеряли!

– Ищи настоятеля, – велел Лука.

– Ты чего это, предлагаешь мне в мертвяках копаться?

– Сам ты мертвяк, Антип! Братья они наши. Мы их с тобой еще и похороним, пока воронье не налетело.

Солнце взобралось в зенит, когда двое монахов отошли на край поля да так и рухнули на траву, не в силах больше стоять на ногах. Они не нашли того, кого искали, потеряв вместе с этим и веру.

Один потерял так уж точно!

– А почему мы в главный храм не пошли, как приехали?

Слова Антипа резанули по ушам не хуже кинжала. И правда – почему? Как бесы их кругами водили, когда храм – вот он, рядышком, от трапезной рукой подати.

Откуда только силы взялись, когда они одновременно подорвались с места, побежали, не смотря под ноги, и лишь у самых дверей остановились.

Оторопь взяла такая, что не пошевелиться. Да разве можно места святого чураться?

– Первый пойду, – решил Лука. – Ты меня здесь дожидайся.

– Нет уж! – заупрямился Антип. – Вместе пришли, вместе и войдем.

В храме пахло свечным воском и просвирами. Оба монаха не сговариваясь набрали воздуха в грудь, прикрыли в блаженстве очи. Лука не раз замечал, даже эхо тут не скачет шкодливым бесом, а пригибается раболепно, стелется по самому полу, головы не поднимет.

То, что в храме все уже не так, поняли они не сразу. Сперва Антип заметил сдвинутый в сторону жертвенник, который еще при его деде стоял на том же месте. Теперь же он был сдвинут далеко в сторону, туда, где висит икона Троицы.

Висела икона…

На ее месте теперь зияла темная кирпичная кладка. Дальше – больше. Половина иконостаса оказалась разорена, снято все, что только поддалось. Тут и там разверстыми ранами открывались дыры, где еще недавно находились святые лики.

От увиденного в груди стало жарко и колко. У кого могла подняться рука на подобное злодеяние?

– Лука, как же это? – только и смог вымолвить Антип, прежде чем рухнул на колени, заливаясь слезами.

– Встань, – потянул его на себя Лука, – настоятеля мы так и не нашли. Вдруг ему помощь наша нужна!

Будто в ответ на его чаяния из алтаря послышался шум, как будто упало что-то тяжелое. Потом снова и снова.

Настоятель, в одной ночной рубахе, как раз занес топор над головой, когда они вошли. Топор тяжело опустился на доску, в которой Лука сразу признал икону. Не помня себя, бросился он на настоятеля, дабы помешать хуле.

Откуда в щуплом теле взялось столько силы, что старик на полторы головы ниже Луки и куда уже в плечах отшвырнул монаха как кутенка, выставив перед собой колун.

На них теперь смотрели безумные глаза Петра. Именно таким братья запомнили его последние часы, проведенные в бренном теле. Была ли у Петра такая же сила, доподлинно не известно, а вот взгляд – точно был. Пустой, рассеянный, направленный будто в никуда и сразу же в самую душу.

Настоятель не нападал, он в какой-то момент и вовсе потерял интерес к тем двоим, что пытались отобрать у него орудие. Развернулся, чтобы замахнуться снова, чтобы теперь уж наверняка попасть и разрубить икону, тут-то Лука с Антипом и бросились на него скопом.

Сила покинула настоятеля или он сам не хотел больше сопротивляться, только скрутили его быстро, усадив у стены, сунув под старую спину ветошь, стало быть от продува. Настоятель раззявил рот, откуда пахнуло гнилью, прохрипел чужим голосом:

– Вернулась кошка к котятам, так их уже крысы поели! И вы – крысы! Бегите, крысы! Кыш!

– Петр так говорил перед тем как…

– Помню, – прервал его Лука. – Если тебе так страшно, можешь идти, я не держу. У тебя вроде как родня в деревне есть, к ним возвращайся. Мой дом и моя семья – здесь, некуда мне бежать.

– Крысы! Вы поганые крысы! – продолжал изгаляться настоятель или, точнее, тот, в кого он превратился.

– Я остаюсь, – твердо заявил Антип. – Может, семьи моей уже и нет. Та баба говорила много народу полегло. Сказала, люди ропщут, мол, зараза с монастыря пошла. Говорят, разврат здесь и рассадник порока.

– Люди слабы, Антип. Нельзя их за слабость винить.

– А где нам сил набраться, Лука? Вдвоём монастырь не поднять! Придут завтра мужики нас грабить, что мы им предъявить сможем? Настоятеля с топором, что ли?

– Остынь, брат. Даже если на целой земле людей не останется, ты не будешь одинок. – Он подошел, проверил путы на руках и ногах настоятеля, поправил ветошь, подал старику воды. Пить тот отказался, набрал полный рот и выплюнул все в лицо Луки, после чего расхохотался страшно. Лука не злился. Нечистые духи только того и ждут, чтобы праведную душу гневливостью замарать. – Батюшку спасем и себе жизни сохраним, главное – верить.

– Он верил, – кивнул Антип на скалящегося, потерявшего благообразный вид старика. – Толку-то от его веры теперь?

Не было никакого прока пытаться объяснять Антипу, то, что он и сам понимал. Многое они пережили, правда, брат его оказался слабее. Господь не пошлет испытаний больше, чем человек вынести сможет, так тому и быть, значит.

– Ночью будем дежурить по очереди. Завтра начнем хоронить тела братьев, сегодня в трапезной порядок наведем. – От воспоминаний об увиденном Луку затрясло, в горле будто мышиный хвост зашевелился. – Слышишь?

– Лука, настоятель вроде того, не дышит.

– Отойди-ка, – отодвинув брата, Лука склонился над настоятелем. Дыхание в нем еще теплилось, затухая с каждым едва уловимым вдохом. Вдруг старик распахнул глаза, дернулся в сдерживающих его путах и своим обычным голосом произнес:

– Простите меня, дети! Не сберег обитель, впустил зло за стены наши. Бегите, пока не поздно. После заката уже негде будет схорониться, он повсюду. То, что вы с собой привезли, на самом деле наша прямая погибель.

– Батюшка! – оба упали на колени, дрожащими пальцами взялись распутывать узлы. Когда последний из них поддался, настоятель кулем повалился на пол и больше уже не поднялся.

Ночью братьям не спалось. Все им чудилось чужое присутствие, даже святые стены не казались больше надежным укрытием. Когда наступил самый темный час, когда небо сделалось непроницаемо черным, Лука забылся крепким сном. Как ни тормошил его Антип, не смог разбудить. Приложил ухо к груди, сердце бьется ровно, дышит брат спокойно, даже всхрапнул пару раз.

Как рука Антипа за шиворот Луке потянулась – непонятно. Только очнулся он, когда острым ножиком последнюю печать свинцовую расковырял. Открыл ларец и едва не расплакался. Обманул их тот чужеземец, мусор подсунул. На бархатной подложке лежала скрюченная птичья лапа да пара черных перьев. Где же мощи святые?

Антип отшвырнул лапку, подложку разорвал, сунул пальцы в дырку, но ничего, окромя опилок не нашел.

За-ради чего же все с ними было? Для чего они жизнями своими рискнули и потеряли всех, кто был им дорог? Чтобы отрубленную птичью лапу через море притащить?!

– Дурак, раз не понял ничего!

Антип завертел башкой, выискивая, кто с ним заговорил. Нет никого! Почудилось?

– Не ищи меня пока, все одно – не увидишь.

– Кто ты? Покажись! У меня тут нож и топор имеется!

– Ах, Антип, – хрипло рассмеялся голос, – будто я не знаю, какой ты на самом деле трус. Какой еще нож? Ты сам себя и поранишь, стоит только его взять.

– Выходи, говорю! – взвизгнул он, схватил нож, коим вскрывал ларец, и тут же отбросил с криком. Острое лезвие полоснуло запястье, каким-то чудом не задев вены.

Из темноты, со стороны западного входа, отделился еще более густой мрак, потянулся к нему, длинным щупальцем нашарил на полу капли крови, заурчал сыто.

– Ты слаб, Антипка, а можешь стать сильным. Если захочешь, конечно.

– Не поддамся искушению твоему лукавому, сгинь! – Он вскочил на ноги, закружился, выискивая источник голоса, но как ни силился, так ничего и не рассмотрел.

– Вы оба здесь подохнете к утру, – без угрозы сказал голос и от его спокойного тона кровь в жилах остановилась. – Я же могу предложить тебе владеть всем, что ты видишь вокруг. Заменишь старого настоятеля, все по твоим правилам будет.

– Ты врешь!

– А ты проверь! Всего и нужно выполнить мою маленькую просьбу.

– Я не верю тебе! Это все просто сон, и когда я проснусь, тебя не будет!

– Я видел рождение вашего мира и дождусь его погибели. Не переживай, это случится нескоро, на твой век точно хватит.

Антип замолчал, лег на жесткий матрас, расстеленный на полу, попытался заснуть. Мысли его были просты, если не получается проснуться, так, может, стоить заснуть?

– У меня впереди вечность. – Голос заставил его вздрогнуть. – У тебя времени до рассвета. Посмотри, что будет.

Ответить он не успел, по глазам резануло яркое солнце, бьющее в распахнутые окна храма. Антип обнаружил себя лежащим все на том же полу, только теперь под спиной был один холодный камень, без всякой подложки. Хотел встать и не смог. Ощупать бы себя, да руки не слушаются. Кое-как повернул голову, шея тоже болела, и заорал.

Или думал, что заорал? Ведь изо рта не выходило ни звука, только влажное, горловое бульканье.

Ноги и руки его, отсечённые от тела, оказались прибитыми к стене, и до той стены от Антипа тянулась кровавая дорожка, оканчивающаяся блестящей лужицей. По центру лужицы возлежал кусочек плоти с рваным краем, в котором он признал свой собственный язык.

Видение длилось недолго, но, когда темнота снова накрыла громадину храма, Антип первым делом спросил, о какой просьбе говорил невидимый собеседник.

– Убей Луку, вырежи ему глаза и язык.

– Да как же? Я не смогу! – Он почувствовал, как по ногам течет что-то-то теплое, руки трясутся так, что хоть теперь масло из молока взбивай. – Пощади!

– Убей Луку, – беспристрастно повторил голос, – иначе знаешь, чем все закончится. – Богохульник он, будущее провидеть может. Через него ты сейчас все увидел.

Рукоятка ножа легла в ладонь, обжигая, будто ее в огне раскалили. Антип подходил к спящему брату, не подозревающему, что с ним сейчас произойдет.

Может, он все правильно делает? Лука ведь в монастырь попал прямиком с ярмарки, где бабам недалеким по рукам гадал, сказывал, когда какая замуж пойдет, сколько раз понесет и будет ли супругом бита после измены постыдной. Настоятель говорил – у него дар не от Бога. В монастыре удалось приглушить то, что Лука называл видениями, спасти его душу в Геенну несущуюся.

«Проснись! – мысленно умолял Антип. – Открой глаза, и тогда я точно не смогу!»

Брат оставался глух к его мольбам, грудь его вздымалась и опускалась, на губах играла полуулыбка, бледное лицо почти светилось в темноте, хоть икону пиши, какая красота.

Когда нож вошел в грудину Луки, глаза его распахнулись, переполненные небесной лазурью и родниковой прозрачностью слез. Он успел схватить Антипа за руку и не разжимал хватки, пока не испустил дух.

Антип рвался, кричал, рыдал и просил прощения, но в застывшем взгляде его брата не было уже жизни.

– Глаза! – прокаркал голос. – Вырежи ему глаза и язык.

Спорить не имело смысла, он понимал отчетливо, что теперь стал рабом демона, заставившего его убить последнего родного человека. Он все выполнил, и тогда говоривший вышел к нему сам.

Сперва из темноты проступило бледное пятно, в котором распознать человеческое тело получилось не сразу. Тот, кто шел к Антипу, оказался худ до того, что каждая кость была видна на просвет, руки и ноги его в местах сочленений оказались вывернуты в обратную сторону, отчего он хромал, движения были ломаными, неестественными.

Антип замер, скованный ужасом, еще не зная, что его ждет совсем скоро. Ведь когда неизвестный явил себя полностью, оказалось, что голова у него не человеческая, а птичья. Черные перья почти полностью из нее выпали, а те, что еще оставались, торчали в беспорядке.

Чудовище медленно приближалось к нему, Антип же, наоборот, отползал, сжимая в окровавленной руке глаза и язык Луки.

– Ко мне! – велел голос, и он тут же подчинился.

Вытянулся струной, пошел. Не дойдя одного шага, потянулся к демону. Пальцы разжались один за одним, точно раскрылся диковинный цветок в сердце которого лежали куски плоти.

Демон склонил безобразную голову, моргнул круглым отполированным глазом и ловко подхватил клювом угощение, согнув при этом изуродованную спину в подобии поклона и расставив в стороны похожие на сухие ветки руки, отчего лопатки вздыбились двумя острыми пиками.

Когда трапеза была окончена, чудовище выпрямилось во весь свой немалый рост, перья на голове больше не топорщились, лоснились черной с синим отливом волной. Будто и плечи стали шире, а вывернутые до того суставы с противным хрустом встали на место.

– Не смотри! – велел он Антипу.

Тот и рад отвернуться, да увиденного с лихвой хватит до конца его окаянных дней.

Едва забрезжил рассвет, как демон начал искать себе укрытие, успев дать своему новому прислужнику наказ. Антипу следовало вновь заселить монастырь. На робкие возражения, мол, во всей округе не найдется достаточно народу для такого, монстр ответил:

– Пойди в поле, где гниют трупы твоих бывших братьев, налови воронят, слетевшихся на пир. До вечера держи их в силках, после расскажу, как тебе действовать.

Вечера Антип дожидаться не стал, в поле тоже не пошел, припустил за ворота, туда, где можно было спрятаться от урода проклятого.

…Они нагнали его почти сразу. Стая воронов сперва кружила высоко в небе, оглашая округу скрежещущими голосами, предупреждали, как он позже догадался, а уж после начали падать, целя крепкими клювами в темя.

Антип отбивался, пока мог, пока не обессилил и не закричал, глядя в небо:

– Я твой! Забирай!

– Ты давно мой, только сам того не знал, – было ему ответом.

На вечерней зорьке в силках смирно сидели тринадцать воронят, ровно столько пришло молодых крепких ребят уже на зорьке утренней к стенам монастыря, сообщив, что готовы нести службу.

Демон снова вышел к Антипу с наступлением темноты, когда новые братья разбрелись по кельям, вынес знакомый ларец, открыл. Подложка из бархата оказалась целой, точно и не рвал он ее в исступлении. На подложке все так же находилась лапка, перья покоились тут же.

Острым когтем демон поддел из-под одежды Антипа веревочку, на которой висел крестик, рассек ее коротким движением. Сам взял лапку и повесил ее Антипу на шею, покорно склонившему голову перед хозяином, свершая новое крещение.

С тех самых пор он больше не марал своих рук кровью, ему на подмогу всегда приходили его «воронята», так прозвал Антип своих сподвижников, подчинявшихся не то что его слову, даже мысли.

Новый хозяин свое слово сдержал.

Демон велел сохранить монастырь. Со временем даже удалось вернуть первоначальное убранство храму, пострадавшее от прежнего настоятеля. Нельзя было, чтобы люди прознали о том, что творится за высокими стенами. Пусть, как и прежде, думают о божьем доме, и никогда им не догадаться, кому теперь молиться ходят, ведь знак демона скверной своей скрыт от посторонних. Антип самолично углем иконы с оборотной стороны поганил, господина своего прославляя.

– Хватит, – сказал пацан, отстраняясь, – не могу больше.

– Я увидел достаточно, спасибо. – Жора поднялся размять затекшие ноги. По ощущениям, он пробыл в видении дольше, чем в прошлый раз, но вокруг все еще плескалась ночь.

– В другой раз я уже ничего тебе не покажу. – Пацан хоть и был духом, избавиться от привычек никак не мог, поэтому, наверное, устало опустился на землю, спрятав лицо в ладонях. – Не знаю, как все здесь устроено, только я чувствую, что сил у меня не хватит уже. Помню, на прошлой неделе… когда-то очень давно, видимо, смотрел ужастик один, там так призраки в таких уродов превращались через какое-то время, что уже и намека на них прежних не оставалось. Меня тоже такое ждет?

– Нет. – Жоре очень хотелось его обнять. Необъяснимое чувство нежности разливалось у него внутри, его тянуло к пацану, как к кому-то настолько близкому, что ближе просто не может быть. И чем сильнее тянуло, тем яростнее вгрызалась в виски боль, заставляя перестать думать, догадываться, вспоминать. – Ты ни в кого не превратишься, обещаю.

– Я тебе не верю, – уже привычно хмыкнул пацан, – но все равно спасибо. Может, придешь еще как-нибудь? Просто поболтаем.

– Обязательно. Ты береги себя, слышишь!

– Раньше надо было такие советы давать. Ты мне не батя, понял!

Агрессия в очередной раз захватывала пацана. Хорошо, что призраки в реальной жизни и в кино не похожи. С такой злобой он давно начал бы убивать.

Лена опять не спала, все так же ждала его на кухне, и когда Жора вошел, бросила на него вопрошающий взгляд. Он покачал головой. Она разрыдалась.

– Где он может быть? – Вопрос ее требовал немедленного и однозначного ответа, чего Жора дать не мог, и его большое сердце разрывалось на мелкие клочки. – Миша домашний мальчик, он никакой не преступник. Как тому следователю только в голову пришло подобное?!

Он бы ответил, рассказал бы о жестоком убийце с лицом ангела, жившем сотни, а может и тысячи лет назад в монастыре, и боялся, что тот убийца вернулся, дабы завершить начатое сотни или даже тысячи лет назад.

Глава 7

Идея все же навестить секту пришла в голову Инге за завтраком.

– Подобные организации не могут держаться на одном единственном человеке, – говорила она, наливая Кольцову утром чай и выставляя на стол тарелку с исходящей паром овсянкой. – Убитый пастырь, скорее всего, был кем-то вроде лица их проекта, ему быстро найдут замену. И не смотри на меня так, каша по утрам полезна.

– Дело не в каше, – берясь за ложку, ответил он. – Меня пугает твоя осведомленность о внутреннем устройстве сект. Откуда информация?

– Из леса, вестимо! Ешь давай, остынет.

– Ты не ответила. – Кольцов напрягся. Их отношения еще не перешли в ту стадию, когда они могли бы предъявлять друг другу претензии, но ему уже не нравилось, что у его женщины могут быть от него опасные секреты.

– Не будь таким серьезным, товарищ майор, – подмигнула Инга. – Пока ты спал, я заглянула на их сайт и посмотрела расписание проповедей. Там даже некролога по прошлому пастырю нет. Ну еще бы, они же верят в перерождение души в новом теле, следовательно, он не умер и, возможно, усталая акушерка уже хлопает по попке младенчика с его глазами.

– Овсянка очень вкусная, – Кольцов набил полный рот, отчего едва мог говорить. Ему было очень стыдно за свое поведение, но для искренних извинений необходимо немного успокоиться, а сразу после принять простую истину, что рядом с ним теперь не только красивая, но и умная женщина.

– Я знаю. – Инга подперла подбородок кулаком, наблюдая за тем, как он ест. – Не трать время на извинения, я не обиделась, – добавила она, отчего Кольцов едва не поперхнулся.

«Ведьма и есть!» – подумал он про себя, не решаясь произнести вслух.

Закончив с завтраком, он попросил Ингу показать ему сайт секты. Особенно его внимание привлек раздел с фотографиями, ведь уже на первом фото оказалось знакомое лицо.

Иван. Первая жертва маньяка.

Увы, других снимков с ним не нашлось, как Кольцов ни искал. Даты, когда проводилась съемка, также не оказалось, и ему оставалось только гадать, как давно она проходила.

Инга предположила наличие связи между убитыми по их якобы способностям, но что если на самом деле их связывала именно секта?

От мелькания лиц вскоре зарябило в глазах, и он оставил бы это занятие, если не узнал бы еще кое-кого. К сожалению, запечатленный человек стоял полубоком, само изображение оказалось слегка смазанным, скорее всего его засняли в движении. И все же Тимофей был почти уверен, что не ошибся. Более того, теперь становились понятны многие странности в поведении того человека.

Кольцов чувствовал, что разгадка где-то близко, но добраться до нее все же не так просто. Вряд ли она лежит на поверхности и только и ждет, чтобы ее скорее нашли.

Поражает наглость убийцы. Он не пытается заметать следы, наоборот, устраивает целое шоу, в рамках провинции обретающее масштабы грандиозного события. Происходило бы нечто похожее в мегаполисе, дело могло бы пройти почти незамеченным, там и пострашнее случаи бывают.

Значит ли это, что убийце нужен именно этот городок, или что более невероятно, тот храм, где обнаружили первые два трупа, для осуществления его задумки? И в чем состоит задумка?

Если так, почему он решил нарушить собственные планы и перенести одно из убийств в другое место, не озаботившись нужными декорациями?

Кольцов услышал звук льющейся воды в ванной, Инга пошла в душ. У него было немного времени, чтобы проверить некоторые свои догадки. То, что убийства носят ритуальный характер, не вызывает никаких сомнений. Можно ли назвать их жертвоприношениями? С определенными допущениями, скидками на расшатанную психику преступника возможно и такое.

У дома культуры тоже имелся сайт. Кольцов не был ханжой и консервативных взглядов старался избегать, но ввиду возраста и профессии к таким благам, как Интернет, относился все же с некоторой долей скепсиса. Но и ему приходилось признать, что главное изобретение человечества за весь двадцатый век сильно облегчало жизнь даже такому ретрограду, как он.

Первое, что он сделал, открыл электронные карты и проверил расстояние от стройки до ДК. Оно составило чуть более километра. А на что, собственно, он рассчитывал, что на мониторе вспыхнут адским пламенем цифры «666»?

Если честно, на что-то подобное и рассчитывал. Тогда можно было бы поискать подозреваемого среди религиозных фанатиков или других радикально настроенных групп. Правда, сначала пришлось бы найти сами эти группы. Кроме набившей уже оскомину секты вряд ли обнаружится что-то серьезное.

Следующим шагом стало изучение сайта клуба. Кольцов планировал просмотреть схему здания на предмет запасных дверей, черных входов, замурованных окон и лазов. Особенно его интересовало крыло, в котором проходили так называемые собрания единомышленников.

Здесь его ждала неудача. Никаких иных способов пробраться в здание незамеченным, кроме тех, о которых он уже знал, не обнаружилось. Как ни крути, но пройти незамеченным мимо охранника не получилось бы. Вариант с подкупом отметался, мужик раскололся бы при допросе.

Он бы закрыл вкладку с сайтом, тем более звук воды резко оборвался, зашумел фен, но увидел короткое упоминание и стал читать.

Почему он вообще стеснялся Ингиного присутствия, сам не понимал, не порно же смотрит, в конце концов, а вот поглядишь ты, шифруется.

Информация, на первый взгляд бесполезная, заиграла новыми красками ввиду открывающихся фактов. Здание клуба не всегда являлось таковым, и аж до начала двадцатого века его занимало церковно-приходское училище для мальчиков. Во время Первой мировой войны его передали под госпиталь для раненых, да так и не вернули больше церкви, перепрофилировав в земскую больницу. Училище и монастырь составляли единую систему: в одном готовили кадры для другого.

Идея попытаться вычислить виновного среди фанатиков и сатанистов постепенно обрастала смыслом, пусть и оставалась все еще довольно призрачной и зыбкой.

– Я поеду с тобой, – твердо заявила Инга, когда Кольцов пересказал ей свои умозаключения. – Ты сам сказал, мне нельзя быть одной. Мешать не буду, просто постою рядом, пока ты доблестно разоблачаешь преступников.

– Полагаю, спорить бесполезно?

– Правильно полагаешь, – Инга наклонилась и чмокнула его в щеку. – Нашел что-то интересное?

Она кивнула на монитор, где все еще оставалась открытой страница сайта клуба, но ответить Кольцов не успел, в дверь настойчиво позвонили.

Инга не сомневалась, она все сделала правильно. Даже скоропалительный переезд, по сути, не являлся тем, чем выглядел со стороны. И вообще у нее складывалось удивительное впечатление, будто они с Тимофеем уже очень давно вместе, им даже период притирки не понадобится. Она была безоговорочно счастлива, впервые в жизни не боясь, что это счастье может кто-то отнять или она сама неожиданно проснется, поняв, что все случившееся всего лишь сон.

Даже страшные картинки возможного будущего перестали ей докучать. Все изменилось.

Теперь уже точно навсегда!

Приглушенные голоса раздавались от входной двери. Почему Тимофей не приглашает гостя? Инга уже хотела выйти и поздороваться, когда услышала женский выкрик с истеричными нотками:

– Кто там у тебя? Отвечай, Тимоша, кого ты притащил в дом?

В простом и коротком «Тимоша» запечатлелась целая жизнь с ее теплыми пастельными тонами быта и яркими охристыми вспышками страсти. Женщина, назвавшая грозного майора Кольцова Тимошей, не просто так сделала это, тем самым она заявляла права на то, что считает своим.

Инга почувствовала, как внутри обрывается казавшаяся прочной нить, увидела, как сама она летит с высоты, разбиваясь о холодный асфальт.

Будущее, которого она так боялась, вернулось.

Теперь уже неотвратимо!

Она не понимала, за что браться, зачем-то начала отмывать чашку со следами помады. Бросила, понимая, что не успеет и только будет выглядеть глупо. Хотела незаметно проскользнуть в комнату, взять чемодан, благо не все вещи успела разобрать. Снова передумала.

А что дальше?

Нет, не после того, как ей все же удастся забрать свои пожитки и уйти, не смея поднять взгляда на ту, которой он разрешил называть себя «Тимоша».

Потом?

Спустя бесконечность без него, когда сможет собрать себя по кускам и даже придать себе почти нормальный вид.

Что потом?

Когда он пришлет десяток извиняющихся эсэмэс и оставит на ее телефоне отпечаток сотни непринятых звонков.

Как жить после?

Глупо было влюбляться так быстро и неотвратимо в человека, которого просто видела во сне и, очень вероятно, из того самого сна вытащила. Но ведь если он из ее снов, почему другая теперь называет его «Тимоша» и это Инга оказалась вдруг лишней, а не та другая?

Спор между мужем и женой становился все жарче, и она действительно начинала чувствовать себя лишней; подглядывающей в замочную скважину за влюбленной парочкой любовницей.

– Марина, прекрати, прошу.

– Не собираюсь я прекращать. Почему ты не пускаешь меня?

– Ты не вовремя. Такой ответ устроит?

– Тимоша, ты мой муж, и я могу приходить к тебе, когда захочу!

– Ты понимаешь, насколько абсурдно звучит твое заявление?

– А ты понимаешь, что делаешь мне больно?

Когда на кухню ворвалась, распространяя запах приторного парфюма, невысокая, стройная блондинка, Инга опешила. О чем можно было говорить с той, что отобрала у нее мечту?

Вот она и молчала, чувствуя себя маленькой, беспомощной девочкой. И пусть умом понимала, что бросающая на нее колючие взгляды женщина проигрывала ей по многим показателям, душа все равно захлебывалась в беззвучных рыданиях. Ведь у этой женщины было одно огромное преимущество – она могла звать Кольцова Тимошей.

Он появился следом и посмотрел на Ингу взглядом, которого она так боялась. В его глазах плескалась вина, а, значит, он не собирался ничего менять.

Инга действительно оказалась лишней.

– Извините, – чуть слышно произнесла она. – Оставлю вас.

– Инга! – позвал Кольцов, и она обернулась. – Подожди меня в комнате, не уходи пока, я скоро подойду.

– Милочка, я бы на вашем месте не стала его слушать. Ступайте домой, Тимоша вам перезвонит.

– Я не на собеседование сюда пришла, чтобы мне перезванивали. – Инга все же нашла в себе силы на ответный удар. Не удар даже, легкая пощечина, от которой у торжествующей стороны лишь румянец стал ярче.

– Неслыханное нахальство! Тимоша, ты так и будешь молчать?

– Марина, прекрати этот цирк! – Кольцов переводил беспомощный взгляд с Инги на свою жену, и ей даже стало его жаль.

– Кстати, милочка, мне знакомо ваше лицо. Мы нигде не встречались? – зачирикала женщина, празднуя свою маленькую победу.

– К счастью, нет, – бросила Инга через плечо и закрыла за собой дверь в комнату.

– Хамка! – произнесла женщина сквозь зубы и уже громче добавила: – Ты никогда не умел выбирать себе любовниц, Тимоша.

Инга привалилась спиной к двери, запрокинула голову. Было обидно и горько. Как она могла оказаться в подобной ситуации? За что? Кольцов не сумеет противостоять напору жены, у нее есть очень сильный козырь, и она не задумываясь пустит его в ход. Скорее всего, этот мужчина ей не нужен вовсе, просто сработал инстинкт собственницы, и она выпустила когти, завидев на своей территории соперницу.

Инга не хотела подслушивать, все происходило против ее воли и благодаря тонким стенам. Она слышала каждое слово, каждый упрек и обвинение. В основном ими сыпала женщина, Кольцов же больше молчал, иногда вставляя неуверенные реплики. Захотелось выйти и помочь ему. Инга знала, он не трусит и не проявляет слабость. Наоборот, сейчас он казался ей сильнее, чем в любой из моментов их недолгого знакомства.

А еще почему-то подумалось, что она понимает этого мужчину куда лучше той, что знала его целую вечность и вечность же назад потеряла.

Отругав себя за глупость, Инга вытерла слезы и решительно вышла из комнаты. Она не станет сдаваться – вот еще! Раскисать и плакать можно будет потом, наедине с Кольцовым, которого она никогда в жизни не назовет Тимошей. Придумает другой вариант сокращения имени или кличку дурацкую прицепит, только не Тимоша! В их доме никакого Тимоши не будет!

Она вошла как раз в тот момент, когда рука женщины взлетела для последующей пощечины. Кольцов не успел бы увернуться, и войди она секундой позже, на его щеке уже алела бы пятерня стервозной фурии.

– Ай, мне больно! – завизжала женщина, когда Инга схватила ее за запястье. – Пусти, идиотка, руку сломаешь!

– Милочка, – стараясь копировать визгливые интонации, – послушай меня. Сейчас ты сама расскажешь своему бывшему мужу, как запрещала дочери общаться с ним и почему ты так поступала. Расскажешь о письмах, написанных от лица отца своему ребенку, в которых он говорил, насколько хорошо ему живется без нее.

– Так вот откуда я тебя знаю! – радостно воскликнула женщина: – Ты Инга Перовская из той низкопробной передачки про экстрасенсов. Твой картавый голосок ни с каким другим не спутаешь. Тимоша, как тебя угораздило связаться с шарлатанкой? Ты ведь полицейский, должен разоблачать таких как она!

– Это правда? – Над Кольцовым собирались лиловые тучи, даже Инге сделалось страшно.

– Про шарлатанку?

– Не притворяйся, Марина, ты поняла, о чем я. – Он надвигался на нее с неотвратимостью лавины. Инга уже пожалела, что заговорила. Видения эти пришли к ней еще в самую первую их встречу, только тогда она посчитала некорректным влезать в его личную жизнь. Позже хотела выбрать подходящий момент, но повода никак не находилось.

– Тимоша, она лгунья! Кому ты веришь, мне или ей?

– Марина, лучше признайся сама, я ведь все равно узнаю.

– Да! – Закричала женщина и начала бить Кольцова кулачками в грудь. – Да, я так поступила! А знаешь почему? Потому что я всю жизнь на нее угробила, лучшие годы потратила на пеленки-распашонки и что взамен? Ничего! У нее только папочка свет в окне!

Она осела на табурет. Лицо ее некрасиво кривилось, но глаза оставались сухими.

– Когда придет папа? А папа мне подарит куклу? Мама, почему ты не хочешь, чтобы папочка жил с нами? Тимофей, я устала быть твоей тенью! Устала, понимаешь? Сколько раз я хотела привезти ее к тебе и оставить навсегда. Самой начать жизнь сначала без этого всего!

– Марина, ты чудовище.

– Я мать, Тимоша! Мать! У меня в крови заложено защищать свое дитя.

– Ты должна ее любить, а не только защищать.

Невозможно было представить, какие грозы бушевали тогда в голове и сердце мужчины, сделавшегося похожим на подстреленного медведя, которому охотник тыкал палкой в открытую рану. Но самым страшным была невозможность облегчить его боль. Инга знала, сейчас он никого к себе не подпустит, как тот раненый медведь. Будет рычать, бросаться на любого, кто осмелится приблизиться даже с предложением помощи.

– Закончилась у меня вся любовь, – покачала головой женщина, – пересохла, как ручей в жару. Она ведь все мне наперекор делает. Забрала документы из института, куда я ее с таким трудом пропихнула, чтобы отнести их в школу милиции. Говорит, так будет к тебе ближе. Неблагодарная дрянь!

– Уходи, Марина. Не о чем нам с тобой больше говорить.

– Но, Тимоша, я же тебе все рассказала! – Она не притворялась теперь, ее недоумение было настоящим, Инга это чувствовала. – Ты, что, выбираешь эту?

– Просто уйди.

– Ты еще пожалеешь! Вы оба пожалеете!

Инге стало за нее стыдно, будто она сама сейчас унижалась перед незнакомым человеком и не понимала, что вся вина лежит исключительно на ней.

Кольцов застал Ингу собирающей вещи. Когда он вошел, она вздрогнула и обернулась. Он стоял, привалившись плечом к дверному косяку, руки его были сложены на груди.

– Что ты делаешь? – спросил тихо.

– Вряд ли ты захочешь, чтобы я осталась после… всего. – Говорить было трудно, в горле постоянно вставал горький ком.

– Ничего не изменилось, Инга. Тебе не нужно уходить.

– Я подумала…

– Куда же подевалось твое знаменитое ведьмино чутье?

– Оно не работает, когда дело касается человека, которого я люблю.

– Как ты сказала? – Он оттолкнулся от косяка и оказался возле нее, в два шага преодолев разделяющее их расстояние.

– Ты слышал, Кольцов. Не заставляй меня повторять, иначе я расплачусь, как малолетняя дура.

– А разве так бывает?

– Как – так?

– Чтобы два человека влюбились, не зная друг о друге ничего.

– Именно так люди и влюбляются, а уже потом принимают любимого со всеми его недостатками.

– Тогда я тоже тебя люблю. Сразу со всеми твоими недостатками.

– Я знаю, о чем ты думаешь. – Инга уперлась в грудь Кольцову, пытаясь его оттолкнуть. Бесполезно, все равно что пытаться сдвинуть скалу.

– Тогда ты знаешь и то, что я уже не передумаю.

Ее возмущенный возглас быстро перешел в стон удовольствия, когда Кольцов уронил ее на кровать, подминая под своим весом.

* * *

Инга отказалась входить в зал, сославшись на головную боль из-за духоты.

– Там еще сильно фонит, – шепнула она на ухо Кольцову. – И один из покойников сидит на втором ряду. Толку ему от меня сейчас не будет, говорить они в первые дни после смерти не могут, но он все равно меня почувствует и чего доброго привяжется.

– Где именно он сидит?

Инга указала на нужный стул. Выглядело действительно необычно, пустое место находилось ровно по центру ряда, и никто его не занимал. Возможно, оно принадлежало кому-то опаздывающему, и никакой мистики здесь искать не стоит. Однако Кольцов подумал, что ему придется привыкать к подобным заявлениям и постараться перестать удивляться.

Вообще ему показалось странным, что после двойного убийства здесь вот так запросто проводятся новые встречи и никого не смущает, что на сцене, с которой теперь вещал невысокий, поджарый мужчина с густой седой шевелюрой, совсем недавно лежали два мертвых тела.

Странно, что Инга сказала про одного покойника. Куда подевался второй? Или ведьма не так уж хорошо видит, раз допустила настолько грубую ошибку? Если не забудет, обязательно расспросит ее.

Мужчина, активно жестикулировал, говорил быстро и неразборчиво, периодически вскрикивая и хлопая в ладоши. Завороженные зрители повторяли его жесты с поразительной синхронностью. Кольцов невольно засмотрелся, начал вслушиваться в слова, но тут в зале вспыхнул свет и был объявлен перерыв.

Народ начал разбредаться. Кто-то прошёл мимо Кольцова к выходу, некоторые собирались небольшими группками и о чем-то беседовали, иные направились прямиком к сцене, откуда им лучезарно улыбался седовласый. Кольцов присоединился к последним.

– О, я рад видеть новое лицо, – мужчина просто сиял, пока не увидел раскрытое удостоверение майора полиции. – Уберите, – попросил он, не переставая дарить всем желающим свою улыбку. – Ступайте за мной, главное не поднимайте шума.

– Я хотел бы с вами побеседовать, – на всякий случай объяснил Кольцов. – Здесь совсем недавно произошло…

– Ничего страшного не происходило, – седовласый подхватил его под руку и потащил к выходу, – обычная неприятность.

– Вы не понимаете, – почти шепотом говорил он, пока они шли по коридору, – нельзя вспоминать о плохом там, где все пропитано благодатью святого духа.

Человек был либо сумасшедшим, либо законченным циником, если называл кровавую расправу обычной неприятностью.

Инга стояла у двери кабинета, к которому седовласый подвел Кольцова.

– Это моя…спутница, – заикаясь, выдал Кольцов. Он не знал, как правильно ее представлять, они еще не успели это обсудить, и он боялся ошибиться.

– Не думал, что в полиции работают столь обворожительные особы, иначе совершал бы по три преступления в день, лишь бы иметь честь быть арестованным вами. – Седовласый бесцеремонно сцапал руку Инги, приложившись губами к тыльной стороне ладони.

Ревновать к такому было верхом глупости, и все же Кольцов ревновал, ведь Инга вовсю заигрывала с престарелым щеголем.

Мстит за «спутницу», догадался Кольцов и неожиданно развеселился.

Мужчина пропустил Ингу вперёд, облапив ее фигуру похотливым взглядом, и едва не захлопнул дверь перед носом Тимофея.

– Так о чем вы хотели поговорить? – обращался он напрямую к Инге, нарочито игнорируя Кольцова. – Если речь пойдет о прежнем пастыре, боюсь, нам придется завершить нашу встречу немедленно. Мой адвокат сейчас занят, а без его присутствия я ничего вам не скажу.

– Адвокат вам не понадобится, – Кольцов выложил на стол распечатанные фото. – По крайней мере пока.

Седовласый аж подпрыгнул на стуле и, наконец оторвавшись от созерцания Инги, уставился на Тимофея.

– Что вы хотите этим сказать? – Фото он будто бы не замечал или скорее намеренно игнорировал. – Я немедленно звоню адвокату!

Он извлек из ящика стола очки в щегольской оправе, нацепил на нос и начал водить пальцем по экрану смартфона, отыскивая нужный номер.

– Как вас зовут? – в разговор вступила Инга, видя, как беспомощно барахтается ее «спутник», рискуя остаться без нужной информации.

– Юрий Семенович меня зовут. – Мужчина немного расслабился, правда телефон откладывать не спешил.

– Юрий Семенович, мы зададим вам пару вопросов и уйдем. Обещаю, у вас не будет никаких неприятностей, – промурлыкала Инга, отчего у Кольцова на лбу выступила испарина. И не у него одного. Мужчина, схватив со стола какую-то папку, принялся энергично ею обмахиваться.

– Я отвечу при одном условии, – пожилой ловелас попытался перенять игривые интонации Инги, что выглядело скорее жалко, нежели сексуально, – если вы согласитесь со мной отужинать, прекрасная нимфа.

– С удовольствием, – улыбнулась она, одновременно наступая Кольцову на ногу, что, по всей видимости, должно было его успокоить.

– В таком случае я весь внимание.

Телефон вместе с очками отправился обратно в ящик стола.

– Нет, я никого из этих людей не знаю, – откладывая фото в сторону, резюмировал Юрий Семенович с явным облегчением. – Ничего странного, я в данном филиале всего два дня. Заменяю безвременно ушедшего брата Виталия.

– Возможно, вам знаком этот человек? – Кольцов положил на стол еще одно фото, придвинув его к мужчине.

– Молодой человек, вы меня проверяете? Разумеется, я знаю своего руководителя. Вам назвать имя и фамилию?

– Не нужно, – дрогнувшим голосом сказал Кольцов. – Идем, Инга, мы здесь закончили.

– Но постойте! – окликнул их Юрий Семенович. – Как же наша договоренность?

– Я могу привлечь вас за сексуальные домогательства, – упершись кулаками с побелевшими костяшками в столешницу, почти прорычал Кольцов. – Как вам такая договоренность?

– Ментовской беспредел никуда не ушел, – враз растеряв напускной лоск, выдал почтенный Юрий Семенович.

– Сделаю вид, что не слышал. Всего хорошего!

За всю ночь Кольцов почти не сомкнул глаз. Несколько раз на кухню, где он сидел с зажатой в зубах, но так и не зажжённой сигаретой, выходила Инга, присаживалась рядом и просто молчала. Она понимала, что никакие слова ему сейчас не нужны.

Когда тишина стала невыносимой, он все же задал вопрос, который давно висел в воздухе статическим электричеством:

– Я ведь поступаю правильно?

– Что бы ты ни решил, я буду на твоей стороне, – ответила она, положив голову ему на плечо.

Утром Кольцов набрал хорошо знакомый номер и, дождавшись ответа, попросил о встрече.

Глава 8

«Ведьма должна умереть!»

Несколько дней, как он обрел смысл своего существования, Михаил жил одной этой мыслью. Скоро все закончится, он сможет перестать прятаться и убегать, ведь источник всех его бед будет уничтожен.

Все произошло внезапно, память вернулась, будто кто-то переключил невидимый тумблер. Быть может, виной тому пережитый стресс, ведь, убегая из дома, он не понимал, куда бежит и что будет делать дальше.

Первую ночь вообще пришлось ночевать в каком-то жутком сарае, где его соседями были бомжи. От бомжей воняло, они храпели и заснуть ему тогда так и не удалось. Мысль сдаться почти обрела форму, но в каком-то полузабытьи к нему явился пастырь и велел не терпеть.

О смерти пастыря он узнал только следующим за своим бегством утром, когда пришел в его кабинет просить помощи и защиты, а обнаружил какого-то постороннего типа, представившегося Маратом. Хотел сбежать, но его остановили два охранника, материализовавшихся за спиной.

– Присядь, сынок, – велел Марат, – есть разговор.

– Где пастырь? Почему вы заняли его кабинет? Ему это не понравится!

– Пастырь в лучшем из миров, сынок. Прошу, не нужно истерик, ты уже взрослый мальчик, и я вижу, что ты верен общему делу.

– Что с пастырем? Почему вы так говорите про него?

– Он умер, сказал ведь. Отдал свою жизнь на благо всем нам. Ты пока ничего не понимаешь, оно и неудивительно, но все изменится. Ты поможешь мне, я помогу тебе. Договорились?

– О чем договорились? Я вас даже не знаю!

Вместо объяснений мужчина сунул руку во внутренний карман пиджака и что-то из него достал. Чем-то оказалась птичья лапка, точно такая же какая была у самого Михаила.

– И что? Я все еще не понимаю.

– Скоро он обретет свою силу. – Мужчина продолжал говорить загадками. – Ты хочешь отомстить, сынок? Кто твои главные враги?

– Ведьмы! – не задумываясь выпалил Михаил, не опасаясь, что его не поймут.

– Ты знаешь, что все они ушли два года назад и теперь греют свои ведьмовские задницы в каком-нибудь уютном мирке?

– Нет! Вы врете! – Михаил вскочил на ноги, но его тут же усадили на место, надавив с двух сторон на плечи.

Мужчина едва заметно поморщился, хватка ослабла.

– Скажем так, я не сказал тебе всей правды. Одна стерва все же осталась.

– Кто она? Я убью ее!

– Мне нравится ход твоих мыслей, сынок. – Мужчина явно был доволен и не скрывал своей радости. – Только не сейчас. Я скажу, когда будет нужно. До того момента тебе придется спрятаться, тебя ищут.

– Знаю. – Михаил отвернулся, не в силах выдерживать прямой и острый как копье взгляд мужчины. От него исходила некая сила, в удушливой волне которой он теперь увязал как муха в варенье. – Если меня поймают, я не смогу ничего сделать с ведьмой. Как быть?

– Не поймают.

На мужчину Михаил все еще не смотрел, не было у него сил выдержать даже его присутствие, а уж прямой визуальный контакт и вовсе воспринимался как сигнал опасности. Михаил ненавидел ведьм, но этот, кажется, ненавидел вообще всех.

– Вы мне поможете? – с надеждой спросил он, получив в ответ отказ.

– Не я, а ты сам себе поможешь.

– Говорите уже прямо! – взвился Михаил. – Я ничего не понимаю!

– У тебя ее вещь. – Марат прошел к окну, повернувшись к Михаилу спиной. – Я чувствую ее.

– Чья вещь?

– Не придуривайся, сынок. Вещь ведьмы. Что-то очень холодное.

Мысли зашевелились, набирая обороты, будто молекулы в закипающей воде. У него была лишь одна чужая вещь и принадлежала она Асе. Но какая же из нее ведьма? Стала бы она терпеть, когда он тряс ее как тряпичную куклу, будь в ней хоть капля той силы, которой обладали его тюремщицы!

Нет, здесь либо ошибка, либо тип, занявший место пастыря, водит его за нос. Неясно зачем, но, может, он просто ненормальный.

– Ася – ведьма? Вы серьезно?

– Это хорошо, что ты называешь ее Асей. – Марат отошел от окна, прошел и сел за стол. Он вообще был каким-то суетным, никак не мог находиться на одном месте. – Значит, моя разведка донесла правильно и между вами имеется какая-никакая связь. Так будет куда проще.

– Вот еще! – возразил Михаил. – Делать мне больше нечего, как с Аськой связываться. Она дурында и выскочка, которая вечно лезет куда ее не просят.

– Но у тебя есть ее вещь, правильно? И она холодная?

Еще какая холодная! Дурацкий медальон с волчьей башкой почти сразу покрылся инеем, и стоило взять его в руку, как кожа моментально начинала покрываться колючими кристалликами льда. Михаил сначала решил, что это металл такой особенный. Ну есть же у фокусников ложки и вилки, гнущиеся от нагрева, а этот, наоборот – мерзнет. Правда, когда он попробовал опустить его в горячий чай, а спустя минуту чашка лопнула от распиравшего ее льда, стало как-то не до шуток. Он и сам хотел вернуть вещицу хозяйке, заодно расспросив ее о необычных свойствах побрякушки, да вот не успел.

И вдруг объявился тип, называющий Аську ведьмой.

– Не может быть, – только и сумел выдать Михаил, сложив в уме все кусочки пазла.

– Еще как может, сынок. В каких вы с ней отношениях? Сможешь напроситься на пару дней в гости?

– Вряд ли. Аська скрытная. Никогда о себе не рассказывает ничего. Работала здесь уборщицей, зимой и летом в одной и той же курточке ходит, а сама, я видел, на такси домой уезжала.

– Она журналистка, – сказал Марат, выдвинул один из ящиков и положил на стол тонкую папку со словами: – Читай, там все о ней.

Михаил недоверчиво протянул руку к папке, начал читать. Сведений оказалось немного. Ася была сиротой, о чем она вроде бы даже говорила, закончила школу, потом институт и вот уже несколько лет работала по профессии в какой-то газете. Не местная, приехала из областного центра, где жила одна. Из родственников имелась бабушка, не желающая общаться с единственной внучкой. Именно она сдала когда-то Асю в детский дом.

– Чего у нас здесь расследовать-то? – хмыкнул Михаил. – Живем как в болоте.

– Ты что же не слышал про убийства? Даже экстрасенсы к нам сюда приезжали снимать. – Один из охранников, кажется, сильно удивился, особенно после ответа Михаила:

– Слышал краем уха. Да мне как-то неинтересно.

Марат бросил взгляд за спину Михаила. Он хотел было обернуться, но не стал, тем более Марат уже снова обращался к нему:

– Так ты в самом деле ничего не помнишь? Н-да, проблема, – Марат постучал пальцем по губам и добавил: – Он обещал, что скоро конец. Все получат по заслугам. О тебе он говорил, что ты сможешь привести ведьму. Остальные придут сами.

– Кто такой этот он?

– Скажем так – мой босс. Чем меньше ты знаешь, тем, на самом деле, лучше для тебя.

– Если дадите мне возможность отомстить ведьмам, я согласен на все, – заверил Михаил. – Даже в тюрьму потом сяду, если потребуется.

– Не потребуется, – успокоил Марат. – Он своих не бросит.

– Можете передать своему боссу, что я согласен. Аська не доживет до конца недели, обещаю.

– Считай, что он тебя услышал.

Марату кто-то позвонил, он жестом велел Михаилу убираться.

– Да, Тима? – услышал Михаил, подталкиваемый в спину доблестной охраной. – О чем ты хотел поговорить? Конечно, давай встретимся.

Тем же вечером он караулил Асю, прячась неподалеку от автобусной остановки, от которой отходил ближайший автобус в сторону ее дома. Он не был уверен, что она приедет, ведь пастырь мертв и собраний, наверное, больше не будет, но она все же приехала. Ему приходилось прятаться всякий раз, когда из очередного автобуса высыпал народ, опасаясь, что кто-то может его заметить и сдать полиции. Почему-то казалось, что уже на каждом столбе расклеен его фоторобот, по которому даже родная мать не узнает своего сына, но он все равно боялся. Не того, что его посадят в камеру, а что посадят прежде, чем он успеет исполнить задуманное.

Ася приехала на четвертом по счету автобусе. Вышла, постояла немного на остановке, точно собиралась с мыслями, и наконец шагнула на пешеходный переход. Тут Михаил ее и окликнул. Вздрогнув, она обернулась, выискивая его глазами.

– Я здесь, – он вышел из своего укрытия, помахал рукой. – Подожди меня.

– Ты где был? – первым делом спросила Ася. – Почему не приходил на собрание?

Она явно издевалась над ним! Какое еще собрание? Пастыря больше нет и некому больше собирать под одной крышей страждущих. Она знала и специально говорила так!

– Пастырь… – Язык едва поворачивался, когда он попытался ответить.

– Знаю. Соболезную, вы были очень близки. – Проклятая ведьма глумилась над его бедой, упивалась его отчаянием и горем. – Собрание проводил… другой человек. Он успокоил всех нас, рассказал, что пастырь на самом деле удостоен настоящей чести отправиться в лучший из миров раньше всех, чтобы потом встречать их там.

Каждое слово ведьмы было пропитано ложью и ядовитой злобой. Она ненавидела пастыря и не могла сочувствовать общей потере, только радоваться случившемуся. Михаилу стоило больших усилий не придушить ее на месте, его останавливали слова Марата о том, что еще не время и придется потерпеть.

Почему он вообще слушал указания незнакомого человека, Михаил не особо понимал, просто чувствовал, что так надо.

– Ты идешь? – Ася положила руку ему на плечо, и его будто током прошибло, а перед глазами поплыли картинки, сначала тусклые, черно-белые, постепенно наполняющиеся красками, словно губка, упавшая на палитру. – Эй, что с тобой?

Она тормошила его, а он тряс головой, не соображая, что с ним творится. По бедру растекалось ледяное пятно, как наливающийся кровью синяк. Он сунул руку в карман джинсов и, не удержавшись от вскрика, выдернул обратно, успев захватить лежащий там медальон.

Такого холода он не ощущал никогда, даже в тот раз, еще в детстве, когда зажал в ладошке сухой лед и на коже потом вздулся огромный волдырь.

Медальон звонко ударился о тротуарную плитку, брызнув снежным фонтанчиком, и покатился к ногам Аси.

Она наклонилась, чтобы поднять украшение, поднесла его к глазам. Волчья голова блеснула золотом, вспучилась, полусферами капелек влаги разбивая лучи сентябрьского солнца на мириады крошечных солнечных зайчиков.

– Как ты это делаешь? – только и сумел выговорить, Михаил.

– Сама не знаю, – поджала губы Ася. – Но если ты расскажешь мне про свой амулет, я расскажу тебе все, что знаю о своем.

Не веря своей удаче, он часто закивал, боясь, что она может внезапно передумать. Но, похоже, ведьма и сама была заинтересована в нем не меньше, чем он в ней. На миг он даже испугался, вспомнив, что с ним сделали ее сестры, но тут же разозлился на свою трусость.

– Тут дело такое… – Михаил замялся, прикидывая, как лучше подвести разговор к нужному руслу… – В общем, меня из дома выгнали. Ты не будешь против если пару дней у тебя перекантуюсь?

Ведьма сомневалась, что легко читалось по ее лицу. Она не знала, что он уже все знает о ней, и пыталась сохранить тайну до последнего.

– Не переживай, приставать не буду, пастырь не одобрил бы. – Он старательно изображал из себя блаженного, коего и привыкла видеть в нем Ася на собраниях. – Иначе мне придется спать в сарае с бомжами.

– Хорошо, – неохотно кивнула она, – можешь остаться на пару дней. Я сама сейчас живу у подруги. Она уехала, и я экономлю на аренде квартиры. Своего жилья у меня нет.

Хитрая ведьма выкрутилась! Ничего, ему главное держать ее в поле зрения. Совершенно не важно, где именно они окажутся наедине.

То, что квартира никакой не подруги, Михаил понял сразу. Неуютное и необжитое съемное жилье. Ася врала и, по всей видимости, считала его полнейшим кретином, если думала, что он сможет купиться на ее топорную ложь.

– Здесь две комнаты, – разуваясь в прихожей, рассказывала она, совсем как риелтор, презентующий объект, – я сплю в дальней, тебе постелю на диване в гостиной. Обувь в шкафчик ставь. Там кухня, санузел совмещённый, не засиживайся особо. Я работаю из дома, поэтому никакой громкой музыки. Не знаю, как ты будешь себя развлекать, телевизора у меня нет.

– Ты сказала, что работаешь из дома? – Михаил прошел в небольшую гостиную, присел на диван, пробуя на жесткость. – Это как? Ты же вроде прибиралась после собраний.

– Подруга помогла. – Ведьма, вошедшая следом за ним, напряглась, поняв, что сболтнула лишнего, и сразу же попыталась перевести тему: – Ты голодный? У меня есть очень вкусный суп.

– Не до супа сейчас. Ты ведь видела то же самое, что и я? Какая-то хрень с твоей подвеской творится. Просто холодильник в миниатюре. Да, ты это самое, прости, что я тогда себя так повел. Не хотел я, честно. Как помутнение нашло.

– Все нормально. – Ася будто бы даже расслабилась, значит, он выбрал верную тактику. – Не переживай. Сама бы на твоем месте взбесилась наверняка.

– Я не знаю, как мне теперь жить, зная, что его больше нет.

Сказать было нужно, чтобы избавиться от застоя слов, их горького привкуса, а она возьми и обними его. Михаил даже забыл, что перед ним враг и врага следовало бы ненавидеть, а не прижиматься к груди, где колотится хрустальным молоточком сердце, где так тепло и уютно. Даже несчастная подвеска больше не дышала холодом, только едва ощутимо пульсировала. Хотя, возможно, пульсировала жилка на шее Аси.

– Он и правда был хорошим человеком. – Ее слова были не ради успокоения, не актом милосердия, она говорила то, что чувствовала, не играя, не притворяясь. – Я тоже должна извиниться перед тобой, Миша.

– За что? – Он поднял глаза, но она на него не смотрела, ее взгляд был направлен куда-то в сторону. – Ты ведь не сделала ничего плохого.

– Возможно, ты прав, – Ася порывисто вздохнула, смахнула собравшуюся в уголке глаза слезинку. – Понимаешь, я не та, за кого себя выдавала. Даже квартира, где мы с тобой сейчас находимся, не моя.

– Верно, – закивал он, – не твоя, а твоей подруги.

– Нет у меня никакой подруги. Здесь нет. В этом ужасном месте, где живут замечательные люди. Где гибнут ни в чем не повинные, и я собираюсь сделать об этом репортаж, чтобы отличиться перед начальством, показать, что я могу! А я не могу больше! Я устала!

– Расскажи мне все, – попросил он осторожно, выбираясь из ее объятий. – Обещаю никому не разболтать. Ты ведь не просто так скрывала правду?

– В том-то все и дело, что я возомнила себя кем-то, кем не являюсь и никогда не смогу быть. С чего-то мне показалось, что я могу стать хорошей журналисткой, писать яркие, хлёсткие статьи. Хотела прославиться, разбогатеть, в конце концов.

– Так ты не уборщица? Почему тогда одеваешься, как…

– Как оборванка? – хмыкнула Ася.

– Я не это собирался сказать. – Неожиданно его напугало, что она могла обидеться или оскорбиться. Еще чего доброго выгонит его, и тогда он не сможет завершить свое дело. Скорее бы уже настало то время, о котором говорил Марат.

– Ты такой наивный, Мишка, – она улыбнулась, глядя на него, – тебе будто бы лет пятнадцать.

– Мне давно не пятнадцать! – огрызнулся он, когда ведьма ткнула в болевую точку. Нарочно ткнула, не могло такое произойти случайно! Всякие зачатки хорошего к ней расположения схлопнулись мыльным пузырем.

– Я же пошутила, не обижайся.

Ася потрепала его по макушке, совсем как маленького. Говорит одно и тут же делает совершенно противоположное, опровергая сказанное. Ведьма она и есть!

– Предлагаю забыть все сказанное и выпить чаю. Как смотришь на это?

– Я бы выпил, – кивнул Михаил. – Только руки помою.

В ванной из зеркала на него смотрел чумазый, напуганный мальчишка, такой, каким он был пятнадцать лет назад. Так, может, Ася права и на самом деле он не повзрослел? Или того хуже, бродит до сих пор в сером тумане, растерявший остатки разума, а все происходящее ему просто мерещится в затяжном бреду?

Когда в дверь деликатно постучали, он поспешно поплескал на лицо прохладной водой и вышел.

– Извини, не знал, каким полотенцем пользоваться, – смущенно улыбнулся он.

– Я не принимаю здесь гостей, поэтому бери любое, позже дам тебе отдельное.

Когда Ася разлила по чашкам чай, разговор потек сам собой. Напряжение, сжимавшее каждую клетку тела, постепенно покидало Михаила, уступая место уютной неге, и он вдруг подумал, что заслужил короткую передышку. Потом пришла другая мысль, если таким эффектом обладает обычный чай, что будет, когда он уничтожит ведьму? Готов ли он?

Ему стало страшно. Вдруг вся его жизнь после спасения из серости просто один долгий прыжок в бездну, где он может оказаться вместе с мертвой ведьмой? Представив себе вечность рядом с дохлой ведьмой Михаила натурально передернуло. Хорошо еще Ася стояла к нему спиной, нарезая колбасу для бутербродов.

Откуда вообще берутся такие мысли? Бездна и он в ней за компанию с Асей! Безумие!

Перед внутренним взором вдруг встало угрюмое лицо пастыря. Совсем как в их последнюю встречу, когда Михаил просил его о разговоре, но тот отказал. Если бы знать, что им больше никогда не суждено встретиться, он бы смог все изменить. Тенью бы за ним ходил, не позволив убийце подобраться близко. Или же умер бы вместе с ним! Да, пожалуй, такой вариант его тоже устроил бы.

Но пастырь выбрал другой путь и оставил Михаила одного на произвол судьбы. Кому он вообще нужен в этом огромном, враждебном мире? Никому!

Почти поверив матери, он окончательно разочаровался в ней. Сначала она сдала его врачам, потом бросила в лапы полиции. Верить ей уже не получится.

Лицо пастыря, такое родное и близкое, становилось все мрачнее и задумчивее. Он хотел говорить и почему-то не мог. Он не мог, а Михаил не понимал немого посыла.

– Ты слушаешь? – Ася тронула его за руку. – Сам ведь просил рассказать про медальон, а теперь витаешь в облаках.

– Начни, пожалуйста, сначала, я задумался.

– О чем?

Скорее всего ей неинтересно, спрашивает из вежливости, но он отвечает:

– Не знаю даже, просто.

– Хорошо. Жизнь меня никогда не щадила, часто подставляла и бросала в самую гущу всякого дерьма. Наверное, именно поэтому я согласилась принять тебя у себя, потому что знаю, каково вдруг остаться у обочины. Ты мне сразу понравился своей инаковостью, непохожестью на других. Может, прозвучит чуть пафосно, но ты стал для меня чем-то вроде живого напоминания о том, какой была я когда-то и какой никогда не смогу стать. То, что прятала внутри я, ты не стесняешься выставить на показ. Ты настоящий, не умеешь притворяться и быть для кого-то другого удобным.

Нет, я не говорю сейчас о каких-то романтических настроениях, хотя, ты, несомненно, симпатичный молодой человек, и я запросто могла бы в тебя влюбиться. Могла бы, будь мы не в сегодняшней обстановке и не в тех обстоятельствах. Понимаешь, о чем я?

Ни черта он не понимал! Ася несла какую-то ахинею. Плевать ему на философствования. Собиралась рассказать про медальон, так рассказывай. Чего резину тянуть?

– Вряд ли я смогу удовлетворить твое любопытство. Медальон этот был при мне с самого рождения. – Тонкие пальчики поглаживали побрякушку, и Михаил готов был поклясться, самые их кончики серебрились переливчатым инеем, который быстро таял только для того, чтобы собраться в крохотный кристаллик и блеснуть уже в волчьем глазу. – Бабушка говорила, чтобы я никогда его не снимала, чтобы не было беды. Наверное, какой-то семейный оберег. Жаль, что он не смог уберечь саму нашу семью.

Ася сбилась, взяла чашку, сделала глоток.

– Ты не помнишь своих родителей?

– Маму не помню совсем. Образ отца видится в какой-то дымке, как в тумане, по которому я бреду, в надежде рассмотреть его лицо. Но стоит приблизиться, как туман становится плотнее, гуще, вокруг начинают летать колючие снежинки, а где-то вдалеке слышится волчий вой, настолько тоскливый, что мне самой хочется плакать. Я оборачиваюсь на звук и иногда успеваю увидеть белую тень. Она тут же исчезает, и я знаю лишь, что не должна ее бояться. Недавно я видела белую волчицу во сне, и она прекрасна.

– Что за волчица такая? Может, тебе рассказывали сказку о ней, и ты запомнила?

– Некому было рассказывать. Бабушка отдала меня в детский дом, когда мне едва исполнилось пять. – Ася отвернулась, сдерживая близкие слезы. – Я ее не виню, правда. Бабушка не объяснила своего поступка, я сама придумала ей оправдание многим позже, когда смогла адаптироваться к новым условиям. В детском доме на самом деле не так плохо, как может показаться. В достатке еды и игрушек, мягкая постель, и даже воспитатели не все поголовно сволочи. Не было там только одного – человеческого тепла. Я все время мерзла, представляешь? Даже летом моя кожа постоянно покрывалась мурашками, мне всегда было холодно.

Она замолчала. Молчал и Михаил, не понимая, чего она от него ждет и ждет ли вообще чего-то. Никогда ранее ему не приходилось успокаивать девушек, если они не являлись его сестрой. А как оно было с Верой, он давно забыл.

Ася сама сгладила неловкость.

– Я сделаю нам еще чаю, и продолжим сеанс откровений. Если захочешь, можешь рассказать о себе. Почему-то мне кажется, твоя история будет куда интереснее моей.

Он буркнул что-то неопределенное, но, похоже, ей и не нужен был его ответ. Заварив новый чай, Ася продолжила изливать душу.

– Про бабулин подарок я вспомнила нескоро, – ее рука взметнулась к груди, туда, где подмигивала ледяным глазом волчья морда. – В первый же день я спрятала его, закопала в землю. Наверное, и не вспомнила бы вообще никогда, если бы однажды во время прогулки наша группа не наткнулась на покрытое ледяной коростой дерево. Была середина августа, и жара стояла просто невыносимая. Нас тогда загнали обратно и целую неделю не выпускали на улицу, запретив рассказывать об увиденном. Будто мы могли рассказать кому-то, кроме как друг другу.

– Похоже на какой-то розыгрыш. Это точно не одна из твоих журналистских баек?

– Если бы не видела все своими глазами, отреагировала бы сейчас точно так же. Но все правда. Я встречалась потом с другими выпускниками, и все они отлично помнили ту историю. Говорят, детская фантазия распространяется воздушно-капельным путем, и все же я уверена, что тогда у нас не случилось массовой галлюцинации.

– Получается, твой медальон может производить холод? – недоверчиво уточнил Михаил. – Даже если отбросить всю мистическую шелуху, в чем смысл?

– Не знаю, – ответила Ася, пряча медальон под одежду. – Иногда мне кажется, что я просто сошла с ума и все выдумала. Если ты сейчас сидишь возле моей кушетки в психушке, я тебе сочувствую, ведь я даже не знаю, почему мой мозг создал тебя таким. Возможно, ты мой друг, брат или даже любимый человек, но я тебя не помню, извини.

– Может, ты ведьма? – вопрос вертелся на языке раскалённым угольком, и Михаил облегченно выдохнул, выплюнув его. Если сейчас Ася признается, он пощадит ее, избавит от боли, выбрав легкий способ смерти.

Она не призналась. Хуже того, рассмеялась ему в лицо, зло и обидно. Он почувствовал себя стоящим голышом посреди огромной площади: стыдно и холодно.

– Скажешь тоже – ведьма! У меня нет рационального объяснения, но в его существовании я не сомневаюсь. Я даже пробовала отдавать металл на экспертизу, никто ничего не обнаружил, обычное золото.

– Где я могу лечь? – Михаила трясло от злости. Если проведет с Асей еще хоть пять минут, точно не выдержит и придушит цепочкой от ее же дурацкого медальона.

– На диване в гостиной, как и договаривались, – ответила Ася, убирая со стола. – А ты не хочешь рассказать мне про свой талисман? Весьма необычный, никогда не видела ничего подобного.

– Он у меня с детства. С пацанами придумали братство, а это что-то вроде отличительного знака.

Ложь придумалась легко. Ася тоже его обманула, не может она не знать про свой медальон. Вот и выходит у них ничья. Не хватало еще, чтобы ведьма ему в душу лезла.

Она и не полезла, пожелала спокойной ночи и, оставив грязную посуду в раковине, ушла спать.

Михаил думал, что не сможет заснуть, станет прислушиваться к звукам за стеной, но едва голова коснулась подушки, как он провалился в промозглую ночь, случившуюся пятнадцать лет назад и которую он вдруг вспомнил, стоя на автобусной остановке с ведьмой.

Он вспомнил, а она пусть и дальше думает, будто он все забыл. То-то она расспрашивала его о талисмане, проверяла, что ему известно. Разыгрывала из себя святую простоту!

Выходит, даже выбравшись из плена, он продолжил находиться в заточении иллюзий, и теперь ведьма должна умереть, чтобы он наконец-то смог прозреть окончательно…

Гроза разгулялась не на шутку. Палатка осталась далеко позади, он даже не был уверен, что найдет обратный путь до нее, и очень переживал, что оставил сестру одну. Вера осталась там с выпендрежником Марком и обалдуем Жекой. Нет, Воронов не даст ее в обиду, и все же у Мишки скребло что-то внутри, пока он отходил в сторону русла, куда его тянуло точно магнитом.

Воды собралось как-то слишком много даже для такого мощного ливня. Не должно быть ее столько. Если бы он верил в сказки про реку, наверняка бы подумал, что она вот-вот поднимется и выйдет из берегов.

Если бы верил! Но он знал, что все это – выдумки! Страшилки, чтобы отвадить тех, кто может прийти сюда за тем же, за чем и он. Не ради исполнения каких-то глупых желаний он поперся на кладбище ведьм, но ради чего-то по-настоящему ценного.

Если честно, он и в кладбище никакое не верил, куда важнее был монастырь, чьи развалины торчат гнилым зубом посреди чистого поля. Он никому не сказал, что раскопал настоящую информацию на закрытом форуме, за вход на который пришлось заплатить откладываемые почти полгода карманные деньги.

Да он даже похудел, экономя на перекусах! Но этого все равно никто не заметил.

На форуме писали, что монастырь сотни лет назад облюбовали сектанты. Вызвали древнего демона и посягнули ему на верность. При раскопках нашли кучи человеческих костей, часто со следами пыток и расчленения, а еще странные артефакты, вроде икон с нацарапанными на оборотной стороне сатанинскими символами.

Один символ повторялся особенно часто – птичья лапа. Вроде ничего особенного, если бы не новые находки. Скелеты в истлевших обрывках монашеской одежды с висящими на шеях мумифицированными птичьими лапами. Археологи предположили, будто это ответвление от христианской веры, так называемые раскольники. Но ни в одном историческом документе не обнаружилось даже намека на название и описание подобного религиозного течения.

Точно такие же артефакты находились по всему миру, но больше всего их обнаружили в Турции и Иране, откуда, предположительно, учение распространилось по всем континентам, кроме Африки.

Везение или нет, но в их местном монастыре раскопали два хорошо сохранившихся скелета, имевших при себе амулеты в виде птичьих лапок. Однако больше всего таких скелетов отчего-то скопилось в старом пересохшем русле, хотя там не проходило крупных трактов, да и монастырь находился на приличном расстоянии от реки.

Старожилы форума рассказывали о невероятной силе даже одной такой лапки. Якобы с ее помощью можно повторить сделанное когда-то монахами-раскольниками, а уж вызванный дух в долгу не останется, одарит своего адепта неземными богатствами. Никто при этом не писал, чего демон попросит взамен, но вроде можно принести в жертву кошку или другую мелкую живность.

Почему ни одна из лапок не хранится в музеях мира, на форуме не сообщалось, да Мишка и не спрашивал, ослепленный одной лишь идеей. Прежде всего он мечтал помочь Вере, уничтожив даже память о Марке Воронове, который не достоин ее мизинца.

Разумеется, в его планы не входило тащить с собой черт знает куда сестру, в идеале было отправиться одному. Но одному страшно. Мало ли чего может случиться ночью вдали от жилых кварталов.

Как оказалось, он и сотой доли того ужаса, что с ним приключился, не мог предвидеть.

Уже выйдя в грозу из палатки, вдруг понял, что русло тянется на много километров, и как он станет искать нужное место, непонятно. Однако, едва переступив невидимую черту, будто границу, отделяющую невозможное от существующего, он понял, что его кто-то ведет. Один раз в отблесках молнии ему даже привиделась худая, сгорбленная фигура, похожая на человеческую. Только голова у нее показалась странной: шапка или, может, шлем с выступающим отростком наподобие клюва.

От страха Мишка хотел повернуть назад, когда увидел подвешенную за веревочку птичью лапку. Она болталась на ветру, а корявая ветка держала ее изо всех сил, пока Мишка не подошел, чтобы забрать свое сокровище.

Вне себя от счастья, он развернулся в поисках обратной дороги и понял, что заблудился. Вокруг недружелюбно топорщился ночной лес, ветер хлестал по щекам, швырял пригоршни дождевой воды в глаза.

Казалось, что он ходит кругами, а совсем рядом кто-то наблюдает за каждым его шагом, смеется над его беспомощностью…

Вскоре он узнал кто – ведьмы!

Одна из них вышла ему навстречу, протянула руку с какими-то неестественно длинными пальцами, требуя отдать ей то, что он нашел. Белоглазый ворон на ее плече наблюдал за молчаливой дуэлью. Михаил не выдержал первым, припустил бежать, крепко прижимая сокровище к груди.

Оказавшись в серой пустоте, он не сразу сообразил, что попал в ловушку. Ведьмы не смогли отобрать у него магический предмет и от злости бросили в клетку, как какого-то зверя, попутно запечатав воспоминания…

Лапка долгие годы ждала его возвращения из серой пустоты, надежно спрятанная. Когда ведьмы ушли, им стало безразлично, как именно он распорядится добытым когда-то сокровищем, и наложенное ими заклятье постепенно стало сходить на нет.

И все же одна ведьма осталась!

Осталась, чтобы стать для него надзирателем и палачом в одном лице. В том, что Ася захочет его убить не может быть сомнений, он ведь хочет сделать с ней то же самое.

Сила, сконцентрированная в талисмане и которой он теперь обладал, для ведьм губительна. Потому они и закрыли ему память, надеялись отделаться малой кровью…

* * *

Пенсионерка Мария Никитична много лет страдала бессонницей, и любимым занятием для нее стало смотреть в окно на ночной двор их дома. Она не собирала сплетен, не надеялась застать кого-то за нелицеприятным занятием, чтобы потом можно было уличить человека в его проступке, она просто смотрела в окно, ожидая, что сон все же придет и заключит ее в теплые объятия.

Странную парочку она увидела сразу. Парень и девушка вышли из подъезда и направились к ожидающему их автомобилю с выключенными фарами. Точно не такси. Машина большая, черная, почти сливающаяся с окружением.

Мария Никитична похвалила себя, что не стала зажигать свет и с улицы ее рассмотреть не получится. К слову, парочка особо по сторонам не глазела, медленно шагая к машине. В этой медлительности и была главная странность. На зрение пенсионерка не жаловалась, потому и смогла увидеть, что ноги переставлял только парень, а девушку приходилось тащить практически волоком. Она либо была сильно пьяна, либо… Думать о плохом не хотелось, но все же Мария Никитична нащупала в кармане халата мобильный телефон, подарок дочери на юбилей, одновременно вспоминая, как с такого аппарата можно вызвать полицию.

Парочка уже подходила к машине, когда девушка зашевелилась, чем напугала парня. Он как-то сразу засуетился, попытался взять ее на руки, и в тот самый момент девушка запрокинула лицо, одновременно с этим вспыхнул уличный фонарь, и Мария Никитична узнала в бедняжке Асю. Та переехала в их дом совсем недавно, но они успели сдружиться, больно уж девочка была вежлива и обходительна, всегда здоровалась и ни разу не нагрубила. Недоверчивая и боязливая Мария Никитична даже пригласила ее однажды в гости на чай с вареньем. Ася рассказала, что осталась круглой сиротой и только где-то у нее живет бабушка, к которой она мечтает однажды вот так же прийти в гости и выпить чаю.

Сейчас Ася казалась до ненормальности бледной. На ее губах блуждала странная улыбка, глаза, оставаясь открытыми, словно ничего не видели.

Фонарь потух, а парень, перекинув девушку через плечо, сам припустил к машине. Распахнулась задняя дверь, на миг в салоне разлился тусклый желтый свет, но рассмотреть сидящих внутри Марии Никитичне не удалось.

Мягко шурша шинами по свежеуложенному асфальту, машина выехала из двора, так и не включив фары, пока пенсионерка дрожащими пальцами набирала необходимый номер.

Глава 9

Под утро сон все же сморил Кольцова, он заснул прямо за столом, уронив голову на сложенные руки. Последнее, о чем успел подумать, что рядом не было Инги. Почему-то она не разбудила его и не отвела в спальню, хотя до этого несколько раз предлагала лечь, когда видела, как он начинал клевать носом.

Ему снился сон, в котором он пробирался куда-то будто сквозь липкую паутину, увязая руками и ногами. Он понимал, что нужно бежать, успеть что-то исправить или чему-то помешать, но никак не мог двигаться быстрее. Он злился, отчего движения становились еще более скованными и неподатливыми.

Вдруг его словно кто-то тронул за плечо, и он резко подскочил на месте.

Кухню заливал дневной свет, но Кольцов все еще находился здесь один. Мышцы шеи и спины будто одеревенели, натянулись спазмами, и стало понятно, почему во сне он так себя чувствовал. Мозг просто передавал сигнал о неправильном положении тела, и касания к плечу на самом деле не было, сработал какой-то защитный механизм, заставивший проснуться.

Голова гудела. Теперь весь день пойдет насмарку. Скорее всего, придется перенести запланированную встречу. Ему нужен светлый ум. Пока же внутри черепа у него настоящий кисель, в котором плавают ошметки мыслей.

– Инга! – позвал Кольцов, но никто не ответил.

Решив, что она еще спит, Кольцов осторожно прошел к спальне, толкнул дверь, и сердце его ухнуло куда-то вниз.

Окно было распахнуто настежь, теплый ветер трепал прозрачный тюль, за которым фигура, стоящая на подоконнике, казалась призрачной, какой-то ненастоящей. Кольцов замер на пороге, не решаясь сделать шаг, чтобы не спугнуть Ингу. Любой резкий звук мог спровоцировать ее на прыжок, и тогда он просто не успеет добежать.

Она не могла ничего услышать, Кольцов даже дышать старался через раз, и все же Инга вздрогнула, испугавшись, покачнулась, но в последний момент смогла удержаться за край рамы и устоять. Она сделала короткий шажок в комнату и обернулась.

Все происходило в полнейшей тишине, точно в вакууме, отчего выглядело и воспринималось еще более пугающе.

Это была не Инга. Кто-то с ее лицом и фигурой смотрел на Кольцова остекленевшим взглядом, в котором не было и намека на осознанность.

Он покачал головой, умоляя не делать того, что она задумала. Но Инга больше не смотрела на него, разжала пальцы, вцепившиеся в край рамы, и подавшись вперед, она полетела вниз.

Кольцов не услышал звука удара о землю, он зажал уши руками, зажмурил глаза, сползая по стене на пол. Он ничего не смог сделать, даже не попытался и за это будет винить себя всю оставшуюся жизнь. Он еще успел подумать, что на Инге было надето то самое платье, в котором она впервые пришла на встречу с ним в ресторан, когда его тронули за плечо и…

…Он проснулся на собственной кухне. Шея и спина болели от неудобной позы, а сама кухня утопала в темноте.

Расползающийся по полу сквозняк он почувствовал сразу и не раздумывая бросился в спальню. Приснившийся кошмар повторялся с поразительной точностью. Инга стояла на подоконнике, готовая в любой момент шагнуть в пропасть.

На этот раз он успел схватить ее за талию, прежде чем она занесла ногу над пустотой.

Запирая окно, Кольцов увидел внизу темную фигуру. Запрокинув голову, там стоял Жора. Его лицо с трудом можно было рассмотреть, но отчего-то Кольцов был уверен, что Жора не просто смотрит прямо на него, но и улыбается.

Творилось что-то очень странное. Жора же тем временем поднял ворот куртки и пошел вдоль дома, пока не скрылся за углом.

Инга долго не могла согреться, укутанная в два одеяла и плед, она выстукивала зубами чечетку.

– Зачем ты хотела это сделать? О чем ты вообще в тот момент думала?

Разумеется, Кольцов злился. Не мог он найти ни одной причины, способной толкнуть человека на подобный поступок, считал всех, решившихся на отчаянный шаг, трусами и предателями, оставляющими близких людей один на один со своим горем.

– Мне сложно будет объяснить, – заплетающимся языком говорила Инга, натягивая одеяло до самого подбородка.

– Придется постараться.

– Ты злишься. – Она не спрашивала, скорее утверждала, и на ее лице пролегали глубокие тени. – Я бы тоже злилась, но это сильнее меня. Меня кто-то зовет, тянет как на аркане, и я не могу сопротивляться зову.

– Какому еще зову? Ты о чем, Инга? Зов заставил тебя лезть на подоконник?

– Наоборот, он не хочет, чтобы я что-то с собой сделала. – Инга заговорила быстрее, словно боялась не успеть. – Тому, кто меня зовет, я нужна живой. По крайней мере до определенного момента. Тимофей, происходит нечто ужасное, и боюсь, в следующий раз уже не смогу сопротивляться. Но я видела, что происходит с теми, кто поддался зову. Это хуже смерти. Гораздо хуже!

– Кого ты видела?

– Толя Северцев и тот мужчина, Иван, кажется. – Инга поежилась. – Мне кажется, их позвали и уже после убили. Я должна стать одной из них. Он постепенно сводит с ума, чтобы в нужный момент жертва уже не смогла сопротивляться.

– Ты ведь понимаешь, что твои слова похожи на бред сумасшедшего?

– Да, звучит и правда бредово. Одно знаю точно – мне не справиться с ним, он своего добьется, а я не хочу попасть туда, куда отправились остальные. Прости, Тимофей, я люблю тебя, но это сильнее даже моей любви.

Кольцов не сомневался, что любит эту женщину, и знал, что готов ради нее на все. Но как он может помочь, если его враг – неосязаемое нечто? С кем ему бороться, чтобы ее оставили в покое? Он верил каждому слову Инги, продолжая ничего не понимать. Такого с ним точно никогда не случалось. И ведь нужно было прожить полжизни, чтобы испытать подобное!

Звонок телефона в наступившей вдруг тишине заставил обоих напрячься.

Инга выпростала руку из-под одеяла, нашла и сжала ладонь Тимофея, как бы уговаривая его не отвечать.

Звонок прекратился так же неожиданно, тишина из напряженной сделалась еще и давящей. И когда звонок повторился, Кольцов не раздумывая схватил трубку, прижав ее к уху.

– Тима, ну ты чего там? – Голос Марата ударялся в барабанную перепонку, причиняя боль. – Сам предложил встретиться и пропал. Приезжай прямо сейчас, мы все тебя ждем.

– Кто все? – Вопросов на самом деле было много, они набрасывались друг на друга, и каждый требовал первостепенного внимания. Кольцов решил начать с самого простого.

– Приезжай и сам увидишь. Знаешь, я ведь хотел по-хорошему, Тима. Прости, что не получилось.

– Марат, ты пьян?

– О, друг мой, – рассмеялся он, – ты почти угадал! Я опьянен тем, что очень скоро произойдет, но к алкоголю оно не имеет никакого отношения.

– Ты уверен, что все в порядке?

– А у тебя есть пальто? – невпопад спросил Марат. – Сможешь надеть его на нашу встречу?

– Ты определенно не в себе. Может, лучше вызвать «Скорую»?

– Если не приедешь в течение часа, «Скорая» уже никому не понадобится. – Голос Марата изменился, налился ледяным свинцом.

– Хорошо, – не стал спорить Кольцов, решив, что разберется во всем на месте. – Куда приезжать? Ты дома?

– У бабы своей спроси, Тима, она знает.

Инга вздрогнула, будто поняла, что говорят о ней.

– Не дури, Марат, назови адрес или просто скажи, что ты дома.

– Плохо слышно. Алло, Тима! – Марат подул в трубку, постучал по динамику пальцем. – Я отключаюсь, а у тебя ровно час и не минутой больше. Ах да, чуть не забыл! Следующее убийство будет на твоей совести, если не успеешь остановить маньяка.

Кольцов опустил руку с замолкнувшим телефоном и не успел подумать, как лучше пересказать Инге услышанное, когда она решительно скинула с себя одеяло и твердо заявила:

– Нужно ехать. Я все слышала, Тимофей.

– Инга, все это… безумие какое-то! Может, я до сих пор скрюченный на кухне дрыхну и мне все снится?

– Хотела бы я тебя успокоить. – Ее губ коснулась печальная улыбка.

– Он не сказал, куда ехать, – опомнился Кольцов, хватая телефон, чтобы перезвонить Марату, но Инга забрала со словами:

– Едем в монастырь. Я думала, ты догадался.

Машина выхватывала из темноты куски реальности, будто проявляя картинки на черном бархате ночи. Инга выглядела на удивление спокойно, в то время как Кольцов выжимал педаль газа до предела. Машину трясло и подбрасывало на особо крупных кочках, но он продолжал выжимать из нее максимум.

В голове не укладывалось, что Марат оказался тем самым маньяком, которого он так долго и тщетно пытался вычислить. Оказывается, убийца все время находился рядом, да еще и сам помогал в расследовании. Идеальная маскировка.

Кольцов попытался вспомнить, где Марат мог проколоться, и не смог. Если только притянуть за уши его звонки с сообщениями о новых трупах. Не его это работа, но Маратик упорно названивал сам, да еще обвинял оперов в лени и безалаберности. Может и правда каждый маньяк в глубине души мечтает быть пойманным? Все они тянутся к славе, приравнивая свои извращенные фантазии к искусству. А искусство без зрителя ничего не стоит.

Громадина стройки вынырнула на их пути как-то неожиданно и вдруг; ощетинилась нестрогаными досками забора, наступала неприкрытой наготой бетонных стен.

– Останься в машине, – велел Кольцов Инге, запоздало решив, что не стоило ее с собой брать. Но и оставить ее наедине с внутренними монстрами он тоже не мог. Запереть Ингу в машине теперь казалось идеальным решением. – Я во всем разберусь, обещаю!

– Нет, – безапелляционно выдала она, – я не смогу находиться в машине, пока ты подвергаешь себя опасности.

– Вот именно, что там опасно! Будь умницей, оставайся. – Он наклонился и поцеловал ее в губы. Инга ответила на поцелуй, а когда отстранилась, глаза ее сделались пустыми и безумными. Не говоря ни слова, она вышла на улицу, отправившись прямиком к незапертой калитке. Кольцов попытался ее задержать, но Инга перла напролом, не реагируя на его оклики и просьбы остановиться.

Из приоткрытых дверей храма пробивался свет, слышался протяжный звук, похожий то ли на гул, то ли на монотонное пение одной ноты. Пахло горькими травами и медом.

Инга поставила ногу на первую ступеньку, когда дверь приоткрылась и из нее вышел Марат собственной персоной.

– Тима, ты вовремя, – расплылся он в самой доброжелательной улыбке. – И ведьму привел, какой молодец! Я уж думал не дождусь ее. Упертые нынче ведьмы пошли. Твоя хоть и послабее той второй будет, а все равно пришлось постараться, чтобы ее выманить. Ну что ж, как говорится, добро пожаловать!

Инга поднималась по ступенькам.

Первая… Вторая… Третья…

Тимофей видел ее прямую как струна спину и не мог сдвинуться с места. Тело перестало ему подчиняться, и он стоял истуканом, пока любимая женщина сама шла в лапы убийцы.

У него даже закричать не получилось, язык распух, едва помещаясь во рту, вместо слов выходило одно лишь невнятное мычание.

– Прости за неудобства, – развел руками Марат, – так надо. Дел у нас еще много, и я не хочу, чтобы ты мне помешал. Возможность говорить я тебе, пожалуй, верну, чуть позже. Ведь когда еще нам удастся поболтать по душам? Спойлер, Тима, никогда! Сегодня тебе придется немножко умереть.

Марат развернулся, и Кольцова потянуло вслед за ним, как телка на веревке. Он сотановился сразу за порогом. Место оказалось выбрано так, чтобы хорошо просматривалось все пространство. По всей видимости, он и есть тот самый недостающий зритель для маньяка.

Инга прошла дальше и встала по правую руку от Марата.

Горели десятки, если не сотни свечей, источая пряный запах меда и ладана. Вдоль одной из стен стояли люди в темных балахонах, лица их скрывали глубокие капюшоны. Всего двенадцать человек, не считая Марата.

В самом центре на голом полу лежала девушка, показавшаяся Кольцову смутно знакомой. Присмотревшись, он узнал в ней журналистку, приходившую к нему в кабинет. Она еще дверную ручку как-то смогла заморозить.

Рядом с девушкой обнаружился… Жора. Вот уж кого он ожидал увидеть здесь в последнюю очередь.

Лежали они не просто абы как, а в круге из горящих свечей, который казался чересчур просторным для них двоих, даже учитывая Жорины габариты.

Оба не подавали признаков жизни. Кольцов даже испугался, что приехал слишком поздно и Марат успел привести свои угрозы в исполнение, когда девушка распахнула глаза и широко раскрыла рот, хватая воздух.

Вряд ли она успела хоть что-то понять, когда к ней кинулся один из тех двенадцати и влил что-то в рот. Девушка пару раз трепыхнулась и затихла, а Кольцов усилием воли заставил себя думать, что это всего лишь снотворное.

Когда Марат, взяв за руку Ингу, подвел ее к границе свечного круга, Тимофей понял для кого предназначалось свободное место. Понял и едва не взвыл от бессилия. Но даже этой возможности Марат его лишил.

Инга не сопротивлялась, сначала опустилась на колени, потом легла, вытянувшись в полный рост, и смежила веки.

От стены начали отделяться молчаливые фигуры, повторяя форму круга по линии горящих свечей. Когда последний занял свое место, зал храма наполнился шорохом ткани спадавших на пол балахонов.

Людьми то, что скрывалось под одеждой, назвать было нельзя. Тощие, анемичные тела, практически скелеты, обтянутые прозрачным пергаментом кожи. Тела были покрыты черными клоками волос, росшими как попало, отчего выглядели чужеродными, словно приклеенными. Это потом он смог рассмотреть и убедиться, что никакие то не волосы, а пух и перья.

Откуда на человеческом теле перья?

А оттуда же, откуда вороньи головы, посаженые сразу на плечи без ненужного им переходника в виде шеи.

Сначала Кольцов подумал, что ему все примерещилось в игре света и теней, но мутанты как по команде повернули в его сторону уродливые башки, раззявили черные клювы, зашипели. Если он и ловил глюки, то какие-то слишком уж реалистичные. Как не прислушивался к себе Кольцов, страха так и не обнаружил. А ведь стоило бы испугаться. Если не за себя, то уж за лежащую на бетонном полу Ингу точно.

– Нравится, Тима? – Голос Марата звучал помпезно и торжественно, и сам он успел переодеться в балахон, только красный, расшитый золотыми узорами. – Ты их не бойся, они без команды не кусаются.

– Ты больной, Марат. – К Кольцову вернулся дар речи. Дар вернулся, а вот тело все еще было марионеточным, и управлял им кто угодно, только не он сам. – Опыты над людьми запрещены. Не представляю, как тебе удалось создать… это, но с рук тебе такие эксперименты точно не сойдут!

Марат рассмеялся. Эхо подхватило его смех, разбросав по углам, оставив затухать в самых потаенных закоулках храма.

– Тима, ты всерьез полагаешь, что они результат лабораторных изысканий? Кто еще из нас больной! Мне бы в голову не пришло такое вытворить с живыми людьми!

– Куда проще вырывать им языки и глазные яблоки?

– Зачем так грубо, Тима? Они все равно ничего не чувствовали. – Марат подошел к нему настолько близко, что при желании Кольцов мог рассмотреть собственное отражение в его зрачках. – Некоторым повезло меньше, но издержки бывают в любом деле. Я сейчас расскажу тебе, как все было, а потом убью. Я ведь злодей, Тима, а злодею положено финальное слово. Это закон, его нарушать нельзя.

– Ты заигрался, Марат, хватит! – Вот теперь Кольцову наконец стало страшно. Перед ним стоял абсолютно неадекватный тип, без всякого намека на человечность. – Мы не герои фильма или книги. Ты и я – живые люди. Эти несчастные тоже настоящие, они не твои игрушки, и, возможно, им еще можно помочь. Не знаю, что за дрянь ты здесь распылил, которая дает такие яркие видения, но надеюсь, ты осознаешь свою ответственность.

– Тима, вот чего тебе не сиделось на своем месте? – Марат сдавил пальцами подбородок Кольцова. – Здешние тупицы никогда бы на меня не вышли, зато глядишь и пострадавших было бы меньше. Ты никак не можешь понять, что все происходящее здесь и сейчас реально и в этом твоя главная проблема. До последнего будешь уповать на помощь твоих дружков из отдела, которые ни сном ни духом о том, где ты и с кем. Тут такие силы замешаны, Тима, что тебе и не снилось. Я не о ваших высоких начальниках, даже не о мэрах и губернаторах. Магия, Тима, она существует!

– Инга убеждала меня в том же самом, но я уже нашел хорошего специалиста, который ей поможет. – Кольцов говорил, а у самого внутри все рвалось и обливалось кровью. Если Марат увидит, что Инга ему безразлична, вполне возможно, отпустит ее. Там уже можно будет пытаться освободить и остальных. И даже невыносимого Жору.

– Ты дебил, Тима? – Удивление Марата выглядело слишком натурально, чтобы в него не поверить. – Она настоящая ведьма. Не такая сильная, как вторая, но ведьма. Нужно быть слепым, чтобы не замечать очевидного.

Он и был слепым! Инга давно говорила ему о грядущей опасности, и все, что он предпринял, забрал ее к себе домой. Даже этот шаг выглядел теперь как попытка поскорее затащить ее в постель.

– Для чего оно все, Марат? Неужели тебе не хватало твоей нормальной жизни?

– Тима, ты многого обо мне не знаешь. Но сегодня такая замечательная ночь, что я хочу говорить и говорить, в основном о себе. Ты ведь не против?

Кольцов хотел ответить, но язык снова распух и слова больше не могли пробиться наружу.

– Вижу, что не против, – удовлетворенно хмыкнул Марат. – Все началось в далекие девяностые годы прошлого столетия, когда я вместе с товарищем Анатолием Северцевым основал некую группу по интересам, которую позже СМИ назвали тоталитарной сектой…

…Марат все время оставался в тени, пока Толю обожали, боготворили и готовы были носить на руках, как живого миссию. Какое-то время Марату хватало того, что он имеет, деньги к нему шли стабильно, куда их потратить, теперь тоже вопросов не возникало. И все же ему хотелось большего.

Он хотел быть как Толя! Круче Толи!

Сдать, как тогда говорили, партнера властям казалось очень правильным решением, тем более Марат уже вращался внутри системы и имел некоторые полезные связи, которые в свое время помогли минуть неприятные моменты для рождения будущей империи.

Толю повязали быстро, а Марату объяснили, что возрождать из руин уже нечего и стоит ему только пикнуть, тут же отправится вслед за павшим божеством Северцевым. А то и чего похуже.

Марат понимал, какие люди стояли за всем, потому на долгие годы затих. Он успел сделать карьеру, заработать себе на безбедную жизнь, но чувство незавершенности и обманутости никуда не ушло, наоборот, оно постоянно росло подобно опухоли, давая метастазы и напоминая о себе приступами боли.

Отдушина нашлась в путешествиях. Марат исколесил половину мира и снова понял, что ему скучно. Пляжи, дорогие отели и рестораны не приносили уже прежнего удовлетворения, тогда-то он и вышел на агентство, устраивающее экстремальные туры.

Марат ночевал в трущобах, охотился с копьем на опасных хищников, забирался в горы и спускался в самые глубокие ущелья.

Однажды случилось то, что давно напрашивалось – он заблудился. Кто мог подумать, что случится это не в джунглях Амазонки и не в бесконечных льдах Арктики, а в современном и цивилизованном Стамбуле. Обычным туристам не показывали то, что показали ему – руины древнего храма, не отмеченные ни на одной карте, не задокументированные ни в одной летописи.

Сначала он вообще решил, что его обманули и экстремальные развлечения закончились, слишком уж ухоженными выглядели «развалины». Он обернулся, чтобы высказать претензию гиду, но никого не обнаружил. Покричал для порядка и пошел осматривать достопримечательность, будучи уверенным, что все происходящее часть программы.

Его нашли спустя трое суток. Оборванного, грязного с сильно отросшими волосами. Создавалось полное ощущение, что он провел в заброшенном месте не три дня, а не менее месяца. Сам Марат не хотел вспоминать пережитое, и память пошла ему навстречу, закрыла потайную дверь, за которой и хранились теперь страшные воспоминания…

… – Я видел призраков монахов, неприкаянно бродивших по опустевшим коридорам их бывшей обители; наблюдал за расправой над ними; видел смерть и новое рождение, а гид на голубом глазу заявил, что меня не было три дня. – Кулаки Марата непроизвольно сжимались, пока он рассказывал свою историю: – Не убить его я не мог, таково было условие моего освобождения.

В том старом храме я действительно получил то, к чему стремятся люди, приходя к святыням. Просветление. Моя миссия состоит в том, чтобы создать на земле новую религию, основанную на тотальном подчинении и безоговорочном служении культу.

Иначе нельзя! Не работает иначе!

Люди по сути своей стадо, а стаду нужен пастух. Тот, кто явился мне там, пообещал сделать меня таким пастухом. Взамен попросил сущий пустяк – освободить его из заточения. Ведь когда-то ему поклонялись, приносили жертвы, возносили молитвы.

Потом взяли и забыли.

А ведь даже боги не могут долго обходиться без того, чтобы в них верили и помнили.

То, что делал Толя и ему подобные, сущий пустяк в сравнении с теми возможностями, которые открывались передо мной. Кстати, Толю пришлось убить, потому как он пугал меня разоблачением, тряс перед носом каким-то компроматом. Зная его, я просто предложил снова стать партнерами. Но Толя дал заднюю, заподозрив неладное, и тогда я узнал, что такое зов хозяина. Он может свести с ума, может убить, а может призвать и подчинить. Кто-то поддается быстрее, кого-то приходится подождать, как твою ведьму, например. Толя сдался быстро. Даже неинтересно как-то.

Тима, ты не заснул?

– …гребаный урод! – Выплюнул Кольцов окончание фразы с вернувшейся возможностью разговаривать.

– Как некрасиво, Тима, мы все же с тобой друзья. – Марат покрутил головой, разминая шею. – Но я не в обиде, честно. На твоем месте тоже ругался бы и проклинал. С твоего позволения, я продолжу.

Для моей новой империи нужна была подходящая локация, в идеале место должно быть уже подготовленным. Как же я удивился, когда узнал, что засранные бомжами развалины монастыря в нашем городишке и есть такое место. Все началось очень давно, когда вместе с чумой сюда завезли небольшую шкатулку с амулетом в виде птичьей лапки. Два монаха Антип и Лука обнаружили вместо своего духовного дома оскверненные стены и помутившегося рассудком настоятеля. Они еще не знали, что монастырем владеют иные силы, не те, которым они привыкли поклоняться, и привезенная под видом чудотворных мощей лапка впустила нового хозяина сюда на вечное поселение. Антип убил Луку, присягнув на верность хозяину. Он один смог все организовать, смогу и я. Многие даже не подозревали, кому служат, и продолжали носить на груди птичьи лапки, искренне веря, что носят святые распятья. Они все находились под властью морока.

– Ты просто поменял одного Толю Северцева на другого.

– Тима, Тима, тебе не удастся зародить во мне сомнения. – Марат обошел круг из свечей, встал так, что между ним и Кольцовым можно было провести ровную линию, делящую круг пополам. – Он нуждается во мне точно так же, как я в нем. Убийства в самом деле были ритуальными, здесь я тебе не открою никакой тайны, но поясню суть. Человеческие языки и глазные яблоки не просто питательны, в них заключается сама душа. Глаза – зеркало, язык – волеизъявление. Забирая их, он забирал души. Если бы у тебя была возможность расспросить свою ведьму, она бы сказала тебе, зачем хотела покончить с собой. Смерть физического тела для таких как она не страшна, чего не скажешь о потери духовной составляющей.

Говорила, а он не предавал значения! Она столько пережила, его бедняжка Инга, что теперь он готов разорвать Марата собственными руками.

– А прораб Иван? Зачем ты убил его?

– Все, кого я убил, были людьми одаренными. Просто кого-то нужно было тащить силой, а кто-то пришел сам. Иван, кстати, единственная случайная жертва. О запрете находиться на стройке ночью каждый был предупрежден, и почему он остался здесь, я не знаю. Один из братьев заметил подглядывающего за нами прораба и сообщил остальным. Кстати, ты его знаешь, Михаил парня зовут. Ты еще думал, что он убийца. Так забавно.

– И что с ним стало? – Кольцов почувствовал укол совести. – Он сбежал из дома, и больше я о нем не слышал.

– Миша мальчик особенный. Он много лет провел в застенках психушки, не догадываясь, какая сила его оберегает и может исполнить любую просьбу, стоит лишь попросить. Именно он помог мне заполучить сладкую ведьмочку, которая и впустит в наш мир нового хозяина. – Марат начал чертить мелом на полу символы, окружая лежащих там людей своеобразной границей. – Он ненавидит ведьм, и хозяин совсем немного подправил у него в мозгу пару извилин, чтобы обратить его ненависть нам на пользу. Очень преданный молодой человек, таскал сюда мелкую живность, убивал, верил, что помогает, участвуя в чем-то грандиозном.

– Ты не ответил, где теперь Михаил.

– Здесь он, – оторвавшись от художеств, ответил Марат, указывая пальцем на одного из чудовищ. – Вот, собственной персоной.

Кольцов заморгал и в какой-то момент действительно увидел Михаила, а вместе с ним и других людей. Самых обычных, разве что сильно уморенных, с пустыми взглядами. Михаил отличался от них не только тем, что вид имел вполне осознанный и трезвый, но и еще чем-то неуловимым, что сам Кольцов не смог бы объяснить.

– Мне его даже жаль, – покачал головой Марат, – действительно чистая душа, по незнанию ставшая частью всего этого. Его даже можно спасти, только кто возьмется? Пастырь мог, конечно, но и от него больше нет толку. И да, опережая твой вопрос, Тима, пастыря убил я. Его душа уже поглощена, а вот второй так и будет бродить призраком в старом Доме культуры.

– Пастырь тоже был из одаренных? – Кольцов тянул время. Ему показалось, что удалось пошевелить пальцем на правой руке.

– И да и нет. Он был эмпатом, людей чувствовал, как самого себя. Видел бы ты его лицо, когда он пришел ко мне и начал требовать отпустить Михаила. Он, оказывается, заметил у него наш отличительный знак. Хреновый эмпат выходит, раз сразу ничего не понял. А раз так, то и жить ему незачем.

– Мне все же непонятно, почему экстрасенсы не увидели творящегося у них под носом? Инга, как ты сказал, ведьма, и Жора вроде бы людей принимает по тому же профилю. – Чувствительность вернулась уже до локтя правой руки, и начинало покалывать пальцы на левой ноге.

– Я… – Марат резко замолчал, схватил себя руками за горло. Из приоткрытого рта послышались булькающие звуки. – Хватит!

Руки опустились вдоль тела, лицо расслабилось. Марат шевелил губами, но голос был уже не его, слова перемежались с чем-то вроде птичьего клекота.

– Люди болтливы по своей природе и даже не догадываются, сколько бед могли избежать, умей они вовремя замолчать. – Марат, или тот, кто сидел внутри его, осмотрел храм, вгляделся в глаза замерших истуканов, скользнул взглядом по лежащим на полу телам. – Ваши чародеи не способны пробиться через мои щиты. Теперь у меня достаточно сил, и я больше не нуждаюсь в проводнике.

Кольцов услышал, как хрустнули, ломаясь, шейные позвонки Марата, как удивленно расширились его глаза, а из уголка рта потекла тонкая струйка крови.

Тень, отбрасываемая его телом, начала удлиняться, расти и изменяться. И спустя пару минут на месте судмедэксперта стояло нечто. Ростом больше двух метров, накачанный человеческий торс и воронья голова, посаженная на могучие плечи.

Бесполезный балахон валялся теперь на полу.

– Теперь ты веришь, человечек? – склонившись к Кольцову, проклекотал оборотень.

К Тимофею полностью вернулась чувствительность, но на него напало оцепенение иного толка. Не страх даже, а что-то более глубокое и древнее, не поддающееся описанию, овладело всем его существом.

– Ты не сможешь мне помешать, зато твоя боль от созерцания агонии любимой приправит мою главную трапезу.

Монстр или демон, черт его побери, медленно, будто смакуя каждую секунду, ступил в круг из горящих свечей. Он запрокинул голову, выдал нараспев то ли заклинание, то ли молитву и резко вонзил клюв в грудь Аси.

Будто бы целую вечность ничего не происходило, а потом монстр впал в неистовство, расшвыривая свечи, отбрасывая в стороны своих же сподвижников. Он скреб пальцами с отросшими когтями себе по горлу, разрывая кожу, пуская черную кровь, падающую вместе с кусками плоти рваными ошметками на пол, прожигая в нем дыры.

Кольцов бросился к Инге и увидел то, что не мог видеть из-за спины чудовища. Девушка оказалась невредима, зато рядом лежал Михаил с развороченной раной в груди. Рана пульсировала, и Кольцов готов был поклясться, что видит живое сердце.

Происходящее далее он даже не пытался анализировать, оставаясь сторонним наблюдателем.

Очнулась Ася и, увидев раненого Михаила, не задумываясь бросилась на помощь. Сама она еще выглядела потерянной и слабой, но движения ее казались выверенными и точными, как у опытного хирурга. Без всякого страха она погрузила два пальца в рану, и кровь почти сразу перестала выплескиваться наружу, застывая, покрываясь бурой коркой; по краям раны разбегались серебристые искорки инея, запаивая порванные ткани. Лицо парня побелело, но он все же дышал и даже пытался улыбаться.

Люди-вороны хватались за головы, с которых опадали перья, отваливались клювы. Тощие тела наливались силой, мышцы укреплялись, розовела кожа.

Сам монстр продолжал выть и кататься по полу, пока не рассыпался на стаю галдящих воронов, вылетевших в открытую дверь.

Тело Марата изломанное, высушенное, ставшее похожим на мумию, теперь лежало в стороне. Всюду бродили ничего не понимающие люди.

Кольцов помог подняться Инге, Жора подхватил на руки Михаила, рядом плелась изможденная Ася.

За горизонтом уже начинало подниматься солнце, когда машина, набитая людьми, отъезжала от стройки.

* * *

– Лука, демон больше не сможет вернуться? – Юноша в серой монашеской рясе смотрел на своего ровесника, облаченного в белоснежные одежды, от которых исходил мягкий свет.

– Не сможет, Антип. Он мертв.

– Я не понимаю…

– Когда-то и ты пытался избавиться от него, но делал это из побуждений низменных, эгоистичных. Убив себя, ты лишь ослабил демона, отправил его в долгую спячку.

– Мне было страшно, Лука. Я не знал, как поступить правильно!

– Михаил тоже не знал. Вы с ним в чем-то похожи, даже амулет носили один и тот же. – Лука стал подниматься по ступенькам, чтобы войти в храм. – Когда-то мы с тобой, брат, привезли в обитель зло, заключенное в засушенной птичьей лапке, не подозревая, какая беда уже захватила наш дом. Демон пересек море в считаные мгновенья, мы с тобой лишь укрепили его власть.

– Во всем виноват я один! – Антип спешил за братом, спотыкаясь и путаясь в полах рясы. – Ты прости меня, ладно?

– Никогда я не держал на тебя зла. Не думай обо мне плохо.

– Как же так вышло, что демон сам себя убил?

Они уже вошли в храм, где все так же бездумно слонялись растерянные люди, словно не могли найти выход. Лука подходил к каждому, клал ладонь на лоб, и мягкое свечение окутывало их. Выражения лиц из непонимающих становились осознанными, исцелённые и свободные, люди кланялись и покидали стены храма.

– Лазарь в той далекой стране отдал нам сердце демона. Он устал нести на себе бремя, за что сразу и поплатился. Думал обмануть того, кому поклонялся, но демон хитер, он сразу увидел среди наших братьев слабую душу, которую сможет подчинить, потому и не стал мешать Лазарю.

Антип упал на колени, бросился целовать ноги Луки.

– Встань, брат! – Приказал тот, помогая ему подняться. – У тебя было достаточно времени для наказания. Ты прощен.

– И все же я не вижу разницы, – продолжил допытывать Антип, пока Лука присел возле иссушенного тела. – Почему тогда демон заснул, а теперь – умер?

– Сегодня демон должен был получить последнюю жертву, после которой врата в этот мир распахнулись бы, впуская его уже навсегда. – Лука водил рукой над мумифицированным телом, и оно истлевало, осыпалось прахом. – Но вместо того в добровольную жертву себя принес Михаил, желая все прекратить. Он не подозревал, что носит на себе некую вещь, способную уничтожить демона, и хотел лишь спасти девочку, оказавшуюся здесь по его вине.

Вот и вышло так, что демон пронзил собственное сердце, не добравшись до человеческого.

– Ты хочешь сказать, Михаил не догадывался о том, какой таскал на себе груз?

– У него случались провалы в памяти, когда его призывал демон, чтобы поддерживать и усиливать влияние. Он ничего не помнил, хотя и чувствовал постоянное давление. На каждого зов действовал по-своему.

Антип наблюдал за тем, как поднявшийся ветер подхватил прах и, закручивая его в небольшие вихри, вынес прочь.

– Перед самым приходом сюда его связь с демоном уже оказалась ослаблена, хотя и не разорвана полностью, потому и жертва была добровольной, принесенной с чистыми помыслами.

– Значит, душа Михаила цела? – Антип отвернулся, пряча слезы.

– Душа принадлежит Господу. Никакой демон не способен ее забрать навсегда, может лишь временно заточить в темницу.

– Выходит, я…

– Да, ты тоже свободен и пойдешь со мной, как и все несчастные застрявшие в этом месте не по своей воле. Больше вас ничто здесь не держит, а монастырь снова чист и вскоре примет в своих стенах новых послушников.

– Идем же скорее, Лука! – нетерпеливо попросил Антип.

– Подожди, еще не все. Выходи, отрок, не бойся.

Антип увидел, как из темноты вышел паренек, остановившийся на почтительном расстоянии от них.

– Никуда я с вами не пойду, – насупился он, – обманете еще! Я уже здесь быть привык. Здесь мой дом.

– Твой дом не здесь, Евгений, – мягко и все же настойчиво произнес Лука. – Идем со мной, я покажу тебе твой настоящий дом.

– А как же Жора? Он придет и не найдет меня.

– Твой отец тебя любит и ждет там, куда я хочу тебя отвести.

– Ты врешь! Он приходил сюда! Я видел! – Паренек закрутил головой, зажимая уши. – Не хочу тебя слушать! Уходи!

– Ты ведь сам знаешь, что не Жора твой отец. – Лука подошел и обнял парнишку. – Идем.

– Ему ведь не будет больно?

– Он не вспомнит о тебе, так лучше для него.

Их оказалось много, заблудших, порабощенных и просто потерянных душ. Они уходили теперь туда, где их ждал вечный покой, который все они заслужили.

Эпилог

Три месяца спустя

– Тебе точно нужно уезжать? – Михаил держал Асю за руку, преданно заглядывал в глаза. – Новый год через две недели. Может, останешься?

Она покачала головой.

– Хотела рассказать, когда все соберутся, но скажу сейчас. Бабушка разыскала меня и просит приехать как можно скорее.

– Тебе не кажется странной такая поспешность? – недоверчиво спросил Михаил. – И почему она решила написать теперь, спустя столько лет? Как она вообще разыскала тебя в чужом городе?

– Не ищи подвоха там, где его нет, – улыбнулась Ася. – Мне пришло электронное письмо. Адрес она могла узнать в редакции, например.

– Хорошо. – Михаилу пришлось сдаться, других аргументов у него не нашлось. – Но ты точно уезжаешь не из-за меня и всей этой истории?

– Точно. – Ася погладила его по щеке, потом в эту же щеку и поцеловала. – Теперь, когда мы оба знаем, почему все произошло именно так, сможем жить дальше. Ведь сможем?

– Я очень испугался за тебя… там в монастыре. – Михаил не знал, как ответить на ее вопрос, правильно или честно, потому поспешил перевести тему. – Видел, как ты лежала на холодном полу, понимал, что все происходит из-за меня и только я могу все исправить. Ненависть, казавшаяся мне настоящей, дающей какой-то смысл для существования, вдруг исчезла, будто открылся занавес, и я увидел, как все обстоит на самом деле. Одного не могу понять: почему влияние демона на меня вдруг сошло на нет? Ведь там, в круге, я все осознавал и просто ждал удобного момента, чтобы помочь тебе.

– Снотворное, которое ты добавил мне в чай, не успело подействовать, пока ты вел меня к машине головорезов Марата. Ты нервничал, спешил и не обратил внимания, когда я смогла дотянуться до твоего амулета, чтобы заморозить его. Я не была уверена, действовала по наитию и не ошиблась.

– Выходит, ты спасла мне жизнь? – Михаил покраснел. – А еще… я, кажется, в тебя влюбился.

– Если бы не ты, я бы никогда не узнала, на что способна. Помнишь, как сказали врачи о твоей ране, что это настоящее чудо? Так может, я не ту профессию выбрала, когда поступала на журфак? Глядишь, не полезла бы разоблачать секту и не узнала бы про убийства. – Ася дотронулась до груди Михаила самыми кончиками пальцев, на его рубашке остались снежные отпечатки. – И ты не влюбился в меня, глупый. Легко принять за любовь чувство благодарности и даже вины. Но когда влюбишься по-настоящему, ты ни с чем его не спутаешь.

– Молодежь, заканчивайте ворковать, пошли к столу.

В комнату ввалился Жора. Михаил резко отсел от Аси, на что Жора понимающе хмыкнул и прикрыл за собой дверь.

– Пора, – сказала Ася, поднимаясь с дивана. – Нехорошо заставлять всех ждать.

За накрытым столом собрались только самые близкие люди. Жора обнимал краснеющую от такого внимания жену Лену, Кольцов подкладывал Инге ее любимый салат. Немного особняком расположились рыжеволосая женщина и серьезный, небритый мужчина с едва заметными шрамами на красивом лице.

Когда вошли Михаил с Асей, женщина поднялась им навстречу.

– Здравствуй, братик, – она крепко обняла Михаила и, не сдержавшись, всхлипнула. – Прости, что меня не было рядом все это время.

– Вера, все хорошо, – он погладил ее по волосам. – Со мной была наша семья и друзья.

– Все равно я перед тобой виновата. Марк несколько раз порывался приехать к вам сюда, а я провалилась в работу, как в какое-то болото, и сидела в ней, погрязнув по уши.

– Ну все, хватит сырость разводить! – Жора постучал вилкой по наполненному бокалу. – Не на поминки собрались. Ася, проходи сюда, твое место сегодня во главе стола.

– Неудобно как-то. – Ася втянула голову в плечи, пробираясь к нужному стулу. – Спасибо вам всем! Я никогда не чувствовала себя настолько счастливой.

Она рассказала про бабушку, ее решение горячо поддержали и поздравили с обретением семьи.

Следующее слово взял Тимофей. Инга не сводила с него влюбленного взгляда, ни разу не взглянув на Марка Воронова – ожившего телевизионного героя, с которым когда-то так мечтала познакомиться.

– Все вы знаете, что я уволился из органов. Не могу принять того, что кроме обычных преступников существуют еще и инфернальные. Дело официально так и осталось нераскрытым, поэтому и увольнялся я с позорной меткой, особенно после сообщения о смерти Марата, тело которого не обнаружили. В общем, мы с Ингой будем теперь помогать таким же, как мы, попавшим в беду людям, если появится хотя бы намек на нечто потустороннее.

– Отличное решение! – Жора отсалютовал бокалом. – А ты, Инга, остаешься в своем шоу?

– Я вынуждена остаться. Во-первых, у меня все еще не истек срок контракта, а во-вторых, там можно будет находить тех самых нуждающихся в помощи.

– А в-третьих, ей теперь придется содержать безработного мужа. Ты ведь выйдешь за меня?

После недолгой паузы, во время которой все молча смотрели на покрасневшую Ингу, тихое «да» прогремело подобно грому и потонуло в звоне бокалов.

Через несколько часов разухабистая компания выехала на вокзал провожать Асю. В общей суматохе, круговерти объятий и прощальных напутствий, никто не заметил, как Марк отошел в сторону, держась за бок.

Когда на него обратили внимание он уже сидел на лавке, ладонь его оказалась перепачканной кровью.

– Марк! – закричала Вера, первая заметив его, заваливающегося на бок. – Что с тобой? Кто это сделал?

– Никто не подходил ко мне, – заплетающимся языком ответил он. – Начало печь, а потом резкая боль и вот…

Вера аккуратно расстегнула его куртку и подняла край свитера. Там, где у Марка оставался едва заметный шрам после удара ножом, теперь зияла открытая рана.

Доктор, прибывший через пятнадцать минут, осмотрел пострадавшего, затем перевел удивленный взгляд на окруживших его обеспокоенных людей, которые и сами уже понимали – происходит нечто странное. На лицо Марка возвращались краски, его больше не шатало из стороны в сторону.

– Глупо так шутить, господа, – с укором произнес доктор. – Из-за вас может пострадать действительно нуждающийся в помощи.

– Позвольте… – начала Вера, но доктор перебил ее:

– Сами посмотрите!

Никакой раны больше не было, и только кровавые разводы на коже и темное, влажное пятно на свитере говорили, что ей не показалось.

Домой возвращались в тягостном молчании. Ожидание близкой беды повисло в воздухе, каждый ожидал худшего. Однако, несмотря ни на что, Марк чувствовал себя прекрасно, и вскоре зависшее в воздухе напряжение рассеялось.

* * *

– Поверить не могу, что с Марком такое случилось. – Инга стояла у открытого окна, вглядываясь в черноту ночи.

– А я не могу поверить, что он сюда приперся. Вот чего ему не сиделось у себя в столице?

– Кольцов, ты ревнуешь? – промурлыкала Инга, мягкой поступью подходя к нему и усаживаясь на колени. – Ты, может, и предложение мне сделал только из-за его присутствия?

– Вот еще! – немедленно вспыхнул он. – Предложение я сделал, потому что люблю тебя. А он меня просто бесит!

– Перестань, – Инга обвила руками его шею. – Мы с тобой можем хоть завтра сесть в поезд и уехать. Хочешь?

– Хочу. Но сначала мне нужно увидеться с Ариной. Мы уже созванивались, и она согласилась.

– Замечательно! У меня как раз будет время уладить некоторые дела. Скоро возобновляются съемки, руководство что-то меняет в контракте и…

– Вообще-то, ты идешь со мной.

– В качестве кого?

– В качестве любимой женщины и будущей мачехи для моей дочери.

– Ты сумасшедший! – Инга чмокнула его в нос. – Когда встреча?

– Завтра после обеда.

– Когда? Да я не успею даже на маникюр записаться! А прическу ты мою видел? Или переноси встречу или иди без меня!

Ее пламенную речь оборвал щелчок затвора камеры на телефоне.

– Ты что сейчас сделал?

– Сфотографировал самую красивую в мире женщину и уже отправил фото дочке. – Раздался звуковой сигнал входящего сообщения. – О, кажется она ответила!

– Я убью тебя, Кольцов!

– Обязательно убьешь, – разрешил он, – но тогда мы не узнаем, что же такое случилось с Марком Вороновым.

– Погоди, – Инга чуть отстранилась, чувствуя, что совсем скоро им уже будет не до разговоров, – ты хочешь сказать, что мы вместе будем разбираться в деле, в котором явно замешана мистика?

– Я уже это сказал.

– Но он же тебя бесит, – поддела Инга.

– Преступники меня тоже бесили, но я их находил, ловил и сажал за решетку. Как-нибудь переживу.

– Я говорила, что ты у меня самый лучший?

– Сегодня еще нет. – Он сложил губы в трубочку и прикрыл глаза.

– Ты самый лучший, Кольцов. Но если еще раз не предупредишь меня о важной встрече заранее, пеняй на себя!

Примечания

1

Подробнее данные события описаны в романе «Пленники рубиновой реки».

2

Небольшая мягкая остроконечная складная шапочка. Складки скуфьи образуют крестное знамение вокруг головы. Повседневный головной убор православного духовенства, монахов, некоторых послушников и мирян. Монашеская скуфья – черная.

Content

Зов черного сердца
Александр Белов

Пролог

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Эпилог

Примечания