Николай Гуданец

Загадка Пушкина

«Великие труды и превосходные творения некоторых древних и новых поэтов должны внушать в нас уважение к ним, но отнюдь не благоговение, ибо это противно законам чистейшей нравственности, унижает достоинство человека и вместе с тем вселяет в него какой-то страх, препятствующий приблизиться к превозносимому поэту и даже видеть в нем недостатки»1.

К. Ф. Рылеев. Несколько мыслей о поэзии (1820).

«У нас, как я уже и говорил, еще и по сию пору царствует в литературе какое-то жалкое, детское благоговение к авторам; мы и в литературе высоко чтим табель о рангах и боимся говорить вслух правду о высоких персонах.

Говоря о знаменитом писателе, мы всегда ограничиваемся одними пустыми возгласами и надутыми похвалами; сказать о нем резкую правду у нас святотатство»2.

В. Г. Белинский. Литературные мечтания (1834).

«Одною из самых характерных черт для русского интеллигента является подчинение авторитетам, следование в своих суждениях раз установившемуся мнению, без желания его проверить, и не допуская даже возможности критического к нему отношения»3.

П. Н. Столпянский. Пушкин и «Северная пчела» (1914).

Предисловие автора

Жизнь и творчество Александра Сергеевича Пушкина исследованы подробно и всесторонне, вплоть до мельчайших деталей.

Чуть ли не каждая запятая в его черновиках прокомментирована. Любознательность научного сообщества не пощадила самые интимные закоулки его биографии, казалось бы, на великом поэте нет места, где может притаиться неподатливая тайна. Как бы не так.

«Пушкин — такой ясный, прозрачный, как будто так легко понимаемый… А вот уже скоро минет сто лет с его смерти, а он стоит перед нами неразгаданной художественной и социологической загадкой»1, — сокрушался в 1935 г. В. В. Вересаев.

Спустя полвека дело не пошло на лад, хотя о Пушкине успели написать горы научных трудов. И вот уже Н. Я. Эйдельман глубокомысленно изрекает: «Пушкин, вероятно, самый загадочный русский художник»2.

В канун двухсотлетия со дня рождения поэта загадка не слишком прояснилась, поскольку выдающийся литературовед С. Г. Бочаров позволил себе открытое заявление «о дефиците нашего понимания Пушкина при столь обширном изучении»3.

А немногим раньше И. З. Сурат сетовала: «В последние десятилетия эмпирические тенденции [в пушкинистике] возрастают и разрыв между изучением и пониманием углубляется: накоплен колоссальный материал, но мозаика никак не собирается в целое»4.

Трудно судить, сознательно ли здесь приведена скрытая цитата из Б. Л. Эйхенбаума, который за девяносто с лишним лет ранее писал: «Чем усерднее развивается пушкиноведение, тем сложнее становится задача цельного исследования»5.

С вынесенным И. З. Сурат вердиктом не приходится спорить, более того, в ее статье, со ссылкой на труды Г. О. Винокура, отмечена главная причина плачевного положения дел: «Современной академической пушкинистике недостает „философского отношения к своему предмету“ — условия, возводящего исследование „в степень научного знания“»6.

Насколько могу поверить своим глазам, одна из лучших специалистов по Пушкину прямо признает, что сегодняшняя пушкинистика является псевдонаукой, слепо барахтающейся в обильной фактографической каше. При этом исследовательница считает нужным сослаться на мнение авторитетнейшего пушкиниста В. С. Непомнящего, который, впрочем, рассуждает с подкупающей простоватостью: «Тот, кто не знает Россию, не может понять Пушкина, даже хорошо зная русский язык. Нужно обязательно знать, и лучше бы любить, Россию, чтобы понять, что такое Пушкин, как мы это понимаем. Да и мы сами-то его не очень хорошо понимаем — не случайны эти кровавые споры, длящиеся уже полтора века. Они показывают, что у нас нет целостного представления о Пушкине»7.

Хотя не чуждый меткого самобичевания ученый расписывается в непонимании своего предмета исследования, здесь ему по крайней мере нельзя отказать в искренности.

В свете вышеприведенных цитат Пушкин выглядит, мягко говоря, причудливо.

Это непонятный символ национальной гордости. Загадочное сокровище национальной культуры. Таинственный любимец всего русского народа. Если не ошибаюсь, это единственный случай в истории мировой литературы, когда хроническое непонимание читателями произведений поэта вменяется ему в заслугу. Воля ваша, господа, но тут что-то не вяжется.

Итоги полуторавекового изучения Пушкина явно неутешительны, а жизнь и творчество поэта отнесены к разряду явлений сверхъестественных, то есть непостижимых для человеческого разума. К примеру, Р. А. Гальцева прямо утверждает, что в Пушкине сочетаются целых три тайны: «тайна творчества», «тайна духа» и «тайна личности» поэта^8.

Разумеется, этот патетический лейтмотив пушкинистики восходит к концовке знаменитой речи Ф. М. Достоевского, заявившего, что Пушкин «бесспорно унес с собою в гроб некоторую великую тайну. И вот мы теперь без него эту тайну разгадываем»9. Но эффектный пассаж, заслуживающий аплодисментов на торжественном собрании, звучит противоестественно в устах исследователей. Ибо им на роду написано не пасовать с блаженным умилением перед тайнами, а находить разгадки.

Конечно, нет ничего легче, нежели объявить гениальность недоступным для бренного разума явлением. Но тогда уж надо признать, что гений не вполне человек, причем его творения не адресованы роду человеческому.

Если окинуть ситуацию трезвым сторонним взглядом, она выглядит странно. Нам предлагается принять на веру, что непонятные тексты загадочного поэта целиком безупречны, ибо так гласит общее мнение. И тут пушкинистика безусловно приобретает черты религиозного вероучения.

Между тем ни чудо, ни загадка, ни тайна не входят в арсенал научных понятий. Это фигуры речи, которыми принято обозначать кажущееся отсутствие причинно-следственных связей. Для ученого любая тайна представляет собой лишь явление, не получившее внятного разъяснения. А в разъясненной тайне уже нет ничего таинственного, она становится просто-напросто логически выстроенной цепочкой фактов.

Впрочем, есть одна область человеческой деятельности, для которой необходимым условием и рабочим материалом является наличие загадок. Таково ремесло фокусника.

Когда иллюзионист ловко манипулирует вниманием публики, в последовательности его действий возникают зияния. Поэтому восхищенные зрители не понимают, каким образом исполнен трюк. Фокусы также загадочны, впрочем, лишь до тех пор, пока мы их не разгадали.

Теперь нетрудно уяснить и то, как возникает тайна. Она становится итогом последовательных фактов, часть которых ускользнула от нашего восприятия.

Из сказанного явствует, что современная пушкинистика представляет собой нечто среднее между вероисповеданием, престидижитацией и собственно наукой.

На мой взгляд, при изучении Пушкина незаметно сосуществуют две разные дисциплины. Это пушкиноведение, сиречь наука, и пушкинистика, то есть агрегат государственной машины, неукоснительно следующий идеологическим стандартам. Чтобы выявить примесь пушкинистики, достаточно заметить, как между солидных строчек монографии начинают реять знамена или хоругви. То, какие последствия влечет узурпация науки религиозной либо политической доктриной, общеизвестно.

Но не только давление казенных стереотипов загоняет мысль ученого в наезженную колею. Б. В. Томашевский отмечал: «Пушкинистами являются люди, исключительно влюбленные в личность и творчество Пушкина. Для них Пушкин — несравним, оценки Пушкина — незыблемы»10. Исследователю подобает зоркость, а любовь, как известно, слепа.

Книга, которую вы держите в руках, стала итогом моей попытки исследовать жизнь и творчество Пушкина непредвзято, с позиций здравого смысла. Прежде всего я исходил из не слишком свойственного пушкинистике убеждения в том, что при изучении творчества великого поэта следует оперировать фактами в соответствии с логикой и стремиться к постижению истины. Должен сказать, результаты такого подхода оказались необычными, порой неожиданными для меня самого.

Оказалось, разрозненные тупиковые факты, среди которых пушкинистика буксует вот уже полтораста с лишком лет, могут объединиться в целостную и непротиворечивую картину. С другой стороны, сделанные мной выводы ставят под сомнение абсолютную безупречность Пушкина и его несравненное духовное величие.

Тем самым автор этих строк попал в щекотливое положение еретика, дерзко посягающего на незыблемую общепризнанную святыню. Что ж, если мои рассуждения ошибочны, эта книга окажется мелким курьезом и вскоре будет благополучно забыта.

По ходу исследовательской работы я не раз мысленно обращался к словам А. Эйнштейна: «Развитие науки и творческая деятельность разума в целом требуют еще одной разновидности свободы, которую можно было бы охарактеризовать как внутреннюю свободу. Это — свобода разума, заключающаяся в независимости мышления от ограничений, налагаемых авторитетами и социальными предрассудками, а также от шаблонных рассуждений и привычек вообще»11.

Но свобода не может быть самоцелью. Вряд ли позволительно скрывать от читателя главную задачу моего труда. Будучи писателем и не претендуя на лавры ученого, я все же хотел бы поспособствовать очищению пушкиноведения от пушкинистики.

Напоследок должен сделать предупреждение. Для тех, кто верит в непостижимые чудеса, радуется фокусам и питает к Пушкину религиозный пиетет, знакомство с последующими страницами книги окажется болезненным. Менее всего я хотел бы оскорбить кого-либо в лучших чувствах, поэтому напомню ту очевидную истину, что чтение является сугубо добровольным занятием.

Николай Гуданец

Часть 1. «Певец свободы»,

или Всесильный гипноз репутации

«Меня упрекают в изменчивости мнений. Может быть: ведь одни глупцы не переменяются»1.

А. С. Пушкин.

I

Дорогой читатель, давайте поставим эксперимент. Пожалуйста, опишите суть пушкинского творчества в двух словах.

Такая просьба, конечно же, и наивна, и трудна. Между тем большинство из нас выполнит ее без малейшей заминки, ответив: «Певец свободы». Это центральный из пушкинских титулов, известный всем еще со школьной скамьи.

Вот, к примеру, Г. П. Федотов в эссе «Певец империи и свободы» пишет: «Свобода принадлежит к основным стихиям пушкинского творчества и, конечно, его духовного существа. Без свободы немыслим Пушкин, и значение ее выходит далеко за пределы политических настроений поэта»2.

Любой пропагандистский миф состоит из набора простых и удобных клише. Они направляют мысль по изначально ложному руслу. Нормальному человеку тяжело решиться на сознательный обман, но прочно внедренную в его сознание ложь он выпаливает с отменной легкостью.

Сила мифа заключается в машинальности, с которой он воспроизводится. Она же служит лакмусовой бумажкой. Если на важный и непростой вопрос отвечают кратко и сразу, скорее всего, это результат промывания мозгов.

А теперь, пожалуйста, сформулируйте точно так же, в двух словах, в чем состоит суть творчества Мандельштама или Есенина (вообще любого поэта, желательно — вашего любимого). Затрудняетесь? Вы надолго и мучительно задумались? То-то и оно.

Ответ приходится искать самому. Отсутствует вбитый в наше сознание, будто костыль в шпалу, опорный стереотип.

Интересно проследить происхождение связанных с Пушкиным клише и их метаморфозы. К примеру, лучезарные слова «солнце русской поэзии» первоначально были исполнены глубочайшей скорби. Они восходят, ни много, ни мало, к единственному некрологу на смерть поэта, написанному князем В. Ф. Одоевским: «Солнце нашей поэзии закатилось!»3

Ну, а «певцом свободы» Пушкин нарек себя сам. В неоконченном послании к членам кружка «Зеленая лампа» (весна 1821 г.) есть обращенные к друзьям (братьям Всеволожским) строки:

Вы оба в прежни времена

В ночных беседах пировали

И сладкой лестью баловали

Певца свободы и вина. (II/2, 775)

Усеченная до двух слов черновая строка потеряла флер тонкой самоиронии, намертво прилипла к поэту. Из брошенной мимоходом блестки она превратилась в массивную бронзовую доску на отполированном постаменте.

Конечно же, горячую любовь и трепетное поклонение русского народа снискал не просто искусный поэт, а непримиримый противник самодержавия, крепостничества и цензурного гнета. Запечатленный в благоговейной памяти потомков как мужественный бунтарь, «преследуемый до самого конца за неистребимый дух свободы»4(Г. П. Федотов).

Ну что ж, разберемся по порядку.

Как подметил С. Л. Франк, «вплоть до революции 1917 года русская политическая мысль шла путями совершенно иными, чем политическая мысль Пушкина»5. Вследствие этого, как совершенно справедливо рассудил философ, «из нежелания честно сознаться в этом расхождении и иметь против себя авторитет великого национального поэта, оставалось лишь либо тенденциозно искажать общественное мировоззрение Пушкина, либо же ограничиться общими ссылками на „вольнолюбие“ поэта и политические преследования, которым он подвергался, а также на „гуманный дух“ его поэзии, на „чувства добрые“, которые он, по собственному признанию, „пробуждал“ своей „лирой“»6.

Как ни прискорбно, пышная репутация «певца свободы» закрепощала исследователей. И в результате она подпитывалась боязливыми подтасовками либо пустословием.

Прежде всего непомерно раздутыми оказались масштабы и значимость пушкинского вольномыслия. Например, Л. П. Гроссман патетически утверждал: «Декабризм был не только политической программой Пушкина — он сливался со всей жизнью поэта. Это была его честь и молодость, его первая любовь и верность до гроба»7.

Как ныне объяснили П. Вайль и А. Генис, юный поэт всего лишь попал «в секту, поклоняющуюся Вольности», и гражданская лирика для Пушкина «была лишь частью тех веселых мистерий, которые кроме фронды включали в себя вино и женщин»8.

По сути дела, политические идеалы юного Пушкина, как установил С. Л. Франк, были «довольно умеренными: они сводились, помимо освобождения крестьян, к идее конституционной монархии»9. Эти взгляды привил своему питомцу еще лицейский профессор А. П. Куницын, приверженец идей Монтескье, поборник «естественного права» и противник крепостничества. Отвергая абсолютизм, Куницын проповедовал принцип равенства всех граждан перед законом как гарантию против деспотии^10.

При этом, как подчеркивал Б. В. Томашевский, наряду с «ненавистью к самодержавию» Пушкин исповедует «конституционализм, не скрывающий антипатии к тактике вождей французской революции эпохи террора»11. В письме к П. А. Вяземскому 10 июля 1826 г. поэт сознается: «Бунт и революция мне никогда не нравились, это правда; но я был в связи почти со всеми и в переписке со многими из заговорщиков». (XIII, 286). По-видимому, это написано не в расчете на перлюстраторов, а вполне искренне.

Вот и первое важное уточнение. «Певец свободы» Пушкин вовсе не являлся революционером и противником монархии, которой, в его понимании, надлежало лишь в рамках законности обеспечивать «свободу, правовой порядок и просвещение»12. К тому же его умеренные либеральные идеи носили целиком заемный характер: «Ода „Вольность“ выражала политические концепции Союза Благоденствия, и воззрения Н. И. Тургенева отразились в ней непосредственным образом»13(Ю. М. Лотман).

Не столь уж существенно, что Пушкин не сумел самостоятельно выработать систему политических воззрений. При том, что его ум был лишен теоретического склада, у него хватает других достоинств и заслуг. Но здесь важно учесть, что не выстраданные, а почерпнутые извне, наносные политические убеждения впоследствии не выдержали проверки на прочность. Спустя годы проницательный П. А. Катенин напишет, что «после вступления на престол нового Государя явился Пушкин налицо. Я заметил в нем одну только перемену: исчезли замашки либерализма. Правду сказать, они всегда казались мне угождением более моде, нежели собственным увлечением»14.

Хотя Пушкин в скором будущем напрочь отверг модные либеральные умонастроения, пристрастие к ним успело принести ему популярность. Как пишет Я. Л. Левкович, прижизненная биографическая легенда о Пушкине «укрепляет в общественном сознании черты, присущие подлинному Пушкину, завоевавшему к этому времени славу бесстрашного и смелого насмешника-эпиграмматиста, поборника прав человека, идущего в ногу с передовым движением своего времени»15.

А благодаря высылке из столицы в мае 1820 г. молодая скандальная знаменитость вдобавок обрела ореол великомученика. Впоследствии во французских, немецких и английских журналах Пушкин сочувственно упоминается «как автор политических стихотворений, преследуемый за свои убеждения правительством»16.

Итак, сложившаяся при жизни легенда благополучно вплелась в миф о Пушкине, увенчав чело поэта элегантным терновым венцом.

Следует отметить, что царская опала оказалась и для самого стихотворца, и для российской общественности громом среди ясного неба.

Арзамасец и друг поэта Ф. Ф. Вигель недоуменно возмущался: «Когда Петербург был полон людей, велегласно проповедующих правила, которые прямо вели к истреблению монархической власти, когда ни один из них не был потревожен, надобно же было, чтобы пострадал юноша, чуждый их затеям, как последствия показали. Дотоле никто за политические мнения не был преследуем, и Пушкин был первым, можно сказать, единственным тогда мучеником за веру, которой даже не исповедовал. Он был в отношении к свободе то же, что иные христиане к религии своей, которые не оспаривают ее истин, но до того к ней равнодушны, что зевают при одном ее имени. И внезапно, ни за что ни про что, в самой первой молодости, оторвать человека от всех приятностей образованного общества, от столичных увеселений юношества, чтобы погрузить его в скуку Новороссийских степей»17.

Как и П. А. Катенин, близко знавший поэта мемуарист подчеркивает поверхностный, наносной характер пушкинского либерализма.

Важно отметить и то, что терпимость, которую александровский режим проявлял к инакомыслию, явно породила у юного Пушкина чувство абсолютной безнаказанности. Притом его скандальные выходки не ограничивались литературным поприщем. Сохранились свидетельства очевидцев того, что в апреле 1820 г. Пушкин показывал в театре портрет рабочего Лувеля, зарезавшего герцога Беррийского на глазах беременной жены последнего. Убийца ставил себе целью прервать династию Бурбонов, устранив последнего законного наследника престола. Восхищенный Пушкин собственноручно снабдил изображение террориста подписью «Урок царям» и, публично демонстрируя портрет, «позволял себе при этом возмутительные отзывы»18.

Достойны удивления не столько дерзость публичной эскапады, сколько выявленнные ею душевная черствость и умственная узость.

Здесь нелишни уточнения.

Я готов даже признать свободолюбца Пушкина вправе воспевать Карла Занда, студента, заколовшего писателя Августа фон Коцебу за его политические взгляды. Точнее говоря, убийца считал жертву автором брошюры «Записка о нынешнем положении Германии», принадлежавшей, впрочем, перу А. С. Стурдзы.

Равным образом все пушкинисты вправе упоминать стихотворение «Кинжал» (1821), воспевающее Занда, и воздерживаться от этических оценок.

Вообще не прошу наделить меня правом чувствовать неодолимую брезгливость по этому поводу. Чувствую, и все тут. А вызванные подобными эксцессами глубокие сомнения в умственной и нравственной полноценности поэта-либерала пускай останутся на моей совести.

Многие современники восприняли высылку юноши на юг как жестокую кару за крамольные стихотворения. И то, и другое не вполне верно. Наказание оказалось весьма мягким, а решающий проступок Пушкина имел слабое отношение к сфере политических идеалов.

Согласно официальной версии, главной причиной наказания послужила ода «Вольность» (1817). В письме гр. К. В. Нессельроде (составленном И. А. Каподистрия и одобренном Александром I) к И. Н. Инзову от 4 мая сказано: «Несколько поэтических пиес, в особенности же ода на вольность, обратили на Пушкина внимание правительства. При величайших красотах концепции и слога, это последнее произведение запечатлено опасными принципами, навеянными направлением времени или, лучше сказать, той анархической доктриной, которую по недобросовестности называют системою человеческих прав, свободы и независимости народов» (оригинал по-французски)19.

Забавно, что в данном случае официальная мотивировка имперских чиновников совпадала с доминирующей точкой зрения советского литературоведения. К примеру, в «Литературной энциклопедии» читаем: «Политические стихотворения Пушкина — ненапечатанные — распространялись в рукописном виде и сыграли огромную роль. Правительство Александра I, обеспокоенное популярностью вольнодумных стихотворений („Вольность“, „Деревня“, „Ноэль“, политические эпиграммы), намеревалось сослать Пушкина в Сибирь, но благодаря заступничеству друзей (Жуковского, А. Тургенева, Карамзина) Пушкин в мае 1820 был выслан на юг России»20.

Впрочем, ода «Вольность» уже давно ходила в списках и была известна властям^21. А совсем незадолго до инцидента, в конце 1819 г., Александр I изъявил желание ознакомиться со стихотворениями Пушкина, распространявшимися в рукописях (вероятно, получив донос об их антиправительственном содержании). При посредничестве П. Я. Чаадаева и с ведома автора пред царские очи было представлено стихотворение «Деревня». Прочитав его, император растрогался и велел передать благодарность Пушкину «за добрые чувства, которые его стихи вызывают»22.

Таким образом, подлинная причина опалы далеко не очевидна, но ее убедительно вскрыл в своем исследовании М. А. Цявловский: «можно предполагать с большой долей вероятности, что дело о высылке Пушкина было возбуждено в связи с распространявшимися во второй половине 1819 г. эпиграммами Пушкина на Аракчеева, ода же „Вольность“, сыгравшая в конечном счете официально решающую роль, не была поводом к расследованию о противоправительственных стихах Пушкина»23.

Также Ю. М. Лотман отмечает, что стихотворением «Ноэль» и эпиграммами Пушкин нанес царю личное оскорбление, а «мнительный и злопамятный Александр мог простить самые смелые мысли, но никогда не прощал и не забывал личных обид»24.

Заслуживает внимания свидетельство Я. И. Сабурова, сообщившего П. В. Анненкову, что «дело о ссылке Пушкина началось особенно по настоянию Аракчеева»25.

Ничего удивительного. Вот текст эпиграммы, написанной, судя по всему, в марте 1820 г. (II/2, 1070).

На Аракчеева

Всей России притеснитель,

Губернаторов мучитель

И Совета он учитель,

А царю он — друг и брат.

Полон злобы, полон мести,

Без ума, без чувств, без чести,

Кто ж он? Преданный без лести,

Бляди грошевой солдат. (II/1, 126)

Этот крайне грубый и плоский стишок безусловно принадлежит к числу тех эпиграмм, о которых В. С. Соловьев писал, что они не только «ниже поэтического достоинства Пушкина», но и «ниже человеческого достоинства вообще, и столько же постыдны для автора, сколько оскорбительны для его сюжетов»26.

Последний стих указывает на любовницу всесильного временщика Настасью Минкину, дворовую девку, которую жестокий и угрюмый Аракчеев обожал^27.

Допустим, пламенную страсть чудовища к мерзавке сложно назвать чувством. Возможно, пушкинскому кодексу чести не вполне соответствовал фанатично преданный императору, щепетильный и не бравший взяток граф. Но легко представить, до чего рассвирепел Аракчеев.

Рискуя задеть чувства ценителей пушкинского юмора, отмечу все же, что юный «невольник чести» ни в грош не ставил чужие честь и достоинство, причем всегда, и оттого единожды пострадал — не за свои политические убеждения, нет, всего лишь за грубое и отвратительное хамство. Его заслуженно наказали за грязные оскорбления личности, недопустимые при любом политическом режиме, будь то деспотический или ультралиберальный.

Рассмотрим некоторые обстоятельства, которые предшествовали высылке и решительно противоречат пышному мифу о мужественном и глубоко искреннем Пушкине.

В апреле 1820 г. тайный полицейский агент Фогель попытался раздобыть предосудительные стихи Пушкина у его слуги. По совету Ф. Н. Глинки^28 поэт отправился к военному генерал-губернатору Санкт-Петербурга М. А. Милорадовичу и в его кабинете переписал по памяти свои крамольные стихотворения. В известной степени это явилось мерой предосторожности, поскольку уже тогда молва приписывала Пушкину все подпольные стихи и эпиграммы без разбора.

Очарованный смелым поступком и манерами поэта генерал-губернатор воскликнул по-французски «О, это рыцарственно!» и затем ходатайствовал перед императором о смягчении участи Пушкина. Впрочем, честный и храбрый по натуре граф Милорадович не мог даже заподозрить, что любимец муз слукавил, записав в тетради «все литературные грехи своей музы, за исключением, впрочем, — как говорили тогда, — одной эпиграммы на гр. Аракчеева, которая бы ему никогда не простилась»29 (П. В. Анненков).

Между тем по Санкт-Петербургу поползли слухи о том, что разгневанный государь император намерен сослать Пушкина в Сибирь или на Соловки.

С ужасом юный поэт вдруг обнаружил, что за свои выходки он может стяжать не только восторженные аплодисменты на дружеской пирушке, но и мученический венец. Увы, держать официальный ответ за свои слова перед лицом властей этот забияка и бретер решительно не умел — ни в юности, ни потом, к примеру, когда началось расследование по делу о «Гавриилиаде».

Вконец перепуганный, он спешит к Н. М. Карамзину и со слезами на глазах умоляет его о заступничестве^30.

В письме от 19 апреля 1820 г. Карамзин сообщил о той беседе И. И. Дмитриеву: «Над здешним поэтом Пушкиным если не туча, то по крайней мере облако и громоносное (это между нами): служа под знаменами либералистов, он написал и распустил стихи на вольность, эпиграммы на властителей и проч., и проч. Это узнала полиция etc. Опасаются следствий. Хотя я уже давно, истощив все способы образумить эту беспутную голову, предал несчастного Року и Немезиде, однако ж, из жалости к таланту замолвил слово, взяв с него обещание уняться. Не знаю что будет»31.

Струсивший, раскисший «певец свободы» и «корифей всей образованной молодежи Петербурга»32 представлял собой на редкость жалкое зрелище, судя по тому же письму Карамзина: «Мне уже поздно учиться сердцу человеческому: иначе я мог бы похвалиться новым удостоверением, что либерализм наших молодых людей совсем не есть геройство или великодушие»33.

Как сообщает П. И. Бартенев со слов графа Д. Н. Блудова, впоследствии Карамзин показывал место в своем кабинете, облитое слезами Пушкина^34.

О смягчении участи Пушкина хлопотал не только Н. М. Карамзин, но и В. А. Жуковский, П. Я. Чаадаев, А. И. Тургенев, Ф. Н. Глинка, Н. И. Гнедич, А. Н. Оленин, Е. А. Энгельгардт, начальник Пушкина граф И. А. Каподистрия. Благодаря их заступничеству «высылка облечена была в форму служебного перевода: поэт, числившийся чиновником коллегии иностранных дел, переведен был из столицы в Екатеринослав в распоряжение главного попечителя колонистов Южной России генерал-лейтенанта И. Н. Инзова»35.

17 мая 1820 г. Карамзин пишет П. А. Вяземскому в Варшаву: «Пушкин, быв несколько дней совсем не в пиитическом страхе от своих стихов на свободу и некоторых эпиграмм, дал мне слово уняться и благополучно поехал в Крым месяцев на пять. Ему дали рублей 1000 на дорогу. Он был, кажется, тронут великодушием государя, действительно трогательным. Долго описывать подробности; но если Пушкин и теперь не исправится, то будет чертом еще до отбытия своего в ад. Увидим, какой эпилог напишет он к своей поэмке!»36.

Кара оказалась предельно мягкой, но, тем не менее, с той поры начал выковываться легендарный образ Пушкина, мужественного борца за свободу и великомученика.

II

Вскоре после прибытия к месту службы на юге опальный поэт простудился и слег в жестокой лихорадке. Но не прошло и двух недель, как захворавший Пушкин отбывает из Екатеринослава, заручившись дозволением начальства, и отправляется с семейством Раевских на Кавказские минеральные воды для поправки здоровья.

Царская опала обернулась роскошным отдыхом в черноморских субтропиках. Лишь 21 сентября 1820 г. Пушкин прибывает из Симферополя к месту службы, в Кишинев. Позади остались Кавказ и Крым, которые он объездил с Раевскими.

О своих впечатлениях он сообщает брату в пространном письме от 24 сентября: «Суди, был ли я счастлив: свободная, беспечная жизнь в кругу милого семейства; жизнь, которую я так люблю и которой никогда не наслаждался — счастливое, полуденное небо; прелестный край; природа, удовлетворяющая воображение — горы, сады, море; друг мой, любимая моя надежда увидеть опять полуденный берег и семейство Раевского» (XIII, 19).

Вместо сибирской каторги поэт получил четырехмесячный блаженный летний отпуск, вдобавок подоспел гонорар за публикацию его первой поэмы, «Руслана и Людмилы». Еще в мае Жуковский вручил отцу поэта тысячу целковых, а тот переслал их начальнику сына, генерал-лейтенанту И. Н. Инзову^37. Неплохое подспорье для юноши с должностным окладом семьсот рублей ассигнациями в год.

А главное, благодаря Раевским Пушкин впервые прочитал Байрона, правда, пока в плохоньком французском переводе. Великий английский поэт сразу станет его образцом для подражания, из-под пера хлынут романтические поэмы. Еще летом, в Пятигорске он начал писать «Кавказского пленника».

Но, увы, столь счастливо начавшееся пребывание Пушкина в южных краях оказалось впоследствии омрачено глубоким и тяжелым духовным кризисом. Вскоре наступает радикальный перелом в его мировоззрении и творчестве.

Между тем пушкиноведы поминают этот важнейший период в жизни поэта редко, с явной неохотой и говорят о нем как-то вскользь, обиняками. А то и вовсе замалчивают — например, В. В. Розанов утверждает: «Биография его удивительно цельна и едина: никаких чрезвычайных переломов в развитии мы в нем не наблюдаем»38. Явственно просвечивает нехитрая подкладка этой фразы: такое совершенство, как личность Пушкина, вообще не может испытывать кризисов.

Но шила в мешке не утаишь. Даже предельно официозный литературовед В. Я. Кирпотин отмечает, что на юге Пушкин испытал «жестокие политические разочарования» и начал склоняться к заключениию, «что массы еще не созрели для свободы, что реакция намного сильнее революции»39.

Также и В. С. Непомнящий указывает на «переломный период» 1822–1823 гг., когда Пушкин пишет стихи, «исполненные мрачного скепсиса» и «раздумий о тайнах человеческой судьбы и путей истории» 40.

С. М. Бонди, посвятивший анализу пушкинского кризиса обширную работу, «Рождение реализма в творчестве Пушкина», усматривает в происшедшем «переход на новую ступень», к реализму, который «сопровождался не длительным, но в высшей степени тяжелым и мучительным кризисом»41.

Итак, Пушкин переживает тяжелый, всеобъемлющий кризис мировоззрения. Не будет преувеличением сказать, что происшедший в Кишиневе перелом глубоко сказался на всей его жизни и творчестве.

Объясняя причины кризиса, исследователи делают главный акцент на тогдашней политической обстановке в Европе и России. Кажется, впервые такую трактовку предложил еще в дореволюционное время Н. О. Лернер: «революционные движения уже не возбуждали в Пушкине, на глазах которого происходило крушение революции в Германии, Австрии, Испании, Неаполе (см. стих. „Недвижный страж дремал“) прежнего пламенного сочувствия»42.

Эту версию охотно перепевали советские пушкинисты (В. Я. Кирпотин, Л. П. Гроссман и другие), когда им все-таки приходилось поминать кишиневский кризис. Например, С. М. Бонди указывает на то, что «волна революционных движений на Западе довольно скоро начала спадать», и в России также «резко усилилась реакция»43. А пылкий опальный поэт, по мнению С. М. Бонди, слишком близко принял все это к сердцу: «На Пушкина эти неудачи революции, казавшейся ему неизбежной и, несомненно, победоносной, произвели сильнейшее впечатление. Чем незыблемее у него была уверенность в успехе восстаний, в близком освобождении русского народа от гнета самодержавия и крепостного права, тем сильнее переживал он разочарование вследствие наступившей и все усиливающейся реакции»44.

Догадка Н. О. Лернера стала общепринятой в советское время и благополучно пережила крах коммунистической идеологии.

Например, не столь давно Г. А. Лесскис писал: «Первопричиной кризиса 1823-го года на уровне внешнем, поверхностном была, по-видимому, политическая ситуация внутри страны и в Европе в целом, не оправдавшая романтико-просветительских надежд Пушкина ни на быстрые успехи европейских революций, ни на скорое мирное преобразование русского общественного и государственного устройства»45.

Словом, основной причиной духовного перелома пушкинисты практически единодушно признают победоносное наступление реакционных политических сил в Западной Европе и России. Но не обходят вниманием и разные сопутствующие факторы, помельче калибром.

Ю. М. Лотман полагает, что «тяжелый идейный кризис» Пушкина вызвали «разгром кишиневского („орловского“) кружка декабристов», сопровождавшийся «ссылкой самого поэта в Одессу» и «неудачи европейских революций от Испании до Дуная»46.

Современный исследователь А. С. Немзер в популярном биографическом очерке перечисляет целый ворох разнообразных причин: «Сложности личного плана (запутанные отношения с графиней Е. К. Воронцовой и А. Н. Раевским), конфликты с Воронцовым, мрачность европейских политических перспектив (поражение революций) и реакция в России, изучение „чистого афеизма“ привели Пушкина к кризису 1823–24; мотивы разочарования, близкого отчаянию, охватывают не только сферу политики („Свободы сеятель пустынный…“), но получает и метафизическое обоснование („Демон“; оба 1823)»47.

С. Л. Франк счел важнейшим совсем другое: «Пушкин переживает, примерно со времени переселения в Одессу (1823), не только психологическое охлаждение своих политических чувств и отрезвление, но и существенное изменение своих воззрений: еще в Кишиневе и потом в Одессе он переживает, на основании личных встреч с участниками греческого восстания, глубокое разочарование в последнем. Он увидал в „новых Леонидах“ сброд трусливых, невежественных, бесчестных людей»48.

Несколько диссонируют с общим хором П. Вайль и А. Генис, трактуя преображение «певца свободы» как сугубый процесс обретения литературного мастерства: «Пушкин быстро отошел от образной системы декабристской мифологии, стремительно исчерпав ее возможности. Пышная богиня Вольность исчезает у Пушкина вместе с условностью его ранней поэзии»49.

Впрочем, А. В. Тыркова-Вильямс вообще считает произошедший с Пушкиным перелом замечательным прозрением гения: «Вечно работающий (?) мозг Пушкина раньше многих понял ошибочность крайних программ, а может быть, и революционных методов»50. (При всех вопиющих недостатках книги А. В. Тырковой-Вильямс этот опус заслуживает цитирования, поскольку в нем с точнейшей, карикатурной рельефностью очерчен слащавый обывательский миф о Пушкине.)

Особняком стоит мнение одного из крупнейших современных пушкинистов Н. Н. Скатова: «…поражение декабрьского восстания не родило у Пушкина при необычайной остроте личного переживания ничего подобного внутреннему перелому. А такой перелом совершается раньше, но и тем более трудно объяснить его (а ведь объясняется), например, только событиями в Испании или состоянием дел у неаполитанских карбонариев. Самые кризисы Пушкина — это, по сути, нормальные, естественные и неизбежные „возрастные“ кризисы. Те или иные, даже драматические, события внешней жизни не столько их определяют, сколько сопровождают их, им, так сказать, аккомпанируют, дают им пищу»51.

Иными словами, если двадцатичетырехлетний поэт диаметрально меняет свои убеждения, вовсю предаваясь отчаянию и циничной мизантропии, это «нормально, естественно и неизбежно». Хотя такая напасть, как известно, не приключается поголовно со всеми поэтами, тем более, на этом возрастном рубеже.

«В этот период (1823–1824) мы обнаруживаем в стихах Пушкина мотивы, чуждые дотоле его поэзии и после не повторявшиеся в ней, настроения и идеи, резко противоречащие общему характеру пушкинского творчества: глубокий пессимизм, разочарование в идеале свободы, просвещения, разочарование в поэзии, любви, дружбе, едко-саркастическое, „циническое“, по выражению самого Пушкина, отношение ко всему существующему. Эти же, необычные для Пушкина, настроения звучат и в его письмах того периода»52, — удивляется С. М. Бонди. Ничего «нормального и естественного» тут и близко нет.

Своим эксцентричным утверждением Н. Н. Скатов существенно корректирует господствующую в пушкинистике точку зрения на кишиневский кризис, но при этом, как ни странно, заявляет с безмятежностью: «наименьшие споры вызывает эволюция творческого развития Пушкина, столь она ясна и определенна, так просто все кажется здесь в судьбе, хронологии, „этапах“ становления, в самом характере нарастания»53.

Впасть в блаженное умиление вместе с Н. Н. Скатовым не получается, ибо в приведенных выше цитатах наблюдается причудливый разброд мнений. При этом не слишком естественно выглядит обрисованный учеными схематический фантом, всецело поглощенный переходом от романтизма к реализму и политическими событиями по ту сторону далеких Пиренеев. С другой стороны, как-то не верится, что из-за дрязг с Воронцовым Пушкин мог впасть в метафизическое отчаяние.

Чувствуется расфокусировка исследовательской оптики, возникает ощущение, что здесь не схвачена первопричина. Похоже, исследователи упускают из виду самое важное. Или вообще стыдливо умалчивают о чем-то.

А с хронологией и вовсе беда.

Если С. М. Бонди указывает, что «общее разочарование в жизни» постигло Пушкина в 1823–1824 г., то В. С. Непомнящий «кризис в духовной жизни» поэта датирует 1822–1823 годами, Ю. М. Лотман, Г. А. Лесскис или С. Г. Бочаров считают переломным 1823-й год, а Р. О. Якобсон считает, что есть основания говорить об «идеологическом переломе» и «последующей капитуляции»54, начиная с 1825 г. Даже тут во мнениях возникает достаточно серьезный разнобой, не говоря уже о том пестром хаосе, которым, как мы видели, сопровождается обсуждение причин происшедшего.

Разумеется, сложно определить точную дату, когда в душе поэта возник надлом. Но, как заметил еще В. Г. Белинский, по произведениям Пушкина «можно следить за постепенным развитием его не только как поэта, но вместе с тем как человека и характера. Стихотворения, написанные им в одном году, уже резко отличаются и по содержанию и по форме от стихотворений, написанных в следующем»55.

Разобравшись с датировкой, мы получим шанс разгадать, в чем именно коренился пушкинский кризис.

Так или иначе, рассуждения исследователей по большей части вращаются вокруг центральной даты, 1823-й год, и небольшого стихотворения «Свободы сеятель пустынный…», которое стало наиболее ярким свидетельством перелома в мировоззрении Пушкина. Напомню вторую строфу общеизвестного стихотворения.

Паситесь, мирные народы!

Вас не разбудит чести клич.

К чему стадам дары свободы?

Их должно резать или стричь.

Наследство их из рода в роды

Ярмо с гремушками да бич (II/1, 302).

Некоторые исследователи, например, Ю. М. Лотман, пытаются подыскать для этой «трагедии безнародного романтического бунта» красивое оправдание: «При всем трагизме переживаний Пушкина в 1823 г., кризис был плодотворным, так как он обращал мысль поэта к проблеме народности»56.

Иные, как В. С. Непомнящий, уклончиво поминают, что по ходу «переломного периода» всего лишь «проясняются (при единстве идеалов политической свободы и социальной справедливости) разногласия Пушкина с литературными и философскими взглядами декабристов»57.

И никто нигде ни единым словом не обмолвился о том, насколько чудовищно стихотворение «Сеятель» в нравственном отношении.

Как уже говорилось, согласно канонической версии пушкиноведения, основной причиной пушкинского кризиса стал «ряд крупнейших политических событий, резко видоизменивших картину революционной борьбы на Западе»58 (Л. П. Гроссман). Поэтому, в связи «с разгромом испанских инсургентов и укреплением диктатуры Аракчеева», разочарованный поэт «со всей трезвостью и зоркостью»59 оценивает в «Сеятеле» безотрадные перспективы революционных движений.

Даже если принять эту гипотезу целиком, Пушкин предстает в абсолютно неприглядном свете. Автор «Сеятеля» гневно бичует народы, чья вольность попрана войсками Священного союза. «Певец свободы» не призывает «милость к падшим», наоборот, злорадно глумится, называя их стадом, которое заслуживает лишь кнута.

Спору нет, пищи для оптимизма тогда не оставалось, к осени 1823 г. все революционные движения в Западной Европе оказались разгромлены. Тот мрачный политический пейзаж обрисован Пушкиным в неоконченном стихотворении «Недвижный страж дремал на царственном пороге…» (1824). Поэт изобразил «владыку севера», сиречь главу Священного союза, императора Александра I, и вложил в его уста такие речи:

Давно ли ветхая Европа свирепела?

Надеждой новою Германия кипела,

Шаталась Австрия, Неаполь восставал,

За Пиренеями давно ль судьбой народа

Уж правила Свобода,

И Самовластие лишь север укрывал?

Давно ль — и где же вы, зиждители Свободы?

Ну что ж? витийствуйте, ищите прав Природы,

Волнуйте, мудрецы, безумную толпу —

Вот Кесарь — где же Брут? О грозные витии.

Цалуйте жезл России

И вас поправшую железную стопу. (III/1, 311)

По мнению Н. О. Лернера и его несчетных единомышленников, именно сей наглый апофеоз жестокой и неправедной мощи сокрушил вольнолюбие Пушкина.

Но классическая гипотеза таит досадный изъян. Трудно не заметить, какую густую тень бросает эта версия на общеизвестное пушкинское мужество, да и благородство впридачу. Исповедуя ее, пушкинисты разъясняют, сами того не замечая, что Пушкин изверился и сник при виде того, как уверенно и лихо орудуют душители свободы. Не слишком красивое, но простительное малодушие.

Будь пушкинский духовный кризис просто капитуляцией перед лицом грубой силы, куда ни шло. Слаб человек, и никто не без греха. Но мы видим, увы, иное: поэт яростно пинает лежачих. Он спешит перебежать на сторону победоносного зла.

При полном помрачении ума и совести, в кипении злобы бесследно испаряются благородство и «лелеющая душу гуманность»60, впоследствии приписанная классику Белинским.

Обуявшее Пушкина наваждение выглядит совершенно несоразмерным и необъяснимым.

Вместо сочувствия к слабым и сирым стихотворец желчно злорадствует, взамен слов утешения и поддержки он с ледяным презрением издевается над угнетенными народами, чья свобода растоптана сапогами чужеземных солдат. Он отказывает поверженным и обездоленным в праве на лучшую участь лишь потому, что они оказались слабее восторжествовавших кровопийц. Недвусмысленно и без колебаний отвергает он ключевые ценности, без которых вообще мертва душа человеческая — любовь к свободе, ненависть к угнетателям, сострадание к немощным.

Чем же вызвана столь постыдная и страшная утрата всех моральных ориентиров? Что ввергло молодого Пушкина в такую горькую бездну?

Ответ есть, но до него еще надо дойти, перебирая цепочку фактов.

Сначала уточним хронологию перелома.

Кстати, стихотворение «Свободы сеятель пустынный…» целиком содержится в письме Пушкина к А. И. Тургеневу (1 декабря 1823 г., из Одессы). Тексту предшествуют строфы из оды «Наполеон» (II/I, 213–216), прокомментированные следующим образом: «Эта строфа ныне неимеет смысла, но она написана в начале 1821 года, — впроччем, это мой последний либеральный бред, я закаялся, и написал на днях подражение басни умеренного Демократа И. Х. (изыде сеятель сеяти семена своя)» (XIII, 79).

Казалось бы, поэт сам указывает точное время, когда его вольнолюбивые чаяния потерпели крах, значит, переломным следует считать отнюдь не 1823-й, а 1821-й год. Но будем осторожны. Слишком много раз пушкинисты попадали впросак, будучи уверены в безупречной честности и предельной искренности Пушкина. С почтительным простосердечием они принимали написанное им как абсолютную истину.

Как отмечает в комментарии Б. Л. Модзалевский, ода «Наполеон» написана «в июле 1821 г., по получении известия о кончине Наполеона»61. А согласно пометам в черновике, «первая редакция „Наполеона“ написана в сентябре — в первых числах ноября (не позднее 10-го) 1821 г.» (II/2, 1104). То есть никак не «в начале года».

Отчего у Пушкина явные нелады с его великолепной памятью, обсудим позже. Сейчас попробуем уточнить дату перелома.

Что же такое стряслось в 1821 году? Почему поэт решил оборвать политические струны на своей лире? По какой причине он подверг кардинальному пересмотру свои либеральные воззрения?

Обратимся за отгадкой к свидетельству современника. Кишиневский сослуживец Пушкина, князь П. И. Долгоруков, 11 января 1822 г. пишет в своем дневнике: «Он [Пушкин] всегда готов у наместника [И. Н. Инзова], на улице, на площади, всякому на свете доказать, что тот подлец, кто не желает перемены правительства в России. Любимый разговор его основан на ругательствах и насмешках, и самая даже любезность стягивается в ироническую улыбку»62.

Как видим, поэт раздражен, наэлектризован и настроен крайне радикально. На обедах у своего начальника Инзова, не смущаясь присутствием слуг и не переходя на французский, он открыто разносит в пух и прах самодержавие и крепостничество: «Пушкин ругает правительство, помещиков, говорит остро, убедительно, а за стульями слушают и внимают соблазнительным мыслям и суждениям…» (Запись в дневнике кн. Долгорукова от 30 апреля 1822 г.)63.

Еще одно свидетельство кн. Долгорукова запечатлело смелый оптимизм бунтаря: «За столом у наместника Пушкин, составляя, так сказать, душу нашего собрания, рассказывал по обыкновению разные анекдоты, потом начал рассуждать о Наполеонове походе, о тогдашних политических переворотах в Европе, и, переходя от одного обстоятельства к другому, вдруг отпустил нам следующий силлогизм: „Прежде народы восставали один против другого, теперь король Неаполитанский воюет с народом, Прусский воюет с народом, Гишпанский — тоже; нетрудно расчесть, чья сторона возьмет верх“. Глубокое молчание после этих слов. Оно продолжалось несколько минут, и Инзов перервал его, повернув разговор на другие предметы»64. (Запись сделана 27 мая 1822 г.)

А вот застольная беседа 20 июля 1822 г. в сжатом пересказе: «Наконец полетели ругательства на все сословия. Штатские чиновники подлецы и воры, генералы скоты большею частию, один класс земледельцев почтенный. На дворян русских особенно нападал Пушкин. Их надобно всех повесить, а если б это было, то он с удовольствием затягивал бы петли»65.

Эти дневниковые записи дают почву для важных выводов.

Еще в середине 1822 г. Пушкин вполне резонно считает скотами не угнетенных, а их угнетателей. Он уверен в конечной победе народных восстаний. И эти надежды пока не развеялись.

Выходит, поначалу молодой поэт вовсе не изменил своим благородным и естественным убеждениям. Просто впредь он не рискует излагать «либеральный бред» в стихотворном виде.

Теперь присмотримся внимательнее к процитированным выше строчкам из письма А. И. Тургеневу: «впроччем, это мой последний либеральный бред, я закаялся…»

Нас не должно смущать выражение «либеральный бред». В письмах Пушкин часто иронизировал над своими литературными упражнениями. Например, А. А. Бестужеву 21 июня 1822 г. он писал: «Посылаю вам мои бессарабские бредни и желаю, чтоб они вам пригодились» (XIII, 38). Между тем приложенное к письму послание к Овидию (1821) поэт ценил чрезвычайно высоко, судя по его письму к брату (30 января 1823 г.): «Каковы стихи к Овидию? душа моя, и Руслан и Пленник и Noël и всё дрянь в сравнении с ними» (XIII, 55).

А ведь ода «Наполеон» воистину великолепна. Один из самых здравых и тонких знатоков русской литературы, Д. П. Святополк-Мирский, восторгался «изумительным Наполеоном», считая его «одним из величайших пушкинских стихотворений вообще»66.

И вдруг, создав безусловный шедевр, поэт в расцвете творческих сил сам заткнул себе рот кляпом.

Обратите внимание на слово «закаялся». Оно отнюдь не подразумевает пересмотр взглядов или смену творческих ориентиров. Это не просто «прекратил», «бросил».

Этот глагол точно и недвусмысленно и сейчас, и в пушкинское время означает: «принять твердое решение не делать чего-либо впредь»67, как гласит изданный в 1847 г. «Словарь церковно-славянского и русского языка». Употребленное Пушкиным слово прямо подразумевает, что человек сожалеет о происшедшем и дает себе зарок воздерживаться от поступков непозволительных, опасных, имеющих плачевные последствия.

В данном случае — зарок не писать «либерального бреда».

Действительно, все так и есть: «Он перестал писать стихи, — но этого мало»68, — отмечает князь Долгоруков (запись от 11 января 1822 г.). Разумеется, речь идет не о стихах вообще, а только о гражданственных, политических.

Здесь же автор дневника рассуждает: «Ему надобно было переделать себя и в отношении к осторожности, внушаемой настоящим положением, а это усилие, встречая беспрестанный отпор со стороны его свойства, живого и пылкого, едва ли когда ему, разве токмо по прошествии молодости, удастся»69. Князь Долгоруков недооценивал способности Пушкина к перевоспитанию — вскоре бесшабашный храбрец-оппозиционер успешно приучил себя держать язык за зубами. Похвальную привычку полностью скрывать свои политические убеждения и не перечить властям поэт приобретет всего лишь год спустя, переехав в Одессу. Впоследствии граф М. С. Воронцов будет клокотать от ненависти, требуя удалить Пушкина из своей вотчины, однако начальству честно сообщит: «Я не могу пожаловаться на Пушкина за что-либо, напротив, казалось, он стал гораздо сдержаннее и умереннее прежнего…»70.

Наказание высылкой из столицы в бессарабскую глушь оказалось чрезвычайно действенным. Молодой «певец свободы» вполне перевоспитался и с тех пор старался ладить с правительством на протяжении всей оставшейся жизни.

III

Рассмотрим внимательнее кишиневский период в поисках точки перелома.

Легко догадаться, почему весной 1822 г. разъяренный Пушкин костерил правительство на все корки и грозился собственноручно вешать дворян. Ему вконец опротивело «барахтаться в грязи молдавской» (XIII, 60), как он однажды выразился.

Все тот же дневник князя Долгорукова содержит проникновенное описание тяжких мучений, которым подвергся опальный вольнодумец в Бессарабии: «я заходил к Пушкину и нашел его похудевшим. Он жалуется на болезнь, а я думаю, что его мучает одна скука. На столе много книг, но все это не заменит милую — неоцененную свободу. В двадцать лет очень тяжело хоть два дни посидеть на одном месте и смотреть в окошко или пройтиться несколько раз на голом холме»71. (Запись от 23 марта 1822 г.)

Нечего сказать, воистину душераздирающее зрелище представляет собой прославленный молодой писатель, отчаянно скучающий среди своих рукописей и книг.

Для полноты картины следует добавить, что Пушкин очутился, строго говоря, не в ссылке — его все в том же чине коллежского секретаря перевели на другое место службы, в теплые южные края, с годовым окладом 700 рублей ассигнациями^72. (Чтобы понять, много это или мало, сравните: когда семнадцатилетний В. А. Жуковский окончил пансион и поступил на службу чиновником Главной соляной конторы, он получал годовое жалованье в размере 175 рублей^73.)

Пушкинский «паек ссылочного невольника» (XIII, 71) косвенно увеличивала неофициальная льгота, поскольку он бесплатно жил в доме своего начальника И. Н. Инзова и даром столовался у него же. Вдобавок за неполных три года в Бессарабии поэт получил в качестве гонораров за изданные поэмы в общей сложности 1500 рублей. Все это означало, по мнению юноши, как он потом напишет уже из Одессы: «je crevais de misère», «я погибал от нищеты» (XIII, 90, 528 — франц.)74.

Как и в Санкт-Петербурге, а впоследствии в Одессе, он не обременял себя служебными обязанностями. На службу не ходил, к деловым бумагам не прикасался.

Думаю, многие молодые поэты были бы не прочь оказаться в столь тягостном положении.

То, что принято сочувственно называть «пушкинской ссылкой», на самом деле нельзя всерьез признать наказанием. По этому поводу В. С. Соловьев очень здраво заметил, что «говорить о гонениях, которым будто бы подвергался наш поэт, можно только для красоты слога», и добавил: «Если несколько лет невольного, но привольного житья в Кишиневе, Одессе и собственном Михайловском — есть гонение и бедствие, то как же мы назовем бессрочное изгнание Данте из родины, тюрьму Камоэнса, объявленное сумасшествие Тасса, нищету Шиллера, остракизм Байрона, каторгу Достоевского и т. д.?»75.

Действительным наказанием и проклятием стала для Пушкина его хандра. Говоря современным языком, приступы эндогенной депрессии. И в заснеженной деревушке, и в «свинском Петербурге» (XV, 154), и в «пакостной Москве» (XV, 93) он всю жизнь беспричинно скучал и тосковал, рвался прочь, не понимая, что ему всего лишь скучно и тоскливо с самим собой.

А в молодости, в Кишиневе ему наверняка казалось, будто пароксизмы тоски вызваны исключительно бременем его подневольного состояния. Не говоря о том, что болезненное, свирепое самолюбие Пушкина жестоко уязвлял жребий изгнанника, прикованного к предписанному месту жительства.

Конечно, исстрадался и надломился он не сразу.

Пребывание Пушкина в южных краях давно изучено вдоль и поперек, до подноготной. Попробую сложить мозаику биографических фактов, стихов и писем так, чтобы увидеть их в логическом развитии, вплоть до разразившегося кризиса.

Поначалу в письмах из Кишинева Пушкин храбрится, бодрится, намекает на то, что задумал побег за границу. Например, 23 марта 1821 г. сообщает А. А. Дельвигу: «Недавно приехал в Кишенев и скоро оставляю благословенную Бессарабию — есть страны благословеннее» (XIII, 26).

Но внутренне он кипит от ярости.

Благонравный и снисходительный царь, казавшийся безответной мишенью для эпиграмм, неожиданно вышвырнул дерзкого поэта из столицы в унылую глухомань. Завсегдатаи салонов и театров смаковали сплетню, якобы «шестисотлетнего дворянина» Пушкина выпороли в полиции, будто крепостного хама. Кумир санкт-петербургской золотой молодежи вдруг испил чашу горького варева: страх, слезы, беспомощность, унижение, «покровительства позор» (II/1, 460). Можно представить, какое бешенство бурлило в нем по ходу неотвязных воспоминаний.

Неутоленная, перебродившая ярость щедро выплескивалась на окружающих. В Кишиневе Пушкин постоянно нарывается на дуэли, а еще вовсю лупцует по мордасам безответных молдаван, которых, видимо, не считает за людей. Обратите внимание, ни одного русского дворянина он никогда и пальцем не тронул. Не правда ли, странно? (Чтобы не отвлекаться, легендарную храбрость Пушкина обсудим позже.)

Пушкиноведы привыкли даже самые уродливые поступки своего кумира комментировать со снисходительным умилением. «В Кишиневе беспокойное, вызывающее поведение Пушкина: его рискованные политические выпады за столом наместника, его дуэли из-за пустяков, оплеухи молдавским вельможам — все это носило характер какого-то веселого озорства»76, — благостно рассуждает С. М. Бонди. Почтительный исследователь усматривает в диких попытках сорвать безысходную злобу на любом, кто подвернулся под руку, лишь «проявления его живой и пылкой натуры»77.

Весной 1821 г. Пушкин написал «Кинжал», громоздкое ходульное стихотворение в духе французского лжеклассицизма XVIII века, которым маленький Саша упивался в отцовской библиотеке.

Где Зевса гром молчит, где дремлет меч Закона,

Свершитель ты проклятий и надежд,

Ты кроешься под сенью трона,

Под блеском праздничных одежд.

Как адской луч, как молния богов,

Немое лезвие злодею в очи блещет,

И озираясь он трепещет,

Среди своих пиров. (II/1, 173)

Живописцу по ходу работы нужно время от времени отступать назад и осматривать полотно в целом. Сходным образом поэту следует отстраненно перечитывать написанное и проверять, какие зримые картины возникают из сплетения слов.

Этого нехитрого технологического приема Пушкин словно бы не знал. Увлеченный преимущественно благозвучием слов, тщательно шлифующий переливы согласных и гласных, он почти не воспринимал свои строки зрительно. А потрудившись окинуть стихи редакторским взглядом, поэт увидел бы поразительное зрелище: тираноборец в «праздничных одеждах» и с кинжалом за пазухой притаился непосредственно под царским седалищем, встав на карачки «под сенью трона».

Но и без того патетические перехлесты «Кинжала» разят безвкусицей до смешного.

Вдобавок тема стихотворения развивается бессвязно. Загадочным образом к тираноубийце Бруту приравнены аристократка Шарлотта Корде, заколовшая революционера Марата, и студент Занд, зарезавший писателя Коцебу из патриотических побуждений. Республиканец, жирондистка и защитник отечества перемешаны в кровавом винегрете. Вывод ясен: снедаемый личной обидой Пушкин грезит уже не принципом вольности, а лишь сведением счетов и заманчивой свободой смертоубийства.

Прежде, чем под опекой сталинизма в пушкинистике возобладал кондовый и безальтернативный идейный подход, академик дореволюционной закваски П. Н. Сакулин мог написать: «Даже молодой Пушкин, в пору своего декабризма, в сущности не пел гимнов революции, а только свободе»78. Сделав первый шаг в правильном направлении, далее ученый заскользил по поверхности. Тяжкая инерция штампов сбила его с панталыку и помешала разглядеть, что «певец свободы» попросту жаждет смыть свое унижение кровью.

Некогда Б. В. Томашевский пытался доказать, что в «Кинжале» Пушкин развивал «мысль о восхвалении кинжала, как стража свободы», и тем самым воспел «самый принцип мщения произволу»79. Сосредоточившись главным образом на перекличках стихотворения с произведениями мадам де Сталь, исследователь словно бы не замечает, что восхитившее поэта убийство писателя Коцебу является именно актом варварского произвола.

Воспитательная ценность похвал терроризму очевидна для автора свежего школьного учебника, Ю. В. Лебедева. Он смущенно разъясняет подросткам: «вольнолюбие Пушкина именно в эти годы достигает своей вершины и, по русской размашистости, хватает через край».80

Но стихотворение явно продиктовано не широкой русской душой и не вольнолюбием, а затаенной кровожадностью, обуревавшей Пушкина с детства, помноженной на горькую безысходную обиду. Здесь я почту за благо воздержаться от рассуждений в морализаторском ключе. Подчеркиваю, речь идет об уяснении психологического состояния поэта и причин перелома в его мировоззрении. Конечной же целью является неискаженное понимание его творчества, точнее говоря, надежда к такому пониманию приблизиться.

Коммунистические литературоведы наперебой фальсифицировали мотивы, по которым Пушкин впал в экстремизм, и, в частности, извращали пафос «Кинжала».

В приснопамятном 1937-м году В. Я. Кирпотин широкими мазками канцеляризмов радовал советского читателя: «Под влиянием революционного подъема в Европе и в России достигают своей высшей точки революционные ноты в творчестве поэта»81.

Аналогичную дань въедливой сталинской идеологии приносит и Ю. М. Лотман: «Постоянное общение с Орловым, Раевским и другим кишиневскими декабристами делает Пушкина подлинным выразителем политических идей наиболее радикальных элементов в декабристском движении 1821–1822 гг. Он решительно заявляет себя сторонником идеи тираноубийства, все с большей настойчивостью обсуждавшейся в конспиративных кругах»82.

Каким таким чудом Пушкин прознал о содержании конспиративных бесед, известно только Ю. М. Лотману.

Кажется, что творчество и факты биографии согласованы, а на деле их склеивает патока конъюнктурной лжи. (Насколько сознательным было вранье или же оно допущено чисто по глупости, вряд ли важно.)

Высокоученые мужи с трогательной наивностью приписывают Пушкину свой склад личности и modus operandi. Они подсознательно убеждены, что поэт писал и действовал, руководствуясь абстракциями, на основе кабинетных умопостроений. Между тем, как точно выразился В. В. Вересаев, «страсти крутили и трепали его душу, как вихрь легкую соломинку»83.

Судя по идейной хаотичности, «Кинжал» воплощает отнюдь не «жажду революционных действий»84, (В. С. Непомнящий) а лишь горячечные мечты Пушкина собственноручно прирезать своего гонителя, императора Александра I Благословенного. Ничего политического, только личное.

Спустя полтора десятка лет поэт вспомнит о своей опале, и в черновике стихотворения «Вновь я посетил…» (1835) останутся строки: «И бурные кипели в сердце чувства / И ненависть и грезы мести бледной» (III/2, 996). Содержание тех грез прямо раскрыто, как известно, в черновике письма царю из Михайловского (1825). Вспоминая о сплетне касательно розог, якобы отведанных им в тайной полиции, Пушкин сознается: «я почувствовал себя опозоренным в общественном мнении, я впал в отчаяние — дрался на дуэли — мне было 20 лет в 1820 г., — я размышлял, не следует ли мне покончить с собой или убить — V~» 85.

Многие пушкинисты бились над разгадкой того, какая намеченная жертва скрыта под обозначением «V~», но прийти к единому мнению им не удалось. Полагаю, все-таки прав П. О. Морозов, предложивший конъектуру: «ou d’assassiner Votre Majesté» («убить Ваше Величество» — франц.)86.

Поддержавший такое прочтение М. А. Цявловский убедительно разъяснил: «в этом проекте прошения с исключительной откровенностью поэт хочет обезоружить царя, действуя на его чувство великодушия. Поэт как бы хочет сказать: „Будьте, Государь, со мной столь же великодушны, как я откровенен с Вами“. Вот, по нашему мнению, смысл этого необычного прошения, в котором подданный пишет царю, что он хотел убить его»87.

Действительно, Пушкин умел употребить «неизменную и порой глубоко мужественную искренность»88 к месту, артистично и с толком. Одна из его любимых уловок в критических случаях заключалась в том, чтобы блеснуть рыцарственной откровенностью в расчете на ответное благородство. Такой маневр он предпринял с графом М. А. Милорадовичем в 1820 г. и, впоследствии, на первой аудиенции у Николая I.

Хотя Пушкин в черновике письма Александру I далее уверяет, что впоследствии «всегда, будь то в моих писаниях или в разговорах, я уважал особу Вашего Величества»89, вряд ли можно сомневаться, в кого он нацелил свой зарифмованный в Бессарабии кинжал.

Напрочь не понимает этого И. В. Немировский, который мучительно старается состыковать «сложность и неоднородность идейных позиций героев „Кинжала“»90 и ломает голову, отчего «не только оправдывая, но и апологетизируя тираноубийцу, Пушкин выходит за рамки чисто просветительского отношения к политическому убийству»91.

Автор слишком недооценивает свирепость и мстительную натуру Пушкина, в результате его статья о «Кинжале» выглядит неудачной попыткой увязать концы с концами, а выводы делаются с точностью до наоборот: «в „Кинжале“ тираноубийство не представляется нормальным средством политической борьбы, а скорее эксцессом, оправданным не только особыми историческими условиями, но и высокими нравственными качествами самого тираноубийцы, гарантией того, что его поступок не преследует личной выгоды» (курсив добавлен)92.

Полную близорукость демонстрирует другой современный исследователь, С. Н. Поварцов, утверждающий, что поэзия Пушкина «была высшим проявлением революционности», а вместе с тем после оды «Вольность» нигде Пушкин «не призывал к расправе над царем или его семьей, не славил кровопролития»93. Заявляя это, автор, конечно же, рассматривает в статье и пушкинский «Кинжал». Вероятно, С. Н. Поварцов уверен, что романтическую расправу с помощью кинжала вершат исключительно над квартальными надзирателями.

Хоть плачь, хоть смейся, но похоже, в пушкинистике по сей день живет и побеждает руководящая роль КПСС.

* * *

Мои старания детально проследить именно личный характер мотивации поэта отнюдь не избыточны. Важно понять, что не абстрактные соображения или политические пертурбации за рубежом, а как раз внутренние мотивы и события в жизни самого Пушкина непосредственно запустили психологические процессы, которые привели к решительной перековке безоглядного бунтаря.

Заодно выяснится, например, что Пушкин, похоже, вовсе не кривил душой, когда писал друзьям, что «бунт и революция мне никогда не нравились» (XIII, 286), а «Кинжал не против правительства писан, и хоть стихи и не совсем чисты в отношении слога, но намерение в них безгрешно» (XIII, 167).

Эти две фразы давно зацитированы в лоск. Их ошарашенно трактовали и так, и сяк, пытаясь сопоставить со строчками о «карающем кинжале» (II/1, 173) и «кровавой чаше» (II/1, 179), но при этом, Боже упаси, не уличить «неизменно искреннего» Пушкина в грубой лжи.

А он-то знал, что не вкладывал в свои якобы революционные стихи южного периода никакого общественного звучания и гражданского пафоса, но выразил сугубо личные чувства. Его попросту не так поняли.

Разумеется, стихотворение «Кинжал» пришлось по вкусу революционерам-заговорщикам и стало крайне популярным в их среде.

Декабрист И. Д. Якушкин поведал в своих записках: «все его ненапечатанные сочинения: „Деревня“, „Кинжал“, „Четырехстишие к Аракчееву“, „Послание к Петру Чаадаеву“ и много других были не только всем известны, но в то время не было сколько-нибудь грамотного прапорщика в армии, который не знал их наизусть»94.

Деревянная, выспренная риторика «Кинжала», видимо, в аккурат соответствовала эстетическим запросам и душевному складу вольнолюбивых прапорщиков.

Но еще, на беду, стихотворение «Кинжал» оказалось воспринято в столичных кругах как подметное бунтарское стихотворение, грубо нарушающее «обещание уняться»95, данное Пушкиным в апреле 1820 г. Н. А. Карамзину. Свидетельства об этом сохранились в переписке самого Карамзина, а также П. А. Вяземского и А. И. Тургенева. Наличие уговора не отрицал и проштрафившийся поэт: «Я обещал Н.<иколаю> М.<ихайловичу> два года ничего не писать противу правительства и не писал». (XIII, 167).

Обсуждение взаимоотношений Карамзина и Пушкина займет слишком много места и уведет далеко в сторону от линии повествования. Но следует подчеркнуть одно крайне странное обстоятельство.

Известно, почему Н. М. Карамзин выдвинул условие, при котором он возьмется спасать заплаканного Пушкина от Сибири: впредь воздержаться от крамольных стихов. «Иначе я выйду лжецом, прося за вас и говоря о вашем раскаянии»96, — четко разъяснил он.

Тем не менее, и года не прошло, как Пушкин нарушил честное слово дворянина и подвел Карамзина.

Процитированные выше слова из письма В. А. Жуковскому (апрель 1825 г.) «Кинжал не против правительства писан» беспомощно апеллируют к формальному содержанию нарушенной клятвы: не писать ничего, «противного правительству». Так может оправдываться в кабинете завуча школьник, прикидывающийся дурачком, но для гиганта русской словесности подобная уловка вдвойне постыдна. Если наши предположения верны и поэт считал это кровожадное стихотворение своим личным делом, он все же не мог не понимать, каким опасным подстрекательским пафосом сверкает «Кинжал».

В довершение безнадежной путаницы следует сослаться на слова самого Пушкина. Как рассказал Н. И. Лореру брат поэта Лев, на аудиенции в Чудовом дворце 8 сентября 1826 г. Пушкин заявил царю: «Ваше величество, я давно ничего не пишу противного правительству, а после „Кинжала“ и вообще ничего не писал»97. Неужто брат Левушка вольно импровизировал ради красного словца?

Но тут существенно другое. Пушкин сначала нарушил оговоренный двухлетний срок, а через полтора года после высылки он дал слово уже себе, «закаялся» и неукоснительно соблюдал зарок всю жизнь. Странно, весьма странно.

Крутые виражи в поведении Пушкина принято объяснять буйным африканским темпераментом романтика, которому море по колено. Однако мы уже подметили, что вспыльчивый потомок Ганнибала всласть раздавал оплеухи молдавским боярам, но ни в коем случае не русским офицерам. Неистовый пиит умел обуздать себя и не выходить за намеченные рамки. Что же касается гражданственных стихов и политических высказываний, бросается в глаза возведенная в квадрат непоследовательность. Сначала поэт выказывает отменную храбрость камикадзе, а впоследствии, наряду с безрассудством и взбалмошностью, проявляет предельную осмотрительность и выдержку.

Что ж, когда выяснится, почему певец либерализма навсегда «закаялся», поводы для недоумения пропадут.

Итак, нарушивший честное слово Пушкин потерял своего самого крупного заступника (Карамзин был вхож к императрице без доклада) и уже не смел обращаться с просьбами к оскорбленному Николаю Михайловичу. Но он крайне нуждался в том, чтобы за него замолвила словечко влиятельная, приближенная к императорскому двору персона.

* * *

«Разумеется, Пушкин, отзывчивый и благодарный, навсегда сохранит теплые воспоминания о том, как Карамзин, и не он один, а также Жуковский, Чаадаев, Федор Глинка, Александр Тургенев спасли его от такой участи, которая могла привести к надлому и гибели», — пишет Н. Я. Эйдельман^98.

Перо исследователя послушно следует лекалам пушкинского мифа. На сей раз благовидная ложь Эйдельмана не подкреплена ни единой цитатой — по простой причине. Таких цитат попросту нет. Впоследствии, в своих письмах с юга Пушкин ни разу не удосужился поблагодарить никого из своих многочисленных заступников.

Бешено самолюбивый Пушкин, оказавшийся в неоплатном долгу у своих старших друзей, старался не отягощать «покровительства позор» изъявлениями благодарности. Перед отъездом на юг он в короткой сумбурной записке поблагодарил только Н. А. Гнедича (XIII, 17), глубоко обидел Чаадаева тем, что даже не попрощался с ним^99, и вообще дичился всех.

Чтобы оценить удивительное своеобразие записки Гнедичу (17–19 апреля или 29 апреля — 4 мая 1820 г.), нужно хорошо представлять себе эпистолярный этикет русского дворянства в начале XIX века: «Соблаговолите, милостивый государь, принять изъявления моей глубочайшей искренней благодарности, пребывая в уверенности, что они всежизненно не изгладятся из сердца любящего Вас покорного Вашего слуги…» и проч., и проч.

Послание Пушкина состоит всего из трех фраз и заканчивается так:

«Благодарю за участие — и беспокойство

Пушкин» (XIII, 17).

Так не пишут уважаемому человеку, известному литератору и члену Российской академии, который на пятнадцать лет старше автора писульки. Это неприкрытое оскорбительное хамство. В подобном стиле можно разве что поблагодарить крепостного лакея за какую-нибудь доброхотную инициативу, да и то вряд ли.

А. И. Тургенев в письме П. А. Вяземскому от 5 мая 1820 г. сообщает: «Участь Пушкина решена. …Он стал тише и даже скромнее, et, pour ne pas se comprometire[1], даже и меня в публике избегает»100.

Насчет риска компрометации славно пошутил его превосходительство Александр Иванович Тургенев, действительный статский советник, директор департамента Главного управления духовных дел иностранных исповеданий, помощник статс-секретаря в Государственном Совете и камергер двора е.и.в., а по совместительству виртуоз добродушного юмора. Но смягчить участь изгнанника этот замечательно добрый и благородный человек мог.

И вот, навлекая на себя «покровительства позор», в надежде, что высокопоставленный А. И. Тургенев вызволит его из опостылевшей Бессарабии, Пушкин пишет 7 мая 1821 г. из Кишинева: «Не правда-ли что вы меня не забыли, хотя я ничего не писал и давно не получал об вас никакого известия? мочи нет, почтенный Александр Иванович, как мне хочется недели две побывать в этом пакостном Петербурге: без Карамзиных, без вас двух, да еще без некоторых избранных, соскучишься и не в Кишеневе, а вдали камина к.<нягини> Галицыной замерзнешь и под небом Италии. В руце твои предаюся, Отче! вы, который сближены с жителями Каменного острова^101, не можете-ли вы меня вытребовать на несколько дней (однакож не более) с моего острова Пафмоса?» (XIII, 29),

Неловкость положения и досаду просителя Пушкин затушевывает витиеватым балагурством, вдобавок явно привирает. За год он не написал ни своему адресату, ни поименованным в письме лицам ни строчки. А значит, скорей всего, «соскучился» не по ним.

Вряд ли кто-нибудь осмелится объявить, что под маской экзальтированного пушкинского дружелюбия скрывался черствый эгоист. Кроме разве что самого Пушкина, который всего за месяц до письма Тургеневу признается Чаадаеву в Кишиневском дневнике: «Одного тебя может любить холодная душа моя» (XII, 303). Тут поневоле вспомнится официальный отзыв Е. А. Энгельгардта на юного Пушкина: «Его сердце холодно и пусто; в нем нет ни любви, ни религии; может быть, оно так пусто, как никогда еще не бывало юношеское сердце…»102. Как едко заметил Абрам Терц, обожатели Пушкина встречают эту цитату возмущенным хохотом, «дескать, старый пень, Сальери, профукавший нового Моцарта, либерал и энгельгардт»103. Но если предположить, что автор Кишиневского дневника не кокетничал с собой, то может быть, и опытный педагог, руководивший Царскосельским Лицеем, не возводил на своего питомца напраслину.

Отчего же так измаялась к весне 1821 г. «холодная душа»?

Письмо Тургеневу подгадано к годовщине со дня высылки. За это время поэт успел объездить Кавказ и Крым, прибыл в Кишинев, потом отдохнул в Каменке, комфортабельном поместье семейства Давыдовых, далее прокатился с Раевскими в Киев, оттуда вернулся в Каменку, в марте снова объявился по месту службы в Кишиневе и затем наведался в Одессу^104.

Трудно поверить, что Пушкина измучил всего лишь год беззаботной привольной жизни в южных краях, среди новых друзей. Странно, что истосковавшийся юноша просится в столицу всего «на несколько дней». Более того, изнывая от унижения, он просит о заступничестве перед императором, «кочующим деспотом», которого мечтает прирезать собственными руками.

Ой, лукавит Александр Сергеевич. Не иначе, первостатейную шкоду задумал.

IV

Майское письмо А. И. Тургеневу служило пробным шаром. Но разрешения посетить столицу не последовало, царская опала оказалась непрошибаемо крепка.

Раздосадованный Пушкин долго еще будет клясть правительство на все корки в кишиневских кофейнях^105. Впрочем, он хорошо понимал, что кроме помилования у него есть еще два шанса вырваться из «азиатского заточения».

Либо бегство за границу, либо победоносная революция в России.

Всю жизнь Пушкин мечтал о зарубежных странствиях. Что касается Кишинева, там в шестидесяти верстах к западу, меж берегами Прута положен предел всемогуществу российского императора. И граница эта, похоже, дырявая, ведь вскоре сквозь нее примутся сновать туда-сюда греческие повстанцы^106. Вот она, воля, рукой подать.

Впрочем, как полагает Ю. И. Дружников, «недооценивать трудность бегства из Бессарабии не следует. Как раз при Инзове было усилено наблюдение на карантинных постах и таможнях»107. Но даже если удастся пересечь границу, вряд ли русскому беглому дворянину будет вольготно в Османской империи.

Что ж, от Кишинева всего полтораста верст на юго-восток до Черного моря. Одесский порт битком набит чужестранными кораблями, а вокруг кишат юркие лодки контрабандистов. И почти весь май 1821 г. Пушкин с разрешения Инзова провел в Одессе, судя по всему, предприняв рекогносцировку для побега.

А в начале месяца, как гласит запись в его дневнике (XII, 303), он отправил с оказией письмо предводителю восставших гетериотов Ипсиланти.

Еще на лицейской скамье его обуревали мечты о воинской карьере, но сквалыга отец не пожелал расщедриться на офицерскую экипировку. Теперь Провидение забросило его в богоспасаемый Кишинев, и вдруг совсем рядом, в Яссах полыхнуло 22 февраля 1821 г. восстание против турецкого владычества.

Ему представился великолепный случай одним махом обрести свободу, острые ощущения и славу впридачу. Поэт восхищается вожаком инсургентов: «Первый шаг Александра Ипсиланти прекрасен и блистателен. Он счастливо начал — и мертвый или победитель, он отныне принадлежит истории. 28 лет, оторванная рука, цель великодушная! — завидная участь» (XIII, 24).

Заранее прошу прощения у читателей. Я должен высказать одно бестактнейшее предположение, и моим оправданием служит лишь полная уверенность, что без этого вообще невозможно понять ни судьбу Пушкина, ни проросшие из нее стихи.

Перед лицом смерти причудливая психика Пушкина извивалась в бурном и сладком ужасе.

Всё, всё, что гибелью грозит,

Для сердца смертного таит

Неизъяснимы наслажденья —

Бессмертья, может быть, залог!

И счастлив тот, кто средь волненья

Их обретать и ведать мог (VII, 180–181).

У подавляющего большинства людей таких переживаний не возникает никогда, какие бы опасности ни угрожали. Тем, кто не имеет личного опыта по данному вопросу, будет полезно изучить шедевры мировой литературы за вычетом лишь Пушкина. Если я заблуждаюсь, то буду признателен психиатрам за аргументированные возражения, но мне кажется, что душевно здоровый поэт не смог бы написать дикую, нечеловеческую строку: «И так — хвала тебе, Чума!» (VII, 181).

Мечтая о побеге в Грецию, Пушкин рвался отведать пьянящего страха смерти уже не на дуэли, а в настоящей битве.

И вот, отправив 6-го мая письмо вождю греческих повстанцев, на следующий день он пишет А. С. Тургеневу. Как уже отмечалось, оно кажется не вполне искренним. Теперь мы наконец можем проникнуть сквозь наслоения иронии, лукавства и колкостей в суть написанного.

Величественный и холодный Санкт-Петербург властно манил Пушкина издалека. Но не оттого, что там остались его друзья и нестерпимо, унизительно благостные покровители. А потому, что холодное, безлюбое сердце Пушкина слегка оттаивало в столичном блеске и кутерьме. Он хотел лихо попрощаться с роскошью петербургской жизни прежде, чем ринуться навстречу неувядаемой славе или красивой гибели.

Его планы потерпели фиаско, и немудрено. В подобных ситуациях добивается успеха тот, кто не пишет писем, а седлает коня.

Только хвастать своими воинственными намерениями подавно не стоило. В августе 1821 г. по Москве вовсю ходили слухи о бегстве Пушкина к восставшим грекам^108, и тогда же, по знаменательному совпадению, Пушкин жалуется в письме С. И. Тургеневу, что «смотритель Инзов» больше не отпускает его «подышать чистым европейским воздухом» (XIII, 31) в Одессу. Разумеется, генерала предупредили о планах его подопечного. Тайная полиция не дремала, но в данном случае наилучшую услугу ей оказал, как несложно догадаться, несдержанный язык самого Пушкина.

Пожилой генерал, полюбивший сорванца-сочинителя как сына, опасался, что тот улизнет в Грецию и там сгинет ни за понюшку табаку. С тех пор вояжи непоседы Пушкина прекращаются, он практически безвылазно пребывает в Кишиневе. Впрочем, Инзов разрешает ему в конце года поездку по Бессарабии в компании подполковника И. П. Липранди.

Вряд ли увеселительное турне организовали просто так, чтобы неблагонадежный сочинитель развеялся. Штука в том, что едва Пушкин появился в Кишиневе, на следующий же день, 22-го сентября Липранди подружился с ним и окружил своими заботами. Как выразился бы современный профессионал, «взял объект в плотную разработку». А в декабре 1821 г., заодно занимаясь служебными расследованиями в Измаиле и в Аккермане, в тесном двухнедельном общении бравый офицер наверняка сумел прощупать своего попутчика до самого донышка.

Все говорит о том, что генерал Инзов не знал о главной профессии И. П. Липранди, ценного агента полиции, внедренного в самую гущу кишиневских офицеров-заговорщиков^109. Выжимки из агентурных донесений спрессовывались в рапорты столичному начальству, а оттуда рикошетом возвращались — уже на стол наместника Инзова, в виде запросов или приказов. Непосвященный мог лишь догадываться, откуда почерпнуты сведения, брезжащие в изнанке официального документа.

Но мы-то теперь можем оценить, насколько удалось матерому сексоту Липранди выудить всю подноготную Пушкина. Ибо за последующие полтора года генерал Инзов не рискнул разрешить своему любимцу ни единой отлучки.

Думаю, муза Клио несправедлива к такому выдающемуся деятелю, как И. П. Липранди. Он преимущественно известен как автор добротных мемуаров о Пушкине, да и то лишь среди заядлых книжных червей.

Между тем он был декабристом, и отнюдь не рядовым. Практически уникальным.

Арестованный 17 января 1826 г., уже через месяц И. П. Липранди вышел на свободу, оправданный вчистую. Хотя сохранились документальные свидетельства, в том числе доносы тайных агентов, где он фигурирует как член подпольного общества^110.

Генерал-майор С. Ф. Желтухин в январе 1826 г. писал своему другу об арестованном Липранди с недоуменным возмущением: «Верно, ни одного из бунтовщиков не отправляли так снисходительно, как кишиневского, ибо по получении повеления дали ему жить три дня, каждый у него бывал с утра до вечера, хотя и находился полицейский чиновник, но в другой комнате сидел; все его люди находились при нем свободно и в дополнение всех сих послаблений писали у него в комнате при нем и бумаги по секрету, которые он, однако, не видел. Так ли отправляют и берутся за изменников отечества и государя?»111. Воспитанные в духе воинской чести люди бывают недогадливы. Генерал и не подозревал, что наблюдает всего лишь топорную инсценировку ареста.

Уже в 1828 г. Липранди по указу императора возглавил свежеучрежденную высшую тайную политическую полицию. Это при том, что его фамилия числилась в «Алфавите декабристов», составленном А. Д. Боровковым специально для царя. В документе, с которым Николай I неукоснительно сверялся при каждом служебном назначении.

Благополучно дослужившись до генерал-майора, в 1840 г. Липранди покидает армию ради службы в министерстве внутренних дел. Похоже, именно туда его всегда влекло жизненное призвание, и на посту чиновника особых поручений незаурядные дарования сексота раскрылись в полном блеске. Он зарекомендовал себя как весьма толковый и расторопный сотрудник.

А спустя девять лет в его сети попалась отменно крупная рыба: тайный агент Антонелли внедрился в общество петрашевцев под непосредственным руководством многоопытного Липранди. Значит, его стараниями возвели на эшафот и гноили на каторге Достоевского.

По иронии судьбы звездный час Липранди положил конец его карьере. Омрачилась пятнадцатилетняя теплая дружба с Л. В. Дубельтом, возревновавшим к успешному вторжению конкурента в епархию III отделения. Да и многие другие влиятельные сановники были недовольны раскрытием заговора, который Липранди тщился изобразить крупным и опасным. А заодно чиновник принялся обличать пороки собственного ведомства, и вот это уже не лезло ни в какие ворота. Представленный к причитающемуся ордену, он не получил награды, а потом его и вовсе выдворили в отставку.

Впавший в нужду Липранди на досуге строчил мемуары и проекты реорганизации тайной полиции. Согласно его концепции, охранке надлежало вербовать как можно больше стукачей и, главное, широко вести идеологическую войну за умы молодого поколения. Но лишь в следующем веке большевистский режим наконец с блеском осуществил мечты выдающегося провокатора.

К счастью, прижизненная слава не обошла героя. Герцен и Огарев неоднократно упоминали о сексоте Липранди в «Колоколе».

Когда мы вспоминаем о Гапоне и Азефе, недопустимо забывать, что в колоссальном, необозримом ряду российских провокаторов и стукачей высится правофланговым застрельщиком бравый доносчик И. П. Липранди, друг великого поэта. Согласитесь, такую фигуру следует навеки запечатлеть в памяти народной.

Вернемся к Пушкину. Среди его писем 1822 г. уже нет и намека на планы бегства.

Он лишился поездок, разгонявших его хандру. На этот год приходится апогей пушкинских дуэлей и драк. Поэт с увлечением осваивает новый экстравагантный стиль рукопашного боя: стаскивает свой сапог и бьет им по лицу. Отработанный за карточным столом прием^112 особенно ярко выглядит в ратоборстве с пожилым князем Тодораки Балшем. Почтенный молдаванин провинился в том, что его жена сказала колкость по адресу Пушкина. Чтобы поквитаться с шутливой дамой, разобиженный поэт отправился разыскивать среди гостей ее мужа, а когда нашел, то снял обувь и разбил ею Балшу лицо^113. Конечно же, благородные юноши с женщинами не дерутся.

Впрочем, ни мордобои, ни дуэли все же не могут заполнить его обширный досуг. Поэт старательно глушит приступы скуки флиртом и картежными баталиями, наконец, литературными трудами. Но бурная творческая продуктивность, которую он проявлял в предыдущем году, ощутимо падает.

И вот в июле 1823 г. Пушкин получает разрешение Инзова на отъезд в Одессу для лечения морскими ваннами. Спустя полтора года бдительный генерал снял жесткий «чумной карантин» (см. XIII, 31), значит, поведение его любимца больше не внушало ни малейших опасений.

Это крайне показательно. Ведь совсем недавно наместник Бессарабии получил свежее подтверждение тому, насколько глубоко император прогневался на Пушкина. Б. Л. Модзалевский в связи со стихотворением «Птичка» (1823) объясняет: «И. Н. Инзов получил извещение Министра Иностранных Дел Нессельроде, от 27 марта 1823 г., о том, что на просьбу Пушкина об отпуске его, на 2–3 месяца, в Петербург, Александр I не изъявил согласия; таким образом, ожидавшаяся Пушкиным к пасхе или благовещению („светлому празднику весны“) хотя бы неполная амнистия, не состоялась, — и он был, конечно, очень этим огорчен, так как еще с мая 1821 г. мечтал о прощении»114.

Можно представить, до чего расстроился поэт, давно мечтавший о прощении, а теперь наконец унизившийся до прямой официальной просьбы о пощаде. Однако в стихах, как по волшебству, чувство его горькой досады приобрело совершенно благопристойный и даже подцензурный вид.

ПТИЧКА

В чужбине свято наблюдаю

Родной обычай старины:

На волю птичку выпускаю

При светлом празднике весны.

Я стал доступен утешенью;

За что на бога мне роптать,

Когда хоть одному творенью

Я мог свободу даровать! (II/1, 280)

Согласитесь, отменно свободолюбивое стихотворение. Но никаких кинжалов, кровавых чаш и прочей революционной атрибутики. На смену бешенству пришло мудрое смирение, давшее силы возвыситься над исковерканной судьбой и ласково ей улыбнуться.

Это писал уже совсем другой человек. Сочинитель горького «Кавказского пленника» умер, и родился совсем другой поэт, автор «Евгения Онегина» и «Графа Нулина». Прежним Пушкиным восхищались, нового Пушкина Россия полюбила всем сердцем на века.

Впридачу к врожденному мастерству он щедро пронизал стихи очаровательным лукавством, мягкой иронией, теплым юмором. И его заслуженно признали великим национальным поэтом, ибо в его блистательных стихах пульсирует сокровенная складка русского характера.

Здесь кроется одна из причин того, почему Пушкина обожают на родине, но сравнительно мало читают за ее пределами. Чужестранцам не дано перенять любовь народа к своему гениальному и озорному сыну, воспевшему свободу наперекор мрачным временам, хлебнувшему лиха и безвременно погибшему. А нам пора осознать, насколько наша слепая любовь мешает разглядеть, кем был в действительности замечательный поэт.

Итак, случилось перерождение. Настолько явное, что оно стало заметным, повторяю, даже добряку Инзову и бдительной тайной полиции.

Кризис преобразил Пушкина и благополучно развеялся. К Пасхе 1823-го года главный перелом в жизни поэта остался позади.

Вспомним, весной 1822-го года Пушкина еще находился на полпути к окончательному перевоспитанию. Он остался при своих радикальных взглядах, но уже «закаялся» выражать их в стихах.

А потом еще что-то стряслось.

То, что произвело глубочайшее впечатление на поэта, сделало его осторожным, опасливым и лояльным, повлекло резкую, глубокую перемену в творчестве, мировоззрении, жизненной стратегии.

Пушкин переменился между двух весен, 1822-го и 1823-го года. Наш круг поиска сужается.

* * *

Все шесть с лишним лет своей опалы Пушкин время от времени строит планы бегства за границу, но они оставались мечтами. Решающая причина, по которой он так и не покинул Россию, вполне прозаическая. Нехватка денег.

За границей поэт не мог рассчитывать на помощь родни. Его небогатый и патологически скупой отец мог разве что прислать сыну в Кишинев свои поношенные фраки^115. Но зарубежному опальному изгою и того бы не досталось.

Вместо прозябания на скудном окладе он оказался бы под угрозой настоящей нищеты. Его полное пренебрежение обязанностями чиновника сменилось бы поденщиной ради хлебной корки. А такой удел Пушкин презирал.

В начале 1822 г. поэт со здравым скепсисом оценивает свои финансовые перспективы. «Кавказский мой пленник кончен — хочу напечатать, да лени много, а денег мало — и меркантильный успех моей прелестницы Людмилы отбивает у меня охоту к изданиям», — признается он кн. П. А. Вяземскому 2-го января (XIII, 34–35).

Но других заработков попросту нет, и Пушкин твердо решает обрести свободу, заработав своим пером деньги для побега. Беспечный ленивец впрягается в работу, пишет много, страстно и напряженно.

Вообще-то для Пушкина характерна перемежающаяся работа над разными крупными вещами, задуманными в разное время. Но количество поэм, начатых им весной 1821 г., беспрецедентно. После «Кавказского Пленника» Пушкин берется за целый ворох совершенно разношерстных замыслов: «Вадим», «Гавриилиада», «Братья Разбойники», «Бахчисарайский Фонтан».

Пускай тысячерублевый гонорар за «Руслана и Людмилу» ничтожен. Значит, надо написать много поэм!

Кажется, никто из пушкиноведов не подчеркивал, насколько тесно связана такая кипучая плодовитость с планами бегства. Упоминать столь низменный мотив, как жажда презренного металла, кажется обывательской бестактностью, ведь речь идет о великом поэте, гордости читающей России.

Посреди запойной тяжкой работы для денег Пушкин выкраивает передышки, работая бесцельно. Впоследствии так зародится «Евгений Онегин», по иронии Провидения начавшийся как самоцельная игра и превратившийся затем в рог изобилия.

А богохульная «Гавриилиада», виртуозная и похабная, является ни чем иным, как золотой стружкой с ремесленного верстака (по выражению В. Я. Брюсова). Благодаря ее предельной нецензурности к Пушкину возвращается самоуважение, необходимое для душевного равновесия. Ибо, как и все поэты того времени, Пушкин убежден, что писать ради заработка постыдно. И тем не менее трудится, не покладая рук, преследуя легко угадываемую, чисто практическую цель. Это деньги.

В конце лета выйдет в свет «Кавказский пленник», и 27 сентября 1822 г. Пушкин шлет издателю поэмы Гнедичу любезное письмо: «Приехали пленники — и сердечно вас благодарю милый Николай Ивановичь» (XIII, 48).

На самом деле автор крепко уязвлен, поскольку авторский гонорар составил всего 500 рублей ассигнациями^116. Б. Л. Модзалевский указывает, ссылаясь на Анненкова, что Пушкин «был весьма недоволен таким скудным вознаграждением за поэтический труд свой и долго вспоминал об этом с досадой»117.

Мечта о бегстве рухнула. Попытка заработать свободу собственным трудом и утолить жажду странствий обернулась очередным унижением.

Впридачу Пушкин к тому времени все чаще мучается приступами бессильного недовольства, все глубже в душу вгрызается хандра. В его письмах, чем дальше, тем громче звучат удрученные нотки.

Еще в январе 1822 г. он жалуется брату: «Представь себе что до моей пустыне недоходит ни один дружний голос — что друзья мои как нарочно решились оправдать элегическую мою мизантропию — и это состояние несносно» (XIII, 35).

Его летние сетования Гнедичу (письмо от 27 июня) гораздо горше: «Пожалейте обо мне: живу меж Гетов и Сарматов; никто не понимает меня. Со мною нет просвещенного Аристарха, пишу как нибудь не слыша ни оживительных советов, ни похвал, ни порицаний» (XIII, 39). Под конец письма налет игривости вовсе пропадает: «не предвижу конца нашей разлуки. Здесь у нас Молдованно и тошно» (XIII, 40, выделено автором).

Пушкин истосковался не на шутку.

Спрашивается, что же мучило поэта в Бессарабии, чего ему там не хватало? Свободы?

Он жил не в тюремной камере, а в барском доме на полном пансионе, притом бесплатно. Он обладал драгоценной свободой думать, читать и писать, сколько душе угодно. Его новых стихов с нетерпением ждала читающая Россия, и рукописные листочки в обход цензуры мигом разлетались по всей империи.

На самом деле Пушкин мучился ложным чувством несвободы. Как ни горько это признать, но вплоть до самой гибели, до просветленных предсмертных дней он пребывал в душевных оковах.

Дьявольски самолюбивый, тщеславный, весьма расчетливый, хотя и безалаберный, он всегда зависел от денег, царя, читателей, критиков, сплетен, предрассудков, то есть от собственных потаенных страхов. И в стихах яростно обманывал себя, провозглашая свою абсолютную независимость.

Этот редкостно одаренный человек обрел духовную свободу лишь на полтора дня своей недолгой жизни, умирая от раны в паху.

Но сам поэт так и не понял никогда, чего же ему не хватает. Его внимание болезненно приковывала внешняя несвобода.

В уже упоминавшемся сентябрьском письме Гнедичу поэт разъяснит главную причину своих терзаний в Кишиневе: «Как ваш Петербург поглупел! а побывать там бы нужно. Мне брюхом хочется театра и кой-чего еще» (XIII, 49). Признание рвется наружу, но пиетет к старшему собрату помешал высказаться напрямую.

Почему же Пушкин все-таки так откровенничает с Гнедичем, который ему вовсе не задушевный наперсник? А потому что это издатель, источник гонораров, пускай скудных поначалу. Срабатывают подсознательные ассоциации, потаенные надежды на достаток и роскошную жизнь.

Те, кого заинтриговало туманное «кой-чего еще», могут найти разгадку в лишенном экивоков письме кн. П. А. Вяземскому от 27 мая 1826 г.: «Мы живем в печальном веке, но когда воображаю Лондон, чугунные дороги, паровые корабли, Англ. журналы или Парижские театры и бордели — то мое глухое Михайловское наводит на меня тоску и бешенство» (XIII, 279).

Само собой, разлука с друзьями тоже болезненная вещь, но ведь не из-за нее Пушкин впадал в «тоску и бешенство». Да-да, он душил друзей в объятиях, орошал слезами, целовал им руки при встрече^118. Его аффектированная, безмерная, напоказ выставляемая любовь к друзьям была тщетной попыткой отгородиться чужим встречным теплом от себя, холодного и злобного.

Что касается Кишинева, в тамошнем театре давала представления кочевая немецкая труппа^119, не чета столичным артистам. Как-то в антракте кн. В. П. Горчаков изрядно рассмешил Пушкина, припечатав плохих актеров исчерпывающей рецензией: «каждый играет дурно, а все вместе очень дурно»120.

О качестве услуг в бессарабских домах терпимости нет достоверных исторических сведений. Но догадаться несложно.

Вот главные невзгоды и тяготы, которым подвергся в провинции заядлый театрал и неутомимый приверженец платных любовных услуг. Не стоит брезгливо морщиться, дорогой читатель. Можно выжить без необходимого, но еще горше жить без излишеств. Поймите, унизительные неудобства подтачивают личность гораздо действенней и ощутимей, чем новости о разгроме карбонариев или неудачах гетериотов.

Однако почва для будущей капитуляции перед царем оказалась щедро удобрена. Не понадобилось ни Соловков, ни Сибири. Всего лишь за год «певец свободы» отрезвел, хотя еще не вполне одумался. Его надломили не кандалы и нерчинские рудники, а хандра вкупе с жаждой столичных удовольствий.

Да, он ощущал себя подневольным изгнанником, разлученным с близкими по духу людьми. Конечно, его угнетала невозможность странствовать по собственному усмотрению. Но всего этого вкупе недостаточно, чтобы борец за народное счастье бросил знамя и ползком удалился с поля битвы.

Перечислим еще раз вкратце: хандра, провинциальное убожество, соблазны красивой жизни, нехватка денег, запрет на дальний туризм.

Что еще? Кажется, ничего не забыли. Ах да, якобы самое главное — поражения инсургентов в чужих далеких странах, обсуждаемые между глотками рейнвейна.

Это отнюдь не те вещи, из-за которых человек испытывает «крушение всех романтических иллюзий» и «крах всех его жизненных идеалов»121 (С. М. Бонди), радикально пересматривает свои убеждения, отказывается от борьбы и дает себе пожизненный обет молчания. Так что пока прояснилась лишь житейская подоплека кризиса, и его подлинную причину еще предстоит найти.

V

Высланный из столицы поэт-смутьян угодил в самую гущу отъявленных смутьянов.

Пушкин знакомится с генералами М. Ф. Орловым и П. С. Пущиным, полковником П. И. Пестелем и майором В. Ф. Раевским. Все они причастны к движению декабристов, состоят в тайных обществах революционных заговорщиков и в масонских ложах. В отличие от либеральных столичных бонвиванов, это серьезные люди, боевые офицеры с орденами и золотыми шпагами за храбрость. Несколько раз Пушкин гостит у подполковника В. Л. Давыдова, в фешенебельном имении Каменка, где также сводит знакомство со многими будущими декабристами.

Конечно, их революционные убеждения не были для Пушкина секретом. На офицерских пирушках с шампанским и рейнвейном шли оживленные беседы о полыхающей революциями Европе и о России, которая неминуемо станет конституционной монархией, а то и вовсе республикой.

В письме от 27 июля 1821 г. брату Пушкин шутит: «с моими конституционными друзьями я скоро позабуду русскую азбуку» (XIII, 30). Это значит, друзья за обедом ведут политические дискуссии по-французски, чтобы их не понимала разносящая блюда крепостная прислуга. Та самая, которую они мечтают освободить.

Следует отметить, что декабристское Южное Общество, возникшее весной 1821 г. на обломках распущенного Союза Благоденствия, объединило сторонников радикальных действий, и во главе их встал апологет тираноубийства П. И. Пестель. Позже П. А. Вяземский напишет: «Хотя Пушкин и не принадлежал к заговору, который приятели таили от него, но он жил и раскалялся в этой вулканической атмосфере»122.

Впридачу ко всему Кишинев служил штаб-квартирой греческим инсургентам.

Впечатлительный Пушкин грезит революцией. В апреле 1821 г. он посвящает В. Л. Давыдову бодрые строки о революционном причастии шампанским и кровью. Подразумевая повстанцев и свободу, поэт размышляет:

Но те в Неаполе шалят,

А та едва ли там воскреснет…

Народы тишины хотят,

И долго их ярем не треснет.

Ужель надежды луч исчез?

Но нет! — мы счастьем насладимся,

Кровавой чашей причастимся —

И я скажу: Христос воскрес. (II/1, 179)

В кратком разборе стихотворения «Свободы сеятель пустынный…» Б. В. Томашевский почему-то уверяет, что «Пушкин вернулся к теме, намеченной еще в послании к Давыдову»123. Исследователь словно бы не заметил, что в этих двух стихотворениях выражены зеркально противоположные идеи. Как видим, еще в 1821 г. Пушкин ясно сознает, что народ не поднимется на борьбу. Но лишенный иллюзий поэт испытывает не скорбь и презрительное отчаяние, а лихой азарт. Он уверен, что горстка революционеров одержит победу.

В Лицее, где основным воспитательным пособием служили жизнеописания Плутарха, воображением юноши прочно завладели образы героев-избранников. На лекциях по истории, философии и праву профессоры объясняли, что историю творят выдающиеся личности, которые ведут за собой косную толпу, даже наперекор ее воле. Поэтому склонность «мирных народов» к тихой жизни его ничуть не смущала, скорее наоборот, питала мечту о подвиге.

Но спустя всего два с половиной года после высылки на юг жизнерадостный борец превратится в ядовитого циника.

Что же с ним стряслось?

В поисках корней плачевной метаморфозы начну издалека.

Что-то странное, не вполне объяснимое чувствуется в неприязни Пушкина к императору Александру I. В ней сквозят беспричинная навязчивость и чрезмерность.

Глумиться над мелким физическим недостатком вообще негоже, но слова «плешивый щеголь» (VI, 521) совсем неуместно звучат в устах поэта, чья собственная шевелюра уже начала редеть^124.

Еще на лицейской скамье Пушкин посвятил императору такую эпиграмму:

ДВУМ АЛЕКСАНДРАМ ПАВЛОВИЧАМ

Романов и Зернов лихой,

Вы сходны меж собою:

Зернов! хромаешь ты ногой,

Романов головою.

Но что, найду ль довольно сил

Сравненье кончить шпицом?

Тот в кухне нос переломил,

А тот под Австерлицем. (I, 317)

Текст из рукописного «Собрания лицейских стихотворений» помещен в разделе «Dubia» академического собрания сочинений, но авторство Пушкина сомнений не вызывает. Другого такого ехидного сорвиголовы стены Лицея не видывали.

Написанная в 1813 г. эпиграмма не просто полна едкой издевки, но выглядит сущим анахронизмом.

Действительно, в декабре 1805 г. Наполеон разгромил австрийцев и русских при Аустерлице, воспользовавшись самоуверенностью Александра I. Однако в 1813 г. войска российского императора уже наголову разбили армию французов, затем вошли в Польшу и Германию. Давнюю военную неудачу затмили блистательные победы. Не говоря уж о том, что освободитель Европы, «истинный византиец», по выражению Наполеона, и воспитанник либерала Ф. С. Лагарпа Александр I Павлович Благословенный вовсе не «хромал головою».

Словом, эпиграмма лицеиста злобна и несправедлива до глупости.

Ее грубый сарказм нельзя объяснить ненавистью «певца свободы» к деспоту, ибо правление Александра I в ту пору носило умеренно либеральный характер. Заглаживая безумные выходки своего отца, молодой император на первых порах объявил амнистию всем бежавшим за границу, восстановил в правах до 12 тысяч опальных, упразднил Тайную экспедицию, занимавшуюся политическим сыском. Он издал указ о вольных хлебопашцах, разрешил открытие частных типографий и ввоз иностранных книг. Наконец, он снял запрет на масонские ложи.

Чем же так не угодил стихотворцу-лицеисту его венценосный тезка?

С детства Пушкин всегда и во всем хотел быть первым. Как вспоминает И. И. Пущин, мальчик Саша впадал «в какой-то припадок бешенства за то, что другой, ни на что лучшее не способный, перебежал его или одним ударом уронил все кегли»125.

Когда он мечтал о военных подвигах, вне всякого сомнения, в его отроческих грезах маячил прежде всего блистательный образ Наполеона.

Карьера Бонапарта стала поразительно заманчивым прецедентом в монархической Европе. Оказалось, вовсе не обязательно принадлежать к королевскому роду, чтобы стать императором. Чисто в римском духе отважный герой смог взойти на вершину власти не по родовитости, а благодаря доблести.

Что ж, в «Евгении Онегине» поэт с шокирующей, циничной прямотой высказал свои сокровенные грезы:

Мы все глядим в Наполеоны;

Двуногих тварей миллионы

Для нас орудие одно,

Нам чувство дико и смешно. (ЕО, 2, XIV)

Такого рода категорические обобщения свойственны лишь недалекому человеку. Тому, кто считает всех остальных скроенными на один салтык, свой собственный.

Молодой поэт без малейшей иронии нарисовал автопортрет. Это он «глядел в Наполеоны». Хотел быть первым, неподвластным никому.

Как на грех, в России соблазнительный пост уже занимал отпрыск династии Романовых. Это вам не кегли сшибать. И «шестисотлетний дворянин» Пушкин вовсю шпынял царя едкими злобными насмешками. Надо полагать, изнывая от жгучей зависти к «перебежавшему его» узурпатору.

Отдаю себе отчет, что все это не факт, а лишь предположение. К нему предстоит еще не раз вернуться на дальнейших страницах.

Но, так или иначе, Пушкин безусловно строил наполеоновские планы на будущее.

Знаменитые строки об именах, которые напишут «на обломках самовластья» (II, 72), Ю. М. Лотман прокомментировал так: «Почему на обломках русского самодержавия должны написать имена Чаадаева, „двадцатилетнего с небольшим молодого человека, который ничего не написал, ни на каком поприще ничем себя не отличил“, как ядовито писал о нем один из мемуаристов, и Пушкина, ничем еще о себе не заявившего в политической жизни и даже не допущенного в круг русских конспираторов? Странность этих стихов для нас скрадывается тем, что в них мы видим обращение ко всей свободолюбивой молодежи, а Пушкина воспринимаем в лучах его последующей славы. Но в 1818–1820 гг. (стихотворение датируется приблизительно) оно может быть понято лишь в свете героических и честолюбивых планов»126.

Не менее убедительно предположение Ю. М. Лотмана о том, что столь гордые слова может объяснить лишь «обстановка разговоров о тираноубийстве»127.

В Бессарабии покушение на царя стало для Пушкина несбыточной мечтой. Зато близкая победоносная революция сулила не только сокрушить деспотизм, но и дать поэту желанную свободу.

В самом начале кишиневской эпопеи, 4 декабря 1820 г. Пушкин шлет письмо Н. И. Гнедичу из Каменки, где время его «протекает между аристократическими обедами и демагогическими спорами» (XIII, 20). В последних строках тесно переплетены два намека, на чаемое возвращение поэта в Санкт-Петербург и на революцию по испанскому образцу в России: «Друзья мои! надеюсь увидеть вас перед своей смертию. Покаместь у меня еще поэма готова или почти готова. Прощайте — нюхайте гишпанского табаку и чихайте громче, еще громче» (XIII, 20).

Почему же замечательно мужественный и честный Пушкин, отлично знакомый со многими декабристами, яростно свободолюбивый и открыто жаждущий революции, все-таки не вступил в ряды заговорщиков?

«Декабристы не приняли Пушкина в свою организацию, потому что подготавливали переворот силами военных», — утверждает Д. Я. Гершензон в энциклопедической (!) статье^128. Это ложь, ибо в «Алфавите декабристов» числятся и литераторы, и чиновники, и помещики, вдобавок даже учитель и приказчик.

Советские пушкинисты успешно разрешили щекотливый вопрос благодаря преданию, бытовавшему в семействе декабриста кн. С. Г. Волконского. Бывший подпольщик рассказывал внуку о том, как ему «было поручено завербовать Пушкина в члены Тайного Общества; но он, угадав великий талант и не желая подвергать его случайностям политической кары, воздержался от исполнения возложенного на него поручения»129.

Такова легенда, ставшая официальной и непререкаемой. Впрочем, она вызывает изрядные сомнения.

Прежде всего, в члены революционного тайного общества не вербуют в расчете на будущее поражение. А талант делу не препона, скорее наоборот. Блестяще одаренные литераторы, А. А. Бестужев-Марлинский и К. Ф. Рылеев, играли видную роль в среде подпольщиков, и никого это не пугало. (Кстати говоря, сам Пушкин дал замечательно своеобразную оценку дарованию Рылеева: «Он в душе поэт. Я опасаюсь его не на шутку и жалею очень, что его не застрелил, когда имел тому случай — да чорт его знал» (XIII, 155). Поскольку современники хором заверяют, что великий поэт был чужд зависти, эти строки из письма А. А. Бестужеву (24 марта 1825 г.) следует расценивать как экстравагантный комплимент.)

Итак, сентиментальный С. Г. Волконский, руководствуясь своим скромным разумением, сорвал важное задание руководителей подполья. Очень мило, сугубо по-революционному. К тому же остальные заговорщики впоследствии уже не делают попыток вовлечь близко знакомого им поэта в тайное общество.

Не подвергаю сомнению сам факт, изложенный в байке для внука. Но его мало для широких выводов.

А разгадка не слишком красива.

Будущие декабристы общались с Пушкиным непосредственно и подолгу. Наметанным глазом офицеров с изрядным боевым и жизненным опытом они различили то, чего не смогли почуять высокомудрые кабинетные ученые спустя сотню лет.

Революционеров насторожило то, что они увидели в Пушкине. Душевная гнильца.

Нет-нет, отъявленным мерзавцем его назвать нельзя. Но члены тайного общества, будущие декабристы ясно видели перед собой человека слабовольного, самовлюбленного, тщеславного, жадного до удовольствий и денег, лукавого. Что еще хуже, хвастливого, склонного к рисовке^130 и неспособного обуздать свой длинный язык. Впридачу вспыльчивого и ребячливого.

Это не боец, не подпольщик. С таким можно лихо кутнуть в веселой компании, благо сыплет остротами. Но его нельзя и близко подпускать к секретам, за которые могут полететь головы.

Впрочем, Ю. М. Лотман всерьез полагал, что узколобые заговорщики не сумели оценить такую титаническую и нечеловечески совершенную особу, как Пушкин, утверждая, что их «ставило в тупик богатство и разнообразие его личности»131.

А революционеры пришли к решению, о котором поведал в своих записках декабрист И. И. Горбачевский: «Нам от Верховной Думы было запрещено знакомиться с поэтом А. С. Пушкиным, когда он жил на юге. Прямо было сказано, что он, по своему характеру и малодушию, по своей развратной жизни, сделает донос тотчас правительству о существовании Тайного Общества: Мне рассказывал Муравьев-Апостол и Бестужев-Рюмин про Пушкина такие на юге проделки, что уши и теперь краснеют»132.

Казалось бы, вердикт вынесен с исчерпывающей точностью. Да и особой проницательности тут не требовалось. Даже лучший друг поэта, декабрист И. И. Пущин, в мемуарах засвидетельствовал, что «не решался вверить ему тайну, не мне одному принадлежавшую, где малейшая неосторожность могла быть пагубна всему делу. Подвижность пылкого его нрава, сближение с людьми ненадежными пугали меня»133.

Однако свидетельство Горбачевского пытался оспорить П. Е. Щеголев, считавший запрет «от Верховной Думы» анахронизмом^134. Его возражение беспомощно, поскольку сути дела оно не меняет. А нелестная аттестация и опасения декабристов наглядно подтвердились по ходу дальнейших событий. После Кишиневского кризиса биография Пушкина пестрит несомненными проявлениями малодушия. Отдельный разговор об этом у нас впереди.

В «Записках» И. Д. Якушкина описан невольный розыгрыш, который устроили Пушкину декабристы на пирушке в Каменке.

Подпольщики задумали сбить с толку желчного циника А. Л. Раевского^135, который гостил в Каменке с отцом и явно подозревал о существовании заговора. Офицеры затеяли спор о тайном обществе, в который с жаром вмешался Пушкин.

Александр Раевский доказывал необходимость и пользу подпольной организации в России, Якушкин выдвигал опровержения и наконец сказал: «Мне нетрудно доказать вам, что вы шутите; я предложу вам вопрос: если бы теперь уже существовало Тайное общество, вы, наверное, к нему не присоединились бы?» Когда же Раевский ответил согласием и хотел рукопожатием скрепить уговор, Якушкин не прикоснулся к его протянутой руке, объявив происходящее «всего лишь шуткой».

Вдруг, под общий смех офицеров, Пушкин «встал, раскрасневшись, и сказал со слезой на глазах: „Я никогда не был так несчастлив, как теперь; я уже видел жизнь мою облагороженною и высокую цель перед собой, и все это была только злая шутка“. В эту минуту он был точно прекрасен»136.

В намерения декабристов не входило посмеяться над Пушкиным, но они видели его насквозь.

Спору нет, в роскошной усадьбе, за изысканным обедом с шампанским, да еще под мелодии крепостного оркестра приятно вслух мечтать по-французски о благе общества, о будущей свободной России, об участии в тайном обществе и революции. Вскоре, едва перед Пушкиным замаячит призрак тюрьмы, либеральная накипь слетит с него целиком и навсегда.

А еще позже, когда в Михайловском навестивший друга И. И. Пущин открыто признался в принадлежности к подпольной организации, Пушкин уже не проявил ни малейшего интереса к вступлению в нее. Вот его слова: «Впрочем, я не заставляю тебя, любезный Пущин, говорить. Может быть, ты и прав, что мне не доверяешь. Верно, я этого доверия не стою, — по многим моим глупостям»137.

В приступе мягкого самобичевания Пушкин дает понять, что для него не может быть и речи о революционной деятельности. Он уже не рвется в заговорщики со слезами на глазах. Обратите внимание на постановку проблемы. Важно то, насколько он достоин вступить в общество, а не то, в какой мере он окажется полезен для дела.

Мог бы для приличия посетовать, что подпольщикам будет мало проку от поднадзорного ссыльного. Но взвешивать резоны окружающих, считаться с их интересами Пушкин органически не умел. Хотя, как отмечал П. А. Плетнев, он в разговорах то и дело ввертывал: «войдите в мое положение»138.

Следует признать, что перекореживший душу Пушкина кризис не изувечил ее окончательно, не выкорчевал остатки благородства и совести.

Княгиня М. Н. Волконская, урожденная Раевская, вспоминала о своей последней встрече с Пушкиным 26 декабря 1826 г.: «Пушкин, наш великий поэт, тоже был здесь… Во время добровольного изгнания нас, жен сосланных в Сибирь, он был полон самого искреннего восхищения: он хотел передать мне свое „Послание к узникам“ („Во глубине сибирских руд“) для вручения им, но я уехала в ту же ночь, и он передал его Александрине Муравьевой. Пушкин говорил мне: „Я хочу написать сочинение о Пугачеве. Я отправлюсь на места, перееду через Урал, проеду дальше и приду просить у вас убежища в Нерчинских рудниках“»139.

Когда-то они вместе гуляли по берегу моря в летнем Гурзуфе, обсуждали стихи Байрона, и поэт жгуче завидовал волнам, плескавшимся у ног юной красавицы.

Теперь перед ним стояла недостижимая возлюбленная его юности, поразительная женщина, добровольно уезжающая в Сибирь, чтобы разделить с мужем тяжесть бессрочного жестокого наказания.

А перед ней стоял бывший «певец свободы», сломленный, запуганный и падкий на деньги, тщеславный сластолюбец, трепещущий перед царем, сочинивший натужные, вымученные «Стансы», где он сравнил с Петром Великим палача своих друзей.

Похоже, под впечатлением от этого вечера Пушкин запил горькую. Через день М. П. Погодин записал в своем дневнике: «Досадно, что Пушкин в развращенном виде пришел при Волкове»140. Другими словами, колобродил вдребезги пьяный. Бедняга, до чего же он тогда был противен сам себе.

А в январе поэт принесет А. Г. Муравьевой, уезжавшей к своему мужу в Сибирь, обещанный рукописный листок с невнятными словами утешения. Ему было невдомек, что каторжники в Сибири сочтут неряшливо двусмысленные стихи предсказанием освободительной революции^141.

Истерзанный совестью и раскаянием, Пушкин подтвердит, сам не зная того, презрительные слова И. И. Горбачевского. До боли стиснув руку Муравьевой, он скажет: «Я очень понимаю, почему эти господа не хотели принять меня в свое общество: я не стоил этой чести»142.

* * *

Но все это случится после.

А тогда, в Бессарабии, жизнь поэта ознаменовалась крупнейшим для него событием. Его приняли в масоны. В Кишиневском дневнике Пушкин указал, что его вступление в ложу состоялось 4 мая 1821 г. (XII, 303). Тут крохотная неточность, речь идет лишь о предварительном собрании, а собственно учреждение ложи «Овидий» состоялось 7 июля^143.

Возникла необходимость расставить акценты. В рамках данной статьи не имеет значения, какая доля истины содержится в параноидальных брошюрках о масонстве и его роли в мировой истории. Речь идет совсем о другом, и даже не о том, что и отец, и дядя поэта имели масонское посвящение. Необходимо понять, как воспринял свое вступление в братство вольных каменщиков редкостно самолюбивый юноша, изнывающий под «железной стопой» царской власти, лишенный всякой опоры и поддержки.

Крайне важное свершение в жизни Пушкина традиционно недооценивают.

Сугубо штатский «избранник небес» получил точку опоры. Сбылась его мечта, лишь первая в цепочке головокружительных планов. Влиятельное и многочисленное тайное общество не только сулило поддержку молодому одинокому честолюбцу, оно открывало ему путь к вершинам власти.

Примечательна фраза Пушкина в письме В. А. Жуковскому, написанном в конце января 1826 г. из Михайловского: «Я был массон в Киш. ложе, т. е. в той за которую уничтожены в России все ложи» (XIII, 257).

Если вдуматься, утверждение весьма спорное. Обратимся к фактам.

Еще в ноябре 1821 г. из Санкт-Петербурга в Кишинев приходит запрос от начальника Генштаба кн. П. М. Волконского касательно г-на Пушкина, который связан с масонской ложей «некоего князя Суццо» в Кишиневе. И. Н. Инзову велено «донести его императорскому величеству, в чем состояли его занятия со времени определения его к вам, как он вел себя, и почему вы не обратили внимания на занятия его по масонским ложам?» Генералу повторно предписывается учинить «самый ближайший и строгий надзор»144 за опальным сочинителем.

В ответ бессарабский наместник сообщает: «Г. Пушкин, состоящий при мне, ведет себя изрядно. …относительно же занятия его по массонской ложе, то по неоткрытию таковой не может быть оным, хотя бы и желание его к тому было»145. Следует принять во внимание, что Инзов сам является масоном, а к своему поднадзорному он питает отеческую любовь.

После чего в письме И. Н. Инзову от 30 января 1822 г. кн. П. М. Волконский приказывает закрыть ложу, ничуть не смущаясь отсутствием оной^146.

Вне всякого сомнения, И. Н. Инзов предупредил своего любимца о повышенном интересе, который питают к нему столичные власти в связи с масонством.

И вот 1 августа 1822 г. последовал Высочайший рескрипт на имя управляющего министерством внутренних дел графа В. П. Кочубея «О уничтожении масонских лож и всяких тайных обществ». Разрешенное Александром I масонство в России переживало бурный расцвет, отчего император начал всерьез опасаться усиления западных веяний и агентов влияния.

Цепочка этих реальных событий переплелась в мозгу Пушкина достаточно причудливым образом. Он решил, что правительство предприняло решительные меры именно в связи с его членством в ложе «Овидий».

Между тем свежеиспеченная ложа в Кишиневе никак не могла подорвать устои самодержавия. Она объединила горстку провинциальных офицеров и чиновников, а возглавил вольных каменщиков генерал П. С. Пущин, далеко не революционер, придерживавшийся умеренных взглядов[2].

Формально ложа «Овидий» не просуществовала ни единого дня, поскольку она так и не прошла инсталляцию в соответствии с уставом^149.

Казалось бы, самодержец не мог ополчиться на все российское масонство чохом из-за таких пустяков.

А теперь вспомним уже высказывавшуюся догадку о том, что Пушкин мечтал повторить в России карьеру великого корсиканца. Возможно, поначалу иным читателям мое предположение показалось бестактным, нелепым и к делу не идущим. Но только эта гипотеза дает вразумительное объяснение абсолютно невероятному утверждению Пушкина в упомянутом письме.

Сами посудите, ну неужто император наложил запрет на всех российских вольных каменщиков из-за кучки неофитов в Бессарабии? Да кому могла взбрести в голову подобная чушь?!

Представьте себе, в одну голову этакая дичь затесалась. Уж кто-кто, а Пушкин знал, что в масонскую ложу «Овидий» вступил ни много, ни мало избранник небес и главный враг царствующего монарха, будущий российский Наполеон.

Иначе истолковать его похвальбу перед Жуковским невозможно.

А недели за две до того письма, 11 января 1825 г., ссыльного поэта навестил его бесценный друг И. И. Пущин. В мемуарах декабрист поведал, как по ходу дружеской беседы вдруг «он спросил меня: что об нем говорят в Петербурге и Москве? При этом вопросе рассказал мне, будто бы император Александр ужасно перепугался, найдя его фамилию в записке коменданта о приезжих в столицу, и тогда только успокоился, когда убедился, что не он приехал, а брат его Левушка»150.

Хотя Пущин попытался разубедить друга, тот наверняка продолжал тешиться мыслью, что государь всея Руси приходит в неодолимый ужас и трепет при виде его фамилии. Насколько можно судить по письму к Жуковскому, в конце января его психическое состояние не слишком изменилось.

По счастью, на обсуждение столь деликатной темы, как душевное здоровье Пушкина, в науке не наложено табу.

Еще в 1899 г. профессор психиатрии В. Ф. Чиж, отвергая домыслы зарубежного мракобеса Ч. Ломброзо, писал: «тот несомненный факт, что А. С. Пушкин обладал идеальным душевным здоровьем, окончательно опровергает теорию о родстве или близости между гением и помешательством»151.

Но фантастические хвалы профессора, увы, противоречат многим интригующим фактам из биографии поэта. Мной приведены только два таких случая, но их вполне достаточно, чтобы любой читатель, даже не слишком сведущий в медицине, пришел к интересным выводам.

В завершение темы отмечу, что впоследствии самый опасный масон России, нагонявший ужас на императора, потерял всякий интерес к тайным обществам. Художник В. А. Тропинин рассказывал, что в 1826 г. заметил у Пушкина длинный ноготь на мизинце, служивший отличительным признаком вольных каменщиков. Тогда живописец сделал масонский знак, на который Пушкин вместо ответа погрозил пальцем^152.

На этом обзор приключений Пушкина в конспирологической сфере можно закончить.

Пора обсудить, как и почему грянул кризис.

VI

Начало 1822 г. ознаменовалось мрачным событием: 6 января был заключен в тюрьму майор В. Ф. Раевский, активист Южного общества и масон, поэт, близкий друг Пушкина.

В своих мемуарах декабрист рассказал, что накануне вечером к нему явился взволнованный Пушкин, подслушавший спор между двумя генералами, наместником Бессарабии И. Н. Инзовым и командиром 6-го пехотного корпуса И. В. Сабанеевым. Последний требовал взять под стражу Владимира Раевского, руководителя школы для солдат. Однако Инзов категорически ему возражал.

Предупреждение друга о грозящем аресте офицер воспринял бестрепетно. На следующий день его вызвали к генералу Сабанееву для беседы. Судьбу Раевского решила одна фраза: «если ваше превосходительство требует, чтоб я вас боялся, то извините меня, если я скажу, что бояться кого-либо считаю низостью»153. При этих словах лицо у генерала исказилось от судорог. Последовал арест.

Владимир Раевский шесть лет провел в одиночном заключении при отсутствии прямых улик, по одному лишь подозрению в антиправительственной агитации среди солдат, которых учил грамоте. Однако подпольщик ни в чем не сознался и никого не выдал.

Однажды в камеру подследственного вошел отец-основатель российской военной тайной полиции, генерал П. Д. Киселев. Раевский вспоминает о той беседе: «Он объявил мне, что государь император приказал возвратить мне шпагу, если я открою, какое тайное общество существует в России под названием „Союза Благоденствия“. Натурально, я отвечал ему, что „ничего не знаю. Но, если бы и знал, то самое предложение вашего превосходительства так оскорбительно, что я не решился бы открыть. Вы предлагаете мне шпагу за предательство?“»154.

Тут герой Отечественной войны Киселев «несколько смешался». Наверняка вспомнил, что его собеседник награжден золотой шпагой за храбрость в бою под Бородино.

Следственная комиссия по делу Раевского вынесла смертный приговор. После чего последовало разбирательство еще в пяти правительственных комиссиях, и наконец в 1827 г. В. Ф. Раевского лишили дворянства, офицерского чина, всех наград и сослали на поселение в Сибирь. Там он провел 29 лет, жил крестьянским трудом, устроил школу для крестьянских детей.

Владимир Раевский отличался блестящим умом, великолепным образованием^155 и недюжинным поэтическим талантом. В его стихах сверкают перепады напряженно яркой, парадоксальной мысли. Он владел редким для своего времени умением строить рассуждения не только посредством силлогизмов и риторических фигур, но цепочками броских контрастных образов.

Те, кто не читал произведений Раевского, тем не менее могут составить некоторое впечатление о его стиле и манере поэтического мышления. Достаточно прочитать пушкинскую оду «Наполеон» (1821). Это замечательное стихотворение, написанное в разгар дружбы с Раевским, стоит особняком среди всех пьес Пушкина вообще.

Голословным быть не хочется, но здесь не к месту предпринимать детальный анализ того, как поэтические находки Владимира Раевского преломились в пушкинском «Наполеоне». Можно предложить читателю небольшую викторину: попробуйте различить, не сверяясь с текстом, где здесь чьи строки:

«гидра дремлющей свободы»;

«погибельное счастье»;

«И в бездну упадет железной злобы трон!»;

«Оцепенелыми руками // Схватив железный свой венец, // Он бездну видит пред очами…»;

«негой сладкой чувства жжет»;

«блистательный позор»;

«Пора воззвать // Из мрака век полночной славы»;

«Их цепи лаврами обвил»;

«Бессмертие души есть казнь для преступленья»156.

Поразительные образы, но совершенно чуждые ранней пушкинской поэзии, не так ли?

Примечательно, что перу Раевского принадлежит занятный рассказ «Вечер в Кишиневе»157, посвященный разбору лицейского стихотворения Пушкина «Наполеон на Эльбе» (1815). Наверняка два друга обсуждали между собой и эту пьесу, и судьбу Наполеона. По свидетельству И. П. Липранди, довольно часто Пушкин затевал с В. Ф. Раевским «спор, иногда очень горячий», причем «с видимым желанием удовлетворить своей любознательности, и тут строптивость его характера совершенно стушевывалась»158.

Видный пушкиновед М. А. Цявловский предпринял реконструкцию по черновикам двух неоконченных пушкинских посланий 1822 г. и установил, что они написаны в ответ на тюремные стихи Владимира Раевского^159. Можно предположить, что стихотворения «Один, один остался я…» (апрель 1822 г.) и «Узник» также стали откликом на арест лучшего друга.

В тюрьме Владимир Раевский написал стихотворение «К друзьям», где обращался, в частности, к «певцу Кавказа», которому надлежит снискать «лавры Бейрона». Как поясняет М. А. Цявловский, в послании узника содержится «призыв к Пушкину стать гражданским поэтом, поэтом-патриотом»:

Воспой те дни, когда в цепях

Лежала наглая обида,

Когда порок, как бледный страх,

Боялся собственного вида.

Воспой величие царей,

Их благость должную к народу,

В десницах их его свободу

И право личное людей^160.

Другими словами, арестованный поэт предлагает опальному другу писать все тот же самый «либеральный бред», который возмутил членов Государственного Совета и стал официальным предлогом для высылки «певца свободы» в Бессарабию.

Известны две редакции стихотворения «К друзьям», и Ю. Г. Оксман обоснованно считал, что в руки Пушкина попал гораздо более жесткий текст^161, а именно:

Оставь другим певцам любовь!

Любовь ли петь, где брызжет кровь,

Где племя чуждое с улыбкой

Терзает нас кровавой пыткой,

Где слово, мысль, невольный взор

Влекут, как ясный заговор,

Как преступление, на плаху,

И где народ, подвластный страху,

Не смеет шопотом роптать^162.

Вряд ли благородный смельчак Раевский осознавал, до чего щекотливую ситуацию создает он своим посланием. Мужественный призыв к борьбе с властями, звучащий из-за тюремной решетки, далеко не всякого может воодушевить.

На стихотворение друга Пушкин попробовал откликнуться незаконченным стихотворением «Не тем горжусь я, мой певец…». Этот черновой набросок представляет собой, как доказал М. А. Цявловский, первое послание к Раевскому. И в нем прослеживаются явные текстуальные переклички с тем вариантом стихотворения «К друзьям», который Ю. Г. Оксман считает первоначальным.

Сначала Пушкин сделал в тетради набросок первых строк:

Не даром ты ко мне воззвал

Из глубины глухой темницы, (II/1, 470)

Затем продолжил стихотворение на том же листе и на его обороте:

Не тем горжусь я, мой певец,

Что [привлекать] умел стихами

[Вниманье] [пламенных] [сердец],

Играя смехом и слезами,

Не тем горжусь, что иногда

Мои коварные напевы

Смиряли в мыслях юной девы

Волненье страха <и> стыда,

Не тем, что у столба сатиры

Разврат и злобу я казнил,

И что грозящий голос лиры

Неправду в ужас приводил,

Что непреклонным <?> вдохновеньем

И бурной юностью моей

И страстью воли и гоненьем

Я стал известен меж людей —

Иная, [высшая] [награда]

Была мне роком суждена —

[Самолюбивых дум отрада!

Мечтанья суетного сна!..] (II/1, 260)

«Стихотворение не окончено, но и в том, что написано, нельзя не видеть одного из самых значительных, глубоко интимных признаний поэта в его размышлениях о своем призвании. Нам кажется, что зачеркнутые последние два стиха намечают тему бессмертия поэта в потомстве»163, — комментирует М. А. Цявловский.

Кажется, исследователь не уловил направление мысли Пушкина в этом неоконченном послании. А оно продиктовано настоятельной необходимостью отвергнуть опасный идеал служения общественному благу и пользе Отечества, но при этом сохранить драгоценное чувство собственного достоинства.

Поэт еще не отрекается напрямую от своих вольнолюбивых и обличительных стихов, снискавших ему известность «меж людей». Однако, по воле «рока», в пушкинской иерархии ценностей уже не они являются высшим предназначением творчества. Тем самым открывается лазейка для ухода от якобы второстепенной тематики, отмеченной клеймом утилитаризма, — к отказу от гражданственности ради «самолюбивых дум».

Ход мысли в черновом наброске явно ведет к тому, чтобы объявить призывы к свободе и бичевание зла второсортным поэтическим продуктом, недостойным подлинного творца. Но провозгласить настолько сомнительную концепцию у тогдашнего Пушкина не хватило духу.

Намереваясь заявить, что высшее призвание поэта обязывает его чураться политических дрязг и крамольной сатиры, Пушкин не только обесценивал свои прежние стихи, свою громкую славу. Возникла бы полная неразбериха, брезжил бы неразрешимый вопрос: с какой стати витающему в эмпиреях стихотворцу негоже клеймить позором царя и его сатрапов, но при этом позволено всласть потешаться над блудливой женушкой хлебосольного приятеля-рогоносца, сочиняя игривые похабные эпиграммы на Аглаю Давыдову: «Оставя честь судьбе на произвол» (1821), «Иной имел мою Аглаю…» (1822)164. Кстати, дама была замужем за братом того самого «конституционного» друга-революционера, с которым Пушкин вслух, по-французски мечтал о светлом будущем.

Таким образом, отчетливое и благоразумное намерение поэта заглушить «грозящий голос лиры» в пользу истинно поэтических «мечтаний суетного сна» все-таки осталось без убедительного обоснования. Достойного, внятного ответа на стихотворение Раевского не получилось.

Уточняя трактовку М. А. Цявловского, можно сказать, что в первом послании к Раевскому воплотилась «одна из самых значительных, глубоко интимных» попыток самооправдания поэта, который «закаялся» писать на опасные темы.

Вспомним еще раз письмо А. И. Тургеневу, где Пушкин утверждал, что созданная в начале 1821 года ода «Наполеон» стала последним проявлением его «либерального бреда». Теперь мы можем уточнить, когда именно Пушкин наконец перевоспитался и одумался. После того, как Владимир Раевский очутился в тюремном застенке.

Без сомнения, в стихотворном диалоге друзей на призыв «стать гражданским поэтом» поначалу был дан завуалированный, хотя и не сформулированный до конца отказ. Кризис наметился, но еще не разрешился.

* * *

Вся предшествующая часть этой книги служила постепенному продвижению к одной-единственной цели: правильно понять узловой этап духовной эволюции Пушкина, а следовательно, и его последующее творчество.

И вот, для начала, мы получили возможность истолковать хотя бы одно черновое стихотворение, первое послание Раевскому, которое даже такой эрудированный литературовед, как М. А. Цявловский, видит в совершенно искаженном свете.

В. В. Вересаев с теплой иронией поведал, что М. А. Цявловский выглядел «как неистовый священнослужитель великого и безгрешного божества, как блюститель безусловного поклонения Пушкину», возмущавшийся при любом критическом поползновении, заявлявший категорически: «У Пушкина все прекрасно»165. И впрямь, работы Цявловского подсвечены безграничной любовью, уважением и доверием к Пушкину. Сами по себе чувства объяснимые и даже похвальные. Но для научного исследования подобные эмоциональные фильтры губительны.

В результате получился достаточно грустный казус. Ослепленный избыточным пиететом, ученый не смог разобраться, почему и зачем стихотворение написано, не угадал, какую мысль Пушкин намеревался выразить в черновом наброске.

Кажется, зато Б. В. Томашевский понял, в чем дело. Редкостно вдумчивый и обстоятельный исследователь в своей фундаментальной монографии уделил анализу первого послания к Раевскому всего пять слов: «развивается тема пересмотра пройденного пути»166. Давайте уточним эту расплывчатую формулировку: «певец свободы» отказался продолжить «пройденный путь» и напряженно искал благовидное объяснение своей капитуляции перед деспотизмом.

Чтобы оценить, в какой болезненный тупик оказался загнан поэт, надо чувствовать своеобразие его натуры. Даже из-за сущих мелочей Пушкина глодало чудовищное самолюбие. Оно принимало совершенно гротескные формы, судя по воспоминаниям И. П. Липранди: «Однажды с кем-то из них в разговоре упомянуто было о каком-то сочинении. Пушкин просил достать ему. Тот с удивлением спросил его: „Как! вы поэт и не знаете об этой книге?!“ Пушкину показалось это обидно, и он хотел вызвать возразившего на дуэль. Решено было так: когда книга была ему доставлена, то он, при записке, возвратил оную, сказав, что эту он знает, и пр. После сего мы и условились: если что нужно будет, а у меня того не окажется, то я доставать буду на свое имя»167.

Несмываемый позор, заключавшийся в стремлении раздобыть дельную книгу, целиком ложился на услужливого подполковника, но это Пушкина уже не заботило.

Обуреваемому такой бешеной гордыней поэту непременно требовалась защита от напрашивающихся обвинений в малодушии. И наконец он обрел желанное самооправдание, работая над вторым посланием Владимиру Раевскому.

Впрочем, чтобы разгадать все подтексты этого стихотворения, необходимо предпринять обзор кишиневских злоключений, на которые первая половина 1822 года оказалась чрезвычайно щедрой.

Вскоре после ареста В. Ф. Раевского, в феврале был отстранен от командования 16-й дивизией генерал М. Ф. Орлов, знакомец Пушкина по «Арзамасу» и, главное, собрат по масонской ложе «Овидий».

В апреле неожиданно уволен в отставку генерал П. С. Пущин, масон, мастер ложи. Спустя неделю князь П. И. Долгоруков записывает в своем дневнике: «Генерал Пущин объявил себя несостоятельным к платежу долгов, и пожитки его продавали сегодня с публичного торга за бесценок»168.

Осознание собственного незавидного положения приходило к Пушкину постепенно. Впрочем, не столь уж много времени понадобилось, чтобы кишиневского изгнанника настигло муторное осознание того, как неудобно быть на плохом счету у властей. Его любящий начальник, милейший генерал-майор Инзов опасливо смотрит на него как на «зараженного какою-то либеральною чумою» (XIII, 31) и не отпускает развлечься в Одессу. Его стихи в журналах нарасхват, но цензоры старательно вынюхивают в строчках опального поэта малейшие намеки на крамолу. Оказывается, «души прекрасные порывы» (II/1, 72) могут доставить уйму затяжных, унылых неудобств.

Для внимательного глаза столь разные по духу стихотворения, как Первое послание к Чаадаеву (1820?) и «Свободы сеятель пустынный…» (1823) приоткрывают завесу над инфантильными горячечными мечтами юного Пушкина. Без сомнения, в недалеком будущем он видел себя трибуном, чьи революционные стихи вдохновляют повстанцев на подвиги.

Возможно, такая картина покажется иному читателю гротескной до неправдоподобности. Тем не менее, Пушкин наверняка знал о том, что во время Великой французской революции толпа манифестантов осаждала королевский дворец, скандируя строки из стихотворения Вольтера «Самсон»169.

Также приведу цитату из Плутарха, которая безусловно запомнилась впечатлительному лицеисту: «стихи Тиртея наполняли молодых воинов таким воодушевлением, что они не щадили собственной жизни в битвах»170.

Упоминание Тиртея встречается у Пушкина еще в 1817 г., в отрывке стихотворения «Венец желаниям! Итак, я вижу вас» (II/1, 463), хотя и в ироническом контексте. Но в неоконченном стихотворении «Восстань, о Греция, восстань» (1829) он писал уже вполне серьезно:

Страна героев и богов

Расторгла рабские вериги

При пеньи пламенных стихов

Тиртея, Байрона и Риги. (III/1, 169)

То есть Греция в воображении Пушкина выглядела героической страной, где поэт способен возглавить победоносное войско. Остается с большой вероятностью предположить, что ему также грезилось, как толпы восставшего русского народа с пушкинскими стихами на устах сокрушают ненавистный деспотизм. А затем на «обломках самовластья» увековечивают имя любимого поэта.

Но вдруг оказалось, что на этом пути можно снискать не лавры корифея бунтовщиков, а опалу и унылое прозябание в глуши на медные деньги. Более того, неровен час, можно и вовсе очутиться за решеткой, как Владимир Раевский.

Наступает отрезвление.

Путь поборника «Истины свободной» (II/1, 266) показался поэту чересчур тернистым. Заглохло бодрое мужество, в прошлом году диктовавшее стихи «К Овидию» и второе послание к Чаадаеву, «В стране, где я забыл тревоги прежних лет…» (оба написаны в 1821 г.).

Апрелем 1822 г. датировано короткое стихотворение «Один, один остался я…» (II/1, 259). Это еще не кризис, но к горлу поэта уже подступила отчаянная горечь. И он изливает ее в певучей, мягкой, укоризненной жалобе.

Судя по всему, Пушкин ощутил сильнейшую потребность излечиться от «либеральной чумы», которая чересчур дорого ему обходится. Он явно стал чураться своих «падших» собратьев по масонской ложе. Наблюдательный П. И. Долгоруков 28 апреля 1822 г. пишет в дневнике: «Пушкин в бытность Орлова и Пущина почти вовсе не ходил к Инзову. Теперь редкий день у него не обедает. Старик его ласкает, и я уверен даже, что предпочитает его многим другим, несмотря на то что Пушкин прежде так пренебрегал им»171.

А подспудно поэта мучила нешуточная проблема. Его отклик на первое послание Раевского остался неоконченным черновым наброском. По совершенно понятным причинам Пушкин уже отринул обещанные арестованным другом «лавры Бейрона» и закаялся обличать деспотизм. Возникла настоятельная необходимость дать объяснения, но при этом подыскать уважительную причину своего отступничества, чтобы не выглядеть перепуганным ренегатом. Во что бы то ни стало избежать позора и брезгливого презрения.

Вот какие головоломные нравственные поиски стали фундаментом Кишиневского кризиса.

Среди такого невеселого разброда чувств, в разгар творческих мук Пушкин получает еще одно стихотворное послание, обращенное к нему Владимиром Раевским из тюрьмы.

В середине 1822 г. подполковник Липранди, будучи проездом в Тирасполе, ухитрился навестить Раевского в заточении. Поэт вручил ему свое новое стихотворение, «Певец в темнице», специально для передачи Пушкину.

Дальнейшие события с отменной дотошностью описаны в мемуарах офицера: «Дня через два по моем возвращении в Кишинев Александр Сергеевич зашел ко мне вечером и очень много расспрашивал о Раевском, с видимым участием. Начав читать „Певца в темнице“, он заметил, что Раевский упорно хочет брать все из русской истории, что и тут он нашел возможность упоминать о Новгороде и Пскове, о Марфе Посаднице и Вадиме, и вдруг остановился. „Как это хорошо, как это сильно; мысль эта мне нигде не встречалась; она давно вертелась в моей голове; но это не в моем роде, это в роде Тираспольской крепости, а хорошо“, — и пр.»172.

Вряд ли Пушкин мог выразить еще яснее свой решительный отказ от «либерального бреда», который может довести до Тираспольской крепости.

Мемуарист пишет: «Он продолжал читать, но, видимо, более серьезно. На вопрос мой, что ему так понравилось, он отвечал, чтобы я подождал. Окончив, он сел ближе ко мне и к Таушеву и прочитал следующее:

Как истукан немой народ

Под игом дремлет в тайном страхе:

Над ним бичей кровавый род

И мысль и взор казнит на плахе.

Он повторил последнюю строчку… и прибавил, вздохнув: „После таких стихов не скоро же мы увидим этого Спартанца“»173.

Опять-таки предельно ясен ракурс, в котором Пушкин видит случившееся. Отдавая дань мужеству несгибаемого Раевского, он озабочен прежде всего тяжестью неотвратимой кары за его гражданскую стойкость.

В своих воспоминаниях Липранди подчеркивает, насколько сильным потрясением отозвалось в сердце поэта вышеприведенное четверостишие: «На другой день Таушев сказывал мне, что Пушкин ему говорил, что мысль первых стихов едва ли Раевский не первый высказал. „Однако, — прибавил он, — я что-то видел подобное, не помню только где, а хорошо“, — и несколько раз повторял помянутый стих…»174.

Какая же идея так восхитила Пушкина и неотступно завладела его воображением? Ведь процитированное им четверостишие Раевского на самом деле не содержит никакой определенной мысли. Взамен риторических фигур и логически связного рассуждения строки содержат лишь броские образы. Этот добротный поэтический прием подразумевает, что читателю надлежит извлечь смысл из текста самостоятельно. Сообразно своему душевному складу, одни люди вычитают их этой строфы призыв к жертвенной борьбе, другие содрогнутся от неодолимой угрозы.

Ну, а выискивая в памяти «что-то подобное» образу «немого народа», Пушкин мог бы прежде всего наткнуться на собственные строки, написанные чуть более года тому назад:

Народы тишины хотят,

И долго их ярем не треснет (II/1, 179).

Уместно еще раз напомнить не только эту цитату из жизнерадостного послания В. Л. Давыдову, но и то, как Пушкин за обедом у Инзова смело намекал, что в войнах неаполитанского, прусского и гишпанского королей против их подданных «нетрудно расчесть» предрешенный исход: народы непременно «возьмут верх»175.

Этот эпизод, описанный в дневнике П. И. Долгорукова, произошел 27 мая 1822 г. За прошедшие с тех пор два-три месяца историческая обстановка в европейском зарубежье и России вроде бы не претерпела кардинальных изменений. Случилось иное. В стихотворении друга, присланном из крепостного застенка, для Пушкина внятно прозвучал мотив сурового наказания.

Вне всякого сомнения, Владимир Раевский выразил в своем четверостишии возмущение и протест против угнетения. А Пушкин вычитал из его строк мысль о том, насколько бессмысленна и опасна проповедь гражданских добродетелей.

Раевский не только сыпал соль на свежую рану, призывая друга шествовать по тернистой стезе гражданского служения. Сам того не заметив, он подсказал Пушкину замечательное оправдание для дезертирства с гибельного поприща.

У Раевского «немой народ» изображен дремлющим и запуганным, безучастным к тем, кто жертвует собой ради его свободы. Именно в этом Пушкину почудилась «хорошая и сильная мысль», которая «давно вертелась в его голове».

Дело за малым, оставалось предпринять ловкую подтасовку понятий.

Вместо забитого и угнетенного народа в ответном послании Раевскому появится «хладная», «ничтожная и глухая» толпа, которой «смешон глас сердца благородный» (II/1, 266). Проповедь свободолюбия окажется безнадежной и безрассудной, а главное — унизительной для поэта. Жалкое малодушие, как по волшебству, окутает пышная тога оскорбленной в лучших чувствах добродетели.

Впрочем, в июле 1822 г. до решающей метаморфозы еще оставался крохотный шажок.

Стихи Раевского о «немом народе», который «дремлет в тайном страхе», глубоко запали Пушкину в душу, и вот 2 августа 1822 г. он набрасывает неоконченные заметки по русской истории XVIII века. Особый интерес представляют его чаяния скорой отмены крепостного права: «нынче же политическая наша свобода неразлучна с освобождением крестиян, желание лучшего соединяет все состояния противу общего зла, и твердое, мирное единодушие может скоро поставить нас на ряду с просвещенными народами Европы» (XI, 15).

Спрашивается, о каком таком «единодушии» тут идет речь? За неимением выборных властей и свободной прессы, на Руси есть один-единственный источник проявлений «твердого единодушия», он же оплот и гарант оного, это самодержавный государь. Опять же, как видим, Пушкин уже разочаровался в революции: он возлагает надежды на «мирное» объединение сословий «противу общего зла». Нетрудно догадаться, что единственной силой, способной сплотить весь народ ради чаемого блага, остается лишь вездесущая и многочисленная тайная организация. Масонство.

Погруженный в думы о прошлом и будущем Отечества, покамест мечтающий преподнести «стадам дары свободы» Пушкин еще не знает, что вчера, 1 августа судьба нанесла ему решающий удар. Кудреватый росчерк царского пера упразднил под корень все российские ложи вольных каменщиков.

VII

Вот ведь что интересно. К примеру, Д. Д. Благой в своей фундаментальной монографии о Пушкине мимоходом поминает узловые события Кишиневского кризиса: «В 1822 году была разгромлена властями кишиневская ячейка тайного общества, был арестован и посажен в тюрьму — Тираспольскую крепость — В. Ф. Раевский. И вот в поэзии Пушкина резко зазвучали ноты глубокого разочарования, скептицизма»176.

Но, сказав это, ученый вообще не утруждает себя никакими умозаключениями, сразу переходит к дальнейшим событиям. Наверно, он многое понял, но испытывал неловкость, а скорее всего, не решился высказаться прямо.

Советский орденоносный пушкинист уж подавно не смел упомянуть, что последней каплей в горькой чаше сплошных злоключений 1822 года стал запрет масонских лож.

Подобно воспарившему навстречу свободе Икару, злополучный поэт оказался низверженным на грубую твердь.

Старинное тайное общество, которое оплело густой сетью всю Европу, на глазах Пушкина обнаружило свою презренную немощь. Один собрат брошен в тюрьму, другой отстранен от должности, а третьего — мастера ложи! — взашей выгнали со службы, и он распродает скарб, чтобы наскрести денег на отъезд.

Да и сам Пушкин, едва вступивший в ложу, оказался под запретом и вне закона. Осиротевший брат из развеянного по ветру запретного братства. Он одинок, и опереться не на кого. Вожделенное тайное общество разгромлено, того и гляди, его самого засадят в каталажку.

Ему не на что надеяться. Император никогда не смилуется над опаснейшим человеком в России, из-за которого пришлось наложить запрет на масонство.

Ему некуда и не на что бежать. Пришедший на днях почтой гонорар за поэму от Гнедича, жалкие пятьсот рублей, смехотворен. Горстка ассигнаций лишь ненадолго отсрочит агонию нищеты.

Полный, окончательный, бесповоротный крах.

Да пропади оно все пропадом!!

Нарастала вспышка яростного просветления, и поэт ясно понял наконец, кто же главный виновник его злоключений. В его мозгу грохочет мерная поступь чеканных ямбов, и в строфах вслед за суровыми мужскими клаузулами беспомощно зияют безударные слоги.

Я говорил пред хладною толпой

Языком Истины [свободной],

Но для толпы ничтожной и глухой

Смешон глас сердца благородный.

Везде ярем, секира иль венец,

Везде злодей иль малодушный

Тиран                            льстец

Иль предрассудков раб послушный (II/1, 266).

Это концовка второго послания В. Ф. Раевскому («Ты прав, мой друг — напрасно я презрел…»), и она датируется предположительно июлем — октябрем 1822 г.

Вот он, перелом!

После строфы о толпе «ничтожной и глухой», перед последним четверостишием в тетради пляшут лихорадочные обрывки строчек: «Я замолчал … И встретил я то малое число … [Встречались мне наперсники молвы], // [Но что ж в избранных] я увидел, // Ничтожный блеск одежд» (II/2, 781)

Нетрудно угадать, кто эти «избранные» и при чем тут блеск раззолоченных мундиров и орденов. Поэта напрочь разочаровали впавшие в ничтожество братья-масоны, беспомощные отставные генералы Пущин и Орлов.

Но главное — найдена тема, которую Пушкин впоследствии перепевал на разные лады всю жизнь. Поэт и толпа. Вскоре он начнет с этого мотива стихотворное послание Ф. Н. Глинке:

Когда средь оргий жизни шумной

Меня постигнул остракизм,

Увидел я толпы безумной

Презренный, робкий эгоизм. (II/1, 273)

Спустя год вариация горестной темы сурово зазвучит в неоконченном стихотворении «Мое беспечное незнанье…» (июль-ноябрь 1823 г.):

Пред боязливой их толпой,

[Жестокой], суетной, холодной,

[Смешон] [глас] правды благо<родны>й,

Напрасен опыт вековой.

Вы правы, мудрые народы,

К чему свободы воль<ный> клич! (II/1, 293).

Дальше идут общеизвестные заключительные строки «Сеятеля», поэт перепишет их туда из этого черновика.

Как видим, разницы между «хладной толпой» из Второго послания к Раевскому и «мирными народами» в «Сеятеле» нет. В пушкинском тогдашнем разумении эти два понятия сливаются воедино: равнодушный, холодный, тупой, боязливый, безумный, ничтожный, лишенный благородства «народ», он же «толпа». Оскорбленный в лучших чувствах Пушкин не скупится на эпитеты.

Во всем виновата презренная бездушная толпа. Выходит, из-за нее и ради нее поэт изнывал от хандры и безденежья, довольствовался флиртом с несносными молдавскими толстушками, зевал на убогом представлении в дрянном театре. Какая нелепица.

Теперь он опомнился наконец, уже на краю бездны. Теперь перед ним всерьез маячат крепостные казематы и каторга.

Хватит играть с огнем, пора взяться за ум. Быть тише воды, ниже травы.

Но какова обида! Он горячо жаждал блага и вольности для этих безропотных скотов, хамов, быдла, мирных рабов. Он храбро призывал к подвигу трусливое отребье рода человеческого. Какой беспримерный афронт. Это из-за них он измучился в молдавской грязи, вдали от роскошных увеселений столицы. А они…

В клокочущем от страха и досады мозгу Пушкина самым причудливым образом перемешались и охочая до стихов салонная публика, и неграмотные крестьяне, и разгромленные иноязычные повстанцы. Все они слились в единую «холодную толпу», которая, сволочь эдакая, не услышала рифмованный «чести клич», не взбунтовалась, не сокрушила самовластье с дрекольем и вилами наперевес, не заступилась за своего поэта-трибуна.

Да чтоб им всем пусто было! Чтоб им провалиться!

Именно так он и написал. Яснее некуда.

Два послания к Раевскому с достаточной точностью помечают хронологические рамки Кишиневского перелома.

Еще весной 1822 г., в первом послании к узнику Пушкин признает, что мог бы гордиться своими вольнолюбивыми и сатирическими сочинениями, хотя они не выдерживают сравнения с главной заслугой поэта, «мечтаньями суетного сна». Именно благодаря непреклонной страсти к воле подвергшийся гонениям поэт стал «известен меж людей». Однако пройдет меньше полугода, и его читатели превратятся в насмешливую «хладную толпу». Как ни удивительно, в глазах Пушкина глухота «ничтожной толпы» послужит убедительным оправданием его отказу от благородной приверженности Истине и Свободе.

Давайте стряхнем гипноз благозвучных рифмованных строчек и оценим высказывание поэта строго по достоинству. Пушкин охладел к проповеди «истин благородных», поскольку они якобы отвергнуты статистическим большинством народонаселения. Здесь нет и помину о такой исконной русской ценности, как стояние за правду, или хотя бы о чести аристократа. Это не что иное, как пресловутая буржуазная мораль успеха в чистейшем, дистиллированном виде.

В изнанке красноречивого разочарования содержится признание поэта в том, что его свободолюбие было прежде всего продиктовано стремлением снискать успех и симпатии «толпы». Насколько могу судить, еще ни один продажный писака на свете не осмелился так простодушно сознаться в своем приспособленчестве. И ни один писатель в мировой истории не заявлял, что отрекается от своих убеждений лишь потому, что не сумел завоевать симпатии широкой публики. Обратите внимание, Пушкин ниспроверг вовсе не какие-то там завиральные концепции — речь ведь идет, ни много, ни мало, о благородстве, правде и свободе (См. II/2, 780–781).

Как известно, все люди, наделенные умом и совестью, мечтают о том, чтобы установить справедливый и гуманный общественный порядок. Или, по крайней мере, продвигаться к этой заветной цели. Не каждый из них способен подняться на открытую борьбу, но большинство готово по мере сил способствовать общему благу. В крайнем случае — хотя бы не стать пособниками кривды и зла.

Весь этот «либеральный бред» решительно и навсегда отвергает Пушкин осенью 1822 года.

Хотя не установлена точная дата, когда поэт работал над вторым посланием В. Ф. Раевскому, его черновик безусловно создан после того, как Пушкин прочитал написанные в тюрьме строки друга, глубоко задумался, набросал исторические заметки о России в прошлом веке. А затем узнал о высочайшем гонении на масонов.

Вот когда его ошарашило. Точно обухом по голове.

Итак, Кишиневский кризис произошел осенью 1822 года. Легкая размытость даты не столь существенна, все случилось и свершилось именно тогда. Потом шло своим чередом срастание, заживление, рубцевание.

До сих пор большинство пушкинистов считало, что кризис протекал в Одессе в 1823 году, а его кульминацией стало стихотворение «Свободы сеятель пустынный…» Выявленный нами сдвиг хронологии всего на неполный год — отнюдь не пустяк.

Ведь исследователи традиционно соотносят пушкинский кризис именно с политическими событиями 1823 года. Еще Б. В. Томашевский указывал на то, что этот год «был временем торжества реакции»177, а Л. П. Гроссман утверждал, что Пушкин отчаялся в связи «с разгромом испанских инсургентов и укреплением диктатуры Аракчеева»178.

Но если нравственная катастрофа постигла Пушкина не в 1823 г., а раньше, во второй половине 1822 г., возникает крупная хронологическая нестыковка.

Судите сами. Вождь испанских повстанцев Риего был арестован лишь в октябре 1823 г., а конституции в Испании и Португалии оставались в силе вплоть до 1824 г. В Греции 22 января 1822 г. повстанцы провозгласили независимость и приняли демократическую конституцию. О полном разгроме революций по всей Европе пока говорить не приходилось.

И вот на таком историческом фоне Пушкина вдруг постигло глубочайшее разочарование в революционных и демократических идеалах. Это, мягко говоря, не убедительно.

Е. Г. Эткинд в относительно свежей книге о Пушкине точно подметил кризисные настроения в посланиях В. Раевскому и Ф. Глинке, соответственно указав правильную дату перелома: 1822 год. Однако проницательный исследователь почему-то называет все ту же общепринятую причину метаморфозы: «безоговорочный юношеский оптимизм Пушкина преобразуется в трагическое мировоззрение. Это связано не только с повзрослением поэта, но и с провалом привлекавших его европейских революционных движений»179.

Уточненная мной хронология влечет строгий вывод: первостепенными причинами кризиса явились вовсе не те, которые принято выпячивать. Отнюдь не исторический контекст поверг Пушкина в мизантропию и пессимизм, испанцы с греками тут ни при чем. Да к тому же их «ничтожную толпу» никак не мог бы рассмешить «глас сердца благородный» из уст русского поэта, причем по вполне уважительной причине, из-за языкового барьера.

Значит, когда Пушкин презрительно сетовал на «холодную толпу», он подразумевал вовсе не многострадальные народы Европы, а своих читателей. Тех, к кому непосредственно обращены его стихотворения. Извините, но поверить в искренность этих жалоб способен лишь законченный пушкинист.

Помнится, Ницше устами Заратустры съехидничал, мол, «поэты слишком много лгут»180. Во Втором послании Раевскому содержится даже не ложь, а разнузданное попрание очевидности. Стихи напрочь противоречат всему, что мы знаем о тогдашней жизни Пушкина. Говоря точнее, они написаны вопреки всему тому, что сам поэт безусловно знал.

Только в лицейской лирике Пушкина сквозят нотки неуверенности в себе, например, в послании кн. А. М. Горчакову «Встречаюсь я с осьмнадцатой весной…» (1817):

Чего мне ждать? В рядах забытый воин,

Среди толпы затерянный певец,

Каких наград я в будущем достоин

И счастия какой возьму венец? (I, 255)

В дальнейшем от глубокого комплекса неполноценности не остается и следа. Знаменитый поэт, избалованный преклонением публики, преисполнился стойкого сознания своей исключительности.

Еще до изгнания из столицы Пушкин успел вкусить от даров громкой славы.

В мемуарах И. И. Лажечникова сочными красками описана известность молодого Пушкина, «которого мелкие стихотворения, наскоро на лоскутках бумаги, карандашом переписанные, разлетались в несколько часов огненными струями во все концы Петербурга и в несколько дней Петербургом вытверживались наизусть, — Пушкина, которого слава росла не по дням, а по часам»181.

О том же свидетельствует и брат поэта: «Молодежь твердила наизусть его стихи, повторяла остроты его и рассказывала об нем анекдоты»182.

Лицейский однокашник Льва Пушкина Н. А. Маркевич вспоминает, что в 1818 году «ода „Вольность“ гремела повсюду», а «к 1820 году Пушкин стал знаменитостью окончательно. Везде повторялись, списывались его стихи. Не могущие пройти цензуру были у всех в копиях и в устах. Только и слышно было: „Читали ли вы новую пьесу у Пушкина?“ Будуары, Марьина роща, общая застольная в ресторации, место свидания с любовницею, плац в ожидании генерала, приехавшего делать смотр, — везде раздавались стихи Пушкина. Журналы, где он их помещал, расходились до последнего экземпляра»183.

Вряд ли восторженный питомец Лицея сильно преувеличивает, поскольку рассудительный П. А. Плетнев высказывается схоже, хотя и с ноткой неодобрения: «От великолепнейшего салона вельмож до самой нецеремонной пирушки офицеров, везде принимали Пушкина с восхищением, питая и собственную, и его суетность этою славою, которая так неотступно следовала за каждым его шагом. Он сделался идолом преимущественно молодых людей, которые в столице претендовали на отличный ум и отличное воспитание»184.

Также И. И. Пущин сообщает в своих записках: «тогда везде ходили по рукам, переписывались и читались наизусть его „Деревня“, „Ода на свободу“, „Ура! В Россию скачет…“ и другие мелочи в том же духе. Не было живого человека, который не знал бы его стихов»185.

Так что Ю. М. Лотман странным образом заблуждается, когда в очерке о творчестве Пушкина пишет: «Он покинул столицу безвестным юношей»186. Тем более, двумя главами ранее ученый сообщил: «6 мая 1820 г. через царскосельскую заставу выехал поэт, уже заслуживший известность и признание не только в кругу друзей»187. Интересно, тут сказалась рассеянность или же парадоксальная привычка Лотмана излагать свои мысли бездумно?

В начале этой статьи уже упоминалось, какой переполох вызвал слух о том, что царь намеревается сослать Пушкина в Сибирь. Тогда целая толпа известных, уважаемых и влиятельных персон бросилась защищать молодое дарование.

Мог ли после этого поэт искренне жаловаться на трусость и равнодушие своих почитателей?

Каким манером умудрился он увидеть вокруг себя «хладную», «ничтожную и глухую» толпу?

Остается предположить, что избалованного громкой столичной славой Пушкина огорошило невежественное равнодушие провинциальной публики. Ничего подобного. Еще в мае 1820 г. «в Екатеринославе уже знали Пушкина, как знаменитого поэта, и пребывание его в городе стало событием для людей, восторженно к нему относившихся»188.

После высылки на юг популярность «певца Людмилы и Руслана» ничуть не померкла и даже упрочилась. «Если бы Пушкин был постарее, его могла бы утешить мысль, что ссылка его, сделавшись большим происшествием, объявлением войны вольнодумству, придаст ему новую знаменитость, как и случилось»189, — рассуждает Ф. Ф. Вигель.

И. И. Липранди в своих мемуарах мельком упоминает о «кишиневской молодежи, увивавшейся за Пушкиным»190.

Стараясь образумить Пушкина после очередного пьяного скандала в биллиардной, тот же Липранди втолковывал ему, что дуэли с офицерами Орловым и Алексеевым будут неравными «потому, что может быть из тысячи полковников двумя меньше, да еще и каких ничего не значит, а вы двадцати двух лет уже известны»191. Ответных жалоб на «хладную толпу» не последовало, поэт согласился на примирение.

В марте 1824 года гр. М. С. Воронцов пишет гр. К. В. Нессельроде о Пушкине, отмечая, что в Одессе есть «много людей», которые, «будучи восторженными поклонниками его поэзии, стараются показать дружеское участие непомерными восхвалениями его»192.

Ранее в этой статье уже цитировались воспоминания И. Д. Якушкина, который в Каменке польстил самолюбию Пушкина, читая наизусть его стихи. И заодно поведал ему, что у прославленного поэта есть целая армия горячих поклонников, рекрутированная из разумеющих грамоте русских офицеров.

Впоследствии Пушкин смог убедиться в этом непосредственно. Гуляя в окрестностях Одессы, он забрел в расположение артиллерийской роты. Дежурный офицер спросил у подозрительного штатского его фамилию. Узнав, что перед ним сам Пушкин, артиллерист пришел в восторг и немедля распорядился дать орудийный салют в честь встречи со знаменитым поэтом. Лагерь переполошился, отовсюду сбежались офицеры. Выяснив, отчего раздался залп, они «подхватили Пушкина под руки и повели с триумфом в свои шатры праздновать нечаянное посещение»193.

И вот после всего этого расстроенный вконец автор осыпал рифмованными упреками «боязливую, жестокую, суетную и холодную» толпу, состоящую сплошь из «надменных, низких, жестоких и ветреных судей» (II/1, 293), равнодушных к его стихам, исполненным истины и благородства. В буйном умопомрачении Пушкин корежит свою привычную стилистику, взамен изящного лаконизма его обличительные строки обретают избыточность на грани безвкусицы. Поэт взахлеб и наотмашь клеймит читателей, нанизывая целые грозди желчных эпитетов. Неспроста все это.

Примечательно, что в письмах Пушкина с юга нигде нет и тени жалоб на безразличие «глухой толпы». Наоборот, 13 мая 1823 г. поэт сообщает из Кишинева Н. И. Гнедичу: «Я что-то в милости у русской публики» (XIII, 62). Впрочем, тут же он самокритично намекает, что гордиться нечем, если принять во внимание «меру понятия, вкуса и просвещения» его читателей (XIII, 62).

«В годы южной ссылки имя Пушкина сделалось известным всей читающей России. Он узнал, что такое успех и слава»194, — с полным на то основанием утверждает Ю. М. Лотман.

Да что ж это за светопреставление на ровном месте? Знаменитый, восторженно почитаемый поэт вдруг обрушивается с развесистой руганью на своих любящих читателей, которые ни сном, ни духом не заслужили подобного реприманда.

Впрочем, пушкинисты не видят здесь повода к размышлению, а на худой конец сухо констатируют, что у Пушкина «просветительская вера в человека, который заслуживает благоустроенного и справедливого общественно-политического строя, сменилась горьким презрением к толпе»195 (Е. Г. Эткинд).

Право же, не знаю, чему больше удивляться — таинственному заблуждению поэта или же подслеповатости его исследователей.

Речь идет вовсе не о том, чтобы подловить классика на грубой лжи. Важна причина его беззастенчивого вранья. Самый дикий приступ отчаяния не смог бы погрузить Пушкина в такую бездну параноидального беспамятства, из которой восторженное преклонение окружающих кажется насмешками «хладной толпы».

А ведь предельно ясно, зачем во Втором послании к Раевскому поэт возводит на русскую публику несусветную напраслину.

Это яростный, сбивчивый и беспомощный самообман ради самооправдания.

Это стремление жестоко унизить других в отместку за свою слабость.

Это попытка возложить вину за собственное малодушие на окружающих и отгородиться кружевом красивых слов от постыдной правды о самом себе.

Ну что ж, у Пушкина все получилось. До сих пор никто его не раскусил.

VIII

При обсуждении Кишиневского кризиса нельзя обойти молчанием отношение Пушкина к восстанию греков против османского ига.

На первых порах Пушкин воспринял революцию гетериотов с энтузиазмом.

В начале марта 1821 г., он сделал обширный набросок письма (XIII, 22–24) к неизвестному адресату (В. Л. Давыдову?), где выражает горячее сочувствие делу восставших и обнаруживает изрядную осведомленность. 2 апреля 1821 г. поэт записывает в дневнике: «Говорили об А. Ипсиланти; между пятью греками, я один говорил как грек — все отчаявались в успехе предприятия Этерии. Я твердо уверен, что Греция восторжествует…» (XII, 302).

Как уже упоминалось, весной 1821 г. Пушкин планировал сбежать из Бессарабии, чтобы примкнуть к греческим повстанцам, и даже отправил письмо А. Ипсиланти, с которым был знаком лично. Свои честолюбивые личные упования он выразил в стихотворении «Война» (март 1821 г.), освободительная революция гетеристов воспета им в стихотворениях «Эллеферия, пред тобой…» (апрель-май 1821 г.), «Гречанка верная! Не плачь, — он пал героем…» (июль-ноябрь (?) 1821 г.)

Однако впоследствии отношение поэта к борцам за свободу Эллады резко переменилось, судя по двум черновым письмам. Эти тетрадные наброски датируются лишь предположительно 1823–1824 гг., их адресат гадателен^196.

Оба письма явно продиктованы настоятельной потребностью в оправданиях: «С удивлением слышу я, что ты почитаешь меня врагом освобождающейся Греции и поборником Турецкого рабства. Видно, слова мои были тебе странно перетолкованы. Но чтоб тебе не говорили, ты не должен был верить чтобы когда нибудь сердце мое недоброжалательствовало благородным усилиям возраждающагося народа» (XIII, 104).

Далее Пушкин делает в письме обрывочную вставку, обличая прискорбную немощь всего рода человеческого: «Люди по большей части самолюбивы, беспонятны, легкомысленны невежественны, упрямы; старая истина, которую все таки не худо повторить» (XIII, 104). Отсюда следует суровое предостережение: «Греки между Европ.<ейцами> имеют гораздо более вредных поборников, нежели благоразумных друзей» (XIII, 104).

По меньшей мере странные аргументы, впрочем, оставшиеся в черновике вне логических связок и без пояснений. Каким таким манером чересчур пылкие симпатии европейцев могут повредить истекающему кровью «возрождающемуся народу», остается загадкой.

Во втором черновом наброске Пушкин с возмущением пишет о толпе «трусливой сволочи, воров и бродяг, которые не могли выдержать даже первого огня дрянных турецких стрелков» (XIII, 105, 529 — франц.). Считая необходимым объясниться и оправдаться, Пушкин резюмирует: «дело Греции вызывает во мне горячее сочувствие, именно поэтому-то я и негодую, видя, что на этих ничтожных людей возложена священная обязанность защищать свободу» (XIII, 105, 529 — франц.).

Исследователи верно уловили, насколько эти слова созвучны мрачным строкам «Сеятеля». Но никого не заинтересовала притаившаяся в рассуждениях логическая и, главное, нравственная червоточина, согласно которой свобода «ничтожных людей» священна, хотя они ее безусловно не заслужили.

«Пушкин пишет, конечно, о греческих беженцах, которые заполняли улицы Кишинева и Одессы»197, — безмятежно поясняет Я. Л. Левкович. Таким образом, звания «трусливой сволочи» в устах поэта удостоились тысячи греков, спасавшихся от зверской турецкой резни после поражения Ипсиланти^198. Злоключения этих людей не вызвали у Пушкина ни малейшего сочувствия. Вдобавок он почему-то не взял в толк, что беженцы безусловно не имели ничего общего с теми, кто продолжал героически сражаться за свободу Отечества, вызывая восхищение всей Европы.

Здесь необходимо внести предельную ясность.

Как видим, во втором письме Пушкин выдвигает принцип деления людей на сорта. В истории человечества такой уловкой пользовались, что характерно, в качестве лекарства от совести. Не столь существенно, по какому признаку проводится разделение, а важно то, что в результате удается получить особый сорт недочеловеков, будь то еретики в средневековой Европе, евреи в гитлеровской Германии, «мелкобуржуазные элементы» в сталинской России либо «пособники террористов» в оккупированном Ираке. Их унижения, страдания и смерть выводятся за рамки этического дискурса.

Такова типичная технология расчеловечивания, призванная изобразить жертву вредоносным ничтожеством и облечь палачей в ризы праведности. На сей раз излюбленный трюк инквизиторов и диктаторов берет на вооружение поэт, который в русской культуре считается эталоном благородства.

В письмах нет сколько-нибудь внятного обоснования, почему Пушкин вдруг проникся такой резкой антипатией ко всем грекам, отчего он пышет «презрением к тем, кто еще недавно был окутан романтическим ореолом»199 (Я. Л. Левкович), и по какому именно случаю повстанцы, сражавшиеся насмерть за правое дело, заодно с беженцами предстали в его глазах «толпой трусливой сволочи, воров и бродяг». Если такая резкая перемена вызвана наглядными, убедительными поводами, их следовало упомянуть. Но Пушкин совершенно голословен.

Тем не менее мы можем с достаточной точностью определить, когда пушкинское отношение ко греческим революционерам разительно изменилось.

А именно, 5 апреля 1823 г. Пушкин из Кишинева пишет кн. П. А. Вяземскому: «Если летом ты поедешь в Одессу, не завернешь-ли по дороге в Кишенев? я познакомлю тебя с Героями Скулян и Секу, сподвижниками Иордаки» (XIII, 61).

Однако спустя год с небольшим в письме из Одессы (24–25 июня 1824 г.) Пушкин признается Вяземскому: «Греция мне огадила» (XIII, 99) и сардонически обличает «соотечественников Мильтиада», этот «пакостный народ состоящий из разбойников и лавошников» (XIII, 99).

Опять-таки у исследователей не вызывает ни малейших сомнений тот факт, что греки в течение двух лет после начала революции вводили Пушкина в заблуждение, успешно притворяясь героями, но затем они дружно занялись торговлей и разбоем, напрочь испортив свое реноме в глазах поэта.

Уместно привести крупный отрывок из того же письма Вяземскому: «По твоим письмам к Кн. Вере, вижу что и тебе и Кюхельбекерно и тошно; тебе грустно по Байроне, а я так рад его смерти, как высокому предмету для поэзии. Гений Байрона [ослаб <?>] бледнел с его молодостию. В своих трагедиях, не выключая и Каина, он уж не тот пламенный Демон который создал Гяура и Чильд Гарольда. Первые 2 песни Дон Жуана выше следующих. Его поэзия видимо изменялась. Он весь создан был на выворот; постепенности в нем не было, он вдруг созрел и возмужал — пропел и замолчал; и первые звуки его уже ему невозвратились. После 4-ой песни Child-Harold Байрона мы не слыхали, а писал какойто другой поэт с высоким человеческим талантом. Твоя мысль воспеть его смерть в 5-ой песни его Героя прелестна — но мне не по силам. Греция мне огадила. О судьбе греков позволено рассуждать, как о судьбе моей братьи Негров, [и] можно тем и другим желать освобождения от рабства нестерпимого. Но чтобы все просвещенные европейские народы бредили Грецией — это непростительное ребячество. Иезуиты натолкавали [им] нам о Фемистокле и Перикле а мы вообразили что пакостный народ состоящий из разбойников и лавошников есть законнорожденный их потомок, и наследник их школьной славы — Ты скажешь что я переменил свое мнение, приехал бы ты к нам в Одессу посмотреть на соотечественников Мильтиада и ты бы со мною согласился. Да посмотри что писал тому несколько лет сам Байрон в замечаниях на Child Harold — там где он ссылается на мнение Фовеля, французского консула помнится, в Смирне — Обещаю тебе однакоже Вирши на смерть Его Превосходительства» (XIII, 99).

Сравним этот текст с упомянутыми Пушкиным примечаниями Байрона ко второй части «Чайльд-Гарольда»: «Афиняне замечательны своей ловкостью, а низшие классы афинского населения довольно удачно характеризуются пословицей, которая ставит их на ряду с „Салоникскими евреями и Негропонтскими турками“. Среди различных иностранцев, живущих в Афинах, — французов, итальянцев, немцев, рагузанцев и проч., — никогда не было разногласия в отзывах о качествах греков, хотя по всем прочим вопросам они довольно резко между собою расходятся. — Французский консул г. Фовель, проведший тридцать лет преимущественно в Афинах, — человек, которому никто из знавших его не может отказать в признании за ним качеств талантливого художника и обходительного джентльмента, часто говорил в моем присутствии, что греки не заслуживают освобождения; он доказывал это ссылкою на их „национальную и личную развращенность“…. Г. Рок, почтенный французский коммерсант, уже давно поселившийся в Афинах, уверял с весьма забавною важностью: „Сэр, это все та же сволочь, какая была в дни Фемистокла“, — замечание, неприятное для „хвалителей времен протекших“. Древние греки изгнали Фемистокла, новые надувают г. Рока; такова всегда была участь великих людей….»200.

Отчетливые текстуальные совпадения наводят на мысль, что Пушкин в письме Вяземскому не столько излагает личные впечатления от общения со сволочными потомками Фемистокла, сколько вольно пересказывает Байрона, за вычетом снисходительной иронии британца.

Вместе с тем процедуре расчеловечивающего обесценивания заодно с греками подвергся сам покойный поэт, чья смерть вызвала у Пушкина радость вместо скорби. Нет смысла обсуждать, насколько уместны и справедливы критические стрелы, нацеленные в гроб кумира пушкинской юности. Интереснее выяснить причину такой черствости и злобы.

Как известно, лорд Байрон на свои деньги снарядил корабль с оружием и припасами, сформировал отряд и 4 июля 1823 г. отплыл в Грецию, чтобы сражаться на стороне греческих повстанцев. А затем, 19 апреля 1824 г., поэт скончался от простуды в городе Миссолонги.

Напомним, что еще летом 1921 г. по Москве и Санкт-Петербургу ходили слухи о бегстве Пушкина в охваченную революцией Грецию.

Теперь же несбывшиеся мечты молодого поэта о битвах за свободу, о славе и гибели воплотил самым бесцеремонным образом другой. И не кто-нибудь, а великий поэт, чьи блистательные поэмы стали для бессарабского изгнанника путеводной звездой. Тот самый прославленный гений, с кем наперебой сравнивали Пушкина бестактные журнальные критики.

Без сомнения, завсегдатаи отечественных салонов увлеченно гадали, когда же «русский Бейрон» направит не только перо, но и стопы по стезям английского барда. Ненароком Байрон уязвил репутацию своего русского подражателя, дав обильную пищу для пересудов и шуточек. А Пушкина ничто не могло ранить глубже, чем даже тень насмешки над ним.

В таком ракурсе психологический подтекст письма Вяземскому от 24–25 июня 1824 г. становится на диво прозрачным. Пушкин вполне расквитался за свою попранную и украденную мечту. Ясно, что исписавшийся никчемный поэт, сражавшийся за свободу «трусливых сволочей», уже не мог послужить укором для пушкинского самолюбия.

«Не хочется думать, что здесь примешалась еще и сальериевская зависть»201, — пишет по этому поводу Ю. И. Дружников. Но, к сожалению, иных соображений на ум что-то не приходит.

Что ж, то циничное исступление, с которым у Пушкина включался механизм психологической самозащиты, нам уже знакомо благодаря черновику второго послания к Раевскому.

Похоже, найдена разгадка причин внезапной антипатии Пушкина ко грекам вместе с Байроном. Она существенно дополняет общую картину кризиса, хотя и вступает в серьезное противоречие с каноническим ликом искреннего, мужественного и благородного поэта. Но тут уж ничего не поделаешь.

* * *

Итак, «пламенный энтузиаст, который с горящими сочувствием глазами говорил о греческом восстании и славил великого духом Ипсиланти и геройскую „страну Гомера и Фемистокла“»202, не сумел воплотить свои мечты и превратился в желчного брюзгу. По знаменательному совпадению, это случилось именно после того, как на помощь революционерам отправился Байрон.

Судя по причинам и датировке пушкинской метаморфозы, она безусловно является побочной, не имеющей прямого отношения к стержневой проблеме Кишиневского перелома — капитуляции перед деспотизмом и поискам благовидного самооправдания.

Однако Ю. М. Лотман, например, вслед за многими другими пушкинистами указывал на перипетии греческой революции, якобы ставшие для поэта одной из главных причин «горьких и мучительных разочарований»203.

Современный школьный учебник делает особый упор на восстании гетеристов: «Последний год пребывания поэта на юге омрачен глубокими потрясениями: расправа с друзьями в Кишиневе, крах греческого восстания, подавление народно-освободительных движений в Италии и Испании. Все это оставляло горький след в душе поэта, а по отношению к грекам осложнилось еще и разочарованием в них как в народе, недостойном великих предков»204.

Как и С. Л. Франк, французский академик А. Труайя считает, что именно «провал греческой революции продиктовал Пушкину»205 горькие строки «Сеятеля».

Мы явно имеем дело с респектабельной и общепринятой точкой зрения, но ее все-таки нелишне сопоставить с историческими данными.

Как уже отмечалось, революция гетеристов началась в феврале 1821 г. Сначала в Дунайских княжествах вспыхнуло народное восстание под руководством Т. Владимиреску, затем генерал русской службы А. Ипсиланти поднял на борьбу греков. Вскоре немногочисленные повстанческие отряды потерпели жестокое поражение. Однако уже в марте 1821 г. массовое восстание охватило всю Грецию. Многотысячные «стада» крестьян, по выражению Пушкина, откликнулись на «чести клич». Вооружившись дубинами и косами, повстанцы разгромили гарнизоны янычар и завоевали «дары свободы». В январе 1822 г. восставшие провозгласили независимую республику и затем доблестно защищали ее от двадцатитысячной имперской армии. Поскольку турецкое правительство не сумело подавить восстание греков своими силами, султан обратился за помощью к своему египетскому вассалу, и тот в начале 1825 г. послал в Грецию многочисленные войска. Повстанцы несли тяжелый урон, однако их героическая борьба продолжалась.

Хотя пушкинистам явно недосуг заглянуть в учебники истории, именно таковы общеизвестные факты.

И вот Ю. В. Лебедев авторитетно разъясняет доверчивым школьникам: «Появляются стихи „Свободы сеятель пустынный…“ с глубочайшими сомнениями в творческих силах народов, глухих к дарам свободы»206.

Выходит, согласно экстравагантной логике пушкинистов, Пушкин глубоко разочаровался в собственной популярности и нещадно заклеймил позором «равнодушную и хладную» толпу русских читателей из-за того, что весной 1821 г. немногочисленные отряды греков потерпели поражение в битвах под Скулянами и Секу.

Есть такой полезный метод в литературоведении, сравнительно-сопоставительный анализ. Посмотрим, как сочетаются стихотворные строчки Пушкина с достоверными историческими свидетельствами о восстании гетериотов в 1821-м году.

1.1. «Вас не разбудит чести клич» (А. С. Пушкин).

1.2. Греческие повстанцы «большею частью погибли в стенах монастыря Секу или на берегах Прута, отчаянно защищаясь против неприятеля, вдесятеро сильнейшего» (А. С. Пушкин, повесть «Кирджали», VIII/1, 255).

2.1. «Вас должно резать или стричь» (А. С. Пушкин).

2.2. Восставшие считали своей целью «отнюдь не мятеж против Оттоманской порты, но противодействие ужасным преступлениям, которым подвергается несчастная Валахия со стороны назначенных властей, которые преступили свои права и угнетают народ всеми беззакониями, какие только можно вообразить». (Рапорт П. И. Пестеля, составленный в марте 1821 г.)207.

2.3. «9 апреля [1821 года], утро провел я с Пестелем, умный человек во всем смысле этого слова… Мы с ним имели разговор метафизической, политической, нравственный и проч.» (А. С. Пушкин, Кишиневский дневник, XII, 303).

Думаю, достаточно прочесть эти цитаты. Пояснений они не требуют.

Трудно гадать, что происходит с человеком, когда над его жаждой справедливости, над мужским инстинктом бойца, над велением чести, над порывами сострадания наконец восторжествовало гаденькое шкурничество.

Такое понять нелегко, хотя можно догадаться о последствиях. Духовные ристания не утихают. На страже остается совесть, страшный «когтистый зверь, скребущий сердце» (VII, 113), которого надо вытравить из себя стрихнином цинизма.

И вот ведь что жутко. Эту ампутацию совести нельзя проделать сознательно. Наверно, такое вытворяют над собой лишь в помрачении ума, инстинктивно, содрогаясь от душевной боли, не смея взглянуть в зеркало.

Сильную, горячую совесть надо глушить и травить как можно жестче.

Плюнуть в лицо поверженным. Отказать им в праве на достоинство — на последнее оружие мучеников. Приравнять их к презренным скотам и чеканно щелкнуть рифмованным бичом: «К чему стадам дары свободы?»

Тогда любая, даже самая жгучая и неотвязная совесть должна уняться, скукожиться, притихнуть. Насовсем.

Подобный душевный кунштюк у психоаналитиков называется вполне респектабельным словом: «рационализация». Латинский корень «ratio» источает лестную ауру, мы ведь все безусловно разумные люди, не так ли, господа?

Увы, термин неточен. Правильнее охарактеризовать этот процесс можно как «бессознательный самообман», а на худой конец как «псевдорационализацию».

Чтобы оправдать человека перед им самим, услужливая душа подсовывает ему ложную логическую конструкцию, хотя и убедительную на первый взгляд.

Это как бы искусственная почка, изобретательная и милосердная, отфильтровывающая смертоносный яд правды о себе. Если почки отбиты, лучше такая, чем ничего.

Когда нужно отгородиться от собственной низости, ущербности, жгучих мук совести, то подсознание напяливает человеку на голову плотный мешок самообмана, чтобы бедолага не смог ужаснуться отражению в зеркале. Хотя так можно заморочить лишь подслеповатого и слабого. Это удел, достойный соболезнования.

Лучше всех уловил суть псевдорационализации поэт, выдохнувший поистине гениальные строки:

Тьмы низких истин нам дороже

Нас возвышающий обман (III/1, 253).

Написавший это автор прежде всего нуждался именно в возвышении той униженно распластанной, боязливой фигурки, в которую превратила буйного «певца свободы» могучая государственная машина России. Ее винить не приходится. Она вовсе не наваливалась всем своим дуроломным весом, просто зацепила юношу зубчиком шестеренки, сбросила в теплую серую грязь провинции, а он возьми да сломайся.

Вот отчего поэт уверовал, что важней всего героическая репутация, даже если она зиждется на подтасовках и лжи.

Он завещал своим будущим почитателям из трясины, в которой барахтался: «Да будет проклят правды свет» (III/1, 253).

Сила поэтического слова неимоверна. И над Пушкиным сбылось его поразительное проклятие.

* * *

Полагаю, можно считать доказанным, что главной причиной Кишиневского перелома стал разгром масонской ложи «Овидий» в 1822 году. Все прочие традиционно называемые причины, такие, как поражение карбонариев или военные неудачи греков, пренебрежимо малы или не совпадают с кульминацией кризиса во времени.

Не следует сбрасывать со счетов гнет подневольного прозябания, хандру и ностальгию по столичным удовольствиям, но эти факторы послужили только фоном духовной катастрофы.

Обоснованно указывая на «главный источник разочарований и горечи», повлекший кризис, Ю. М. Лотман сокрушается: «нам трудно даже представить себе, каким ударом стали для Пушкина разгром кишиневской группы, арест Раевского и отстранение Орлова, зрелище открытого насилия и беззакония в действиях властей, трусости и предательства людей, еще вчера казавшихся единомышленниками или, по крайней мере, вполне порядочными»208.

Веское мнение уважаемого ученого заставляет призадуматься. Действительно, способны ли мы, рядовые люди из «презренной толпы», вообразить, какие неимоверные духовные сдвиги претерпевал под ударами судьбы великий поэт, вдобавок потрясающе мужественный и предельно искренний человек?

Что ж, перечислим еще раз вкратце основные факты.

Брошенный в тюрьму Владимир Раевский адресует Пушкину стихи, в которых призывает его посвятить лиру гражданскому служению. Однако Пушкин «закаялся» и отвечает на призыв друга отказом. При этом он указывает на совершенно неубедительную и вдобавок ложную причину, а именно, равнодушие читателей к его творчеству.

Зря Ю. М. Лотман пеняет нам на нехватку воображения. Вовсе не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы сделать напрашивающиеся выводы. Как ни печально, никакой загадки тут нет, и поведение Пушкина совершенно недвусмысленно.

IX

Будь пушкиноведы немного проницательнее, рельефные образцы самообмана в творчестве Пушкина давно украсили бы учебники психологии.

Его стихи изобилуют попытками бегства от действительности в уютный мирок благовидной лжи. Хотя, строго говоря, есть немалая разница между подсознательной рационализацией и просто ложью, а тем более, поэтическим вымыслом. Главное отличие состоит в том, что обманутый истово верит собственным словам.

Всего две строчки в стихотворении «К Овидию» (1821) содержат целый букет явных отклонений от истины:

Суровый славянин, я слез не проливал,

Но понимаю их; изгнанник самовольный… (II/1, 219)

Поэт, который в стихах, письмах и разговорах то и дело кокетничал своим африканским происхождением и соответствующим пылким нравом^209, вдруг преображается в славянина, да еще и «сурового» вдобавок.

Как мы помним, в апреле 1820 г. Пушкин пролил в кабинете Карамзина буквально лужу слез, умоляя спасти его от ссылки в Сибирь. Теперь же он беззастенчиво позерствует, отгораживаясь от унизительных воспоминаний.

Упомянутые Овидием в «Tristia» ручьи слез, пятнавших его рукописи^210, служат для Пушкина поводом покрасоваться в сравнении с великим собратом. Его горделивая снисходительность выглядит предельно искренней, и закрадывается подозрение, что броня жалкого самообмана сделала поэта вовсе нечувствительным к собственной фальши.

Все так же, наперекор очевидности, он изображает свою высылку на юг как добровольное изгнание. Сходным образом в элегии «Погасло дневное светило…» (1820) Пушкин аттестует себя «искателем новых впечатлений» (II/1, 147), бежавшим из отеческих краев.

«Видеть в этом образе — образе беглеца, добровольного изгнанника — лишь цензурную замену фигуры ссыльного нет достаточных оснований»211, — отмечает Ю. М. Лотман. Пожалуй, так оно и есть. Однако трудно согласиться с исследователем, когда он далее утверждает, что «смысл трансформации образа ссыльного в беглеца» коренится в «типовом романтическом „мифе“». Поскольку в «универсуме романтической поэзии» движение равнозначно освобождению, возникает «устойчивый романтический сюжет — „изгнание есть освобождение“»212.

По ходу элегантной культурологической манипуляции измаявшийся юноша с уязвленным бешеным самолюбием превращается всего лишь в «типового» романтика. На сладкий самообман поэта наслаивается слепота ученого, которому исследовательские шоры мешают разглядеть пушкинскую игру в прятки с болезненной действительностью.

К тому же здесь Ю. М. Лотман лишний раз водружает поэта на прокрустов пьедестал своей концепции, согласно которой «гениальный мастер жизни» Пушкин всегда и во всем руководствовался «сознательной и программной жизненной установкой», а его стихи и поступки свидетельствуют «о навыке строгого самоанализа и сознательной лепке своего характера, устранении из него всего, что не соответствовало обдуманной норме поведения»213.

Все это написано ученым о ком-то другом, не о Пушкине. Возможно, о себе самом.

Уже упоминавшееся черновое письмо из Михайловского императору Александру I (1825) позволяет уяснить, каким извилистым путем воображение Пушкина превратило высылку по одобренному царем вердикту Государственного совета в добровольное изгнание: «Я решился тогда вкладывать столько неприличия и столько дерзости в свои речи и в свои писания, чтобы власть вынуждена была, наконец, отнестись ко мне как к преступнику: я жаждал Сибири или крепости, как средства для восстановления чести»214.

При сопоставлении с биографическими фактами здесь обнаруживается все тот же, удручающе нелепый и очевидный самообман.

По ходу своих дерзких эскапад Пушкин явно не допускал и мысли о возможной каре. Напомним, что он оказался первым вольнодумцем, понесшим наказание за прошедшие к тому времени девятнадцать лет правления Александра I. А если уж поэт так горячо жаждал «восстановления чести», ему никак не следовало рыдать в кабинете Карамзина, умолять о заступничестве и униженно ручаться честным словом за свое примерное поведение впредь.

Таким образом, либо Пушкин в письме императору зачем-то конструировал «типовой романтический „миф“», согласно Ю. М. Лотману, либо взахлеб лгал, пытаясь снискать уважение. Однако в зазоре между этими двумя не слишком правдоподобными версиями есть место для еще одной гипотезы.

Можно предположить, что мы имеем дело с одним из случаев так называемой рационализации, которые хорошо известны психоаналитикам. Например, Э. Фромм указывает, что «человек может пытаться устранить противоречия в своих чувствах с помощью идеологической конструкции или прикрыть подавляемую им мысль такой рационализацией, в которой выражается прямо противоположная идея»215.

Нередко подспудные хитросплетения травмированной психики оказываются гораздо сильнее, чем интеллект и воля. В результате возникает разрыв с реальностью, и человек безоговорочно подчиняется лукавым уверткам своего подсознания.

Найти другое разумное объяснение вышеприведенным пушкинским текстам не получается. Разумеется, эта догадка не слишком вяжется с трафаретным обликом гениального поэта, лучезарного мудреца и несравненного героя. Но факты упрямо диктуют свое.

Не всякий писатель наделен умением пристально, с беспощадной честностью вглядываться в закоулки собственной души. Хотя, наверно, именно в этом состоит великий дар, неотделимый от призвания великого художника — такого, как Лермонтов или Достоевский. А за неимением этого дара, но при наличии таланта остается мастерить кружева из банальностей, пусть даже изящные и блистательные, завораживающие публику и до поры до времени восхищающие критиков.

Так или иначе, сложно отделаться от впечатления, что Пушкин безусловно верил написанному под диктовку своего подсознания. Он всерьез полагал, будто отправился в добровольное изгнание, не пролив ни слезинки. Несмотря на восторженное преклонение окружающих, он ощущал себя среди равнодушной и хладной толпы, перед которой негоже метать бисер свободолюбия. Ему не удалось найти другого способа, чтобы сохранить драгоценное самоуважение.

С учетом этого прискорбного обстоятельства мы можем понять наконец, как и почему написаны письмо Александру I, стихотворения «К Овидию», «Свободы сеятель пустынный…», оба послания к Владимиру Раевскому.

У Пушкина сплошь и рядом зарифмованный самообман магически преображает ранящую, гнетущую реальность. Лишь осознав это, можно найти ключ к верному прочтению многих стихотворений поэта, в том числе программных — таких, как «Разговор книгопродавца с поэтом», «Поэт и толпа», «Памятник».

Впрочем, подробно развивать наметившуюся тему здесь излишне. Нас пока главным образом интересует, что же случилось с «певцом свободы» в южной ссылке.

А произошло вот что. К осени 1822 г. Пушкин пережил полное крушение всех своих надежд на освобождение. Более того, судьба дала ему достаточно веские наглядные поводы для худших опасений. И он сделал выводы.

Если в 1821 г. поэт «закаялся» писать стихи в оппозиционном духе, то после 1822 г. он уже не позволяет себе никаких резких высказываний в адрес правительства. Вообще всю последующую жизнь он подчеркнуто воздерживается от поступков, публикаций или высказываний, которые могли бы вызвать неудовольствие властей, заронить малейшие подозрения в нелояльности.

Пылкий юноша, искавший «цель благородную», превращается в циничного эгоиста и мизантропа.

Из неистового бунтаря-тираноборца получился смирный и здравомыслящий монархист.

На смену «певцу свободы» приходит апологет чистого искусства, впрочем, не гнушающийся рифмованными славословиями царю или острыми политическими стихами (например, «Клеветникам России»).

Все это уже не догадки, а факты.

Такую резкую метаморфозу нельзя объяснить ничем, кроме простой и не слишком симпатичной причины. Испуг. Глубочайший страх перед властями, угнездившийся в душе поэта на всю оставшуюся жизнь.

Увы, нет ни малейших оснований предполагать, будто смена исторических обстоятельств или накопление жизненного опыта постепенно привели поэта к радикальной перемене его юношеских взглядов. Кишиневский перелом совершился слишком быстро, на протяжении полугода. А в результате Пушкин не столько переменил свои убеждения, сколько попросту не рисковал их высказывать. На сей счет имеются прямые доказательства, которые в пушкинистике принято замалчивать или безбожно извращать.

Хорошо известно, что весной 1826 г. Пушкин в прошении на высочайшее имя изложил «всеподданнейшую просьбу» о помиловании «с истинным раскаянием и с твердым намерением не противуречить моими мнениями общепринятому порядку (в чем и готов обязаться подпискою и честным словом)». Вскоре, при личной встрече с Николаем I это обещание оказалось повторено и скреплено рукопожатием.

Незадолго до того, 7 марта 1826 г. ссыльный Пушкин писал В. А. Жуковскому: «Каков бы ни был мой образ мыслей, политический и религиозный, я храню его про самого себя и не намерен безумно противоречить общепринятому порядку и необходимости» (XIII, 265–266). Разумеется, это написано в расчете на перлюстрацию, и вместе с тем совершенно искренне.

Тут не оговорка и не мимолетная слабость, а сознательная жизненная позиция: помалкивать, чтобы не навлечь на себя гнев могущественных властей.

Аналогичное признание имеется в черновых набросках «Опровержение на критики», написанных осенью 1830 г.

Глубоко уязвленный «фиглярством и недобросовестностью» (XII, 152) литературной критики (Ф. В. Булгарина и Н. А. Полевого и др.), в частности, меткой кличкой «мещанин во дворянстве» (XII, 160), Пушкин заявляет: «Но от кого бы я ни происходил — от разночинцев, вышедших во дворяне, или от исторического боярского рода, одного из самых старинных р.<усских> родов, от предков, коих имя встречается почти на каждой странице истории нашей, образ мнений моих от этого никак бы не зависел; и хоть нигде доныне я его не обнаруживал и никому до него нужды нет, но отказываться от него я ни чуть не намерен» (XII, 161, курсив добавлен).

Может показаться, что Пушкин здесь говорит исключительно о своем отношении к общественным предрассудкам. Ничего подобного. Ему совершенно незачем было утаивать свое неприятие сословной розни или аристократической спеси, тем более, уже в следующей фразе он черным по белому пишет: «Каков бы ни был образ моих мыслей, никогда не разделял я с кем бы ни было демократической ненависти к дворянству» (XII, 161). А в предыдущих абзацах «Опровержения на критики» указано, что именно авторы «Литературной газеты» «вооружились» против «смешного чванства» «чиновных литераторов» перед мещанами (XII, 152).

С другой стороны, Пушкин понимал, что любой «образ мнений» об аристократии применительно к России будет с неизбежностью опираться на три узловые точки: оценку самодержавия, дворянства и крепостничества. Именно такой ход рассуждений он продемонстрировал еще в августе 1822 г., делая черновые заметки по русской истории XVIII века (XI, 14–17).

Следовательно, и в набросках 1830 г., и в письме Жуковскому 1826 г. Пушкин подразумевает свои потаенные политические взгляды вообще.

Пожалуйста, вдумайтесь, уважаемый читатель, чего стоит творчество знаменитого писателя, который старательно замалчивает свой «образ мыслей». Если не ошибаюсь, в этом отношении лучший поэт России возвышается особняком среди гигантов мировой литературы.

Слухи насчет грядущего разворота внутренней политики Николая I в сторону либерализма, увы, оказались беспочвенными. Пушкинский «образ мнений» касательно крепостничества, дворянства и бюрократии так и останется «нигде не обнаруженным».

Ну и правильно, скажет умудренный историческим опытом читатель, не всем же на виселице болтаться или в каторжном бараке гнить.

Совсем некстати приходят на память жгучие слова Осипа Мандельштама из «Четвертой прозы».

«Все произведения мировой литературы я делю на разрешенные и написанные без разрешения. Первые — это мразь, вторые — ворованный воздух. Писателям, которые пишут заведомо разрешенные вещи, я хочу плевать в лицо, хочу бить их палкой по голове и всех посадить за стол в Дом Герцена, поставив перед каждым стакан полицейского чаю и дав каждому в руки анализ мочи Горнфельда.

Этим писателям я бы запретил вступать в брак и иметь детей. Как могут они иметь детей? — ведь дети должны за нас продолжить, за нас главнейшее досказать — в то время как отцы их запроданы рябому черту на три поколения вперед»216.

Конечно же, Мандельштам писал здесь о своих трусливых и продажных современниках. Ни в коем случае не о «солнце русской поэзии». Он и не подозревал, что ненароком угодил и любимому им Пушкину не в бровь, а в глаз.

X

После Кишиневского кризиса Пушкин на всю жизнь приобрел «полный иммунитет» к «политической заразе», как выразился Н. О. Лернер^217. Доля изгнанника показалась ему непосильно горькой, и до конца своих дней сломленный «певец свободы» старательно избегал поступков, которые могли бы вызвать малейшее неудовольствие властей.

К тому же арест Владимира Раевского безусловно произвел на Пушкина сильнейшее, неизгладимое впечатление. Рассказывая о своем посещении ссыльного поэта в Михайловском в январе 1825 г., И. И. Пущин вспоминает: «Когда я ему сказал, что не я один поступил в это новое служение отечеству, он вскочил со стула и вскрикнул: „Верно, все это в связи с майором Раевским, которого пятый год держат в Тираспольской крепости и ничего не могут выпытать“»218. Вот первое, что пришло на ум Пушкину, едва речь зашла о тайном обществе.

В начале 1824 г. Пушкин сопровождал И. П. Липранди в поездке из Одессы в Бендеры, и ему представился случай навестить В. Ф. Раевского, который уже два года томился в тюремной одиночке. На обратном пути поэт остановился на ночлег у брата Липранди в Тирасполе, а затем, по свидетельству мемуариста, произошло вот что.

«Когда он проснулся, брат мой был уже у Сабанеева и, возвратясь, нашел Пушкина готовым к отъезду. Но предложение видеться с В. Ф. Раевским, на что Сабанеев, знавший их близкое знакомство, сам выразил согласие, Пушкин решительно отвергнул, объявивши, что в этот день, к известному часу, ему неотменно надо быть в Одессе. По приезде моем в сию последнюю, через полчаса, я был уже с Пушкиным, потому, как замечено мною выше, всегда останавливался в клубном доме Отона, где поселился и Александр Сергеевич. На вопрос мой, почему он не повидался с Раевским, когда ему было предложено самим корпусным командиром, — Пушкин, как мне показалось, будто бы несколько был озадачен моим вопросом и стал оправдываться тем, что он спешил, и кончил полным признанием, что в его положении ему нельзя было воспользоваться этим предложением, хотя он был убежден, что оно сделано было Сабанеевым с искренним желанием доставить ему и Раевскому удовольствие, но что немец Вахтен не упустил бы сообщить этого свидания в Тульчин, „а там много усерднейших, которые поспешат сделать то же в Петербург“, — и пр. Я переменил разговор, видя, что куплеты „Певца в темнице“ были главной причиной отказа, и находил, что Пушкин поступил благоразумно: ибо Раевский не воздержался бы от сильных выражений, что, при коменданте или при дежурном, было бы очень неловко, и, как заключил я во время разговора, Александр Сергеевич принимал это в соображение. „Жаль нашего Спартанца“, — не раз, вздыхая, говорил он»219.

По свидетельству того же Липранди, «Александр Сергеевич всегда восхищался подвигом, в котором жизнь ставилась, как он выражался, на карту. Он с особенным вниманием слушал рассказы о военных эпизодах; лицо его краснело и изображало жадность узнать какой-либо особенный случай самоотвержения; глаза его блистали, и вдруг часто он задумывался»220. Но на сей раз, как видим, античная доблесть Раевского вызвала у Пушкина не восхищение, а сожаление.

Достойно удивления, до чего разительно и наглядно переменился бесшабашный храбрец и бунтарь. Если в январе 1822 г. Пушкин поспешил предупредить Раевского о грозящем аресте, то теперь он побоялся навестить своего лучшего друга, собрата по музе, уже два года томящегося в тюремной одиночке. Да и беспомощная попытка соврать при объяснениях с Липранди не допускает двоякого истолкования.

Упоминая этот случай в очерке жизни и творчества Пушкина, Ю. М. Лотман, вслед за автором воспоминаний, расточает похвалы отменному благоразумию и необычной в данном случае подозрительности доверчивого по натуре поэта^221. Но если разобраться непредвзято, эпизод не вызывает восхищения. Пушкин отказался совершить даже не подвиг во имя дружбы и человеколюбия, а совершенно естественный поступок, вовсе не предосудительный, отнюдь не грозивший сколько-нибудь серьезными последствиями. Крепко вразумленный гонениями поэт побоялся даже крохотного пятнышка на своей репутации, впрочем, и без того вдрызг изгаженной в глазах властей.

Не пройдет и двух лет, как грянет восстание на Сенатской площади, а потом Пушкин сделает свое знаменитое признание Николаю I на аудиенции в Кремле: «все друзья мои были в заговоре, и я не мог бы не участвовать в нем»222. После того, как бывший «певец свободы» побоялся всего лишь проведать близкого друга в тюрьме, эти слова выглядят кокетливой фальшью и расчетливой игрой на струнке рыцарственности.

Поскольку миф о редкостной храбрости Пушкина общеизвестен и никем не подвергался сомнению, попробуем для начала уточнить необходимые понятия.

Смелость бывает разной. Вовсе не требуется сверхчеловеческого мужества, чтобы затевать пьяную драку или щеголять показной доблестью у дуэльного барьера. Совсем другое дело, когда неведомый тебе чиновник в погонах подшивает в твое пухлое досье очередную бумажонку, возможно, злобно лживую. Этот поклеп тебе никогда не предъявят в лицо, и ты заведомо не сумеешь оправдаться. Облыжная бумажонка исковеркает всю твою жизнь, обречет на нищее прозябание в глуши.

А вездесущие шпики завидуют и ненавидят, они рады выслужиться, они готовы раздуть любую мелочь до размеров государственного преступления. И надо вести себя безукоризненно, не давая доносчикам ни единой зацепки. Иначе тебе не видать сытой и спокойной жизни. Вот что накрепко усвоил поэт в Кишиневе.

Чтобы выстоять под прессом безликой государственной машины, нужен особый сорт храбрости. Необходимы стойкость, внутренняя свобода, отвращение к кривде.

Ничего этого в характере Пушкина, увы, и близко не было.

Теперь мы можем понять, почему с тех пор в пушкинской биографии отчетливо прослеживается благоприобретенная привычка сторониться опальных и «падших». Чрезмерная опасливая расчетливость, впервые обнаружившаяся в Тирасполе, впоследствии неизменно брала верх над чувством солидарности с гонимыми. Проще говоря, в перевоспитавшемся Пушкине глубоко засело ползучее шкурничество. Рассмотрим хорошо документированные и всесторонне изученные примеры.

В январе 1832 г. в Москве молодой философ и публицист И. В. Киреевский начал выпускать литературный журнал «Европеец», однако после выхода всего лишь двух номеров издание подверглось запрещению. Недреманное око III Отделения узрело в публикуемых Киреевским рецензиях опасные политические подтексты, а Николая I сильно разгневала статья «Горе от ума», в которой самодержец усмотрел, по выражению А. Х. Бенкендорфа, «самую неприличную и непристойную выходку на счет находящихся в России иностранцев»223.

Кн. П. А. Вяземский выразил свое негодование по поводу закрытия «Европейца» в пространном письме А. Х. Бенкендорфу. В. А. Жуковский отправил два протестующих письма, и главе III Отделения, и Николаю I, а затем пытался защитить И. В. Киреевского в беседе с царем.

Надо полагать, они действовали не только из соображений корпоративной этики или родственных побуждений (Киреевский доводился Жуковскому племянником). Тайная полиция создала вопиющий прецедент, без суда и следствия запретив журнал за статьи, прошедшие цензуру. И мыслящие люди, наделенные честью и совестью, не смогли отмолчаться.

К тому же тогда в России выходило всего восемь литературных журналов, но интерес представляли только два из них, «Московский телеграф» и «Телескоп»224. На новое периодическое издание возлагались большие надежды. Сотрудничать с «Европейцем» согласились В. А. Жуковский, кн. П. А. Вяземский, Е. А. Баратынский, Н. М. Языков, А. И. Тургенев, кн. В. Ф. Одоевский.

Что касается Пушкина, то как раз накануне запрещения журнала он послал Киреевскому пять строф из «Домика в Коломне» для публикации в «Европейце», причем в сопроводительном письме не скупился на похвалы: «Дай бог многие лета Вашему журналу! если гадать по двум первым №, то Европеец будет долголетен. До сих пор наши журналы были сухи и ничтожны или дельны да сухи; кажется Европеец первый соединит дельность с заманчивостию» (XV, 9).

А уже спустя десять дней, 14 февраля Пушкин писал И. И. Дмитриеву: «Вероятно Вы изволите уже знать, что журнал „Европеец“ запрещен в следствие доноса. Киреевский, добрый и скромный Киреевский, представлен правительству сорванцем и якобинцем! Все здесь надеются, что он оправдается и что клеветники — или по крайней мере клевета — устыдится и будет изобличена» (XV, 12).

Судя по этим двум письмам, для Пушкина было бы прямым долгом чести вслед за Жуковским и Вяземским заступиться за такой перспективный журнал и оклеветанного И. В. Киреевского! Тем более, его отношения с императором и Бенкендорфом в прошлом году стали чрезвычайно теплыми.

Однако поэт почел за благо промолчать и не вмешиваться. Видите ли, в то время Пушкин был всецело поглощен своим проектом новой литературно-политической газеты «Дневник» и предпринимал хитроумные маневры, еще с прошлого года лавируя между императором и III Отделением, стараясь привлечь в соредакторы журналиста Н. И. Тарасенко-Отрешкова, а главное, пытаясь столковаться с Н. И. Гречем за спиной Ф. В. Булгарина^225. И к лету его дела наконец пошли на лад, судя по тому, что Греч бодро сообщил в письме Булгарину 1 июня 1832 г.: «С Пушкиным мы сходимся довольно дружно, и я надеюсь, что сойдемся в деле. Но, ради Бога, не думай, чтоб я тобою пожертвовал. Улажу все к общему удовольствию»226.

Сами посудите, в такой сложной и щекотливой ситуации Пушкин никак не мог рисковать благоволением государя, пытаясь вступиться за Киреевского. Здесь надо еще принять в расчет, какими важнейшими соображениями он руководствовался. По свидетельству кн. П. А. Вяземского, Пушкин «принялся за журнал вовсе не из литературных видов, а из экономических. Ему нужны были деньги, и он думал, что найдет их в журнале»227. Как видим, поэт не решился отстаивать попранную в его глазах справедливость по достаточно веской причине.

Впрочем, не прошло и каких-то пяти месяцев после запрещения «Европейца», как Пушкин осмелел настолько, что послал И. В. Киреевскому сочувственное письмо в обход казенной почты.

«Я прекратил переписку мою с Вами, опасаясь навлечь на Вас лишнее неудовольствие или напрасное подозрение, не смотря на мое убеждение, что уголь сажею не может замараться. Сегодня пишу Вам по оказии, и буду говорить Вам откровенно» (XV, 26) — пишет он 11 июля 1832 г.

Для начала автор письма тонко объясняет свое полное бездействие по ходу скандала вокруг «Европейца». Он имеет в виду случившееся в том же феврале недоразумение с публикацией стихотворения «Анчар», где А. Х. Бенкендорф между строк усмотрел крамольные намеки на подавление польского восстания в 1831 г.228. Однако за неполных полмесяца дело благополучно разъяснилось, после чего шеф жандармов от лица императора прислал поэту в знак примирения дорогой подарок, свежеизданное сорокатомное собрание законов Российской Империи.

Так что на поверку пушкинские намеки ради самооправдания не обладают ни малейшим правдоподобием. Более того, пользуясь вернувшимся благорасположением властей, постаравшихся загладить неловкий казус, он вполне мог вступиться за Киреевского с тем же пылом, с каким он только что защищал себя.

Пушкин продолжает, выказывая отменную осведомленность и горячее сочувствие: «Запрещение Вашего журнала сделало здесь большое впечатление; все были на Вашей стороне, то-есть на стороне совершенной безвинности; донос, сколько я мог узнать ударил не из Булгаринской навозной кучи, но из тучи. Жуковский заступился за Вас с своим горячим прямодушием; Вяземский писал к Бенкендорфу смелое, умное и убедительное письмо. Вы одни не действовали, и вы в этом случае кругом неправы. Как гражданин лишены Вы правительством, одного из прав всех его подданных; Вы должны были оправдываться из уважения к себе и смею сказать, из уважения к государю; ибо нападения его не суть нападения Полевого или Надеждина. Не знаю: поздно ли; но на Вашем месте я бы и теперь не отступился от сего оправдания; начните письмо Ваше тем что долго ожидав запроса от правительства Вы молчали до сих пор, но etc. Ей богу это было бы не лишнее» (курсив автора. XV, 26).

Он винит Киреевского за безропотность и пагубный недостаток «уважения к государю», отлично понимая, что его доброхотный совет безнадежно запоздал. А затем переходит непосредственно к цели письма: «Между тем обращаюсь к Вам, к брату Вашему и к Языкову с сердечной просьбою. Мне разрешили на днях Политическую и Литературную газету. Не оставьте меня, братие! Если вы возьмете на себя труд, прочитав какую нибудь книгу, набросать об ней несколько слов в мою суму, то Господь Вас не оставит. Ник. Мих. ленив, но так как у меня будет как можно менее стихов, то моя просьба не затруднит и его. Напишите мне несколько слов (не опасаясь тем повредить моей политической репутации), косательно предпологаемой газеты. Прошу у Вас советов и помощи» (XV, 26).

Вот в чем, оказывается, закавыка. До тех пор, пока Пушкин не получил у властей разрешения издавать «Дневник», попытки защитить Киреевского или даже дружеская весточка к нему казались сопряженными с излишним риском. Но теперь ему остро понадобились умелые перья для своей газеты, соответственно, пришла пора вспомнить и о талантливом опальном москвиче.

Заканчивается письмо в мажорной тональности: «Шутки в сторону: Вы напрасно полагаете, что Вы можете повредить кому бы то ни было Вашими письмами. Переписка с Вами была бы мне столь же приятна, как дружество Ваше для меня лестно» (XV, 26). Непонятно, на каком основании поэт утверждает, что его переписка с Киреевским не чревата малоприятными последствиями. Разве что он прозондировал почву в тайной полиции с отрадным для его адресата результатом. Но в таком случае по меньшей мере чудачеством выглядит отсылка письма с оказией, по секрету от властей.

Говоря в целом, приходится отметить, что Пушкин с гениальной непосредственностью умудрился в небольшом письме отобразить изрядный букет качеств своей натуры, не имеющих ровным счетом ничего общего с искренностью, мужеством и благородством.

Ах да, читателя наверняка беспокоит злосчастная доля В. А. Жуковского и кн. П. А. Вяземского, смело выразивших свой протест и перечивших самодержцу в попытках отстоять журнал и его издателя. Представьте себе, их не заковали в кандалы и не бросили в темницу. В. А. Жуковский так и остался при дворе наставником цесаревича, будущего императора Александра II. Что же касается камергера и чиновника по особым поручениям при министре финансов П. А. Вяземского, то он осенью того же года получил служебное повышение, став вице-директором Департамента внешней торговли, и прослужил в оной должности четырнадцать лет.

Отсюда легко судить, каким опасностям подвергся бы придворный историограф Пушкин, если бы он присоединил свой голос к хору друзей, пытавшихся защитить И. В. Киреевского и его журнал.

Впрочем, этот случай не идет ни в какое сравнение с тем, как повел себя Пушкин после закрытия журнала «Телескоп» в ноябре 1836 г. из-за публикации «Философического письма» П. Я. Чаадаева.

Подписавшего журнальный номер цензора А. В. Болдырева уволили, редактора журнала Н. И. Надеждина сослали в Усть-Сысольск. Сочинитель П. Я. Чаадаев был объявлен сумасшедшим и по распоряжению царя отдан под ежедневный медицинский надзор.

Присмотримся к жертвам инцидента.

Поначалу отношения Пушкина и Надеждина сложились плохо, начинающий критик нещадно ругал пушкинские романтические поэмы и «Графа Нулина», поэт отвечал желчными эпиграммами, лишенными даже тени остроумия.

При первой встрече Н. И. Надеждин, показался поэту «весьма простонародным, vulgar, скучен, заносчив и безо всякого приличия» (XII, 159), в свою очередь, по свидетельству М. П. Погодина, «Пушкин кокетничал, как юноша, вышедший только из пансиона»229.

Впрочем, отношения вскоре наладились. Погодин, искавший тогда денег для Пушкина, «как собака»230, сумел разжиться ссудой у издателя популярного «Телескопа»231. Затем «журнальный шут, холоп лукавый» (III/1, 172) и «болван семинарист» (III/1, 175) Надеждин оказался первым критиком, который своей «прозою лакейской» (III/1, 175) одобрил «Бориса Годунова».

В свою очередь, и Пушкин в 1831 г. опубликовал в «Телескопе» водянистый фельетон на Булгарина (XI, 211–215) под псевдонимом «Феофилакт Косичкин».

Разгром «Телескопа» и унизительная расправа над автором «Философического письма» непосредственно касались пушкинского круга общения. Поэт был у Н. И. Надеждина в долгу и в прямом, и в фигуральном смысле, но в гораздо большем, неоплатном долгу пребывал он перед П. Я. Чаадаевым, который безусловно был лучшим пушкинским другом юности, а в 1820 г., похоже, отговорил юного поэта от самоубийства^232.

Пушкин мог хотя бы попытаться объяснить рассвирепевшему императору, что гонения на «Телескоп» и Чаадаева выглядят лишним подтверждением правоты философа, а наилучшим ответом на возмутительное «Философическое письмо» стала бы широкая полемика о судьбах Отечества и величии России. Никакими репрессиями подобный шаг не грозил, разве что вызвал бы кислое неудовольствие венценосного цензора. А ведь Николай I вовсе не был чуждым гласу разума солдафоном, каким его изображали советские историки. Он дорожил репутацией Пушкина, значит, мог и прислушаться к доводам своего литературного фаворита.

Однако храбрый и благородный поэт, известный своей пламенной любовью к друзьям, как воды в рот набрал.

Более того, 19 октября 1836 г. Пушкин как раз закончил пространный ответ на известное ему по рукописи «Философическое письмо» Чаадаева и даже успел прочесть его знакомым. (Он явно придавал своему письму большое значение и написал его на французском языке, к которому всегда прибегал в случае необходимости выразиться как можно точнее.) Узнав о гонениях, постигших адресата, автор поостерегся отправить другу письмо на опасную тему^233.

Впоследствии Чаадаев безуспешно выпрашивал хотя бы копию адресованного ему письма у Жуковского (тот сохранил у себя оригинал после гибели Пушкина).

Общеизвестна цитата из ответа на «Философическое письмо», которая неизменно сопровождает восхваления пушкинского патриотизма: «Хотя лично я сердечно привязан к государю, я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя; как литератора — меня раздражают, как человек с предрассудками — я оскорблен, но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество, или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог ее дал» (XVI, 171, 393).

Традиционно упускают из виду одно щекотливое обстоятельство. Если не прочесть этих слов, опубликованных в 1884 г. П. И. Бартеневым, и судить лишь по публикациям тех лет, никак невозможно заподозрить Пушкина в том, что он всем сердцем переживал за судьбы Отечества.

С тех времен ведут начало две почтенных ветви русского патриотизма. Последователи Чаадаева с болью и гневом говорят о бедах своего народа в надежде на лучшее. Согласно заложенной Пушкиным традиции, патриоту надлежит молчать в тряпочку и ни в коем случае не перечить начальству.

Можно ли попрекать рептильностью «певца свободы», который худо-бедно ужился с душителями свободы? Для начала полезно хотя бы обсудить публично этот каверзный вопрос. И тогда уж перейти к расширенной постановке проблемы, чтобы наконец осознать, насколько способствуют моральному здоровью нации рьяно насаждаемые любовь и уважение к Пушкину.

При разгроме «Телескопа» также пострадал постоянный сотрудник журнала В. Г. Белинский, ставший к тому времени весьма авторитетным критиком. Он потерял работу, вдобавок жандармы заявились в его жилище с обыском. Впрочем, власти не предъявили к нему непосредственных претензий и никакого наказания не последовало.

Несомненно, Пушкин ценил талантливого автора и даже намеревался переманить его из «Телескопа» в свой «Современник». Он искал встреч с Белинским, чтобы завязать сотрудничество, а 27 мая 1836 г. отправил П. В. Нащокину письмо (XVI, 121), в котором просил передать критику тайком свежий номер своего журнала^234.

Вскоре после разгрома «Телескопа» посвященный в планы друга П. В. Нащокин сообщает Пушкину: «Белинский получал от Надежина, чей журнал уже запрещен, 3 т<ысячи>. Наблюдатель предлогал ему 5. — Греч тоже его звал. — Теперь коли хочешь, он к твоим услугам — я его не видал — но его друзья, в том числе и Щепкин, говорят, что он будет очень счастлив, если придется ему на тебя работать. — Ты мне отпиши, — и я его к тебе пришлю» (XVI, 181).

Простодушному Нащокину было невдомек, что царскому любимцу, придворному историографу негоже брать на работу человека с замаранной репутацией, пускай даже явно ни в чем не повинного, но работавшего в неблагонадежном журнале. Боязливость Пушкина возобладала над соблазном залучить в редакцию замечательного критика. Больше года с тех пор Белинский мыкался без средств к существованию и не умер с голоду лишь благодаря помощи друзей.

Не приведи Бог видеть русское холопство, бессмысленное и беспощадное.

Вспомним, когда в 1820 году Пушкину грозила ссылка в Сибирь, лучшие люди России дружно отстояли своего любимца, успевшего стать для отечественной словесности гордостью и надеждой. Этот долг чести Пушкин даже не пытался впоследствии оплатить. За гонимых и «падших» он не заступился ни разу в жизни. Подчеркиваю, ни разу.

На протяжении десяти лет личного знакомства с Николаем I вразумленный опалой поэт не осмелился попросить о смягчении участи ссыльных декабристов. Лишь дважды он обтекаемо воззвал в стихах к царскому великодушию («Стансы», 1826 и «Пир Петра Первого», 1835).

Составляя для императора записку «О народном воспитании» (1826), Пушкин упомянул декабристов и их близких: «должно надеяться, что люди, разделявшие образ мыслей заговорщиков, образумились; что, с одной стороны, они увидели ничтожность своих замыслов и средств, с другой — необъятную силу правительства, основанную на силе вещей. Вероятно, братья, друзья, товарищи погибших успокоятся временем и размышлением, поймут необходимость и простят оной в душе своей». (XI, 43) Вместо слова «погибших» Пушкин сначала написал «каторжников», а далее в черновике следовало: «с надеждою на милость монарха неограниченного никакими законами…» (XI, 312).

Прервав мысль, он вычеркнул обрывок фразы. Осторожная попытка воззвать к царскому милосердию осталась погребенной в черновике.

Осенью 1830 года Пушкин напишет из Болдино кн. П. А. Вяземскому, восхищаясь императором, посетившим холерную Москву: «Каков Государь! Молодец! того и гляди что наших катаржников простит — дай Бог ему здаровье!» Лелея эту светлую мечту, никогда он не посмеет в беседе с царем даже заикнуться об амнистии декабристов^235.

А. О. Смирнова-Россет с умилением вспоминает о том, как однажды Пушкин «долго говорил о деятелях 14-го числа; как он им верен! Он кончил тем, что сказал:

— Мне хотелось бы, чтобы государь был обо мне хорошего мнения. Если бы он мне доверял, то, может быть, я мог бы добиться какой-нибудь милости для них…»236.

Такую трогательную застенчивость все-таки нелишне сопоставить с фактами. Вкратце перечислю несколько биографических деталей.

В апреле 1830 г. поэт обращается к самодержцу через генерала А. Х. Бенкендорфа со щекотливой просьбой: необходимо развеять опасения его будущей тещи, слыхавшей, будто жених ее дочери на дурном счету у правительства. Шеф жандармов с ведома царя высылает Пушкину желанное письменное свидетельство о благонадежности.

Летом и осенью 1831 г. Пушкин с женой снимают дачу в Царском Селе, неоднократно встречаются с Николаем I, и в результате у поэта с императором складываются дружеские отношения.

В ноябре того же года Пушкин назначен на должность официального историографа с окладом 5000 рублей в год.

К лету 1832 г. Пушкин получает разрешение издавать литературную и политическую газету. До него такой важной привилегией обладали только издатели «Северной пчелы» Ф. В. Булгарин и Н. И. Греч. Российский самодержец вряд ли мог придумать более весомый знак благоволения и доверия к литератору.

В марте 1834 г., по просьбе Пушкина, Николай I дает ему крупную ссуду, 20 000 рублей на печатание «Истории Пугачевского бунта».

В августе 1835 г. царь подписывает указ министру финансов о выдаче Пушкину ссуды в 30 000 рублей для погашения долгов.

Итого, в общей сложности, поэт получил из казны беспроцентный кредит в размере своего жалованья за десять лет. Казалось бы, достаточно весомое свидетельство доверия.

Наконец, в январе 1836 г. Пушкину разрешено выпускать ежеквартальный журнал.

Несмотря на все это, он так и робел застенчиво до конца жизни…

Или же опасался заступничеством за несчастных каторжников разгневать царя и лишиться монарших милостей. Кто его знает, чужая душа — потемки.

Нестерпимой фальшью попахивает благостная строка из стихотворения «Я памятник себе воздвиг нерукотворный…» (1836): «И милость к падшим призывал». (III/1, 424)

На самом деле — имел не раз и повод, и возможность «милость призывать», но благоразумно поостерегся.

Обуревавшую Пушкина хроническую боязнь оказаться в глазах властей зараженным «чумой» неблагонадежности вряд ли можно назвать трусостью в полном и прямом смысле слова. Полагаю, читатель вправе дать любое истолкование и сочувственную оценку перечисленным фактам, только за одним исключением: ничего общего с благородством и смелостью такое поведение не имеет.

А пушкинистике не идет на пользу привычка тактично замалчивать стойкую рефлекторную опасливость Пушкина и то, что она угнездилась в его душе как раз после 1822 года. Тут дело даже не в моральных соображениях, но всего лишь в научной добросовестности.

Ясно, почему пушкинисты дружно лепечут сказку о мужественном, искреннем герое, ценившем превыше всего честь. Потому что Россия, как ни одна другая страна в мире, нуждается в ярких образцах гражданской доблести. К счастью, изумительные примеры мужества, стойкости, благородства есть в отечественной истории.

Надо бы наконец разобраться, кто из двоих друзей-поэтов является самым цельным и сокровенным воплощением русского национального духа: сибирский землепашец и учитель крестьянской детворы Владимир Раевский или ценная достопримечательность императорского двора, титулярный советник и землевладелец Александр Пушкин. Естественно, дело тут не в классовой принадлежности.

XI

Нелегко проникнуть в тайные душевные закоулки человека, умершего более полутора веков назад. И уж подавно тут нельзя быть полностью уверенным в справедливости своих догадок.

Вдобавок даже тень подозрения в малодушии кажется донельзя нелепой применительно к легендарному дуэлянту. Со школьной скамьи мы приучены считать его эталоном благородства и образцом мужества. Скрупулезные исследователи насчитали двадцать девять вызовов на дуэль за двадцать лет жизни Пушкина.

С одной стороны, мы располагаем внушительным количеством фактов, от которых не так-то просто отмахнуться, и которые, увы, вряд ли можно объяснить чем-либо иным, кроме трусости. С другой стороны, такому выводу решительно противоречит стойкая пушкинская репутация записного храбреца.

В любом случае импульсивный задор и азарт дуэлянта не надо путать с мужеством, но попробуем разрешить возникшее недоумение, обратившись к первооснове мифа, иными словами, к дошедшим до нас биографическим сведениям.

Самые колоритные свидетельства о необычайной смелости Пушкина содержатся в мемуарах И. П. Липранди, где, в частности, сказано: «Я знал Александра Сергеевича вспыльчивым, иногда до исступления; но в минуту опасности, словом, когда он становился лицом к лицу со смертию, когда человек обнаруживает себя вполне, Пушкин обладал в высшей степени невозмутимостью, при полном сознании своей запальчивости, виновности, но не выражал ее. Когда дело дошло до барьера, к нему он являлся холодным как лед»237.

Здесь нелишне четко представить себе, как выглядел «превертлявый»238 поэт в жизни. Подлинный облик непрерывно гримасничавшего Пушкина, его «оригинальное, арабского типа лицо, до невероятности подвижное»239 едва-едва брезжит сквозь обмолвки почтительных и тактичных мемуаристов. Н. А. Полевой в заметке о портрете кисти В. А. Тропинина высказался так: «физиогномия Пушкина, — столь определенная, выразительная, что всякий хороший живописец может схватить ее, — вместе с тем и так изменчива, зыбка, что трудно предположить, чтобы один портрет Пушкина мог дать о нем истинное понятие»240.

При такой характерной мимике «ледяная» храбрость была бы, по контрасту, особенно заметна. Но никто из прочих мемуаристов не счел столь броскую деталь заслуживающей упоминания.

Примем во внимание и то, что на всем протяжении своих записок Липранди предпочитает лишь описывать высказывания и поступки Пушкина, воздерживаясь от комментариев. Однако он вдруг решительно меняет свойственный ему подход к повествованию, и цветистые пассажи о храбрости Пушкина занимают больше места, чем во всех прочих воспоминаниях о поэте, вместе взятых!

На мой взгляд, мемуары И. П. Липранди достоверны в их фактической основе, но искусно препарированы. Начать с того, что Липранди чуть ли не единственный, кто словно бы не замечает пушкинскую необычайную детскость, о которой речь у нас пойдет чуть ниже.

Верный слуга самодержавия, отставной генерал и бывший провокатор ни единым словом не обмолвился о яростных политических эскападах Пушкина в Кишиневе, хотя вполне мог бы облечь их в удобоваримую подцензурную форму. Все персонажи его записок, включая его самого, ни сном, ни духом не поминают политику. Хотя, с другой стороны, в письме кн. П. А. Вяземскому от 2 января 1822 г. Пушкин аттестует Липранди как единомышленника: «Он мне добрый приятель и (верная порука за честь и ум) не любим нашим правительством и сам не любит его» (XIII, 34).

Так же наглухо умалчивает автор записок о наглядных проявлениях пушкинского духовного перелома в Кишиневе и затем в Одессе. Зато его стараниями создан фундамент мифа о мужественном героическом поэте. Тем самым Липранди ненавязчиво подводит читателя к мысли, что поразительно смелый Пушкин отрекся от декабризма и впоследствии стал придворным поэтом исключительно по доброй воле, ни в коем случае не поддавшись страху.

Полезно сравнить наблюдение Липранди о Пушкине, обладавшем «в высшей степени невозмутимостью» перед лицом опасности, с мнением любящего друга И. И. Пущина, который отметил: «В нем была смесь излишней смелости с застенчивостью, и то и другое невпопад, что тем самым ему вредило»241.

Оба мемуариста отмечают чрезмерную, подчеркнутую аффектацию, сопровождавшую пушкинские проявления отваги. А ведь настоящий смельчак держится иначе, без явной скованности. Зато самолюбивый, обуреваемый боязнью человек, стоя под дулом пистолета, отчаянно боится выказать свой страх нечаянным движением и оттого «леденеет».

И Пущин, и Липранди описывают вовсе не мужество, а истерическую храбрость напоказ.

В связи с этим нуждается в обсуждении еще одна характернейшая черта личности Пушкина. Редкий из мемуаристов не упомянул с восхищенным умилением его детские повадки, детский смех, детскую шаловливость. «Он был уже славный муж по зрелости своего таланта и вместе милый, остроумный мальчик не столько по летам, как по образу жизни и поступкам своим»242, — пишет, к примеру, Ф. Ф. Вигель.

В своих записках о военной кампании на Кавказе в 1829 г. М. И. Пущин вспоминает, в частности, какое впечатление произвела на Пушкина свежая новость о том, что турецкое войско движется навстречу русскому: «По сообщении известия об этом Пушкину, в нем разыгралась африканская кровь, и он стал прыгать и бить в ладоши, говоря, что на этот раз он непременно схватится с турком»243.

Поведение не совсем естественное для тридцатилетнего мужчины, которому предстоит смертельная битва.

Чиновник III Отделения М. М. Попов отозвался в своих мемуарах о храбрости Пушкина исчерпывающе: «Он был в полном смысле дитя и, как дитя, ничего не боялся»244.

Действительно, умственный недоросль не вполне понимает, что такое смерть, и неспособен поверить, что он умрет. Недоросль полностью зациклен на себе и не задумывается о том, что другому человеку больно или страшно. Недоросль всласть издевается над другими, не считаясь с их переживаниями, и наносит оскорбления, не предвидя последствий.

Пушкин был именно таким недорослем и в жизни, и в стихах.

Это не что иное, как инфантилизм. Хорошо известный в психиатрии дефект личности.

Разумеется, великий поэт и средоточие национального достоинства должен бы, по идее, отклоняться от нормы только в лучшую сторону. Хуже того, в современной русской культуре констатация психического расстройства равнозначна тяжелому оскорблению.

Тот факт, что Пушкин страдал, к примеру, ревматизмом^245, иррелевантен с этической точки зрения и безотносителен к его творческому пути.

Несколько запутанней обстоит дело с фактами вроде пристрастия Пушкина к услугам проституток, повлекшего как медицинские, так и литературные последствия. Скажем, примечательна история создания «Руслана и Людмилы». Как писал А. И. Тургенев 3 декабря 1818 г. П. А. Вяземскому, первая венерическая болезнь Пушкина, приковавшая его к постели, «была и первою кормилицею его поэмы»246.

А пушкинские строки «Я стражду восемь дней, с лекарствами в желудке, // С Меркурием в крови, с раскаяньем в рассудке» (II/1, 465) невозможно понять без исторической справки: «медицина того времени все три венерические болезни не считала качественно различными, и все они лечились ртутью (при гонорее — внутрь)»247 (В. В. Вересаев).

Такого рода случаи равным образом не следует ни выпячивать, ни ханжески замалчивать.

Но даже намек на психическую неполноценность Пушкина безусловно породит целую бурю праведного негодования.

Попробуем все-таки рассудить непредвзято, вне навязываемых предрассудками моральных коннотаций.

Если пушистое хвостатое существо мяукает и ловит мышей, следует внимательно отнестись к предположению, что данное существо, скорей всего, является кошкой.

Если взрослый человек постоянно ведет себя как ребенок, он страдает инфантилизмом.

Если человек склонен к частым перепадам настроения, слабоволен, агрессивен, конфликтен, эгоцентричен, грешит самолюбованием, изворотлив и подвержен самообману, достаточно открыть учебник и убедиться, что таков характерный набор симптомов, присущих клиническому психопату.

Разумеется, инфантильный психопат может иной раз выглядеть поразительно смелым человеком. Но обычно он податлив и боязлив с теми, кто сильней его. С государственным аппаратом, например.

Даже неловко объяснять подобные азбучные вещи. Но меня отчасти извиняет то, что применительно к Пушкину их никто до сих пор не замечал. Или не высказал публично.

Сгнивший заживо мозг Ницше ничуть не умаляет дерзкое величие самого поэтичного из философов. Отрезанное в шизофреническом припадке ухо никому не помешало признать Ван-Гога гениальным первооткрывателем новых путей в живописи.

С Пушкиным возникает проблема иного рода. Он не просто поэт, а столп русской культуры, оплот национального чванства и сиятельный баловень государственной политики, начиная со сталинской и кончая путинской.

И при всем при этом его поведение безусловно свидетельствует о тяжелой психопатии. Увы.

Между тем, если рассматривать произведения и поступки психопата, исходя из презумпции его нормальности, исследователи могут пребывать в заблуждении более полутора веков, а на страницах монографий появятся восхитительно научные термины «тайна» и «загадка».

В схожую ситуацию могут попасть биологи, которые не смеют даже усомниться в том, что перед ними лев, а не кошка.

Не назвать ли кошку кошкой? Тогда мы поймем гораздо больше.

Например, примем в расчет то обстоятельство, что горячность, себялюбие и эксцентричность разнузданного психопата приводят к постоянным ссорам, а его бешеное самолюбие мешает уладить дело и понуждает корчить храбреца. Впрочем, по многочисленным свидетельствам, Пушкин всегда охотно шел на примирение, если оно предлагалось на щадящих его самолюбие условиях.

По ходу своих многочисленных дуэлей Пушкин пролил кровь противника один-единственный раз, стреляя в Дантеса. Боюсь, нынешние читатели «Евгения Онегина» даже не подозревают, что в России вплоть до 1832 г. за убийство на дуэли полагалась по закону смертная казнь. Бескровные пушкинские поединки также дают ценную пищу для размышлений.

И наконец, нельзя упускать из виду такой несомненный фактор, как подверженность Пушкина крайнему суеверию.

Вот что сообщает брат поэта: «Одно обстоятельство оставило Пушкину сильное впечатление. В это время находилась в Петербурге старая немка, по имени Киргоф. В число различных ее занятий входило и гадание. Однажды утром Пушкин зашел к ней с некоторыми товарищами. Г-жа Киргоф обратилась прямо к нему, говоря, что он человек замечательный. Рассказала вкратце его прошедшую и настоящую жизнь, потом начала предсказания сперва ежедневных обстоятельств, а потом важных эпох его будущего. Она сказала ему между прочим: „Вы сегодня будете иметь разговор о службе и получите письмо с деньгами“. О службе Пушкин никогда не говорил и не думал; письма с деньгами получать ему было неоткуда. Деньги он мог иметь только от отца, но, живя у него в доме, он получил бы их, конечно, без письма. Пушкин не обратил большого внимания на предсказания гадальщицы. Вечером того дня, выходя из театра до окончания представления, он встретился на разъезде с генералом <А. Ф.> Орловым. Они разговорились. Орлов коснулся до службы и советовал Пушкину оставить свое министерство и надеть эполеты. Разговор продолжался довольно долго, по крайней мере, это был самый продолжительный из всех, которые он имел о сем предмете. Возвратясь домой, он нашел у себя письмо с деньгами. Оно было от одного лицейского товарища, который на другой день отправлялся за границу; он заезжал проститься с Пушкиным и заплатить ему какой-то картежный долг еще школьной их шалости. Г-жа Киргоф предсказала Пушкину его изгнание на юг и на север, рассказала разные обстоятельства, с ним впоследствии сбывшиеся, предсказала его женитьбу и наконец преждевременную смерть, предупредивши, что должен ожидать ее от руки высокого белокурого человека. Пушкин, и без того несколько суеверный, был поражен постепенным исполнением этих предсказаний и часто об этом рассказывал»248.

Кроме того, в воспоминаниях и П. В. Нащокина, и С. А. Соболевского имеются свидетельства тому, насколько глубоко Пушкин верил в предсказание о его смерти от руки блондина. Кстати, Соболевский уточняет одну из формулировок гадалки: «он проживет долго, если на 37-м году возраста не случится с ним какой беды от белой лошади, или белой головы, или белого человека (weisser Ross, weisser Kopf, weisser Mensch), которых и должен он опасаться»249.

В свете этих сведений кажется несколько наивным восхищение смелостью дуэлянта Пушкина при отсутствии точных данных о цвете волос его противников. Однако некоторые авторы воспоминаний дают нам ключ к разгадке.

М. П. Погодин записал 11 сентября 1826 г. в дневнике: «Веневитинов рассказывал о суеверии Пушкина. Ему предсказали судьбу какая-то немка Кирнгоф и грек (papa, oncle, cousin [папа, дядя, кузен (франц.).]) в Одессе. „До сих пор все сбывается, напр., два изгнания. Теперь должно начаться счастие. Смерть от белого человека или от лошади, и я с боязнию кладу ногу в стремя, — сказал он, — и подаю руку белому человеку“»250.

Пожалуй, окончательную ясность в исследуемую проблему вносит рассказ В. А. Нащокиной в записи И. Родионова: «Не помню, кто именно, но какая-то знаменитая в то время гадальщица предсказала поэту, что он будет убит „от белой головы“. С тех пор Пушкин опасался белокурых. Он сам рассказывал, как, возвращаясь из Бессарабии в Петербург после ссылки, в каком-то городе он был приглашен на бал к местному губернатору. В числе гостей Пушкин заметил одного светлоглазого, белокурого офицера, который так пристально и внимательно осматривал поэта, что тот, вспомнив пророчество, поспешил удалиться от него из залы в другую комнату, опасаясь, как бы тот не вздумал его убить. Офицер последовал за ним, и так и проходили они из комнаты в комнату в продолжение большей части вечера. „Мне и совестно и неловко было, — говорил поэт, — и, однако, я должен сознаться, что порядочно-таки струхнул“»251.

Как видим, поразительная храбрость поэта начисто испарялась, едва померещится малейшая угроза его жизни. Однако легенда о пушкинском бесстрашии вводила в заблуждение даже неглупых людей. «Тынянов когда-то очень интересно говорил о том, что во времена Пушкина и декабристов смерти не боялись»252, — вспоминала Л. Я. Гинзбург.

Зная, что суеверный Пушкин панически боялся блондинов, вряд ли можно всерьез рассуждать о его фантастической отваге. Заодно тут напрашивается дискуссия о благородстве человека, который лихо нарывался на поединки с шатенами или брюнетами, будучи полностью уверен в собственной неуязвимости.

Знакомство с фактами позволяет сделать предположение, объединяющее сразу три версии. Преувеличенная скованность Пушкина у дуэльного барьера вполне объяснима его стремлением утаить свой панический страх, от которого не может окончательно избавиться ни застрявший на подростковой фазе развития человек, слабо осознающий свою смертность, ни суеверный фаталист, завороженный сбывающимся предсказанием гадалки.

Три перечисленные гипотезы не противоречат друг другу, следовательно, применимы в любых попарных сочетаниях.

Впрочем, их можно с возмущением отвергнуть. Но тогда останется загадкой, почему же Пушкин на протяжении всей жизни вел себя иногда как самый настоящий трус.

* * *

Собственно говоря, любую историческую личность мы способны увидеть только сквозь наслоения концепций.

Если присмотреться к величайшему из русских императоров, мы под одним ракурсом видим мудрого реформатора, прорубившего окно в Европу и заложившего основу для исторического прогресса, но другой угол зрения покажет нам свирепого сумасброда, который сломал хребет русской самобытности, превратил Православную церковь в унылый канцелярский придаток государства и на века упрочил в целом народе чувство собственной неполноценности по сравнению с Западом.

Не менее амбивалентен взгляд на центральную фигуру российской государственности в ХХ веке. Восторженные апологеты поведают вам о вожде, одержавшем победу в кровопролитнейшей войне, принявшем Россию с сохой, а оставившем с атомной бомбой. Гневные обличители расскажут о кровавом параноике, уничтожившем национальную элиту, перемоловшем в лагерную пыль миллионы неповинных людей, создавшем удушающую тоталитарную систему, где лишь тупость и лицемерие служили верным залогом преуспевания.

Что интереснее всего, любая из перечисленных точек зрения подкреплена безусловными доказательствами. Кстати говоря, если государственная пропаганда начинает петь осанну обоим помянутым выше историческим персонажам, значит, Россия входит в очередной круг своего ада.

С Пушкиным дело обстоит несколько иначе. Он же не какой-то там Иосиф Сталин, чья историческая роль может стать предметом дискуссии. Пушкинский миф сегодня безусловен и безальтернативен.

В отличие от завершенного раз и навсегда прошлого, судьба и стихи Пушкина остаются живым сгустком русской культуры. Всякий раз, когда читатель склоняется над пушкинскими сочинениями, они воскресают в уникальном сегодняшнем облике. Произведения Пушкина неразрывно переплетены с его биографией, а жизнь поэта исподволь просачивается в его стихи. Полностью отрешившись от биографических подробностей и читая только сами по себе пушкинские тексты, мы сплошь и рядом окажемся в заблуждении, а то и не сумеем вообще понять, что же именно поэт выразил в своем стихотворении. А значит, никогда не будет лишней попытка честно разобраться, кем же в действительности являлся Пушкин, и какие тексты собраны под обложкой школьной хрестоматии — облагораживающие душу непревзойденные шедевры или, Боже упаси, циничная стряпня искусного прохиндея.

XII

Теперь мы готовы приступить к разбору одного из самых известных и вместе с тем загадочных стихотворений поэта, написанного осенью 1823 г. в Одессе, «Свободы сеятель пустынный…». Произведение общеизвестное, а для Пушкина этапное, как принято считать, знаменующее перелом в мировоззрении поэта. Конечно же, оно заслуживает пристального и вдумчивого прочтения. Попробуем насладиться всем богатством чувств и мыслей классика, не упуская ни одной строчки.

Изыде сеятель сеяти семена своя.

Свободы сеятель пустынный,

Я вышел рано, до звезды;

Рукою чистой и безвинной

В порабощенные бразды

Бросал живительное семя —

Но потерял я только время,

Благие мысли и труды…..

Паситесь, мирные народы!

Вас не разбудит чести клич.

К чему стадам дары свободы?

Их должно резать или стричь.

Наследство их из рода в роды

Ярмо с гремушками да бич. (II/1, 302)

В первой же строке пристального читателя обескураживает слово «пустынный». Этим эпитетом в русском языке принято награждать безжизненную и бесплодную местность, подобную пустыне. Местность, а не человека. Именно в таком смысле это прилагательное встречается в других стихах Пушкина, к примеру, «Приветствую тебя, пустынный уголок…» (II/1, 89), или «На берегу пустынных волн…» (V, 135).

Неуклюжесть эпитета несомненна и для Т. Г. Цявловской, которая в кратком примечании к этому стихотворению^253 сочла нужным особо отметить: «Эпиграф взят из евангелия от Матфея, гл. 13, ст. 3. Оттуда же и образ первых стихов (пустынный — одинокий)». Почтенная автор академического комментария здесь, мягко говоря, лукавит. В указанной ею главе вообще не встречается слово «пустынный». Зато в следующей главе читаем: «Иисус удалился оттуда на лодке в пустынное место один» (Мтф., 14:13). Вообще в Писании нигде не употреблен эпитет «пустынный» в смысле «одинокий», и мнение Цявловской выглядит неубедительным.

Возникшее затруднение благополучно разрешает словарь Даля: «Пустынный, к пустыне относящ.; безлюдный, отшельный, одинокий»254. Следовательно, «пустынный» в смысле «одинокий» все-таки употреблялось, хотя и крайне редко. Давайте отнесем двусмысленность эпитета к разряду мелких шероховатостей, которые не должны мешать восхищенному, любовному, тщательному чтению.

Тем более, уже в следующей, второй строке нас поджидает новая досадная мелочь: «рано, до звезды». О какой звезде, собственно, идет речь? У многих народов принято исчислять время суток «до первой вечерней звезды». Именно до этого момента длится шаббат у иудеев, а также различные строгие посты у христиан и у мусульман. Вот первое, что приходит на ум. Однако слово «рано» подсказывает нам, что Пушкин имел в виду иное — так называемый «гелиакический восход звезды», то есть «момент первого в году появления звезды над горизонтом на восточной стороне неба на фоне утренней зари», как гласит Большая Советская Энциклопедия^255.

Итак, слово «утренней» просто не влезло в строку, и его приходится недоуменно домысливать. Между прочим, один из черновых вариантов строки гораздо точнее: «Я вышел утром, до звезды» (II/2, 819).

Непонятно, с какой стати поэт исказил смысл уже найденной добротной строки. Читательское недоумение коренится в незнании стержневого принципа, которым руководствовался Пушкин в своей поэтической практике. Главным критерием поэтичности он считал нанизывание аллитераций, элегантно неброских, но отчетливых. Вот чем он занимался по преимуществу, лихорадочно перекраивая черновики. Попробуйте перечитать начальные стихи глазами самого поэта.

Свободы сеятель пустынный,

Я вышел рано, до звезды;

Рукою чистой и безвинной

В порабощенные бразды…

Оба слога слова «рано» негромко аукаются в последующих строках. Поэт старательно отшлифовал черновик, заменив точное «утром» на расплывчато двусмысленное «рано» (поди угадай, ранним вечером или же затемно?). Он выбрал окончательный вариант в ущерб смыслу — ради тонкой, соразмерной, завораживающей звукописи. Все прочее он полагал несущественным. И, как видим, не прогадал. Несуразные по мысли и слогу, нарочито простоватые, но идеально благозвучные строки до сих пор вызывают восторг потомков.

Читателю надлежит догадаться, что во второй строчке «Сеятеля» Пушкин пожертвовал смыслом строки ради ее мелодичности. В противном случае, пытаясь все-таки понять мысль поэта, легко попасть впросак. Как известно, «момент гелиакического восхода звезды зависит от координат звезды и географических координат места наблюдения»256. Да и звезды разные, их много. Скажем, древнеегипетские астрономы предсказывали разлив Нила по гелиакическому восходу Сириуса. Но в такие энциклопедические дебри углубляться не надо, поскольку речь, вне всякого сомнения, идет о Венере, ярчайшем утреннем светиле.

А вот это уже пикантно. В христианской традиции звезда Венера однозначно символизирует Сатану. Одно из его именований, Люцифер, почерпнуто из Вульгаты, латинского перевода Библии, поскольку блаженный Иероним, переводя Книгу Исайи, в стихе «Как упал ты с неба, денница, сын зари!» (Ис. 14:12) подыскал для еврейского слова «хейлель» («утренняя звезда») латинский аналог «lucifer» («светоносный»).

С учетом эпиграфа из Евангелия может померещиться, что Пушкин смутно намекает на нечистую силу, которая загадочным образом имеет отношение к трудам сеятеля. Ведь в таком небольшом по объему стихотворении любая строка, любая подробность становится выпуклой, кажется наделенной большим и важным значением. И тут вспоминается заодно, что именно в южный период творчества поэт испещрил свои рукописи целыми стаями рисованных чертей, отчего в официальный арсенал пушкинистов даже вошел термин «сатанинская тетрадь».

Но такие догадки заводят слишком далеко, хотя они и выстраиваются с удручающей неизбежностью. Будем считать, поэт просто не подумал хорошенько над тем, что у него написалось. Он явно хотел всего лишь подчеркнуть усердное рвение сеятеля, у него и в мыслях не было намекать на Князя Тьмы.

Также маловероятно, что в стихотворении осознанно затеяна перекличка с притчей из Евангелия от Матфея: «Другую притчу предложил Он им, говоря: Царство Небесное подобно человеку, посеявшему доброе семя на поле своем; когда же люди спали, пришел враг его и посеял между пшеницею плевелы и ушел» (Мтф., 13:24,25).

Как видим, помимо воли автора, к строке примешался каверзный побочный смысл. Такие огрехи у Пушкина встречаются гораздо чаще, чем принято считать.

А вот следующая строка, «Рукою чистой и безвинной», не только слащава донельзя, но и вызывает отталкивающее впечатление совершенно неуместным, простодушным самолюбованием. Есть вещи, которые говорить о себе негоже. «Я свят». «Я чист и невинен». «Я прекрасен». Разит отталкивающей фальшью, не правда ли?

Конечно же, это преисполненное чистоты и невинности «я» следует воспринимать как благопристойный вымысел. В стихотворении описывается так называемый лирический герой, не имеющий ничего общего с реальным Пушкиным — забиякой, картежником, сердцеедом и завсегдатаем борделей^257. Что ж, когда лирическое «я» слишком приукрашено по сравнению с реальной личностью автора, это называется позерством. Как правило, такой некрасивой глупости подвержены молодые неискушенные стихотворцы.

Если первые две строки не безупречны, но приемлемы, то уже третья строчка стихотворения наповал разит позой и безвкусицей. Впрочем, не будем слишком строги к молодому поэту. Классик все-таки. Согласно почтенной традиции пушкиноведения, при разборе стихотворений не принято замечать, как пушкинская лира то и дело несносно фальшивит.

«В порабощенные бразды

Бросал живительное семя…»

Поскольку стихотворение в целом аллегорично, простенький троп «порабощенные бразды» понятен и нареканий не вызывает. Но вот слово «живительное» отягощено неточностью. Ведь семя не оживляет, оно само содержит зачаток будущей жизни. Для сравнения попробуйте сказать «живительный зародыш», «живительный эмбрион», и нелепость эпитета станет очевидной. Следовательно, семя не «живительное», а живое.

Самое интересное, Пушкин отдавал себе в этом отчет — в черновых набросках он поначалу употребил правильный эпитет:

«В неблагодарные бразды

Бросал я семена живые» (II/2, 819).

Дело тут вот в чем. Строка «Бросал живительное семя» безупречна ритмически, четырехстопный ямб с пиррихием на третьей стопе гладок и благозвучен. Зато в лексически точную строку «бросал живое семя», как ни крути, надобно втиснуть еще одну двухсложную стопу. Получится ритмически отягощенный стих, который Пушкину органически претил, над которым он потешался.

В «Записках» Кс. А. Полевого есть интересное свидетельство о Пушкине: «Рассуждая о стихотворных переводах Вронченки, производивших тогда впечатление своими неотъемлемыми достоинствами, он сказал: „Да, они хороши, потому что дают понятие о подлиннике своем; но та беда, что к каждому стиху Вронченки привешана гирька!“»258.

Именно для того, чтобы избежать уродливой «гирьки» ямба с ударениями на каждой из четырех стоп, Пушкин заменил «живое» на «живительное». Авось никто не заметит нелепицы. И ведь в самом деле — не замечают.

Мы видим, что Пушкин жертвует и смыслом, и точностью выражений ради благозвучия. Сам по себе такой выбор свидетельствует о неумелости либо нерадивости стихотворца. Настоящий мастер способен сочетать и то, и другое.

Однако подмеченная в пятой строке лексическая шероховатость не идет ни в какое сравнение с тем насилием над русским языком, которое Пушкин предпринимает далее.

«Но потерял я только время,

Благие мысли и труды».

Сказано вроде бы понятно и просто, но присмотримся к синтакисису. Ради размера поэт изменил порядок слов, тем самым исказив суть написанного. Неуклюжая инверсия смещает смысловой акцент, и вместо «только потерял» получается: потеряно «только время…» и т. д. Но это еще полбеды.

Ряд из трех дополнений, «время», «мысли», «труды» управляется сказуемым «потерял». Таким образом, поэт, в частности, говорит: «я потерял благие мысли». Продираясь сквозь корявую грамматику, читатель худо-бедно понимает, что подразумевал здесь автор: «я сеял благие мысли впустую» или же «мои мысли приняли иное направление, противоположное благому». Но в обоих случаях смысл выражен очень странно и неуклюже, наперекор грамматическому строю русского языка. Вдобавок употребленная Пушкиным евангельская аллегория здесь начинает хромать. Если семена, попавшие на неблагодатную почву, можно назвать потерянными, то поэт вовсе не утрачивает свои мысли, когда воплощает их в стихах. Даже если публика осталась к ним равнодушной.

А уж выражение «потерял труды» вообще звучит не по-русски.

Оплошности подобного рода Пушкин беспощадно высмеивал, правда, он замечал их только в чужих стихотворениях. Например, в письме А. А. Бестужеву от 8 февраля 1824 г. (XIII, 87–88) он потешается над заключительными строками «похабного мадригала» А. А. Родзянко:

«Вчера, сегодня, беспрестанно

Люблю — и мыслю о тебе»259.

Но употребленная в «Сеятеле» причудливая конструкция «потерял только время, мысли и труды» в гораздо большей степени заслуживает того, чтобы ее, как выразился сам Пушкин о мадригале Родзянко, поместили «в грамматику для примера бессмыслицы» (XIII, 88).

Мы внимательно прочитали первую строфу, и обнаружилось, что всего семь строчек содержат изрядный клубок прегрешений против хорошего вкуса, здравого смысла и русского языка.

При этом вторая строфа разительно отличается от предшествующей, в ней нет никаких изъянов, впрочем, равно как нет и особых поэтических достоинств. О причине этого будет сказано немного позже. Пока отметим, что при всей своей внешней хлесткости заключительная строфа производит блеклое впечатление, там нет ни единой истинно поэтической строчки, достойной восхищения.

Но следует отметить, что вторая строфа «Сеятеля» искусно прошита гулкой, чарующей звукописью: «род — дам — дар — бод». Завораживающая акустика стиха настолько сильна, что она с лихвой искупает словесную неопрятность, образную скудость и убожество содержания. По своему воздействию на читателя пушкинская звукопись вполне сравнима с магическим заклинанием.

Именно эта сторона пушкинского творчества, наиболее развитая, мощная и интересная, сознательно культивировавшаяся самим поэтом, исследована меньше всего^260. И не стоит надеяться на обилие открытых научных публикаций на данную тему в будущем, поскольку тут затронута область методов подспудного и глубокого воздействия словом на человеческую психику.

В целом же стихотворение представляет собой довольно бесхитростную аллегорию, изложенную с газетной незатейливостью. Притом главная мысль поэта, рекордная по цинизму и густопсовой реакционности, совершенно однозначна. Согласно Пушкину, все народы являются стадом скотов. Тщетно взывать к их свободолюбию и чести, они достойны лишь унизительного гнета и порки. Точка.

Собственно говоря, это даже не мысль, а ее полуфабрикат — развернутое утверждение, плоское, как медный грош. Подлинной глубины и пульсации поэтической мысли тут нет. Ни дать, ни взять, зарифмованная публицистическая заметка.

Конечно же, поэт имеет право на яростные горькие прозрения, но здесь перед нами скорее образчик желчного скудоумия, опровергаемого вдобавок всем ходом человеческой истории. Еще во времена Пушкина было очевидно, что народ, бунтовавший под предводительством Разина и Пугачева, не заслужил упрека в скотском отсутствии свободолюбия.

Более того, насаждение военных поселений при Александре I сопровождалось крестьянскими протестами в Холынской и Высоцкой волостях Новгородской губернии в 1817 г., а также волнениями Бугского войска. Крупные волнения происходили также в Чугуевском и Таганрогском поселенных полках в 1819 г. Было арестовано до двух тысяч поселян, из них отдано под суд 350 человек. 40 зачинщиков прогнали «сквозь строй», из них половину забили насмерть. Наконец, в октябре 1820 г. произошло восстание Семеновского полка.

В свете этих событий не приходится считать русский народ безропотным стадом, заслужившим лишь ярмо да бич. Вряд ли перечисленные факты могли ускользнуть от внимания Пушкина. Поэтому весьма странно выглядит поэт, который патетически плюет на свежие могилы запоротых шпицрутенами крестьян.

Впрочем, в отечественном литературоведении принято поминать сие переломное, программное и шокирующее произведение, «Свободы сеятель пустынный…», изредка и вскользь. С непременными сочувственными разъяснениями.

Как пишет Т. Г. Цявловская в примечаниях ко второму тому десятитомного собрания сочинений Пушкина: «В стихотворении выражено разочарование поэта в действенности политической пропаганды, которая, как он в это время думает, не в состоянии пробудить „мирные народы“»261.

Ну разочаровался поэт, ну написал облыжную пакость. Что ж тут удивительного? Стихотворцы вообще вертопрахи, безответственная публика, а с великого поэта, тем паче, какой может быть спрос…

Сходную трактовку стихотворения содержит фундаментальная работа Б. В. Томашевского «Пушкин». Отмечая разительную перемену в мировоззрении поэта, исследователь соотносит ее с широким историческим контекстом посленаполеоновской Европы: «Год 1823 был временем торжества реакции»262. И далее:

Франция двинула на Испанию стотысячное войско, и, хотя испанцы располагали, по крайней мере, равными силами и сражались у себя на родине, кампания закончилась в два месяца. Причиной этого стало равнодушие населения к делу защиты конституции. … В газетных сообщениях подчеркивалось, что испанский народ приветствовал французов как «освободителей». Риего был выдан крестьянами монархическим властям. Повторилось в еще более резкой форме то, что произошло в Неаполе и Пьемонте: революционное движение, затеянное карбонариями и масонами, не было поддержано народом. И Пушкин вернулся к теме, намеченной еще в послании к Давыдову:

Народы тишины хотят.

И долго их ярем не треснет^263.

Упомянув стихотворение «Свободы сеятель пустынный…», Б. В. Томашевский разъясняет: «постепенно создавалось это горькое по своему содержанию стихотворение. Одновременно с „Демоном“, означавшим разочарование в романтическом идеале, Пушкин направляет свой упрек народам, не пробужденным революционной проповедью революционеров-заговорщиков.

Но в этом стихотворении заключалось и больше, чем досада и разочарование. Мы видели, что перед Пушкиным уже вставал вопрос о народе как творце истории. Поражение революционных движений, не поддержанных народом, ставило перед Пушкиным более широкий вопрос о возможности революционной победы, то есть о возможности народной революции»264.

Вслед за Б. В. Томашевским высказывается и Л. П. Гроссман, окончательно формулируя каноническую точку зрения на перелом пушкинского мировоззрения в 1823 году: «За год пребывания Пушкина в Одессе произошел ряд крупнейших политических событий, резко видоизменивших картину революционной борьбы на Западе. Под давлением Александра I весною 1823 года французская армия заняла мятежный Мадрид. 7 ноября Риэго был казнен, а восстановленный в своих королевских правах Фердинанд VII открыл режим правительственного террора. Вмешательство Австрии в итальянские дела быстро привело к ликвидации революционного строя в Неаполе и Пьемонте. В России аракчеевский режим приводит к разгрому университетов и печати.

Глубокое разочарование охватило молодое поколение. Революция казалась всюду поверженной. „Новорожденная свобода, вдруг онемев, лишилась сил“, — мог повторить Пушкин свои стихи 1821 года о подавлении народных вольностей военным абсолютизмом Бонапарта»265.

Даже если принять эту гипотезу целиком, Пушкин предстает в абсолютно неприглядном свете. Автор «Сеятеля» гневно бичует народы, чья вольность попрана войсками Священного союза. «Певец свободы» не призывает «милость к падшим», наоборот, злорадно глумится, называя их стадом, которое заслуживает лишь кнута.

Как разъясняет далее Л. П. Гроссман, в таком настроении, «смотря на запад Европы и вокруг себя, считаясь с разгромом испанских инсургентов и укреплением диктатуры Аракчеева, поэт дает скептическую оценку современному этапу освободительного движения, неумолимо сжатого тисками Священного союза. Нисколько не изменяя своим революционным убеждениям и не сомневаясь в конечном торжестве демократии, Пушкин в своем стихотворении „Свободы сеятель пустынный“ со всей трезвостью и зоркостью констатирует текущий безотрадный момент борьбы, ее временное затишье и связанный с этим упадок боевых сил и устремлений»266.

Вот так и написано, черным по белому: «нисколько не изменяя своим революционным убеждениям и не сомневаясь в конечном торжестве демократии». Достаточно перечитать упомянутое стихотворение Пушкина, чтобы убедиться в обратном.

Поражает бесцеремонная нахрапистость, с которой матерые пушкиноведы приписывают своему кумиру образцовое революционное мировоззрение, наперекор тому, что сам поэт ясно и четко выразил в стихах. Ведь Пушкин недвусмысленно разрешил «вопрос о народе как творце истории», назвав чохом все народы презренными скотами. Тем самым заодно отметая и «вопрос о возможности революционной победы».

Поставив дымовую завесу словесной эквилибристики, пушкинисты пытаются замаскировать очевидное — то, с каким циничным малодушием Пушкин отрекается от своих либеральных идеалов.

Вот как комментирует стихотворение «Сеятель» С. М. Бонди: «Пушкин разуверился в возможности близкого переворота, разочаровался в народе, за освобождение которого боролись, жертвовали свободой и жизнью лучшие, благороднейшие люди. И он сам, „свободы сеятель пустынный“, пошел в изгнание за участие в этой борьбе. Между тем, как убедился Пушкин, народ вовсе не нуждается в свободе, это — стадо, которое „не пробудит чести клич“, которое безропотно переносит свое вековое „наследство“ — „ярмо с гремушками да бич“… И значит, вся свободолюбивая, революционная поэзия Пушкина — напрасная потеря времени, трудов и благих мыслей. Этот приговор народу (и себе) сделан был Пушкиным в 1823 году вовсе не на основании серьезного, внимательного изучения народа, его характера, его роли в политической и социальной жизни нации, а явился (как это естественно для романтика) выражением личных чувств поэта, обиды на грубую действительность, обманувшую его „вольнолюбивые надежды“, беспечную веру»267.

Обратите внимание на редчайший случай, когда пушкинист высказывает хотя бы легкую укоризну по адресу классика. Но, впрочем, тут же исподволь оправдывает обидчивого романтика. Хотя, на мой взгляд, вряд ли уместно списывать на романтическую традицию пылкое проявление умственного и нравственного убожества.

Хуже того, исследователи ухитряются не замечать, что поэт написал сущую белиберду.

О чем именно идет речь в стихотворении?

Поэт, прославляя свободу, призвал народы к восстанию, но те не откликнулись на его призыв. Следовательно, человечество (как совокупность народов) является скопищем низких скотов, равнодушных к чести, недостойных свободы. Проверено Пушкиным.

Вот что явствует из содержания и композиции двух строф «Сеятеля». Не так ли?

И при здравой оценке описанная поэтом ситуация выглядит так. Меньше десятка вольнолюбивых стихов и весьма плоских эпиграмм, сочиненных на протяжении шести лет двадцатилетним коллежским секретарем и распространяемых в рукописях, не всколыхнули огромную и по преимуществу безграмотную Россию, не послужили запалом для всенародного восстания. (Согласно выкладкам А. И. Рейтблата, «в 1820–1830-х гг. в России было грамотно примерно 5 % населения, т. е. примерно 2,5 млн. человек»268. Но это вообще все разумеющие грамоте люди. А количество «регулярных читателей» в середине 1820-х гг. А. И. Рейтблат оценивает «примерно в 50 тыс. человек»269. Это около 0,1 % всего населения тогдашней России!)

Мало того, пушкинское творчество не подвигло испанцев защитить конституцию от французских интервентов и не воодушевило итальянцев дать отпор австрийской армии! Именно это прямо вытекает из текста «Сеятеля» вкупе с разъяснениями Цявловской, Томашевского, Гроссмана и других. Как говаривал сам Пушкин, не забавно.

Нет ли изъяна в вышеприведенных рассуждениях? Ведь благодаря им общеизвестное стихотворение классика выглядит как бред умалишенного, страдающего манией величия в последнем градусе. Увы, все так и есть.

Казус разгадывается просто.

В академическом комментарии к стихотворению говорится: «Стихи 8–13 настоящего стихотворения первоначально составляли заключительную часть стихотворения „[Мое] беспечное незнанье“ (стихи 30–35, см. стр. 262 и 751). После того некоторое время они существовали в качестве самостоятельного стихотворения „Паситесь, мудрые народы“, к автографу которого восходят копии Бб1, Кв, Вз2, ЗД3, Щ». (II/2, 1133)

Другими словами, в черновиках завалялась строфа, отшлифованная и хлесткая, но ее все никак не удавалось приспособить к делу. Как отдельное стихотворение она выглядела куцей.

И Пушкин просто-напросто состыковал два текста, добавив новое начало к старой концовке. Он даже не дал себе труда перебелить готовое стихотворение целиком и вчитаться в него. Вместо второй строфы в черновом автографе значится: «Пасит<есь> м<удрые народы>». (II/2, 1133) Охваченный горячкой вдохновения, Пушкин не удосужился переписать шесть заключительных строк, пометив их обрывочной условной записью.

Позже, посылая стихотворение А. И. Тургеневу в письме от 1 декабря 1823 г. (XIII, 79), он по недосмотру пропустил строку «Вас не разбудит чести клич». Не имея перед глазами готовый оригинал, переписывал по памяти, а память подвела. Такую же лакуну содержит и пушкинский автограф ЛБ № 2367, л. 25 об. (II/2, 1133).

В результате поэт не обратил внимания на то, какая нелепость возникает на стыке нового начала и старой концовки.

Давайте заглянем в черновик стихотворения «Мое беспечное незнанье…», из которого впоследствии отпочковались «Демон» и «Свободы сеятель пустынный…».

[Мое] беспечное незнанье

Лукавый<?> демон возмутил,

И он мое существованье

С своим на век соединил.

Я стал взирать [его глазами],

Мне жизни дался бедный клад,

С его неясными словами

Моя душа звучала в лад. (II/1, 293)

По наущению демона кардинально изменилось мировоззрение поэта:

[И взор я бросил на] людей,

Увидел их надменных, низких,

[Жестоких] ветреных судей,

Глупцов, всегда злодейству близких.

Пред боязливой их толпой,

[Жестокой], суетной, холодной,

[Смешон] [глас] правды благо<родны>й,

Напрасен опыт вековой.

Вы правы, мудрые народы,

К чему свободы воль<ный> клич!

Стадам не нужен дар свободы,

[Их должно резать или стричь],

Наследство их из рода в роды

Ярмо с гремушками <да бич>. (II/1, 293)

Как видим, здесь шесть последних строк органично завершали мысль автора. Их презрительная горечь порождена трезвым и беспощадным, «демоническим» взглядом на людей.

Но в «Сеятеле» те же строки попали в другой контекст и, соответственно, стали непосредственным выводом, который делает из личного опыта вольнолюбивый стихотворец. Получилась удручающая ерунда. Выходит, народы (именно народы, во множественном числе) не только России, но и Греции, Италии, Испании и Португалии названы стадом, недостойным даров свободы, по одной-единственной причине. Они не отозвались на «чести клич», прозвучавший из уст русского сеятеля свободы, Пушкина А. С. Вот логика пушкинского стихотворения, прямо следующая из его композиции.

По фатальной небрежности поэт сам не отдавал себе отчета, что же у него написалось.

Хуже того, из-за механической состыковки новой и старой строф разламывается метафорическая канва произведения. Засеваемая пашня вдруг превращается в пасущиеся стада. Столкновение двух различных образных рядов здесь высекает искру неподражаемого комизма: сколько ни осыпай семенами скот на пастбище, толку ждать не приходится.

В теории литературы подобная оплошность носит звучное греческое название, катахреза, то есть злоупотребление. Вот что написано о ней в Литературной энциклопедии: «Катахреза [греч. katachresis, лат. abusio] — термин традиционной стилистики, обозначающий употребление слов в переносном смысле, противоречащем их прямому, буквальному значению, причем противоречие это выступает или благодаря необычному соединению слов в переносном значении или благодаря одновременному употреблению слова в прямом и переносном значении». И далее: «Как неправильный троп катахреза производит обычно непредусмотренное автором комическое впечатление логической несовместимостью соединенных образных выражений»270.

А говоря проще, по-латыни, это ляпсус.

Сквозь прорехи смыслового и образного строя пышным бурьяном торчат побочные подтексты. С какой стати поэт клеймит презрением «мирные народы»? Может быть, он сам допустил оплошность, поскольку вышел «рано, до звезды»? Или же причина его неудачи коренится в том, что сеятель пытался оплодотворить стада неподобающим образом, на земледельческий манер? Из-за пародийного эффекта катахрезы пафос стихотворения идет насмарку.

Вот последствия того, что Пушкин не переписал стихотворение набело и не окинул его пристальным критическим взглядом. И тут не случайность, а характерное проявление его кипучей и безалаберной натуры.

Многие современники, начиная еще с лицейских педагогов, отмечали бытовую неряшливость и лень Пушкина.

Вот как характеризует своего питомца профессор нравственных наук А. П. Куницын, преподававший в Лицее психологию, логику и философию права: «Пушкин весьма понятен, замысловат и остроумен, но крайне не прилежен. Он способен только к таким предметам, которые требуют малого напряжения, а потому успехи его очень невелики, особливо по части логики»271.

Схожий отзыв дает преподаватель математики и физики Я. И. Карцов: «Очень ленив, в классе не внимателен и не скромен, способностей не плохих, имеет остроту, но, к сожалению, только для пустословия, успевает весьма посредственно»272.

Надзиратель по учебной и нравственной части М. С. Пилецкий-Урбанович характеризует тринадцатилетнего Пушкина так: «Имеет более блистательные, нежели основательные, дарования, более пылкой и тонкой, нежели глубокой, ум. Прилежание его к учению посредственно, ибо трудолюбие еще не сделалось его добродетелью». И в заключение: «в характере его вообще мало постоянства и твердости»273.

Гувернер Лицея С. Г. Чириков пишет в официальной аттестации: «Легкомыслен, ветрен, неопрятен, нерадив; впрочем, добродушен, усерден, учтив, имеет особенную страсть к поэзии»274.

Надо полагать, этот портрет юного Пушкина вполне точен. Спустя полтора десятилететия, уже взрослый человек и знаменитый поэт, в душе он все так же нерадив и расхристан. Это с неизбежностью проявляется в его облике.

«Небрежность его одежды, растрепанные (он немного был плешив) волосы и бакенбарды, искривленные в противоположные стороны подошвы и в особенности каблуки свидетельствовали не только о недостатке внимания к себе, но и о неряшестве»275, — вспоминает шапочный знакомец Пушкина, поляк Станислав Моравский

«Я не заметил ничего особенного в его личности и в его манерах, внешность его неряшлива, этот недостаток является иногда у талантливых людей…»276, — пишет о поэте англичанин Томас Рэйкс.

Характерно, что в обоих случаях неряшливость Пушкина подмечают иностранцы, свободные от излишнего благоговения перед знаменитым поэтом.

Перед нами одна из главных загадок Пушкина, точнее говоря, мифа о Пушкине. Биографы дружно восхищаются тем, как безалаберный ленивец умудрялся создавать несравненные шедевры.

Например, у А. Труайя читаем такой вот изящный пассаж: «От черного нагромождения зачеркнутых строк отделяются, как от айсберга, скелеты стихов. Из хаоса импровизаций рождается прекрасное, спокойное и веселое произведение. Кто бы мог подумать, что этот вертопрах, этот сорвиголова способен одаривать мир прекрасными, спокойными и веселыми сочинениями!»277 Здесь в цветистую галльскую риторику упаковано крайне наивное, ходульное представление о пушкинских стихах — якобы абсолютно гармоничных и безупречно совершенных.

Но парадоксальный разрыв между беспечным неряхой и великим мастером стиха в одном лице, эта дразнящая тайна гениальности, увы, объясняется с обескураживающей простотой. Никакой тайны тут нет. Вопреки общепринятому мнению, пушкинское творчество вполне подстать творцу, оно так же изобилует неряшливостями словесными, умственными и нравственными, как жизнь и быт поэта.

Что же касается стихотворения «Свободы сеятель пустынный…», тут дурную шутку с поэтом сыграли не только жаркое марево вдохновения вкупе с прирожденной расхлябанностью и ленью. В небольшом тексте, всего из тринадцати строчек, наглядно проявился прирожденный, хронический изъян пушкинского мышления. Это — неумение выстраивать композицию произведения (в старину ее называли «планом») и увязывать ее со смыслом.

Столь крупный, органически присущий пушкинским творениям дефект не остался незамеченным для многих современников поэта.

К примеру, В. Н. Олин в рецензии на «Бахчисарайский фонтан», тщательно разобрав композицию поэмы («план»), заключает, что в ней «нет узла или завязки, нет возрастающего интереса, нет развязки»278.

А вот как судил о поэмах Пушкина Н. М. Карамзин, писавший И. И. Дмитриеву о поэме «Руслан и Людмила»: «В ней есть живость, легкость, остроумие, вкус; только нет искусного расположения частей… все сметано на живую нитку»279.

О «Кавказском пленнике» он отозвался в письме Вяземскому так: «Пушкин написал Узника: слог жив, черты резкие, а сочинение плохо; как в его душе, так и в стихотворении нет порядка»280.

Схожие недостатки Карамзин отмечает и в «Бахчисарайском фонтане», сообщая И. И. Дмитриеву свое мнение о поэме: «Слог жив, черты прекрасные, но в целом не довольно силы и связи»281.

П. А. Вяземский в хвалебной рецензии на поэму «Цыганы» нехотя говорит об «отсутствии связи видимой и ощутительной, по коему Пушкин начертал план создания своего»282, усматривая в этом утешительное сходство с «Гяуром» Байрона.

Здесь уместно вспомнить, что, как на грех, В. Г. Белинский в седьмой статье цикла «Сочинения Александра Пушкина» справедливо отмечает, что «Полтава», хотя и превосходит «Цыган» в «совершенстве выражения», но уступает им «в единстве плана»283.

А итоговый вердикт замечательного критика о «Полтаве» точен и взвешен: «Лишенная единства мысли и плана, а потому, недостаточная и слабая в целом, поэма эта есть великое произведение по ее частностям»284.

Как видим, о Пушкине умели судить метко и здраво в те времена, когда его творения еще не возвели в статус сакральных текстов, преисполненных нечеловеческого совершенства.

Сам же Пушкин, сознавая свой недостаток, снисходительно бравировал в письме А. А. Бестужеву от 30 ноября 1825 г.: «Кланяюсь планщику Рылееву, как говаривал покойник Платов — но я право более люблю стихи без плана, чем план без стихов» (XIII, 245).

Итак, пренебрежение к обдуманной стройности произведения не раз жестоко мстило Пушкину. Но стихотворение «Свободы сеятель пустынный», на мой взгляд, оказалось непревзойденным по гомерической смехотворности. Судите сами. Испанцы и прочие греки названы скотами, поскольку не отозвались на «чести клич», брошенный знаменитым русским поэтом. А незадачливый сеятель, не дождавшись восхода звезды-Люцифера, принялся осыпать стада европейских народов живительным семенем и презрительными колкостями.

Если это поэзия, то что же тогда прикажете называть ахинеей?

Между тем овеянное авторитетом классика абсурдное стихотворение читатели воспринимают как откровение, как истину в последней инстанции. И никто не замечает, что из-под пера классика на сей раз вышла преисполненная грязного человеконенавистничества белиберда. До смешного бредовые строки Пушкина то и дело сочувственно цитируют публицисты.

Приведу наугад взятый пример со страниц газеты «Псковская губерния». В статье «Перечитывая Пушкина» Лев Шлосберг цитирует «Сеятеля» и сокрушается над тем, что «не приживается Свобода в России».

Он пишет:

«Хочется поспорить с Пушкиным, но как-то не получается.

Впрочем, спорить не стоит. Пушкин, как обычно, прав»285.

Хочется подсказать Л. Шлосбергу простенькую мысль. А может, Свобода в России не приживается оттого, что люди не обучены думать при чтении? Оттого, что читатели слепо преклоняются перед общепризнанными авторитетами? Будь то Пушкин, Ленин, Сталин, Хрущев, Брежнев, Горбачев, Ельцин или Путин? Вам это никогда не приходило в голову?

Как же могло так получиться, что столько лет читатели не могут разглядеть несусветные залежи абсурда, которые классик оплошно нагромоздил в «Сеятеле»? Худо-бедно, полтора века никто ничего не замечал. (Впервые опубликованное Герценом в Лондоне в 1856 г., это стихотворение увидело свет в России в 1866 г., благодаря публикации Бартенева в «Русском Архиве» писем Пушкина.)

Ответ неутешителен и прост. Стихотворения Пушкина вообще не рассчитаны на вдумчивое прочтение, тщательное осмысление. Их читатель привык довольствоваться лишь приблизительным ощущением того, что именно хотел высказать поэт. Внешняя гладкость, стройность и звучность пушкинского стиха завораживают настолько, что даже самые вопиющие посягательства на здравый смысл оказываются незамеченными.

Чтобы насладиться стихами Пушкина, надо разучиться обдумывать прочитанное. Что ж, согласно новейшим психологическим исследованиям, примерно три четверти людей вообще отродясь неспособны критически воспринимать чужую речь, будь то письменная или устная. Вот они-то и составляют благодатную аудиторию пушкинских творений. Не беда, что сам поэт под горячую руку называл эту публику «бессмысленным народом», «тупой чернью» и «двуногими тварями». Они не в обиде, им с детства вдолбили, что Пушкин безупречен и всегда прав.

А те читатели, кто ценят в русской классической поэзии щедрость мысли, яркую образность, утонченность духа, читают Баратынского, Лермонтова, Тютчева. По счастью, отечественная литература до того несметно богата, что может позволить себе роскошь долго не замечать прискорбные выкрутасы и ляпсусы своего «первого поэта».

XIII

До сих пор в пушкинистике не уделялось надлежащего внимания обстоятельствам, при которых было написано стихотворение «Сеятель».

Давайте мысленно раскроем вторую «масонскую» тетрадь Пушкина (ЛБ № 2369) на 25-й странице и присмотримся к развороту, хаотично испещренному коричневатыми строками орешковых чернил в начале ноября 1823 г.

Справа мы видим черновик второй главы «Евгения Онегина» и набросок «Сеятеля»: первую строфу и торопливую условную помету завершающей строфы «Пасит. м.», отсылающую к неоконченному стихотворению «Мое беспечное незнанье…» в другой тетради. Слева набросаны онегинские строфы, где главный герой иронически охарактеризован как «свободы сеятель пустынный» (VI, 265). Из брошенной мимоходом легкой шуточки вдруг отпочковалось и оформилось одно из самых горестных и мрачных стихотворений Пушкина.

А на предыдущем развороте красуется письмо, адресованное Ф. Ф. Вигелю. Перед тем, как углубиться в работу над второй главой «романа в стихах», поэт сочинил веселое стихотворное послание другу в «проклятый город Кишинев» (XIII, 71), которое заканчивается такими строками:

На всякой случай, грустный друг,

Лишь только будет мне досуг,

Прощусь с Одессою, явлюся.

Тебе служить я буду рад

Своей беседою шальною —

Стихами, прозою, душою,

Но, Вигель, — пощади мой зад! (XIII, 72)

Разрезвившийся Пушкин лихо подтрунивает над мужеложцем Вигелем: «Это стихи, следственно шутка — не сердитесь и усмехнитесь любезный Филип Фил. — Вы скучаете в вертепе, где скучал я 3 года. Желаю вас рассеять хоть на минуту — и сообщаю вам сведения которых вы требовали от меня в письме к Шв.; из 3 зна<комцев> <?>, думаю годен на употребление в пользу собственно самый меньшой; NB, Он спит в одной комнате с бр. Михаи и тресутся немилосердно — из этого можете вывести важные заключения, предоставляю их вашей опытности и благоразумию — старший брат как вы уже заметили глуп как Архиерейский жезл — Ванька — блядун — следственно чорт с ними…» (XIII, 72).

Поэт уснащает письмо ветхозаветными реминисценциями, сравнивая Кишинев и «несчастливый Содом», уничтоженный за грех гомосексуализма, «если верить Моисею» (XIII, 71). Он безусловно подразумевает библейскую троицу ангелов, когда рассуждает, кого именно из троих кишиневских соседей Вигелю сподручнее избрать для содомских утех.

А уже на следующей тетрадной странице Пушкин предпошлет трагичному «Сеятелю» эпиграф из Евангелия от Матфея (13:3): «Изыде сеятель сеяти семена своя».

Поразителен внезапный перепад настроения. Веселый вольнодумец-атеист сыплет скабрезностями, но вдруг тяжко задумывается над строками Нового Завета, впадает в ярость и, отменно подражая Христу, адресует гневные обличения стадам «мирных народов».

Может показаться, что между соседними страницами тетради пролегла внезапная бездна страшных и безысходных раздумий над судьбами народов, яростными всполохами революций по всей Европе, над своей тяжкой долей изгнанника, который ютится в гостевой комнате ресторации Отона и скрепя сердце ходит в одесскую оперу, а не в Императорский санкт-петербургский театр…

Заканчивая письмо другу-педерасту, Пушкин снабдил ернические стихи прозаической припиской. «У нас холодно, грязно — обедаем славно — я пью как Лот содомский и жалею что не имею с собой ни одной дочки. Недавно выдался нам молодой денек — я был презид<ентом> попойки — все перепились и потом поехали по борделям (XIII, 73)», — уведомляет он Вигеля о своем времяпрепровождении.

Тем же пером на следующем тетрадном листе выведены проникновенные строки о сеятеле, который разбрасывал семена свободы «рукою чистой и безвинной» (II/1, 302).

Не будем слишком придирчивы и брезгливы. Само собой, жизнь отдельно, а стихи отдельно. Возьмем на заметку мудрое предостережение проницательного Ю. М. Лотмана: «прямолинейное биографическое толкование творчества поэта опасно: в самые драматические моменты своего пребывания в Одессе Пушкин создал идиллические строфы второй главы „Евгения Онегина“»286.

Наблюдение чрезвычайно тонкое. Казалось бы, у поэта нет причин для отчаяния. Кишиневский кризис разразился в 1822 г. и уже миновал. Жизнь стала налаживаться, Пушкину в «европейской» Одессе нравилось гораздо больше, чем в «молдаванном» Кишиневе. В письме 25 августа 1823 г. он сообщает брату: «я оставил мою Молдавию и явился в Европу — Ресторация и Италианская Опера напомнили мне старину и ей богу обновили мне душу» (XIII, 67).

Ближе к концу года Пушкин все так же бодр и весел. «Что еслиб ты заехал к нам на Юг нынче весною? Мы бы провели лето в Крыму, куда собирается пропасть дельного народа, женщин и мущин. Приезжай, ей Богу веселее здесь чем у вас на Севере» (XIII, 83), — пишет он П. А. Вяземскому 20 декабря 1823 г.

Вот до чего глубокий кризис его терзает.

Согласно Ю. М. Лотману, игривый поэт на самом деле преисполнен «беспримерной мрачности», поскольку перед ним «открывалась подлинная бездна реального административно-полицейского демонизма»287. И в глубине души он изнывает от безысходного горя и циничной ярости, выплеснувшихся в «Сеятеле».

Отвергая «прямолинейное биографическое толкование творчества поэта», Ю. М. Лотман выдвигает взамен совершенно лобовое толкование биографии на основе безусловного доверия к поэтическому тексту. Но такой примитивный текстологический хрен отнюдь не слаще вульгарной биографической редьки.

Для внимательного взгляда в «Сеятеле» вдруг открываются прихотливые напластования смыслов. Вот что пишет об этом произведении С. Г. Бочаров: «Пушкин придал ему насмешливый комментарий, посылая его в письме Александру Тургеневу 1 декабря 1823 года. Стихотворение лирически серьезно — автокомментарий усиленно ироничен, а „И. Х.“, как он прописан в письме, нарочито политизирован. Пьеса представлена как „подражание басни умеренного демократа И. Х.“ (XIII, 79). Ирония здесь двойная — в самом, во-первых, определении проповеди Христа как политической программы, но и также в оценке ее как умеренной. Это звучит насмешливо в устах поэта — недавнего пылкого радикала в целом ряде политических стихотворений предшествующих двух лет. Однако от этой веселой революционности он теперь уходит. „Сеятель“ замыкает ряд радикальной лирики южного Пушкина и представляет собой исход из нее. Там он играл с христианской образностью и враждебно-весело перелицовывал ее на либерально-революционный лад, — здесь подражает притче Христовой всерьез»288.

При всем том исследователь чувствует некую странноватость «Сеятеля»: «несомненна дистанция между эпиграфом и речью стихотворения. И если это и самое сильное из подобных самоотождествлений, то и самое проблематичное и даже сомнительное»289.

Почуяв, но не распознав окончательно аромат фальши, ученый делает осторожный вывод: «это стихотворение представляет, пожалуй, особенно сложный случай: пушкинское подражание Христу 1823 года — подражание с дистанцией и тянет на „ролевое“ стихотворение»290.

А вот здесь интуиция С. Г. Бочарова великолепна. «Сеятель» в корне противоположен духу Евангелия. Но этим не исчерпывается «особенно сложный случай».

Если судить не сугубо по тексту стихотворения, а также и по соседним страницам тетради, бросается в глаза то, как пушкинское разудалое глумление над Библией и Святой Троицей вдруг сменяется взлетом на вершину профетического отчаяния. В естественность такого перепада трудно поверить.

Фокус в том, что стихотворение создано по вполне конкретному поводу и с четко сознаваемой целью. Правда, тонкий замысел Пушкина пока сумел оценить один-единственный читатель на свете. Тот его современник, ради кого и был написан «Сеятель».

До сих пор не получило надлежащей оценки то крайне значимое обстоятельство, что стихотворение «Свободы сеятель пустынный…» является частью письма к А. И. Тургеневу от 1 декабря 1823 г.

Как отмечалось выше, попытка С. Г. Бочарова отследить смысловые взаимодействия между стихотворением и письмом не дала иных плодов, кроме смутного недоумения.

Даже такой выдающийся знаток пушкинского творчества, как Б. Л. Модзалевский, не смог уловить важный подтекст, заложенный в письме, которое начинается так: «Вы помните Кипренского, который из поэтического Рима напечатал вам в С.<ыне> От.<ечества> поклон и свое почтение. Я обнимаю вас из прозаической Одессы, не благодаря ни за что, но ценя в полной мере и ваше воспоминание и дружеское попечение, которому обязан я переменою своей судьбы. Надобно подобно мне провести 3 года в душном Азиатском заточении чтоб почувствовать цену и не вольного Европейского воздуха. Теперь мне было бы совершенно хорошо, еслиб не отсутствие кой-кого. Когда мы свидимся, вы не узнаете меня, я стал скучен как Грибко и благоразумен как Чебатарев…» (XIII, 79).

Комментируя первую фразу этого абзаца, Б. Л. Модзалевский вынужден откровенно признаться: «Почему Пушкину осталось столь памятно письмо Кипренского с мимолетным упоминанием о Тургеневе, появившееся за 6 лет до того, и почему он вспомнил его, пиша Тургеневу, — представляется непонятным»291.

Между тем ученый цитирует в своем примечании упомянутую публикацию, где живописец предпринимает мысленное путешествие с чужбины на родину: «Милан не прогневается, подождет, покуда я съезжу в Петербург, повидаться с почтенными соотечественниками моими. — Вот я на дрожках приехал на славный Васильевский Остров: здравствуйте, любезная Академия Художеств! Потом пробираюсь через Исакиевский мост: сердце радуется при виде Невы и великолепного города: кланяюсь монументу Петра, оттуда на Невский проспект, заезжаю в Морскую к С. С. Уварову, встречаю у него А. И. Тургенева, Г. Жуковского и желаю им доброго здоровья»292.

Возьму на себя смелость разрешить загадку, подмеченную Б. Л. Модзалевским. Проводя параллель между собой и Кипренским, Пушкин ясно дает понять, что также совершает воображаемое путешествие в Петербург и мечтает о возвращении.

Столь же красноречива и приведенная далее в письме цитата из И. И. Дмитриева, где поэт просит друзей извинить его исчезнувшую «прежнюю живость», «молчаливость» и «уныние». Четыре строчки взяты из написанного в 1800 г. стихотворения «К друзьям моим (по случаю первого свидания с ними после моей отставки из оберпрокуроров Правит. Сената)» (курсив добавлен)293.

Хитросплетение пушкинских намеков распутывается однозначно. Благодаря «дружескому попечению» высокопоставленного вельможи состоялся переезд Пушкина из опостылевшего Кишинева в Одессу. А следовательно, А. И. Тургенев способен выхлопотать у властей и полное прощение, которого Пушкин, по собственному мнению, теперь вполне заслуживает. Бывший «певец свободы» надеется на скорое свидание с друзьями в столице и всячески дает адресату понять, что решительно изменил свое поведение, утихомирился и благоразумно держит язык за зубами.

Предосторожность далеко не излишняя, поскольку А. И. Тургенев, при всем своем истинно христианском доброхотстве, отличался осторожностью умудренного царедворца^294 и часто бранил юного поэта за «площадное вольнодумство»295.

Покончив с необходимой преамбулой, Пушкин оказывает страстному коллекционеру поэтических новинок и усердному собирателю рукописей А. И. Тургеневу приятную любезность: «К стати о стихах: вы желали видеть оду на смерть Н. она не хороша, вот вам самые сносные строфы» (XIII, 78). Далее в письме следуют четыре строфы из оды «Наполеон» с комментарием: «Эта строфа ныне неимеет смысла, но она писана в начале 1821 года — впроччем это мой последний либеральный бред, я закаялся, и написал на днях подражение басни умеренного Демократа И. Х. (изыде сеятель сеяти семена своя)» (XIII, 79).

После чего приводится стихотворение «Свободы сеятель пустынный…», которое здесь выглядит, если разобраться, не просто лестным подарком поэта своему поклоннику.

Текст безусловно включен в общую композицию письма и наделен важнейшей смысловой нагрузкой. Пушкин старается смягчить впечатление от «либерального бреда» оды Наполеону, где говорится о пробужденном от рабства мире и царском трупе, лежащем во прахе на площади мятежной. Презрительное отрицание народной революционности в «Сеятеле» создает благовидный идейный противовес шокирующе крамольным строфам.

В примечаниях к письму Б. Л. Модзалевский отмечает, что ода «Наполеон» на самом деле написана Пушкиным «не „в начале“ (как он пишет Тургеневу), а в июле 1821 г., по получении известия о кончине Наполеона, последовавшей 23 апреля ст. стиля 1821 г.»296. Впоследствии М. Я. Цявловский и Т. Г. Зенгер уточнили, что первая редакция «Наполеона» «написана в сентябре — в первых числах ноября (не позднее 10-го) 1821 г.» (II/2, 1103).

Вряд ли Пушкин с его великолепной памятью нечаянно погрешил против хронологии. Надо полагать, он намеренно сместил дату, пытаясь отодвинуть написание крамольной оды как можно дальше в прошлое. Зато, переписывая для А. И. Тургенева целиком новое стихотворение «Сеятель», Пушкин стремится подтвердить данную в начале письма игривую самохарактеристику, согласно которой отринувший «прежнюю живость» поэт «стал скучен» и «благоразумен». Подразумевается, что теперь высокопоставленный придворный покровитель может смело выхлопотать у царя помилование для вразумленного и бесповоротно исправившегося Пушкина.

Письмо А. И. Тургенева, в ответ на которое поэт послал строфы из «Наполеона» и стихотворение «Сеятель», было первоначально адресовано в Кишинев, Ф. Ф. Вигелю. Тот 8 октября 1823 г. переслал его Пушкину, пояснив: «Посылаю вам, любезнейший Александр Сергеевич, письмо Тургенева, более вам, чем мне, принадлежащее» (XIII, 68).

К сожалению, текст тургеневского письма не сохранился, но кое-что из его содержания косвенно угадывается. Надо полагать, в недавних разговорах с приятелем опальный Пушкин поминал старших собратьев по перу недобрым словом, поскольку Вигель пишет: «Прочитав Тургенева послание, вы увидите, что вы по прежнему чадо избранное Арзамаса, сердитесь, браните ваших восприемников, они всегда осуждены вас любить» (XIII, 68).

А Пушкин, в свою очередь, ответил Тургеневу: «Благодарю вас за то что вы успокоили меня на щет Н.<иколая> М.<ихайловича> и К.<атерины> А.<ндреевны> К<арамзиных>» (XIII, 80).

Все это наводит на мысль о наверняка дошедших до Пушкина слухах по поводу щекотливой ситуации вокруг «Кинжала», написанного им в нарушение данного Н. М. Карамзину честного слова. Если А. И. Тургенев так или иначе помянул в своем письме эту историю, пусть даже в успокоительном ключе, соответственно, возникла настоятельная необходимость заверений в том, что впредь поэт не подведет своего нового ходатая.

Но даже не вдаваясь в столь зыбкие предположения, мы видим, насколько Пушкин в письме А. И. Тургеневу не скупился на тонкие намеки касательно своей полной благонамеренности.

Интерес представляет и датировка переписки. Пушкину предстояло ответить сразу на два письма. Было бы естественно предположить, что после ответа Ф. Ф. Вигелю он напишет и А. И. Тургеневу. Но хотя второе из писем имело несравнимо большее практическое значение, оно закончено и отослано лишь месяц спустя.

Эта странность объясняется, на мой взгляд, тем, что записанное в тетради на следующем же листе после письма Вигелю стихотворение «Сеятель» является необходимой заготовкой для письма Тургеневу. А Пушкин имел обыкновение не трогать законченные вчерне стихи до тех пор, покуда не спадет первоначальная горячка вдохновения, и текст можно будет перебелить, окинув свежим взглядом. Время выжидания между черновиком и беловиком исчислялось иной раз годами. На сей раз у поэта хватило терпения только на месяц, видимо, уж очень приспела охота отослать весточку своему главному заступнику в столице.

В успехе своей интриги Пушкин не сомневался. 16 ноября, за две недели до того, как приступить к тщательно продуманной эпистолярной композиции для А. И. Тургенева, он пишет А. А. Дельвигу: «Друзья, друзья, пора променять мне почести изгнания на радость свидания. Правда ли, что едет к вам Россини и италианская опера? — боже мой! это представители рая небесного. Умру с тоски и зависти» (XIII, 75).

Обеспечить ему «радость свидания» в столице мог, по всей видимости, лишь один человек. Тот самый вельможа, чьими стараниями Пушкина перевели в Одессу из Кишинева.

Казалось бы, автор этих строк рискует навлечь на себя упреки в излишней категоричности, при том, что абсолютной уверенности здесь быть не должно. Ведь Пушкин мог написать «Сеятеля» безо всякой задней мысли, а потом сообразить, что это стихотворение как нельзя лучше подходит для письма А. И. Тургеневу.

Нельзя совершенно исключить и такую возможность, но также следует принять во внимание ряд дополнительных, подкрепляющих мои выводы соображений.

Пушкин ранее пробовал затронуть ту же тему в сравнительно обширных текстах: реконструкция Второго послания к Раевскому (II/1, 265–266) содержит 49 законченных строк, а в стихотворении «Мое беспечное незнанье…» (II/1, 293) их насчитывается 30.

Между тем в «Сеятеле» всего 13 строчек. Слишком мало, чтобы полноценно развернуть острую и важную мысль, но вполне достаточно, чтобы произвести на Тургенева желаемое впечатление.

К тому же все предыдущие «кризисные» стихотворения остались черновыми, и лишь написанный из практических соображений «Сеятель» дописан и перебелен.

Следует добавить, что вторая строфа «Сеятеля» ранее завершала черновик стихотворения «Мое беспечное незнанье…» (датируется 13 июня — 1 ноября 1823 г.), и она отдельно распространялась в списках. До наших дней строфа дошла в шести экземплярах благодаря рукописным собраниям Алмазова, Вяземского, Каверина, Щукина, а также собранию Зимнего дворца и донесению жандармского полковника Н. П. Бибикова Бенкендорфу (См. II/2, 1132).

Соответственно, И. Н. Медведева выдвинула предположение, что эти шесть строчек «по-видимому были выделены Пушкиным в самостоятельное произведение» (II/2, 1129). Однако Пушкину совершенно несвойственна манера распространять выхваченную из черновика строфу, которая очевидно не дотягивает до полноценного стихотворения.

Послав кому-то^297 стихотворный отрывок подчеркнуто антилиберального звучания, он таким образом дал пищу для слухов о произошедшей с ним перемене, о том, что наказанный поэт «образумился» и «ведет себя отлично». Именно такое мнение о Пушкине действительно муссируется как отрадная новость в переписке его друзей в 1823–1824 гг. Например, кн. П. А. Вяземский в письме от 30 апреля 1823 г. сообщает А. И. Тургеневу примечательные новости про «Беса-Арабского Пушкина»: «Он скучает своим безнадежным положением», «пишет новую поэму», «а что еще лучше, — сказывают, что он остепенился и становится рассудительным»298. Кстати, А. И. Тургенев именно после этого постарался смягчить участь неблагонадежного поэта.

В свете изложенного многие высокопарные перлы пушкинистов, увы, соперничают с анекдотами. Например, И. Н. Медведева трактует заложенный Пушкиным в «Сеятеле» смысл с точностью до наоборот, когда обеспокоенно замечает: «Скептицизм „Сеятеля“ мог казаться правительству одним из выражений революционной пропаганды»299. Однако мы видим, что поэт преследовал своим стихотворением прямо противоположную цель, и к тому же тайная полиция как раз не усмотрела в этом тексте повода для нареканий.

Под предложенным нами углом зрения также раскрывается важный смысловой оттенок и евангельского эпиграфа к «Сеятелю».

Имеется много свидетельств тому, что на всем протяжении южного периода Пушкин вовсю козырял своим атеизмом и, в частности, глумливым презрением к христианству.

Показателен малоизвестный инцидент с архимандритом Иринеем, ректором Кишиневской духовной семинарии, иногда навещавшим Пушкина по просьбе И. Н. Инзова. Однажды, в страстную пятницу, Ириней застал поэта за чтением и поинтересовался содержанием книги. «Да вот читаю историю одной статуи», — ответил Пушкин. После чего архимандрит разглядел, что в руках у юноши Евангелие, и вспылил: «Как вы смеете это говорить? Вы безбожник. Я на вас сейчас бумагу подам!..» На следующий день Пушкин пришел к архимандриту Иринею в семинарию и принес извинения под тем предлогом, что нелепое кощунство у него «само как-то с языка слетело»300.

Впоследствии, в Одессе у Пушкина отнюдь не прибавилось благочестия. «Скажите, мой милый безбожник, как вы могли несколько лет выжить в Кишеневе? хотя за ваше неверие и должны вы были от бога быть наказаны, но не так много» (XIII, 68), — подтрунивает над ним Ф. Ф. Вигель в вышеупомянутом письме от 8 октября.

И вдруг впервые в его лирике прозвучал евангельский мотив, тут же сменившийся возвратом к прежнему циничному вольтерьянству. (В концовке «Сеятеля» перефразирован известный афоризм Вольтера: «Народ всегда несдержан и груб, — это быки, которым нужны ярмо, погонщик и корм»301. Здесь явственна полемика с традиционным христианским образом народа как стада кротких овец, возглавляемого жертвенным агнцем.)

Подобный выверт невозможно приписать характерной для Пушкина внезапной смене настроений. По отношению к мировоззренческим стержневым вопросам Пушкин однозначно занимал крайне жесткую и неуступчивую позицию. А происходившие с ним духовные перемены всегда носили постепенный и необратимый характер.

Теперь допустим, что «Сеятель» написан не просто так, а создан как необходимый смысловой элемент в композиции письма к А. И. Тургеневу.

Хотя в целом переписка Пушкина редко затрагивает вопросы вероисповедания, «бес арабский» всячески подшучивал над религиозностью А. И. Тургенева, и ни одно его письмо почтенному секретарю Библейского общества не обходилось без колкостей касательно христианства. Уже в первом адресованном А. И. Тургеневу письме от 9 июля 1819 г. Пушкин просит вступиться за проштрафившегося ученика Благородного пансиона Соболевского «хоть ради вашего Христа» (XIII, 10), вряд ли даже сознавая, каким неуместным хамством сдобрено его ходатайство.

Обилие религиозных реминисценций именно в переписке с А. И. Тургеневым наталкивает на мысль, что новозаветный зачин «Сеятеля» далеко не случаен, а предполагает все того же конкретного адресата.

По своему обыкновению Пушкин не удержался от плоской шуточки насчет «басни умеренного Демократа И. Х.» (XIII, 79), зато «Сеятель» вполне серьезен. Кроме того, возвышенный тон стихотворения безусловно подводит к отрадной для А. И. Тургенева мысли о том, что теперь молодой поэт черпает вдохновение из Евангелия, значит, уже не столь рьяно исповедует завиральные вольтерьянские идеи.

Что интересно, впоследствии в пушкинской лирике новозаветные мотивы зазвучат лишь спустя шесть лет, и то лишь в качестве довеска к эстетическим и эротическим восторгам мужа «косоглазой Мадоны»302.

Кроме того, в «Сеятеле» прослеживается еще один, до сих пор никем не замеченный пласт аллюзий.

Напомним, что Пушкин вступил в масонскую ложу «Овидий», учрежденную под эгидой «Великой Ложи Астреи» в Петербурге, принадлежавшей к иоанновской ветви масонства^303. А. И. Тургенев также принял посвящение в иоанновской масонской ложе «Полярная звезда»304. Ну, а лозунг иоанновского (английского) масонства звучал так: «Сейте семена царского света»305.

Следовательно, «Сеятель» содержит символику, с первого взгляда ясную для российского вольного каменщика. То есть это стихотворение прямо адресовано влиятельному столичному масону от бедствующего собрата.

Пожалуй, каждое из этих соображений по отдельности может быть оспорено и по-другому истолковано. Но в совокупности они подкрепляют друг друга и оставляют мало места для сомнений в том, что стихотворение «Сеятель» написано с заведомой целью, специально для А. И. Тургенева, в качестве веского свидетельства о благонадежности Пушкина.

И вот ведь что забавно, адресат стихотворения, в отличие от исследователей-пушкинистов, сразу все понял наилучшим образом.

Обрадованный А. И. Тургенев сообщил кн. П. А. Вяземскому 22 января 1824 г., что получил от Пушкина письмо, которое «исполнено прекрасных стихов и даже надежды на его исправление». Уловка сработала как надо, и высокопоставленный сановник уже начал хлопотать за своего любимца: «Здесь все еще в черном теле его держат; но я заставил приезжего чиновника, в присутствии его начальника, описывать Пушкина и надеюсь, что эта сцена подействует на бездушных зрителей»306.

А. И. Тургенев разгадал все подтексты письма и прекрасно уразумел, зачем прислано свежее стихотворение.

Как видим, тонкий замысел Пушкина увенчался заслуженным успехом.

XIV

Нельзя не согласиться с К. Поппером, который предлагает «рассматривать науку как поиск истины» и указывает, что «именно идея истины позволяет нам разумно говорить об ошибках и о рациональной критике и делает возможной рациональную дискуссию»307.

В связи с этим философ утверждает: «Мы хотим большего, чем просто истины: мы ищем интересную истину — истину, которую нелегко получить. В естественных науках (в отличие от математики) нам нужна истина, обладающая большой объяснительной силой, т. е. логически невероятная истина» (курсив автора)308.

Даже если не принимать это яркое высказывание целиком, заслуживает внимания предложенный Поппером для научных теорий критерий оценки: степень объяснительной силы.

Попробуем разобраться, какой объяснительной силой обладает выдвинутая здесь гипотеза о «Сеятеле».

Обнаруживается, что соседство черновиков «Евгения Онегина», письма Ф. Ф. Вигелю, стихотворения «Сеятель» и письма А. И. Тургеневу в одной тетради далеко не случайно.

В первой главе «Евгения Онегина» Пушкин предпринял своего рода мысленное путешествие в столицу, снедаемый ностальгией по вожделеннному Санкт-Петербургу. Письмо Тургеневу начинается с аналогичного воображаемого странствия. Ф. Ф. Вигель уехал в Кишинев, где начат «Евгений Онегин», в город, откуда Пушкина вызволил влиятельный А. И. Тургенев. Цепочка ассоциаций замыкается: почему бы теперь не попросить его превосходительство выхлопотать для Пушкина и разрешение вернуться в Санкт-Петербург?

Единственным препятствием тут могли стать тургеневская осмотрительность и пушкинская репутация неисправимого вертопраха, который уже подложил изрядную свинью Н. М. Карамзину. Стало быть, письмо нелишне украсить поэтическим свидетельством отречения от бунтарства. Хотя бы коротеньким, кое-как состряпанным из подручного чернового материала. А если подпустить в стишок евангельские бредни, столь милые сердцу человеколюбивого Александра Ивановича, выйдет вообще замечательно.

Теперь мы видим, что в поведении Пушкина нет загадочных противоречий. Возникает возможность объяснить неправдоподобно резкий эмоциональный перепад между разухабистым письмом к Вигелю и преисполненным гневной скорби «Сеятелем». Вряд ли здесь поможет напрашивающаяся апелляция к поэтическому непостоянству. По моему предположению, Пушкин все так же пребывал в благодушном веселом настроении, сочиняя стихотворение на заданную тему и глумливо посмеиваясь над святошей Тургеневым вместе с его «Демократом И. Х.».

Заодно исчерпывающе разъясняется еще более странный, настороженно воспринятый С. Г. Бочаровым мировоззренческий кульбит от ернического безбожия к самоотождествлению с Христом. Впрочем, не подозревая, до какой степени доходили расчетливость и цинизм лукавого «солнца русской поэзии», исследователь в «Сеятеле» усмотрел «начало пушкинского Пророка»309. Также И. З. Сурат без тени сомнения считает «Сеятеля» результатом «личного проживания библейских сюжетов»310. Даже у самых тонких и эрудированных современных исследователей, как видим, недопонимание Пушкина достигает трагифарсовых масштабов.

Как ни странно, до сих пор никого не смутило то, насколько пушкинские инвективы в «Сеятеле» идут вразрез со здравым смыслом. Ведь народы Европы никак не могли откликнуться на «чести клич» русского поэта, да и в тогдашней России насчитывался лишь один регулярно читающий человек из двухсот^311.

Вдобавок по ходу стихотворения земледелец из первой строфы вдруг становится животноводом, поскольку засеваемая пашня превращается в пасомое стадо. Механическая пристыковка новых строк к завершающей строфе из черновика обернулась вопиющей несуразностью образного ряда.

Такую нескладицу можно объяснить не только свойственной Пушкину и в жизни, и в творчестве неряшливостью. Возможно, заметить логические оплошности ему помешал однозначно нацеленный ход размышлений. Хотя письмо А. И. Тургеневу тщательно продумано и выстроено, мысль Пушкина двигалась отнюдь не по руслу разочарования «в народе, как в недостойном носителе свободы»312 (Г. П. Федотов). Поэта обуревали вовсе не «трагические размышления о слабых сторонах передового сознания и о пассивности народов»313 (Ю. М. Лотман), а мечты о прекращении опалы.

Исходя из того, что «Сеятель» написан ради чисто прагматической уловки, мы обнаруживаем еще одну вескую причину, по которой очевидная нелепость ускользнула от внимания поэта. Он видел в этом стихотворении не обоснование происшедшей с ним перемены, а лишь иллюстрацию своей благоприобретенной лояльности!

Точно так же, сугубо утилитарной нацеленностью объясняется ярый эмоциональный накал и отвратительный нравственный пафос «Сеятеля», которые в пушкинистике не раз становились предметом натужных, непременно благовидных истолкований.

Например, Г. П. Федотов отмечает: «Жестокие слова, срывающиеся из-под пера (снова срыв) — не проклятие свободе, а проклятие рабам, не умеющим за нее бороться»314.

Респектабельное внешне суждение грешит узостью, не вполне приличествующей философу. Рассматривая стихотворение «Сеятель» как «горькое и сильное выражение» пушкинского кризиса, Г. П. Федотов даже не пытается объяснить, с какой стати поэт обличает лишь покорных рабов, но воздерживается от проклятий по адресу их угнетателей. Впрочем, напрашивающееся недоумение разрешается с легкостью, если учесть, что Пушкин усматривал в этом стихотворении «не проклятие свободе», а личный пропуск на свободу.

«Отрицание свободы для Пушкина равносильно с клеветой на Провидение»315, — сочувственно замечает далее Г. П. Федотов. Наблюдение в принципе верное, только философ упустил важнейшие уточняющие эпитеты: свобода своя, собственная. Ради этой безусловной ценности Пушкин панически отверг и растоптал модный «либеральный бред».

Кишиневский кризис 1822 года был сделкой с совестью, и созданный впоследствии «Сеятель» стал недвусмысленно предъявленной распиской в отступничестве от борьбы за свободу всех ради личной свободы.

Просуммируем наши выводы.

Ошибочно принимать «Сеятель» за центральное произведение пушкинского кризиса, поскольку перелом произошел годом ранее.

Композиция письма Тургеневу тщательно продумана, и стихотворение «Сеятель» занимает в ней ключевое место.

Тонко приправленные новозаветной цитатой и масонской символикой стихи Пушкин сочинил вовсе не в порыве скорби, задыхаясь от горя, не в «метафизическом отчаянии», по выражению С. М. Бонди. Его пером водил абсолютно трезвый лукавый расчет, поэт хотел отослать вельможе доказательство своей благонадежности. На всякий случай, тот и без того неутомимо и деятельно хлопотал.

Кстати говоря, добиться для Пушкина полной амнистии А. И. Тургенев не успел. В 1824 г. его постигнет опала и отставка, вдобавок после восстания декабристов его брат Николай будет объявлен государственным преступником первого разряда и на двадцать лет укроется в эмиграции.

Вакансию придворного ходатая по делам Пушкина займет В. А. Жуковский, и тогда уже с ним завяжется бурный эпистолярный диалог. Из Михайловского Пушкин не напишет впавшему в немилость А. И. Тургеневу ни строчки, их переписка прервется на целых двенадцать лет.

Впрочем, именно состарившийся Александр Иванович отвезет гроб с телом своего любимца на зимнюю Псковщину, к его последнему пристанищу за оградой Святогорского монастыря. Даже в самые подлые времена не переводились на Руси светлые люди.

А возвращаясь к «Сеятелю», отметим, что так или иначе стихотворение невозможно рассматривать в отрыве от биографии Пушкина. Собственно, тут возможны лишь две точки зрения.

Это либо стихотворение, в котором выплеснулся гневный протест гения, истерзанного беспросветным отчаянием. Оно может послужить красивым оправданием для малодушных и боязливых, а также стать козырным аргументом в устах циников, глубоко презирающих русский народ.

Или же «Сеятель» представляет собой вставленную в письмо стихотворную поделку к случаю, лишенную внутренней логики, состряпанную кое-как ради того, чтобы засвидетельствовать высокопоставленному покровителю свою благоприобретенную лояльность.

Тут, согласитесь, имеется «дьявольская разница» (XIII, 73).

И в заключение наших рассуждений нужна существенная оговорка. Любое биографическое и литературоведческое исследование надлежит смиренно соразмерять с той непреложной истиной, что чужая душа — потемки. Например, мы никогда не узнаем, сознавал ли Пушкин в полной мере, что употребленное им в «Сеятеле» выражение «чести клич» является самой изощренной и циничной остротой за всю его жизнь.

* * *

Сочувствую вам, читатель. Перечитывая предыдущие страницы, я сам никак не могу отделаться от гнетущего, пачкотного ощущения. Снова и снова спрашиваю себя, не допускаю ли ошибку, неужто и вправду настоящий Пушкин так разительно отличается от блистательного и безупречного героя, каким его принято живописать.

Выпестованный за полтора века «идеальный образ национального поэта, с наибольшей полнотой воплотившего в своей деятельности вершинные и непреходящие духовные ценности своего народа»316 (Р. В. Иезуитова), как это ни печально признать, самым вопиющим образом расходится с действительностью.

Но ведь материал моей книги не содержит ни грана новизны, только публиковавшиеся ранее письма, стихи и черновики, а впридачу факты, чья достоверность не вызывает сомнений. В результате, как это ни прискорбно, важнейший, поворотный пункт в биографии поэта оказался на редкость неприглядным.

Трудно сладить с искушением соблюсти давнюю русскую традицию и не выносить сора из избы. Однако датировка и мотивы важнейшего перелома в судьбе Пушкина необычайно важны. Осознав сущность Кишиневского кризиса и выбрав его точкой обзора, мы по-новому видим творческий путь поэта.

Недостаточно лишь признать, что «Пушкин капитулировал перед самодержавием»317, как выразился Д. П. Святополк-Мирский. Следует разобраться, почему такое случилось, какие плачевные следствия с неизбежностью повлекло.

Пушкин вовсе не пребывал под гнетом суровых и непреодолимых обстоятельств. Он оскопил в себе гражданина сам, из малодушной боязни властей и приверженности к мизерным удовольствиям вроде посещения итальянской оперы или объятий столичной проститутки.

О той поре Пушкин писал в черновике второй главы «Евгения Онегина» «Мне было грустно, тяжко, больно…» (VI, 279). Да, все было именно так. Но в строке не хватает одного, стыдливо пропущенного, самого главного слова: «боязно». Лишь это слово дает ключ к происшедшему в Бессарабии перелому. И оно разом проясняет все загадки так называемого «метафизического кризиса».

Сложно вообразить, в какой титанической внутренней борьбе Пушкин выкарабкивался из-под гнета небезопасных понятий о мужестве, благородстве, чести, верности, общественном благе. Однако результаты его усилий просматриваются четко.

Пойдя на сделку с совестью, Пушкин от благородного стремления «воспеть свободу миру» (II/1, 45) с неизбежностью перешел к рабскому самоутешению и стремлению «себе лишь самому служить и угождать» (III/1, 420). Такое даром не проходит. Начиная с осени 1822 года, он щедро выплескивает на окружающих мрачность и ернический цинизм^318. Ясно, что дело тут не в романтическом демонизме, а в том, насколько болезненной и унизительной оказалась его вынужденная капитуляция. Снедаемый жгучей потребностью залечить раны самолюбия, поэт инстинктивно употребил слишком дорогое и горькое лекарство. Как водится, за мнимое исцеление пришлось уплатить стойким душевным вывихом.

Д. П. Святополк-Мирский по этому поводу резюмирует, что «примиряться с действительностью Пушкин был большой охотник, но это примирение всегда отражалось в его творчестве пониженным тонусом жизнерадостности. Примирение есть акт двухсторонний, и Пушкину слишком скоро приходилось чувствовать, что он-то мирился с „действительностью“, да она с ним не мирилась»319.

Конечно же, каждый вправе сменить свои взгляды, избавляясь от заблуждений, тут нет ничего зазорного. Но добровольная перемена мировоззрения не сопровождается муками совести, не требует самооправдания. Похоже, Пушкин поначалу остался при своих прежних убеждениях, судя по тому, какую мучительную духовную ломку перенес «певец свободы», преображаясь в циничного приспособленца.

Как ни странно, раболепное восхищение «певцом свободы» в русской литературе стало мерилом хорошего вкуса. Но изо всего сонма великих писателей, кажется, лишь В. В. Набоков безошибочно в Пушкине почуял не кумира, а родственную душу.

«Сегодня больше, чем когда-либо, поэт должен быть так же свободен, нелюдим и одинок, как хотел Пушкин сто лет назад. Порой, может быть, самый безупречный художник пытался сказать свое слово в защиту гибнущих или недовольных, но он не должен поддаваться этому искушению, так как можно быть уверенным, если дело заслуживает страданий, оно умрет и позже принесет неожиданные плоды. Нет, решительно, так называемой социальной жизни и всему, что толкнуло на бунт моих сограждан, нет места в лучах моей лампы; и если я не требую башни из слоновой кости, то только потому, что доволен своим чердаком»320, — опрометчиво провозглашал будущий автор «Приглашения на казнь».

По забавному совпадению, примерно в те же годы безусловный антипод Набокова, вельможный пролетарский писатель Максим Горький также превозносил Пушкина, утверждая, что он «основоположник поэзии нашей и всем нам навсегда учитель»321.

Стоит задуматься всерьез, чему нас может научить уже не столько сам Пушкин, сколько миф о Пушкине. Говоря по самому большому счету, дело тут не в поэте, а в нас самих.

Нельзя безоговорочно принимать на веру тот общеизвестный исторический факт, что рабство на Руси отменили в 1861 году. Слишком часто с тех пор мы, русские, все вместе и поодиночке впадали в рабство — по слепоте и недомыслию, от покорной боязни, из неумения быть самими собой. Ползучее, въедливое рабство до сих пор живо, и нам еще предстоит выкорчевывать его из себя.

Тем более, всем теперь доподлинно известна плата за отказ от свободы. Это десятки миллионов загубленных жизней, сотни миллионов исковерканных судеб и развал великой страны.

Духовное холопство каждого и всех нельзя упразднить по высочайшему указу. Да и никогда российские власти не обратятся к народу с убийственным для себя предписанием думать самостоятельно, не пресмыкаться перед государственной махиной и не кривить душой.

Впрочем, в нынешней России, кажется, благородство не в моде. Для многих, слишком многих сегодняшних обитателей моего отечества сделанный Пушкиным выбор естественен, а его стремление к безбедной жизни вполне понятно. Ехидная судьба все-таки внесла его в огромный мартиролог русских писателей и даже поместила в верхней строчке рейтинга мучеников, судя по сущему Монблану статей и книг, которым потомки почтили трагическую гибель поэта. Ни в какое сравнение с ним не идут заштатные пасынки нашей словесности вроде Радищева или Рылеева.

Что печальнее всего, проблема не исчерпывается моральным и научным уродством пушкиноведения, превращенного в обслугу правящей идеологии, обреченного на прегрешения против здравого смысла и совести, разукрасившего миф о Пушкине наглой и несусветной ложью.

Даже не в том главная беда, что оболваненные читатели обречены истолковывать стихотворения Пушкина в совершенно превратном духе или зачарованно плутать в лабиринтах непостижимых противоречий.

Гораздо хуже другое.

Подобно тому, как изворотливый «певец свободы» пытался ужиться с деспотизмом, спустя столетие после его смерти миф о свободолюбивом Пушкине стал одной из опорных конструкций людоедского сталинского режима. И вряд ли это случайно.

Вот что пишет несгибаемый сын коммунистической партии, выдающийся пушкинист В. Я. Кирпотин: «Советскому народу, утвердившему на VIII Всесоюзном съезде советов самую свободную, самую демократическую конституцию в мире, незачем умалять свободолюбие Пушкина. Наоборот, нам дорого свободолюбие поэта. Мы высоко ценим это качество в каждом трудящемся нашей страны. Любовь к свободе и к независимости, наполняющая жизнь и творчество Пушкина, делает для нас еще более драгоценным наследие поэта. Новая советская конституция, воплощая в жизнь самые смелые надежды лучших борцов за политическую свободу, реализует смутные, но упорные и постоянные чаяния вольнолюбивого гения Пушкина»322.

Цитата взята из книжицы, изданной тиражом 400 000 экземпляров в 1937 году.

Признаться, с некоторых пор я не могу без содрогания перечитывать статью И. А. Ильина «Пророческое призвание Пушкина». Потому что в ней философ утверждает: «Пушкин есть чудеснейшее, целостное и победное цветение русскости», он «национальный воспитатель», а также «основоположник русского слова и русского характера»323.

Если слова Ильина справедливы и Пушкин воистину является квинтэссенцией русской ментальности, нам всем впору призадуматься.

Тогда, выходит, в сердцевине нашего национального характера заложено лукавое и опасливое приспособленчество. Может статься, именно здесь коренятся чудовищные российские катастрофы двадцатого столетия. Но мы всё так же лукаво и опасливо помалкиваем об этом.

Напоследок приведу цитату. «Рабство выражается в наших нравах, обычаях и учреждениях. Впечатленные от колыбели примером безусловного повиновения, мы утратили нравственную силу, отличающую человека и составляющую гражданина. Мы не страшимся смерти на поле битвы, но не смеем сказать слова в Государственном совете за справедливость и человечество. Оттого мы лишены светильника рассудительной оппозиции, которая, освещая стези правительства, способствовала бы исполнению его благотворных намерений»324.

Эти злободневные строки написаны не сегодня, а более полутора веков тому назад. Их автора, декабриста Михаила Сергеевича Лунина не сломили ни каторга, ни ссылка. Его письма из Сибири в списках распространялись по России, за что в 1841 году он был арестован и брошен в Акатуйскую тюрьму.

Лунин умер спустя четыре года, хотя отличался богатырским здоровьем. Позже акатуйские узники рассказывали, будто его убили по тайному приказу царя.

Человек поразительной духовной силы, Лунин не был рабом. Он не дрогнул, не отступился, не предал свой народ.

А впрочем, да кто ж теперь о нем помнит…

Часть 2. «Лира непреклонная»,

или Бесспорный триумф полицейского государства

«Как бы то ни было, я желал бы вполне и искренно помириться с правительством, и конечно это ни откого, кроме Его, независит».

А. С. Пушкин (XIII, 259, выделено автором).

I

8 сентября 1826 года в жизни Пушкина произошла решительная перемена. Император Николай I лично побеседовал с привезенным в Москву опальным поэтом и милостиво объявил ему полное прощение.

Как подробности, так и суть этого события до сих пор кажутся пушкинистам туманными. «Загадочной была, — пишет Т. Г. Цявловская, — длительная беседа Николая I с Пушкиным во время первой аудиенции поэта у нового императора 8 сентября 1826 года, от которой до нас дошло лишь несколько реплик»1.

Важнейший эпизод биографии великого поэта известен лишь благодаря обрывочным сведениям из вторых рук. С другой же стороны, грех жаловаться на скудость материала. В общей сложности двадцать девять мемуарных источников насчитал Н. Я. Эйдельман, предпринявший самое детальное исследование достопамятной аудиенции^2.

Наиболее подробные сведения о разговоре с царем, поведанные самим поэтом, содержатся в дневнике А. Г. Хомутовой:

Рассказано Пушкиным.

Фельдъегерь внезапно извлек меня из моего непроизвольного уединения, привезя по почте в Москву, прямо в Кремль, и всего в пыли ввел меня в кабинет императора, который сказал мне:

«А, здравствуй, Пушкин, доволен ли ты, что возвращен?»

Я отвечал, как следовало в подобном случае. Император долго беседовал со мною и спросил меня:

«Пушкин, если бы ты был в Петербурге, принял ли бы ты участие в 14 декабря?»

— «Неизбежно, государь, все мои друзья были в заговоре, и я был бы в невозможности отстать от них. Одно отсутствие спасло меня, и я благодарю за то Небо».

— «Ты довольно шалил, — возразил император, — надеюсь, что теперь ты образумишься и что размолвки у нас вперед не будет. Присылай все, что напишешь, ко мне; отныне я буду твоим цензором»3.

Вот и все. Другие мемуаристы сообщают со слов Пушкина или царя примерно то же самое, с незначительными вариациями и подробностями. Как отмечал В. Ф. Ходасевич, «если мы сложим эти реплики, то получим словесного материала не больше, как на две-три минуты разговора»4.

Между тем беседа была действительно долгой. Спустя неделю после аудиенции А. А. Дельвиг известил П. А. Осипову: «Александр был представлен, говорил более часу и осыпан милостивым вниманием: вот что мне пишут видевшие его в Москве»5. Тайный полицейский агент И. Локателли доносил начальству: «Говорят, что его величество велел ему прибыть в Москву и дал ему отдельную аудиенцию, длившуюся более двух часов и имевшую целью дать ему советы и отеческие указания»6.

О чем же так обстоятельно беседовали Николай I и Пушкин? Вот загадка, породившая уйму зыбких домыслов.

Развернутое изложение беседы царя с поэтом привел в своих мемуарах польский граф Ю. Ф. Струтынский^7, с которым Пушкин якобы разоткровенничался в 1830 г., причем рассказал молодому шапочному знакомому об аудиенции в Чудовом дворце гораздо больше, чем брату и близким друзьям. Крайне сомнительный текст Струтынского, где собеседники изъясняются ходульным опереточным слогом, не заслуживает ни малейшего доверия. А если попробовать прочитать этот диалог вслух, он займет немногим более десяти минут.

Следовательно, все известные нам подробности разговора, включая не слишком достоверные, длятся в совокупности меньше четверти часа.

Совсем уж ни в какие ворота не лезет предположение В. С. Непомнящего о том, что аудиенция в Кремле была «секретной» и состоялась при «условии молчания», наложенном «гласно или негласно». Ученый пишет: «Если бы он [Пушкин] не соблюдал это условие безукоризненно, нам не пришлось бы гадать о содержании долгой беседы в кабинете царя»8.

Но ведь оба участника разговора впоследствии свободно рассказывали о нем, не поминая ни о каких ограничениях и конфиденциальности.

Всякого рода произвольные и абсурдные гипотезы насчет аудиенции в Чудовом дворце вызваны своего рода ретроспективной аберрацией зрения. Для пушкинистов, разумеется, российский самодержец является второстепенной фигурой, значит, ему надлежало заискивать перед великим поэтом и умасливать его россказнями о своих заветных планах реформ.

По мнению Д. Д. Благого, в ходе разговора Николай I стремился «всячески (sic!) расположить к себе поэта, привлечь его на свою сторону». Поэтому, «хорошо зная его вольнолюбивые политические взгляды», царь постарался «убедить Пушкина в своих освободительных намерениях»9.

Для подтверждения своих выкладок Д. Д. Благой цитирует статью «Письмо из провинции» за подписью «Русский человек», опубликованную в «Колоколе» А. И. Герцена за 1 марта 1860 г., где написано: «Так обольстил, по рассказу Мицкевича, Николай I Пушкина. Помните ли этот рассказ, когда Николай призвал к себе Пушкина и сказал ему: „Ты меня ненавидишь за то, что я раздавил ту партию, к которой ты принадлежал, но верь мне, я также люблю Россию, я не враг русскому народу, я ему желаю свободы, но ему нужно сперва укрепиться“»10.

Приведя цитату, Д. Д. Благой комментирует: «Заявление подобного рода не могло не быть воспринято Пушкиным самым сочувственным образом»11.

Но откуда почерпнут этот рассказ, на который корреспондент «Колокола» ссылается, как на общеизвестное достояние? После смерти Пушкина польский поэт опубликовал о нем статью, весьма подробную и сочувственную, в неподцензурном сен-симонистском французском журнале. Там прямо упомянут «продолжительный разговор» Николая I и Пушкина как «беспримерное событие»12 для России, и вкратце изложено основное содержание беседы. Однако ничего даже близко подобного тому, что пересказывает аноним на страницах «Колокола», в статье Мицкевича нет!

Характерно, что после слов, приписанных Николаю I, автор статьи в «Колоколе» сразу добавил: «Может быть, этот анекдот и выдумка, но он в царском духе…». Эта застенчивая оговорка не помешала Д. Д. Благому утверждать, что «подобный рассказ Мицкевича получил широкую известность»13 и вдохновенно громоздить домыслы о подлом царе, который оплел доверчивого Пушкина паутиной лжи.

Между тем ныне установлено, что «Письмо из провинции» принадлежит перу Н. А. Добролюбова^14, который родился через шесть с половиной лет после того, как А. Мицкевич в мае 1829 года навсегда покинул Россию. Таким образом, гипотеза Д. Д. Благого целиком основывается на анонимной байке, почерпнутой Добролюбовым не иначе, как в среде революционных разночинцев.

Впрочем, фальшивка Д. Д. Благого выглядит до того привлекательной, что позже аналогичные догадки строил Ю. М. Лотман: «Разговор Пушкина с Николаем был продолжительным. Видимо, беседа коснулась широкого круга политических проблем. Николай I сумел убедить Пушкина в том, что перед ним — царь-реформатор, новый Петр I. Можно предполагать, что какие-то туманные заверения о прощении „братьев, друзей, товарищей“ Пушкин получил»15.

Смешно даже подумать, что Его Императорское Величество, Государь всея Руси пытался снискать благоволение неблагонадежного ссыльного стихотворца и потому вздумал отчитываться перед ним о своих намерениях. Гораздо вероятнее, что беседа проходила совсем в другой тональности: «Государь принял Пушкина с великодушной благосклонностью, легко напомнил о прежних поступках и давал ему наставления, как любящий отец»16.

Иллюзорные построения Благого и Лотмана опрокидываются при сопоставлении всего-навсего двух простых фактов. Спустя годы, в письме от 16 марта 1830 г. Пушкин сообщит кн. П. А. Вяземскому слухи о реформаторских планах Николая I как животрепещущую новость: «Государь уезжая оставил в Москве проект новой организации, контр-революции Революции Петра» (XIV, 69). Между тем, как выяснил П. И. Бартенев, Пушкин сразу после царской аудиенции поспешил именно к Вяземскому, чтобы поделиться радостными впечатлениями^17.

А основное содержание беседы все же стало известным со слов самого Николая I, который в апреле 1848 г. рассказал графу М. А. Корфу: «Я, — говорил государь, — впервые увидел Пушкина после моей коронации, когда его привезли из заключения ко мне в Москву совсем больного и покрытого ранами — от известной болезни. Что сделали бы вы, если бы 14 декабря были в Петербурге? — спросил я его, между прочим. — Стал бы в ряды мятежников, — отвечал он. На вопрос мой, переменился ли его образ мыслей и дает ли он мне слово думать и действовать иначе, если я пущу его на волю, он наговорил мне пропасть комплиментов насчет 14 декабря, но очень долго колебался прямым ответом и только после длинного молчания протянул руку, с обещанием — сделаться другим»18 (курсив добавлен).

«Записки» М. А. Корфа, впервые опубликованные в журнале «Русская Старина» в 1900 г., достаточно широко цитируются и комментируются в пушкинистике. Однако слова «он наговорил мне пропасть комплиментов насчет 14 декабря» практически всюду нещадно вычеркнуты — вопреки элементарным нормам научной добросовестности, даже без обозначения купюры^19. И неудивительно. Там как раз и заключается суть долгой беседы — то, что больше всего удивило царя и запало ему в память.

Злополучная фраза императора, будучи приведенной полностью, исчерпывающе разъясняет один из узловых эпизодов жизни Пушкина — окутанный дразнящим ореолом таинственности, обросший ворохом елейных нелепостей. Оказывается, никакого секрета нет, и гадать не о чем. Беседа длилась долго, причем говорил преимущественно Пушкин. Он почтительно льстил самодержцу, разгромившему мятеж декабристов.

Довольно точное представление о том, в каком духе Пушкин изощрялся в комплиментах, можно извлечь из его собственноручных письменных отзывов о декабрьском восстании.

«Меры правительства доказали его решимость и могущество» (XIII, 262), — читаем в письме А. А. Дельвигу от 20 февраля 1826 г.

Вскоре после аудиенции, в ноябре 1826 г. поэт написал по царскому повелению статью «О народном воспитании», где черным по белому значится: «должно надеяться, что люди, разделявшие образ мыслей заговорщиков, образумились; что, с одной стороны, они увидели ничтожность своих замыслов и средств, с другой — необъятную силу правительства, основанную на силе вещей» (XI, 43). К теме сочинения этот пассаж прямого касательства не имел, значит, автор по собственному почину удостоил «падших» декабристов снисходительного пинка.

Вне всякого сомнения, 8 сентября Пушкин распинался перед монархом именно в подобном ключе.

В июле 1828 г., давая правительственной комиссии письменные показания по делу об отрывке из элегии «Андрей Шенье», Пушкин пренебрежительно называет восстание 1825 года «нещастным бунтом 14 декабря, уничтоженным тремя выстрелами картечи и взятием под стражу всех заговорщиков»20. Вряд ли можно усомниться в искренности этих слов.

Таким образом, надо полагать, ободренный «милостивым вниманием» Пушкин пустился в долгие рассуждения о «ничтожном нещастном бунте» и «необъятной силе правительства». Причем он поступил так не страха ради, а по зову сердца, ведь царь, судя по дневнику А. Г. Хомутовой, объявил ему прощение сразу.

Николаю I чрезвычайно понравились излияния знаменитого поэта-бунтаря, и вечером того же дня государь сказал графу Д. Н. Блудову, что «долго говорил с умнейшим человеком в России»21. Цветистые комплименты получили надлежащую оценку, ставшую легендарной.

Комментируя высказывание царя, Д. Д. Благой проницательно отмечает: «В этом сенсационном заявлении, несомненно, была и доля самохвальства»22. Не менее интересна и другая догадка Благого, о том, что Николай I выбрал для похвалы поэту отнюдь не случайного собеседника. Перу министра Блудова принадлежали как первое официальное сообщение о мятеже на Сенатской площади, так и доклад следственной комиссии по делу декабристов^23. Похоже, царь, высоко оценивший рассуждения поэта о мятежниках, заодно подпустил графу изящную шпильку.

Можно ли считать лестные слова самодержца насчет выдающегося ума Пушкина искренней данью восхищения?

«Очень важно, что в более поздних рассказах, уже пережив всю длительную и драматическую историю отношений с поэтом, Николай никогда не повторял этой восторженной оценки, видимо вырвавшейся у него под непосредственным впечатлением разговора с поэтом»24, — подметил Ю. М. Лотман.

Исследователь всерьез считал, что царь на аудиенции оказался глубоко потрясен и тщетно гадал о причине такого глубокого, но мимолетного изумления: «Очевидно, Пушкин чем-то поразил царя»25.

Апелляция к очевидности бывает рискованной при фатальном отсутствии чувства юмора. Ю. М. Лотман не мог взять в толк, что царь попросту подшутил над Блудовым.

Вскоре после аудиенции император через А. Х. Бенкендорфа повелел Пушкину «представить мысли и соображения» касательно «воспитания юношества» (XIII, 298). Результатом явилась злополучная записка «О народном воспитании» (1826). Карандаш недоумевающего монарха щедро разукрасил ее текст в двадцати восьми местах, проставив сорок вопросительных знаков и один восклицательный. «Любопытно, что вопросительные знаки поставлены царем и возле чересчур лояльных утверждений», — отметил Ю. И. Дружников^26. А затем, на протяжении десяти лет, Николай I ни разу не посоветовался с «умнейшим человеком в России» о государственных делах. Так что возвращенный Пушкину через Блудова комплимент вряд ли можно воспринимать всерьез.

Естественно, пересказывать свои подобострастные излияния Пушкин поостерегся, опасаясь замарать свою репутацию в глазах либеральной публики. Н. Я. Эйдельман совершенно правильно рассудил: «мы имеем право предположить, что вообще самые щекотливые элементы беседы, в особенности то, что касалось декабристов, так и осталось самой сокрытой от современников частью всего эпизода»27. Достаточно лишь уточнить, что необходимость в стыдливых умолчаниях выпала именно на долю Пушкина.

Д. Д. Благой считает, что Пушкин в записках гр. М. А. Корфа изображен «в тенденциозном свете»28. Спору нет, комплиментарными эти мемуары назвать нельзя. Однако они написаны по просьбе П. В. Анненкова в 1852 г., еще при жизни Николая I. Поэтому следует полагать, что слова царя переданы им с надлежащей точностью, без малейшей отсебятины.

Больше всего Д. Д. Благому не по вкусу упоминание о «пропасти комплиментов», которое, по мнению пушкиниста, «не вяжется со всеми остальными свидетельствами о беседе между царем и поэтом, которыми мы располагаем»29. Наоборот, В. Э. Вацуро по поводу достопамятной аудиенции справедливо отмечал: «все сведения о ней идут из вторых рук и все варьируются, однако не противоречат друг другу»30.

Повторяю, на самом деле тут никакой тайны, никакой загадки нет. Уже при сопоставлении всего двух свидетельств, А. Г. Хомутовой и М. А. Корфа, заметна простая и ясная закономерность. Рассказывая об аудиенции, Пушкин упомянул только те детали, которые представляли его в выгодном свете.

А именно, введение режима личной царской цензуры означало, что император благоволит к поэту и считает его дарование исключительным. В письме от 9 ноября 1826 г. Пушкин радостно сообщил Н. М. Языкову: «Царь освободил меня от Цензуры. Он сам мой Цензор. Выгода конечно необъятная» (XIII, 305).

Слова Пушкина о том, что 14 декабря он «стал бы в ряды мятежников», принято считать изумительно смелыми и благородными. Между тем это признание состоялось после объявленного царем прощения, да и в любом случае оно ничем поэту не грозило. Как-никак, в Лицее Пушкин ознакомился с основами юриспруденции. Он понимал, что нельзя привлечь к ответственности за намерения, да и суд над декабристами уже состоялся. За один проступок не наказывают дважды, а ведь Пушкин официально поплатился за поэтическую крамолу еще в 1820 г., когда его по решению Госсовета выслали из столицы. Зато якобы смелый ответ, разумеется, озарял обоих собеседников блеском рыцарственного благородства.

Итого, по подсчету В. Ф. Ходасевича, набралось две-три минуты разговора. Все остальное наносило ущерб репутации Пушкина и огласке с его стороны не подлежало.

Особенно важным представляется клятвенное обещание «сделаться другим», которое несомненно было дано. Оно стало крупным успехом для Николая I, спустя семь лет сказавшего княгине Вяземской: «До сих пор он сдержал данное мне слово, и я им доволен» (XII, 319, 486 — франц.). Пушкин сам приводит эту фразу в дневнике от 1 января 1834 г.

В августе 1828 г. Пушкин делает черновой набросок письма А. X. Бенкендорфу: «Госуд. Имп. изволил в минуту для меня незаб. освободить меня от Цензуры я дал честн. слово Государю которому [надеюсь не изменил и не изменю по гроб] [не только] [из явного благоразумия] [но] которому изменить я не могу, не говоря уже о чести дворянина, но и по [сердечной] глубокой, искренней моей привязанности к [Е. Вел. как] Царю и человеку»31.

Пылкая безоговорочная капитуляция бывшего «певца свободы» упомянута лишь в письме к шефу жандармов, ведь даже близким друзьям такой поступок мог показаться, мягко говоря, неоднозначным.

Всего глупее было бы по такому поводу читать мораль давно усопшему поэту. Но ведь сами пушкинисты столь же упорно, сколь беспомощно бросаются защищать Пушкина. К примеру, необходимость и правомерность моральной оценки в данном случае чувствует В. С. Непомнящий, который пишет: «Удивляются и возмущаются: как можно всерьез думать, что он мог договариваться с этим ужасным Николаем, иметь дело с этим вешателем? Дамская логика. Забывают, что цари всегда карали мятежи казнями, что Пушкин был дворянин и по-дворянски относился к царю»32. Здесь ученый прямо подразумевает, что по «логике» дворянина следует отвергнуть честь, стойкость и сострадание. С презрением истинного мачо поминая логику «дамскую», ученый муж, надо полагать, отстаивает преимущества логики блатной, «умри ты сегодня, а я завтра», либо, на худой конец, обывательской, «моя хата с краю».

К тому же маститый пушкинист вдруг обнаруживает словно бы неумение оперировать фактами. Общеизвестна фраза Пушкина из письма кн. П. А. Вяземскому 14 августа 1826 г.: «Повешенные повешены; но каторга 120 друзей, братьев, товарищей ужасна» (XIII, 291). А уж концовка послания и вовсе преисполнена «дамской логики», идущей вразрез со здоровым «дворянским» прагматизмом: «Ты находишь письмо мое холодным и сухим^33. [Ему] Иначе и быть невозможно. Благо написано. Теперь у меня перо не повернулось бы». Здесь речь идет о прошении Николаю I о помиловании, написанном Пушкиным 11 мая 1826 г.

Вряд ли В. С. Непомнящий не сподобился прочесть это письмо Пушкина, значит, явное заблуждение исследователя нельзя считать добросовестным.

Речь не о том, чтобы ехидничать, обнаружив грязное пятно на репутации «певца свободы» или попытаться дать поступку Пушкина благовидное истолкование. Тяжкая и скользкая необходимость вынести нравственный вердикт в данном случае отсутствует. Достаточно того, что сам Пушкин постеснялся рассказывать о кульминационном эпизоде аудиенции, о клятве, скрепленной рукопожатием.

Стыдливость большинства пушкинистов, упорно кромсающих цитату из записки М. А. Корфа, также невозможно переоценить.

Увы, не приходится допустить и мысли, будто Пушкин искренне и глубоко разочаровался в прогрессивных идеалах, став убежденным сторонником николаевского режима. Унизительное и явно вынужденное обещание определило все дальнейшее творчество поэта и его судьбу.

Не менее жалкими выглядят потуги пушкинистов изобразить Пушкина несгибаемым революционером-подпольщиком в тылу самодержавия. С их подачи поэт неизбежно выглядит не просто лицемером, но клятвопреступником.

Но когда пушкинист спотыкается о неувязку, тем хуже для здравого смысла. Например, В. С. Непомнящий категорически опровергает узколобых простаков, считающих «оборотнем и двурушником»34 поэта, написавшего практически одновременно и «Послание в Сибирь», и верноподданнические «Стансы». Согласно аргументации ученого, Пушкин «был порядочный человек», за которым не числятся «низкие и неприглядные поступки», и он не давал «основания отказывать ему в обыкновенной порядочности»35.

То есть прямое доказательство пушкинского двуличия отброшено за отсутствием доказательств.

Вращающийся спасательный круг доводов не ахти как привлекателен. Гораздо солиднее подпустить в рассуждения диалектической мути, как это делает Н. Я. Эйдельман: «И в дальнейшем, в течение нескольких лет, сочинения, сочувственные к узникам, безусловно, нелегальные, вольные, перемежаются текстами внешне лояльными, комплиментарными в адрес высшей власти. Автору книги уже приходилось высказываться о том, что сам поэт с его широчайшим взглядом на сцепление вещей и обстоятельств не видел тут никакого противоречия; что оба полюса — „сила вещей“ правительства и „дум высокое стремленье“ осужденных — составляли сложнейшее диалектическое единство в системе его поэтического и нравственного мышления, „дум высоких вдохновенья“»36.

А ведь замечательная вещь диалектический материализм, пригодный на все случаи жизни. Главное, чтоб личность была гигантская, тогда и оправдания ей найдутся. Оказывается, рептильность и двоедушие все же могут совмещаться с искренностью и благородством, поэтому Пушкин в густом гриме декабриста уже не выглядит мятущимся подлецом.

«Разумеется, сохранение этого единства нелегко давалось самому поэту, — тонко соболезнует Н. Я. Эйдельман, — понимание его позиции было труднейшей задачей для старых друзей-декабристов — и совершенно невозможной для подозрительной власти»37.

Вся загвоздка, оказывается, в том, что ни царь, ни декабристы не владели передовым марксистско-ленинским диалектическим методом. Они слишком плоско и однозначно расценили двойную игру Пушкина, который отчаянно лавировал, стремясь быть одновременно и любимцем царя, и кумиром мыслящей публики.

Умственно прямолинейным сынам XIX века было невдомек, до чего комфортабельно в нравственной сфере извилистое мышление советского интеллигента. Вот почему В. С. Непомнящий с болью и жаром пишет о современниках Пушкина, которые «его называли лизоблюдом и льстецом», льстящим царю и «тишком подмигивающим узникам»38. Экие тупые замшелые моралисты…

Конечно, жалкая мелюзга вроде каторжников-декабристов не в состоянии оценить «широчайший» размах пушкинской души. Их мнение в расчет принимать нельзя, и права на высказывание они лишены по сей день, как при николаевском режиме.

Хорошо известны слова И. И. Пущина из письма от 14 июня 1840 г. И. В. Малиновскому: «Кажется, если бы при мне должна была случиться несчастная его история и если б я был на месте К. Данзаса, то роковая пуля встретила бы мою грудь: я бы нашел средство сохранить поэта-товарища, достояние России…». На этом цитату принято обрывать, потому что дальше говорится: «…хотя не всем его стихам поклоняюсь; ты догадываешься, про что я хочу сказать; он минутно забывал свое назначение и все это после нашей разлуки»39.

В наиболее полном сборнике мемуаров и писем Пущина (опубликованном почти полтора века спустя после смерти автора) фраза снабжена сноской: «Об отношении декабристов и, в частности, Пущина к Пушкину после появления стихотворений „Стансы“ и „Клеветникам России“ см. вступ. статью»40. Дальше начинается небольшой литературоведческий детектив. Во вступительной статье нет ни слова, ни даже полсловечка об упомянутых стихотворениях. Яснее ясного, что над предисловием поработали ножницы цензуры, но безвестный работник издательства «Правда» впопыхах забыл внести правку и в примечание. Паспорт книги содержит код разрешения Главлита — ИБ 1860. Подписано в печать 22.05.89.

Пожалуйста, поразмыслите над этой датой. Уже вовсю бушуют «гласность» и «перестройка». Уже опубликованы «Колымские рассказы» В. Т. Шаламова и «Крутой маршрут» Е. С. Гинзбург. Спустя два месяца в «Новом мире» начнут публиковать «Архипелаг ГУЛАГ» А. И. Солженицына.

А вот мнение ссыльных декабристов о Пушкине опубликовать нельзя! Выходит, эта тайна гораздо постыднее и опаснее, чем страдания миллионов советских лагерников.

Нелепица здесь только мерещится. Многоопытная цензура и тайная полиция совершенно правы, «своих» отдавать на заклание нельзя. Можно пожертвовать грязной пешкой вроде Булгарина, но покорный и продажный ферзь останется сиятельной фигурой и не подвергнется ни малейшим нареканиям. Ренегатов и прихвостней следует оберегать, они должны быть сыты при жизни и окружены посмертным почетом. Им нужна гарантия от упреков в предательстве и своекорыстии.

Духовные наследники Бенкендорфа и Красовского свято блюдут ведомственные интересы, и даже спустя полтора века цензура будет отовсюду вычищать ропот нерчинских узников в адрес Пушкина.

Несколько больше, в сравнении с декабристами, повезло Ф. В. Булгарину. Описывая печатную склоку между ним и Пушкиным, исследователи волей-неволей поминают опубликованный в «Северной Пчеле» от 11 марта 1830 г. памфлет, где был изображен такой персонаж: «природный Француз, служащий усерднее Бахусу и Плутусу, нежели Музам, который в своих сочинениях не обнаружил ни одной высокой мысли, ни одного возвышенного чувства, ни одной полезной истины, у которого сердце холодное и немое существо, как устрица, а голова — род побрякушки, набитой гремучими рифмами, где не зародилась ни одна идея; который, подобно исступленным в басне Пильпая, бросающим камнями в небеса, бросает рифмами во всё священное, чванится перед чернью вольнодумством, а тишком ползает у ног сильных, чтоб позволили ему нарядиться в шитый кафтан; который марает белые листы на продажу, чтобы спустить деньги на крапленых листах, и у которого одно господствующее чувство — суетность»41.

Публике не потребовалось разъяснений, кто именно в тогдашней литературной братии прославился свободолюбием, но пресмыкался перед властями. Корыстного и суетного поэта, изображенного в предельно злой, но точной карикатуре, сразу опознали все — и читатели, и сам прототип.

Немногим позже (в конце 1831 года) Н. А. Мельгунов писал С. П. Шевыреву: «Теперешний Пушкин есть человек, остановившийся на половине своего поприща, и который, вместо того, чтобы смотреть прямо в лицо Аполлону, оглядывается по сторонам и ищет других божеств, для принесения им в жертву своего дара. Упал, упал Пушкин и — признаюсь, мне весьма жаль этого. О, честолюбие и златолюбие»42.

Может статься, ничтожные Булгарин и Мельгунов превратным образом истолковали порывы чистой и широкой поэтической души? Однако вот что мы читаем в письме Пушкина к жене от 8 июня 1834 г.: «Не сердись, жена, и не толкуй моих жалоб в худую сторону. Никогда не думал я упрекать тебя в своей зависимости. Я должен был на тебе жениться, потому что всю жизнь был бы без тебя несчастлив; но я не должен был вступать в службу и, что еще хуже, опутать себя денежными обязательствами. Зависимость жизни семейственной делает человека более нравственным. Зависимость, которую налагаем на себя из честолюбия или из нужды, унижает нас. Теперь они смотрят на меня как на холопа, с которым можно им поступать как им угодно» (XV, 156, курсив добавлен).

Выходит, пресловутые соображения «честолюбия и златолюбия» отнюдь не были ему чужды. Сложно допустить, что лишь последующая женитьба решительно переменила натуру Пушкина, и на аудиенции в Чудовом дворце перед ним не маячили соблазны карьерные и денежные.

Когда кн П. А. Вяземский, обсуждая судьбу Пушкина с П. А. Плетневым, говорил, что тот действовал «по несчастному стечению обстоятельств, соблазнивших его»43, тут несомненно подразумевались отношения поэта с царем.

Но даже безотносительно к мотивации поступка невозможно отрицать, что 8 сентября 1826 года поэт поневоле заключил с властями унизительную сделку. И тогда, и впоследствии, заискивая перед царем и шефом тайной полиции, Пушкин оказался слишком слаб духом, чтобы в полной мере осознать всю глубину своего падения.

Зато у проницательных современников, как видим, иллюзий на его счет не водилось.

* * *

Далеко не сразу Пушкин стал коварным и благородным партизаном в царском тылу, а только после 1937 года, когда пушкиноведение окрепло и расцвело под мудрым руководством ленинско-сталинской коммунистической партии. В результате, как объявил Б. В. Томашевский, была «разоблачена легенда о политическом ренегатстве Пушкина в последние годы его жизни»44.

До того, на протяжении первого двадцатилетия советской власти, в бесконвойной пушкинистике наблюдался жуткий идейный раздрызг.

Позже, в шестидесятые годы, когда советская идеология обретет старческую утонченность, Я. Л. Левкович с презрительной скорбью поведает о тех временах, когда «в пушкиноведческих работах появляется версия об измене Пушкина делу декабристов»45. Более того, тогда «вульгаризаторские положения, дискредитирующие Пушкина политически и морально, из авторитетных научных изданий перешли в популярные статьи и школьные учебники»46.

Одним из крупнейших «вульгаризаторов» в тридцатые годы явился профессор Д. Д. Благой, веско доказывавший, что зрелый Пушкин, начиная с поэмы «Полтава» до «Медного всадника», последовательно развенчивал мятежных декабристов в угоду царю^47. Впоследствии сметливый исследователь повернулся на оси диаметрально, в точности следуя сталинистскому идеологическому ветру.

Беда не приходит одна. По ходу послереволюционной неразберихи, как отмечает Я. Л. Левкович, многострадальную «марксистскую методологию» подрывала «еще одна разновидность вульгарного социологизма», а именно, «стремление излишне революционизировать Пушкина, модернизировать его мировоззрение»48.

Например, Л. Н. Войтоловский утверждал, что после 14 декабря Пушкин «весь мир воспринимал под знаком декабрьского восстания, а именно это и превратило его образы в живые документы эпохи»49. По мнению догадливого автора, например, «Египетские ночи» содержат аллегорическое изображение декабристов, и ложе Клеопатры символизирует Сенатскую площадь^50.

Застрельщиком радикальной гримировки Пушкина под декабриста выступил В. Я. Брюсов, писавший: «представлять Пушкина „коммунистом“, конечно, нелепо, но что Пушкин был революционер, что его общественно-политические взгляды были революционные как в юности, так и в зрелую пору жизни и в самые ее последние годы, это — мое решительное убеждение»51.

Поскольку Брюсова не приходится считать безмозглым чурбаном, наверно, для него пример Пушкина стал отдушиной и способом ужиться со властью, которая главными рычагами общественной жизни сделала насилие и ложь.

Встать над схваткой сумел А. Г. Цейтлин. Он возражал и тем исследователям Пушкина, которые, «вкривь и вкось толкуя факты его творчества», утверждали, будто поэт, «являющийся детищем дворянской культуры, умер вместе с нею», и тем литературоведам, кто полагал, что «автор „Кинжала“ и „Деревни“ преодолел давление на себя дворянской культуры, что он деклассировался, сделался виднейшим идеологом декабризма»52.

Разумеется, ученый не делал секрета из единственно верного идеологического подхода. «Противостоя этим ложным трактовкам, — назидал он, — марксистско-ленинское литературоведение изучает Пушкина как явление дворянской культуры, сохраняющее исключительное значение для нашей современности»53.

При таком шокирующем разброде мнений исследователи не останавливались перед тем, чтобы попросту назвать вещи своими именами.

«Пушкин капитулировал перед самодержавием», — писал Д. П. Святополк-Мирский в статье «Проблема Пушкина» (1934), поясняя: «для буржуазного идеолога и поэта известная подлость, известное лакейство перед существующими господами было явлением нередким»54. Бестактному автору дали надлежащий отпор и ученые мужи^55, и бдительные органы НКВД. Арестованный и осужденный по подозрению (sic!) в шпионаже, в 1939 году он умер в лагере под Магаданом. Неудобная проблема Пушкина, таким образом, разрешилась. Впоследствии всяческие эйдельманы и благие могли, не опасаясь оппонентов и разоблачений, лепить официозную легенду о поэте.

Хотя, впрочем, идеологическая безупречность не могла дать гарантию от репрессий. Объявивший Пушкина пожизненным декабристом Г. А. Гуковский окончил свои дни в тюрьме Лефортово, в 1950 году.

В результате постсоветских пертурбаций из революционера и атеиста Пушкина как-то потихоньку отпочковался православный монархист. Ничего не попишешь, гениальной личности подобает сложность. Главное, оба Пушкина безукоризненно искренни, благородны и оттого пользуются всеобщим обожанием.

Подобно византийскому орлу на российском государственном гербе, два курчавых профиля мирно уживаются на одном туловище, глядя в противоположные стороны.

Автор современного школьного учебника Ю. В. Лебедев утверждает, что возвращенный из ссылки Пушкин «не утратил веры в субъективное благородство стремлений и помыслов декабристов». После чего пируэты в советском духе заканчиваются, и переход Пушкина на сторону деспотизма истолкован уже как сугубо благотворный и мудрый поступок: «Его друзья, пылкие романтики свободы, не учли реальную силу самодержавия, опирающуюся на веру народную, на тысячелетнюю историческую традицию. Пушкин все решительнее склоняется к мысли, что общественные перемены в России возможны только при опоре на эту могущественную государственность, способную вести страну по пути решительных преобразований»56.

О том, что «могущественное» полицейское государство Николая I за тридцать лет умудрилось потерять статус общепризнанного европейского лидера и довести Россию до политической катастрофы, Ю. В. Лебедев благоразумно умалчивает. Действительно, школьникам ни к чему навязывать параллели с современностью.

А вот в современном вузовском учебнике видный пушкинист Н. Н. Скатов объясняет студентам-филологам совсем иное: «Когда Пушкину в стихотворении „Друзьям“ (1828) пришлось отводить обвинения в лести царю, он четко определил свое место и свою программу — противостояние»57.

Оба учебника одобрены Министерством образования и науки Российской Федерации. Для школьников рекомендуется Пушкин-державник, а студентам преподносится Пушкин-оппозиционер.

Пожалуйста, представьте себя на месте юноши, который на школьных экзаменах рассказывал о том, как Пушкин стал приспособленцем ради величия Отечества, а в университете ему приходится переучиваться и бойко доказывать, что несгибаемый поэт противостоял николаевскому режиму. После чего, уже как дипломированный филолог, он, с учебником Лебедева наперевес, втолковывает школьникам, зачем поумневший «певец свободы» склонил гордую забубенную голову перед «реальной силой самодержавия».

Наверно, подрастающему поколению негоже иметь устойчивую систему ценностей, и министерским чиновникам все равно, какого именно из Пушкиных вдалбливают в юные головы, лишь бы привить им навык трепетного преклонения.

Есть, как видим, веские основания полагать, что внушительные завоевания зорких чекистов и эластичных марксистско-ленинских литературоведов не пошли прахом.

II

«При более углубленном внимании к тем или иным вопросам знания наши нередко оказываются иллюзорными», — сетует Т. Г. Цявловская^58. Действительно, суждения пушкинистов сплошь и рядом не выдерживают поверки здравым смыслом и оказываются фантомами. Одной из причин тому становится испытываемый учеными трепетный восторг и безграничный пиетет к объекту исследования.

Например, Н. Н. Скатов пишет об аудиенции в Чудовом дворце: «Вероятно, все в этой беседе должно было ошеломить царя»59. Предположение пушкиниста основано на том, что перед императором предстал «человек зрелый, в полном расцвете творческой силы и могущественного ума, создатель „Бориса Годунова“ и „Пророка“. Сказать, что поэт не произвел на царя громадного впечатления, не значит переоценить царя, но значит недооценить Пушкина»60.

Как видим, у исследователя хватило воображения лишь на то, чтобы приписать Николаю I собственное восприятие личности поэта. Гораздо больше толку Н. Н. Скатов мог извлечь, найдя в себе силы отрешиться от эмоций и фантазий, обратившись непосредственно к фактам.

На самом деле государь император первоначально питал к Пушкину до того брезгливое предубеждение, что увидел перед собой человека «совсем больного и покрытого ранами — от известной болезни»61. Симптомами сифилиса, надо полагать, Николай I счел обыкновенные прыщи. Для недоразумения имелись достаточные основания, ведь еще до высылки из Санкт-Петербурга поэт заслужил репутацию заядлого развратника, который вовсю таскается по борделям, подцепляя венерические болезни^62.

В отличие от Н. Н. Скатова, российский самодержец не мог взирать на Пушкина с подобострастным обожанием и никакого священного трепета, конечно же, не испытывал. Перед царем предстал уволенный со службы, по высочайшему повелению сосланный бессрочно в псковское имение мелкий чиновник, он же опасный вольнодумец и атеист, автор бунтарских стихов, найденных в бумагах чуть ли не каждого декабриста.

Теперь нам следует разобраться, зачем царю понадобилось лично побеседовать с поэтом и какими глазами государь смотрел на своего опального подданного. Прежде, чем вызвать Пушкина из ссылки, царь безусловно затребовал справки о нем у своего любимого детища и главного инструмента власти — учрежденной тем летом тайной полиции. Посмотрим, какими сведениями о поэте располагало III Отделение.

Еще до мятежа на Сенатской площади Пушкин вызывал разлитие желчи у верных слуг престола. В январе 1824 года поэт вояжировал на территории, подведомственной военному генерал-полицмейстеру 1-й армии И. Н. Скобелеву, и бдительный служака писал своему начальнику: «Не лучше ли бы было оному Пушкину, который изрядные дарования свои употребил в явное зло, запретить издавать развратные стихотворения? Не соблазн ли они для людей, к воспитанию коих приобщено спасительное попечение?», — возмущался генерал, готовый прибегнуть к целебным свойствам кнута: «Если бы сочинитель вредных пасквилей (Пушкин) немедленно, в награду, лишился нескольких клочков шкуры — было бы лучше. На что снисхождение к человеку, над коим общий глас благомыслящих граждан делает строгий приговор?»63.

Естественно, по ходу следствия над декабристами тучи над головой знаменитого «певца свободы» сгустились. В. А. Жуковский в письме от 12 апреля 1826 г. предупреждал ссыльного: «Ты ни в чем не замешан — это правда. Но в бумагах каждого из действовавших находятся стихи твои. Это худой способ подружиться с правительством» (XIII, 271).

Неделей ранее декабрист М. П. Бестужев-Рюмин дал следственной комиссии показание о том, что «рукописных экземпляров вольнодумческих сочинений Пушкина и прочих столько по полкам, что это нас самих удивляло»64. Он рассказывал: «Первые либеральные мысли почерпнул я в трагедиях Вольтера… Между тем, везде слыхал стихи Пушкина, с восторгом читанные. Это все более и более укореняло во мне либеральные мнения»65.

В письменных показаниях мичмана В. А. Дивова читаем: «Свободный образ мыслей получил… частью от сочинений рукописных, оные были: свободные стихотворения Пушкина и Рылеева и прочих неизвестных мне сочинителей»66. Петр Бестужев признавался: «Мысли свободные заронились во мне уже по выходе из корпуса, около 1822 года, от чтения различных рукописей, каковы: „Ода на свободу“, „Деревня“, „Мой Аполлон“, разные „Послания“ и прочие, за которые пострадал знаменитый (в других родах) поэт наш А. Пушкин»67.

А общественное мнение, как часто случается, безбожно путало моральную ответственность с юридической. «Все чрезвычайно удивлены, что знаменитый Пушкин, который всегда был известен своим образом мыслей, не привлечен к делу заговорщиков», — рапортовал главе тайной полиции фон Фоку агент И. Локателли в июне 1826 г.68.

Другой тайный агент, поэт и драматург С. И. Висковатов, в феврале 1826 г. доносил следующее: «Прибывшие на сих днях из Псковской губернии достойные вероятия особы удостоверяют, что известный по вольнодумным, вредным и развратным стихотворениям титулярный советник Александр Пушкин, по высочайшему в бозе почившего императора Александра Павловича повелению определенный к надзору местного начальства в имении матери его, состоящем Псковской губернии в Опочецком уезде, и ныне при буйном и развратном поведении открыто проповедует безбожие и неповиновение властям и по получении горестнейшего для всей России известия о кончине государя императора Александра Павловича, он, Пушкин, изрыгнул следующие адские слова: „Наконец не стало Тирана, да и оставший род его недолго в живых останется!!“»69.

Доносчик Висковатов мыслил широко, удостоив неблагонадежного поэта пророческой оценки: «Мысли и дух Пушкина бессмертны; его не станет в сем мире, но дух, им поселенный, на всегда останется, и последствия мыслей его непременно поздно или рано произведут желаемое действие»70.

О даровании Пушкина Николай I прослышал, еще будучи великим князем. «Прочел ли ты „Руслана и Людмилу“? Автор служит по Коллегии иностранных дел, — это бездельник, одаренный крупным талантом», — некогда сказал брату Александр I^71. С тех пор «бездельник» снискал горячую любовь читающей публики, широчайшую известность и, соответственно, обзавелся колоссальным влиянием на умы просвещенных россиян.

Декабрист бар. В. И. Штейнгель в смелом письме царю из тюрьмы объяснял, что искоренить свободолюбие уже невозможно. «Кто из молодых людей, несколько образованных, не читал и не увлекался сочинениями Пушкина, дышащими свободою?», — восклицал он^72.

Впридачу к императорской короне Николай I унаследовал от покойного брата целый воз тяжелых проблем, а к ним присовокупился довесок, томящаяся в ссылке литературная знаменитость. Кроме того, опальный поэт в июне подал на высочайшее имя официальное прошение о помиловании, присовокупив справку от инспектора Псковской врачебной управы о плачевном состоянии своего здоровья (см. XIII, 283–284). В те же дни мать поэта Н. О. Пушкина обратилась к царю с письменной просьбой о помиловании сына, который «третий год живет в деревне, страдая аневризмом, без всякой помощи, — но что ныне, сознавая ошибки свои, он желает загладить оные, а она, как мать, просит обратить внимание на сына ее, даровав ему прощение»73.

Итак, надлежало принять меры. Но какие? «Николай I не мог не сознавать, что борьба с вредоносностью художественного слова Пушкина, с этим блестящим, обильным источником вольномыслия, не могла укладываться в рамки расправ следственной комиссии и требовала иных средств», — разъясняет П. Е. Щеголев^74.

Между тем, вне всякой связи с прошениями Пушкина и его матери, 19 июля 1826 года из Петербурга в Псковскую губернию отправился чиновник для особых поручений Коллегии иностранных дел, коллежский советник А. К. Бошняк, опытный полицейский провокатор, ранее сумевший внедриться в Южное общество декабристов и затем оказавший ценные услуги следствию над бунтовщиками. Будучи ботаником-любителем, он изображал странствующего с научной целью натуралиста, но на самом деле его послали для «обстоятельного исследования поведения известного стихотворца Пушкина, подозреваемого в поступках, клонящихся к возбуждению вольности крестьян»75.

Законспирированного штатского агента сопровождал фельдъегерь Василий Блинков, лицо, правомочное произвести арест и снабженное «по высочайшему повелению Государя Императора» открытым листом № 1273 «для взятия и доставления по назначению, в случае надобности при опечатании и забрании бумаг, одного чиновника, в Псковской губернии находящегося, о коем имеет объявить при самом его арестовании»76. Анонимный ордер на арест подписал военный министр Татищев, он же бывший председатель следственной комиссии по делу декабристов, а 1 августа вернувшийся в Москву А. К. Бошняк вернул открытый лист в канцелярию как «оставшийся без употребления»77.

О непосредственных причинах столь важной и секретной операции пушкинистам приходится гадать по сей день. Впрочем, в архиве III Отделения сохранились черновые заметки А. К. Бошняка, опубликованные в 1918 г. А. А. Шиловым. В них тайный агент поминает отставного генерал-майора П. С. Пущина, «от которого вышли все слухи, сделавшиеся причиной моего отправления»78. По такому случаю Н. Я. Эйдельман счел возможным умозаключить: «как видно из рапорта Бошняка, П. С. Пущин упомянул о Пушкине как вольнодумце»79.

Однако вольнодумство Пушкина давным-давно ни для кого не было ни секретом, ни поводом для переполоха. Тем не менее, выданный фельдъегерю ордер на арест свидетельствует о наихудших подозрениях и серьезных намерениях властей.

Оставив Блинкова дожидаться результатов на станции Бежаницы, полицейский «ботаник» с 20 по 24 июля колесит по Псковской губернии, расспрашивая ее обитателей о поведении Пушкина. Разумеется, он наведался к бывшему мастеру масонской ложи «Овидий» П. С. Пущину, из-за чьих неосторожных речей и разгорелся конспирологический сыр-бор.

Вот что удалось разузнать тайному агенту: «Пробыв целый день в селе Жадрицах у отс. генерал-майора П. С. Пущина, в общих разговорах узнал я, что иногда видали Пушкина в русской рубашке и в широкополой соломенной шляпе; что Пушкин дружески обходился с крестьянами и брал за руку знакомых, здороваясь с ними; что иногда ездил верхом и, достигнув цели путешествия, приказывает человеку своему отпустить лошадь одну, говоря, что всякое животное имеет право на свободу»80.

Как видим, тут сажать в кутузку не за что.

При внимательном ознакомлении с черновым отчетом достаточно легко понять, на чем делал акценты в расспросах Бошняк, и, соответственно, догадаться, что именно донесли властям шпики со слов отставного генерала. Сведения о прогулках Пушкина по ярмарке Святогорского Успенского монастыря в «русской рубашке и в соломенной шляпе» агенту подтвердили также хозяин гостиницы в Новоржеве Д. С. Катосов и настоятель Святогорского монастыря, игумен Иона. А вот крестьянин И. Н. Столарев из монастырской слободы сообщил, что всегда видел Пушкина «в сюртуке и иногда, в жары, без косынки»81.

Именно упоминания об одежде ссыльного поэта проходят рефреном в черновых заметках Бошняка. Значит, опытного агента отрядили в поездку с фельдъегерем и ордером из-за доноса лишь о том, что поднадзорный Пушкин гулял по многолюдной ярмарке переодетым, в простонародном костюме. Только и всего.

Столь тревожная для полицейского ока причуда за ним числилась давно. Жители Кишинева рассказывали, что нередко Пушкин разгуливал по городу в экзотическом обличии турка, или грека, или еврея, или цыгана и тому подобное^82. Сходным образом поэт развлекался и на Псковщине. «Он изыскивал средства для отыскания живой народной речи в самом ее источнике; ходил по базарам, терся, что называется, между людьми, и весьма почтенные люди города видели его переодетым в мещанский костюм, в котором он даже раз явился в один из почетных домов Пскова», — отмечал П. В. Анненков^83.

Пушкинисты привыкли с умилением видеть в тяге Пушкина к чужим одеяниям проявления похвального демократизма и интернациональной «всеотзывчивости». Но можно предполагать, здесь срабатывали те же психологические пружины, что и на литературном поприще, где Пушкин также старался обрядиться поначалу в стилистику Державина, затем Батюшкова, после Байрона, Шекспира и так далее. Об этом, впрочем, нужен разговор отдельный.

Всякому не возбраняется по-разному истолковать потребность Пушкина в маскараде, либо как душевный артистизм и стремление к перевоплощениям, либо как страсть ко внешним эффектам, а может, проявление стойкой привычки к лицедейству на почве неуверенности в себе. Однако, без сомнения, полицейские чины сильно встревожились, узнав, что ссыльный вольнодумец отирается среди простонародья в переодетом виде — то ли ходит на конспиративные встречи, то ли вербует сообщников и подстрекает крестьян к бунту. Вот жернова тайного сыска и пришли в движение.

Помимо расспросов об одежде, агент Бошняк явно интересовался, не пел ли Пушкин крестьянам какие-либо песни антиправительственного содержания. На это Д. С. Катосов отвечал: «отнюдь не слышно, чтобы он сочинял или пел какие-либо возмутительные песни, а еще менее — возбуждал крестьян». То же самое засвидетельствовал игумен Иона: «Никаких песен он не поет и никакой песни им в народ не выпущено»84.

Эту вторую линию расследования пушкинистам удалось заметить. По мнению опубликовавшего «Записку о Пушкине» А. А. Шилова, «видно, что его подозревали в „сочинении и пении возмутительных песен и в возбуждении крестьян к вольности“». Пришедший к такому же выводу Б. Л. Модзалевский упоминает «легендарное предание об участии Пушкина в хоре слепцов и заарестовании его исправником, не узнавшим поэта», полагая, что источником подозрения, скорее всего, «не был донос, а только сплетни-слухи», которым дали пищу «близость к простому народу, какие-то разговоры с крестьянами, посещение ярмарок в Святогорском монастыре, интерес к народным песням»85.

По забавному стечению обстоятельств ничего не подозревавший Пушкин едва не угодил за решетку.

Зато разъяснившему недоразумение А. К. Бошняку дали орден Святой Анны второй степени с алмазами, а его патрон, граф И. О. Витт, стал кавалером ордена Александра Невского^86. Похоже, искусных рыцарей плаща и чернильницы наградили не только за собранный попутно обильный компромат на чиновников и помещиков Псковской губернии.

К рапорту Бошняка от 1 августа прилагались два отчета о проведенной операции, под литерами «А» и «В», соответственно, о Пушкине и обо всем прочем, не касавшемся главной цели вояжа. Вторая записка с карандашными пометками царя, сделанными 7 августа, благополучно сохранилась в архивах, а первую он, очевидно, велел уничтожить^87. При этом черновики Бошняка полицейские буквалисты не тронули, таким образом, до нас дошли чрезвычайно важные и отрадные сведения, которые государь император почерпнул в записке «А».

Обрыскавшему Святогорский монастырь и окрестные села секретному агенту посчастливилось выяснить, что «Пушкин ведет себя несравненно осторожнее противу прежнего; что он говорун, часто возводящий на себя небылицу, что нельзя предполагать, чтобы он имел действительные противу правительства намерения; что он столь болтлив, что никакая злонамеренная шайка не решится его себе присвоить; наконец, что он человек, желающий отличить себя странностями, но вовсе не способный к основанному на расчете ходу действий»88.

Беседуя с уездным судьей Толстым и смотрителем по винной части Трояновским, Бошняк узнал, что «Пушкин живет весьма скромно, ни в возбуждении крестьян, ни в каких-либо поступках, ко вреду правительства устремленных, не подозревается». А за обедом у судьи бывший губернский предводитель дворянства, полковник А. И. Львов, «человек богатый и отменно здравым рассудком одаренный», дал о поэте такой отзыв: «известные по сочинениям мнения Пушкина, яд, оными разлитый, ясно доказывают, сколько сей человек, при удобном случае, мог бы быть опасен; что мнения его такого рода, что, отравив единожды сердце, никогда уже измениться не могут». Но, «впрочем, поступки Пушкина отнюдь с прежними писаниями его не согласны; что он, Львов, хотя и весьма близкий ему сосед, но ничего предосудительного о нем не слышит; что Пушкин живет очень смирно, и что совершенно несправедливо, чтоб он старался возбуждать народ»89.

Крестьянин И. Н. Столарев рассказал мнимому ботанику, что Пушкин «ведет себя весьма просто и никого не обижает; ни с кем не знается и ведет жизнь весьма уединенную». Хозяин гостиницы Д. С. Катосов заявил, «что он скромен и осторожен, о правительстве не говорит, и вообще никаких слухов о нем по народу не ходит». На вопрос Бошняка: «не возмущает ли Пушкин крестьян?» — игумен Иона отвечал: «он ни во что не мешается и живет, как красная девка». Проезжая через удельную деревню Губину, «соседственную с селом Пушкина», Бошняк выведал у встречного крестьянина, «что Пушкин нигде в окружных деревнях не бывает, что он живет весьма уединенно, и Губинским крестьянам, ближайшим его соседям, едва известен»90.

Более того, уездный заседатель Чихачев, лично знакомый с поэтом, поведал тайному агенту: «Пушкин ведет себя весьма скромно и говаривал не раз: „Я пишу всякие пустяки, что в голову придет, а в дело ни в какое не мешаюсь. Пусть кто виноват, тот и пропадает; я же сам никогда на галерах не буду“»91.

Вот какую пользу могут принести тревожные слухи о простонародной рубашке, широкополой шляпе и песнях. Если, конечно, с ними разберется опытный агент.

В заключение автор записки сообщил: «удостоверясь, что Пушкин не действует решительно к возмущению крестьян, что особого на них впечатления не произвел, что увлекается, может быть, только случайно к неосторожным поступкам и словам порывами неукротимых мнений, а еще более — желанием обратить на себя внимание странностями, что действительно не может быть почтен, — по крайней мере, поныне, — распространителем вредных в народе слухов, а еще менее — возмутителем, — я, согласно с данными мне повелениями, и не приступил к арестованию его»92.

Наверняка царь не верил собственным глазам, склонившись с карандашом в руке над отчетом Бошняка.

Знаменитый Пушкин казался крайне опасным, однако арестовывать и судить его не за что. Он эксцентричен и любит покрасоваться, но научен горьким опытом и благоразумно избегает риска навлечь на себя новые неприятности. Главное, он стал абсолютно безобиден.

Согласитесь, за такие сведения о грозном и влиятельном «певце свободы» не жалко дать орден с алмазами!

Но тут подоспел новый казус.

В конце июля или в начале августа 1826 г. генерал-майор И. Н. Скобелев доложил А. Х. Бенкендорфу о возмутительном анонимном стихотворении^93, которое распространялось в списках вместе с копией написанного перед казнью письма К. Ф. Рылеева к жене. Особенно дерзкими в нем выглядели такие строки:

От пелены предрассуждений

Разоблачался ветхий трон;

Оковы падали. Закон,

На вольность опершись, провозгласил равенство,

И мы воскликнули: Блаженство!

О горе! о безумный сон!

Где вольность и закон? Над нами

Единый властвует топор.

Мы свергнули царей. Убийцу с палачами

Избрали мы в цари. О ужас! о позор! (II/1, 388).

Стихотворение называлось «На 14 декабря», и его автором, по слухам, являлся Пушкин. В связи с недавней казнью пяти декабристов и предстоящей коронацией^94 императора Николая I вышеприведенные строфы выглядели убийственной крамолой. Переписавший их, а за это попавший затем под арест и следствие магистрант отделения словесных наук Московского университета А. Ф. Леопольдов в своей неизданной автобиографии объяснял: «увидав стихи, подумали: щука съедена, остались зубы; а потом возбудили вопрос: не остаток ли это духа недавно у нас погашенной булги»95.

Досье III Отделения на Пушкина открывается перепиской А. Х. Бенкендорфа и И. Н. Скобелева^96. Первый запрашивает подробности о стихах «На 14 декабря», второй со слов своего агента Коноплева утверждает об авторстве Пушкина, явно предвкушая, что ненавистный «сочинитель вредных пасквилей» наконец-то поплатится «клочками шкуры». Впрочем, подпись автора на рукописной копии отсутствовала, как и подлинник стихотворения.

В результате к концу августа царь располагал тремя совершенно разноречивыми документами, относящимися к Пушкину.

Во-первых, в прошении от 11 мая 1826 г. поэт всеподданнейше обратился за разрешением выехать для поправки здоровья «в Москву, или в Петербург или в чужие краи» (XIII, 284) и выражал надежду на императорское великодушие «с истинным раскаянием и с твердым намерением не противуречить моими мнениями общепринятому порядку (в чем и готов обязаться подпискою и честным словом)» (XIII, 283).

Во-вторых, судя по отчету «А» тайного агента Бошняка, вразумленный невзгодами Пушкин «скромен и осторожен», «ни во что не мешается» и пишет «всякие пустяки».

Но, в-третьих, стихотворение «На 14 декабря», буде оно принадлежит пушкинскому перу, решительно опровергает столь отрадные сведения, изобличая ловко затаившегося, коварного врага престола.

Так или иначе, Пушкин является абсолютным рекордсменом по недоразумениям в русской литературе. Доныне этот безусловный факт не оценен пушкинистами по достоинству, и его причины не получили должного объяснения. (Мои подробные рассуждения по этому поводу читатель почерпнет в следующей главе книги, «Гимн избавления»).

В частности, Пушкин писал Жуковскому 10 июля 1826 г.: «Все возмутительные рукописи ходили под моим именем, как все похабные ходят под именем Баркова» (XIII, 286). Тут он пытался хоть как-то себя обелить, вдобавок в расчете на перлюстрацию, но не слишком погрешил против истины. О неразберихе в связи с авторством крамольных стихов Николай I вполне мог судить по материалам следственной комиссии. К примеру, декабрист А. В. Поджио письменно утверждал, что Пушкин сочинил и декламировал пародию на песню «Боже спаси царя», а по ходу расследования его свидетельство оказалось опровергнуто^97.

Официальный ход прошению Пушкина дал лифляндский и курляндский генерал-губернатор, маркиз Ф. О. Паулуччи, и в его сопроводительном письме графу К. В. Нессельроде подчеркнуты карандашом слова: «побуждаюсь в уважение приносимого им раскаяния и обязательства никогда не противуречить своим мнением общепринятому порядку»98. Скорее всего, помету сделал Николай I, ломавший голову над пушкинским досье.

Как догадался П. Е. Щеголев^99, сугубо детективной интригой объясняются двусмысленные обстоятельства вызова Пушкина в Москву: «Г. Пушкин может ехать в своем экипаже свободно, не в виде арестанта, но в сопровождении только фельдъегеря» (XIII, 293). Подозреваемого, но пока не изобличенного автора стихов «На 14 декабря» следовало доставить на допрос, исключив для него возможность бегства.

Вот почему самодержец удостоил поэта беспрецедентной аудиенции, оказавшейся «долгой». Заинтригованый царь решил разобраться в путанице сам. Встретиться с Пушкиным лицом к лицу, понять, что представляет собой человек, вокруг которого разыгралась этакая полицейская кутерьма, насколько он опасен или же безобиден, а главное, чего же следует ожидать от него впредь.

В силу разъяснявшейся выше аберрации зрения пушкинисты сам факт аудиенции в Чудовом дворце истолковывают превратно, как вынужденную дань царя пушкинскому величию. Мол, восседавший на троне беспросветный чурбан и солдафон^100 сумел, поди ж ты, оценить колоссальное значение Пушкина для России. Однако необходимость личного вмешательства ему диктовала бюрократическая субординация, поскольку судьбу сосланного бессрочно по высочайшему повелению поэта мог решить только царь.

Кроме того, Николая I никак нельзя назвать безнадежным тупицей. В отношениях с Пушкиным (а ранее с Н. М. Карамзиным, а позже с Н. В. Гоголем) ему случалось проявить и тонкость ума, и подлинно царственное благородство.

А еще, надо полагать, тут примешалось искушение блеснуть своими талантами. В ходе следствия по делу о мятеже на Сенатской площади, лично допрашивая декабристов, царь проявил изрядную хитрость и дар лицедейства. Оказалось, он умел искусно подавить чужую волю, найти верный подход, уговорить, развязать строптивцу язык. Так что Николай Павлович Романов мог бы стать выдающимся полицейским, искушенным в тонкостях допроса и вербовки. Экая незадача, Россия кишит одаренными людьми, только вот они то и дело занимают не свою должность…

Стратегию допроса царь построил мастерски. Объявив с порога прощение, он затем предъявил поэту возмутительное анонимное стихотворение и потребовал разъяснений. Что называется, из огня да в полымя. По замыслу августейшего жандарма, при таком повороте событий виновный никак не мог сохранить самообладание и выдал бы себя с головой.

«Судьба его висела на волоске, — пишет П. Е. Щеголев, — но мы знаем, что ему легко было оправдаться в обвинении, возводимом на него: стоило только указать, что все стихотворение написано им еще до 14 декабря»101. Вместо эффектного разоблачения приключился конфуз — впрочем, отрадный для обоих участников дознания.

Инцидент со стихотворением «На 14 декабря» весьма интересовал закадычного друга Пушкина Ф. Ф. Вигеля, поскольку один из главных обвиняемых по этому делу, гвардии штабс-капитан А. И. Алексеев, доводился ему племянником. Само собой, Вигель не преминул разузнать подробности, и в его изложении дело выглядело так: «Государь пожелал сам видеть у себя в кабинете поэта, мнимого бунтовщика, показал ему стихи и спросил: кем они написаны? Тот не обинуясь сознался, что он. Но они были писаны за пять лет до преступления, которое будто бы они восхваляют, и даже напечатаны под названием „Андрей Шенье“. В них Пушкин нападает на революцию, на террористов, кровожадных безумцев, которые погубили гениального человека. Небольшую только часть его стихотворения, впрочем, одинакового содержания, неизвестно почему цензура не пропустила, и этот непропущенный лоскутик, который хорошенько не поняли малограмотные офицерики, послужил обвинительным актом против них. Среди бесчисленных забот государь, вероятно, не захотел взять труда прочитать стихи; без того при малейшем желании увидел бы он, что в них не было ничего общего с предметом, на который будто они были написаны. Пушкин умел ему это объяснить, и его умная, откровенная, почтительно-смелая речь полюбилась государю»102.

Ф. Ф. Вигелем допущена маленькая неточность, «Андрей Шенье» датируется маем — июнем 1825 г. (II/2, 1163), но в остальном его пересказу слов Пушкина следует доверять. Действительно, стихотворение увидело свет в отделе «Элегии» сборника «Стихотворения А. Пушкина» (1826), причем из него «по цензурным требованиям исключены строки 21–64 и 150» (II/2, 1163).

Запрещенные к публикации сорок четыре строки распространялись в рукописном виде как отдельное стихотворение. Позже, в январе 1827 г., Пушкин заявит следственной комиссии: «Не помню, кому мог я передать мою элегию А. Шенье»103. Однако, без сомнения, он сам пустил отрывок по рукам, судя по сохранившейся копии, сделанной Анной Ник. Вульф (см. II/2, 1163). Ну, а в руки полицейских попал экземпляр, на котором кто-то самочинно приписал заглавие: «На 14 декабря».

Злополучный отрывок из стихотворения «Андрей Шенье» приняли за гимн свободе и подстрекательство к восстанию как цензура, так и «малограмотные офицерики», не говоря уже о бдительных жандармах. По свидетельству А. Я. Булгакова, разгневанный А. Х. Бенкендорф заявил: «эти стихи так мерзки, что вы верно выдали бы своего сына сами, ежели бы знали, что он сочинитель»104.

Но при внимательном прочтении становится очевидным, что «сии стихи никак, без явной бессмыслицы, не могут относиться к 14 декабря»105, как позже разъяснял следствию сам Пушкин. Более того, в них содержится не только воспевание народного восстания, но и суровое обличение революционного террора:

Но ты, священная свобода,

Богиня чистая, нет, — не виновна ты,

В порывах буйной слепоты,

В презренном бешенстве народа,

Сокрылась ты от нас; целебный твой сосуд

Завешен пеленой кровавой:

Но ты придешь опять со мщением и славой, —

И вновь твои враги падут (II/1, 398).

На допросе у царя недоразумение благополучно разъяснилось. Пушкин объяснил и доказал, что «убийцей с палачами» и «врагами» свободы он назвал Робеспьера и Конвент.

Но если ложное толкование стихотворения было с легкостью опровергнуто автором, то подлинный смысл элегии «Андрей Шенье» не разъяснен пушкинистами по сей день.

III

Подобно тому, как жандармы прежде всего видели в Пушкине опасного вольнодумца и выискивали в его произведениях крамолу, пушкинисты склонны изображать его в виде кабинетного идеолога, который выстраивал свою жизнь и творчество не иначе, как в строгом соответствии с тщательно выработанным концептуальным обоснованием.

Например, П. Е. Щеголев представлял себе Пушкина в 1826 году глубокомысленным теоретиком: «Процесс развития его взглядов и его отношений к царю тесно связан с жизнью созданного им поэтического образа государя в его творчестве, с теоретическими представлениями о монархе и власти. Необходимо рассмотреть возникновение и эволюцию этих представлений»106.

Также и С. М. Бонди писал: «Пушкин после 1825 года уже не отступал от своей главной, основной задачи — верного, глубокого познания объективной действительности, проникнутого максимальной поэтической насыщенностью изображения жизни во всей ее сложности и противоречивости»107.

Подобные цитаты можно привести в изобилии, но всех перещеголял Ю. М. Лотман, уверявший, что Пушкин культивировал «бытовое самоощущение, аналогичное художественному миру реализма»108. Таким образом, якобы «опошленной романтической фразе и романтической позе Пушкин противопоставил честную правду — в жизни, как и в искусстве»109.

Трудно представить, каким чудом такое мог бы написать человек, мало-мальски знакомый с творчеством и биографией Пушкина, обладающий толикой здравого смысла и не употребляющий сильнодействующие галлюциногены.

Короче говоря, согласно исковерканному профессией восприятию ученых мужей, Пушкин «решал задачи» на основе выработанных им «теоретических представлений». Это не просто смешно, это в корне ошибочно.

Пушкинисты пытаются истолковать его поступки на абстрактной концептуальной основе, в то время, как он всегда руководствовался сугубо личными, прагматическими мотивами. «Взгляд Пушкина на русскую действительность злободневен и субъективен и весь окрашен тем эгоцентризмом, который в плане художественном мог претворяться в высокий лиризм, но в плане житейском переходил в вульгарное приспособленчество»110, — справедливо подметил Д. С. Святополк-Мирский.

Пушкинский миф изображает предельно искреннего и благородного поэта, между тем доминирующими чертами его характера были притворство и конформизм.

Таким образом, пылкий либерализм «певца свободы» не приходится расценивать иначе, как попытку впечатлительного юноши приноровиться к его тогдашнему окружению, а именно, к доминирующим взглядам членов «Зеленой лампы» и «Арзамаса». Двух лет, проведенных вдали от столичных удовольствий, ему с лихвой хватило для того, чтобы одуматься, перевоспитаться и навсегда «закаяться» дразнить власти.

Все те же малодушие, конформизм и лицемерие определили его судьбу в переломном 1826 году. Забегая вперед, отмечу, что именно эти личные качества поэта сказались затем на его творениях и вызвали отторжение у мыслящей публики.

Органическая склонность к приспособленчеству завела Пушкина в тягостное и двусмысленное положение. Незавидная ситуация наиболее рельефно выразилась в том, как он пытался совместить лояльность к царю и сочувствие к друзьям-декабристам, написав практически одновременно «Стансы» и «Послание в Сибирь».

Еще на пике Кишиневского кризиса, осенью 1822 года, поэт оказался на распутье: или писать стихи «в роде Тираспольской крепости»111, следуя по стопам арестованного Владимира Раевского, или же (как сообщил агент Бошняк со слов Чихачева) сочинять «всякие пустяки, что в голову придет», и благополучно публиковаться, избегая противостояния с цензурой и властями.

Однозначно разрешив эту дилемму, с тех пор Пушкин разрывался между боязнью новой опалы и велениями совести, пытаясь под разными предлогами отринуть непосильную для него ношу служения общественному благу. Главным оправданием капитуляции перед самодержавием для него стала концепция «чистого искусства» — не как изначальная предпосылка для творчества, порожденная складом ума и свойствами характера, а как изобретенная post factum вынужденная уловка.

Вот почему, как честно отметил В. Г. Белинский, поэзия Пушкина по большей части оказалась лишена «того животрепещущего интереса, который возможен только как удовлетворительный ответ на тревожные, болезненные вопросы настоящего»112. Вместе с тем великий критик впал в прекраснодушное заблуждение, полагая, что «избранный Пушкиным путь оправдывался его натурою и призванием: он не пал, а только сделался самим собою»113.

На самом деле Пушкин оказался сломлен давлением властей, кстати говоря, отнюдь не слишком жестким. Добровольно наложив на себя оковы самоцензуры, он пытался сохранить хорошую мину при плохой игре и не изобрел ничего лучшего, чем окрестить народ «презренной толпой», а изготовление стихотворных пустяков объявить истинным призванием поэта.

Такой прозрачный трюк годился лишь на то, чтобы провести на мякине доверчивых пушкинистов, но не заглушить в себе чувство бессильного унижения и муки совести. Вот откуда взялись верно подмеченные Д. И. Писаревым «неосновательная храбрость» и «комическое озлобление», которые самым нелепым манером «обнаруживает пушкинский поэт в отношении к тупой черни» (курсив автора)114.

Пафос и звучное обаяние пушкинских поэтических манифестов, таких, как «Поэт и толпа» (1828), «Поэту» (1830) неизменно вводили исследователей в заблуждение. За полтора с лишним века никто, кроме «вульгарного материалиста»[3] Д. И. Писарева, не распознал дутой фальши этих стихотворений, решительно противоречивших и творческой практике, и складу личности поэта.

Рифмованную наживку благополучно проглотил даже такой зоркий эссеист, как Абрам Терц. «Чистое искусство — не доктрина, придуманная Пушкиным для облегчения жизни, не сумма взглядов, не плод многолетних исканий, но рождающаяся в груди непреднамеренно и бесцельно, как любовь, как религиозное чувство, не поддающаяся контролю и принуждению — сила»116, — писал он, утратив на сей раз всю свою незаурядную проницательность.

Между тем Пушкин всегда жадно интересовался политикой и общественными проблемами, причем и в зрелости отнюдь не брезговал ни официозной рифмованной публицистикой вроде «Клеветникам России» (1831), ни обличительными опусами, такими, как «Моя родословная» (1830) или «На выздоровление Лукулла» (1835). А значит, Белинский и впоследствии Терц напрочь ошибались, усматривая в Пушкине «натуру и призвание» надмирного жреца чистого искусства.

Вышесказанное позволяет выделить еще одну характерную для Пушкина черту, чрезвычайно важную для дальнейших рассуждений. Пламенное обожание себя, любимого и несравненного, не оставляло у него места для трезвой рефлексии. Всякий раз, когда у него возникала потребность в оправдании перед самим собой, он неизменно прибегал к зарифмованному самообману и пытался сохранить уважение к себе, выдавая желаемое за действительное.

Ничем иным не удается объяснить ни горькие жалобы на равнодушную толпу в устах прославленного любимца муз, ни высокопарные заверения касательно абсолютной свободы поэта, который в действительности пугливо лебезил перед Николаем I и чутко отслеживал температуру читательского мнения.

Мнимым индефферентизмом «холодной толпы» по части «истин благородных» в его глазах оправдывался благоразумный отказ от гражданственной лирики. Сходным образом Пушкин утверждал несусветную идею о полнейшей свободе творчества, любовно сравнивая себя с орлом и вольным ветром («Египетские ночи», 1835). По сей день пушкинистам невдомек, что лукавый поэт всего лишь пытался фальшью и слащавой безвкусицей задрапировать свои ухватки расчетливого литературного торгаша, для романтика и аристократа вдвойне предосудительные.

* * *

Казалось бы, мои рассуждения отклонились далеко в сторону от основной темы, но без такой преамбулы не представлялось возможным приступить к разбору элегии «Андрей Шенье» (II/1, 397–403).

Она повествует о судьбе французского поэта, на тридцать втором году жизни обезглавленного в Париже 8 термидора 1794 года, за день до свержения якобинской диктатуры. От большинства других пушкинских стихотворений элегия отличается сложным, прихотливым ходом мысли.

В начале Пушкин упоминает недавно усопшего Байрона, внимающего «хору европейских лир» в загробном мире, «близ Данте». Однако в сонме прославленных изгнанников и мучеников автора «влечет другая тень» — юный «певец любви, дубрав и мира», чья «задумчивая лира» по-прежнему воспевает свободу накануне казни.

Брошенный в темницу поэт произносит монолог, устами Шенье Пушкин славит «священный гром» народного восстания. Затем следует гневное обличение «убийцы с палачами», Робеспьера и Конвента, взамен «вольности и закона» утвердивших власть топора. Впрочем, обреченный поэт предрекает, что «священная свобода» возвратится «со мщением и славой».

Именно эти сорок четыре строки оказались запрещены цензурой, затем приурочены переписчиком к восстанию декабристов и стали причиной полицейского недоразумения.

Далее Шенье говорит о предстоящей казни, когда «Торжественной рукою // Палач мою главу подымет за власы // Над равнодушною толпою». Он обращается к друзьям с последним желанием, оплакать его тайно, не навлекая на себя гонений, а также собрать и сохранить его стихи, «летучих дум небрежные созданья».

Вспоминая свою молодость и любовь, поэт горестно сетует:

Куда, куда завлек меня враждебный гений?

Рожденный для любви, для мирных искушений,

Зачем я покидал безвестной жизни тень,

Свободу и друзей, и сладостную лень? (II/1, 400).

Здесь, без сомнения, ссыльный Пушкин излил собственный крик души. В отчаянии он отвергает былые революционные устремления как опрометчивое безрассудство, ведущее к гибели.

Мне ль было управлять строптивыми конями

И круто напрягать бессильные бразды?

И что ж оставлю я? Забытые следы

Безумной ревности и дерзости ничтожной.

Погибни, голос мой, и ты, о призрак ложный,

Ты, слово, звук пустой… (II/1, 401).

Но горькие жалобы тут же сменяются мелодраматичной и отменно пышной хвалой самому себе:

Умолкни, ропот малодушный!

Гордись и радуйся, поэт:

Ты не поник главой послушной

Перед позором наших лет;

Ты презрел мощного злодея;

Твой светоч, грозно пламенея,

Жестоким блеском озарил

Совет правителей бесславных;

Твой бич настигнул их, казнил

Сих палачей самодержавных (II/1, 401).

Монолог Шенье заканчивается обращением к Робеспьеру — «мощному злодею», «свирепому зверю», «тирану» и одновременно «пигмею ничтожному». Поэт предрекает, что «Отечества рыданье // Разбудит утомленный рок», и недалек час, когда губитель последует за своей жертвой.

Стихотворение заканчивается скупыми скорбными строками:

Вот плаха. Он взошел. Он славу именует…

Плачь, муза, плачь!.. (II/1, 402).

Даже из вынужденно краткого пересказа видно, что поэтическая мысль в «Андрее Шенье» развивается весьма неоднозначно и содержит беспрецедентное для пушкинского лирического произведения обилие разных точек зрения. Такая полифоничность обширной элегии чрезвычайно затруднила ее понимание исследователями. Как отмечал Н. Я. Эйдельман, «несколько поколений пушкинистов заметили в этих стихах многое, но во многом и не сошлись друг с другом»117.

Д. Д. Благой полагал, что элегия «Андрей Шенье» прямо свидетельствует о преодолении Пушкиным антиреволюционного скепсиса: «В Михайловском после короткого приезда к опальному поэту его ближайшего лицейского товарища, декабриста И. И. Пущина, который открыл ему свою принадлежность к тайному обществу, готовившему государственный переворот, в Пушкине снова воскресли было „вольнолюбивые надежды“, что сказалось в его обширной исторической элегии „Андрей Шенье“ (май — июнь 1825), в значительной степени снимающей пессимистические размышления „сеятеля свободы“ о бесплодности своих гражданских вольных стихов»118.

Напрашивается сравнение этого пассажа с упомянутым выше мнением Ф. Ф. Вигеля: «Пушкин нападает на революцию, на террористов, кровожадных безумцев, которые погубили гениального человека»119. А ведь мемуарист явно исходит из слов самого поэта, из его рассказа об аудиенции в Чудовом дворце. Следует принять во внимание, что разъяснения Пушкина по поводу мнимо крамольного отрывка элегии совершенно удовлетворили царя.

В свою очередь, Б. В. Томашевский уверял, что «поэт выражает свои сомнения и колебания», но «лишь для того, чтобы с большей силой утвердить могущество поэтического слова и оправдать долг поэта участвовать в гражданской борьбе»120.

Возникает привычная для пушкинистов ситуация, когда одно и то же стихотворение получает диаметрально противоположные истолкования. Либо тут неимоверная художественная глубина, которую не дано исчерпать даже высокоученым читателям, либо полная невнятица и путаница. Третьего не дано.

Вот, казалось бы, Пушкин устами Шенье восторженно приветствует революцию:

Я зрел твоих сынов гражданскую отвагу,

Я слышал братский их обет,

Великодушную присягу

И самовластию бестрепетный ответ (II/1, 398).

Но спустя несколько строф он же горько сетует:

Как сладко жизнь моя лилась и утекала!

Зачем от жизни сей, ленивой и простой,

Я кинулся туда, где ужас роковой,

Где страсти дикие, где буйные невежды,

И злоба и корысть! (II/1, 400).

Здесь несуразно переплетаются, с одной стороны, исторический Шенье, который действительно приветствовал революцию, но вместе с тем противостоял «ареопагу остервенелому», когда «выступал в качестве защитника Людовика XVI»121 и, с другой стороны, сам Пушкин, ранее пророчивший «счастливое» причастие «кровавой чашей» (II/1, 179) после пирушек с будущими декабристами в Каменке и надеявшийся благодаря революции освободиться из тисков царской опалы.

Б. В. Томашевский отмечает: «нетрудно угадать, что в А. Шенье, заключенном в тюрьму и приговоренном к казни, Пушкин изобразил самого себя. В связи с этим перемещены и исторические оценки. А. Шенье, занимавший правый фланг в общественном мнении якобинской диктатуры, здесь изображен как защитник прав народа, проповедник свободы»122. Точно так же автор элегии подверг препарированию и творческие устремления французского поэта. «Вместо того чтобы дать индивидуальный портрет поэта в своеобразии его творчества, Пушкин останавливается на тех чертах его поэзии, которые сближали облик Шенье с самим Пушкиным»123.

По мнению Б. В. Томашевского, противоречия и неточности в элегии были допущены специально, чтобы скрыть «иносказательный смысл всего произведения»124. Окрасив реального Шенье в цвета собственной личности, а Робеспьера изображая «представителем самой черной тирании», Пушкин якобы старался запутать цензуру, которая «не могла возражать против изобличения тирании в лице якобинцев»125.

Но, как видим, непринужденные перескоки мысли из крайности в крайность размывают смысл произведения, и в тексте нелегко различить голос самого автора. Прочтение целиком зависит от того, на каких строчках сделает акцент сам читатель.

В письме П. А. Вяземскому (13 июля 1825 г.) Пушкин специально указывает, что в стихотворении заложена потаенная суть, требующая разгадки: «Покаместь душа моя, я предпринял такой литературный подвиг за который ты меня разцалуешь: Романтическую Трагедию! — смотри, молчи-же: об этом знают весьма немногие. Читал ты моего А. Шенье в темнице? Суди об нем, как Езуит — по намерению» (XIII, 188). Следовательно, читателю надлежало извлечь из-под внешних смысловых перепадов элегии некий важный и неочевидный подтекст.

Для Б. В. Томашевского несомненно, что «Андрей Шенье» знаменует воскрешение надежд на революцию и возврат на «дорогу гражданской поэзии»126. А значит, пушкинское «намерение» весьма отрадно и похвально, ибо позволяет лишний раз переиначить творчество поэта на советский салтык. Поэтому исследователя мало заботят несуразицы в его собственных выкладках, ведь, с одной стороны, «политическое поведение А. Шенье не давало материала для того, чтобы изобразить его трибуном свободы»127, с другой стороны, у Пушкина было еще меньше оснований, чтобы отождествить Александра I с кровожадным Робеспьером. Но, тем не менее, Б. В. Томашевский пишет: «Вполне сознательно, руководимый „намерением“, Пушкин превратил историческую элегию о последнем дне Шенье в лирическое стихотворение явно личного характера, с неприкрытыми намеками на собственное положение заключенного в глухой деревне по тираническому произволу Александра. В исторической части можно видеть сознательную заботу о прикрытии иносказания»128.

Весь потаенный смысл «Андрея Шенье» сводится Б. В. Томашевским к изображению судьбы поэта, ставшего жертвой деспотизма, и, соответственно, к обличению Александра I. Но ведь эта параллель выглядит слишком очевидной, и вряд ли стоило на нее намекать такому искушенному читателю, как Вяземский. А значит, и нам негоже довольствоваться очевидностями, чтобы выяснить действительное «намерение» Пушкина сквозь открытый им простор для разночтений.

Мало того, что сравнение российского императора с Робеспьером не только лежит на поверхности, оно совершенно противоречит самоощущению Пушкина в деревенской ссылке. Попробуем сопоставить элегию «Андрей Шенье» с написанным чуть позже (спустя примерно четыре месяца) стихотворением «19 октября» («Роняет лес багряный свой убор…»). Вот какими красками Пушкин описывает свой удел:

«Для всех чужой, как сирота бездомный,

Под бурею главой поник я томной» (II/1, 426).

А это слова Шенье, обращенные к Робеспьеру:

Гордись, гордись, певец; а ты, свирепый зверь,

Моей главой играй теперь:

Она в твоих когтях. Но слушай, знай, безбожный:

Мой крик, мой ярый смех преследует тебя!

Пей нашу кровь, живи, губя:

Ты всё пигмей, пигмей ничтожный (II/1, 401).

Таким образом, следует серьезно усомниться, что Пушкин ощущал свою «томную главу» как «игрушку в когтях» Александра I, хотя по уровню проникновенной безвкусицы образы в обоих стихотворениях почти равнозначны.

Конечно, бессрочная ссылка в деревню без суда и следствия была жестоким актом самодержавного произвола. П. А. Вяземский 13 августа 1824 г. возмущенно писал А. И. Тургеневу: «Кто творец этого бесчеловечного убийства? Или не убийство — заточить пылкого, кипучего юношу в деревне русской? … Да и постигают ли те, которые вовлекли власть в эту меру, что есть ссылка в деревне на Руси? Должно точно быть богатырем духовным, чтобы устоять против этой пытки. Страшусь за Пушкина!»129.

Действительно, судя по уже цитированному доносу С. И. Висковатова^130 поэт вслух называл покойного царя «тираном».

И все же, согласитесь, даже в приступе самовлюбленной запальчивости мудрено приравнять ссылку в родовое имение к казни на гильотине, тем самым отождествляя Александра I и Робеспьера.

Далее, Шенье в элегии отринул «безвестной жизни тень» (II/1, 400) и устремился в гущу революции, очутившись «на низком поприще с презренными бойцами» (II/1, 401). Но Пушкин намерен избрать прямо противоположный путь, и в «19 октября» он обращается к Кюхельбекеру:

Пора, пора! душевных наших мук

Не стоит мир; оставим заблужденья!

Сокроем жизнь под сень уединенья! (II/1, 427)

Он твердо уверен в своем возвращении из ссылки, причем надеется не на революцию, а на царскую милость:

Предчувствую отрадное свиданье;

Запомните ж поэта предсказанье:

Промчится год, и с вами снова я (II/1, 427)

Соответственно, поэт призывает друзей наполнить «признательную чашу» до краев:

Полней, полней! и сердцем возгоря,

Опять до дна, до капли выпивайте!

Но за кого? о други, угадайте…

Ура, наш царь! так! выпьем за царя.

Он человек! им властвует мгновенье.

Он раб молвы, сомнений и страстей;

Простим ему неправое гоненье:

Он взял Париж, он основал Лицей (II/1, 428).

Вот какого замечательного тоста удостоен «безбожный свирепый зверь» и «пигмей ничтожный». Если Б. В. Томашевский прав в своих предположениях, то Пушкин летом и осенью 1825 г. совершал головоломные идейные курбеты, от яростного обличения Александра I как «кровавого злодея» к пылкой здравице в честь императора и надежде на скорое прощение.

Немудрено, что более поздние исследователи «Андрея Шенье», например, Д. Д. Благой, В. Б. Сандомирская и Н. Я. Эйдельман, пытаясь разгадать причудливую мешанину исторического плана и пушкинского личного пласта смыслов, «делают упор на объективную сторону» и придерживаются мнения, что Пушкин создал не столько аллегорическую исповедь, но «подлинную историческую элегию»131.

Однако все вышеупомянутые пушкинисты согласны, что первоначальный толчок вдохновению поэта дала встреча с его лучшим лицейским другом 11 января 1825 г., когда Пушкин доподлинно узнал о существовании тайного общества. Так, В. Б. Сандомирская предполагает: «Мысль о революции в России, возрожденная свиданием с Пущиным, явилась почвой, на которой и родилось стихотворение, посвященное французской революции»132. При этом в явствующем из процитированного июльского письма П. А. Вяземскому наличии глубоко личного подтекста в элегии также никто и не пытается усомниться.

Безысходный логический тупик налицо.

Между тем еще в начале ХХ века А. Л. Слонимский, комментируя в издании С. А. Венгерова, стихотворение «Андрей Шенье», «полное загадочных предчувствий», осторожно предположил: «Нет ли тут чего-то вроде предвидения своей судьбы в случае успеха революции?»133.

Вслух задаться таким естественным вопросом, советские пушкинисты, конечно же, не посмели. При полной невозможности отрицать сочувственное самоотождествление автора с героем элегии, сталинистские идеологические шоры исключали даже тень предположения о том, что несгибаемый «певец свободы» и «пожизненный декабрист» обличал революционный террор искренне, а вовсе не для того, чтобы заморочить цензуру.

Напомню, судя по рапорту А. К. Бошняка, поэт жил в Михайловском «очень смирно» и вел себя «весьма скромно» в надежде на амнистию. Более того, в конце мая или начале июня 1825 г. он пишет бумагу на имя Александра I, испрашивая разрешение выехать за границу для лечения аневризма (впрочем, взамен этого прошения было послано ходатайство матери поэта о разрешении ему выехать в Ригу или в какой-нибудь другой город)134.

Именно в те же дни, май-июнь 1825 г., как определили Д. Д. Благой и Т. Г. Зенгер (см. II/2, 1163), написан «Андрей Шенье»! Более того, свеженаписанную элегию Пушкин отправил в печать, безбоязненно включив ее в свой первый поэтический сборник. В июле 1825 г. поэт сообщает П. А. Плетневу о мелкой поправке в ее тексте (XIII, 189), а в сентябре рукопись «Стихотворений Александра Пушкина» передана цензору Бирукову (см. XIII, 234).

Если бы автор стихотворения сознательно клеймил Александра I как «тирана», «убийцу», «мощного злодея» и «пигмея ничтожного», ссыльный поэт рисковал в самый неподходящий для себя момент обострить до предела конфронтацию со злопамятным и мстительным императором. Так что, на мой взгляд, советская «революционная» и «обличительная» трактовка элегии опровергается биографическими данными.

Воскрешая старую гипотезу А. Л. Слонимского, не так давно Е. Г. Эткинд писал: «Эволюция Пушкина от сочувствия французским революционерам к решительному отвержению их террористической практики повторила эволюцию Андре Шенье. Пушкин отдавал себе отчет в том, что ему, оказавшемуся на тех же позициях, грозила та же казнь: он мог погибнуть, как Рылеев, вместе с потерпевшими поражение революционерами, он мог умереть на гильотине в случае победы Пестеля и ему подобных сторонников террора — как умер свободолюбивый Андре Шенье»135.

Однако такое предположение, на первый взгляд, также не слишком убедительно. Вряд ли знаменитый «певец свободы», лично знакомый со многими заговорщиками, мог опасаться за свою жизнь при успехе российской революции. Свержение самодержавия принесло бы ему долгожданное освобождение от ссылки, но уж никак не могло бы привести на эшафот.

Еще одну подсказку нам дает письмо П. А. Плетневу (начало декабря 1825 г.), связанное с вестью о смерти Александра I: «Душа! я пророк, ей богу пророк! — восторгается Пушкин. — Я Андрея Ш.<енье> велю напечатать церковными буквами во имя От.<ца> и Сы.<на> &c» (XIII, 249).

В советской пушкинистике эти многозначительные слова трактовали совершенно однозначно: «вложенное в уста Шенье пророчество „Падешь тиран!..“, относящееся к М. Робеспьеру, Пушкин задним числом истолковал как предсказание близкой смерти Александра I» (В. Д. Рак)136.

При внимательном рассмотрении тут снова не сходятся концы с концами.

Как и указано в элегии, «тиран» Робеспьер пал и погиб сразу после казни Шенье, но применительно к покойному Александру I и Пушкину тут нет и в помине пророческой параллели. Император ведь не был низложен, а умер 19 ноября 1825 года в Таганроге от горячки, и этому событию вовсе не предшествовала смерть Пушкина.

Опять-таки поэт ожидал от нового императора не гибели, а помилования. Уже 4 декабря 1825 г. в письме П. А. Катенину (XIII, 247), а затем 8 декабря в письме А. П. Керн он выражает надежду на скорый конец своего изгнания (См. XIII, 249, 550 — франц.).

В чем же тут сбывшееся пророчество?

Впрочем, продолжим цитирование письма Плетневу: «Выписывайте меня, красавцы мои — а не то не я прочту вам Трагедию свою. К стати: Борька также вывел Юродивого в своем романе. И он байроничает, описывает самаго себя! — мой Юродивый впроччем гораздо милее Борьки — увидишь» (XIII, 249).

«Борькой», по разъяснению Б. Л. Модзалевского, в письме назван третьеразрядный литератор Б. М. Федоров: «В своем романе „Князь Курбский“ первую главу I части он назвал „Юродивый“ и вывел в ней Псковского старца-юродивого Николу Салоса, который, встречаясь у Свято-Троицкого собора во Пскове с воеводой князем Курбским, вступает с ним в разговор, пророчествует и изрекает довольно плоские сентенции; вообще он обрисован бледно и бездарно»137.

Мы видим, что в сознании Пушкина причудливым образом тесно увязывались стихотворение «Андрей Шенье», надежда на возвращение из ссылки и трагедия «Борис Годунов» — точно так же, как и в процитированном выше письме П. А. Вяземскому от 13 июля 1825 г. Надо полагать, написанная в Михайловском историческая трагедия каким-то боком стыкуется с деталями пушкинской головоломки. Во всяком случае, сам автор в письмах к задушевным друзьям упорно на это намекает.

IV

Обратившись за разгадкой к страницам «Бориса Годунова», мы сталкиваемся с еще одним ребусом.

В письме к П. А. Вяземскому от 7 ноября 1825 г. Пушкин радостно сообщает о том, что закончил «романтическую Трагедию», и признается: «Жуковский говорит что царь меня простит за трагедию — на вряд, мой милый. Хоть она и в хорошем духе писана, да никак не мог упрятать всех моих ушей под колпак юродивого, торчат!» (XIII, 240). Следовательно, в «Борисе Годунове» автор не поскупился на острые политические намеки, далеко не похвальные в глазах царя.

Отсюда вытекает необходимость усматривать в трагедии зашифрованные вкрапления на злобу дня, и это настолько обескураживало пушкинистов, что Б. В. Томашевский, например, веско утверждал: «Пушкин не прикрывается ничьей маской, в частности и маской юродивого, как иногда понимают эти слова», ибо центральной проблемой трагедии являются «взаимоотношения народа и власти»138.

Раздражение Б. В. Томашевского вполне понятно. Пушкин сам указывает на скрытые в тексте смыслы, а найти разгадку не получается. Что ж, тем хуже для загадки — значит, ее и вовсе нету.

Также и С. М. Бонди вообще отрицал «очень распространенный взгляд», согласно которому Пушкин «наполнил свою трагедию намеками на современность, применениями к политической обстановке александровской эпохи»139.

Однако автор «Бориса Годунова» явно наслаждался подтекстами своего произведения, более того, настаивал, чтобы близкие друзья разделили его удовольствие. В черновике письма к Н. Н. Раевскому в 1829 году Пушкин пишет по-французски: «Вот моя трагедия, раз уж вы непременно хотите ее иметь, но я требую, чтобы прежде, чем читать ее, вы перелистали последний том Карамзина. Она полна славных шуток и тонких намеков, относящихся к истории того времени, вроде наших киевских и каменских обиняков. Надо понимать их — [conditio] sine qua non[4]» (XIV, 46, 394 — франц.).

(Кстати отмечу, что элегия «Андрей Шенье» посвящена именно Н. Н. Раевскому, прекрасно понимавшему «киевские и каменские» обиняки, то есть рассуждения эзоповым языком о революции в России.)

Комментируя письмо к Н. Н. Раевскому, Г. А. Гуковский утверждал: «здесь речь явно идет не об аллюзиях, вложенных Пушкиным в текст своей трагедии, а об аллюзиях, обнаруживаемых читателем 1826 года, относящихся к восстанию декабристов и невозможных в пьесе, написанной до восстания. Это письмо Пушкина свидетельствует лишь о том, что привычки аллюзионного восприятия трагедий были усвоены и правительственными сферами. Об этом же говорит Пушкин в заметке 1827–1828 года: „Хотите ли узнать, что еще удерживает меня от напечатания моей трагедии? Те места, кои в ней могут подать повод применения[м], намек[ам], allusions…“ (XI, 68)»140.

По крайней мере Г. А. Гуковский не отрицает наличие аллюзий. Как упомянуто выше, о «торчащих ушах», то бишь, allusions Пушкин писал П. А. Вяземскому за месяц с лишним до бунта на Сенатской площади. Но при сопоставлении «Письма к издателю „Московского Вестника“» (написанного в начале 1828 г., см. XI, 537) с письмом к Н. Н. Раевскому напрашивается другой вывод: Пушкин требовал от друга сосредоточиться на поиске потаенных смыслов трагедии, а вместе с тем опасался не реакции властей (ведь царь к тому времени уже прочитал «Бориса Годунова»), но того, что его аллюзии будут замечены при широком публичном обсуждении.

Итак, верное понимание пушкинских шуток и намеков является непременным условием (conditio sine qua non!), без которого его произведение вообще невозможно правильно оценить.

Хорошо известна забавная манера пушкинистов-дилетантов отыскивать в произведениях Пушкина всяческую изощренную тайнопись. Упражняться вслед за ними в криптоанализе кажется заведомо зряшным делом. Но в данном случае поэт не просто намекал на возможность расшифровки «Бориса Годунова», а прямо-таки настаивал на ней.

Ну что ж, одно из «торчащих ушей» обнаруживается легко, поскольку фигура нелегитимного царя, детоубийцы Бориса Годунова явно наводит на мысль об Александре I, фактически давшем санкцию на убийство собственного отца. Некогда Г. О. Винокур отмечал: «В основе пушкинской трагедии лежит образ царя-узурпатора, пришедшего к власти при помощи преступления»141. Это веское наблюдение никто из пушкинистов, включая Г. А. Гуковского, не пытался оспаривать.

Однако перечень пушкинских аллюзий, судя письму к Н. Н. Раевскому, цареубийством отнюдь не исчерпывается, ибо трагедия «полна славных шуток». Опять же, не приходится думать, что Пушкин со своими «конституционными друзьями» (XIII, 30) в Каменке обсуждал преимущественно воцарение Александра I, сиречь расправу с Павлом I.

Следующее «ухо» содержит сцена в корчме на литовской границе. Ю. И. Дружников подметил, что летом 1825 года Пушкин не только планирует побег из Михайловского за границу, но и придумывает для своей трагедии «сцену, которой не было в первоначальном замысле», причем она содержит «подробности перехода границы, весьма интересные, но имеющие косвенное отношение к сути исторической пьесы»142.

Б. В. Томашевский установил, что эпизод с чтением примет разыскиваемого беглеца заимствован из оперы Дж. Россини «Сорока-воровка» и тонко его проанализировал. Бумага, где описана внешность расстриги, рассуждает Томашевский, «находится у неграмотных приставов, посланных на поимку Отрепьева. Документ этот приставам читали, но содержание его они з а б ы л и. Получается совершенно невероятное положение: пристава должны арестовать человека с неизвестными им приметами. Для опознания арестуемого они должны разыскать грамотного, который здесь же, в присутствии арестуемого, должен читать вслух приметы, и т. д. Подобная беззаботность Пушкина к мотивировке объясняется только заимствованием механизированного в восприятии сценического положения, нелепости которого не замечают в силу привычности. Замечу, что эпизод этот не подсказан Пушкину историческим материалом и, следовательно, совершенно не обусловлен фабулярным развитием драмы»143 (разрядка автора).

Позже Н. В. Измайлов, отдавая дань зоркости Б. В. Томашевского, добавлял, что «весь эпизод с приставами и бегством Григория» потребовался Пушкину «для того, чтобы показать характер будущего самозванца — его смелость, доходящую до дерзости, сметливость и решительность, выручающие его в безнадежном, казалось бы, положении»144.

Но если еще пристальнее присмотреться к «торчащему уху», под забавной нелепицей обнаружится скрытый парадокс. На самом деле автор использует позаимствованный у Россини комический трюк еще и для того, чтобы дать описание внешности Отрепьева. То, что для сцены вроде бы совсем излишне, поскольку и без того видно зрителю.

Разумеется, приметы своего героя Пушкин почерпнул из «Истории государства Российского» Н. М. Карамзина, где говорится: «Имея наружность не красивую — рост средний, грудь широкую, волосы рыжеватые, лицо круглое, белое, но совсем не привлекательное, глаза голубые без огня, взор тусклый, нос широкий, бородавку под правым глазом, также на лбу, и одну руку короче другой — Отрепьев заменял сию невыгоду живостью и смелостью ума, осанкою благородною»145.

Однако Пушкин при описании Лжедимитрия странным образом позволяет себе мелкие вольности: «А ростом он мал, грудь широкая, одна рука короче другой, глаза голубые, волоса рыжие, на щеке бородавка, на лбу другая» (V, 218). Некоторые черты исключены, изменен оттенок волос, уменьшен рост. В результате, как догадалась И. Л. Альми, «определенная часть примет разыскиваемого совпадает с чертами внешности самого поэта»146.

Упомянув о пушкинских планах побега из Михайловского за границу, которые «принимали порой почти авантюрные очертания», исследовательница приходит к выводу: «Образ молодого затворника, томящегося в монастырском заточенье, оказался на пересечении с судьбой ссыльного поэта; отчаянный и отважный побег „злого еретика“ мог восприниматься Пушкиным как художественное проигрывание одного из лежащих перед ним путей»147. Верно подмечено, хотя это лишь часть обширного потаенного замысла, где конечной целью был царский трон.

Вставная и, казалось бы, побочная сцена в корчме, которой нет у Карамзина, служит криптографическим ключом к «Борису Годунову». Она дает портрет Лжедимитрия, схожий с обликом самого автора пьесы.

Обратимся к пушкинской переписке конца 1825 г., перечитаем уже цитированное декабрьское письмо П. А. Плетневу. Там Пушкин поминает «Борьку» Федорова, который «байроничает, описывает самаго себя! — мой Юродивый впроччем гораздо милее Борьки — увидишь» (курсив добавлен).

Сопоставим цитату с восторженным ноябрьским письмом к П. А. Вяземскому (обычно его цитируют по клочкам, упуская из виду главный подтекст). Признанию об ушах, торчащих из-под колпака юродивого, предшествуют строки: «Поздравляю тебя, моя радость с романтической Трагедиею, в ней-же первая персона Борис-Гудунов! трагедия моя кончена, я перечел ее в слух, один, и бил в ладоши и кричал, ай-да Пушкин, ай-да сукин сын! — Юродивый мой, малой презабавной; на Марину у тебя хуй встанет — ибо она полька, и собою преизрядна — (в роде К. Орловой, сказывал это я тебе?). Проччие также очень милы; кроме капитана Маржерета, который всё по-матерну бранится; Цензура его не пропустит — Жуковский говорит что царь меня простит за трагедию — на вряд, мой милый…» (XIII, 239–240).

Теперь легко понять, что в письмах Пушкина под «презабавным юродивым», помянутым в первую очередь и рядом с Мариной Мнишек, разумелся вовсе не эпизодический Николка, а Отрепьев. При этом «романтизм» трагедии, как и ее замечательная потаенная соль, заключались для автора в том, что он «байроничал», под личиной Лжедимитрия описывая самого себя!

Затеянная в «Борисе Годунове» литературная игра не исчерпывается портретным сходством драматурга с его персонажем. Сводить явную параллель между поэтом и его героем лишь к эпизоду в корчме означает недооценивать размах пушкинских честолюбивых притязаний. Лукавое юродство в трагедии гораздо масштабнее, и планы Пушкина простирались намного дальше, нежели вынужденная эмиграция.

Хорошо известно, что «бессарабский пустынник» (XIII, 62), мечтал пуститься в бега, чтобы понюхать революционного «гишпанского табаку» (XIII, 20) и снискать громкую славу под знаменами греческого восстания. О его дальнейших планах мы можем только догадываться. Но, полагаю, догадаться все-таки можем.

В предыдущей части книги, «Певец свободы», выдвигалась гипотеза о том, что Пушкин мечтал стать царем. Предположение основывалось лишь на косвенных биографических фактах, чего, разумеется, недостаточно. Теперь попробуем применить эту догадку к творчеству поэта. Тогда эпистолярные детали пушкинской головоломки наконец-то входят в логическое сцепление с текстом «Бориса Годунова», начиная со странной сцены в корчме и вплоть до странного триумфального финала.

Ребяческий революционный прожект Пушкина не осуществился, но предопределил выбор сюжета для «романтической Трагедии». Ее центральным персонажем стал малорослый, широкогрудый и голубоглазый рыжий грамотей, который избежал ссылки в Соловецкий монастырь, скрылся за границей, затем вернулся в Россию уже во главе собственного войска и победоносно взошел на российский престол. Это Пушкин собственной персоной.

Славная шутка, тонкий намек. «Ай да сукин сын»…

В тогдашней России несомненно назревала революция. Как сам Пушкин выразился в письме Жуковскому, «о заговоре кричали по всем переулкам» (XIII, 257). Но на тот момент исторический опыт свидетельствовал, что после свержения и казни государя в конце концов следует реставрация монархии.

Именно летом 1825 года, в разгар работы над «Борисом Годуновым», Пушкин стал грезить своей родовитостью. В письме к А. А. Бестужеву он горделиво аттестуется как «шестисотлетний дворянин» (XIII, 179). И дело тут не в досаде на бывшего начальника, гр. М. С. Воронцова, поскольку хвастовство генеалогическим древом приобретает у Пушкина черты навязчивой идеи. Тогда же (в начале июня) он пишет А. А. Дельвигу: «Видел ли ты Н.<иколая> М.<ихайловича>? идет-ли вперед История? где он остановится? Не на избрании-ли Романовых? Неблагодарные! 6 Пушкиных подписали избирательную Грамоту! да двое руку приложили за неумением писать! А я, грамотный потомок их, что я? где я…..» (XIII, 182).

В поисках очередного «торчащего уха» сравним эти слова со сценой в доме Шуйского, где автор говорит устами своего прапрадеда Григория Пушкина:

Уверены ль мы в бедной жизни нашей?

Нас каждый день опала ожидает,

Тюрьма, Сибирь, клобук иль кандалы,

А там — в глуши голодна смерть иль петля.

Знатнейшие меж нами роды — где?

Где Сицкие князья, где Шестуновы,

Романовы, отечества надежда?

Заточены, замучены в изгнаньи (VII, 40).

Очевидна еще одна обличительная параллель, проводимая между Годуновым и Александром I, который в 1820 г. намеревался сослать отпрыска «знатнейшего рода» Пушкина в Соловецкий монастырь или в Сибирь. Из летописей не явствует, будто прапрадеды поэта обладали на Руси большим влиянием или чересчур насолили Годунову. Тем не менее, царь Борис ворчит: «Противен мне род Пушкиных мятежный» (VII, 45). Легко понять, кому на самом деле принадлежат эти слова.

Заветная мысль о славных предках засела в уме «шестисотлетнего дворянина» накрепко. В более позднем тексте, черновом наброске автобиографии (1830-е гг.), читаем: «Четверо Пушкиных подписались под грамотою о избрании на царство Романовых» (XII, 311). Без достаточных на то оснований поэт изображает себя на редкость родовитым аристократом: «Имя предков моих встречается поминутно в нашей истории. В малом числе знатных родов, уцелевших от кровавых опал царя Ивана Васильевича Грозного, историограф именует и Пушкиных» (XII, 311).

Здесь уместно предположить не причуду, не пустое тщеславие, а затаенный расчет честолюбца, который вполне мог бы в ходе революции предъявить свои эксклюзивные права на вакантную царскую корону.

В ракурсе выдвинутой гипотезы следует рассмотреть и описанный Пушкиным в дневнике «долгий разговор» с великим князем в декабре 1834. На общем конспективном фоне записей этот эпизод выделяется довольно-таки тщательной деталировкой. Одно место в беседе с отпрыском царствующей фамилии Пушкин счел настолько важным, что цитирует себя дословно: «Мы, такие же родовитые дворяне, как Император и вы…» (XI, 335, 488 — франц.).

Тут из текста явственно «торчат» честолюбивые «уши» претендента на российский престол.

Более того, прежде, чем проронить столь знаменательную фразу, Пушкин помянул отечественное «старинное дворянство» с его «притязаниями на власть и богатства» и высказался таким образом: «Эдакой страшной стихии мятежей нет и в Европе. Кто были на площади 14 декабря? Одни дворяне. Сколько ж их будет при первом новом возмущении? Не знаю, а кажется много» (XI, 335).

Странным кажется этот перескок от предсказания дворянской революции к мысли о собственной родовитости. Но здесь осталось утаенным переходное звено в ассоциативной цепочке: свержение царствующей фамилии давало, по мнению Пушкина, права на трон потомку тех дворян, кто стоял у истока династии Романовых.

Итак, в дневниковой записи прозвучал явный отголосок юношеских наполеоновских планов. Трудно судить, насколько Пушкин к тому времени осознал их несбыточность. Нового царя он побаивался и хорошо понимал, что при николаевском правлении российскому Бонапарту не сносить головы. Все в том же дневнике 1834 года есть запись, отмеченная многозначительным nota bene: «NB государь, ныне царствующий, первый у нас имел право и возможность казнить цареубийц или помышления о цареубийстве; его предшественники принуждены были терпеть и прощать» (XI, 322).

Но в 1825 году склонившийся над рукописью «Бориса Годунова» ссыльный мечтатель несомненно воображал себя в роли будущего царя. Разумеется, тут его широкая литературная известность в расчет не шла, и в качестве претендента на трон Пушкин мог полагаться лишь на якобы необычайно знатное происхождение. Набор козырей не самый богатый и вряд ли выигрышный.

Вспомним, что Пушкин с отрочества жаждал военной карьеры и, надо полагать, с дальним расчетом. А в Бессарабии он планировал побег за границу, чтобы примкнуть к восстанию гетериотов. О его дальнейших планах нет никаких свидетельств, но рискну высказать предположение. Победоносный предводитель греческого восстания, набравшийся военного опыта и овеянный славой, вполне мог бы затем возглавить революцию в России. И тогда, по замыслу Пушкина, никому не пришлось бы гадать, кто вправе занять место свергутого царя.

Надеюсь, такое допущение не кажется совершенно беспочвенным. Слой автопортретной игры в «Борисе Годунове» достаточно отчетлив, по нему можно представить, до какой степени поэта обуревали грезы об успехах Лжедимитрия, военном походе на Москву и расправе с ненавистным императором.

Серьезнейшие возражения напрашиваются сразу. Казалось бы, планировать вторжение иноземного войска в Россию было абсолютно неприемлемо для такого пылкого патриота, как Пушкин.

Ну что ж, обратимся к тексту трагедии. В сцене битвы близ Новгорода-Северского названный в ремарке «Димитрием» (!) самозванец командует: «Ударить отбой! мы победили. Довольно; щадите русскую кровь. Отбой!» (VII, 75).

Эти патетические слова немыслимы в устах реального Лжедимитрия, каким его достоверно изобразил Н. М. Карамзин. Именно после того сражения, как повествует историк, Отрепьев хвалился «победою и четырьмя тысячами убитых неприятелей»148. В примечаниях к XI тому «Истории государства Российского» содержится описание исхода битвы из «Хронографа», когда воины Самозванца преследовали побежденных с предельной жестокостью: «девять верст и больше гнаша секуще: трупу же человека яко лесу порониша, и яко мост на 9 верст помостиша»149.

А ведь Пушкин скрупулезно придерживался исторической канвы, изложенной в XI томе «Истории государства Российского». Помнится, еще В. Г. Белинский заслуженно обвинил драматурга в том, что он «рабски во всем последовал Карамзину»150. И вдруг циничный авантюрист, проливший реки крови, не раз публично унижавший русских перед иноземцами^151, под сочувственным пером Пушкина превратился в сердобольного патриота.

Столь невероятная метаморфоза объяснима лишь психологической мотивацией. При глубочайшем, любовном самоотождествлении с персонажем трагедии, осуществившем заветнейшую пушкинскую мечту, поэт столкнулся с необходимостью уврачевать собственную патриотическую совесть. Именно поэтому его версия финала битвы под Новгородом-Северским так грубо попрала историческую правду.

Рассмотрим еще одно очевидное возражение против гипотезы о наполеоновских планах Пушкина. При наличии здравого рассудка не приходится допустить и мысли о том, что отряды греческих повстанцев способны разгромить регулярную российскую армию.

Однако в «Борисе Годунове» дан ясный намек на ведущую к победе стратегию. Все так же, от лица персонажа по фамилии Пушкин, говорится: «Попробуй самозванец // Им посулить старинный Юрьев день, // Так и пойдет потеха» (VII, 41). На крамольную тираду Шуйский отвечает: «Прав ты, Пушкин. // Но знаешь ли? Об этом обо всем // Мы помолчим до времени» (VII, 41).

Иначе говоря, здесь два боярина всерьез предполагают, будто самозванец способен выступить в роли вождя крестьянской вольницы, тем самым обеспечив себе победу. Вопиющим анахронизмом звучат эти слова в устах аристократов начала XVII века.

Как явствует из книги Карамзина, Лжедимитрий в войне с Годуновым всячески старался переманить на свою сторону знать, а вовсе не простолюдинов. Он делал упор на правах якобы легитимного наследника, пришедшего свергнуть узурпатора. Попытка выдвинуть лозунг освобождения крестьян была бы для него не просто излишней, она в принципе не могла стать ничем иным, кроме политического самоубийства.

Зато спустя три века, в разгар ненавистной аракчеевщины посулы «Юрьева дня» выглядели бы вполне уместно и заманчиво. Потенциальный российский Бонапарт вполне мог пообещать волю земледельцам в солдатских мундирах, тем самым предрешив исход войны с Александром I. А до какой степени взрывоопасно угнетенное российское крестьянство, в ту пору понимал каждый. Даже не блиставший умом и не склонный к либерализму генерал А. Х. Бенкендорф писал Николаю I: «Вообще крепостное состояние есть пороховой погреб под государством, и тем опаснее, что войско составлено из крестьян же»152.

Вот и обнаружился еще один из тех «киевских и каменских обиняков», которыми автор «Бориса Годунова» ранее обменивался с Н. Н. Раевским. А для особо недогадливых в тексте имеется непосредственно указующий перст. Изображенный Пушкиным Самозванец, ко всему прочему, наделен поэтическим даром.

Хотя С. М. Бонди утверждал, будто «его герои не только действуют, но и говорят в каждом данном положении так, как они стали бы говорить в действительной жизни»153, пушкинский Лжедимитрий разительно отличается от исторического прототипа. Одну из самых явных несуразностей в его облике подметил еще Н. И. Надеждин: «беглый чудовский монах витийствует пышными фразами о высоком значении поэзии»154. И впрямь тут нет ни исторической правды, ни художественного смысла.

Более того, игумен Чудова монастыря говорит патриарху, что Отрепьев «сочинял каноны святым» (VII, 24). По этому поводу И. З. Серман подметил: «Пушкинский Самозванец не только „поэт“ в собственном смысле этого слова: он „поэт“ и в более широком толковании, он поэтическая натура, у него поэтическое, художественное отношение к жизни»155.

За обилием лукавых нестыковок и анахронизмов никто не заметил грандиозного подвоха. Все причудливые авторские вольности объединяются в ясную и последовательную картину, но только если догадаться, что Пушкин изобразил в Отрепьеве самого себя.

* * *

Теперь следует отметить, что до сих пор «торчащие уши» подвергались трезвой оценке с позиций здравого смысла. Однако вряд ли есть возможность полноценно понять Пушкина без учета того обстоятельства, что он был суеверен до мозга костей.

Примечательна концовка сцены в лесу, когда Григорий Пушкин, любуясь уснувшим Отрепьевым-Пушкиным, говорит:

Разбитый в прах, спасаяся побегом,

Беспечен он, как глупое дитя:

Хранит его конечно провиденье;

И мы, друзья, не станем унывать (VII, 85).

За историческим Лжедимитрием отнюдь не числились инфантильные повадки, в отличие от автора трагедии, которому некогда А. А. Дельвиг писал, не обинуясь: «Великий Пушкин, маленькое дитя!» (XIII, 110). Но в умилительном автопортрете действительно совпадают реальная черта самозванца, который, согласно Карамзину, «хвалился чудом Небесной к нему милости»156, и суеверие Пушкина, свято верившего в свою исключительность и счастливую планиду.

Среди предсказаний, сделанных молодому Пушкину еще в Санкт-Петербурге гадалкой Кирхгоф, обычно выделяют наиболее эффектное, последнее, о возможной смерти от руки блондина. Между тем С. А. Соболевский перечисляет пять предсказаний, в том числе о том, что «он дважды подвергнется ссылке», а также «он прославится и будет кумиром соотечественников»157.

Наверняка в этом пересказе использованы выражения самого Пушкина. Обратите внимание, нигде и никогда он не употребляет слово «кумир» по отношению к поэту. Но в стихотворении «Поэт» (1827) под «народным кумиром» (III/1, 65) подразумевается как раз царь, а в «Медном всаднике» «кумиром» назван Петр Великий (см. V, 142). Впрочем, тут соль не в лингвистических тонкостях.

Далее, П. В. Нащокин, опять-таки в приблизительном изложении, приводил слова гадалки, сказанные «с некоторым изумлением» по-немецки: «О! Это голова важная! Вы человек не простой!»158.

Через день после беседы с царем в Чудовом дворце Пушкин говорил Д. В. Веневитинову, поминая те предсказания: «До сих пор все сбывается, например, два изгнания. Теперь должно начаться счастие»159.

Немецким языком Пушкин владел очень плохо, а гадалка, само собой, изъяснялась фигурально. В каких выражениях Кирхгоф предрекла «важной голове» будущее «счастие» после двух изгнаний? Как именно ее слова истолковал сам Пушкин? Вдохновленный уже сбывшимися предсказаниями, не мог ли он уверовать, что по возвращении из ссылки Провидение возведет его на трон «народного кумира»?

Надо думать, этого мы не узнаем уже никогда. Зато несомненно другое.

С юных пор и до гроба, судя по стихотворениям и устным высказываниям, Пушкин рассматривал себя как отмеченного Божьим перстом избранника, считал этот факт вполне естественным признанием своих неоспоримых достоинств и не выказывал даже тени сомнения, что неукоснительное попечение небесной канцелярии о его особе может вдруг прекратиться.

Вспомним хотя бы все ту же аудиенцию, где он сказал царю: «Одно отсутствие спасло меня, и я благодарю за то Небо».

А еще суеверный Пушкин знал, что тексты порой сбываются. (Кстати говоря, черт же его догадал убить поэта Ленского на дуэли…) В частности, Ю. И. Дружников считал, что поэт, заканчивая «Евгения Онегина» накануне свадьбы, из чисто прагматических соображений изобразил Татьяну верной женой: «он сомневался в ответной любви Натальи Николаевны, и, вступая в брак с неписаной красавицей, стремился упредить ее поведение заклинанием „Я буду век ему верна“. Роман проигрывал от такого дидактического окончания, но Пушкину это виделось важным для предстоящей семейной жизни»160.

Точно так же «Борис Годунов», где описана его воплощенная тайная мечта, стал для него поэтической ворожбой, волшебным заклятием своей судьбы.

Фабула трагедии охватывает семь лет из жизни Отрепьева и вдруг обрывается всего за год до его смерти. Подобное обращение с историческим материалом выглядит несколько вольным, и это отнюдь не продиктовано объемом трагедии. Как подсчитал А. А. Гозенпуд, текст «Бориса Годунова» содержит «1238 строк, включая короткие, в одно слово прозаические реплики»161. Исторические хроники Шекспира гораздо больше, в «Ричарде III» насчитывается 3480 строк, в первой части «Генриха IV» — 2882^162.

В первоначальном беловом варианте последней сцены народ отвечает на здравицу Мосальского дружным криком: «Да здравствует царь Димитрий Иванович!» (VII, 302). На этой триумфальной ноте действие заканчивалось. Таким образом, поэт изобразил успешное восшествие Лжедимитрия на престол, но не его бесславную и страшную гибель. Вот и еще один явственный «славный намек».

Если же не усматривать здесь заветного магического смысла, воплощенного автором трагедии, то ее внезапный финал вызвает легкое недоумение. По такому поводу, следует предположить, Пушкин пытался объясниться при первом же обсуждении «Бориса Годунова», прочитанного в гостях у Д. В. Веневитинова 10 сентября 1826 г.

С. П. Шевырев вспоминал: «Пушкин сам говорил, что намерен писать еще „Лжедимитрия“ и „Василия Шуйского“, как продолжение „Годунова“, и еще нечто взять из междуцарствия»163. Также и М. П. Погодин назавтра после чтения в доме Веневитинова запишет в дневнике со слов Шевырева, дескать, Пушкин, кроме «Бориса Годунова», написал трагедию «Самозванец»164.

Естественно, в ответ на расспросы слушателей автор прибегнул к лукавой отговорке, ведь в его рабочих тетрадях нет ни единого наброска дальнейшей исторической хроники.

Представилась возможность наконец угадать, почему долгожданная публикация трагедии в 1831 г. окончилась для автора и читателей взаимным шоком.

Пушкин считал «Бориса Годунова» сочинением, «которое я долго обдумывал и которым наиболее удовлетворен» (письмо А. Х. Бенкендорфу от 7-го января 1830 г., XIV, 56, 398. — франц.). В черновике письма он выразился еще категоричнее: «единственное, которым я доволен» (XIV, 269, 445. — франц.).

В то же время, по свидетельству В. Г. Белинского, «Борис Годунов» публикой «был принят совершенно холодно, как доказательство совершенного падения таланта, еще недавно столь великого, так много сделавшего и еще так много обещавшего»165.

Как видим, поэт крайне высоко ценил «Бориса Годунова», но критика снисходительно растерзала его злополучное детище. Впоследствии П. В. Анненков отмечал, что «это любимое произведение поэта составляло, так сказать, часть его самого, зерно, из которого выросли почти все его исторические и большая часть литературных убеждений»166. И тем не менее, по мнению В. Г. Белинского, столь значимая для автора пьеса «была для него истинно ватерлооскою битвою, в которой он развернул, во всей широте и глубине, свой гений и, несмотря на то, все-таки потерпел решительное поражение»167.

Скажем прямо, «Бориса Годунова» никак нельзя назвать драматургическим шедевром. Вот как оценивал его, к примеру, П. А. Катенин: «отдельно много явлений, достойных уважения и похвалы; но целого все же нет. Лоскутья, из какой бы дорогой ткани ни были, не сшиваются на платье; тут не совсем история и не совсем поэзия, а драмы и в помине не бывало»167. Казалось бы, естественно, что на «новаторское» произведение брюзжит заядлый адепт классицизма (чьи трагедии, надо сказать, гораздо слабее пушкинской), напрочь отвергавший модные поветрия «romantique».

Но ведь и по другую сторону эстетической баррикады высказывались точно так же. Выдающийся романтик А. А. Бестужев-Марлинский признается другу: «Я ожидал большего от Годунова, я ожидал чего-то, а прочел нечто. Хоть убей, я не нахожу тут ничего, кроме прекрасных отдельных картин, но без связи, без последствия»168.

Позднее и В. Г. Белинский, при всем его почтительном и сочувственном отношении к покойному поэту, не покривил душой: «Вся трагедия как будто состоит из отдельных частей, или сцен, из которых каждая существует как будто независимо от целого»169.

Тут сказался хронический недостаток Пушкина, отсутствие у него дара композиции (подробнее об этом будет сказано в четвертой части этой книги, «Гимн избавления»).

Казалось бы, спорить не о чем.

Тем не менее, Г. А. Гуковский в своем классическом труде «Пушкин и проблемы реалистического стиля» утверждал, что «центральным героем трагедии» является народ^170. И вот прозорливый литературовед, возвышаясь на котурнах сталинистской идейности, снисходительно треплет по плечу В. Г. Белинского и прочую идеологически незрелую шелупонь: «Это и было непонятно многим современникам Пушкина, не доросшим до его мышления, и потому они полагали, что „Борис Годунов“ не имеет никакого единства, что он распадается на куски, представляет собою сбор сцен, не объединенных единым стержнем (героем). Им и в голову не могло прийти, что таким героем может быть народ»171.

Пикантность ситуации даже не в том, что для зашоренного советского ученого натужно привчитанная идейность служит полновесной заменой художественности, а в «центральном герое», ведь под личиной Отрепьева в трагедии лихо юродствует Пушкин собственной персоной.

Ну, а закрывать глаза на изъяны «Бориса Годунова» способны разве что пушкинисты, обреченные по роду занятий и под угрозой запрета на профессию всячески восхищаться любым произведением классика. Несколько удачных сцен и строк лишь отчасти скрашивают общее впечатление от весьма рыхлого и лоскутного подражания хроникам Шекспира, без особых прикрас излагающего прочитанное у Карамзина. Чеканную рецензию по такому поводу дал знаменитый трагик В. А. Каратыгин в письме П. А. Катенину: «По-моему, это галиматья в шекспировом роде»172. В уже процитированной классической статье Белинского говорится, что трагедия Пушкина «блистает и необыкновенными достоинствами»173 формы и языка, но критик подробно разбирает ее убийственные недостатки — отсутствие сценичности, неувязки, топорность психологической канвы.

Трудно представить, даже с поправкой на истовую самовлюбленность и гонор Пушкина, чтобы он мог искренне дорожить настолько неудачным творением. Но им двигала не только забавная амбиция создать «романтическую Трагедию» на основе поверхностно усвоенных приемов Шекспира. Сосланный в деревенскую глухомань поэт написал магический стихотворный автопортрет будущего российского императора.

Читающая публика, естественно, не разглядела в «Борисе Годунове» основной изюминки, питавшей авторский восторг. В конечном счете Белинский вынес пушкинскому произведению суровый приговор за отсутствие «истинной и живой поэтической идеи, которая давала бы целость и полноту всей трагедии»174.

Между тем хитро упакованная стержневая идея трагедии притаилась вне литературной плоскости. Поэт «байронничал» настолько дерзко, что тайной сути «Бориса Годунова» не раскусил никто, ни современники, ни последующие исследователи.

Как выразился с прискорбием И. Н. Средний-Камашев, «толпа не узнала Пушкина в лучшем его произведении»175. Критик, подобно Арлекину, высказал ненароком чистейшую правду.

V

Трагедия «Борис Годунов» стала истинным перлом в коллекции чисто пушкинских недоразумений. Хотя на сей раз не по авторской небрежности, а в строгом соответствии с необычным замыслом.

В письме Вяземскому (13 июля 1825 года) Пушкин дал своей пьесе такое заглавие: «Комедия о настоящей беде Московскому Государству, о ц. Борисе и о Гришке Отр. Писал раб божий Алекс. сын Сергеев Пушкин в лето 7333, на городище Ворониче» (XIII, 197). А заканчивался ее текст так: «Конец комидии, в нейже первая персона царь Борис Годунов» (VII, 302).

Академический «Словарь церковно-славянского и русского языка» (1847) дает следующее определение комедии: «драматическое сочинение, в котором представляется смешная сторона общества»176. Однако Пушкин, по собственному признанию, попытался «облечь в драмматические формы одну из самых драмматических эпох новейшей истории» (XI, 140). Страницы трагедии пестрят сценами лжи, вероломства, насилия. Казалось бы, не может быть никаких возражений, когда, к примеру, М. Г. Альтшуллер называет «Бориса Годунова» «одним из самых пессимистических творений Пушкина»177. Спрашивается, ну что там смешного?

Вот что писал в 1826 г. неизвестный нам доселе первый рецензент пушкинской «Комедии о царе Борисе Годунове и о Гришке Отрепьеве», составивший свой отзыв для Николая I: «По названию Комедия, данному пьесе, не должно думать, что это комедия в том роде, как называются драматические произведения, изображающие странности общества и характеров. В начале русского театра, в 1705 году комедией называлось какое-нибудь происшествие, историческое или выдуманное, представленное в разговоре. В списке таковых комедий, находящихся в посольском приказе 1709 года, мы находим заглавия: комедия о Франталасе, царе эпирском, и о Мирандоле, сыне его, и прочих; комедия о честном изменнике, в ней же первая персона Арцух (то есть герцог) Фридерик фон-Поплей; комедия о крепости Грубетова, в ней же первая персона Александр, царь македонский, и тому подобное. В подражание сим названиям Пушкин назвал свое сочинение Комедией о царе Борисе и о Гришке Отрепьеве» (курсив автора)178.

Разъяснение анонимного критика^179 все же выглядит не слишком верным. Если слово «комедия» применительно к трагедии в пушкинскую эпоху воспринимается как неестественное и архаичное, то в Смутное время, в начале XVII века, это анахронизм. При Борисе Годунове драматургов на Руси еще не водилось. Собственно, первым произведением на русском языке с аналогичным заглавием является знаменитая «Комедия притчи о блуднем сыне» Симеона Полоцкого, написанная в 1675 г.

Обратившись к собственноручным разъяснениям Пушкина касательно «Бориса Годунова», читаем: «Твердо уверенный, что устарелые формы нашего театра требуют преобразования» (XI, 66), автор поэтому «написал трагедию истинно романтическую» (XI, 67). Выходит, сам поэт расценивал «Комедию о царе Борисе Годунове и о Гришке Отрепьеве», как принципиально новаторскую вещь, но вместе с тем употребил в ее заглавии замшелое жанровое определение. Такой выверт слишком противоречив.

Необъяснимая пушкинская прихоть до сих пор дразнит воображение исследователей, вплоть до того, что современный американский славист Дж. Клейтон всерьез считает «Бориса Годунова» специфически русской комедией: «старик (Борис) низвергнут, а юные Димитрий и Марина наверняка соединятся, однако звучит нота не столько триумфа, сколько ужаса опустошения и кровопролития. В финале нет никакого брачного торжества (союз Димитрия и Марины искусно опущен). Русские комедии — очень серьезные, „черные“ комедии, но именно это жанровое новшество выделяет их в мировой традиции»180.

Действительно, в мировой традиции ничего подобного «Борису Годунову» не было и нет. Драматург вывел на сцену самого себя — таким образом, в сердцевине трагедии запрятан трюк, исполненный неподражаемого комизма. Вдобавок на подмостках появляются сразу два Пушкина — один наделен его внешностью, а другой носит его фамилию. Подобно тому, как поэт украшал поля рукописей автопортретами, в «Борисе Годунове» он изобразил себя в двух ипостасях, это Пушкин-Отрепьев и Пушкин-предок. Кстати сказать, роль и степень участия последнего в походе Лжедимитрия сильно приукрашены^181.

Полюбуйтесь, каким залихватским юмором блещет сцена в доме Вишневецкого. Безымянный поэт, «кланяясь низко и хватая Гришку за полу» (VII, 53), преподносит Пушкину-Отрепьеву стихи на латыни.

В первоначальной беловой редакции после слов Самозванца «И я люблю парнасские цветы» следует обмен репликами: «Хрущов (тихо Пушкину) — Кто сей? — Пушкин. — Пиит. — Хрущов. — Какое ж это званье? // Пушкин. — Как бы сказать? по русски — виршеписец // Иль скоморох». (VII, 269). По мнению И. З. Сермана, здесь Пушкин хотел «подчеркнуть, насколько чуждо еще было русской культуре начала XVII в. самое понятие „поэт“». И «тем самым поэтические интересы Григория оказывались уже совершенно исключительным, небывалым явлением»182. Зачем в трагедии потребовался настолько вычурный побочный мотив, исследователь даже не пытается объяснить.

На самом деле автор упоенно забавлялся хороводом своих alter ego. Один Пушкин объясняет, что такое поэт, другой Пушкин открыто растолковывает зрительному залу тайный смысл «Бориса Годунова»:

Я верую в пророчества пиитов.

Нет, не вотще в их пламенной груди

Кипит восторг: благословится подвиг,

Егож они прославили заране! (VII, 54).

После чего Отрепьев-поэт-Пушкин дарит поэту перстень и обещает встретиться с ним в завоеванной Москве.

Посмотрите, что получается. «Скоморох» Пушкин написал пророческую пьесу о себе самом, где его двойник провозглашает, что «пророчества пиитов» сбываются. Наверняка над этой замечательной сценой автор восторженно «бил в ладоши» и покатывался со смеху.

Теперь мы можем в полной мере оценить ключевой каламбур странного пушкинского заглавия: «Комедия…», употребленного не в архаичном или переносном смысле, а в самом что ни на есть прямом. Это воистину комедия. Под благовидным обличьем исторической хроники, тайком от зрителя и вместе с тем напоказ в «Борисе Годунове» блистает разудалый калейдоскоп зеркальных персонажей.

Верно подметил П. В. Анненков, «остроумная проказа всегда имела особенную прелесть для Пушкина даже и в позднейшие года жизни»183.

Увы, замечательный трюк драматурга не сумел оценить никто, даже его близкий друг и литературный соратник П. А. Вяземский, который писал А. И. Тургеневу: «Автора почти нигде не видишь. Перед тобой не куклы на проволоке, действующие по манию закулисного фокусника…»184. Между тем, как уже упомянуто, Пушкин прямо намекал ему в письмах, что фокусник вышел из-за кулис и воплотился в центральном персонаже «комедии».

Полагаю, при наиболее созвучной авторскому замыслу постановке «Бориса Годунова» роль Отрепьева должен играть актер, загримированный и одетый под Пушкина. Лишь тогда мы воспримем трагедию в ее настоящем виде, так, как она рисовалась воображению поэта.

В черновом наброске статьи о драматическом искусстве (ноябрь 1830) Пушкин размышлял: «Что развивается в трагедии? какая цель ее? Человек и народ — Судьба человеческая, судьба народная» (XI, 419). Что ж, теперь ясно, чья именно Судьба изображена в его любимом творении. Но вот судьба «Бориса Годунова» оказалась столь же трагикомичной, как и само произведение. К добру или к худу, но дерзкий и очаровательный юмор трагедии остался недооцененным.

Зрителей у нее не было вплоть до первой постановки в 1870 г., а когда таковая состоялась, В. В. Стасов писал: «несмотря на многие совершенства пушкинского произведения, его не следует ставить на театр, так как по своей несценичности, частым и коротеньким явлениям, по отсутствию действия, оно всегда произведет на зрителей впечатление чего-то очень скучного и даже странного»185.

Восприятие пьесы с бумаги не бывает полноценным, вдобавок из-за недогадливости читателей оно оказалось гораздо беднее, чем авторское. Возникающими при чтении «Бориса Годунова» зеркальными лабиринтами и восхитительными кувырканиями двойников мог тешиться лишь сам Пушкин. Однако прибегнуть к откровенному разъяснению он никак не мог.

А ко времени долгожданной публикации его снедала не только тихая бессильная горечь, но и явная опаска. Он пишет водянистые излишние разъяснения к трагедии, заменяет ее триумфальный финал расплывчатым — то ли угрожающим, то ли оторопелым. (Надо учесть, идею концовки с ремаркой «Народ безмолвствует» (VII, 98) Пушкин привычно позаимствовал, на сей раз из шекспировской пьесы «Король Ричард III»186.)

Предотвратить унылый провал «Бориса Годунова» было невозможно, поскольку автор изначально допустил стратегический просчет. Словно недоступное глазу внутреннее кровотечение, скрытая игра пушкинского воображения обесцветила трагедию, внешне довольно-таки рыхлую и вялую. Вдохновение поэта ушло в потайной лаз, вот почему «Борис Годунов» производит неровное и зачастую скудное впечатление.

Нет ничего удивительного в том, что написанное главным образом о себе и для себя произведение оказалось отторгнуто публикой. И вряд ли справедливо винить в этом современников поэта, которых в советской традиции вообще принято шпынять за приписываемое им скудоумие.

Например, Б. П. Городецкий свысока рассуждал: «некоторые критики становились в тупик перед необычностью художественных средств, примененных Пушкиным в своей трагедии»187. Однако и корифеи пушкинистики точно так же попали впросак.

«Центральный герой пьесы — народ»188, — утверждал А. А. Гозенпуд. При том, что в лучах советской идеологии эта гипотеза выглядит замечательно, теперь ее приходится отбросить. Главным персонажем «романтической» трагикомедии является ее лукавый автор.

«Рассмотрение проблематики „Бориса Годунова“ приводит нас к выводу, что Пушкин преодолел в своей трагедии индивидуализм и метафизичность понимания личности»189, — писал с надутыми щеками Г. А. Гуковский, даже не подозревая, какого проказливого «сукина сына» (XIII, 240) он взялся исследовать.

Представляю на суд читателя колоритную цитату из монографии Г. А. Гуковского: «В противоположность романтическому внеисторизму, распространявшемуся и на понимание самой истории, Пушкин реализует в своей трагедии подлинно историческое мировоззрение. Поэтому система аллюзий, принятая как одна из основ романтической поэзии даже у декабристов, у него не могла сохраниться. У Рылеева древнерусские герои могут быть переодетыми декабристами, как у драматургов 1800–1820-х годов действующие лица могли быть людьми и деятелями XIX века, переодетыми в древнерусские, или древнегреческие, или древнееврейские одеяния. Пушкин, увидевший в человеке воплощение результата истории его народа, уже не мог приравнивать друг к другу людей разных эпох и заниматься этим маскарадом. Поэтому система аллюзий для него рушилась»190. Похоже, если боги хотят наказать литературоведа лишением разума, ему ниспосылают советскую идеологию.

Позднее С. М. Бонди высказывался с ноткой раздражения: «Что такое „киевские и каменские обиняки“, мы, к сожалению, не знаем, но, каковы бы ни были эти обиняки, они не могут пеpеменить точно употpебленных Пушкиным слов и намеки на истоpические события того вpемени пpевpатить в намеки на совpеменность» (куpсив автоpа)191. Оказалось, достаточно найти ключ к пушкинским allusions, и тогда потаенный смысл произведения раскрывается во всей красе.

Обильно разукрасившие трагедию «уши юродивого» торчат неприкрыто, но их не заметил никто из ученых мужей, вплоть до Ю. М. Лотмана, пребывавшего в полной уверенности, что Пушкин «написал „Бориса Годунова“, не исповедь романтика, пользующегося историей как средством, а драму-исследование»192. На самом деле все обстоит как раз наоборот.

Так или иначе, «Борис Годунов» и впрямь представляет собой, как выразился С. М. Бонди, «образец особенного типа „пушкинской“ драматургической системы»193. Разглагольствования о том, что якобы «Пушкин опередил свое время», давно стали избитой пустой фразой. Но в данном случае поэт действительно предвосхитил пьесы абсурдистов и приемы «магического реализма» более, чем на столетие раньше.

* * *

Думаю, собрано достаточно доказательств в пользу моей гипотезы о том, что ссыльный Пушкин мечтал взойти на царский трон.

Пора бы вернуться к элегии «Андрей Шенье», а затем к первоначальной теме, к аудиенции в Чудовом дворце. Но есть искушение злоупотребить читательским долготерпением, собрав попутный урожай догадок.

В бумагах Пушкина сохранилось довольно-таки странное произведение, озаглавленное исследователями как «Воображаемый разговор с Александром I». Густо исчерканный черновик начинается вот с каких слов: «Когда б я был царь, то позвал бы А.<лександра> П<ушкина> и сказал ему: „А<лександр> С.<ергеевич>, вы прекр<асно> <?> сочиняете стихи“» (XI, 23).

Далее следует разговор об оде «Вольность», о новых поэмах Пушкина, о его наказании за вольнодумство и царском великодушии.

Заканчивается беседа так: «Тут бы П.<ушкин> разгорячился и наговорил мне много лишнего, я бы рассердился и сослал его в Сибирь, где бы он написал поэму, Ермак или Кочум русским <?> размером с рифмами» (XI, 24, выделено автором).

Неперебеленная запись представляет собой крайне трудный для прочтения текст — «сложный, испещренный многочисленными, иногда противоречивыми переделками»194 (Б. В. Томашевский). Например, первоначальный вариант концовки был гораздо оптимистичнее: «Я бы тут отпустил А. Пу<шкина>» (XI, 298).

Многие исследователи пушкинского творчества (Б. В. Томашевский, Д. Д. Благой, С. М. Бонди и др.) неоднократно предлагали разные конъектуры и трактовки «Воображаемого разговора…», пытаясь разгадать ход авторской мысли сквозь многослойную правку. Но никому не удавалось ответить на возникающий прежде всего вопрос: а с какой целью вообще сделана эта черновая запись?

Как предполагал С. М. Бонди, столь «своеобразное произведение», которое нельзя считать «разновидностью дневника или автобиографии», предназначалось «для друзей Пушкина, принимавших то или иное участие в устройстве его судьбы»195. Гипотеза чисто умозрительная, поскольку в пушкинской переписке нет никаких следов этого текста.

Ранее Д. Д. Благой считал, что Пушкин сделал странный набросок «полувшутку, полувсерьез»196. Но, судя по тщательному неоднократному редактированию, автор увлекся работой с текстом не на шутку.

По мнению М. Г. Альтшуллера, «Пушкин, очевидно, написал весь этот „маскарадный“ диалог, считая, что он мог бы договориться с царем, признав свои ошибки». Таким образом, он построил свой воображаемый разговор «как программу вполне допускаемого им реального диалога с царем»197.

Ученые безуспешно гадают, как, почему и зачем воображение Пушкина разрезвилось до такой степени, что он письменно беседовал сам с собой от имени царя.

Примем во внимание немаловажную деталь, «Воображаемый разговор…» записан в той же тетради (ЛБ 2370), что и начало «Бориса Годунова». Черновики первых пяти сцен расположены в тетради с 44-го по 56-й лист (см. VII, 377). А набросок «Воображаемого разговора…» сделан на листах 46–47 (см. XI, 531), то есть — прямо по ходу работы над трагедией.

Захваченный умопомрачительной для него каруселью двойников, Отрепьева-Пушкина и Годунова-Александра I, обдумывая щедрые плоды задуманного трюка, автор впридачу пишет сюрреалистический двойной автопортрет, где Пушкин-царь говорит и действует от первого лица, тогда как о Пушкине-поэте говорится в третьем лице.

В первоначальной беловой редакции после сцены в келье следовала сцена у монастырской ограды, где чернец говорит Дмитрию: «Дай мне руку: будешь царь» (VII, 264). И тут же размечтавшийся над тетрадью Пушкин пишет: «Когда б я был царь…». Эти его слова следует понимать в прямом смысле, абсолютно буквально, тогда прихотливый зигзаг пушкинской фантазии становится совершенно прозрачным.

Напрашивается еще одно веское соображение, которое читатель, надеюсь, не сочтет чересчур неделикатным. Исследователи тщетно строят глубокомысленные догадки с позиций здравого смысла, между тем «Воображаемый разговор…» написан, скажем так, в достаточно своеобразном психическом состоянии. Такой плачевный вывод явствует из особенностей текста, «написанного в высшей степени небрежно, торопливо, взволнованно, изобилующего ошибками и недоделками» (С. М. Бонди)198. Судя по этим однозначным признакам, тут не просто шалость пера и вдохновеная прихоть, а плод тяжелого маниакального приступа.

Сходную игру горячечного ума приходится предположить и в еще одном, не менее загадочном черновом наброске Пушкина. Недописанное стихотворение «Заступники кнута и плети…» в Академическом собрании сочинений поэта опубликовано в следующем виде:

Заступники кнута и плети,

[О знаменитые<?>] князь<я>,

[За <всё> <?>] жена [моя] [и] дети

[Вам благодарны] как <и я><?>.

За вас молить [я] бога буду

И никогда не позабуду.

Когда              позовут

Меня на полную<?> расправу,

За ваше здравие и славу

Я<?> дам<?> царю<?> мой первый кнут (II/1, 416).

Предложенная В. Я. Брюсовым конъектура, «Я дам царю мой первый кнут!»199, казалось бы, совсем нелепа. К тому же в черновике слово «царю» отсутствует. Б. В. Томашевский полагал, что стих этот «внушает большие сомнения, как по чтению неразборчивых слов, так и по смыслу: вряд ли можно полагать, что призванный на расправу может дать кнут своим обвинителям»200.

Заковыристый, «едва разборчивый набросок», по мнению Томашевского, связан «с той „опекой“, которую проявили друзья поэта Плетнев, Вяземский и Жуковский, узнавшие о попытке Пушкина бежать из Михайловского и помешавшие осуществлению его замысла. Пушкин иронически благодарит друзей за те истязания, которым он может подвергнуться со стороны царской политической полиции, во власти которой он, благодаря друзьям, остался»201. Это разъяснение, впервые предложенное Т. Г. Цявловской^202, так же плохо вяжется с текстом, где нет и речи о планах побега.

И. Л. Фейнберг сумел выяснить, к каким именно «князьям» обращается Пушкин и по какому случаю его посетило гневное вдохновение. В октябре 1824 г. в Государственном Совете обсуждали предложение графа Н. С. Мордвинова «об отмене в России кнута и плетей». 13 сановников проголосовали за реформу, четверо против, один воздержался. При этом сторонниками телесных наказаний выступили двое князей, братья Д. И. и Я. И. Лобановы-Ростовские^203.

В русском языке выражение «первый кнут» означает «причитающийся в первую очередь», например, в поговорке: «Доносчику — первый кнут». А коль скоро стихи адресованы именно князьям Лобановым-Ростовским, можно предложить такое прочтение:

За вас молить я бога буду

И никогда не позабуду.

Когда народы позовут

Меня на трон, вершить расправу,

За ваше здравие и славу

Получите мой первый кнут.

Предложенная реконструкция не блещет поэтическими красотами, да и выражение «позовут на трон» далеко не безупречно стилистически. Но давайте учтем, что сам Пушкин все же не нашел надлежащих слов, чтобы заполнить пробелы в строках.

Так или иначе, эта конъектура, в отличие от предложенных Брюсовым и Томашевским, вполне удобопонятна и не содержит логических изъянов. Естественно, что сиятельные защитники кнута сами заслуживают порки, а распорядиться о ней мог бы только новый правитель России. Вот к чему, собственно, и сводится соль незаконченного стихотворения, варьирующего все ту же пушкинскую заветную тему: «Когда б я был царь…».

Наконец следует отметить, что набросок «Заступники кнута и плети…» содержится все в той же тетради с черновиками «Бориса Годунова» и «Воображаемого разговора с Александром I», на 63-м листе (см. II/2, 1165).

Думаю, теперь у читателя осталось мало сомнений в том, что Пушкин лелеял наполеоновскую мечту об императорской короне. Если такое предположение превращается в уверенность, оно становится не просто криптоаналитической отмычкой к рабочей тетради с «Борисом Годуновым». Можно взглянуть в новом ракурсе на многие пушкинские произведения.

Например, труды Пушкина-историка предстают в ином свете. Если в «Истории Пугачевского бунта» он исследовал технологию крестьянского восстания, то в «Истории Петра Великого» изучал технологию власти царя-реформатора. Как нетрудно понять, при этом его воображению рисовались далеко идущие личные цели.

В черновой статье «О дворянстве» (1830?) читаем: «Средства, которыми совершают переворот, не те, которыми его укрепляют» (XII, 205, 485 — франц.). Этот тезис принадлежит перу отнюдь не историка, но мечтателя, пристально изучающего механизмы революции. Ясно ведь, что борьбу за царский престол негоже начинать не с кондачка.

Российская история полна замечательных примеров беззаветного служения Отечеству, духовного величия и замечательной доблести. Тем интереснее присмотреться к историческим лицам, которые в громадном российском пантеоне праведников, страстотерпцев и героев привлекли особое внимание Пушкина.

В разгар работы над «Борисом Годуновым» (февраль 1825 г.) он писал Н. И. Гнедичу: «Я жду от вас Эпической Поэмы. Тень Святослава скитается не воспетая писали вы мне когда то. А Владимир? а Мстислав? а Донской а Ермак? а Пожарской? История народа принадлежит Поэту» (XIII, 145). Тем не менее, никого из этого примечательного списка Пушкин не воспел в стихах и не живописал в прозе. Зато центральными персонажами его крупнейших исторических произведений стали, кроме Петра I, Лжедимитрий и Пугачев. Монаха-расстригу и хорунжего из донских казаков роднит одно-единственное качество: оба они предъявили претензии на царский трон. Вряд ли здесь чистая случайность.

Как вслед за Абрамом Терцем заметил Александр Белый, «есть две фигуры, к которым ни этическое, ни патриотическое сознание не позволяет отнестись сочувственно, но именно их „любит“ Пушкин. Это Гришка-самозванец в „Борисе Годунове“ и Пугачев в „Капитанской дочке“. Оба они наделяются Пушкиным качествами, которые едва ли были свойственны их реальным прототипам»204. Наблюдение совершенно точное и вызывающее легкое недоумение, если не догадываться о причинах.

Рассуждавший о «династической линии Гришки Отрепьева — Емельки Пугачева» Абрам Терц дал ей довольно-таки выспренное и зыбкое истолкование, полагая, что в обоих случаях Пушкина якобы привлек образ «художника своей страшной и занимательной жизни»205. Но гораздо естественней будет предположить, что Пушкиным владело всего лишь сугубо личное пристрастие, основанное на его собственных мечтаниях.

Конечно, в самоотождествлении автора с его героем нет ничего удивительного, достаточно вспомнить хотя бы признание Флобера: «Эмма — это я». Но чересчур пылкие симпатии к персонажу не идут на пользу художественности.

Еще первые критики «Бориса Годунова» сетовали на чрезмерно выпяченную фигуру Лжедимитрия, затеняющую все прочие, включая заглавную. Н. И. Надеждин в достаточно сочувственной рецензии писал, что «у Пушкина, по несчастию, Самозванец стоит на первом плане; и — Борис за ним исчезает: он становится посторонним незаметным гостем у себя дома»206.

Точно так же в «Капитанской дочке», как выразилась М. И. Цветаева, «Пугачев — единственное действующее лицо»207. От себя добавлю, все прочие герои романа, Гринев, Маша, Швабрин и иже с ними — удручающе одномерны в психологическом плане, они прилежно скроены из дидактической фанеры образца XVIII века. Лишь Пугачев выписан любовно и тщательно, причем заведомо лживыми красками.

Немало чернил потратила М. И. Цветаева, объясняя, что «Пугачев из „Истории пугачевского бунта“ встает зверем, а не героем», но зато автор «Капитанской дочки» «поступил как народ», намеренно забыв «часть правды, несовместимую с любовью», и в результате «силой поэзии Пушкин самого малодушного из героев сделал образцом великодушия». Подразумевается, что явная пушкинская ложь (согласно Цветаевой, «поэтическая вольность»208) должна приводить читателя в экстатический восторг.

Как бы горячо ни заблуждалась на сей счет эссеистка, мне кажется неуместным путать высокую правду искусства с лукавой сочувственной кривдой. Над историком взял верх не поэт, а погруженный в мечтания российский бонапарт, залюбовавшийся своими предшественниками. Писатель вправе поступиться исторической достоверностью ради художественной истинности, однако Пушкин принес на заклание и то, и другое. В результате его подслащенные самозванцы безраздельно царствуют над прочими бескровными персонажами.

Сходный вывих зрения под напором личной симпатии обнаруживается и в пушкинской оде, посвященной памяти великого французского императора. «Стихотворение „Наполеон“, — рассуждает О. С. Муравьева, — удивительно тем, что в сущности однозначно отрицательная оценка исторической роли и деяний Наполеона сочетается с романтически-восторженной его характеристикой»209. А удивляться, право же, нечему. На всю жизнь Пушкина заворожил «чудесный жребий» (II/1, 213) человека, которому титул императора достался не по праву рождения, а благодаря доблести и уму.

Работая над «Борисом Годуновым» и лелея бонапартистские планы, поэт попутно исследует свой главный образец для подражания. «Особенно часто Пушкин упоминает о Наполеоне в 1825 г. В этом году Пушкин прочел „Мемуары“ Наполеона, „Мемуары“ Фуше, вступил в полемику с А. Мухановым по поводу г-жи де Сталь, прочел „Замечания“ Дениса Давыдова на ряд высказываний Наполеона о партизанах и последующую реплику Вяземского. Наконец, он пишет свои „Замечания на Анналы Тацита“, где не только один раз прямо упоминает Наполеона, но и в других местах, видимо, имеет его в виду, рассуждая о задачах государственной власти»210, — отмечает О. С. Муравьева.

А теперь внимательно присмотримся к концовке оды «Наполеон»:

Хвала! ты русскому народу

Высокий жребий указал

И миру вечную свободу

Из мрака ссылки завещал… (II/1, 216)

На первый взгляд, тут воспеты победа в Отечественной войне 1812 года и лидерство России в Священном союзе. Но давайте вдумаемся в точный смысл сказанного. Ведь «жребий» пока не выпал, он только «указан», значит, речь идет о будущем. То есть, русскому народу еще предстоит обрести своего Бонапарта.

Можно сказать, фигуры Наполеона, Отрепьева и Пугачева стоят для Пушкина в одном ряду, варьируя сквозную и наиважнейшую для него тему захвата власти. Он всерьез считал себя того же поля ягодой и в грезах видел себя на императорском троне.

Его наполеоновские планы, по-видимому, простирались далеко. Примечательна запись, сделанная молодым Пушкиным на страницах кишиневской тетради: «Петр I не страшился народной Свободы, неминуемого следствия просвещения, ибо доверял своему могуществу и презирал человечество, может быть, более, чем Наполеон» (XI, 141). А в наброске статьи «О дворянстве» (1830?) читаем: «Петр I одновременно Робеспьер и Наполеон. (Воплощенная революция.)» (XII, 205, 485 — франц.)

Без сомнения, для Пушкина французский император являлся своего рода эталоном, которому вполне соответствовал Петр I. Себя же он явно видел в роли революционного монарха-реформатора, идущего по стопам своих великих предшественников.

* * *

Казалось бы, ну зачем ковыряться в подробностях пушкинской биографии, и не все ли равно, что за человек одарил нас блистательными стихотворениями и поэмами? Более того, какое нам дело до его потаенной мечты стать царем? Ведь такая догадка не может, как ни крути, стать абсолютно достоверным фактом.

И то правда, крохоборческий интерес к жизни Пушкина, особенно к ее альковной сфере, бывает смешон, а нередко тошнотворен. Даже у академической братии личность классика то и дело провоцирует досужий интерес, лишенный смысла.

Тем не менее, приняв гипотезу о пушкинских наполеоновских планах, мы убеждаемся на каждом шагу, какой большой объяснительной силой она обладает. Разрозненные и причудливые факты один за другим объединяются в упорядоченное целое. Возникает возможность разъясить довольно-таки запутанное мировоззрение Пушкина. Притом его своеобразные политические взгляды приобретают логическую связность именно там, где исследователи ранее усматривали загадочное противоречие.

Пламенное пушкинское свободолюбие никак не должно бы сочетаться с симпатией к монархическому строю. Тем более, история России показывает наглядно, что царская власть органически склонна скатываться к деспотизму. Но для мечтателя, втайне воображавшего себя в роли просвещенного и благодетельного императора, тут, разумеется, нет ни малейшей неувязки.

Возьмем хотя бы оду «Вольность», которая, по утверждению И. Л. Фейнберга, «направлена против царизма и цезаризма»211. С другой стороны, С. М. Бонди вполне здраво оценивает эту оду как «произведение действительно очень молодое, сбивчивое, внутренне противоречивое. В нем соединяется горячий, заражающий революционный пафос с довольно умеренной конституционно-монархической положительной программой»212.

Второе из мнений гораздо точнее, но можно добавить, что «противоречивость» стихотворения вполне объяснима. Естественно, Пушкин прославлял бунт как средство захватить вожделенную власть, но никак не мог посягнуть на ее основу, то есть монархический принцип правления.

Итак, мы получаем возможность по-новому прочитать пушкинские творения, разъяснить в них многие темные места и и разрешить давние споры пушкинистов.

Например, когда Пушкин в стихотворении «Поэту» (1830) пишет: «Ты царь. Живи один» (III/1, 223), — в этих словах слышатся и отголосок несбывшейся мечты, и нотка самоутешения. Схожая тональность сквозит в горделивых строках «Памятника» (1836): «Вознесся выше он главою непокорной // Александрийского столпа» (III/1, 424). Царь-батюшка русской поэзии объявил, что поквитался наконец со своим ненавистным гонителем, хотя иначе, нежели ему когда-то мечталось.

Заодно нам предоставляется возможность выявить смысл совершенно необъяснимой, казалось бы, пушкинской причуды. Как отмечал с ноткой недоумения гр. В. А. Сологуб, «он дорожил своим великосветским положением»213. Также и в записках Кс. А. Полевого говорится: «Он хотел быть прежде всего светским человеком, принадлежащим к аристократическому кругу» и поэтому «вечно был в раздражении, не находя или не умея занять настоящего места»214. Мемуарист отмечал: «Он как будто не видал, что в нем чествовали не потомка бояр Пушкиных, а писателя и современного льва, в первое время, по крайней мере. Увлекшись в вихрь светской жизни, которую всегда любил он, Пушкин почти стыдился звания писателя»215.

Причудливый вывих пушкинского честолюбия объясняется просто. Статус знаменитого литератора являлся скорее помехой на пути к трону, чем подспорьем. А вот принадлежность к сливкам аристократии давала ему пусть призрачный, но шанс на императорскую корону. Естественно, поэтому Пушкин «оскорблялся, когда в обществе встречали его как писателя, а не как аристократа»216 (Кс. А. Полевой).

Впрочем, обо всем этом нужен отдельный обстоятельный разговор, и он у нас еще впереди. Настал черед напомнить об отправной точке рассуждений и вернуться к ней.

Столь обширный экскурс пришлось предпринять оттого, что в переписке Пушкина заметна тесная и необъяснимая ассоциативная связь между трагедией «Борис Годунов» и элегией «Андрей Шенье». В этих произведениях, как можно теперь предположить, поэт изобразил два варианта собственного будущего — триумфальное восшествие на российский престол или бесславную гибель.

Оказывается, А. Л. Слонимский и затем Е. Г. Эткинд совершенно верно догадались, что автор элегии «Андрей Шенье» выразил в ней нечто вроде «предвидения своей судьбы»217, хотя до сих пор это пророчество и казалось лишенным логики.

Как уже отмечалось, кумир якобинствующих прапорщиков, прославленный автор стихотворений «Вольность» и «Кинжал» в случае революции не имел повода опасаться за свою жизнь. Однако Наполеон российского покроя, «шестисотлетний дворянин», вознамерившийся заполучить корону низложенного монарха, наверняка не сносил бы головы. Поняв это, Пушкин в элегии «Андрей Шенье» сделал себе веское предостережение о том, что честолюбивая мечта стать русским Тиртеем и Бонапартом опасна, и якшание «на низком поприще с презренными бойцами» (II/1, 401) может в конце концов привести его на плаху.

Как предполагал Б. В. Томашевский, «воспитанный на отрицательном отношении к режиму политического произвола Наполеона, Пушкин и к фактам революционной диктатуры относился как к явлениям самодержавного произвола»218. Действительно, позже в его дневниковых записях и письмах проскальзывает сильная неприязнь к якобинству^219, которая объяснима вовсе не «благородством» «великого гуманиста», но вполне личными соображениями. Кровопролитие как таковое Пушкина никогда не смущало, зато республиканцы, естественно, являлись злейшими врагами для претендента на императорский трон.

VI

Теперь мы можем гораздо глубже понять, что происходило на аудиенции 8 сентября 1826 г. в Чудовом дворце, и какими глазами Пушкин смотрел на своего августейшего собеседника, предъявившего ему как улику отрывок из «Андрея Шенье».

Прежний «властитель слабый и лукавый» (VI, 520) отправился к праотцам, и его сменил «новый царь, суровый и могучий» (III/1, 433), в первые же дни своего правления жестко подавивший попытку мятежа. С дерзкой мечтой «шестисотлетнего дворянина» о троне, таким образом, приходилось если не расстаться, то отложить ее исполнение на неопределенный срок, ожидая внезапного счастливого случая.

Дарованное Николаем I прощение круто изменило судьбу Пушкина — как ему тогда казалось, к лучшему. Надо сказать, опальный «певец свободы» немало постарался ради этого перелома. Свою готовность к примирению с правительством он выказывал настойчиво и неоднократно, притом не только в письмах, но и в печатном виде.

Хотя, конечно же, венец изгнанника, увенчавший кудри знаменитости, полагалось носить в соответствии с романтическим фасоном. Еще в конце 1821 г. Пушкин бодрился и красовался, обращаясь к древнеримскому ссыльному собрату:

Как ты, враждующей покорствуя судьбе,

Не славой — участью я равен был тебе.

Но не унизил ввек изменой беззаконной

Ни гордой совести ни лиры непреклонной (II/1, 220–221).

Эту концовку стихотворения «К Овидию» при публикации в альманахе «Полярная Звезда» за 1823 г. пришлось заменить менее вызывающей:

Но чуждые холмы, поля и рощи сонны,

И музы мирные мне были благосклонны (II/1, 221).

Однако покаянные нотки «лиры непреклонной» зазвучали уже на первом году пребывания в Бессарабии. В послании В. Л. Давыдову (апрель 1821 г.) поэт признается, покамест с иронией:

Я стал умен, я лицемерю —

Пощусь, молюсь и твердо верю,

Что Бог простит мои грехи,

Как Государь мои стихи (II/1, 178).

Тем же месяцем датировано «Второе послание к Чаадаеву („В стране, где я забыл тревоги прежних лет…“)», где Пушкин выражается вполне серьезно:

Вздохнув, оставил я другие заблужденья,

Врагов моих предал проклятию забвенья,

И, сети разорвав, где бился я в плену,

Для сердца новую вкушаю тишину (II/1, 187).

Что характерно, благостное стихотворение автор обнародовал с незначительными цензурными правками в «Сыне Отечества» за тот же год.

Как видим, горькое лекарство ссылки за считанные месяцы исцелило поэта от либеральной лихорадки — по крайней мере, внешне. Но уместно предположить, что столь умилительное смирение Пушкина, равно как и его любование романтической участью изгнанника, являлось на самом деле все той же рисовкой напоказ, наперекор своему темпераменту, подлинным чувствам и мыслям. Втайне он вынашивает планы и бегства за границу, и кровавой кинжальной мести Александру I, к тому же лелеет мечту о восшествии на престол.

Соль в том, что поэт описывает не себя, настоящего — мятущегося, злобствующего, изнывающего. Начиная с ученических лицейских стихотворений и вплоть до предсмертного «Памятника», Пушкин склонен расчетливо вырисовывать некий трафаретный образ автора, долженствующий вызывать симпатию и умиление.

Эту фундаментальную черту его лирики подметил еще П. В. Анненков, с изумительным простодушием написавший: «Он должен был сам любоваться тем нравственным типом, который вырезывался из его собственных произведений, и мы знаем, (?!) что задачей его жизни было походить на идеального Пушкина, создаваемого его гением»220. Трудно не увидеть, что отец пушкинистики, сам того не желая, изобличил стихотворца в сусальной фальши.

Целую книгу^221 некогда посвятил таинственной «двойственности» Пушкина В. В. Вересаев, но при этом поэт так и остался для исследователя, по его признанию, «неразгаданной художественной и социологической загадкой»222.

И в то же время исследователь, сопоставив пушкинские творения с обширным биографическим материалом, пришел к убедительному выводу: «самые основные черты характера Пушкина, как они отражены в его творчестве, совершенно не соответствуют подлинному характеру Пушкина»223. Да ведь тут напрочь нет никакой загадки. Это наблюдение Вересаева с исчерпывающей точностью определяет сущность литературного позерства. И тем хуже, если фальшь, благодаря одаренности автора, выглядит чарующей и правдоподобной.

«Одной из самых болезненных узловых точек в пушкинистике является очевидная двойственность Пушкина», — ныне признает И. З. Сурат^224. Судя по невольной проговорке, исследовательница понимает гораздо больше, чем осмеливается высказать. Если научная проблема вдруг объявлена «болезненной», значит, к ней, увы, примешаны весьма далекие от науки соображения.

Говоря без экивоков, «двойственностью» пушкинисты привыкли называть лицемерие, позерство и фальшь. Ведь не приходится отрицать, что Пушкин в стихах изрядно прихорашивал себя — пускай из лучших побуждений, разумеется, ради вящей красоты, конечно же, в интересах высокого искусства. Но сути дела это не меняет.

Как это ни печально, сплошь и рядом поэт был неискренним не только с читателем, но и перед самим собой. Примеры этого имеют непосредственное касательство к нашей главной теме, а именно, капитуляции Пушкина перед самодержавием.

«И ни единый друг мне в мире не внимал» (II/1, 221), — высказывает он заведомую сентиментальную ложь во втором послании к Чаадаеву. Вскоре эта слезливая нота зазвучит в полную мощь, как только вразумленный невзгодами поэт заглушит гражданственные аккорды своей лиры.

На предыдущих страницах этой книги уже описывалось, как по ходу Кишиневского кризиса, осенью 1822 г. в пушкинской лирике вдруг появляется «хладная», «ничтожная и глухая» (II/1, 266) толпа, равнодушная к «истинам благородным». Увы, избалованная поклонением знаменитость, без сомнения, истерически уверовала в свои подсознательные фантомы — в антитезу безупречного возвышенного поэта и отвратительной низменной «черни».

Психологическая подоплека его мизантропии хорошо различима. Переход от опасного бунтарства к похвальной благонамеренности вызвал у Пушкина тяжкое духовное похмелье. Ранее, в разудало шутливом послании В. Л. Давыдову, он достаточно искренне признался, что «гордый мой рассудок // Мое раскаянье бранит» (II/1, 179). И в результате необходимым снадобьем от мук самолюбия и укоров совести для него стало беспросветное, плоское, нелепое презрение к человечеству.

Что всего прискорбней, вот эту свою грошовую мизантропию, эту душевную желчь разобиженного юнца Пушкин искренне считал залогом величия, к тому же признаком развитого интеллекта: «Кто жил и мыслил, тот не может // В душе не презирать людей» (ЕО, 1, XLVI). В этих общеизвестных строках из «Евгения Онегина» нет ни малейшей иронии, зато самодовольной глупости — хоть отбавляй. Нелишне сравнить их с процитированным выше пассажем о Петре I, который «презирал человечество, может быть, более, чем Наполеон» (XI, 141).

В те же осенние дни 1822 г., сломленный опалой и раздавленный унизительной капитуляцией, он пишет письмо младшему брату с отменно циничными наставлениями: «Тебе придется иметь дело с людьми, которых ты еще не знаешь. С самого начала думай о них всё самое плохое, что только можно вообразить: ты не слишком сильно ошибешься» (XIII, 49, 524 — франц.). Тут сквозит не столько модное тогда байроническое высокомерие, сколько вынужденная самооборона. Согласно Пушкину, люди настолько плохи, что к ним неприменимы понятия чести и справедливости. Поскольку «двуногие твари» (VI, 37) равнодушны к «гласу сердца благородного» (II/1, 266), бороться за их свободу нелепо. А значит, уделом поэта становится беспримесное «чистое искусство».

Такой ход мысли представляется пушкинистам абсолютно естественным. Само собой, величайшему гуманисту и преисполненному всяческого благородства гению просто не остается ничего другого, как смачно харкать на ничтожных людишек. Но нетрудно заметить, что пушкинская самозащита уязвима, и ситуация по-прежнему остается щекотливой, ведь на «презренный, робкий эгоизм» «толпы безумной» (II/1, 273) стихотворец отвечает, в свою очередь, опасливым шкурничеством. Загвоздка в том, что вымышленное равнодушие «черни» послужило для него вполне убедительным поводом пресечь «души прекрасные порывы» (II/1, 72) и утихомирить «живое для чести» сердце.

В конце 1824 г. он пишет «Третье послание к Чаадаеву („К чему холодные сомненья…“)» и, вопреки обыкновению, без малейшей проволочки отправляет его в печать.

Ч—<адаев>, помнишь ли былое?

Давно ль с восторгом молодым

Я мыслил имя роковое

Предать развалинам иным?

Но в сердце, бурями смиренном,

Теперь и лень и тишина,

И в умиленьи вдохновенном,

На камне, дружбой освященном,

Пишу я наши имена (II/1, 369).

Легко представить, каким холодным душем для горячих революционных голов стали эти стихи прославленного «певца свободы», притом обнародованные не где-нибудь, а в популярнейшей официозной «Северной Пчеле» от 27 января 1825 г. (См. II/2, 1150). Выбор издания свидетельствует, что в своем отречении от юношеского бунтарства Пушкин явно адресовался не столько к читающей публике, сколько к властям, надеясь заслужить прощение.

На всякий случай вскоре он еще раз опубликует стихотворение «К чему холодные сомненья…» — уже в составе прозаической заметки, озаглавленной «Отрывок из письма к Д.», на страницах альманаха «Северные цветы на 1826 год, собранные бароном Дельвигом». Литературные альманахи было принято издавать в канун Нового года, соответственно, по знаменательному совпадению, изящный томик «Северных цветов» с третьим посланием к Чаадаеву готовился к печати в типографии Департамента народного просвещения как раз в дни восстания декабристов.

Вполне объяснима настойчивость, с которой поэт старался, чтобы его стихотворные заверения в благонамеренности попались на глаза высокому начальству. Зато поистине удивительно то упорство, с которым исследователи его творчества умудряются не замечать демонстративный отход Пушкина от революционных умонастроений.

Например, один из виднейших современных пушкинистов Н. Н. Скатов пафосно утверждает: «не будучи формально членом ни одной из декабристских организаций ни тогда, ни потом, Пушкин, по сути, был центром всего декабристского движения, все его к себе сводя и в то же время все его собою перекрывая»225. И далее, окончательно утратив чувство меры, пушкинист изрекает полнейшую нелепицу: «именно Пушкин был истинным и подлинным вождем всего декабризма, его вдохновителем, его знаменем»226.

В экстатическом раже ученый лишний раз воспроизводит краеугольную доктрину сталинистского пушкиноведения, гласящую, что несгибаемый революционер Пушкин «мог по праву считать себя певцом декабризма»227 (Л. П. Гроссман) и «остался человеком и поэтом декабристского характера до конца дней своих»228 (Г. А. Гуковский). А между тем поэт после 1822 года явно одумался и присмирел. Он чурается политики, порывает связи с неблагонадежными знакомыми, вообще ведет себя тише воды, ниже травы.

Начиная с 1823 г., Пушкин начинает официально хлопотать о снятии опалы и в качестве первого шага пытается испросить у начальства отпуск, чтобы навестить родню и друзей (письмо К. В. Нессельроде от 13 января 1823 г., XIII, 55, 525).

Его переписка значительно оживилась: гораздо чаще он пишет кн. П. А. Вяземскому, старается возобновить былые литературные и дружеские связи, например, с П. А. Плетневым и А. А. Бестужевым, издателем «Полярной звезды». Он предпринимает ряд публикаций в столичных изданиях, наконец, начинает подумывать об издании собственного литературного журнала (письмо брату в начале января 1823 г., XIII, 54).

При этом гражданское служение никак не входит в его планы. С тех пор обличать правительство или дразнить цензуру Пушкину стало не с руки.

В этом отношении весьма интересно его письмо кн. П. А. Вяземскому, отосланное в марте 1823 г.: «Сделай милость напиши мне обстоятельнее о тяжбе своей с цензурою. Это касается всей православной кучки. Твое предложение собраться нам всем и жаловаться на Бируковых может иметь худые последствия. На основании военного устава, если более двух офицеров в одно время подают рапорт, таковой поступок приемлется за бунт. Не знаю, подвержены ли писатели военному суду, но общая жалоба с нашей стороны может навлечь на нас ужасные подозрения и причинить большие беспокойства… Соединиться тайно — но явно действовать в одиночку, кажется, вернее» (XIII, 59).

Из текста не совсем понятно, чего именно так опасается автор, то есть, какие страшные кары способно обрушить правительство на именитых писателей из-за жалобы на тупого цензора. Но интереснее всего то, что замысел протестовать сообща против нелепых цензурных притеснений принадлежал отнюдь не адресату, а, представьте себе, самому Пушкину.

Он словно бы запамятовал, что немногим ранее, 6 февраля 1823 г., писал тому же кн. П. А. Вяземскому так: «Благодарю за щелчок цензуре, но она и не этого стоит, стыдно что благороднейший класс народа, класс мыслящий как бы то ни было, подвержен самовольной расправе трусливого дурака — мы смеемся, а кажется лучше бы дельно приняться за Бируковых; пора дать вес своему мнению и заставить правительство уважать нашим [мнением] голосом — презрение к Русским писателям нестерпимо; подумай об этом на досуге, да соединимся — дайте нам цензуру строгую, согласен, но не бессмысленную — читал-ли ты мое послание Бирукову? если нет, вытребуй его от брата или от Гнедича» (XIII, 57).

Всего лишь месяц прошел с тех пор, и над резонными намерениями Пушкина восторжествовала неодолимая боязнь перед начальством. Что характерно, впоследствии он уже ни разу не осмелился ни «тайно», ни «явно» обратиться к властям с протестом против засилья «трусливых дураков».

После Кишиневского кризиса Пушкин усвоил себе несколько житейских правил, которые неукоснительно соблюдал.

Во-первых, ни в коем случае не критиковать вслух государственную политику.

Во-вторых, не якшаться с неблагонадежными людьми, подвергшимися репрессиям, будь то опальные масоны М. Ф. Орлов и П. С. Пущин в 1822 г., или брошенный в тюрьму В. Ф. Раевский в 1824 г., или издатель запрещенного журнала «Европеец» И. В. Киреевский в 1832 г., или же П. Я. Чаадаев, Н. И. Надеждин и В. Г. Белинский после разгрома журнала «Телескоп» в 1836 г.

В-третьих, не заступаться за гонимых. Пресловутые пушкинские призывы проявить «милость к падшим» исчерпываются намеками в двух стихотворениях, «Стансы» (1826) и «Пир Петра Первого» (1835). За десять с лишним лет личного знакомства с императором, согласитесь, не так уж много. (Как помнит читатель, подробнее обо всем этом говорилось в предыдущей части книги.)

Особенно примечателен скандал вокруг «Литературной газеты» летом 1830 г., когда А. Х. Бенкендорф грубо оскорблял А. А. Дельвига и грозил ему всяческими карами. Известно, что за издателя злополучной газеты заступались В. А. Жуковский и Д. Н. Блудов^229, но Пушкин не счел возможным вымолвить хоть слово в защиту своего друга. Затем поэт не рискнул протестовать, когда А. А. Дельвига отстранили от руководства изданием. Он благоразумно помалкивал и после того, как «Литературную газету» окончательно запретили.

Казалось бы, по отдельности любой из этих эпизодов свидетельствует лишь о разумной осторожности Пушкина, и потомкам остается лишь возблагодарить мудрого гения за то, что он не ставил себя под удар из-за мелочей. Но должен отметить, что как раз творцы мифа о Пушкине оказывают плохую услугу поэту. Когда якобы храбрый и благородный глашатай прогрессивных идей на поверку оказывается боязливым шкурником, то его поведение, по контрасту с пышными славословиями пушкинистов, выглядит особенно жалким.

* * *

Итак, прославленный бунтарь и свободолюбец оказался успешно перевоспитан еще до того, как предстал пред очи нового императора. С лихими мятежными эскападами он покончил навсегда.

На первых порах после Кишиневского кризиса жизнь Пушкина стала налаживаться. Перевод из Кишинева в Одессу в июле 1823 г., казалось бы, означал, что окончательное прощение близко. А весной 1824 г. он добился наконец крупного литературного заработка. Кн. П. А. Вяземский издал поэму «Бахчисарайский фонтан» и уплатил поэту баснословный гонорар в три тысячи рублей^230 (это четыре с лишним годовых оклада коллежского секретаря Пушкина и вшестеро больше, чем он получил от Гнедича за поэму «Кавказский пленник»).

Окрыленный финансовым успехом, поэт 8 июня 1824 г. подает начальству прошение об отставке. «Удаляюсь от зла и сотворю благо: брошу службу, займусь рифмой» (XII, 103), — писал он А. И. Тургеневу 14 июля 1824 г. из Одессы. В тот день он еще не знал, что вслед за его увольнением со службы царь предписал ему повелением от 11 июля поднадзорное жительство в Псковской губернии^231.

Будучи неожиданно сослан в Михайловское, Пушкин изнывал от бешенства и втайне строил планы бегства за границу. Интересно отметить, что летом 1825 г. А. А. Воейкова сообщает В. А. Жуковскому со слов П. А. Плетнева: «Пушкин хочет иметь 15 тысяч, чтобы иметь способы бежать с ними в Америку или Грецию. Следственно не надо их доставлять ему»232. Финансовый аппетит поэта никого не насторожил (впрочем, в той же записке Воейкова пишет, что Плетнев сулил Пушкину 40 тысяч рублей за издание всех его поэм). А ведь указанная сумма очень внушительна, и ее вполне хватило бы лет на десять не самого роскошного, но безбедного житья за границей. Вполне можно предположить, что такие большие деньги Пушкину требовались не столько ради хлеба насущного, сколько для того, чтобы нанять, вооружить и экипировать повстанческий отряд, ядро будущей революционной армии.

Вместе с тем поэт полагал, что достаточно настрадался в ссылке и что его примерное поведение после Кишиневского кризиса искупает былые шалости. Он стал хлопотать о помиловании под предлогом вымышленной болезни, притом не упуская случая засвидетельствовать свою лояльность. В 1825 году Пушкин неоднократно принимался писать Александру I прошение о помиловании, заверяя, что «великодушный и мягкий образ действий власти» его «глубоко тронул» (XIII, 228, 549 — франц.) Кроме того, зная уже наверняка о перлюстрации его переписки, он то и дело демонстрирует властям отрадное благоразумие.

Например, в письме к В. А. Жуковскому в апреле 1825 г. Пушкин, конечно же, адресуется и к полицейским читателям: «Вяз.<емский> пишет мне что друзья мои в отношении Властей изверились во мне: напрасно. Я обещал Н.<иколаю> М.<ихайловичу> два года ничего не писать противу Правительства и не писал. Кинжал не против правительства писан, и хоть стихи и не совсем чисты в отношении слога но намерение в них безгрешно. Теперь-же все это мне надоело, и если меня оставят в покое, то верно я буду думать об одних пятистопных без рифм» (XIII, 167, курсив автора).

Примерно в то же время ему подвернулся шапочный знакомец, уездный заседатель Чихачев. Худо-бедно, а персона официальная, государево око и ухо, поэтому поэт, согласно докладу Бошняка, настойчиво ему втолковывал: «Я пишу всякие пустяки, что в голову придет, а в дело ни в какое не мешаюсь»233.

Вот как Пушкин четко сформулировал нехитрую житейскую стратегию, благодаря которой он надеялся обрести свободу и благополучие. Но подозрительная и озлобленная власть никак не решалась на разумный компромисс, предпочитая держать неблагонадежного ссыльного в ежовых рукавицах.

Когда 19 ноября 1825 г. внезапно скончался император Александр I, питавший к поэту личную неприязнь из-за эпиграмм, Пушкин получил все основания надеяться на скорое освобождение. В начале декабря он пишет П. А. Плетневу: «Милый, дело не до стихов — слушай в оба уха: Если я друзей моих не слишком отучил от ходатайства, вероятно они вспомнят обо мне… Если брать, так брать — не то, что и совести марать — ради Бога, не просить у царя позволения мне жить в Опочке или в Риге; чорт-ли в них? а просить или о въезде в столицы или о чужих краях. В столицу хочется мне для вас, друзья мои — хочется с вами еще перед смертию поврать; но конечно благоразумнее бы отправиться за море — Что мне в России делать? Покажи это письмо Ж<уковском>у, который, может быть на меня сердит. Он как-нибудь это сладит. Да нельзя-ли дам взбуторажить?…» (XIII, 248–249, выделено автором).

Однако тут грянуло восстание декабристов.

«Почти мгновенный разгром восстания (столь же быстро несколько позднее подавлено оно было и на юге) глубочайшим образом потряс Пушкина, ощутившего это как огромную и общественную и свою собственную, личную беду»234, — утверждает Д. Д. Благой. Такую нахальную, трескучую ложь даже не всякий пушкинист берется отстаивать. Для сравнения приведу хотя бы слова Н. Н. Скатова, отмечавшего, что «поражение декабрьского восстания не родило у Пушкина при необычайной остроте личного переживания ничего подобного внутреннему перелому»235. Удивляться нечему, ведь «певец свободы» оказался сломлен тремя годами ранее, сломлен целиком и бесповоротно. А посему никакого потрясения не испытал, чувствуя себя в относительной безопасности.

«Милый Барон! вы обо мне безпокоитесь и напрасно — Я человек мирный. Но я безпокоюсь — и дай Бог чтобы было по напрасну» (XIII, 256), — пишет он А. А. Дельвигу 20 января 1826 г. И все-таки основания для беспокойства у Пушкина имелись. Далее в его коротеньком письме читаем: «Мне сказывали, что А. Раевский под арестом. Не сомневаюсь в его политической безвинности — Но он болен ногами и сырость казематов будет для него смертельна — Узнай где он и успокой меня — Прощай мой милый друг» (XIII, 256).

Как известно, Пушкин высоко ценил ум П. И. Пестеля и благородство М. С. Лунина, слал теплые письма К. Ф. Рылееву и А. А. Бестужеву, с И. И. Пущиным и В. К. Кюхельбекером его связывали узы горячей лицейской дружбы, наконец, в ряды бунтовщиков на Сенатской площади затесался его родной брат Лев^236. Но в первое время после декабрьского мятежа Пушкин вроде не принял близко к сердцу судьбы «друзей, братьев, товарищей» (XIII, 291) и не выказывал о них особого беспокойства. Странным образом его взволновал лишь арест не самого лучшего приятеля. Между строк письма читается напряженное беспокойство: известно ли, как переносит Александр Раевский заточение?

Пробуя разъяснить эту странность, обратимся к пушкинским рисункам той поры.

В те же дни, когда Пушкина обуревала трогательная забота о здоровье Александра Раевского, на исходе января 1826 г. он задумчиво рисовал на листке весы Фемиды и портреты П. И. Пестеля, К. Ф. Рылеева, И. И. Пущина, С. П. Трубецкого, В. Л. Давыдова, братьев Раевских^237. Совершенно загадочен, казалось бы, принцип, объединяющий столь разных лиц. С Пущиным и Раевскими поэта связывала горячая дружба, чего нельзя сказать о Пестеле. По свидетельству И. П. Липранди, Пушкин говорил, что Пестель «ему не нравится» и, «несмотря на его ум, который он искал выказывать философическими сентенциями, никогда бы с ним не мог сблизиться»238. С другой стороны, Раевские были непричастны к декабристскому восстанию.

Можно предположить, по какой причине как раз эти люди озаботили Пушкина, причем именно в юридическом отношении — ведь на листе № 244/422 из собрания Пушкинского Дома, под портретами перечисленных персон, дважды изображены весы Фемиды. Точно известно, что по крайней мере с пятью из этих лиц (с Пущиным, Пестелем, Давыдовым и Раевскими) Пушкин имел долгие доверительные беседы о политике.

Ото всех фигурантов пушкинской рисованной композиции Александр Раевский не в лучшую сторону отличался предельной низостью и цинизмом[5]. Пожалуй, лишь он вполне мог бы на допросах распустить язык и поведать следствию про «киевские и каменские обиняки». А именно, о том, что российский Наполеон может пообещать волю крестьянам и, переманив на свою сторону армию, завоевать шпагой императорскую корону. Буде власти узнают о таких крамольных речах, на весы Фемиды ляжет судьба самого Пушкина.

Совсем уж прозрачно изъяснился Пушкин в письме В. А. Жуковскому, отосланном в тот же день, что и письмо к А. А. Дельвигу, 20 января: «Все таки я от жандарма еще неушел, легко может, уличат меня в политических разговорах с каким нибудь из обвиненных. А между ими друзей моих довольно (NB оба-ли Раевские взяты, и в самом-ли деле они в крепости? напиши, сделай милость)» (XIII, 257).

Опять-таки, ну что такого опасного мог высказать «бессарабский изгнанник» в беседах с братьями Раевскими? Прежде, в кишиневскую пору, он поносил правительство на чем свет стоит и в застолье у генерала Инзова, и в кофейнях. Никто, включая его самого, не озаботился по этому поводу. И, разумеется, жандармы, расследуя дела декабристов, вряд ли заинтересовались бы мелким политическим фрондерством. Совсем другое дело, если Пушкин намекал Раевским, что прочит себя в вожди вооруженного переворота. Тогда ему точно грозили арест и следствие.

Вот о чем, надо полагать, мучительно размышлял ссыльный вольнодумец, испещряя листок портретами своих знакомых. «Эти профили — „задумчивая игра, когда перо соединяет черты нескольких (например себя и Робеспьера), фантазирует, придавая случайно сложившемуся профилю знакомые черты, трансформирует, шаржирует“»240, — писал Ю. М. Лотман.

В черновиках пятой главы «Евгения Онегина»241 есть композиция из лиц Пестеля, Рылеева, Вольтера, Мирабо и Робеспьера. При этом облик вождя Французской революции носит явное сходство с самим Пушкиным. Иначе говоря, как объяснил А. М. Эфрос^242, поэт нарисовал свой хорошо узнаваемый профиль, которому приданы столь же характерные черты Максимилиана Робеспьера, широко известные по гравюре Фиссингера с портрета Герена.

Выглядит сей полет фантазии весьма импозантно — поэт, которому «бунт и революция никогда не нравились» (XIII, 285) отождествляет себя со «свирепым зверем» и «пигмеем ничтожным» (II/1, 401), казнившим А. Шенье. Пушкинский «робеспьеризованный автопортрет», как проницательно поясняет А. М. Эфрос, «свидетельствует, что автор „Ноэлей“ и „Кинжала“ мысленно примеривал к себе более значительную роль в событиях, нежели только вольнодумного писателя, возмутительные сочинения которого находили у всех участников декабрьских событий. Может быть надо сказать, что этот набросок есть „крайний край“ некой фантастической автобиографии, в которой Пушкин как бы представлял себе, чем мог бы он стать, ежели бы декабрьский мятеж удался, революция 1825 г. пошла по стопам 1789 г., а он, Пушкин, занял бы подобающее место»243.

Здесь немаловажно и то, что в бумагах Пушкина той поры неоднократно нарисован его знакомец по «Зеленой лампе», несостоявшийся диктатор России кн. С. П. Трубецкой. Как отметил А. М. Эфрос, «многочисленность изображений Трубецкого, настойчивая повторность их, говорит о том, что он крепко занимал мысли поэта»244. А между тем, следует добавить, его фамилия в пушкинской переписке вовсе не упоминается. То есть Пушкин свои размышления о Трубецком остерегался доверить бумаге.

Как известно, избранный декабристами глава восстания не вышел 14-го декабря на Сенатскую площадь, отсиживаясь в канцелярии Генерального штаба. «Вождь, изменивший делу революции в самый решительный момент»245 (М. В. Нечкина), имел шанс осуществить главную мечту Пушкина, но самым позорным образом спасовал. Конечно же, тут был повод для долгих раздумий.

Хотя история не имеет сослагательного наклонения, иной раз над ее страницами хочется дать волю воображению. Осмелюсь предположить, что ставший во главе империи Пушкин постарался бы перещеголять Робеспьера, Наполеона и Петра I вместе взятых. И наверняка Всевышний рассудил, что такая передряга окажется запредельной даже для России.

Впрочем, тоскующий в заснеженной деревушке ссыльный крамольник и мечтатель старался выглядеть перед властями паинькой. Его следующее письмо А. А. Дельвигу, написанное в начале февраля 1826 г., надобно привести целиком.

«Насилу ты мне написал и то без толку, душа моя. Вообрази что я в глуши ровно ничего незнаю, переписка моя отвсюду прекратилась, а ты пишешь мне как будто вчера мы целый день были вместе и наговорились до сыта. Конечно я ни в чем незамешан, и если правительству досуг подумать обо мне, то оно в том легко удостоверится. Но просить мне как то совестно особенно ныне; образ мыслей моих известен. Гонимый 6 лет сряду, замаранный по службе выключкою, сосланный в глухую деревню за две строчки перехваченного письма, я конечно не мог доброжелательствовать покойному Царю, хотя и отдавал полную справедливость истинным его достоинствам — но никогда я не проповедовал ни возмущений, ни революции — напротив. Класс писателей, как заметил Alfieri, более склонен к умозрению нежели к деятельности, и если 14 декабря доказало у нас иное, то на то есть особая причина. Как бы то нибыло, я желал бы вполне и искренно помириться с правительством, и конечно это ни откого, кроме Его, независит. В этом желании [конечно] более благоразумия, нежели гордости с моей стороны.

С нетерпением ожидаю решения участи нещастных и обнародование заговора. Твердо надеюсь на великодушие молодого нашего Царя. Не будем ни суеверны, ни односторонни — как Фр.<анцузские> трагики; но взглянем на трагедию взглядом Шекспира. Прощай, душа моя» (XIII, 259, выделено автором).

Видно невооруженным глазом, что автор не столько пишет другу, сколько через его голову непосредственно адресуется к властям. В надежде на перлюстрацию он всячески пытается обелить себя. Пушкин (а вслед за ним и пушкинисты) не отдавал себе отчета, насколько унизительным и жалким выглядит это эпистолярное заигрывание с тайной полицией. В реторте деревенской ссылки благополучно испарились и хваленое пушкинское чувство собственного достоинства, и его рыцарская преданность законам чести. Он отсылает окольным путем, в виде письма другу, слегка завуалированное прошение о помиловании, а тем самым делает еще один шаг в трясину. Лукаво потакая полицейской мерзости, тем самым поэт целиком принял правила грязной игры. А коготок увяз — всей птичке пропасть.

Спустя годы, в 1834 г. Пушкин вознегодует, узнав, что его переписку с Натальей Николевной перлюстрируют. 10 мая он пишет в дневнике: «Однако, какая глубокая безнравственность в привычках нашего правительства! Полиция распечатывает письма мужа к жене и приносит их читать царю (человеку благовоспитанному и честному), и царь не стыдится в том признаться — и давать ход интриге, достойной Видока и Булгарина! что ни говори, мудрено быть самодержавным» (XII, 328–329).

Оскорбленный до глубины души, он даже решит покинуть службу при дворе. Впрочем, Пушкин надеялся, что, сбросив ненавистный камер-юнкерский мундир, он все же сохранит благоволение царя. Но когда Николай I через А. Х. Бенкендорфа выразил ему свое неудовольствие, придворный историограф униженно отозвал свое прошение об отставке.

Примечательные детали этого конфликта лучше обсудить в свой черед, а сейчас интересно другое. Вскипевший от унижения Пушкин не потрудился вспомнить, как в письмах друзьям[6]из Михайловского щедро давал поживу читателям из «черного кабинета», как пытался заслужить помилование, вовсю выказывая благоразумие и лояльность. И тем самым он косвенно одобрял перехват своей переписки. После таких не слишком чистоплотных уловок было вдвойне наивно сетовать на отсутствие щепетильности у жандармов.

Пушкин не понимал, что с тайной полицией нельзя играть в ее игры. Тот, кто пытается ее перехитрить, неминуемо терпит поражение — ведь если дать черту палец, он откусит всю руку.

VII

Рассчитывая на перехват письма и адресуясь через голову друга к властям, Пушкин не считал зазорным лгать напоказ. «Вообрази что я в глуши ровно ничего незнаю» (XIII, 259), — уверяет он. Между тем, судя по январским рисункам с профилями декабристов, ему хорошо известны были как подробности злополучного восстания, так и фамилии вождей тайного общества.

С другой стороны, всячески подчеркивая свой индифферентизм и выпячивая свою непричастность, Пушкин отнюдь не хитрил. Известный всей России глашатай свободы совершенно искренне полагал, что «ни в чем не замешан» (XIII, 259). В уже упоминавшемся письме В. А. Жуковскому от 20 января 1826 г. он изложил свои соображения в развернутом виде:

«Теперь положим что Правительство и захочет прекратить мою опалу, с ним я готов условливаться (буде условия необходимы) но вам решительно говорю не отвечать и не ручаться за меня. Мое будущее поведение зависит от обстоятельств, от обхождения со мною Правительства &c.

Итак остается тебе положиться на мое благоразумие. Ты можешь требовать от меня свидетельств об этом новом качестве. Вот они.

В Кишеневе я был дружен с маиором Раевским, с генералом Пущиным и Орловым —

Я был массон в Киш.<еневской> ложе, т. е. в той за которую уничтожены в России все ложи.

Я наконец был в связи с большею частию нынешних заговорщиков.

покойный император сослав меня мог только упрекнуть меня в безверии.

Письмо это не благоразумно конечно, но должно-же доверять иногда и щастию. Прости будь щастлив, это покаместь первое мое желание.

Прежде чем сожжешь это письмо покажи его Кар<амзину> и посоветуйся с ним. Кажется, можно сказать Царю: В.<аше> В.<еличество>, Если Пушкин не замешен, то нельзя-ли наконец позволить ему возвратиться?» (XIII, 257–258).

Ни ответа от Жуковского, ни официальной реакции не последовало. Изнывая от неизвестности, 3 марта 1826 г. Пушкин посылает еще одно письмо, формально адресованное П. А. Плетневу, а на деле, конечно же, предназначенное для недреманного полицейского ока: «по крайней мере пускай позволят мне бросить проклятое Михайловское. Вопрос: невинен я или нет? но в обоих случаях давно бы надлежало мне быть в П.<етер> Б.<урге>. Вот какого быть верноподданным! забудут и квит» (XIII, 265).

Перевоспитавшийся Пушкин без тени иронии считает себя «верноподданным» и не числит за собой никакой вины перед правительством. 7 марта 1826 года он шлет В. А. Жуковскому еще одну просьбу о ходатайстве перед властями, указывая, что покойный император сослал его в деревню всего лишь «за письмо писанное года три тому назад в котором находилось суждение об Афеизме, суждение легкомысленное, достойное конечно всякого порицания» (XIII, 265). Этот мотив он старательно выпячивает в зимней переписке того года, начиная с январского письма П. А. Плетневу: «К стати: не может-ли Ж.<уковский> узнать, могу-ли я надеиться на высочайшее снисхождение, я 6 лет нахожусь в опале, а что ни говори — мне всего 26. Покойный имп.<ератор> в 1824 году сослал меня в деревню за две строчки не-религиозные — других художеств за собою не знаю» (XIII, 256).

Само собой, на фоне мятежа заговорщиков его проступок выглядит сущей мелочью, к тому же с новым царем у него нет личных счетов. «Вступление на престол государя Николая Павловича подает мне радостную надежду. Может быть, его величеству угодно будет переменить мою судьбу» (XIII, 265), — предполагает он.

Опять-таки письмо явно предназначено для того, чтобы потрафить властям, и поэт невольно сбивается на тон официального документа: «Каков бы ни был мой образ мыслей, политический и религиозный, я храню его про самого себя и ненамерен безумно противоречить общепринятому порядку и необходимости» (XIII, 265–266).

Чеканную формулировку своей капитуляции поэт повторит в уже цитировавшемся ранее официальном прошении к Николаю I от 11 мая 1826 г. Столь тягостное для мыслящего человека обещание — воздерживаться от высказывания своих мыслей — он не нарушил ни разу, так и жил потом с кляпом во рту.

Изрядно промедлив ответить Пушкину, В. А. Жуковский 12 апреля недоумевал: «Я никак не умею изъяснить, для чего ты написал ко мне последнее письмо свое. Есть ли оно только ко мне, то оно странно. Есть ли ж для того, чтобы его показать, то безрассудно» (XIII, 271, выделено автором).

Поняв, что от Жуковского проку не дождешься, Пушкин надолго прекратит переписку с бесполезным для него старшим другом.

Если вдуматься, в признаниях Пушкина нет ни капли безрассудства или неблагоразумия. Все проступки, упомянутые им в письме Жуковскому от 20 января, были и без того хорошо известны властям, однако не давали повода для обвинений в судебном порядке. За дружеские связи в тюрьму не сажают, а вступление в ложу «Овидий» также нельзя счесть криминалом, поскольку на тот момент в России масонство официально разрешалось. Наконец, злополучное признание в атеизме было сделано в частном порядке, походя, в личном письме.

Старательно перечисляя свои якобы прегрешения, Пушкин умалчивает о главном, о том, что с точки зрения властей он является опаснейшим смутьяном, автором возмутительных подстрекательских стихов. И Жуковский в ответном письме не преминул на это указать: «знаю, что ты рожден быть великим поэтом и мог бы быть честью и драгоценностию России. Но я ненавижу всё, что ты написал возмутительного для порядка и нравственности. Наши отроки (то есть всё зреющее поколение), при плохом воспитании, которое не дает им никакой подпоры для жизни, познакомились с твоими буйными, одетыми прелестию поэзии мыслями; ты уже многим нанес вред неисцелимый. Это должно заставить тебя трепетать» (XIII, 271).

Как ни забавно, в сегодняшней РФ «певца свободы» запросто могли бы привлечь к суду по 280-й статье УК, за «публичные призывы к осуществлению экстремистской деятельности», каковые содержит, например, стихотворение «Кинжал», а в тогдашнем российском законодательстве (если не ошибаюсь) подобный юридический изыск отсутствовал. Так что Пушкин беспокоился без особого страха и трепета. Хотя любой мало-мальски совестливый человек на его месте чувствовал бы себя неуютно.

По такому случаю декабрист Д. И. Завалишин рассудил: «Пушкин не мог не сознавать, что было бы с его стороны вполне бесчестным уклоняться от действия, которое сам же всячески возбуждал, и от ответственности за оное»246. Схожим образом Адам Мицкевич считал, что русскому обществу надлежало обратиться к Пушкину с горькими вопросами: «Ты нам предрек в своих ранних стихах кровавое восстание, и оно произошло; ты предсказал нам разочарование, крушение слишком выспренных, слишком романтических идей — все это сбылось. Что же ты предскажешь нам теперь? Что нам делать? Чего нам ждать?»247.

Но сам поэт, как явствует из писем, упорно полагал, что в деле декабристов он никоим образом «не замешен» (XIII, 258) и потому питал «радостную надежду» (XIII, 265). Формальная непричастность к заговору казалась ему индульгенцией от былых грехов, и у него в душе даже не закрадывались мысли о собственной моральной ответственности, о солидарности с теми, кого воодушевляли его свободолюбивые стихи.

Рекомендованный им в февральском письме А. А. Дельвигу «взгляд Шекспира» на декабрьскую трагедию запечатлен в его афористической фразе, дошедшей до нас благодаря шпиону Бошняку: «Пусть кто виноват, тот и пропадает; я же сам никогда на галерах не буду».

Немногим ранее, в январе, когда по взбаламученной России шла волна обысков и арестов, Пушкин сообщал Плетневу: «Верно вы полагаете меня в Нерчинске. Напрасно, я туда не намерен». И ради приличия добавил: «но неизвестность о людях с которыми находился в короткой связи меня мучит. Надеюсь для них на милость царскую» (XIII, 256).

Увы, Пушкин вовсе не выглядит «истинным и подлинным вождем всего декабризма», как утверждал Н. Н. Скатов^248. Поэт прославился, возмужал, отрастил бакенбарды, но в душе остался все тем же «милым мальчиком», по выражению Ф. Ф. Вигеля^249, все тем же хитрым и скользким подростком, который при лицейском гувернере И. С. Пилецком «толкал Пущина и Мясоедова» и хвастал, что «если они будут жаловаться, то сами останутся виноватыми, ибо я, говорит, вывертеться умею»250.

Точно так же, подтолкнув своими стихами множество честных людей к восстанию, Пушкин полагался на свое умение «вывертеться». В этом отношении он преуспел и тем самым заложил почтенную традицию взаимоотношений русского «властителя дум» с властями. А именно, всячески изворачиваться, помалкивать, скрывать свой «образ мыслей».

Мало того, после царской амнистии пушкинская «лира непреклонная» зазвучала в полном ладу и согласии с зарождавшимся на Руси полицейским государством. Трудно обойти вниманием это прискорбное обстоятельство, но, как ни парадоксально, его умудряются ставить поэту в заслугу. «B Пyшкинe кaк бyдтo нa oднo мгнoвeньe coeдинилocь тo, чтo былo y нac вceгдa paзъeдинeнo — идeoлoгия импepии и идeoлoгия интеллигенции»251, — с умилением писал Н. А. Бердяев. Говоря другими словами, поэт не погнушался рифмовать славословия царю, воспевать расправу над восставшими поляками, упрочивать своим авторитетом удушливую полицейщину.

В связи с этим Н. А. Бердяев рассуждал: «Пyшкин пpинaдлeжaл к пoкoлeнию дeкaбpиcтoв, oни были eгo дpyзья. Ho paзгpoм дeкaбpиcтoв кaк бyдтo yбeдил eгo в мoгyщecтвe pyccкoй мoнapxии. Пyшкин — двoйcтвeн, y нeгo кaк бы двa лицa. У нeгo былa любoвь к вeличию и cилe Poccии, нo былa и cтpacтнaя любoвь к cвoбoдe»252. Бездумно воспринимая миф о Пушкине, философ не сообразил, что двуличие вряд ли может служить поводом для восхищения. Панегирик Бердяева в сущности повторяет начертанный Ф. В. Булгариным карикатурный портрет поэта, который «чванится перед чернью вольнодумством, а тишком ползает у ног сильных»253.

Заключив сделку с царем ради почестей и денег (в чем Пушкин впоследствии признавался в письме к жене^254), поэт старался исправно кадить сразу двум богам, и самодержцу, и общественному мнению. Как откровенно вспоминает Н. М. Смирнов, когда в 1834 году поэта высочайше удостоили камер-юнкерского звания, «вышел мерзкий пасквиль, в котором говорили о перемене чувств Пушкина; будто он сделался искателен, малодушен, и он, дороживший своею славою, боялся, чтобы сие мнение не было принято публикою и не лишило его народности»255.

С тех пор минуло почти два века, но освященная именем Пушкина традиция холопского двоедушия пышно цветет. А российская власть, угрюмая и взбалмошная, вопреки своим повадкам платит «певцу свободы» щедрую дань преклонения и любви.

* * *

Однако в 1826 году, спустя четыре года после Кишиневского перелома и на исходе второго года Михайловского заточения, для Пушкина упорно длилась гнетущая неизвестность. Минула зима, затем прошла весна, его прошение о помиловании блуждало где-то в канцелярских недрах, шло следствие по делу декабристов, а в жизни ссыльного поэта ничего не менялось.

Он пишет 10 июля кн. П. А. Вяземскому: «Еслиб я был потребован коммисией, то я бы конечно оправдался, но меня оставили в покое, и кажется это не к добру. Впроччем, чорт знает» (XIII, 285).

14 июля 1826 г. на кронверке Петропавловской крепости состоялась казнь декабристов.

То, что пятерых предводителей восстания отправили на виселицу, стало для тогдашнего российского общества сильнейшим шоком, ибо смертная казнь была отменена указом императрицы Елизаветы от 13 августа 1743 г. и с тех пор применялась редко, в исключительных случаях. «Жители Москвы едва верили своим глазам»256, вспоминал А. И. Герцен, когда прочли в газете «страшную новость». Кн. П. А. Вяземский признавался в письме к жене: «Для меня Россия теперь опоганена, окровавлена, мне в ней душно… Все прибивает меня невольно и неожиданно к пяти виселицам, которые для меня из всей России сделали страшное лобное место»257.

Пушкин же воспринял казнь декабристов со смешанными чувствами. 14 августа 1826 года он пишет П. А. Вяземскому: «Еще таки я все надеюсь на коронацию. Повешенные повешены; но каторга 120 друзей, братьев, товарищей ужасна» (XIII, 291). Вскользь выказывая свойственное ему ледяное пренебрежение к чужой смерти, он все-таки сочувствует каторжникам, и его вера в царское великодушие пока не угасла. Вместе с тем его заочное отношение к Николаю I изрядно охладело, и в том же письме он признается, что теперь у него «перо не повернулось бы» (XIII, 291) писать царю прошение о помиловании.

Приступив к новой рабочей тетради, на первом листе он делает запись: «1 сент. 1826 изв. о корон<ации>» 258. Лаконичная карандашная пометка для Пушкина означала многое. Счастливо избежавший виселицы поэт рассчитывал на традиционную амнистию по случаю официального вступления императора на престол, но и эта надежда рухнула. Участь каторжников-декабристов никак не смягчилась, соответственно, поднадзорный ссыльный в псковской глухомани, казалось бы, совсем забытый властями, уже не мог ждать для себя ничего хорошего.

Раздосадованный до предела, вконец отчаявшись, Пушкин закусил удила. Решив, что теперь ему терять нечего, поэт нарушает добровольный обет «не противоречить» властям и скрывать «свой образ мыслей». Он делает наброски стихотворного цикла «Пророк».

В пушкинистике бытует захватывающая легенда о крамольном варианте стихотворения «Пророк», который Пушкин принес за пазухой на свою первую встречу с Николем I (8-го сентября 1826-го г.) и намеревался прочесть его царю при неблагоприятном исходе аудиенции^259. Стихотворение носило обличительный характер, поскольку якобы заканчивалось так:

Восстань, восстань, пророк России,

В позорны ризы облекись,

Иди, и с вервием на выи

К у.<бийце><?> г.<нусному><?> явись (III/1, 461).

Ожесточенные споры вокруг этой строфы не утихают вот уже более сотни лет, с тех пор, как она впервые появилась на страницах «Русской Старины» в 1880 г.

Как отмечает Н. О. Лернер, мнения специалистов не отличались ни единообразием, ни даже постоянством: «П. А. Ефремов в обоих первых своих изданиях повторил рассказ Соболевского с полным доверием, но в третьем издании отказался внести даже в примечания это „плохое и неуместное четверостишие“, которое „недостойно даже упоминания“ рядом с „Пророком“. П. О. Морозов, в первом своем издании также приведший рассказ Пятковского с доверием к нему, во втором издании уже признал, что „предание, подхваченное легковерными критиками, представляется по существу совершенно невероятным, не говоря уже о технической стороне четверостишия“»260.

Действительно, бросается в глаза редкостное убожество этих приписываемых Пушкину топорных строк. Например, В. В. Вересаев называет эту строфу «корявейшим четырехстишием, не имеющим решительно никакой связи с самим стихотворением»261, а В. Я. Брюсов отмечает «явную слабость этих виршей»262. Современный исследователь В. М. Есипов категорически отрицает принадлежность этой строфы Пушкину по причине ее «эстетической несостоятельности»263. С другой стороны, И. З. Сурат, признавая, что «строфа плохо согласуется с духом и смыслом известного нам окончательного текста», уверена, что это соображение «никак не может отменить единогласных показаний мемуаристов»264.

Примечательно, что в разделе «Другие редакции и варианты» 3-го тома Полного собрания сочинений Пушкина^265, которое является наиболее авторитетным, приводится предположительная ранняя редакция «Пророка» по копии С. П. Шевырева, где текст оборван на строке «И бога глас ко мне воззвал». После чего следует ремарка: «Заключительное четверостишие Шевыревым не записано; возможно, что здесь должны были следовать нецензурные стихи политического содержания» (III/2, 578). Цитировать здесь неуклюжую графоманскую поделку составители постеснялись, она отнесена к разделу «Отрывки, 1826».

В примечаниях сказано, что отрывок печатается по записи Бартенева, со слов Погодина, в тетради 1851–1860 гг. с заменой в ст. 3 слова «шеи» словом «выи» и с конъектурой, предложенной М. А. Цявловским (III/2, 1282).

Ну, а общеизвестный авторский текст «Пророка» благополучно, без помех и последствий, появился на страницах «Московского Вестника», 1828, № 3 (III/2, 1130).

Виднейший советский пушкинист Д. Д. Благой верил легенде о «корявейшей» строфе безоговорочно, и в первой главе своей монографии «Творческий путь Пушкина (1826–1830)» он назвал «Пророк» одним из замечательнейших программных стихотворений Пушкина, поскольку оно «первоначально заканчивалось призывом к поэту-пророку явиться перед лицо „царя губителя“ в облике повешенных декабристов с грозными словами обличения»266. Несомненное убожество четверостишия ничуть не мешало исследователю восторгаться его «гражданственным» звучанием.

Увы, легенда о первоначальной обличительной концовке «Пророка» шита белыми нитками. Прежде всего вызывает серьезные сомнения разнобой в фактах, излагаемых мемуаристами, поголовно принадлежащими к узкому дружескому кругу московских «любомудров». Как известно, с А. В. Веневитиновым Пушкин встретился впервые 10 сентября 1826 г., а с М. П. Погодиным — на следующий день. Знакомство с С. П. Шевыревым состоялось спустя месяц, 12 октября 1826 г., на квартире Д. В. Веневитинова, где поэт читал «Бориса Годунова»267. Крайне сомнительно, что Пушкин мог вовсю откровенничать с новыми знакомыми, читая им опасное стихотворение, за которое он наверняка мог подвергнуться новой опале. Значит, в большинстве случаев мы имеем дело с пересказом слухов, а не признаний самого поэта.

Скорее всего, слухи о крамольной концовке «Пророка» намеренно распространялись среди молодых московских либералов, чтобы обелить Пушкина, когда в начале 1827 г. москвичи принялись наперебой обвинять поэта «в ласкательстве, наушничестве и шпионстве перед государем»268. Заслуживает внимания гипотеза П. О. Морозова о том, что автором легенды о «Пророке» и заодно нескладного четверостишия^269 был закадычный приятель Пушкина, стихоплет и заядлый лгун С. А. Соболевский. Но не лишено вероятия, что Пушкин, обеспокоенный своей поблекшей репутацией, унизился до насквозь лживой похвальбы.

Так или иначе, удивляет режущая глаз, совершенно не пушкинская корявость четверостишия во всех его вариантах, записанных со слов современников спустя четверть века и более. Но даже если уродливая строфа о пророке «с вервием на выи» действительно написана Пушкиным, из этого вовсе не следует, что именно она служила первоначальной концовкой стихотворения «Пророк».

Заслуживает доверия свидетельство М. П. Погодина, изложенное в письме кн. П. А. Вяземскому от 29 марта 1837 г.: «Пророк он написал, ехавши в Москву в 1826 году. Должны быть четыре стихотв<орения>, первое только напечатано (Духовной жаждою томим etc.)»270. Эти сведения наверняка почерпнуты из первых рук, ведь именно М. П. Погодин издавал журнал «Московский Вестник», на страницах которого, в № 3 за 1828 г., и был впервые опубликован «Пророк».

Вот почему «Пророк», одно из самых ярких пушкинских произведений, производит впечатление незаконченного, оборванного на взлете текста, ведь за ним должны были следовать еще три стихотворения, исполненные сурового гражданского пафоса. Есть достаточные основания полагать, что отчаявшийся ссыльный поэт вознамерился обличить Николая I в духе библейских пророков, когда решил, что его унизительная капитуляция оказалась напрасной, что амнистии ему не дождаться.

Прямое подтверждение этой гипотезы есть в воспоминаниях П. В. Нащокина, утверждавшего, что Пушкин сжег черновик «Пророка» в Михайловском при угрозе ареста: «Ему сказывают о приезде фельдъегеря. Встревоженный этим и никак не ожидавший чего-либо благоприятного, он тотчас схватил свои бумаги и бросил в печь: тут погибли его записки и некоторые стихотворные пьесы, между прочим, стихотворение „Пророк“, где предсказывались совершившиеся уже события 14 декабря»271. Тут, судя по контексту, Нащокин перепутал стихотворения «Пророк» и «Андрей Шенье» (пятидесятилетний рассказчик то и дело жаловался Бартеневу на нелады с памятью). Да и тетради с биографическими записями Пушкин уничтожил, по его собственноручному свидетельству, «в конце 1825 года, при открытии нещастного заговора» (XII, 310).

Невзирая на лживую похвальбу Пушкина о смелом стихотворении за пазухой и склеротическую путаницу Нащокина, можно все-таки вылущить из легенды достоверное зерно. Поэт принялся за яростное обличение царя-вешателя, но, испуганный появлением фельдъегеря, швырнул черновики в огонь.

Как известно, после восстания декабристов Пушкин сжег многое из своих стихов и автобиографических записей, вырывая листы из рабочих тетрадей. Впредь он завел привычку делать крамольные записи не в тетради, а на отдельных листках, чтобы при угрозе ареста и обыска было легче уничтожить рукописные улики. К примеру, так он писал послание декабристам в Сибирь «Во глубине сибирских руд…» (1827), и автограф стихотворения, естественно, пропал (см. III/2, 1137).

Точно так же не сохранились черновые автографы цикла «Пророк», ибо их разрозненные листочки опасливый поэт сжег 4 сентября 1826 года. Незадолго до этого, 14 августа он писал кн. П. А. Вяземскому: «Из моих записок сохранил я только несколько листов и перешлю их тебе, только для тебя» (XIII, 291). Спустя три недели, оказывается, у него опять появились предосудительные бумаги, подлежащие сожжению. Тут можно вполне поверить путанику П. В. Нащокину, рассказывавшему, что Пушкин бросил в печку именно наброски «Пророка». А затем, по прибытии в Москву, царские милости и клятвенное обещание Пушкина «сделаться другим» поставили крест на крамольном замысле.

Таким образом, легендарная строфа «Восстань, восстань, пророк России…», вполне возможно, представляет собой лишь черновое, не до конца обработанное четверостишие из набросков к недописанному, заброшенному впоследствии циклу.

В любом случае вряд ли Пушкину могло прийти в голову захватить с собой отчаянно дерзкие стихи, отправляясь во дворец к императору. Именно здесь красивое предание о мужественном поэте обнаруживает полнейшее отсутствие психологической достоверности.

Во мнениях исследователей и биографов по данному поводу наблюдается полный разнобой. Например, А. Труайя безоговорочно верит этой легенде^272, а Л. П. Гроссман даже не упоминает о ней, хотя вообще-то он по всякому удобному поводу разукрашивает Пушкина густым революционным макияжем^273.

Вполне убедительной выглядит апелляция к психологии у Н. О. Лернера: «С характером Пушкина не вяжется театрально-эффектное вручение царю стихов о пророке с веревкой на шее. Поэт мог отожествлять себя в поэтическом воображении с гонимым пророком, но, как человек трезвый и самолюбивый, конечно, никогда не решился бы вручить царю подобные стихи и, разыграв напыщенную, театральную сцену, поставить себя в положение не то что небезопасное, а просто смешное»274.

По всей видимости, Пушкин ожидал благоприятного поворота судьбы, отправляясь 4-го сентября 1826-го года с фельдъегерем из Пскова в Москву: «поэт дорогою был очень весел и шутлив, — шутлив до шаловливости»275.

Псковский губернатор Б. А. фон-Адеркас позволил поэту прочесть обнадеживающее письмо, которым Пушкина затребовали пред царские очи:

«31-го Августа 1826. № 1432.

По высочайшему государя императора повелению, последовавшему по всеподданнейшей просьбе, прошу покорнейше ваше превосходительство: находящемуся во вверенной вам губернии чиновнику 10-го класса Александру Пушкину позволить отправиться сюда при посылаемом вместе с сим нарочным фельдъегерем. Г. Пушкин может ехать в своем экипаже свободно, не в виде арестанта, но в сопровождении только фельдъегеря; по прибытии же в Москву имеет явиться прямо к дежурному генералу Главного штаба его величества.

(Подписал:) Начальник Главного штаба Дибич» (XIII, 293)

Прежде, чем покинуть Псков, Пушкин успел отправить письмо П. А. Осиповой: «Полагаю, сударыня, что мой внезапный отъезд с фельдъегерем удивил вас сколько же, сколько и меня. Дело в том, что без фельдъегеря у нас грешных ничего не делается; мне также дали его, для большей безопасности. Впрочем, судя по весьма любезному письму барона Дибича, — мне остается только гордиться этим. Я еду прямо в Москву, где рассчитываю быть 8-го числа текущего месяца; лишь только буду свободен, тотчас же поспешу вернуться в Тригорское, к которому отныне навсегда привязано мое сердце» (XIII, 294, 558 — франц.).

Другое письмо, адресованное А. А. Дельвигу, не сохранилось, но сведения о нем остались в архивах всеведущего III Отделения: «Выезжая из Пскова, Пушкин написал своему близкому другу и школьному товарищу Дельвигу письмо, извещая его об этой новости и прося его прислать ему денег, с тем, чтобы употребить их на кутежи и на шампанское»276.

Вряд ли Пушкин рассчитывал продекламировать обличительное стихотворение «царю-губителю», а затем учинить по таковому случаю кутеж с шампанским.

Поэт прекрасно понимал, что следствие по делу декабристов окончено, приговор над виновными приведен в исполнение, и никаких иных последствий ждать не приходится. А если вдруг, паче чаяния, решено засадить ссыльного вольнодумца в кутузку, его не будут срочно, по высочайшему повелению, везти с фельдъегерем в Москву.

Если верить рассказу П. В. Нащокина в записи П. И. Бартенева, амнистия была объявлена Пушкину сразу: «Послан был нарочный сперва к псковскому губернатору с приказом отпустить Пушкина. С письмом губернатора этот нарочный прискакал к Пушкину. … Получив неожиданное прощение и лестное приглашение явиться прямо к императору, он поехал тотчас с этим нарочным и привезен был прямо в кабинет государя»277.

Нередко биографы с трогательным простодушием приводят цитату из рассказа Льва Пушкина в изложении Н. И. Лорера: «Зная за собой несколько либеральных выходок, Пушкин убежден был, что увезут его прямо в Сибирь»278. При сравнении с вышеупомянутыми двумя письмами Пушкина, к Осиповой и Дельвигу, становится ясно, что эти слова безусловно являются позднейшим вымыслом, который продиктован вполне естественным стремлением рассказчика придать своему повествованию драматический накал. Если же принять их за чистую монету, приходится допустить, что по дороге из Пскова в Москву поэта подспудно обуревали патологические иррациональные страхи. И тут уж впору не восторгаться гражданской доблестью Пушкина, а соболезновать жалким метаниям изнервничавшегося ссыльного, обуреваемого спонтанными приступами паники, вдруг теряющего способность адекватно воспринимать происходящее.

Надо полагать, все-таки на аудиенцию с царем в Чудовом дворце 8 сентября 1826-го года Пушкин шел с легким сердцем, ожидая перемен к лучшему. Следовательно, захватывающая легенда о предельно оскорбительном стихотворении в кармане насквозь лжива.

Однако в принципе возможен и другой, радикальный подход. Давайте, не мудрствуя лукаво, допустим, что корявое четверостишие «Восстань, восстань, пророк России…» не присочинено бездарным виршеплетом и даже не переиначено в памяти друзей поэта спустя четверть века, но действительно написано самим Пушкиным, а легенда о «Пророке» целиком правдива.

Вот как выглядит эта история в изложении П. А. Ефремова:

Выходя из дворца и спускаясь по лестнице, Пушкин заметил на ступеньке лоскут бумажки, поднял и узнал в нем свои стихи к друзьям, сосланным в Сибирь… Эту бумажку он выронил, вынимая из кармана платок. Возвратясь в гостиницу, он тотчас же сжег это стихотворение. Близкий приятель Пушкина, С. А. Соболевский, повторил впоследствии этот рассказ, но только с некоторыми вариациями. По его словам, потеря листка с стихами сделана; листок отыскался не во дворце, а в собственной квартире Соболевского, куда Пушкин приехал из дворца; самый листок заключал «Пророка», с первоначальным, впоследствии измененным, текстом последней строфы:

Восстань, восстань, пророк России!

Позорной ризой облекись,

Иди — и с вервием на выи и пр.279

Вышеприведенные строки никак нельзя считать авторитетным свидетельством, поскольку их автор родился в 1830 г. Налицо полнейшая путаница, ведь «стихи к друзьям, сосланным в Сибирь» написаны через три месяца после достопамятной аудиенции. А из Чудова дворца поэт направился на Басманную улицу, к дяде Василию Львовичу, и уже там его застал прибежавший прямо с бала закадычный друг Соболевский^280. По другим же сведениям, после встречи с царем Пушкин «тотчас явился к княгине В. Ф. Вяземской»281.

Более того, кн. П. А. Вяземский утверждал, что «Соболевский немножко драматизировал анекдот о Пушкине. Во-первых, невероятно, чтобы он имел эти стихи в кармане своем, а во-вторых, я видел Пушкина вскоре после представления его Государю и он ничего не сказал мне о своем испуге»282.

Как уже упоминалось, первая беседа Пушкина с Николаем I длилась долго, не меньше часа, или даже около двух часов. Трудно поверить, что все это время исписанный «лоскут бумажки» валялся на дворцовой лестнице, и никто не удосужился его поднять.

Но не будем слишком придирчивы. Так или иначе, с этим развесистым плодом фантазии в главных чертах совпадает рассказ любомудра С. П. Шевырева, лично знакомого с поэтом: «Во время коронации государь послал за Пушкиным нарочного курьера (обо всем этом сам Пушкин рассказывал) везти его немедленно в Москву. Пушкин перед тем писал какое-то сочинение в возмутительном духе и теперь, воображая, что его везут не на добро, дорогой обдумывал это сочинение; а между тем, известно, какой прием ему сделал император; тотчас после этого Пушкин уничтожил свое возмутительное сочинение и более не поминал о нем»283.

И ведь действительно, первоначальный автограф «Пророка» не сохранился. Если он и существовал в том виде, как гласит легенда, то предосудительный листок был немедля уничтожен поэтом сразу после аудиенции. Впрочем, доверия заслуживает и упомянутое выше свидетельство П. В. Нащокина о том, что Пушкин сжег опасное стихотворение еще в Михайловском, узнав о приезде фельдъегеря. Таким образом, навсегда останется загадкой, сколько же раз поэт предавал огню многострадальную рукопись.

Самого пристального внимания заслуживает новейшая трактовка стихотворения «Пророк», принадлежащая Л. М. Аринштейну. По мнению исследователя, оно является «первым стихотворением Николаевского цикла», то есть «цепи раздумий Пушкина о личности и историческом значении нового Императора»284.

Ход мысли исследователя достаточно прост. В сохранившемся беловом автографе «Пророка» поэт собственноручно вписал под текстом дату: «8 сентября 1826». Таким образом, рассуждает Л. М. Аринштейн, «текст обретает дополнительный смысл» и следует понимать, «с каким важным событием соотносит поэт метафорику и образность помеченного этой датой стихотворения»285. Поскольку в означенный день Пушкин беседовал с Николаем I, выходит, стихотворение посвящено царю.

Впрочем, Л. М. Аринштейн специально поясняет, что у Пушкина «дата под стихотворением не всегда обозначает время его создания. В некоторых случаях она ставится для того, чтобы соотнести содержание стихотворения с тем или иным знаменательным событием, случившимся именно в этот день»286. Применительно к «Пророку», пишет пушкинист, «священная для поэта дата» указывает на «один из глубинных смыслов стихотворения», а именно, «перелом судьбы», когда «уставший, невыспавшийся, изнервничавшийся и уже готовый разделить участь декабристов опальный поэт неожиданно оказался воскрешен к полнокровной жизни и был щедро осыпан милостями нового государя»287.

Читатель наверняка со школьной поры помнит восхитительно брутальные строки «Пророка»:

И он к устам моим приник,

И вырвал грешный мой язык,

И празднословный, и лукавый,

И жало мудрыя змеи

В уста замершие мои

Вложил десницею кровавой.

И он мне грудь рассек мечом,

И сердце трепетное вынул

И угль, пылающий огнем,

Во грудь отверстую водвинул (III/1, 30).

Благодаря Л. М. Аринштейну наконец-то можно догадаться, что сквозь мистический образ «шестикрылого серафима» просвечивает «в глубинном смысле» не кто иной, как статный и молодцеватый государь император всея Руси собственной персоной. На диво гротескный выверт образного ряда, впрочем, не смутил самого Пушкина, преисполненного признательности за царскую милость и ласку.

Все дело тут, естественно, в том, что «священную дату» автор проставил задним числом. Как указывает М. А. Цявловский, «Пророк» написан 24 июля—3 сентября 1826 г. (III/2, 1130). Этот важнейший нюанс Л. М. Аринштейн благоразумно упускает из виду, зато ссылается на другого авторитетнейшего пушкиниста: «О ключевом значении даты 8 сентября под стихотворением „Пророк“ Б. В. Томашевский говорил в присутствии автора книги академику М. П. Алексееву в начале 1950-х годов именно в связи с работой над комментарием ко 2-му тому малого академического собрания сочинений А. С. Пушкина, однако сохранить дату под текстом стихотворения в те времена, когда готовилось это издание, было невозможно»288.

Действительно, судя по дате, стихотворение «Пророк» оказалось косвенным образом посвящено царю и живописует достопамятную аудиенцию в Чудовом дворце. Тут новаторская трактовка Л. М. Аринштейна бесспорна, но, переходя от наблюдений к выводам, пушкинист останавливается на полпути. А ведь из его гипотезы прямо следует, что читателю надлежит рассматривать весь метафорический ряд «Пророка» в новом ракурсе. Поначалу поэт вовсе не мог подразумевать ничего подобного, поскольку написал стихотворение до беседы с царем. Но его тонкий трюк с датировкой, будучи замеченным, неумолимо превращает библейскую образную мощь «Пророка» в льстивую помпезную дичь. То есть Николай I предстает в колоритном виде посланника Божия, который сует в разрубленную грудь поэта пылающий уголь и заменяет его вырванный язык змеиным жалом.

Видимо, понимая неизбежность столь прямолинейного толкования, Л. М. Аринштейн расплывчато поясняет, как надлежит воспринимать стихотворение «Пророк». Это «конечно же (и прежде всего), — развернутая поэтическая метафора, представленная библейскими образами, но в ней — вся судьба Пушкина: годы ссылки, благодарность царю, освободившему его от ссылки, оценка своего прежнего творчества, надежды на будущее»289.

В самых общих чертах такая интерпретация не лишена достоверности. Вполне можно сказать, что «Пророк» повествует о радикальном преображении поэта согласно высшей воле, соответственно, и в судьбе Пушкина после высочайшей аудиенции произошла кардинальная перемена. Как известно, из царского кабинета он «вышел со слезами на глазах, бодрым, веселым, счастливым»290 (Н. М. Смирнов), и царь во всеуслышание сказал придворным: «Господа, вот вам новый Пушкин, о старом забудем»291 (Н. И. Лорер со слов Л. С. Пушкина).

Похоже, что догадка Л. М. Аринштейна верна, и тогда выходит, одно из своих самых лучших стихотворений Пушкин ухитрился исковеркать до неузнаваемости. Фальшивая дата «8 сентября 1826» в корне меняет первоначальный замысел поэта и губит все стихотворение — грандиозная метафизическая вивисекция превратилась в льстивый фарс, соответственно, гневная пощечина царю-вешателю стала верноподданическим приношением в знак почтительной благодарности.

Нельзя не согласиться с виднейшим из ныне здравствующих пушкинистов Н. Н. Скатовым, когда он рассматривает стихотворение «Пророк» как произведение, которым «завершилось самоопределение поэта»292. Следует лишь добавить, что пушкинская «лира непреклонная» совершила головокружительный пируэт, окончательно развернувшись от противостояния деспотизму к умильным славословиям царю. Впрочем, судя по всему, это не помешало Пушкину тайком похваляться первоначальным, обличительным вариантом стихотворения перед братом и знакомыми либералами.

Таким образом, упоминавшийся выше портрет лицемерного стихотворца, начертанный в злом булгаринском памфлете, требует существенного уточнения. Пушкин «ползал у ног» царя не тишком, а публично, хотя и «чванился вольнодумством» потихоньку, в приватном кругу.

Увы, метаморфозы «Пророка», от сожженного с перепугу в Михайловском черновика и до вписанной в беловой автограф задним числом даты спустя полтора года, делают это пушкинское творение невиданным в мировой литературе шедевром двуличия и беспринципности.

VIII

Откровенно говоря, легенду о пушкинском «стихотворении за пазухой» развенчивать жаль. Это именно тот случай, когда нахальный вымысел блещет наивной и трогательной красотой.

Воистину захватывающая сцена разыгралась на подмостках истории, когда в кабинете Чудова дворца очутился прославленный литератор, впрочем, он же безземельный дворянин, отставной мелкий чиновник, сосланный в деревню под надзор полиции. Его судьбу вознамерился решить сам царь, милостию Божией государь император всея Руси, властелин громадной державы. По скипетром монарха простиралась шестая часть земной суши, и любого из своих пятидесяти миллионов подданных он мог по своему усмотрению стереть в порошок. Он стоял выше законов, поскольку имел возможность их менять или не соблюдать вовсе. Ему подчинялись армия, жандармы и шпики, его могущество зиждилось на пушках и штыках, кандалах и казематах.

И вот храбрый поэт идет на битву с колоссальной мощью российского самодержавия, вооружившись рукописным листочком со стихами.

Мы никогда не узнаем точно, какова доля красивой выдумки в этом подпольном предании. Зато нам известен конечный результат. Оказавшись на духовном ристалище с царем, поэт вышел из схватки осчастливленным и побежденным. И если в кармане его сюртука таилось опасное стихотворение, сожженное в панике и после записанное по памяти, тем унизительнее оказался для Пушкина исход аудиенции.

Хотя в легенде о «Пророке» трудно с уверенностью отделить явную ложь от ненароком высказанной правды, так или иначе она позволяет сделать ряд важных выводов.

Покинув стан поверженных и примкнув к торжествующему победителю, единым росчерком пера превратив свои стихи из гневного обличения в льстивое славословие царю, Пушкин сделал свой выбор вовсе не добровольно, не по зову сердца и велению разума. Увы, слухи о стихотворении в кармане содержат достоверное зерно, которое не оставляет места для предположений, будто поэт искренне переменил свои взгляды в результате основательных размышлений, на основе жизненного опыта.

Он безоговорочно капитулировал перед самодержавным деспотизмом не потому, что «кaк бы coeдинил в ceбe сoзнaниe интeллигeнции и coзнaниe импepии»293 (по мнению Н. А. Бердяева) и не оттого, что выработал «объективно-историческую точку зрения»294 на разгром восстания декабристов (как разъяснял Д. Д. Благой). Пушкин вовсе не воспарил на орлиных крыльях гения к заоблачной высоте, откуда не видно различий между деспотизмом и свободой, между стойкостью и лизоблюдством, между солидарностью и шкурничеством, между добром и злом.

Нетрудно понять, что поэт переметнулся из лагеря декабристов в стан их палача не из высших соображений, а по сугубо личным мотивам. Разумеется, он испытывал глубокую признательность за возвращение из ссылки, крепко побаивался новой опалы, наконец, царское благоволение казалось ему «выгодой необъятной» (XIII, 305). Этими простыми резонами Пушкин вполне удовлетворился, и его несокрушимый эгоцентризм уже не оставлял места для попутных абстрактных умствований.

Позже А. Мицкевич вспоминал: «Он рассказывал своим друзьям иностранцам, что, слушая императора, не мог не подчиниться ему. „Как я хотел бы его ненавидеть! — говорил он. — Но что мне делать? За что мне ненавидеть его?“»295. Увы, обласканный царем Пушкин умудрился напрочь позабыть, что «каторга 120 друзей, братьев, товарищей ужасна» (XIII, 291), по его же собственному выражению.

Все же Пушкин отдавал себе отчет, что заключает с властью тягостную и унизительную сделку. Пойти против совести оказалось для него тяжело, и его душевное смятение царь взял на заметку — читатель, разумеется, помнит, что Николай I спустя годы рассказывал М. А. Корфу, с явственной ноткой презрительного неудовольствия, как поэт «очень долго колебался прямым ответом» и лишь «после длинного молчания» скрепил рукопожатием свое обещание «сделаться другим». Можно лишь гадать, какие именно соображения и чувства обуревали его в тот момент, но долгая заминка сама по себе красноречива.

По знаменательному совпадению, которыми изобиловала судьба суеверного поэта, беседа с царем состоялась в переломный момент. Четырьмя годами ранее, в Кишиневе, пригнетенный невзгодами, вразумленный опалой и приученный опасаться властей, Пушкин твердо решил «писать всякие пустяки». Когда же его надежды на амнистию окончательно рухнули, он действительно испытал описанное в «Пророке» перерождение, то есть осознал свою пророческую миссию и вступил на стезю гражданского служения.

Стихотворение «Пророк» в пушкинистике принято считать «программным»296 (Д. Д. Благой), то есть принципиально важным и открывающим в творчестве поэта новый этап. Повторяю, трудно разобраться, до какой степени подверглось искажению корявое четверостишие о веревке на шее, дошедшее до нас в пересказе. Однако несомненно, что слухи о «сочинении в возмутительном духе», как выразился С. П. Шевырев, исходили от самого Пушкина. Ясно также, что «Пророк» не просто эффектная стилизация по мотивам четвертой книги пророка Исайи, что автор говорит именно от собственного лица и о себе, по воле Бога облекаясь в ризы «пророка России».

Как отмечал Б. С. Мейлах, это выдающееся произведение «продолжало декабристскую традицию в понимании высокой роли поэта — провидца и учителя, призванного глаголом жечь сердца людей. Оно должно было восприниматься не только как литературная, но и как политическая декларация Пушкина»297.

С такой трактовкой спорить не приходится. Но сразу напрашивается неудобный вопрос, который никому из пушкинистов почему-то не пришел в голову. Какова ценность громогласно заявленной «литературно-политической декларации», если амбициозный порыв оказался благоразумно задушен самим поэтом? Наверно, все-таки никак не больше ломаного гроша.

Ознаменованный «Пророком» новый этап творческого пути продлился считанные дни, окончившись пшиком. Цикл пламенных гражданственных стихотворений был заброшен, а его уцелевшее начало приурочено к достопамятной беседе с царем. Не пропадать же добру.

Поэт прошел через главный зигзаг своей судьбы. Его «лира непреклонная» (II/1, 221) шатнулась из стороны в сторону и наконец успокоилась под сенью трона.

Это чересчур наглядное обстоятельство стало самой острой и неудобоваримой проблемой для идеологически ангажированной советской пушкинистики. По такому поводу в капитальной монографии Д. Д. Благого можно почерпнуть не лишенное тонкости рассуждение:

«Тезис о резком изменении общественно-политических убеждений и идеалов Пушкина после возвращения его из ссылки выдвигался и большинством его биографов, исследователей, критиков. Наоборот, советские литературоведы, в понятном стремлении „защитить“ великого поэта от глубоко несправедливых обвинений в „ренегатстве“, зачастую впадали в противоположную крайность, утверждая, что никаких изменений во взглядах Пушкина, в его мировоззрении, отношении к верховной власти не произошло, что он оставался абсолютно тем же, что и раньше. Однако такая, по существу типично метафизическая, постановка вопроса находится в явном противоречии с многочисленными документальными данными, которыми мы располагаем, с неоднократными свидетельствами самого поэта и, что самое важное, с некоторыми фактами его творчества.

Приходится или вовсе игнорировать эти неоспоримые факты, оставлять их без внимания, или хотя бы молчаливо, но признавать, что автор „Стансов“ и послания „Друзьям“ выступал в ряде случаев в роли не только „приспособленца“, но и двурушника; а это объективно являлось бы не меньшим и вместе с тем столь же неоправданным поклепом на Пушкина, неизменная и порой глубоко мужественная искренность которого была одной из замечательных особенностей, присущих его облику и как человека и как поэта»298.

Надеюсь, читатель по достоинству оценил виртуозную наглость Д. Д. Благого, с которой обсуждение «неоспоримых фактов», прямо свидетельствующих о приспособленчестве и двурушничестве Пушкина, превращается в «неоправданный поклеп».

Может показаться, что сегодня не имеет ни малейшего смысла цитировать труды проституированного ученого, которые должны бы занять место на свалке истории, где-то между «мичуринской биологией» академика Т. Д. Лысенко и «вялотекущей шизофренией» профессора А. В. Снежневского. Однако, представьте себе, в новейших российских учебниках, будь то для средней школы или для вузов^299, труды Д. Д. Благого (а также Г. А. Гуковского, Б. С. Мейлаха и других корифеев сталинистского литературоведения) рекомендованы в качестве учебного пособия.

И здесь, и далее в моей книге, повсюду, где встречаются цитаты из шедевров советской пушкинистики, пожалуйста, учтите, что они вовсе не замшелый курьез. Насквозь лживые концепции, обильно сдобренные трупным ядом советской идейности, преподносятся в современных учебных заведениях как насущная духовная пища, которой надобно потчевать подрастающее поколение.

* * *

Ну что ж, исход аудиенции оказался для Николая I отрадным и обнадеживающим. Прославленный «певец свободы» не только перестал накалять бунтарские настроения в обществе, более того, он стал пламенным сторонником царя.

Главная цель, которую преследовал венценосный полицейский при встрече с поэтом, вполне прозрачна. «Напуганный широкой картиной всеобщего недовольства, которую вскрыло следствие над декабристами, царь чувствовал необходимость эффектного жеста, который примирил бы с ним общественность»300, — отмечал Ю. М. Лотман. Здесь исследователь слишком тенденциозен, и помянутую им «широкую (!) картину всеобщего (!) недовольства» следует отнести в разряд конъюнктурных домыслов, ибо недостатка в общественной поддержке молодой император не испытывал. Противостоял ему крохотный слой мыслящих людей, изрядно прореженный арестами. Как вспоминал И. А. Гончаров, «тогдашние либералы, вследствие крутых мер правительства, приникли, притихли, быстро превратились в ультра-консерваторов»301.

Таким образом, поводов для хронической боязни Николай I не имел, хотя советские ученые и старались изображать его (с подачи того же Герцена) отъявленным лицемером и трусом, действовавшим исключительно с перепугу. Между тем казарменно-полицейский склад ума причудливо сочетался у него с тягой к меценатству. В самом начале своего правления, весной 1826 г., он щедрой рукой облагодетельствовал Н. М. Карамзина, назначив ему громадную пенсию, 50 тысяч рублей в год^302. А балетмейстер К. Дидло удостоился пенсии в 40 тысяч рублей^303 (для сравнения: жалованье профессора составляло три тысячи в год).

Что же касается Пушкина, то Николай I безусловно хотел покрасоваться в образе просвещенного владыки, под чьим отеческим водительством расцветает дарование лучшего поэта страны. Но дело тут не в психологических мотивах и совсем не в том, насколько искренним было стремление самодержца не выглядеть косным и жестоким деспотом.

В тогдашней России только-только нарождалось общественное мнение как ощутимая самостоятельная сила, требовавшая обуздания и лепки. Совладать с ней лишь усилиями цензоров и жандармов не представлялось возможным. А стоявший перед императором в кабинете Чудова дворца лохматый человечек с прыщавой физиономией обладал огромным даром слова и властью над умами. Никто другой в России не был настолько опасен для самодержавия.

Именно в связи с Пушкиным, по ходу следствия над декабристами, Николаю I и его сановникам впервые «блеснула в глаза сила художественного и политического слова, сила мысли», как выразился П. Е. Щеголев, и «они осмыслили всю необходимость борьбы»304 с этой грозной стихией.

Но в то же время опасный поэт мог стать чрезвычайно полезным.

В первом же письме А. Х. Бенкендорфа Пушкину, отосланном спустя три недели после царской аудиенции, говорится: «Его величество совершенно остается уверенным, что вы употребите отличные способности ваши на передание потомству славы нашего Отечества, передав вместе бессмертию имя ваше» (XIII, 298).

Спустя год, в конфиденциальном донесении царю, шеф жандармов выразился гораздо яснее: «Пушкин, после свидания со мной, говорил в Английском клубе с восторгом о Вашем Величестве и заставил лиц, обедавших с ним, пить здоровье Вашего Величества. Он все-таки порядочный шалопай, но если удастся направить его перо и его речи, то это будет выгодно»305.

Так оно и случилось. Что бы ни писали по этому поводу уклончивые советские пушкинисты, как бы ни старались они оплести суть дела словесным кружевом, факты диктуют нам простой и однозначный вывод. Поэт безоговорочно капитулировал перед царем, и Николай I добился от Пушкина всего, чего хотел.

Сохранилось немало свидетельств тому, что расчетливая стратегия самодержца увенчалась триумфальным успехом.

Например, Фр. Малевский, друг и сподвижник А. Мицкевича, сообщал своим сестрам в письме: «Я должен вам сказать о том, что очень в настоящее время занимает Москву, особенно московских дам. Пушкин, молодой и знаменитый поэт, здесь. Все альбомы и лорнеты в движении; раньше он был за свои стихи сослан в свою деревню. Теперь император позволил ему возвратиться в Москву. Говорят, у них был долгий разговор, император обещал лично быть цензором его стихотворений и, при полном зале, назвал его первым поэтом России. Публика не может найти достаточно похвал для этой императорской милости»306.

М. П. Погодин описал в своем дневнике примечательный факт. Д. В. Веневитинов узнал о возвращении Пушкина в тот же день от княжны А. И. Трубецкой, сказавшей на балу у французского посланника: «Я теперь смотрю de meilleur oeil[7] на государя, потому что он возвратил Пушкина»307.

В целом, как выразился граф Д. Н. Толстой, «прощение Пушкина и возвращение его из ссылки составляли самую крупную новость эпохи»308.

Спустя год после достопамятной аудиенции всезнающий начальник канцелярии III отделения М. Я. фон Фок докладывал А. Х. Бенкендорфу: «После нещастного происшествия 14 декабря, в котором замешаны были некоторые люди, занимавшиеся словесностью, Петербургские литераторы не только перестали собираться в дружеские круги, как то было прежде, но и не стали ходить в привилегированные литературные общества, уничтожившиеся без всякого повеления правительства. Нелепое мнение, что государь император не любит просвещения, было общим между литераторами, которые при сем жаловались на Ценсурный Устав и на исключение литературных обществ из Адрес-Календаря, по повелению Министра Просвещения. Литераторы даже избегали быть вместе, и только встречаясь мимоходом изъявляли сожаление об упадке словесности. Наконец, поступки государя императора начали разуверять устрашенных литераторов в ошибочном мнении. Чины, пенсионы и подарки, жалуемые от щедрот монарших, составление Комитета для сочинения нового Ценсурного Устава и, наконец, особенное попечение государя об отличном поэте Пушкине совершенно уверили литераторов, что государь любит просвещение, но только не любит, чтобы его употребляли, как вредное орудие для развращения неопытных софизмами и остроумными блестками, скрывающими яд под позолотою»309.

Таким образом, царь заручился симпатией просвещенной публики, а Пушкин всенародно подал пример отрадной благонамеренности. Но более того, коронованному жандарму вполне удалось «направить перо» перевоспитанного «певца свободы».

Прежде всего, как повелось издавна, облагодетельствованному поэту надлежало сочинить стихотворное приношение на высочайшее имя. И вот в декабре 1826 г. из-под пера Пушкина выходят лучащиеся оптимизмом «Стансы»:

В надежде славы и добра

Гляжу вперед я без боязни:

Начало славных дней Петра

Мрачили мятежи и казни (III/1, 40).

Согласно трактовке Д.Д Благого, бодрые комплименты палачу «друзей, братьев, товарищей» вполне уместны, поскольку «Стансы» представляют собой «новое программно-политическое стихотворение, обращенное к царю», в котором «надежда на славу и добро для всего русского народа сливается с горячим стремлением способствовать облегчению участи декабристов»310.

Иными словами, бывший глашатай свободолюбия в России попытался оправдать царя-вешателя, приравняв его к Петру I, а декабристов, соответственно, сравнив с «буйными стрельцами». На глазах у оторопевшей страны блистательный Пушкин встал в одну шеренгу с унылыми виршеплетами вроде М. Д. Суханова, писавшего по случаю коронации Николая I:

Твердый доблестью, как Великий Петр,

Он опорою Царству Русскому^311.

Поэтический дар представляет собой весьма прихотливую субстанцию, которая улетучивается при попытке ею торговать. Вымученные, блеклые «Стансы», как точно подметил В. Г. Перельмутер, «написаны не то, чтобы плохо, но с неожиданной для мастера небрежностью»312.

Отрицать программный и декларативный характер «Стансов» невозможно, хотя это произведение безусловно торпедирует миф о несгибаемом поэте-революционере. Поэтому советские пушкинисты извели горы бумаги, тщетно пытаясь представить ренегатство Пушкина в удобоваримом и благопристойном виде.

Например, В. Я. Кирпотин в книге «Наследие Пушкина и коммунизм» (1937), написанной по личному указанию Сталина, веско объяснял: «В политических убеждениях Пушкина произошел ряд изменений. До декабрьского восстания он призывал к применению силы против правительства, к революции. Теперь он решил подчиниться необходимости. Он не мог не считаться с исторической закономерностью, с неизбежностью ступеней развития»313.

Вообще-то тут высказано далеко не новое суждение. Некогда А. Мицкевич в посмертной статье о поэте, опубликованной в Париже в мае 1837 года, пытался опровергнуть застарелые упреки современников следующим образом: «Начали обвинять Пушкина в измене делу патриотическому; а как лета и опытность возродили в Пушкине обязанность быть воздержаннее в речах своих и осторожнее в действиях, то начали приписывать перемену эту расчетам честолюбия»314.

Однако, взяв нехитрую мысль Мицкевича за основу, В. Я. Кирпотин чуточку сместил нюансы и тем самым тонко оттенил прозорливую мудрость Пушкина, который выглядит уже не шкурником и ренегатом, а стихийным предтечей единственно верного учения об историческом материализме.

Пассаж сановного литературоведа не только замечателен по марксистско-ленинскому изяществу и глубине суждения, но и предельно созвучен эпохе сталинских репрессий. Великий вождь советского народа отнюдь не с кондачка распорядился возвеличить именно Пушкина. А товарищ Кирпотин чутко воспринял партийное задание, сумев изобразить предательство идеалов и моральную близорукость как чистый продукт неуклонного интеллектуального развития.

Но если Пушкин и взошел на новую ступень величественной умудренности, то произошло это, как мы знаем, в предельно сжатые сроки. А именно, после того, как он бросил крамольные черновики «Пророка» в печку при появлении фельдъегеря, и до того, как он вышел из царского кабинета со слезами на глазах. Всего за четыре дня в его мировоззрении якобы произошел фундаментальный переворот.

По-моему, все-таки гораздо правдоподобнее выглядит предположение о том, что поэт соблазнился царскими милостями и не желал новых неприятностей. Но пушкинистика доныне занимается не исследованием Пушкина, а раздуванием конъюнктурного мифа, следовательно, о такой грубой ереси не может быть даже помину.

«В изменении политических убеждений Пушкина сыграло роль еще одно важное обстоятельство, — писал далее В. Я. Кирпотин. — Устранение декабристов означало для Пушкина ликвидацию просвещенного начала, способного организовать свободу, дать программу революции, установить гражданское равенство и незыблемую власть раз принятого закона. После разгрома декабристов в России не осталось до поры до времени ни одной революционной силы, кроме стихийного движения крепостных крестьян. Мужицкого же мятежа Пушкин боялся»315.

Тут В. Я. Кирпотин незаметно для себя доходит до геркулесовых столпов абсурда. Оказывается, Пушкин пошел на сделку с царем, чтобы предотвратить бунты неграмотных крестьян.

Впрочем, у исследователя нашлось еще одно, достаточно элегантное с виду соображение для оправдания пушкинского ренегатства. По мнению Кирпотина, «с прежними идеалами своей молодости и додекабрьскими настроениями» Пушкин «вовсе не рвал», более того, поэту «казалось, что он сумеет воздействовать на императора в либеральном направлении»316.

Будь эта милая гипотеза обоснованной, она обладала бы неодолимой обезоруживающей мощью. Ведь поэт выстлал свою дорогу самыми благими намерениями, а ошибиться каждый может, и тут уж не остается места для укоров. Но, как это ни прискорбно, В. Я. Кирпотин, упорно пытаясь обелить Пушкина, оперирует зыбкими допущениями, а не фактами.

Прежде всего следует отметить, что при Николае I в России сразу же начала складываться «самая простая и самая грубая форма деспотизма»317 (А. И. Герцен), и питать иллюзии на этот счет не представлялось возможным. Предпринятые императором суровые меры достаточно четко обрисовал Д. Д. Благой: «Николай сразу же стал накрепко затягивать „державные бразды“. Проявлением этого был и жесточайший приговор Верховного суда декабристам, и введение нового цензурного устава, который за его суровость современники прозвали „чугунным“, и создание всеобъемлющей системы политического надзора и сыска»318.

Здесь правоверный советский литературовед ни на йоту не погрешил против исторической правды. Увы, проводимая новым царем политика была достаточно наглядной и слишком целенаправленной, чтобы к осени 1826 года здравомыслящие люди могли сохранить малейшую надежду на прогрессивные реформы.

Надеюсь, читатель обратил внимание и на обрисованную в процитированном выше докладе фон Фока атмосферу всеобщего страха и уныния литераторов, царившую именно в то время, когда Пушкин удостоился царских милостей. Конечно же, поэт знал о тревогах собратьев по перу не меньше, нежели полицейские ищейки, однако ничуть не беспокоился, ведь его собственная судьба резко переменилась к лучшему.

Если бы Пушкин действительно хотел повлиять на царя в духе «идеалов своей молодости», как предполагает Кирпотин, ему прежде всего надлежало затронуть две самые острые государственные проблемы, отмену крепостного права и принятие конституции.

И то, и другое он, заядлый спорщик, помногу обсуждал на пирушках со своими «конституционными друзьями» (XIII, 30). Еще летом 1822 г., набрасывая заметки по русской истории, он видел корень проблемы, когда писал: «нынче же политическая наша свобода неразлучна с освобождением крестиян» (XI, 15).

Однако ни при первой встрече с Николаем I, ни впоследствии Пушкин, судя по всему, даже не пытался коснуться заклятой темы освобождения Отечества. Зато в бумагах поэта сохранились его соображения о реформах в России, датируемые ноябрем 1826 г.

В густо исчерканном черновике записки «О народном воспитании» читаем один из вариантов зачина: «Политические изменения, вынужденные у других народов долговременным приготовлением, но у нас еще не требуемые ни духом народа, ни общим мнением, еще не существующим, ни самой силой вещей, были любимою мечтою молодого поколения. Несчастные представители сего буйного и невежественного поколения погибли» (XI, 311).

Переписывая статью набело, Пушкин выразился чуток помягче, но столь же однозначно: «Недостаток просвещения и нравственности вовлек многих молодых людей в преступные заблуждения. Политические изменения, вынужденные у других народов силою обстоятельств и долговременным приготовлением, вдруг сделались у нас предметом замыслов и злонамеренных усилий» (XI, 40).

Не пройдет и двух месяцев, как поэт сочинит общеизвестное послание «В Сибирь» («Во глубине сибирских руд…»), воспевая декабристское «дум высокое стремленье» (III/1, 49). Но в записке, предназначенной для царских очей, о том же самом говорится иначе: «замыслы более или менее кровавые и безумные» (XI, 40). Просто счастье, что автор ухитрился не перепутать, кому в каких выражениях надобно писать.

Хочется думать о Пушкине доброжелательно, хочется верить его словам, хочется предположить, что он и впрямь решительно отрекся от прогрессивных идеалов, ибо в противном случае записка «О народном воспитании» выглядит махровым подличаньем перед самодержцем.

Один-единственный раз царь велел Пушкину письменно изложить мнение о государственных делах, и поэт не преминул засвидетельствовать свою лояльность, крепко лягнув «падших» каторжников. Прочитав сей опус, Николай I мог лишь удостовериться, что избрал верный стратегический путь, если даже такой записной вольнодумец, как Пушкин, отзывается о декабристских планах реформ с презрительным негодованием.

Кстати говоря, подчеркнуто реакционная тональность записки «О народном воспитании» лишний раз доказывает, что Пушкин великолепно чуял, куда ветер дует, и что на аудиенции в Чудовом дворце Николай I вовсе не обольщал поэта посулами государственных преобразований.

Как видим, благовидная аргументация В. Я. Кирпотина лжива насквозь.

Опять-таки, читатель может задаться вопросом, а уместно ли опровергать явные бредни видного функционера ЦК ВКП(б) (пусть даже переизданные при Брежневе, в 1970 году). Дело в том, что кирпотинские доводы для оправдания пушкинского ренегатства вошли в золотой фонд пушкинистики, стали непререкаемыми и общеупотребительными, впрочем, без указания авторства.

Вот характерные цитаты.

«Пушкин, вступивший в кабинет царя, был поэтом, прошедшим период дерзкого, революционного отрицания, но приблизительно к 1823 году выработавшим иной, сложный взгляд на ход и перспективы российской истории»319. Это Н. Я. Эйдельман прилежно пересказывает мысли В. Я. Кирпотина с запозданием на полвека.

«Выйдя из царского кабинета в кремлевском дворце, Пушкин не мог предполагать, как тяжело и унизительно сложатся в дальнейшем его отношения с властью, — он верил, что ему довелось видеть великие исторические преобразования в момент их зарождения и что он сможет повлиять на их будущий ход»320, — а это писал Ю. М. Лотман, который безусловно штудировал краеугольный труд «Наследие Пушкина и коммунизм» еще на университетской скамье.

Нетрудно различить в приведенных цитатах буквальные перепевы кирпотинских фиоритур, хотя почтенные авторы и не потрудились дать ссылки на первоисточник.

Такое грубое манкирование научной этикой объясняется не только специфическими особенностями пушкинистики. В. Я. Кирпотину попросту не повезло. Вращаясь в сталинской идейно-политической мясорубке, он умудрился стать одновременно личностью и одиозной (как непременный участник травли видных писателей, от Фадеева до Зощенко), и опальной (как репрессированный «космополит»). Вот младшие единомышленники и раздербанили его каноническое наследие, ставшее наглухо анонимным.

Однако, представьте себе, по сей день тучную ниву пушкинистики возделывают достойные преемники В. Я. Кирпотина, и они преподносят как собственные мысли словесную жвачку, запущенную в научный обиход по указанию Сталина.

Например, видный современный исследователь И. В. Немировский утверждает (естественно, без ссылок на Кирпотина), что ренегатство Пушкина стало результатом «исторического оптимизма, связанного с началом нового царствования»321.

По мнению Л. М. Аринштейна, чьи книги ныне выходят переизданиями с пулеметной частотой, необходимость заключить сделку с царем Пушкину продиктовала «внутренняя потребность переосмыслить и нравственно переоценить многое из того, что представлялось ему истинным в годы ссылки»322.

Профессор Питтсбургского университета (США) М. Г. Альтшуллер в связи со «Стансами» старательно копирует кирпотинские неувядаемые мысли, равно как и его стилистику: «Пушкин поверил в способность молодого царя управлять Россией лучше и успешнее, чем его предшественник. Новые политические взгляды и идеи нашли отражение в творчестве Пушкина последнего дестилетия»323.

Видно сразу, что все вышеупомянутые современные пушкинисты лишь старательно перепевают аргументацию Кирпотина, хотя на его приоритет основоположника так же, как Эйдельман и Лотман, не ссылаются. Вряд ли по незнанию, скорее, из рудиментарного чувства приличия.

Таким образом, пушкинистика вполне может претендовать на статус отдельной литературоведческой дисциплины, где традиционные научные принципы не соблюдаются. Ее уникальное чарующее своеобразие возникает в первую очередь благодаря атмосфере всеобщего бездумного плагиата, когда ученые могут излагать важную концепцию без указания ее автора, причем краденые доводы никто не проверяет на прочность.

* * *

Не приходится сомневаться и в том, что Пушкин все-таки тяготился вынужденным обетом молчания о волнующих его острых проблемах современности. «Я думаю пуститься в политическую прозу» (XIV, 69), — признался он Вяземскому в письме от 16 марта 1830 г. В связи с этим поэт делится циркулировавшими в Первопрестольной слухами: «Государь уезжая оставил в Москве проект новой организации, контр-революции Революции Петра. Вот тебе случай писать политический памфлет, и даже его напечатать, ибо правительство действует или намерено действовать в смысле европейского просвещения. Ограждение дворянства, подавление чиновничества, новые права мещан и крепостных — вот великие предметы» (XIV, 69)324.

+++

Не будь этого письма, никто бы даже не догадался, что соорудившего изящный и веселый «Домик в Коломне» автора втайне волновали важнейшие проблемы государственного устройства России.

Впрочем, к осени Пушкин успел разубедиться в благих намерениях царя, и в письме Вяземскому от 5 ноября он сравнивает политику властей с карточным шулерством: «Наконец и от тебя получил известие. Ты говоришь: худая вышла нам очередь. Вот! да разве невидишь ты что мечут нам чистый баламут; А мы еще понтируем! Ни одной карты налево, а мы все таки лезем — Поделом если останемся голы как бубны» (XIV, 122)325.

В следующем, 1831 году уже не оставалось ни малейших поводов для прекраснодушных иллюзий. Началась мрачная бесславная эпоха, которая спустя четверть века окончилась поражением России в Крымской войне. Выкорчевывание свободолюбия шло полным ходом и по всем фронтам, вплоть до того, что 30 июня правительство закрыло неблагонадежную «Литературную газету». «Надежды на любые формы сотрудничества с правительством Пушкин оставил»326,— пишет М. Ю. Лотман о той поре.

Как видно, авторитетный исследователь не читал письмо поэта А. Х. Бенкендорфу, написанное в конце июля 1831 г. Оно и понятно, ведь в 14-м томе Академического полного собрания сочинений этот поразительно интересный документ стыдливо затесался в скучный раздел «Деловые бумаги».

Некогда Н. К. Пиксанов признал это прошение «одним из темных пятен на памяти поэта», назвав планы Пушкина «политическим самосожжением»327.

Не прошло и месяца после запрещения «Литературной газеты», как Пушкин обратился через Бенкендорфа к государю императору с прошением, где, в частности, говорится: «С радостию взялся бы я за редакцию политического и литературного журнала, т. е. такого, в коем печатались бы политические и заграничные новости. Около него соединил бы я писателей с дарованиями и таким образом приблизил бы к правительству людей полезных, которые все еще дичатся, напрасно полагая его неприязненным к просвещению» (XIV, 256, курсив автора).

Разумеется, можно сочувственно понять резоны эстетствующего поэта, который брезгует лезть в зловонные дебри политики. Но по меньшей мере странно выглядел бы политический журналист, который, как мы выяснили, тщательно скрывает от публики свой «образ мнений».

Представьте себе, Пушкин и не пытался создать принципиально новый жанр политической прозы, чуждой изложению образа мыслей. Руководствуясь отменным любоначалием и здравомыслием, он намеревался следовать по вполне заурядному пути, давно проторенному официозными Ф. В. Булгариным и Н. И. Гречем. А именно, метать «чистый баламут» рука об руку с властями.

«Направление политических статей зависит и должно зависеть от правительства и в этом — издатели священной обязанностию полагают добросовестно ему повиноваться и не только строго соображаться с решениями цензора, но и сами готовы отвечать за каждую строчку, напечатанную в их журнале.

Злонамеренность или недоброжелательство было бы с их стороны столь же безрассудно как и неблагодарно» (XIV, 254), — усердно распинается автор письма.

Пушкин преисполнился решимости проституировать свое перо в угоду крепнущему деспотизму. Сам, по собственному почину, ради денег. Никаких иллюзий на этот счет не остается, поскольку в черновике письма поэт разъясняет Бенкендорфу свой основной резон: если государь император разрешит издавать новый литературно-политический журнал, тем самым он «дарует по 40 тысяч доходу двум семействам, и обеспечит состояние нескольких литераторов» (XIV, 254).

Не надо думать, что в ту пору злосчастный поэт погибал вместе с молодой женой от нищеты. На прошлое Рождество он получил от Смирдина гонорар за «Бориса Годунова», 10 000 рублей. В феврале, перед свадьбой он заложил подаренные отцом 200 душ в селе Кистеневе за 40 000 рублей ассигнациями^328. Он готовит издание «Повестей Белкина», рассчитывая на гонорар в 10 000 рублей. (См. письмо П. А. Плетневу, XIV, 189).

С другой стороны, уже в октябре он шлет письмо П. В. Нащокину, прося у того 15 000 рублей для частичной уплаты старых карточных долгов, и жалуется: «Мне совестно быть не окуратным, но я совершенно разстроился: женясь, я думал издерживать в трое против прежнего, вышло в десятеро» (XIV, 231).

Картина вырисовывается совершенно ясная. Пушкина, конечно же, волнуют «великие предметы» российской политики, он горит желанием ими заняться, но только с официального одобрения властей, в полном соответствии с государственной идеологией и, главное, за солидное денежное вознаграждение.

«Если государю императору угодно будет употребить перо мое, то буду стараться с точностию и усердием исполнять волю его величества и готов служить ему по мере моих способностей» (XIV, 256), — заверяет поэт царя, только что уничтожившего «Литературную газету».

Бурный всплеск верноподданнических чувств имел под собой надежную почву. Тогда, летом 1831 г., под сенью царскосельского парка встретились на прогулке две супружеские пары, государь император с беременной императрицей и сочинитель Пушкин с юной красавицей Натали. Завязалось приятное знакомство, о чем поэт не преминул известить в письмах своих друзей: «Царь со мною очень милостив и любезен. Того и гляди попаду во временщики…» (XIV, 196).

Что же касается письма на имя Бенкендорфа, там Пушкин без обиняков излагает соль своего тонкого замысла: «В России периодические издания не суть представители различных политических партий (которых у нас не существует) и правительству нет надобности иметь свой официальный журнал; но тем не менее общее мнение имеет нужду быть управляемо» (XIV, 256).

Ну, что тут скажешь? «Ай да Пушкин, ай да сукин сын…»

Каких-то десять лет назад он «горел свободой» и призывал посвятить Отчизне «души прекрасные порывы» (II/1, 72). Что ж, юношескую горячку благополучно излечила горечь ссылки в глухомань. До неузнаваемости преобразился поэт, чьи вольные стихи когда-то будоражили всю Россию.

Признаться, я долго и тщательно искал благовидное объяснение процитированному письму к Бенкендорфу, но так и не нашел. Наверно, мне не хватает соприродной изворотливости пушкинистов. Все может быть.

Можно попытаться объяснить пушкинское несомненное двуличие оковами дворянской чести, тем, что на аудиенции в Чудовом дворце он поклялся царю «сделаться другим». Но тогда уж давайте покончим с развесистыми бреднями о героическом поэте, который сохранил верность идеалам декабристов. Заодно придется признать, например, что стихотворение «Во глубине сибирских руд…» было вовсе не проявлением гражданской доблести, но только лишь невнятной, двояко толкуемой нелепицей.

Как ни крути, окончательно развеять недоумение не получается. Ведь искренний и мужественный Пушкин почему-то не сумел проявить в беседе с царем стойкость. Причем запредельной храбрости тут не требовалось. Он вполне мог не давать обет лицемерия и возвратиться к тягчайшим, невыносимым ужасам ссылки в семейной деревенской усадьбе.

В любом случае никто не понуждал его предлагать свои услуги в качестве проправительственного издателя, тем более, сразу после недвусмысленного удушения объединявшей либеральных авторов «Литературной газеты».

Хотя Н. К. Пиксанов почему-то предполагает, что Пушкиным двигала «потребность воздействовать на общество посредством повременного издания»329, менее всего можно заподозрить поэта в том, что он возмечтал о новом журнале ради народного блага. «Если бы ты читал наши журналы, то увидел бы что всё, что называют у нас критикой одинаково глупо и смешно. С моей стороны я отступился; возражать серьозно — не возможно; а паясить перед публикою не намерен. Да к тому-же ни критики, ни публика не достойны дельных возражений» (XIV, 196), — брезгливо разъяснял он в письме П. В. Нащокину в те же самые июльские дни, когда предлагал ко услугам государя императора свое верноподданное перо.

Кстати, в 1832 г. Пушкин все-таки получил разрешение издавать свою газету, однако дальше пробного оттиска дело не пошло. Главным образом потому, что начинающий издатель оказался крайне нерасторопным. Несколько месяцев Пушкин пытался привлечь на свою сторону Н. И. Греча, многоопытного соратника Ф. В. Булгарина, но переговоры окончились ничем^330.

Программа несостоявшегося издания дошла до нас благодаря написанному в первой половине сентября 1832 г. черновику пушкинского письма к М. П. Погодину: «Я хотел уничтожить монополию [„Северной пчелы“] — и успел. Остальное мало меня интересует. Шутки в сторону; от моей газеты я многого не ожидаю: часть политическая будет официально ничтожна, литературная — существенно ничтожна, ибо что прикажете говорить о веще, которая никого не интересует, начиная с литераторов — Браниться с журналами — весело раз в год — но ни к чему не ведет — Угождать публике восхищающейся пошлым балагурством Булгарина и безсмыслицей Полевого, было бы слишком низко, стихотворений печатать в ней не буду, ибо и Бог запретил метать бисеру перед публикой, на то проза-мякина» (XV,220).

Как известно, в русской культуре олицетворением продажного и рептильного писаки стал Ф. В. Булгарин. Но Пушкин решительно, хотя и безуспешно посягал на эту монополию.

Самое время вспомнить знаменитые строки Пушкина из письма кн. П. А. Вяземскому (вторая половина ноября 1825 г. Михайловское): «Толпа жадно читает исповеди, записки etc., потому что в подлости своей радуется унижению высокого, слабостям могущего. При открытии всякой мерзости, она в восхищении. Он мал, как мы, он мерзок, как мы! Врете, подлецы: он и мал и мерзок — не так, как вы — иначе» (XIII, 243–244, выделено автором).

Замечательные слова, превосходная глубочайшая мысль!

Не правы те, кто сочтет сомнительным и дурно пахнущим процитированное здесь моральное кредо Пушкина. Никак нельзя считать веления чести и совести одинаковыми для всех людей без изъятия.

Конечно же, всенародная знаменитость не чета какому-нибудь безвестному щелкоперу, который торгует своей совестью за миску чечевичной похлебки. Потому что прославленного поэта любят и чтут, ему верят, перед его авторитетом преклоняются.

Еще в 1825 году Вяземский писал ссыльному Пушкину в Михайловское: «Лучшие люди в России за тебя; многие из них даже деятельны за тебя; имя твое сделалось народною собственностью» (XIII, 221).

В 1827 году жандармский генерал-майор А. А. Волков доносил Бенкендорфу, что «редкий студент Московского университета не имеет сейчас противных правительству стихов писаки Пушкина»331.

Юный И. С. Тургенев, вспоминая свои студенческие годы, признается: «Пушкин был в ту эпоху для меня, как и для многих моих сверстников, чем-то в роде полубога. Мы, действительно, поклонялись ему»332.

Вот какой незаурядный человек стремился «с точностию и усердием исполнять волю» Николая I по прозвищу «Палкин».

Пылкие студиозусы не подозревали, что прославленный небожитель был готов по указке власти морочить подлую толпу, от которой он тщательно скрывал свои подлинные, небезопасные мысли. В тяжкие времена сгущавшегося мракобесия поэт, оказывается, рвался истово послужить своим чародейским пером главному душителю отечественной мысли и просвещения.

Да, он «мал и мерзок» иначе, нежели все мы. Гораздо гаже и омерзительней.

Часть 3. «Всякие пустяки»,

или О пользе бесполезного искусства

«Теперь-же все это мне надоело, и если меня оставят в покое, то верно я буду думать об одних пятистопных без рифм»

А. С. Пушкин (XIII, 167).

I

У ветреной музы Клио есть любимчики, а есть и злосчастные парии. Иных людей, оказавших решающее влияние на ход отечественной истории, ныне покрыла тень стыдливого забвения. Одного из таких выдающихся деятелей совершенно затмило сияние «солнца русской поэзии». Боюсь, даже среди пушкинистов далеко не каждый вспомнит, кто таков жандармский полковник И. П. Бибиков, и какую огромную роль в судьбе Пушкина сыграл сей верный слуга престола.

Впрочем, разберемся по порядку.

Редкий пушкинист откажет себе в удовольствии процитировать общеизвестные строки А. И. Герцена о николаевской эпохе: «Только звонкая и широкая песнь Пушкина раздавалась в долинах рабства и мучений; эта песнь продолжала эпоху прошлую, полнила своими мужественными звуками настоящее и посылала свой голос в далекое будущее. Поэзия Пушкина была залогом и утешением»1.

В глазах советских литературоведов Герцен обладал непререкаемым авторитетом, поскольку В. И. Ленин высоко оценил «писателя, сыгравшего великую роль в подготовке русской революции»2. Как следствие, никто не посмел даже заикнуться, что канонизированный предтеча большевиков, хотя и будучи талантливым литератором, все-таки написал о Пушкине сущую нелепость.

Впечатление «звонкой и широкой песни Пушкина» у Герцена породил вполне объяснимый выверт восприятия. Когда царь возвратил поэта из ссылки, будущему революционеру исполнилось всего четырнадцать лет от роду. В ту пору, прежде, чем «затворничество родительского дома пало», его круг чтения составляли в основном французские пьесы XVIII века из родительских «литературных закромов»3, как повествует он сам в «Былом и думах». И с вольнолюбивой лирикой Пушкина молодой Герцен ознакомился лишь позже, в университете, где «тетрадки запрещенных стихов ходили из рук в руки»4(курсив автора).

Естественно, пушкинские неподцензурные стихи десятилетней давности показались юноше животрепещущей новостью. А современники постарше видели ситуацию совсем иначе.

Из деревенской ссылки в Москву триумфально возвратился известный всей России «певец свободы», пострадавший за свои убеждения отчаянный смельчак, пламенный противник беззакония и деспотизма, воодушевлявший своими стихами декабристов.

И вот знаменитый поэт, живая легенда и олицетворение свободолюбия, открыто перешел на сторону Николая I, публично воспев ему хвалу в «Стансах».

Нетрудно понять, какое громадное впечатление произвел этот шаг Пушкина на просвещенное общество, начиная с родни нерчинских каторжников и кончая студентами, жадно читавшими под партой рукописные тетрадки с одой «Вольность» и стихотворением «Кинжал». (В 1827 году жандармский генерал-майор А. А. Волков сообщал А. Х. Бенкендорфу о том, что «редкий студент Московского университета не имеет сейчас противных правительству стихов писаки Пушкина»5).

Осторожно касаясь «прискорбных явлений и последствий злополучного 14 Декабря» на страницах записной книжки, кн. П. А. Вяземский справедливо расценивает как едва ли не главное зло последовавший за разгромом восстания политический раскол, «насильственное раздвоение общества». Случившееся тогда разделение России «на два неприятельских стана»6 оказалось глубочайшим и непреодолимым, ибо немыслим компромисс между свободой и рабством, просвещением и обскурантизмом, полицейским гнетом и человеческим достоинством.

Естественно, как водится в таких случаях, меж двух непримиримых лагерей существовала изрядная молчаливая прослойка колеблющихся, долго и мучительно выбирающих, к какому из станов примкнуть. Пушкин подал этим людям наглядный пример, предрешая их окончательный выбор. Если уж записной храбрец и романтический небожитель отказывается от борьбы за свободу, объявив себя сторонником нового царя, куда прикажете деваться рядовому человеку?

«Влияние отдельных личностей не так ничтожно, как склонны думать; личность — живая сила, могучий бродильный фермент, — даже смерть не всегда прекращает его действие. Разве не видели мы неоднократно, как слово, сказанное кстати, заставляло опускаться чашу народных весов, как оно вызывало или прекращало революции?»7, — писал А. И. Герцен, и тут с ним нельзя не согласиться.

В переломный момент русской истории веское слово Пушкина прозвучало на пользу Николаю I. Как рассудил впоследствии И. В. Киреевский об уже покойном императоре, «Пушкин сделал много для его славы, пожертвовав для нее большею частию своей»8.

Правление Николая I ознаменовало новую эпоху. Российский «золотой век» с его аристократическим укладом и кодексом чести стремительно разрушался. Взамен ему неуклонно набирал силу буржуазный строй, где личная выгода становится мерилом всех вещей, а рыцарственное поведение считают уделом блажных придурков.

На обломках величественной екатерининской России воздвигался угрюмый бюрократический режим с мощной машиной полицейского сыска. Жандарм, считавшийся еще при Александре I фигурой нерукопожатной, превращался в респектабельный столп государственности. Нормой отношения к голубому мундиру вместо брезгливости становилось опасливое почтение.

Пушкин безропотно принял новые правила игры. Лелея призрачные надежды на собственную свободу и преуспеяние, он сдался на милость коронованного жандарма без боя. Всячески стараясь поладить с полицейским государством, поэт изрядно поспособствовал его упрочению.

Как известно, и для Пушкина, и для России ничего хорошего из этого не вышло.

На мой взгляд, ренегатство Пушкина является безусловным историческим фактом. Тут нет повода для того, чтобы подыскивать психологические оправдания для поэта или заклеймить его позором. Важность любого памятного события определяется прежде всего тем, какие уроки для себя мы можем из него извлечь. Вот азбучное соображение, от которого упорно увиливают пушкинисты. Вместо того, чтобы рассматривать историческое значение пушкинской капитуляции, они переводят обсуждение в область идейных и психологических мотивировок. То есть в сферу достаточно зыбкую, где окончательный бесспорный вывод невозможен, зато неизбежны полярные мнения (впрочем, Пушкину, как символу национальной гордости, надлежит лишь петь осанну).

Об отношении царя к Пушкину написаны горы всяческой чуши, причем тут постарались и самые лучшие перья отечественной словесности.

«Николай вернул Пушкина из ссылки через несколько дней после того, как были повешены по его приказу герои 14 декабря. Своею милостью он хотел погубить его в общественном мнении, а знаками своего расположения — покорить его»9, — утверждал А. И. Герцен, чересчур демонизируя ненавистного императора. Ясно, что все-таки царь хотел не сокрушить пушкинскую репутацию, а ловко воспользоваться ею. То, что в результате популярность поэта скатилась под откос, оказалось для обоих участников сделки неожиданным побочным эффектом.

Даже такой искусный и рьяный апологет Пушкина, как Д. Д. Благой, вынужденно признавал: «Скоро, в особенности после появления пушкинских „Стансов“, в отношении к поэту многих из тех, кого он считал себе близкими по убеждениям, наступило резкое охлаждение, которое стало принимать все более широкие размеры. Если не „погубить“, то уронить Пушкина в общественном мнении царю удалось»10.

О том, до какой степени переменилось отношение к Пушкину, и по какой причине это произошло, позволяет судить хлесткая эпиграмма, принадлежащая перу А. Ф. Воейкова:

Я прежде вольность проповедал,

Царей с народом звал на суд;

Но только царских щей отведал

И стал придворный лизоблюд^11.

Пожалуй, самым гнусным лейтмотивом пушкинского мифа стали жалобы на современников поэта. Всячески оправдывая своего кумира, пушкинисты неявно подразумевают, что скудоумные простаки сочли отступником и лизоблюдом гения, который на самом деле постиг тайные пружины истории, обрел мудрость и широту взглядов, а потому открыто перешел на сторону деспотизма.

В частности, сетуют на то, что читающая публика якобы превратно истолковала опубликованные в начале 1828 г. «Стансы» как недостойную великого поэта верноподданническую лесть. И, дескать, лишь советские ученые, хотя и с огромным запозданием, все-таки сумели понять Пушкина правильно.

Так, «Стансы», по мнению В. С. Непомнящего, «были призывом к социальному миру и братству», однако убогие людишки не смогли оценить запредельное прекраснодушие и благородство поэта. «Милости и взаимного прощения не было в искалеченных страхом сердцах — и к его словам отнеслись как к чему-то принужденному, как к тактическому и корыстному шагу»12, — сокрушается исследователь.

Принципиальной новизны подхода у В. С. Непомнящего, впрочем, не наблюдается. «Лишь значительно позже это стихотворение было понято как заступничество за декабристов и призыв к реформам. Современники же Пушкина этих нот не расслышали»13, — объяснял ранее Л. П. Гроссман, ссылаясь на книгу В. Я. Стоюнина о Пушкине, опубликованную в 1881 г. Другими словами, более полувека подслеповатые русские читатели не могли уразуметь подлинный смысл «Стансов».

Не диво, что Пушкина изо всех сил выгораживал автор биографии, изданной в серии «Жизнь замечательных людей», Л. П. Гроссман. Но сходным образом рассуждал и А. В. Белинков, писатель, которого никак не приходится заподозрить ни в недостатке ума, ни в робости: «„Стансы“ все-таки не просто льстят (как это нередко случалось в отечественной поэзии и соседних искусствах), а преследуют цель, которая не бросает тени на автора, — они просят помиловать наказанных декабристов. Пушкину можно было возразить, что наивно таким способом пытаться воздействовать на Николая Павловича, но упрекать его за намерение таким способом поправить собственные дела, скорее всего, неверно»14.

Тем не менее, несмотря на благую цель и поучительные нотки, в «Стансах» отчетливо звучит не могучий пророческий вопль, а бодрый голосок придворного лакея. Тональность стихотворения подразумевает признание за царем его абсолютной нравственной безупречности и всесилия, когда исключена возможность для укоров, обличений или хотя бы оправданий, а допустима лишь всеподданнейшая просьба о милосердии, приправленная лестью.

Сравнение восстания на Сенатской со стрелецким бунтом не только льстило Николаю I, уподобляя его Петру Великому, но и придавало ореол исторической правоты свирепой расправе над декабристами. И современники, конечно же, расслышали эту главную концептуальную ноту «Стансов»[8]. Впрочем, по сей день никто не посмел публично заявить, что в стихотворении Пушкина исподволь упакована ядовитая клевета, изображающая декабристов врагами преобразований и противниками благодетельного монарха, посягающими на блистательное будущее России. А ведь сравнение их со стрельцами невозможно истолковать иначе.

У меня нет намерения изображать декабристов сущими ангелами, а Николая I злокозненным чудовищем. Все обстояло гораздо сложнее, да и речь сейчас идет о другом.

В назидание всему честному люду вольнолюбивый поэт сошел с Олимпа и распростерся на половичке возле царских сапог. Для историка в данном случае не особо интересны пушкинские резоны и побуждения, гораздо важнее то убийственное воздействие, которое оказал его демонстративный шаг на общественную жизнь России.

Постыдные «Стансы» стали естественным следствием поражения, которое потерпел Пушкин хмурым вечером 8 сентября 1826 года, когда в императорском дворце встретились на поединке две неравные силы. Царь обладал огромной властью, но грубой и внешней, простиравшейся лишь до того предела, который воздвигает мужество ее противника. Пушкин же располагал властью абсолютной, властью над умами и сердцами людей. Сокрушить ее мог только он сам, как и случилось впоследствии.

Чтобы окончательно восторжестовать на престоле, мало расстреливать бунтовщиков картечью, вешать их и ссылать на каторгу. Гораздо важнее одержать над ними моральную победу. Вот почему тайная полиция смотрела сквозь пальцы на то, как по всей России ходило в списках предсмертное письмо Рылеева к жене, исполненное глубочайшего смирения[9]. И вот почему ради полного духовного триумфа царю потребовалось не просто дать Пушкину амнистию, но и непременно рекрутировать поэта в свой лагерь.

Во время беседы в кабинете Чудова дворца Николай I видел перед собой плюгавого, припудренного дорожной пылью штафирку, прыщавого сифилитика, омерзительного атеиста, необузданного разгильдяя, с которым «нельзя быть милостивым»[10]. Однако, преодолевая раздражение и брезгливость, он провел искусную вербовку, беседуя снисходительным «отеческим» тоном.

Полагаю, царь орудовал безошибочно, поскольку основывался на гораздо более точном психологическом портрете, нежели легендарный облик, нарисованный льстивыми перьями пушкинистов.

В одном из всеподданнейших отчетов А. Х. Бенкендорфа (составленном директором канцелярии III Отделения М. Я. фон Фоком) читаем: «Кумиром партий, пропитанных либеральными идеями, мечтающих о революции и верящих в возможность конституционного правления в России, является Пушкин, революционные стихи которого, как „Кинжал“, „Ода на вольность“ и т. д. и т. д., переписываются и раздаются направо и налево»19.

Другими письменными характеристиками поэта, поданными на высочайшее имя до аудиенции, мы не располагаем. Но наверняка дело не обошлось без устных консультаций, ведь рабочий день императора неизменно начинался с личного доклада А. Х. Бенкендорфа^20.

Сохранились документы, позволяющие судить о том, какие отзывы о Пушкине мог получить царь из уст шефа тайной полиции.

Хотя номинально III Отделением руководил рассеянный, ленивый и недалекий генерал А. Х. Бенкендорф, фактически головным мозгом учреждения являлся полковник М. Я. фон Фок, многоопытный полицейский служака, возглавивший Особенную канцелярию Министерства внутренних дел еще при Александре I, в 1813 году^21. Ведая необъятным потоком рапортов, доносов и перехваченных писем, директор канцелярии знал все обо всех и, соответственно, составлял доклады для своего не шибко грамотного начальника.

Вот что писал фон Фок в донесении о Пушкине от 17 сент. 1826 г.: «Этот господин известен за мудрствователя (philosophiste), в полном смысле этого слова, который проповедует последовательный эгоизм с презрением к людям, ненависть к чувствам как и к добродетелям, наконец, деятельное стремление к тому, чтобы доставлять себе житейские наслаждения ценою всего самого священнoro. Этот честолюбец, пожираемый жаждою вожделений, как примечают, имеет столь скверную голову, что его необходимо будет проучить, при первом удобном случае. Говорят, что государь сделал ему благосклонный прием, и что он не оправдает тех милостей, которые его величество оказал ему»22.

Такую ворчливую характеристику можно приписать специфическому взгляду полицейского канцеляриста, с профессиональной подозрительностью наблюдавшего за жизнью поэта сквозь грязную оптику донесений и доносов. Однако Н. И. Греч в автобиографических записках поминает «благороднейшего» и «человеколюбивого» фон Фока, приводя тому наглядные примеры^23. Впрочем, и сам Пушкин в дневниковой записи от 4 сентября 1831 г. пишет, что недавно скончавшийся М. Я. фон Фок был «человек добрый, честный и твёрдый»24. А значит, следует признать, что уничижительный отзыв прекрасно осведомленного полицейского хотя бы отчасти справедлив.

Безусловно Пушкин не был таким полнейшим нравственным уродом, как показалось фон Фоку. Время от времени он испытывал, хотя и безрезультатно, душевные порывы, диктуемые благородством, состраданием и гражданским долгом. Исподволь его грызла совесть, против которой приходилось воздвигать рифмованные заслоны вроде стихотворения «Поэт и толпа» (1828).

Беда в том, что поэт не выдержал испытания царским кнутом и царским пряником. Начиная с осени 1822 года, после Кишиневского кризиса он старательно давил в себе пресловутые «души прекрасные порывы». А уж первая беседа с Николаем I изломала его окончательно.

Без сомнения, плоды успеха на аудиенции царь пожинал благодаря тщательной подготовке. Хотя процитированное выше донесение фон Фока о Пушкине составлено уже после аудиенции в Чудовом дворце, оно дает четкое представление о том, какие устные отзывы Николай I мог получить о поэте в кругу своих конфидентов. Так или иначе, услышанное им вполне согласовывалось с общим впечатлением, почерпнутым из доклада А. К. Бошняка и из поданного Пушкиным прошения о помиловании.

Еще до того, как Пушкин переступил порог царского кабинета, Николай I точно знал, из какого прихотливого сплава создан этот человек — опасный и влиятельный благодаря огромной популярности, а вместе с тем малодушный, донельзя эгоистичный «честолюбец, пожираемый жаждою вожделений», получивший крепкую острастку от Александра I и вроде бы ступивший на путь исправления.

Соображения государственной пользы диктовали необходимость воспользоваться его слабостями, переманить на свою сторону, приручить и использовать как ключевую фигуру для воздействия на образованные круги.

Вот ведь что интересно, на протяжении всей последующей жизни Николай I на поприще политики не блистал ни смекалкой, ни изяществом, предпочитая действовать грубым нахрапом. В случае с Пушкиным он явно воспользовался подсказкой. И даже известно, чьей именно.

На протяжении 1826 года приснопамятный Ф. В. Булгарин составил для III Отделения несколько аналитических докладов, и в том числе записку «Нечто о Царскосельском Лицее и о духе оного».

В этом документе с изумительным цинизмом рекомендованы средства к искоренению пагубного «Лицейского духа» (выражающегося в отсутствии чинопочитания и в презрении к казенному патриотизму) и разработана стратегия, которая будет способствовать «водворению истинных монархических правил».

«Для истребления Лицейского духа в свете, — объяснял Ф. В. Булгарин, — должно, во-первых, употребить благонамеренных писателей и литераторов, ибо все это юношество льнет к словесности и к людям, имеющим на оную влияние. В новом Цензурном Уставе находится одна важная погрешность, препятствующая преобразованию мыслей, — погрешность, с первого взгляда неприметная: там сказано, что все писатели должны непременно, под лишением собственности, стараться направлять умы к цели, предназначенной правительством. Это надлежало делать, но не говорить, потому что сим средством истребляется доверенность к правительству и писателям, и юношество не станет ничему верить, что писано будет по-русски, полагая, что все пишется не по убеждению, не по соображению ума, а по приказу. Надлежало бы заставить писателей доказывать, рассуждать и убеждать силою красноречия»25.

Как известно, Николай I рьяно исповедовал казарменный идеал общественного устройства, между тем Булгарин отстаивал необходимость индивидуального подхода и гибкой обработки человеческого материала: «Должно знать всех людей с духом Лицейским, наблюдать за ними, исправимых — ласкать, поддерживать, убеждать и привязывать к настоящему образу правления; возможность этого доказывается членами Арзамасского общества, которые, будучи все обласканы Правительством, сделались усердными чиновниками и верноподданными». Вольнодумцев «неисправимых» Булгарин посоветовал «растасовывать по разным местам государства обширного на службу, удаляя их только от пороховых магазинов, то есть от войска в бездействии» и от «легионов юношей» в крупных городах. А касательно обращения «с действующими противозаконно и явными ругателями»26, вдумчивый стратег воздержался от прямых рекомендаций, намекнув, что тут власти сами с усами.

Может легко показаться, что дельный совет, как следует обойтись с Пушкиным, Николай I почерпнул именно отсюда. Но, судя по всему, царь не читал булгаринский опус, и плодотворная идея осенила его благодаря посредникам.

Б. Л. Модзалевский, опубликовавший примечательный документ, резюмировал: «Урок и наставления Булгарина, данные в этой записке, не прошли бесследно, и агенты III Отделения к ним, несоменно, прислушались». В частности, рассуждал далее исследователь, одержимый «духом Лицейским» Пушкин, тем не менее, относился к разряду «исправимых», и на него следовало воздействовать лаской «в надежде сделать из него нового арзамасца-сановника»27.

Надлежит согласиться в целом со мнением Модзалевского, но жажда исторической справедливости диктует существенное уточнение. В рядах российской тайной полиции нашелся как минимум один тонкий стратег, умевший мыслить неординарно. За несколько месяцев до того, как Булгарин составил вышеупомянутую записку, жандармский полковник И. П. Бибиков отправил А. Х. Бенкендорфу чрезвычайно дельное письмо:

«Разделяя Ваши благородные намерения, я непрерывно размышляю о том, какими средствами можно было бы еще крепче связать узы, соединяющие государя с его народом, и полагаю, что, кроме тех важных предметов, о которых я имел честь вести с Вами беседу в моих письмах, необходимо сосредоточить внимание на студентах и вообще на всех учащихся в общественных учебных заведениях. Воспитанные, по большей части, в идеях мятежных и сформировавшись в принципах, противных религии, они представляют собою рассадник, который со временем может стать гибельным для отечества и для законной власти»28.

Несомненно, высказанное полковником важное соображение дошло до царя через Бенкедорфа. Тогда Николай I велел разработать концепцию народного образования, и в результате на свет появились как булгаринская записка «Нечто о Царскосельском Лицее и о духе оного», так и пушкинская записка «О народном воспитании». Заметьте, все это произошло с прямой подачи Бибикова.

Трудно судить, читал ли царь письмо смекалистого жандарма сам или же ознакомился с ним по пересказу Бенкендорфа. Так или иначе, далее там говорится: «необходимо учредить достаточно бдительное наблюдение за молодыми поэтами и журналистами. Однако при помощи одной лишь строгости нельзя найти помощи против того зла, которое их писания уже сделали и еще могут сделать России: выиграли ли что-нибудь от того, что сослали молодого Пушкина в Крым? Эти молодые люди, оказавшись в одиночестве в таких пустынях, отлученные, так сказать, от всякого мыслящего общества, лишенные всех надежд на заре жизни, изливают желчь, вызываемую недовольством, в своих сочинениях, наводняют государство массою мятежных стихотворений, которые разносят пламя восстания во все состояния и нападают с опасным и вероломным оружием насмешки на святость религии — этой узды, необходимой для всех народов, а особенно — для русских (см. „Гавриилиаду“, сочинение А. Пушкина)»29.

После чего следует замечательная фраза, отчеркнутая на полях карандашом и помеченная вопросительным знаком: «Пусть постараются польстить тщеславию этих непризнанных мудрецов, — и они изменят свое мнение, так как не следует верить тому, что эти горячие головы руководились любовью к добру или благородным патриотическим порывом, — нет, их пожирает лишь честолюбие и страх перед мыслью быть смешанными с толпою»30.

Обратите внимание, блестящий стратегический кунштюк рекомендован жандармом на основе достоверного психологического анализа.

Вряд ли в недрах тайной полиции пересекались пути петербуржца Булгарина, сотрудничавшего нештатно, и москвича, полковника Бибикова. Но оба прекрасно понимали, что власть нуждается в дрессировке литераторов, и что при этом нельзя орудовать исключительно хлыстом. Великолепная идея сиротливо носилась в воздухе, и, страшно даже подумать, она могла вовсе пропасть втуне под недоуменно вопрошающим карандашом начальства.

Вне всякого сомнения, Бенкендорф и Бибиков не раз встречались по долгу службы в августе 1826 года, в связи с организацией коронационных торжеств. Очень похоже на то, что попутно они обсуждали дело Пушкина. Смею предположить, поначалу глава жандармов воспринимал хитроумный рецепт полковника с прохладцей, но в концептуальном споре тот сумел одержать победу над генералом, а затем его мудрая рекомендация дошла до сведения царя.

Поразительный исход встречи с Пушкиным предрешил не царь. Несвойственная Николаю I стратегия, изящная и судьбоносная, вызрела в лоне тайной полиции. А законным обладателем пальмы первенства является вовсе не Булгарин, как померещилось Б. Л. Модзалевскому. Как ни крути, тут приоритет безусловно принадлежит Ивану Петровичу Бибикову.

Благосклонный читатель, пожалуйста, всмотритесь повнимательнее.

Перед вами двое людей, высвеченных яркими софитами ученых трудов. Поэт и царь на подмостках истории разыгрывают извечную драму, где отчаянно борются честь и корысть, долг и опаска. На чаши весов брошены соблазн милостей и страх опалы, а на кон поставлены благо народа и преуспеяние властей. Вглядывайтесь зорче, в густой тени кулис притаился режиссер эффектного действа, гениальный жандарм И. П. Бибиков, отнюдь не обласканный благодарной памятью потомков. Но, тем не менее, могучая мысль засекреченного титана движет царем и поэтом, словно шахматными пешками.

Вот что такое полицейское государство, дорогой читатель.

Прежде, до Николая I, в России власть чисто рефлекторно чинила жестокую расправу над инакомыслящими. Благодаря концептуальной новинке, предложенной полковником Бибиковым, отечественная тайная полиция сделала колоссальный шаг вперед[11]. По счастью, в шеренге голубых мундиров отыскался человек тонкого замечательного ума, проницательный стратег, который впервые в России выдвинул принцип переработки строптивой творческой интеллигенции в полезную для государственных нужд эластичную субстанцию.

В результате, как чеканно выразился Н. О. Лернер, 8 сентября 1826 г. «умный покорил мудрого»34. Такова каноническая точка зрения пушкинистики, широко распространенная и даже отчасти лестная для поэта, который якобы из-за своей возвышенной и благородной натуры не распознал коварную ловушку. Сверки с фактами это суждение не выдерживает.

Надеюсь, нет надобности вновь ссылаться на приведенные мной ранее цитаты из пушкинской переписки, мемуарных источников и полицейских документов. Из них явствует, что в поведении ссыльного Пушкина сквозила вовсе не «младенчески-божественная мудрость гениального певца»35 (Н. О. Лернер), а изворотливость циничного эгоцентрика. Так или иначе, ему вовсе не требовалось большого ума, чтобы раскусить нехитрую уловку и понимать, что царь протягивает пряник, причем в другой руке, отведенной за спину, держит кнут.

Методику ласкового укрощения вольнодумцев человечество изобрело, разумеется, задолго до И. П. Бибикова, более того, эффективность такой стратегии не составляла секрета и для самого Пушкина.

Гадая о причинах, по которым во Франции «вдруг явилась толпа истинно-великих писателей, покрывших таким блеском конец XVII века» (XI, 270), Пушкин писал: «Не смотря на ее видимую ничтожность, Ришелье чувствовал важность литературы. Великий человек, унизивший во Франции феодализм, захотел также связать и литературу. Писатели (во Франции класс бедный и насмешливый, дерзкий) были призваны ко двору и задарены пенсиями, как и дворяне. Людов. XIV следовал системе кардинала. Вскоре словесность сосредоточилась около его трона. Все писатели получили свою должность» (XI, 271).

Конечно же, об этом историческом прецеденте поэт знал задолго до того, как взялся за статью «О ничтожестве литературы русской» в 1834 году. И не приходится думать, что он вслепую проиграл заочную схватку с Бибиковым, утонченным жандармом, не уступающим по смекалке кардиналу Ришелье.

Дело тут, кстати говоря, не в изобретательском приоритете. К примеру, сам принцип тепловой машины был известен еще в античности, но на русской почве заманчивые рационализаторские предложения воспроизводятся в том же масштабе, в каком колоссальная воздуходувная машина Ивана Ползунова превосходила макет парового двигателя с двухдюймовым деревянным цилиндром, построенный Джеймсом Уаттом.

Культуртрегерские начинания великого Ришелье во Франции как-то потихоньку захирели, зато в России, спустя годы, при советской власти бибиковщина воскресла с невероятным размахом. С тех пор и по сей день так называемая «российская творческая интеллигенция» почти поголовно приобрела на своей упитанной физиономии неизгладимую складку верноподданнического рвения пополам с испугом, а ее гламурное великолепие исподволь оттеняется четким запашком полицейской портянки.

По моему скромному разумению, вклад И. П. Бибикова в русскую культуру заслуживает памятника, хотя вовсе не обязательно воздвигать ему монумент на Тверской, за плечом бронзового понурого поэта. Уместнее почтить его заслуги где-нибудь на территории историко-культурного заповедника, скажем, в подмосковном дачном поселке, где при мудром Сталине соорудили уютный лагерь для литературной элиты. И если в сердцах последователей Пушкина теплится хотя бы искра справедливости, они потребуют отлить фигуру выдающегося жандарма из чистого золота.

Историк и правовед В. В. Леонтович усматривал «важное различие между абсолютной монархией и современными тоталитарными государствами, которые не только подавляют общественное мнение, а организуют, то есть фальсифицируют, и на самом деле просто убивают его»36.

Исходя из этого наблюдения, можно с уверенностью утверждать, что 8 сентября 1826 года стало днем зарождения тоталитарного государства в России.

Пожалуй, указанную дату следует объявить государственным праздником, справляемым с надлежащей помпой, с торжественным заседанием и праздничным концертом, где за выдающийся вклад в дело порабощения мысли и низкопоклонства награждают видных деятелей, которые в обмен на привилегии драпируют собою зловонный срам властей.

А впрочем, я мечтаю об будущем, когда вот эта моя книга станет абсолютно неинтересной и ненужной, превратившись в собрание прописных истин, знакомых всем и каждому. Надеюсь, это в конце концов произойдет, но только в другой, грядущей России.

II

Как уже говорилось, разработанная И. П. Бибиковым стратегия увенчалась поначалу отменным успехом. Вскоре после аудиенции тайный агент И. Локателли рапортовал: «Все искренно радуются великодушной снисходительности императора, которая, без сомнения, будет иметь самые счастливые последствия для русской литературы. Известно, что сердце у Пушкина доброе, — и для него необходимо лишь руководительство. Итак, Россия должна будет прославиться и ожидать для себя самых прекрасных произведений его гения»37.

Истосковавшийся в деревенской глухомани поэт одним махом взлетел на вершину славы, осыпанный знаками всеобщего внимания и преклонения. «Прием от Москвы Пушкину одна из замечательнейших страниц его биографии», — отметил С. П. Шевырев^38.

Поэт и издатель карамзинского круга В. В. Измайлов в письме Пушкину от 26 сентября 1826 г. ввернул комплимент, роскошный, но ничуть не преувеличенный: «Завидую Москве. Она короновала императора, теперь коронует поэта» (XIII, 297). Пушкин, судя по всему, не понимал отчетливого подтекста этих лестных слов и воспринимал ажиотаж вокруг себя исключительно как заслуженную дань своему таланту.

Однако москвичи не только наслаждались оказией, сбегаясь поглазеть на знаменитость, — они восторженно чествовали «певца свободы», чье появление в Москве поначалу казалось им победой духовности над всесильным самодержавием. «Общество, подавленное репрессиями, боясь выражать свое недовольство прямо, находило отдушину в тех восторгах, которые расточало возвращенному из ссылки поэту. Торжество Пушкина в Москве 1826 г. было как бы противовесом только что прошедшим тягостным официальным торжествам, связанным с коронацией»39, — писал Ю. М. Лотман.

Справедливость этой догадки подчеркивает дальнейший ход событий, ибо ажитация публики оказалась недолговечной. Спустя всего полгода Пушкин переехал в Санкт-Петербург по причине, указанной С. П. Шевыревым: «Москва неблагородно поступила с Пушкиным: после неумеренных похвал и лестных приемов охладели к нему, начали даже клеветать на него, взводить на него обвинения в ласкательстве, наушничестве и шпионстве перед государем»40.

Разумеется, московская публика обнаружила в данном случае не просто зависть и склонность к злоязычию. Пушкин оказался далеко не первым поэтом в России, приближенным к монаршему престолу, однако ни Ломоносов, ни Державин[12], ни Карамзин, ни Жуковский не подвергались настолько оскорбительным нареканиям, и легко понять, почему. Никто из них не давал повода для обвинений в ренегатстве и для подозрений в двуличии.

Из полицейских донесений той поры вырисовывается картина, столь же отрадная для властей, сколь неприглядная для общественности. «Пушкин-автор в Москве и всюду говорит о вашем величестве с благодарностью и глубочайшей преданностью, за ним все-таки следят внимательно»41, — докладывал А. X. Бенкендорф Николаю I осенью 1826 года.

Само собой, рьяное раболепие перед суровым деспотом еще никогда и никого не украсило. Хуже того, в «старом» Пушкине видели оплот свободолюбия, эталон храбрости, олицетворенный «глас сердца благородный» (II/1, 266), а «новый» поэт являл собой разительный контраст по сравнению со «старым». Немудрено, что мыслящие люди очень скоро начали испытывать в той или иной степени отвращение и презрение к Пушкину.

О том, какие грязные наветы и слухи роятся вокруг его имени, Пушкин знал. В черновике письма к Вяземскому от 1 сентября 1828 г., написанного «посреди хлопот и неприятностей всякого рода», среди которых следствие по делу о «Гавриилиаде» несомненно занимает первое место, он беззаботно посмеивается: «Алексей Полторацкий сболтнул в Твери, что я шпион, получаю за то 2500 в месяц (которые были бы очень мне пригодились благодаря крепсу), и ко мне уже являются троюродные братцы за местами и милостями царскими» (XIV, 266). Но наедине с собой ему наверняка было не до смеха.

Чего-чего, а доносчиков у III Отделения хватало. Любимец читающей публики Пушкин обладал колоссальным влиянием на общественное мнение, и разменивать этот козырь на вульгарный шпионаж не имело смысла. Лучшая часть образованных кругов, исповедовавшая идеалы просвещения и свободолюбия, видела в «певце свободы» свою гордость, надежду и опору. Соответственно, вербовка «солнца русской поэзии» стала мастерским ударом в солнечное сплетение тогдашнего российского общества.

Последствий не пришлось долго ждать.

Как известно, последние годы жизни Пушкина оказались омрачены разочарованием и отчуждением читателей. Почти половина творческой биографии поэта, начиная с 1828 года, прошла под знаком жестокого разлада с общественностью и критикой. Однако столь важное, из ряда вон выходящее обстоятельство не пользуется почему-то особым вниманием исследователей.

Скажем, альковные приключения классика исследованы в пухлых монографиях с невероятной дотошностью. А вот прижизненную критику пушкинских произведений, начиная с разгромных рецензий на «Полтаву» в 1829 году, пушкинисты отнюдь не жалуют вниманием. В основном они поминают язвительные выпады Ф. В. Булгарина, который в сознании русского читателя наделен презумпцией абсолютной неправоты, да еще с умилением смакуют редкие сочувственные отзывы о Пушкине.

При этом потребностью доискаться до корней мучительной драмы, постигшей поэта, ученые мужи не обременены. Чтобы избавиться от тягот умственного труда, в пушкинистике давно существует волшебный набор палочек-выручалочек на все случаи жизни. Одним из таких магических паллиативов успешно служит пресловутое «непонимание гения толпой».

Например, В. Э. Вацуро объяснял постигшее Пушкина «растущее взаимное непонимание с читательской аудиторией» так: «Публика не успевала за стремительным развитием поэта, опережавшего свое время»42.

Ранее В. В. Вересаев писал о Пушкине: «Чем больше мужало и углублялось его творчество, чем дальше уходил он вперед, тем меньше начинала его понимать критика, тем холоднее начинали относиться читатели»43.

Подобные цитаты, выкроенные по общепринятому шаблону, можно приводить очень долго. Практически единогласно пушкинисты разъясняют, что слава позднего Пушкина померкла из-за чисто вкусовых разногласий, вызванных якобы стремительной эволюцией классика.

В. Э. Вацуро, в частности, отмечал, что такие пушкинские творения, как «История Пугачева» и «Анджело», встретили у современников «совершенное равнодушие»44. Но, увы, в глазах читателя XXI века упомянутые произведения все так же представляют собой скучную, бессмысленную историческую хронику и вялый рифмованный пересказ трагедии Шекспира «Мера за меру». Утверждать, будто они опередили свой век, попросту смешно.

Почти всякий исследователь, пишущий о позднем Пушкине, не упускает случая порассуждать о гении, обогнавшем свое время, и посетовать на незрелость его косных критиков. Лишь изредка встречаются неординарные мнения, например, Г. Е. Потапова в предисловии к сборнику прижизненных отзывов о Пушкине взвешенно рассуждает: «Принято сетовать на то, что новаторство зрелого Пушкина не было по достоинству оценено его современниками. Но следует учесть, что в чем-то современники были по-своему правы. Пушкин 1830-х гг. действительно не вводит в русскую словесность ни заманчивого нового материала, который могли бы вслед за ним разрабатывать последователи, ни новых форм, которые несли бы на себе печать европейской моды и поддавались бы тиражированию»45.

Размах и глубина пушкинской прижизненной драмы настолько велики, что ее куцее шаблонное разъяснение никуда не годится.

Скажем прямо, судьба Пушкина уникальна. Поэт в расцвете сил и дарования, взмывший на пик популярности, окруженный всеобщим любовным преклонением, вдруг оказался нещадно побиваем критическими каменьями со всех сторон, причем жестокая обструкция продлилась восемь лет, и конец ей положила только трагическая кончина.

Конечно же, такое случилось неспроста, и дело тут явно не в эстетических разногласиях между гением и узколобой толпой. Пора бы наконец уяснить одну из главных причин, по которой неимоверная пушкинская слава вдруг померкла.

Пускай маститые ученые щеголяют непониманием Пушкина, ибо каждый зарабатывает свой хлеб, как умеет. Только вот не надо считать неотесанными дураками современников поэта. Увы, они слишком хорошо поняли, что к чему.

В рецензии на «Полтаву», опубликованной в 1829 году, Кс. А. Полевой прямо указал на основную причину прежней популярности Пушкина: «Но не разнообразный гений его, не прелесть картин увлекали современную молодежь, а звучные стихи, изображавшие их дух, от которого после сам Пушкин освободился и причисляет его к заблуждениям своей юности»46.

Соответственно, всеобщее преклонение перед главой российского Парнаса начало стремительно убывать с тех пор, как публика уяснила, что царские милости Пушкин оплатил отказом от всего того, к чему он ранее призывал в своих неподцензурных стихах. И чересчур понятливые современники не смогли переварить мысли о том, что ради возможности танцевать мазурку на московских балах поэт отрекся от идеалов, за которые отправились на каторгу лучшие из его читателей.

«Нет славы, нет репутации, которые устояли бы при мертвящем и принижающем соприкосновении с правительством. В России все те, кто читают, ненавидят власть; все те, кто любят ее, не читают вовсе или читают только французские пустячки. От Пушкина — величайшей славы России — одно время отвернулись за приветствие, обращенное им к Николаю после прекращения холеры, и за два политических стихотворения»47, — писал А. И. Герцен в уже цитировавшейся здесь книге «О развитии революционных идей в России». Подытоживая сказанное, он сделал хлесткий бесспорный вывод: «В России ренегату не прощают»48. Если попробовать свести воедино его высказывания о Пушкине, получается, что «в долинах рабства и мучений» звучала «звонкая и широкая песнь» ренегата.

По счастью, неувязка разрешается легко. Ранее по тому же поводу рассуждал В. Г. Белинский, причем его выражения не допускают разночтений. В знаменитом зальцбургском письме к Н. В. Гоголю, не будучи стеснен клещами цензуры, великий критик высказался напрямик: «Титло поэта, звание литератора у нас давно уже затмило мишуру эполет и разноцветных мундиров. И вот почему у нас в особенности награждается общим вниманием всякое так называемое либеральное направление, даже и при бедности таланта, и почему так скоро падает популярность великих поэтов, искренно или неискренно отдающих себя в услужение православию, самодержавию и народности. Разительный пример — Пушкин, которому стоило написать только два-три верноподданических стихотворения и надеть камер-юнкерскую ливрею, чтобы вдруг лишиться народной любви»49.

В целом мнения Белинского и Герцена безусловно сходятся, невзирая на небольшой разнобой в датировке. Стихотворение «Герой» написано по случаю эпидемии холеры в 1830 г., «Клеветникам России» и «Бородинская годовщина» датируются 1831 г., а званием камер-юнкера царь пожаловал Пушкина в 1834 г.

Узловыми тут выглядят события 1831 года, когда бывший «певец свободы» воспел кровавый разгром польских повстанцев, боровшихся против чужеземного ига. Его поступок оказался воспринят общественностью, мягко говоря, неоднозначно. Спустя годы Ф. Ф. Вигель засвидетельствовал: «Вспомним стихи Пушкина „Клеветникам России“ в 1831 году. С каким живым участием рукоплескали им в Петербурге; в Москве же, знаешь сам, названы они огромным пятном в его поэтической славе»50.

Столь однозначная географическая привязка пускай останется на совести мемуариста. Кажется, среди пушкинских близких друзей разве что москвич П. Я. Чаадаев одобрил его псевдопатриотические опусы: «Я только что прочел ваши два стихотворения. Друг мой, никогда еще вы не доставляли мне столько удовольствия. Вот вы, наконец, и национальный поэт; вы, наконец, угадали свое призвание. Не могу достаточно выразить свое удовлетворение. <…> Стихотворение к врагам России особенно замечательно; это я говорю вам» (XIV, 228, 439–440, франц.).

Писатель, публицист и композитор Н. А. Мельгунов в письме С. П. Шевыреву так отзывался о стихах Пушкина на взятие Варшавы: «Мне досадно, что ты хвалишь Пушкина за последние его вирши. Он мне так огадился как человек, что я потерял к нему уважение даже как к поэту»51.

Высказанное Мельгуновым жесткое мнение разделяли многие мыслящие люди, включая самых близких друзей Пушкина. Долли Фикельмон перестала с ним здороваться. Г. А. Римский-Корсаков заявил, что из-за стихотворения «Клеветникам России» отказывается впредь «приобретать произведения Русского Парнаса»52. Тут нелишне отметить, что осенью 1826 года Пушкин, Г. А. Римский-Корсаков и кн. П. А. Вяземский посещали московские балы в виде неразлучного трио^53.

Что же касается кн. П. А. Вяземского, то он не раз горячо спорил с Пушкиным из-за польского восстания, а 22-го сентября 1831 г. разразился в своей записной книжке пространной отповедью.

«Пушкин в стихах своих: Клеветникам России кажет им шиш из кармана. Он знает, что они не прочтут стихов его, следовательно, и отвечать не будут на вопросы, на которые отвечать было бы очень легко, даже самому Пушкину. За что возрождающейся Европе любить нас? Вносим ли мы хоть грош в казну общего просвещения? Мы тормоз в движениях народов к постепенному усовершенствованию нравственному и политическому. Мы вне возрождающейся Европы, а между тем тяготеем на ней. Народные витии, если удалось бы им как-нибудь проведать о стихах Пушкина и о возвышенности таланта его, могли бы отвечать ему коротко и ясно: мы ненавидим или, лучше сказать, презираем вас, потому что в России поэту, как вы, не стыдно писать и печатать стихи подобные вашим.

Мне так уж надоели эти географические фанфаронады наши: От Перми до Тавриды и проч. Что же тут хорошего, чем радоваться и чем хвастаться, что мы лежим врастяжку, что у нас от мысли до мысли пять тысяч верст, что физическая Россия — Федора, а нравственная — дура. Велик и Аникин, да он в банке.

Вы грозны на словах, попробуйте на деле.

А это похоже на Яшку, который горланит на мирской сходке: да что вы, да сунься-ка, да где вам, да мы-то! Неужли Пушкин не убедился, что нам с Европою воевать была бы смерть. Зачем же говорить нелепости и еще против совести и более всего без пользы? Хорошо иногда в журнале политическом взбивать слова, чтобы заметать глаза пеною, но у нас, где нет политики, из чего пустословить, кривословить? Это глупое ребячество или постыдное унижение. Нет ни одного листка Journal de Debats, где не было бы статьи, написанной с большим жаром и с большим красноречием, нежели стихи Пушкина. В „Бородинской годовщине“ опять те же мысли, или то же безмыслие. Никогда народные витии не говорили и не думали, что 4 миллиона могут пересилить 40 миллионов, а видели, что эта борьба обнаружила немощи больного, измученного колосса. Вот и все: в этом весь вопрос. Все прочее физическое событие. Охота вам быть на коленях пред кулаком. И что опять за святотатство сочетать Бородино с Варшавою? Россия вопиет против этого беззакония»54 (выделено автором).

Увы, открытая полемика со лжепатриотическим бахвальством при Николае I была немыслима. Окончательно спор между Пушкиным и Вяземским разрешился гораздо позже, когда казарменно-полицейская Россия потерпела тяжелейшее и унизительное поражение в Крымской войне.

Но в сознании пушкинистов, как это ни странно, вопиющее моральное убожество николаевского режима и его плачевная судьба никак не увязаны со священным именем Пушкина. А горделивые славословия поэта душителям свободы принято трактовать не иначе, как похвальный патриотизм. В частности, философ-эмигрант С. Л. Франк утверждал, что «национально-патриотическое умонастроение» определялось у Пушкина «сурово-трезвым пониманием государственных интересов России»55.

Впрочем, на подобную казуистику давным-давно возразил кн. П. А. Вяземский, писавший Е. М. Хитрово: «Как огорчили меня эти стихи! Власть, государственный порядок часто должны исполнять печальные, кровавые обязанности, но у Поэта, слава Богу, нет обязанности их воспевать»56.

Тут заодно можно было бы пространно порассуждать, пристало ли «певцу свободы» славить кровавую расправу над свободолюбивыми поляками. Интересно также разобраться, в какой степени пушкинский публично декларируемый патриотизм согласуется с его же приватными излияниями в письме тому же Вяземскому: «Я конечно презираю Отечество мое с головы до ног…» (XIII, 280).

В любом случае хваленая любовь Пушкина к России далеко не беспримесна, но все же в данном случае предпочту сосредоточиться на подробностях трогательного флирта между поэтом и юным полицейским государством. Как удалось выяснить П. И. Бартеневу, патриотический пыл Пушкина облекся в стихотворную форму непосредственно по заказу царя: «Граф А. В. Васильев сказывал, что, служа в 1831 г. в лейб-гусарах, однажды летом он возвращался часу в четвертом утра в Царское Село, и, когда проезжал мимо дома Китаева, Пушкин зазвал его в раскрытое окно к себе. Граф Васильев нашел поэта за письменным столом в халате, но без сорочки (так он привык, живучи на юге). Пушкин писал тогда свое послание „Клеветникам России“ и сказал молодому графу, что пишет по желанию государя»57.

Чтобы не отвлекаться, просто возьмем на заметку этот примечательный факт. Он еще пригодится для обсуждения пушкинской концепции «чистого искусства» и его рифмованных деклараций об абсолютной независимости поэта.

Итак, факты прямо указывают, что стихотворения «Клеветникам России» и «Бородинская годовщина» стали двумя несмываемыми пятнами на репутации Пушкина. Однако уже к 1831 году слава поэта поблекла настолько, что Н. И. Надеждин в рецензии на «Бориса Годунова» приводит злую эпиграмму (видимо, сочиненную им самим):

И Пушкин стал уж скучен,

И Пушкин надоел,

И стих его не звучен,

И гений отлетел^58.

Впрочем, уже тогда не были новинкой свирепые журнальные нападки на Пушкина. Для критиков того времени не представлялось возможным печатно высказать подлинную причину своего неприятия новых пушкинских творений. Однако их презрение и негодование отчасти выплеснулось в полемике вокруг злополучного послания «К вельможе», опубликованного весной 1830 г. Поэта хором обвинили в низкопоклонстве столь разные по духу издания, как «Северная пчела», «Московский телеграф» и «Славянин».

Само собой, подцензурная пресса никак не могла помянуть недобрым словом «Стансы», прославляющие государя императора. Зато на угодливом стихотворении, посвященном к князю Н. Б. Юсупову, критики смогли отыграться сполна.

От взгляда современников не могла укрыться пушкинская сервильность, безошибочно подмеченная впоследствии Д. П. Святополком-Мирским: «У Пушкина лакейство проникает глубже, в самую сердцевину его творчества, диктует ему стихи, равные по силе лучшим из его достижений (напр. „Полтава“), затемняет его историческое зрение до того, что он одно время видит в Николае носителя исторического прогресса и самый бунт его против собственного лакейства окрашивается в фантастические цвета „шестисотлетнего дворянства“»59.

Спустя годы Пушкин в черновике «Путешествия из Москвы в Петербург» пытался отстоять казавшееся ему несомненным право русского писателя на угодничество, апеллируя к авторитету Ломоносова и зарубежным образцам: «Что почиталось в Англии и во Франции честию, то было бы у нас унижением» (XI, 228). В сноске оказался упомянут и прискорбный инцидент с посланием «К вельможе»: «Все журналы пришли в благородное бешенство… Сие несчастное послание было всенародно предано проклятию, и с той поры слава <Пушкина> упала совершенно» (XI, 228). Об истинной подоплеке столь дружного и ярого шельмования поэт, похоже, так и не догадался.

Впрочем, и 1830-й год не приходится считать рубежом, после которого пушкинская слава стала клониться к закату. Уже рецензия Кс. А. Полевого на «Полтаву», опубликованная в 1829 году, начинается многозначительной констатацией: «В русской публике давно слышны жалобы на безотчетные похвалы сочинениям Пушкина»60.

Опубликованной в марте 1829 года «Полтаве» критики оказали прохладный прием, хотя она безусловно являлась гораздо более зрелым произведением, нежели юношеские романтические поэмы Пушкина. Такое странное обстоятельство исследователи ныне обсуждают свысока, и все как один упускают из виду немаловажную деталь. А именно, автор предпослал своему творению недвусмысленный эпиграф из Байрона:

The power and glory of the war,

Faithless as their vain votaries, men,

Had pass’d to the triumphant Czar (V, 16).

В переводе: «Мощь и слава войны / Как и люди, их суетные поклонники, / Перешли на сторону торжествующего царя» (V, 524). Байроновские строки служили указующим перстом, который придавал исторической поэме отчетливые злободневные смыслы.

Современники Пушкина оказались проницательны и достаточно брезгливы, поэтому «Полтава» огорошила их ничуть не меньше «Стансов». Восторгаться поэмой, чей эпиграф прямо намекал на расправу преемника Петра Великого с изменниками-декабристами, читателям оказалось не под силу[13]. Но, опять-таки, из-за подцензурности журнальных рецензий претензии к автору «Полтавы» внешне сводились к разбору эстетических недочетов.

На мой взгляд, все-таки падение пушкинской популярности началось гораздо раньше, чем указывают Белинский и Герцен. Первый мощный удар по своему реноме поэт нанес, опубликовав стихотворение «Стансы».

Секретный доклад М. Я. фон Фока «О начале собраний литературных» содержит сведения о вечеринке у О. Сомова 31 августа 1827 г., где, по мнению автора доклада, «лучше всего обнаружился» дух петербургских литераторов.

«За ужином, при рюмке вина, вспыхнула веселость, пели куплеты и читали стихи Пушкина, пропущенные государем к напечатанию. Барон Дельвиг подобрал музыку к стансам Пушкина, в коих государь сравнивается с Петром. Начали говорить о ненависти государя к злоупотреблениям и взяточникам, об откровенности его характера, о желании дать России законы, — и, наконец, литераторы до того вспламенились, что как бы порывом вскочили со стульев с рюмками шампанского и выпили за здоровие государя. Один из них весьма деликатно предложил здоровие ценсора Пушкина, чтобы провозглашение имени государя не показалось лестью, — и все выпили до дна, обмакивая стансы Пушкина в вино.

„Если б дурак Рылеев жил и не вздумал взбеситься, — сказал один, — то клянусь, что он полюбил бы государя и написал бы ему стихи“. — „Молодец, — дай Бог ему здоровие — лихой“, — вот что повторяли со всех сторон»61.

Нечего сказать, достойную компанию избрал Пушкин для вакхических утех. Судя по докладу фон Фока, отставной «певец декабризма» воспринял гнусное оскорбление памяти казненного друга с молчаливым одобрением. Как ни странно, пылкий «невольник чести» не возмутился, не влепил пощечину, не вызвал никого на дуэль, разве что осушил следующую рюмку шампанского.

Однако не все мыслящие люди разделяли сервильный энтузиазм пушкинских собутыльников, и с этим приходилось считаться. Уже осенью 1827 года Пушкин счел нужным прибегнуть к публичным оправданиям, взявшись писать стихотворение «Друзьям».

Нет, я не льстец, когда царю

Хвалу свободную слагаю:

Я смело чувства выражаю,

Языком сердца говорю.

Его я просто полюбил:

Он бодро, честно правит нами;

Россию вдруг он оживил

Войной, надеждами, трудами (III/1, 89).

Примечательно, что в черновике далее красуется жалобная строчка: «Я жертва мощной клеветы» (III/2, 643). Однако для того, чтобы замарать имя Пушкина, никаких злобных наветов и не требовалось. Публике вполне хватало восторженных панегириков, которые он повсюду расточал царю-вешателю.

Подробности можно почерпнуть из все тех же донесений М. Я. фон-Фока: «Поэт Пушкин ведет себя отлично хорошо в политическом отношении. Он непритворно любит государя и даже говорит, что ему обязан жизнью, ибо жизнь так ему наскучила в изгнании и вечных привязках, что он хотел умереть. Недавно был литературный обед, где шампанское и венгерское вино пробудили во всех искренность. Шутили много и смеялись и, к удивлению, в это время, когда прежде подшучивали над правительством, ныне хвалили государя откровенно и чистосердечно. Пушкин сказал: „меня должно прозвать или Николаем, или Николаевичем, ибо без него я бы не жил. Он дал мне жизнь и, что гораздо более, — свободу: виват!“»62.

И вот, пытаясь смыть клеймо корыстного лизоблюда, поэт пишет:

Я льстец! Нет, братья, льстец лукав:

Он горе на царя накличет,

Он из его державных прав

Одну лишь милость ограничит.

Он скажет: презирай народ,

Глуши природы голос нежный,

Он скажет: просвещенья плод —

Разврат и некий дух мятежный! (III/1, 90).

Эти строки не следует читать по диагонали, они заслуживают скрупулезного обдумывания. Пытаясь уразуметь аргументацию Пушкина, читатель приходит к логическому выводу, будто автор стихотворения старается ограничить «державные права» императора, причем в гораздо большей степени, чем какой-то вымышленный подхалим.

Но следом за такой беспомощной чепухой автор громоздит и вовсе скандальную несуразность. Он противопоставляет себя некоему воображаемому густопсовому реакционеру, который стремится угодить императору своими несусветными высказываниями. А отсюда явствует, что презрение к народу и ненависть к просвещению непременно должны польстить Николаю I.

Череду отборных ляпсусов достойно увенчала концовка стихотворения:

Беда стране, где раб и льстец

Одни приближены к престолу,

А небом избранный певец

Молчит, потупя очи долу (III/1, 90).

Тут недалеко до умозаключения, что государя окружают, за вычетом богоизбранного Пушкина, исключительно рабы и льстецы. Как видим, «умнейший человек России» не всегда отдавал себе отчет, какие уморительные двусмысленности топорщатся в его стихах.

Когда поэт через А. Х. Бенекендорфа обратился к царю за разрешением опубликовать послание «Друзьям», высочайший цензор начертал на экземпляре стихотворения резолюцию: «Это можно распространять, но нельзя печатать»63.

О решении царя Бенекендорф известил Пушкина в письме от 5 марта 1828 г.: «Что же касается до стихотворения Вашего, под заглавием: „Друзьям“, то его величество совершенно доволен им, но не желает, чтобы оно было напечатано» (XIV, 6).

Странновато выглядит августейший отзыв, сочетающий запрет с дозволением. Похоже, царь оказался внимательным читателем и, запрещая публикацию стихотворения, он руководствовался не только рыцарской щепетильностью.

Однако нашлись и те, кто оценил пушкинские благоглупости по достоинству, не стесняясь в выражениях. К примеру, его друг, замечательный поэт Н. М. Языков в сентябре 1828 года писал брату: «Стихи Пушкина „К друзьям“ — просто дрянь. Этакими стихами никого не выхвалишь, никому не польстишь, и доказательством тонкого вкуса в ныне царствующем государе есть то, что он не позволил их напечатать»64. Примечательно, что столь жесткий отзыв дал человек, на которого Пушкин «надеялся как на скалу»65.

Насчет стихотворений «Стансы» и «Друзьям» в пушкинистике опять-таки господствует шаблонное мнение, якобы они были написаны исключительно оттого, что поначалу благородный поэт очутился в плену иллюзий, будучи околпачен коварным царем.

Легко заметить, что такое псевдообъяснение характеризует умственные способности Пушкина не самым благоприятным образом. Поэтому исследователям приходится натужно и витиевато разъяснять, с какой стати проницательный «поэт, так метко охарактеризовавший „отвратительное лицемерие“ Екатерины и двуличность „арлекина“ Александра, поверил в искренность Николая»66 (Д. Д. Благой).

А ведь с самого начала отношения Пушкина с царем и Бенкендорфом складывались так, что ни малейшей пищи для благодушных иллюзий не оставалось.

«Войдя в кабинет Чудовского дворца, 8 сентября 1826 г., на аудиенцию к Николаю I, хотя и ссыльным, но духовно свободным человеком, он вышел оттуда, по меткому выражению Н. О. Лернера, „свободным поднадзорным“, — и с этого дня голубая, громоздкая, но мягкая фигура жандарма Бенкендорфа становится рядом с поэтом и неотступно, по пятам, сопровождает его уже до самой могилы, преследуя даже за пределами гроба»67, — соболезнующе писал Б. Л. Модзалевский.

Казалось бы, экая невидаль… В сегодняшней России общественная мораль настолько мутировала, что ревностное попечение спецслужб о писателях и журналистах не вызывает оторопи, не говоря уже о решительном возмущении. Может, например, выясниться, что застреленную в собственном подъезде журналистку до самой ее смерти держали под непрерывной слежкой сотрудники ФСБ. И ведь ни у кого не возникло наивных вопросов, а с какой стати и по какому праву это происходило.

На исходе двадцатого века доподлинно выяснилось, во что народу обходится владычество тайной полиции. Оно приводит к тому, что цвет нации томится в застенках или прозябает в изгнании, а страну подминает лавина зверства и трусости, наглой лжи и опасливого молчания. Мясорубка политического сыска набирает обороты, корежа и перемалывая судьбы оклеветанных, сгинувших, замученных и расстрелянных людей.

Мы теперь знаем, к чему это приводит. Пора бы понять и то, как это начинается.

Если раскрыть новейший учебник для студентов-филологов, оттуда можно почерпнуть немаловажную пищу для раздумий. Как утверждает Н. Н. Скатов, к концу жизни Пушкин «оказывается фактически во главе русской жизни в самом обширном смысле, становясь синонимом уже не только русской литературы, но и синонимом России»68.

Ну что ж, если это не пустые напыщенные словеса, тем интереснее присмотреться к тому, как зарождалось полицейское государство в нашем Отечестве.

Когда государь император препоручил поэта заботам шефа жандармов, для них обоих началась пора взаимного обучения и воспитания. Тайная полиция училась тому, каким манером следует обращаться с властителями народных дум, а Пушкин старательно постигал навык житья под сапогом у полицейского.

III

Стоя в кабинете Чудова дворца перед рослым и статным императором, завороженный его мощным магнетизмом властности, Пушкин не уразумел самого главного — кто на самом деле является хозяином положения, на чьей стороне решающий перевес, и кто вправе диктовать свои условия.

Что самое удивительное, поэт отлично знал себе цену. Позже, летом 1830 г., он напишет в черновике письма А. X. Бенкендорфу: «Могу сказать что в последнее пятилетие царствования покойного государя, я имел на всё сословие литераторов гораздо более влияния чем министерство, не смотря на неизмеримое неравенство средств» (XIV, 280).

Горделивые строки не были зряшным хвастовством. Более того, бесспорный статус флагмана российской словесности открывал, в свою очередь, возможности для глубокого воздействия на образованные круги общества и, шире говоря, на будущее России.

Как указывал историк М. К. Лемке, «в 1826–1855 годах мало заметное революционное начало сосредоточивалось исключительно в литературе, бывшей единственным орудием борьбы общества с деспотизмом власти»69. Угрожающее самодержавию оружие надлежало выбить из рук народа и перехватить цепкими перчатками жандармов. Тут-то царю и пригодился Пушкин.

Без сомнения, поэт запросто мог бы обойтись без царских милостей, а вот царь нуждался в укрощенном «певце свободы» до зарезу.

И ведь Николай I действовал на аудиенции отнюдь не с позиций силы, не с уверенностью в своем абсолютном могуществе. Разумеется, он вел себя в соответствии с царским саном, ниспосылая собеседнику «отеческие наставления», но вместе с тем постарался задобрить Пушкина, притом не задев его самолюбия.

Как уже отмечалось, ключевым моментом беседы стала скрепленная рукопожатием клятва, когда царь потребовал от поэта ни много, ни мало поступиться его духовной свободой. И знаменитый дуэлянт и бунтарь оказался на поверку, как в точности предугадал жандарм Бибиков, бесхребетным слабаком.

Николай I самолично удостоверился, что Пушкин способен беспрекословно «гнуть совесть, помыслы и шею» (см. III/1, 420) ради преуспеяния и безопасности. А предшествовавшая клятве долгая заминка обнаружила, что поэт пообещал «сделаться другим» отнюдь не по доброй воле и не от чистого сердца.

Вот чем определялось в главных чертах отношение императора к бывшему «певцу свободы» — как легко догадаться, изрядно приправленное брезгливостью.

Тут все ясно и просто как божий день, хотя это никак не укладывается в голове у тех, кто питает к «солнцу русской поэзии» безоговорочное слепое почтение. К примеру, М. И. Цветаева уверяла, что царь Пушкина «ласкал как опасного зверя»70. Увы, экзальтированная поэтесса явно приписала государю императору обожание собственного кумира, вдобавок с несомненной примесью эротических грез.

При первой же встрече Николай I безошибочно раскусил натуру Пушкина, почувствовав, что стоящий перед ним человек тщеславен и опаслив, безволен и малодушен. Он будет покорно скакать в полицейском хомуте, а если вдруг заступит постромку, то лишь по безалаберности.

Конечно, вербовка Пушкина стала крупным успехом царя, который воспринимал укрощенного поэта как ценный личный трофей. Но вместе с тем этот кумир читающей публики, лихой повеса и заядлый картежник, охочий до денег и разгульной жизни, отнюдь не вызывал опасений, равно как и уважения.

«О пренебрежительном отношении к поэту Бенкендорф и остальные и помыслить не дерзнули бы, если бы они не почувствовали нот презрения в самом царе, а это пренебрежение, которое даже не всегда считали нужным скрывать под холодно-вежливыми фразами, высказано чуть ли не с первого момента появления Пушкина в московском обществе»71, — резонно рассудил П. Е. Щеголев.

В любом замкнутом иерархическом сообществе, будь то обитатели казармы или тюремной камеры, каждого новичка подвергают обряду инициации, выясняя, в какой степени он способен сносить унижения. Тем самым определяется его статус и дальнейшая судьба. Точно так же и все используемые тайной полицией субъекты проходят для начала тесты на умение подчиняться, терпеть хамство и подличать.

Получив от императора бразды управления Пушкиным, генерал Бенкендорф не замедлил испытать гордого и самолюбивого поэта на прочность.

Его первое письмо от 30 сентября Пушкин невежливо оставил без ответа, и 22 ноября 1826 г. шеф жандармов пишет поэту из Петербурга с ядовитой откровенностью:

«При отъезде моем из Москвы, не имея времени лично с вами переговорить, обратился я к вам письменно с объявлением высочайшего соизволения, дабы вы, в случае каких-либо новых литературных произведений ваших, до напечатания или распространения оных в рукописях, представляли бы предварительно о рассмотрении оных, или через посредство мое, или даже и прямо, его императорскому величеству.

Не имея от вас извещения о получении сего моего отзыва, я должен однакоже заключить, что оный к вам дошел; ибо вы сообщали о содержании оного некоторым особам.

Ныне доходят до меня сведения, что вы изволили читать в некоторых обществах сочиненную вами вновь трагедию.

Сие меня побуждают вас покорнейше просить об уведомлении меня, справедливо ли таковое известие, или нет. Я уверен, впрочем, что вы слишком благомыслящи, чтобы не чувствовать в полной мере столь великодушного к вам монаршего снисхождения и не стремиться учинить себя достойным оного» (XIII, 307).

Бенкендорф беззастенчиво дает понять, что шпионы исправно доносят ему о Пушкине. А главное, благоволение августейшего цензора вдруг оборачивается запретом вообще распоряжаться своими произведениями до тех пор, пока они не одобрены царем.

Выволочка, учиненная шефом жандармов, как нетрудно заметить, нелепа, унизительна, а главное, противоправна. Читая «Бориса Годунова» в дружеском кругу, Пушкин вовсе не нарушал своей договоренности с Николаем I, не говоря уж о законах Российской империи. И совершенно неубедительна ссылка главы III Отделения на его предыдущее письмо, где сообщалось на самом деле вот что: «Сочинений ваших никто рассматривать не будет; на них нет никакой цензуры: государь император сам будет и первым ценителем произведений ваших и цензором» (XIII, 298).

Спустя годы В. А. Жуковский, разбирая архив погибшего поэта, прочтет его переписку с А. Х. Бенкендорфом, возмутится и напишет шефу тайной полиции пространное письмо. В частности, там говорится: «…в одном из писем вашего сиятельства нахожу выговор за то, что Пушкин в некоторых обществах читал свою трагедию прежде, нежели она была одобрена. Да что же это за преступление? Кто из писателей не сообщает своим друзьям своих произведений для того, чтобы слышать их критику? Неужели же он должен по тех пор, пока его произведение еще не позволено официально, сам считать его не позволенным? Чтение ближним есть одно из величайших наслаждений для писателя. Все позволяли себе его, оно есть дело семейное, то же, что разговор, что переписка. Запрещать его есть то же, что запрещать мыслить, располагать своим временем и прочее. Такого рода запрещения вредны потому именно, что они бесполезны, раздражительны и никогда исполнены быть не могут»72.

Неизвестно, отослал ли Жуковский это письмо Бенкендорфу. Здесь важнее то, что он, вчуже протестуя, изложил напрашивающиеся соображения и элементарные доводы, которые самому Пушкину как будто даже не пришли в голову.

Вдобавок в глазах любого здравомыслящего человека полицейская наглость Бенкендорфа выглядела не просто недоразумением, а полным беззаконием, превышением служебных полномочий и узурпацией прерогатив благодетельного монарха. При наличии хотя бы капли смелости Пушкин мог попытаться приструнить шефа жандармов, апеллируя непосредственно к Николаю I. Ведь в обоих упомянутых письмах Бенкендорфа возможность обращаться напрямую к царю специально оговаривалась.

Ясно также, что тайная полиция не могла причинить особого вреда законопослушному и благонамеренному поэту, более того, напоказ обласканной царем знаменитости. Но Пушкин побаивался Бенкендорфа просто так, инстинктивно, на всякий случай. Он не осмелился возроптать.

Без проволочки он отвечает главе III Отделения 29 ноября 1826 г. из Пскова, униженно рассыпаясь в извинениях.

«Будучи совершенно чужд ходу деловых бумаг, я незнал должно-ли мне было отвечать на письмо, которое удостоился получить от Вашего превосходительства и которым был я тронут до глубины сердца. Конечно никто живее меня не чувствует милость и великодушие Государя Императора, также как снисходительную благосклонность Вашего Превосходительства.

Так как я действительно в Москве читал свою трагедию некоторым особам (конечно не из ослушания, но только потому, что худо понял Высочайшую Волю Государя) то поставляю за долг препроводить ее Вашему Превосходительству, в том самом виде как она была мною читана, дабы Вы сами изволили видеть дух в котором она сочинена; я не осмелился прежде сего представить ее глазам Императора, намереваясь сперва выбросить некоторые непристойные выражения. Так как другова списка у меня не находится, то приемлю смелость просить Ваше Превосходительство, оный мне возвратить.

Мне было совестно беспокоить ничтожными литературными занятиями моими, человека Государственного, среди огромных его забот; я роздал несколько мелких моих сочинений в разные журналы и Альманахи по просьбе издателей; прошу от Вашего превосходительства разрешения сей неумышленной вины, если неуспею остановить их в цензуре» (XIII, 307).

В тот же день он пишет М. П. Погодину: «Милый и почтенный, ради бога, как можно скорее остановите в Моск.<овской> Цензурре все что носит мое имя — такова воля высшего начальства; покаместь не могу участвовать и в вашем журнале — но всё переменится и будет мука, а нам хлеб да соль» (XIII, 307, выделено автором).

Как видим, тест на пугливое непротивление полицейскому беззаконию и хамству Пушкин выдержал безукоризненно. Стало ясно, что отстаивать свое достоинство перед жандармом он не в состоянии, а значит, впредь с ним нечего церемониться.

«Его Петербург замучил всякими мерзостями; сам же он чувствовал себя униженным и не имел ни довольно силы духа, чтобы вырваться из унижения, ни довольно подлости, чтобы с ним помириться»73, — писал А. С. Хомяков вскоре после гибели поэта Н. М. Языкову, сокрушенно добавив: «Пушкин не оказал твердости в характере (но этого от него и ожидать было нельзя), ни тонкости, свойственной его чудному уму».

Однако скудоумное малодушие, подмеченное Хомяковым, горделивый и самолюбивый Пушкин проявлял не только в светских салонах и бальных залах. С тех пор, как гонения исцелили его от юношеского показного буйства, «певец свободы», словно завороженный, с неизменной покорностью чтил ползучую власть тайной полиции.

Например, И. И. Пущин, вспоминая о своем посещении опального поэта в Михайловском, упомянул мелкий, но примечательный эпизод. Не успели друзья насладиться беседой, как к ним заявился непрошеный гость, игумен местного монастыря, которому власти поручили надзор за ссыльным атеистом. Едва Пушкин завидел монаха через окно, в его поведении произошла разительная перемена. Он «как будто смутился и торопливо раскрыл лежавшую на столе Четью-Минею». Мемуарист не скрыл от читателей своего впечатления, произведенного тягостным визитом: «мне неловко было за Пушкина: он, как школьник, присмирел при появлении настоятеля»74.

Другой красноречивый пример содержат мемуары И. И. Панаева, где упоминается о шапочном знакомстве Пушкина с начинающим переводчиком Дириным.

«Родные Дирина получали через III Отделение письма от ссыльного Кюхельбекера, в которых всегда почти упоминалось о Пушкине, и Дирин носил обыкновенно эти письма показывать Пушкину». При этом «Дирин был в восхищении от приемов Пушкина, от его приветливости и внимательности»75.

Далее Панаев вспоминает вот что.

«Через несколько лет после смерти Дирина я как-то завел речь о нем и об его отношениях к Пушкину с П. А. Плетневым.

— А знаете ли, почему Пушкин был так внимателен и вежлив к нему?

— Почему же? Ведь он был со всеми таков.

— Нет, — отвечал Плетнев, — с ним он был особенно внимателен — и вот почему. Я как-то раз утром зашел к Пушкину и застаю его в передней провожающим Дирина. Излишняя внимательность его и любезность к Дирину несколько удивили меня, и, когда Дирин вышел, я спросил Пушкина о причине ее.

— С такими людьми, братец, излишняя любезность не вредит, — отвечал, улыбаясь, Пушкин.

— С какими людьми? — спросил я с удивлением.

— Да ведь он носит ко мне письма от Кюхельбекера… Понимаешь? Он служит в III Отделении.

Я расхохотался и объяснил Пушкину его заблуждение»76.

Таким образом, никак нельзя полагать, будто Пушкин не дал отпора Бенкендорфу по благовоспитанности либо из-за величественной незлобивости.

Тут дело даже не в том, что официальный миф о поэте настойчиво преподносит нам Пушкина как воплощение беспримерного благородства и мужественной стойкости, тогда как этот изломанный человек был готов юлить и лебезить перед любым стукачом. Сердцевина проблемы гораздо глубже.

«В этом недостатке гордости и сопротивления, в этой странной податливости узнаешь дурную сторону русского характера»77, — писал о Пушкине А. И. Герцен. Наперекор чувству неловкости, с болью и стыдом нам все же надлежит признать, что в самом почитаемом национальном поэте, увы, рельефно проявилась и наиболее уродливая черта русской души.

Есть повод лишний раз восхититься государственной мудростью товарища Сталина, который повелел возвеличить Пушкина как всенародно чтимого культурного идола. Хитрый вождь безошибочно почуял, кто из русских классиков окажется наиболее созвучен большевистскому режиму.

Даже знакомства со школьным учебником и хрестоматией хватало, чтобы в сознании народа возник стойкий параноидальный образ неимоверного Пушкина — заискивающего перед царем «певца свободы», презирающего Россию патриота, смиренного бунтаря, возносящего хвалы палачу своих друзей.

Все это беспрекословно провозглашалось достойным обожания и преклонения. Худшего надругательства над памятью о поэте нельзя вообразить. И вот эту-то несусветную головоломную дичь сотням миллионов школьников приходилось затверживать назубок, повторять у доски, пересказывать в домашних сочинениях, насилуя неокрепший ум и совесть.

Так заоблачный авторитет Пушкина, его натура и судьба стали замечательным примером для сталинской интеллигенции, а заодно и оселком, чтобы сызмлада оттачивать навык двоемыслия.

Повторяю, дело тут не только в Пушкине. Полученный результат чересчур нагляден — за почти поголовное пресмыкание перед властью, тайной полицией и стукачами наш народ заплатил реками крови, неукоснительным избиением самых одаренных и честных людей, а в итоге — бесславным распадом многовековой великой державы. Но исторические уроки не пошли нам впрок. И страшно гадать, какую цену предстоит еще заплатить России за рабское недомыслие, за равнодушие к голосу совести, за подлую боязнь обывателей перед мнимым всесилием секретных служб.

Впрочем, вернемся к Пушкину и генералу Бенкендорфу.

Согласно непререкаемым шаблонам пушкинистики, шефа III Отделения принято изображать злобным демоном, всячески терзавшим беспомощного гения. Однако Пушкин смотрел на главу тайной полиции совсем другими глазами, отнюдь не воспринимая свое положение как унизительное или трагичное. П. В. Нащокин рассказывал о шутливом обыкновении поэта: «Жженку называл Бенкендорфом, потому что она, подобно ему, имеет полицейское, усмиряющее и приводящее все в порядок влияние на желудок»78.

Что самое интересное, Пушкин не только не тяготился опекой главы жандармерии, но и пытался с выгодой для себя прибегнуть к его покровительству.

11-м июля 1827 года в Петербурге датирована первая личная встреча поэта с Бенкендорфом по письменному приглашению последнего. Она носила подчеркнуто неофициальный характер, поскольку состоялась на квартире генерала.

Явно обнадеженный задушевной беседой, Пушкин вскоре отсылает шефу III Отделения свои произведения для передачи коронованному цензору: поэму «Граф Нулин», третью главу «Евгения Онегина» и несколько стихотворений, в том числе «Стансы», написанные более полугода тому назад.

При этом Пушкин в тот же день, 20 июля отдельным письмом адресует Бенкендорфу жалобу нижеследующего содержания.

«В 1824 году Г. Статский Советник Ольдекоп без моего согласия и ведома перепечатал стихотворение мое Кавказский Пленник и тем лишил меня невозвратно выгод второго издания, за которое уже предлагали мне в то время книгопродавцы 3,000 рублей. В следствии сего Родитель мой статский советник Сергей Львович Пушкин обратился с просьбою к начальству, но не получил никакого удовлетворения, а ответствовали ему что Г. Ольдекоп перепечатал-де Кавказского Пленника для справок оригинала с немецким переводом, что к тому-же не существует в России закона противу перепечатывания книг, и что имеет он, статский советник Пушкин, преследовать Ольдекопа, токмо разве яко мошенника, на что не смел я согласиться из уважения к его званию и опасения заплаты за бесчестие.

Не имея другого способа к обеспечению своего состояния кроме выгод от посильных трудов моих и ныне лично ободренный Вашим Превосходительством, осмеливаюсь наконец прибегнуть к высшему покровительству, дабы и впредь оградить себя от подобных покушений на свою собственность» (XIII, 332–333).

Только не подумайте, что в ту пору бедолага Пушкин перебивался с хлеба на квас. За полгода до того, как поэт настрочил кляузу на Ольдекопа, им был получен дотошный отчет П. А. Плетнева (письмо от 18 января 1827 г.) о его доходах.

«По желанию твоему препровождаю к тебе все наличные деньги, остававшиеся у меня от продажи двух книг твоих. Для ясности счетов не лишним нахожу показать тебе общие итоги прихода и расхода денег твоих.

Из поступивших в действительную продажу 2356 экз. 1 Главы Е.<вгения> Онегина остается в лавке Слёнина только 750 экз., т. е. на 3000 рублей, а прочие 1606 экз. уже проданы и за них получены деньги сполна 6977 руб.

Из 1130 экз. Стихотворений А.<лександра> Пушкина, поступивших в действительную продажу, ни одного уже не осталось, и за них получены деньги сполна 8040 руб.

Следственно общий приход твоих денег был 15 017 руб.» (XIII, 318).

На фоне такого золотого ливня, как видим, потеря полутора тысяч рублей даже спустя три года терзала сердце Пушкина неизбывной жгучей болью.

Но, пытаясь возобновить проигранную тяжбу трехлетней давности, сребролюбивый поэт явно обратился не по тому адресу. Как по степени нравственной доброкачественности, так и по части здравомыслия Пушкин в данном случае мало чем отличается, скажем прямо, от склочной старушки, которая шлет в Кремль кляузу на вороватого управдома.

Все же А. Х. Бенкендорф потрудился навести юридические справки, что явствует из его ответа от 22 августа 1827 г.

«На письмо ваше о перепечатании г. Ольдекопом Кавказского Пленника вместе с немецким переводом мне не остается ничего другого вам ответить, как то, что родителю вашему объявлено было теми, от которых это зависело.

Перепечатание ваших стихов, вместе с немецким переводом, вероятно последовало с позволения цензуры, которая на то имеет свои правила. Впрочем, даже и там, где находятся положительные законы насчет перепечатания книг, не возбраняется издавать переводы вместе с подлинниками» (XIII, 335, выделено автором).

Как видим, тут высокопоставленного жандарма упрекать не приходится. Он вполне тактично, хотя и недвусмысленно парировал попытку Пушкина воспользоваться личным знакомством и припутать к своим финансовым дрязгам тайную полицию.

Впрочем, описанный инцидент не идет ни в какое сравнение с тем, как Пушкин обошелся со своим публичным оппонентом, недоброй памяти Ф. В. Булгариным.

Нынче любому второгоднику известно, что наш несравненный гений самым героическим и благородным манером заклеймил грязного доносчика «Видока Фиглярина» в своих бессмертных эпиграммах. Тем не менее, повесть о том, как Александр Сергеевич поссорился с Фаддеем Венедиктовичем, принадлежит к числу не самых печальных на свете. Скажу больше, ее подробности при внимательном рассмотрении слегка обескураживают.

Как установлено современными исследователями, Ф. В. Булгарин вовсе не являлся доносчиком. «Отношения Булгарина с III отделением трудно определить однозначно. Он не был ни штатным сотрудником, ни платным его агентом, скорее экспертом, своего рода доверенным лицом», — пишет А. И. Рейтблат. «Нужно подчеркнуть, что в большинстве своих заметок Булгарин давал общую характеристику проблемы, не упоминая конкретных имен либо характеризуя их со стороны общественного положения, образования, интеллекта, но не оценивая их политических убеждений и отношения к правительству»79.

Пора бы наконец признать, что оскорбительное реноме Булгарина основывалось исключительно на слухах, причем оно не соответствовало действительности. Как уже говорилось, и сам Пушкин вполне изведал, каково быть мишенью облыжных пересудов. Но горький личный опыт не помешал ему зарифмовать злую клевету на собрата по перу.

Еще надо принять во внимание, что поначалу Пушкин и Булгарин взаимно поддерживали вполне добросердечные, даже задушевные отношения. Соиздатель газеты «Северная пчела», автор нашумевших романов и влиятельный литературный критик являлся вполне респектабельной фигурой, а его репутация доносчика ничуть не коробила Пушкина[14]. Сохранилась записка поэта к Булгарину, отосланная в ноябре 1827 г.

«Напрасно думали вы, любезнейший Фаддей Венедиктович, чтоб я мог забыть свое обещание — Дельвиг и я непременно явимся к Вам с повинным желудком сегодня в 3 1/2 ч. Голова и сердце мое давно Ваше» (XIII, 346).

П. Н. Столпянский, детально исследовавший все отзывы булгаринской «Северной Пчелы» о Пушкине (а именно, 265 статей и заметок, опубликованных с 1825 по 1837 гг.), отмечал, что до 1830 года «отношение единственной в то время литературно-политической газеты России к великому поэту может быть охарактеризовано, как сплошной панегирик»81.

При этом «Северную Пчелу» зачитывали буквально до дыр, цитировали наизусть, и светская публика в содержание ее статей веровала, «как в священное писание», по выражению А. В. Никитенко^82.

В заключительной части своего исследования П. Н. Столпянский пишет:

«Общераспространенное мнение, что „Северная Пчела“ вела систематический поход против Пушкина, является образчиком одного из тех печальных недоразумений, которые твердо укоренились в нашей литературе и обоснованы на недостаточно тщательном изучении источников.

„Северная Пчела“, как орган печати, наоборот, являлась страстной защитницей Пушкина и популяризовала поэта в широких слоях читающей публики задолго до появления Белинского, попытавшегося в первый раз выступить с обоснованным толкованием и разъяснением Пушкина»83.

Так же, как и злокозненный Бенкендорф, демонический клеветник Булгарин является всего лишь контрастной деталью мифологического сооружения с богоподобным и солнцезарным Пушкиным в сердцевине.

«В советском пушкиноведении сделано многое для прояснения истинной роли Булгарина как литературного и политического врага Пушкина»84, — с удовлетворением констатировал В. В. Гиппиус. Иначе говоря, легенда о том, как исчадие царизма всячески пыталось очернить несгибаемого глашатая декабристских идей, в основном является продуктом советской выпечки.

На самом деле все было иначе. «Булгаринские полемические и клеветнические нападки на Пушкина не имели и не могли иметь такого влияния, какое им приписывалось и приписывается позднейшими исследователями. Прежде всего они были не многочисленны и являлись исключением, а не общим мнением не только „Северной Пчелы“, но и самого Булгарина, который наравне с ними высказывался очень сочувственно о Пушкине»85, — утверждал П. Н. Столпянский. Впрочем, эта его статья была опубликована еще в 1914 году и благополучно забыта.

Яростная журнальная баталия между автором трагедии «Борис Годунов» и сочинителем романа «Дмитрий Самозванец» началась в 1830 году и продлилась меньше двух лет. О завязке острого конфликта можно судить по письму Ф. В. Булгарина Пушкину от 18 февраля 1830 г.

«С величайшим удивлением услышал я от Олина, будто вы говорите, что я ограбил вашу трагедию Борис Годунов, переложил ваши стихи в прозу, и взял из вашей трагедии сцены для моего романа! Александр Сергеевич! Поберегите свою славу! Можно ли взводить на меня такие небылицы? Я не читал вашей трагедии, кроме отрывков печатных, а слыхал только о ее составе от читавших, и от вас. В главном, в характере и в действии, сколько могу судить по слышанному, у нас совершенная противоположность. Говорят, что вы хотите напечатать в Литер.<атурной> Газете, что я обокрал вашу трагедию! Что скажет публика? Вы должны будете доказывать. Но признаюсь, мне хочется верить, что Олину приснилось это! Прочтите сперва роман, а после скажите! Он вам послан другим путем. Для меня непостижимо, чтоб в литературе можно было дойти до такой степени! Неужели, обработывая один (т. е. по именам только) предмет, надобно непременно красть у другого? У кого я что выкрал? Как мог я красть по наслышке? — Но я утешаю себя одним, что Олин говорит на обум. Не могу и не хочу верить, чтоб вы это могли думать, для чести вашей и литературы. Я составил себе такое понятие об вас, что эту весть причисляю к сказкам и извещаю вас, как о слухе, вредном для вашей репутации» (XIV, 67, выделено автором).

Разумеется, Булгарин лжет, ведь еще в 1826 году он прочел пушкинскую трагедию, будучи секретным рецензентом «Бориса Годунова» по распоряжению Бенкендорфа^86. Но принципиального значения это не имеет, и гораздо существеннее тот факт, что Пушкин возвел на Булгарина тяжкое обвинение с чужих слов, не удосужившись прочесть роман.

Более того, ситуация выглядит совсем уж фарсовой, поскольку романист якобы украл у драматурга сюжет трагедии, который, в свою очередь, почти целиком позаимствован из «Истории государства Российского» Н. М. Карамзина.

«Роман Булгарина в своей фактической части основан на ряде источников, в частности польских, которыми Пушкин при писании „Бориса Годунова“ не пользовался. Но важнейший источник у обоих общий — Карамзин. Поэтому в романе Булгарина очень много частных совпадений с трагедией Пушкина, которые, конечно, нельзя объяснять как следствие плагиата», — отмечал Г. О. Винокур. По мнению исследователя, зыбкие подозрения в заимствовании вызывают лишь два незначительных эпизода в романе Булгарина, это беседа Годунова и Шуйского и разговор о местничестве между Борисом и Басмановым^87.

Таким образом, адресованные Булгарину пушкинские заочные инвективы невозможно расценить иначе, как надругательство над здравым смыслом.

Наконец надо признать, что абсурдное обвинение в плагиате прозвучало из уст не самого щепетильного автора, всю жизнь напропалую кравшего чужие строчки, образы, эпизоды и сюжеты. Как известно, внушительный список жертв пушкинской привычки к заимствованиям включает больше сотни отечественных и зарубежных литераторов[15].

Позже, в 1831 г., рецензируя в «Северной Пчеле» перевод «Бориса Годунова» на немецкий язык, Булгарин не преминул поквитаться с Пушкиным и перечислил мелкие эпизоды, которые автор трагедии, похоже, заимствовал из произведений Ф. Шиллера, В. Скотта и Дж. Г. Байрона^89.

Но это произошло на излете ожесточенной журнальной свары, а в феврале 1830 года, как видим, Булгарин пытался оправдаться и примириться, тщетно взывая к здравомыслию Пушкина.

Засим последовал публичный обмен жестокими личными выпадами, почти ничего общего с литературой не имеющий. Подробности рассматривать здесь излишне, но справедливость требует отметить, что дурно пахнущая склока разгорелась исключительно по вине Пушкина. «И если расположить в хронологическую таблицу эпиграммы, заметки Пушкина о Булгарине и выходки Булгарина о Пушкине, то мы увидим, что последние являются следствием первых. Булгарин сам не бросал перчатки, а только поднимал ее»90, — отмечал П. Н. Столпянский.

Напомню, что в рамках данной книги первостепенный интерес представляют все-таки взаимоотношения Пушкина с властью. А история бурной ссоры с Булгариным содержит малоизвестный, но важный эпизод, когда поэт опять-таки попытался привлечь внимание всемогущего шефа тайной полиции к своему личному конфликту, на сей раз не финансовому, а журнальному.

Чтобы разобраться по порядку, начнем с очередной письменной выволочки от Бенкендорфа. 17 марта 1830 г. глава III Отделения пишет Пушкину нижеследующее.

«К крайнему моему удивлению, услышал я, по возвращении моем в Петербург, что Вы внезапно рассудили уехать в Москву, не предваря меня, согласно с сделанным между нами условием, о сей вашей поездке. Поступок сей принуждает меня Вас просить о уведомлении меня, какие причины могли Вас заставить изменить данному мне слову? Мне весьма приятно будет, если причины Вас побудившие к сему поступку будут довольно уважительны, чтобы извинить оный, но я вменяю себя в обязанность Вас предуведомить, что все неприятности, коим Вы можете подвергнуться, должны Вам<и> быть приписаны собственному вашему поведению» (XIV, 70).

Суровый реприманд генерала безусловно адресован не русскому дворянину, а бесправному поднадзорному холопу, который не может съездить в другой город без ведома и разрешения полиции. Но Пушкин уже воспринимал такое обращение с собой как вполне естественное, хотя оно было всего лишь заслуженным. Он даже не рискнул полюбопытствовать, что за расправу сулит ему Бенкендорф и на каком юридическом основании.

Его ответ из Москвы на грозное письмо последовал 21 марта, то есть незамедлительно.

«В 1826 году получил я от Государя Императора позволение жить в Москве а на следующий год от Вашего Высокопревосходительства дозволение приехать в Петербург. С тех пор я каждую зиму проводил в Москве, осень в деревне, никогда не испрашивая предварительного дозволения и не получая никаго замечания. Это отчасти было причиною невольного моего проступка: поездки в Арзрум, за которую имел нещастие заслужить неудовольствие начальства.

В Москву намеревался приехать еще в начале зимы, и встретив Вас однажды на гулянии на вопрос Вашего Высокопревосходительства, что намерен я делать? имел я щастие о том Вас уведомить. Вы даже изволили мне заметить: [que] vous êtes toujours sur les grands chemins <[что] вы вечно на больших дорогах — франц.>.

Надеюсь что поведение мое неподало Правительству повода быть мною недовольным» (XIV, 71–72, выделено автором).

Как видим, снова на полицейское хамство и беспредел Пушкин отвечает робкими разъяснениями. Но через три дня после скоропалительного ответа, 24 марта он пишет Бенкендорфу еще одно письмо, на сей раз по-французски.

«Письмо, которое я удостоился получить от Вас, причинило мне истинное огорчение; я покорнейше прошу уделить мне одну минуту снисходительности и внимания. Несмотря на четыре года уравновешенного поведения, я не приобрел доверия власти. С горестью вижу, что малейшие мои поступки вызывают подозрения и недоброжелательство. Простите, генерал, вольность моих сетований, но ради бога благоволите хоть на минуту войти в мое положение и оценить, насколько оно тягостно. Оно до такой степени неустойчиво, что я ежеминутно чувствую себя накануне несчастья, которого не могу ни предвидеть, ни избежать. Если до настоящего времени я не впал в немилость, то обязан этим не знанию своих прав и обязанностей, но единственно вашей личной ко мне благосклонности. Но если вы завтра не будете больше министром, послезавтра меня упрячут. Г-н Булгарин, утверждающий, что он пользуется некоторым влиянием на вас, превратился в одного из моих самых яростных врагов из-за одного приписанного им мне критического отзыва. После той гнусной статьи, которую напечатал он обо мне, я считаю его способным на всё. Я не могу не предупредить вас о моих отношениях с этим человеком, так как он может причинить мне бесконечно много зла» (XIV, 72, 403 — франц.).

Читателя не должны удивлять пушкинские изъявления почтительной благодарности главе тайной полиции за ласковую опеку. Это не дань светской любезности, а искренний лейтмотив, то и дело украшающий переписку Пушкина с Бенкендорфом. Например, 11 апреля 1835 года А. С. Пушкин, готовясь издавать газету, сознается в письме к генералу: «…Я пропаду без Вашего непосредственного покровительства»91.

Осенью 1828 года кн. П. А. Вяземский всерьез поссорился с властями[16], и Пушкин впоследствии советовал другу полюбовно уладить конфликт через Бенкендорфа: «…так как в сущности этот честный и достойный человек, слишком беспечный для того, чтобы быть злопамятным, и слишком благородный, чтобы стараться повредить тебе, не допускай в себе враждебных чувств и постарайся поговорить с ним откровенно» (XIV 38, 392 — франц.).

Итак, прямые эпистолярные свидетельства разрушают инфернальный образ царского сатрапа, который упорно пытался сжить со свету строптивого гения. Возвращаясь к письму от 24 марта, надо сказать, что многое в нем вызывает решительное недоумение.

Обращение носит полуофициальный характер (в том числе благодаря использованию французского языка), но, без сомнения, оно адресовано все-таки Бенкендорфу как главе III Отделения. При этом абсолютно невозможно понять, о чем именно предупреждает автор и какие меры надлежит предпринять генералу в качестве официального лица.

Встревоженный поэт стремится загодя дискредитировать Булгарина, но при этом пишет расплывчато: «я считаю его способным на всё» («je le crois capable de tout»). А на что именно? Подразумевается, что на любую гадость и низость, например, воспользоваться знакомством с главой III Отделения для борьбы с литературным врагом. Но ведь Пушкин, пытаясь своим письмом настроить адресата против Булгарина, сам именно так и поступает!

Положа руку на сердце, следует указать на прискорбнейшее обстоятельство. Попытка Пушкина опорочить Булгарина в глазах Бенкендорфа является по сути доносом, разве что голословным и абсолютно бестолковым. Ибо встревоженный поэт извещает тайную полицию не о порочащих его врага фактах, а только лишь о своих наихудших предположениях.

Согласно глубокомысленному разъяснению Б. Л. Модзалевского, Пушкин обратился с письмом к Бенкендорфу, «заранее желая оградить себя от новых возможных выступлений своего врага»93. Минуточку, дайте поразмыслить. Спрашивается, каким образом Булгарин способен причинить Пушкину «бесконечно много зла» («car il pourroit me faire un mal infin»)? Что конкретно подразумевается?

Если речь идет о газетной полемике, то попытка искать защиту под крылышком шефа тайной полиции выглядит столь же несуразной, сколь бесчестной. Таким образом, надо предположить, письмо продиктовано опасением того, что Булгарин состряпает ложный донос, по которому Пушкина сурово накажут без суда и следствия, даже не пытаясь удостовериться в справедливости обвинений, соответственно, лишив жертву возможности оправдаться.

Вот какой предполагаемый ход событий просматривается из текста письма, согласно Модзалевскому. Такая дикость представляется невероятной даже для николаевского режима.

Обратите внимание, в письме прямо сказано, что если благосклонный Бенкендорф лишится своего кресла, Пушкин сразу «будет упрятан» («je suis coffré»). Значит, он числит за собой какие-то тяжкие провинности, поэтому неспроста боится булгаринского доноса.

По счастью, Бенкендорф ровным счетом ничего не заподозрил, наверняка он отнес высказанные в письме страхи на счет чрезмерной впечатлительности поэта. И то сказать, в прошлом году официально разрешилось длительное недоразумение с отрывком из «Андрей Шенье» и прекращено следствие по делу автора «Гавриилиады». Наконец-то Пушкин абсолютно чист перед властями, повода для боязни у него нет. Но так ли это?

Попробуем догадаться, о каких таких ужасных прегрешениях Пушкина мог бы при случае сообщить Булгарин в III Отделение. Прочтем последний абзац письма.

«Я предполагал проехать из Москвы в свою псковскую деревню, однако, если Николай Раевский приедет в Полтаву, убедительно прошу Ваше превосходительство разрешить мне съездить туда с ним повидаться» (XIV, 72, 403 — франц.).

Снова, как и в январе 1826 года, Пушкина снедает нешуточная тревога. Опять она прямо увязана с именами Александра и Николая Раевских. Ведь именно они могли бы проговориться о «киевских и каменских обиняках», то есть о наполеоновских планах Пушкина возглавить русскую революцию и увенчаться короной императора. Тогда в декабристской среде зародился бы крайне опасный для мечтательного поэта слушок, вполне достижимый для ушей Булгарина, который до декабрьского восстания водил дружбу со многими заговорщиками.

Старые страхи воскресли с новой силой. Пушкин рвется в Полтаву, чтобы увидеться с обоими Раевскими, выяснить, не проговорились ли братья кому-либо о его опаснейшей тайной мечте и попросить, чтобы и впредь они держали язык за зубами.

Мы видим, что пушкинское письмо Бенкендорфу вовсе не так бессвязно и нелепо, как могло бы показаться на первый взгляд. Просто его внутреннюю логику трудно распознать.

Кстати, царь ответил отказом на просьбу разрешить поездку поэта в гости к другу.

«Что касается Вашей просьбы о том, можете ли Вы поехать в Полтаву для свидания с Николаем Раевским, — должен Вам сообщить, что когда я представил этот вопрос на рассмотрение государя, его величество соизволил ответить мне, что он запрещает вам именно эту поездку, так как у него есть основание быть недовольным поведением г-на Раевского за последнее время». (XIV, 75, 403–404 — франц.), — сообщил Бенкендорф 3 апреля 1830 г. из Петербурга.

Изволите видеть, Николай I по своей прихоти запретил встречу двоих друзей, которые отнюдь не являлись арестантами, не находились под следствием, то есть номинально считались полноправными подданными дворянского звания. Снова мы видим, как дикое самодурство власти самым счастливым образом сочетается с трусливым раболепием Пушкина, который опять-таки не осмелился воспротивиться.

Хотя письмо Бенкендорфу от 24 марта 1830 г. примечательно во многих отношениях, оно прежде всего дает понять, до какой степени пушкинский миф расходится с настоящим обликом поэта. Повторюсь, попытку опорочить кого-либо перед тайной полицией невозможно расценить иначе, как донос. Между тем булгаринских доносов на Пушкина попросту не существует^94. А вот пушкинский донос на Булгарина опубликован в четырнадцатом томе Академического полного собрания сочинений поэта.

Право слово, тут впору усомниться, что пушкинисты не просто грамоте разумеют, но способны понимать прочитанное.

Так или иначе, факты вещь упрямая, и прискорбные отношения Пушкина с тайной полицией, увы, при детальном рассмотрении не вызывают к нему ни малейшего сочувствия. Если трусливое пресмыкательство поэта перед монахом Ионой или переводчиком Дириным кажется глупым и жалким, то его кляузы Бенкендорфу на Ольдекопа и Булгарина выглядят совсем уж мерзко и глупо.

IV

Полицейский режим правления, в сущности, гораздо шире, чем его наиболее характерные проявления, вроде всеобщего доносительства, слежки на всякий случай и суровых мер для ослушников. Тоталитарное государство в его классической форме рассматривает народ как скопище подозрительных балбесов, стремясь охватить жесткой опекой все стороны общественной жизни, будь то мировоззрение людей или их перемещения по стране, стараясь диктовать все, вплоть до причесок и фасона одежды.

Между тем несокрушимая с виду мощь полицейского государства иллюзорна и зиждится в конечном счете лишь на поголовной опасливости, на въевшейся в плоть и кровь привычке его обитателей покорно глотать любые унижения. Мало кто догадывается, что могучая жандармская власть именно потому способна прийти в ярость из-за любого пустяка, что на самом деле она застенчива и пуглива.

В случае с Пушкиным юное полицейское государство действовало напористо, не встречая ни малейшего сопротивления. За считанные месяцы знаменитый поэт с очаровательной робостью щедро вкусил от чаши с наиболее пряными жандармскими мерзостями. К тому же его чаяния «выгод необъятных» от сделки с царем, увы, не оправдались.

При полицейском режиме подразумевается, что мнение вышестоящих лиц беспрекословно принимается к исполнению, а уж глава государства, само собой, предельно компетентен в любых вопросах. Естественно, в том числе он сведущ в литературных тонкостях гораздо более, чем лучший поэт страны.

И вот 14 декабря 1826 г. А. Х. Бенкендорф сообщает Пушкину:

«Я имел счастие представить государю императору Комедию вашу о царе Борисе и о Гришке Отрепьеве. Его величество изволил прочесть оную с большим удовольствием и на поднесенной мною по сему предмету записке собственно ручно написал следующее:

„Я считаю, что цель г. Пушкина была бы выполнена, если б с нужным очищением переделал Комедию свою в историческую повесть или роман, на подобие Валтера Скота“.

Уведомляя вас о сем высочайшем отзыве и возвращая при сем сочинение ваше, долгом считаю присовокупить, что места, обратившие на себя внимание его величества и требующие некоторого очищения, отмечены в самой рукописи и заключаются также в прилагаемой у сего выписке» (XIII, 313, выделено автором).

Вопреки ожиданиям, царская цензура оказалась гораздо жестче обычной. Никакой российский цензор не мог бы запретить публикацию «Бориса Годунова» лишь на том основании, что автор избрал неудачный жанр для своего произведения. А Николай I, как видим, сделал это запросто.

Казалось бы, в такой ситуации любой писатель, имеющий хоть каплю достоинства и уважения к собственному дарованию, не преминул бы вежливо поинтересоваться, в каком духе следует понимать слова государя императора — как благосклонный совет или же категорическое запрещение. На месте Пушкина разве что вконец запуганный холуй мог бы подобострастно возблагодарить царя за ценные указания. Но, представьте себе, «певец свободы» поступил именно так.

С изрядным запозданием, 3 января 1827 г. он отвечает А. Х. Бенкендорфу:

«С чувством глубочайшей благодарности получил я письмо Вашего Превосходительства, уведомляющее меня о Всемилостивейшем отзыве Его Величества косательно моей драмматической поэмы. Согласен что она более сбивается на исторической роман, нежели на трагедию, как Государь Император изволил заметить. Жалею что я не в силах уже переделать мною однажды написанное.

В непродолжительном времени буду иметь честь, по приказанию Вашего Превосходительства, переслать Вам мелкие мои стихотворения» (XIII, 317).

Как видим, в письме нет ни малейших возражений, ни тени ропота. Поэт не осмелился оградить свою творческую свободу от высочайшего самодурства. Его отношения с полицейским государством неизменно характеризовались образцовой гармоничностью, ведь царь и шеф жандармов теряли чувство меры ровно в той же степени, в какой Пушкин утрачивал чувство собственного достоинства.

Лишь спустя девять лет, 23 октября 1835 года, в черновике письма А. Х. Бенкендорфу из-под пушкинского пера выплеснутся горькие строки: «…не знаю, чем мог я заслужить таковое небрежение — но ни один из русских писателей не притеснен более моего» (XVI, 57). В этих сетованиях нет ни грана преувеличения. Действительно, так оно и было, причем нелепые и унизительные притеснения царя и Бенкендорфа поэт изведал с самого начала, еще в 1826 году. Впрочем, свою единственную робкую жалобу он излил в обрывочном наброске, так и не отослав ее по назначению^95.

Получается, за все годы знакомства с царем Пушкин ни разу не осмелился возроптать, не попытался защитить свою честь.

Примечательно его поведение в 1834 году, когда Николай I умудрился настолько оскорбить и унизить поэта, что тот предпринял нечто вроде мятежа.

10 мая 1834 он пишет в дневнике: «Московская почта распечатала письмо, писанное мною Н.<аталье> Н.<иколаевне>, и, нашед в нем отчет о присяге в.<еликого> кн.<язя>, писанный видно слогом не официальным, донесла обо всем полиции. Полиция, не разобрав смысла, представила письмо г<осудар>ю, который сгоряча также его не понял. К счастию, письмо показано было Ж.<уковскому>, который и объяснил его. Всё успокоилось. Г.<осударю> неугодно было, что о своем камер-юнкерстве отзывался я не с умилением и благодарностию. — Но я могу быть подданным, даже рабом, — но холопом и шутом не буду и у царя небесного. Однако, какая глубокая безнравственность в привычках нашего правительства! Полиция распечатывает письма мужа к жене и приносит их читать царю (человеку благовоспитанному и честному), и царь не стыдится в том признаться — и давать ход интриге, достойной Видока и Булгарина! что ни говори, мудрено быть самодержавным» (XII, 328–329).

Но это уже бунт на коленях, наедине с собой. Через день (12 мая) в очередном письме к жене он как ни в чем ни бывало сообщает обо всяких пустяках, никак не поминая о возмутительном перехвате их корреспонденции. Однако его раздражение и досада вскипают по нарастающей. 16 мая Пушкин шлет Наталье Николаевне совсем короткую весточку с ясным намеком: «Говорил я со Спасским о Пирмонтских водах; он желает, чтобы ты их принимала; и входил со мною в подробности, о которых по почте не хочу тебе писать» (XV, 149). Далее он добавил уточнение: «потому что не хочу, чтоб письма мужа к жене ходили по полиции», — но вовремя одумался и вычеркнул эту фразу. Покамест хроническая боязнь пересиливает его праведный гнев.

За неделю обида Пушкина дозрела, и в письме от 18 мая он смело режет правду в глаза: «Я тебе не писал, потому что был зол — не на тебя, на других. Одно из моих писем попалось полиции и так далее. Смотри, женка: надеюсь, что ты моих писем списывать никому не дашь; если почта распечатала письмо мужа к жене, так это ее дело, и тут одно неприятно: тайна семейственных сношений, проникнутая скверным и бесчестным образом; но если ты виновата, так это мне было бы больно. Никто не должен знать, что̀ может происходить между нами; никто не должен быть принят в нашу спальню. Без тайны, нет семейственной жизни. Я пишу тебе, не для печати; а тебе нечего публику принимать в наперсники. Но знаю, что этого быть не может; а свинство уже давно меня ни в ком не удивляет» (XV, 150).

У него зарождается дельная мысль: «плюнуть на Петербург, да подать в отставку, да удрать в Болдино, да жить барином!» (XV, 150). По складу своему непоседливый и суетный муж Натали меньше всего годился на роль деревенского анахорета. Неудивительно, что его мечтания не сбылись.

К концу мая он совсем разгорячился и уже всерьез намеревается «со вздохом сложить камер-юнкерской мундир, который так приятно льстил моему честолюбию и в котором к сожалению не успел я пощеголять» (XV, 154). Однако прошение об отставке пока не подает, и его протест не выходит за рамки письма к жене: «Ты зовешь меня к себе прежде августа. Рад бы в рай, да грехи не пускают. Ты разве думаешь, что свинский Петербург не гадок мне? что мне весело в нем жить между пасквилями и доносами?» (XV, 154).

Обратите внимание, в какой своеобычной манере Пушкин наносит свой ответный удар — с изрядным ехидством, отнюдь не напрямик.

Еще больше подколодного гнева он вкладывает в письмо Наталье Николаевне от 3 июня: «Я не писал тебе потому, что свинство почты так меня охолодило, что я пера в руки взять был не в силе. Мысль, что кто-нибудь нас с тобой подслушивает, приводит меня в бешенство à la lettre <буквально — франц.>. Без политической свободы жить очень можно; без семейственной неприкосновенности (inviolabilité de la famille) невозможно: каторга не в пример лучше. Это писано не для тебя; а вот что пишу для тебя…» (XV, 154).

Но муки от нанесенного оскорбления он переносит уже легче: «Веду себя порядочно, только то не хорошо, что расстроил себе желудок; и что желчь меня так и волнует. Да от желчи здесь не убережешься» (XV, 155).

8 июня поэт хандрит, мечтает об отставке и саркастически предостерегает Наталью Николаевну: «Жду от тебя письма об Ярополице. Но будь осторожна…. вероятно и твои письма распечатывают: этого требует Государственная безопасность» (XV, 157). Письмо содержит замечательный пассаж: «Зависимость жизни семейственной делает человека более нравственным. Зависимость, которую налагаем на себя из честолюбия или из нужды, унижает нас. Теперь они смотрят на меня как на холопа, с которым можно им поступать как им угодно. Опала легче презрения. Я, как Ломоносов, не хочу быть шутом ниже у господа бога. Но ты во всем этом не виновата, а виноват я из добродушия, коим я преисполнен до глупости, не смотря на опыты жизни» (XV, 156).

Многие поколения пушкинистов будут с благоговейным восторгом цитировать эти горделивые слова, не замечая, что высказаны они только лишь в интимном письме. Действительно, царь и Бенкендорф смотрели на него «как на холопа», но ведь он молча позволял им это. Не смея перечить начальству, бывший «певец свободы» покорно глотал и мелкие, и крупные унижения, словно вразумленная затрещинами опасливая прислуга. А самое крупное оскорбление, перлюстрацию переписки с женой, он благополучно переварил всего лишь за месяц. Уже к 11 июня у него на сердце полегчало: «Я два дня сряду получил от тебя письма и помирился от души с почтою и полицией. Чорт с ними» (XV, 158).

И теперь наконец Пушкин поминает центральную фигуру всего инцидента. Оказывается, «невольник чести» гневался на самого царя, хотя признается в этом косвенно и задним числом: «На того я перестал сердиться, потому что, toute reflexion faite <в сущности говоря — франц.> не он виноват в свинстве его окружающем. А живя в нужнике, по неволе привыкнешь к говну, и вонь его тебе не будет противна, даром что gentleman. Ух кабы мне удрать на чистый воздух» (XV, 158, выделено автором).

Как видим, на редкость робкий гнев и весьма изворотливое негодование выказывает уязвленный до глубины души Пушкин, когда дело идет о царе и полицейском надзоре. Здесь не может быть и речи о том, чтобы отказать ему в праве на сочувственное понимание. Дело совсем в другом.

Если нам не хватает духу отбросить слащавые клише мифа, изображающие Пушкина эталоном искренности, храбрости, неукоснительного соблюдения законов чести, то в результате его личность, судьба и, главное, творчество остаются непосильной загадкой.

Перлюстрация пушкинских писем к жене послужила последней каплей в чаше его терпения, но была не единственной причиной конфликта. Прежде всего поэт всерьез оскорбился, когда Николай I пожаловал его званием камер-юнкера.

Еще в начале 1834 года, 19 февраля давний приятель Пушкина А. Н. Вульф записывает в своем дневнике: «Самого поэта я нашел мало изменившимся от супружества, но сильно негодующим на царя за то, что он одел его в мундир, его, написавшего теперь повествование о бунте Пугачева и несколько новых русских сказок. Он говорит, что возвращается к оппозиции, но это едва ли не слишком поздно; к тому же ее у нас и нет, разве только в молодежи»96.

Важное во многих отношениях свидетельство Вульфа прежде всего не оставляет ни малейших сомнений в том, что ранее Пушкин числил себя среди сторонников царя. А кроме того, тут содержится лишнее доказательство тому, что поэта обуревали вовсе не высокие резоны идейного порядка, но сугубо житейские соображения. Как его союз с николаевским деспотизмом, так и его разочарование в Николае I были целиком продиктованы личными мотивами.

Изрядно поостыв, успешно переварив затаенную обиду на царя, он все-таки 25 июня 1834 г. отсылает прошение об отставке А. Х. Бенкендорфу:

«Поскольку семейные дела требуют моего присутствия то в Москве, то в провинции, я вижу себя вынужденным оставить службу, и покорнейше прошу Ваше сиятельство исходатайствовать мне соответствующее разрешения.

В качестве последней милости я просил бы, чтобы дозволение посещать архивы, которое соизволил мне даровать его величество, не было взято обратно» (XV, 165, 328 — франц.).

Текст датирован 15-м июня. Больше месяца придворный историограф вынашивал свой ответный шаг, а потом еще десять дней не решался отправить готовое письмо. Как видим, поначалу Пушкин молчаливо снес горькое унижение, затем от нестерпимой досады принялся уснащать письма к жене беспомощными шпильками, наконец подал в отставку под благовидным предлогом. Напрямую объясниться с Николаем I он не посмел.

Вскоре последовал сухой официальный ответ А. Х. Бенкендорфа:

«Письмо ваше ко мне от 25-го сего июня было мною представлено государю императору в подлиннике, и его императорское величество, не желая ни кого удерживать против воли, повелел мне сообщить г. вице-канцлеру об удовлетворении вашей просьбы, что и будет мною исполнено.—

Затем на просьбу вашу, о предоставлении вам и в отставке права посещать государственные архивы для извлечения справок, государь император не изъявил своего соизволения, так как право сие может принадлежать единственно людям, пользующимся особенною доверенностию начальства» (XV, 171).

Казалось бы, невелика потеря, лишиться доверия мерзавцев, которые читают его письма к жене. Однако Пушкин сразу пошел на попятный. 3 июля он отзывает свое прошение об отставке.

«Несколько дней тому назад я имел честь обратиться к Вашему сиятельству с просьбой о разрешении оставить службу. Так как поступок этот неблаговиден, покорнейше прошу вас, граф, не давать хода моему прошению. Я предпочитаю казаться легкомысленным, чем быть неблагодарным.

Со всем тем отпуск на несколько месяцев был бы мне необходим» (XV, 172, 329 — франц.).

Ровно месяц назад он писал жене, что «каторга не в пример лучше», чем свинская вонь полицейского нужника. А теперь оказалось достаточно прозрачного намека на монаршее неудовольствие, чтобы поэт счел свое намерение «удрать на чистый воздух» неблаговидным.

Что же касается Николая I, то испытываемые им чувства легко вообразить. Укрощенный Пушкин тешил его самолюбие, примерно так охотник гордился бы редкостной пташкой, попавшей в искусно расставленный силок. И вот теперь надежно прирученный и боязливый сладкогласный стихотворец, муж первой красавицы России, украшение двора и пример для прочих вольнодумцев, своенравно вознамерился упорхнуть.

Судя по всему, самовлюбленный поэт даже не подозревал ни о подлинных побуждениях, которыми руководствовался царь, ни о том, какой ущерб царскому престижу причинит его отставка.

Примечательно письмо, написанное Пушкиным спустя год, когда он снова обратился к царю через посредство Бенкендорфа, с просьбой уже не об отставке, а всего лишь об отпуске на три года: «Я был осыпан благодеяниями государя, я был бы в отчаяньи, если бы его величество заподозрил в моем желании удалиться из Петербурга какое-либо другое побуждение, кроме совершенной необходимости. Малейшего признака неудовольствия или подозрения было бы достаточно, чтобы удержать меня в теперешнем моем положении, ибо, в конце концов, я предпочитаю быть стесненным в моих делах, чем потерять во мнении того, кто был моим благодетелем, не как монарх, не по долгу и справедливости, но по свободному чувству благожелательности возвышенной и великодушной» (XVI, 31, 371 — франц.).

Сквозь витиеватые придворные любезности просвечивает предельная наивность себялюбца, уверенного в чистосердечной симпатии царя. «Умнейший человек России» так и не догадался, что его цинично околпачили ради государственных надобностей.

Пожалуй, обо всем этом не стоило бы вообще говорить, не будь пушкинский миф о мудром, смелом и благородном борце с деспотизмом предельно лжив, от начала до конца, и если бы притом легендарное представление о личности Пушкина не тяготело над читателями его стихов. В результате по сей день пушкинские стихотворения «В Сибирь» и «Арион» ошибочно трактуются как героическое противостояние тирании. (Подробный разбор этих произведений читатель найдет в следующей части моей книги.)

Бывший «певец свободы» безропотно старался прижиться в «чудовищной империи, в которой всякий полицейский надзиратель — царь, а царь — коронованный полицейский надзиратель»97 (А. И. Герцен). Угроза впасть в немилость у власти (будь то Николай I или Бенкендорф) рисовалась воображению Пушкина как абсолютное зло, чреватое жуткими бедами.

Несть числа попыткам хоть как-то оправдать постыдную и нелепую трусость Пушкина, особенно с тех пор, как его объявили идеальным воплощением русского человека и предметом национальной гордыни. «Детям (Герцену, Огареву), женщинам, молодым людям было понятно то, что не было понятно Пушкину, — в это не верится. Они понимали то, что Пушкин понял ценой бесчисленных унижений и обид к концу жизни? Ничего себе заблуждение! И это — умнейший человек России? Да, умнейший, потому что заблуждений не было. Была борьба за возможность жить и писать стихи»98, — писал, к примеру, А. С. Кушнер.

В процитированном абзаце происходит бой с воображаемым оппонентом. Силы слишком неравны, поскольку в качестве противника выступает здравый смысл, оперирующий фактами. Приходится вслух признать, насколько убогим выглядит пушкинское малодушие, и отойти в глухой защите на последний рубеж обороны, после чего в ход идет вовсе беспомощный трюк — подмена понятий. Элементарное ползучее шкурничество объявлено борьбой мудреца за спасение его жизни, а в конечном счете, подвигом во имя творчества.

Возникает соблазн углубиться в полемические дебри, например, обсудить, насколько николаевский режим угрожал жизни Пушкина. Тут можно долго переливать из пустого в порожнее, не приходя к осмысленному результату.

Вряд ли нужно спорить и о том, каких результатов может добиться писатель, твердо решивший скрывать свой подлинный «образ мыслей, политический и религиозный» (XIII, 265) из страха перед властями. Ценность произведений, купленных такой ценой, заведомо будет проблематичной. Недвусмысленный вердикт в данном случае вынесли современники зрелого Пушкина, потерявшие интерес к его творчеству.

Предпринятое А. С. Кушнером боксирование с тенью лишено смысла, ибо давным-давно погибший поэт не нуждается в наших обличениях или похвалах. Но жизнь и творчество Пушкина, ставшие самой загадочной аномалией русской культуры, требуют наконец объяснения. Только и всего.

В поисках истины приходится соскрести золоченую коросту мифа. Тогда удается различить, что зрелый Пушкин в своем творчестве по большей части так же уклончив, неискренен, боязлив, как и в жизни. Львиная доля его мыслей и переживаний осталась под спудом, и лишь чтение пушкинских писем позволяет выяснить, насколько жадно он интересовался политикой и до чего болезненно воспринимал уродства российской деспотии.

Незадолго до гибели, в письме П. Я. Чаадаеву от 19 октября 1836 г. Пушкин писал: «Действительно, нужно сознаться, что наша общественная жизнь — грустная вещь. Что это отсутствие общественного мнения, это равнодушие ко всякому долгу, справедливости и истине, это циничное презрение к человеческой мысли и достоинству — поистине могут привести в отчаяние. Вы хорошо сделали, что сказали это громко» (XVI, 172–173, 393 — франц.). Процитированные пушкинские слова хорошо известны, часто поминаются, их принято воспринимать со скорбью и сочувствием.

Спору нет, при Николае I, под сенью полицейского режима в России самым пышным образом расцветало низкопоклонство и хамство. Однако, смею заметить, никак иначе и не могло быть, если даже знаменитый поэт, будучи лично знакомым с царем и пользуясь его благосклонностью, неизменно боялся урезонить власть, беспечно топтавшую его честь и достоинство.

И если Чаадаев «хорошо сделал», если «многое» в его статье «глубоко верно», спрашивается, что же мешало Пушкину громко высказаться в его поддержку? Наверно, тут камнем преткновения стало не что иное, как неизбывный, хронический страх перед властями. Напомню, что пушкинское письмо Чаадаеву не было даже отослано.

Вырисовывается достаточно простая и наглядная ситуация. Один из лучших, любимейших друзей поэта объявлен сумасшедшим и посажен под домашний арест за статью, в которой высказаны важные, насущные и справедливые мысли. А Пушкин опасается даже послать ему частное письмо со словами поддержки. Вот каковы на самом деле его верность друзьям и благородство, не говоря уж о смелости.

Здесь также уместно вспомнить, что автор программного стихотворения «Поэт и толпа» (1828) рьяно проповедовал упомянутое в письме «равнодушие ко всякому долгу, справедливости и истине» как божественное право поэта, рожденного «для вдохновенья, // Для звуков сладких и молитв» (III/1, 142). Замеченное противоречие с легкостью поддается объяснению, если догадаться, что провозглашенный Пушкиным лозунг «чистого искусства» на практике служил всего-навсего удобным прибежищем для изворотливого раба, который боится сказать лишнее и прогневать своего властелина.

Стихотворение «Поэт и толпа» написано всего лишь спустя два года после «Пророка». Оба произведения относятся к числу «программных» пушкинских шедевров, оба декларативны и автопортретны, но при этом они проникнуты взаимоисключающим пафосом. Во втором стихотворении поэт по-прежнему изображается как «божественный посланник» (III/1, 142), но он уже не пророк, а «своенравный чародей», который «сердца волнует, мучит» (III/1, 141) и весьма далек от намерения глаголом жечь сердца людей.

Пушкинский «небес избранник» (III/1, 142) питает глубокое отвращение к надуманному карикатурному «народу», неспособному оценить его пение:

Поэт по лире вдохновенной

Рукой рассеянной бряцал.

Он пел — а хладный и надменный

Кругом народ непосвященный

Ему бессмысленно внимал (III/1, 141).

Среди бесчисленных комментаторов пушкинских творений лишь один по достоинству оценил фальшивую выспренность этих строк. Д. И. Писарев писал: «Пушкин говорит, что поэту бессмысленно внимал хладный и надменный народ. Все три ругательные эпитета, которыми охарактеризован народ, не только сами по себе нелепы, но даже совершенно противоречат тем чертам, которыми сам же Пушкин обрисовывает народ в том же стихотворении»99 (курсив автора).

Если автопортрет поэта здесь любовно выписан небесной лазурью, густо замешанной на сахарном сиропе, то «народ» очерчен щедрыми мазками сажи. Предельная упрощенность изобразительной палитры неизбежно производит свойственный графомании эффект, когда автор высказывает нечто противоположное собственному замыслу.

«Что народ не может быть назван надменным, — видно из того, что этот народ смиренно кается перед поэтом в своих грехах, просит поэта быть его руководителем и обещает терпеливо и внимательно выслушивать его резкие наставления, — продолжает Д. И. Писарев. — А надменным оказывается, напротив того, поэт, который на эту смиренную просьбу народа отвечает: убирайтесь к черту! Хладным оказывается также поэт, которого не трогают ни пороки ближних, ни их раскаяние, ни их желание исправиться. Бессмысленным оказывается опять-таки тот же поэт, который, как мы увидим дальше, советует народу врачевать душевные недуги бичами, темницами и топорами. Если можно в чем-нибудь упрекнуть непосвященный народ, то разве только в том, что он, по свойственной всякому народу наклонности ротозейничать и кланяться в пояс, остановился слушать пение такого отъявленного кретина, а потом у этого же безнадежного кретина вздумал выпрашивать себе разумных советов»100 (курсив автора).

Будучи не в силах уразуметь, какую цель преследует поэт своими стихами, «чернь тупая» приходит в недоумение:

Зачем так звучно он поет?

Напрасно ухо поражая,

К какой он цели нас ведет?

…

Как ветер песнь его свободна,

Зато как ветер и бесплодна:

Какая польза нам от ней? (III/1, 141–142)

«Если бы пение поэта наводило слушателей на серьезные размышления, если бы оно пробуждало или усиливало в них любовь к истине, ненависть к обману и к эксплуатации, презрение к двоедушию и к тупоумию, то народу оставалось бы только слушать и благодарить, а поэту не было бы ни малейшего основания ссориться с тупою чернью, зараженною грубыми утилитарными предрассудками»101 (курсив автора), — отмечает Д. И. Писарев.

На тот случай, если мнение революционного демократа покажется читателю чересчур плоским, посмотрим, что писал по тому же поводу такой утонченный мистик, как Вяч. Иванов: «Упрямый ропот толпы Пушкин ставит на счет ее „тупости“, безнадежной невосприимчивости к прекрасному. Беспристрастный судья заметил бы, что грубый, как стук заимодавца, вопрос проистекает, напротив, из исконной, почти суеверной доверчивости к поэзии»102.

Следует добавить, что в действительности народ всегда с удовольствием поет и слушает песни, вовсе не задумываясь об их полезности. Соответственно, изображенная в стихотворении «чернь» далеко не так уж глупа, поскольку она задается важнейшим для философской эстетики вопросом о предназначении, смысле и ценности искусства. Однако Пушкин и ставит этот вопрос, и отвечает на него самым грубым и плоским образом:

Молчи, бессмысленный народ.

Поденщик, раб нужды, забот!

Несносен мне твой ропот дерзкой,

Ты червь земли, не сын небес;

Тебе бы пользы всё — на вес

Кумир ты ценишь Бельведерской.

Ты пользы, пользы в нем не зришь

Но мрамор сей ведь бог!.. так что же?

Печной горшок тебе дороже:

Ты пищу в нем себе варишь (III/1, 141–142).

Если вдуматься, то вовсе не вымышленная «чернь», а сам поэт с барским высокомерием демонстрирует вульгарную тупость. Д. И. Писарев по этому случаю пишет: «Ну, а ты, возвышенный кретин, ты, сын небес; ты в чем варишь себе пищу, в горшке или в Бельведерском кумире? Или, может быть, ты питаешься такою амброзиею, которая ни в чем не варится, а присылается к тебе в готовом виде из твоей небесной родины? Или, может быть, ты скажешь, что совсем не твое дело рассуждать о пище, и отошлешь нас за справками к твоему повару, т. е. к одному из червей земли, к одному из тех жалких рабов нужды, которые ценят на вес твоего мраморного бога? — Повар твой, о кретин, скажет нам наверное, что твоя пища варится в горшках и в кастрюлях, а не в кумирах, и скажет нам, кроме того, в какую цену обходится тебе твой обед. Тогда мы узнаем, что ты съедаешь в один день такую массу человеческого труда, которая может прокормить раба нужды с женою и с детьми в течение целого месяца. Тогда, поговоривши с твоим поваром, мы увидим ясно, в чем состоит несомненное превосходство детей неба над червями земли. Червь земли живет впроголодь, а сын неба приобретает себе надежный слой жира, который дает ему полную возможность создавать себе мраморных богов и беззастенчиво плевать в печные горшки неимущих соотечественников»103 (курсив автора).

Нимало не смущенная чванливой отповедью, «чернь» настырно требует от поэта употреблять его дар «во благо», чтобы исправлять «сердца собратьев». При этом она предается самобичеванию с неправдоподобно наглым цинизмом:

Мы малодушны, мы коварны,

Бесстыдны, злы, неблагодарны;

Мы сердцем хладные скопцы,

Клеветники, рабы, глупцы;

Гнездятся клубом в нас пороки.

Ты можешь, ближнего любя,

Давать нам смелые уроки,

А мы послушаем тебя (III/1, 142).

На такую несусветную просьбу «божественный посланник» отвечает решительным отказом:

Подите прочь — какое дело

Поэту мирному до вас!

В разврате каменейте смело,

Не оживит вас лиры глас!

Душе противны вы как гробы.

Для вашей глупости и злобы

Имели вы до сей поры

Бичи, темницы, топоры; —

Довольно с вас, рабов безумных!

Во градах ваших с улиц шумных

Сметают сор, — полезный труд!

Но, позабыв свое служенье,

Алтарь и жертвоприношенье,

Жрецы ль у вас метлу берут?

Не для житейского волненья,

Не для корысти, не для битв,

Мы рождены для вдохновенья,

Для звуков сладких и молитв (III/1, 142).

Пафос такой концовки стихотворения поистине чудовищен. «Если бы какой-нибудь злейший враг чистого искусства захотел закидать его грязью и погубить его во мнении общества, то вряд ли бы он придумал для своей обвинительной речи что-нибудь сильнее и убийственнее тех слов, которые Пушкин так простодушно и откровенно приписывает своему поэту»104, — резюмирует Д. И. Писарев.

Предпринятую Писаревым сокрушительную критику Пушкина старались опровергнуть не раз. Например, Д. Д. Благой объяснял: «Резкое противопоставление поэта толпе было вообще излюблено романтиками»105. По мнению авторитетного пушкиниста, «выступая за подлинную красоту, за мир прекрасного, поэт тем самым страстно отрицает ту социальную среду, те безобразные и порочные общественные отношения, при которых господствующую роль (?) играет „чернь“ пушкинского стихотворения»106.

Здесь приходится отметить, что не кто иной, как Ф. В. Булгарин в статье о поэзии Пушкина (1833) абсолютно точно охарактеризовал байроническое направление романтизма как «выражение презрения к человечеству, вместе с состраданием к его жалкой участи»107. Между тем в пушкинской «Черни», как и ранее в «Сеятеле», выражено абсолютное презрение к народу, но нет даже тени сострадания. Героический романтизм Байрона в интерпретации Пушкина терпит страшное увечье, превращаясь в беспримесную циничную жестокость.

Силясь перелицевать пушкинские слова на благопристойный манер, Д. Д. Благой утверждал, что «эпитеты, приданные „народу“, к которому поэт стихотворения обращается со словами, исполненными гнева и презрения, безусловно (?) не имеют никакого отношения к народным массам»108.

Разумеется, для советского литературоведа абсолютно неприемлемы ненависть и презрение к простому люду, которыми пышут заключительные строфы «Поэта и толпы». Поэтому на протяжении нескольких страниц своей монографии Д. Д. Благой пытается исказить предельно внятную суть пушкинского стихотворения, доказывая, что «чернью» Пушкин именует исключительно аристократические круги.

Главным доводом в пользу такой подтасовки исследователю послужило свидетельство С. П. Шевырева, записанное П. В. Анненковым: «Пушкин терпеть не мог, когда с ним говорили о стихах его и просили что-нибудь прочесть в большом свете. У княгини Зинаиды Волконской бывали литературные собрания понедельничные; на одном из них пристали к Пушкину, чтобы прочесть. В досаде он прочел „Чернь“ и, кончив, с сердцем сказал: „В другой раз не станут просить“»109. (Первоначально стихотворение «Поэт и толпа» называлось «Иамб», а затем «Чернь».)

Однако не приходится заподозрить, будто в салоне кн. Волконской собиралась тупая «чернь», достойная лишь неприкрытого хамства. Вот что писал кн. П. А. Вяземский: «В Москве дом княгини Зинаиды Волконской был изящным сборным местом всех замечательных и отборных личностей современного общества. Тут соединялись представители большого света, сановники и красавцы, молодежь и возраст зрелый, люди умственного труда, профессора, писатели, журналисты, поэты, художники. Всё в этом доме носило отпечаток служения искусству и мысли»110.

На самом деле пушкинская выходка свидетельствует, до какой степени охмелел от спеси поэт, высоко вознесенный на волне славы, уже не видевший разницы между великосветским обществом и «рабами нужды». И те, и другие в его глазах стояли неизмеримо ниже «божественного посланника», рассеянно и бесцельно бренчащего на лире.

А заодно случай в салоне Волконской лишает нас малейшей возможности поставить под сомнение очевидность и предположить наличие зазора между личностью автора и его персонажем. В образе поэта Пушкин безусловно вывел самого себя и говорил его устами от собственного лица.

Явно выраженный, буквальный смысл стихотворения «Поэт и толпа» настолько мерзок, что нет числа тщетным стараниям хоть как-то его переиначить. Задолго до Д. Д. Благого попытку оправдания предпринял А. А. Блок, заявлявший: «нужно быть тупым или злым человеком, чтобы думать, что под чернью Пушкин мог разуметь простой народ». По мнению Блока, «чернью» Пушкин презрительно именовал «родовую придворную знать» и приходящих ей на смену «чиновников»111.

Такая вольная интерпретация начисто расходится с конкретными бытовыми реалиями, которые перечислены в стихотворении. Современный пушкинист В. М. Есипов справедливо возражает: «трудно согласиться с Блоком, что на счет „родовой знати“ или высшего чиновничества можно отнести следующие характеристики черни: „поденщик, раб нужды, забот“, чрезмерное пристрастие к „печному горшку“, в котором варится их пища, упоминание о том, что для их усмирения всегда используются „бичи, темницы, топоры“ и. т. п. Особенно красноречива в этом смысле последняя характеристика: кто же это из „родовой знати“ усмирялся („до сей поры“) бичами?»112.

Вряд ли с этим можно поспорить, к тому же полемика в конечном счете окажется бесплодной. Ибо, как принято считать в русской культуре, необъятное духовное величие Пушкина дает ему право на любую творческую дерзость, вплоть до самого лютого мракобесия. Не самое худшее из возможных по этому поводу мнений гласит, что рамки дозволенного в искусстве должен устанавливать лишь темперамент художника. Да, чтобы публично назвать собственный народ тупым, хладным и бессмысленным, надо иметь недюжинную смелость. Но похоже, Пушкин, предприняв жестокое бичевание простонародья, растратил запасы своей отваги без остатка. Соответственно, в отношениях с царем и Бенкендорфом он уже не мог выказать ничего, кроме почтительной робости.

Не рискую вдаваться в пространные рассуждения о том, насколько тесно в искусстве эстетическое начало переплетено с этическим. Можно, впрочем, привести высказанные именно в связи с Пушкиным слова В. С. Соловьева: «Поэзия может и должна служить делу истины и добра на земле, — но только по-своему, только своею красотою и ничем другим. Красота уже сама по себе находится в должном соотношении с истиной и добром, как их ощутительное проявление»113 (курсив автора). Это простенькое, в сущности, соображение высказано еще в позапрошлом веке, но, как ни удивительно, гениальный Пушкин до подобого уровня мышления подняться так и не сумел.

Добавлю лишь, что бесчеловечная красота невозможна по определению, что безнравственность всегда уродлива, наконец скажу, что по-настоящему талантливый человек никогда не заносчив, а самовлюбленная кичливость служит четким признаком скудоумия и ущербности.

«Соблазн ощущения своего избранничества, своей исключительности — вечный соблазн, подстерегающий поэта. Так легко и утешительно поделить мир на пишущих и непишущих, посвященных и непосвященных. Тогда и простить себе можно то, чего нельзя простить, и отказать другому в способности „мыслить и страдать“ по той причине, что он об этом не пишет, а молчит. Этот обветшавший, ощущаемый сегодня чуть ли не как допотопный подход к поэзии и жизни продолжает калечить и разрушать жизнь, разъедать поэтический дар и оригинальность, толкая поэта к прямой пошлости»114, — наставительно писал А. С. Кушнер о своих младших собратьях по перу. Вкрапливая в текст цитату из досточтимого классика, он не заметил, что его здравое суждение прежде всего относится к Пушкину, ведь стихотворение «Поэт и толпа» преисполнено неприкрытой пошлости от первой и до последней строки.

Какой бы ни была степень литературной одаренности, она все-таки не может придать нравственному уродству привлекательный вид. И автор «Поэта и толпы», судя по всему, даже не отдавал себе отчета, до чего убог изображенный им стихотворец, пышущий злобой и спесью.

V

Если попытаться составить перечень самых отвратительных и постыдных произведений в мировой литературной классике, то стихотворение «Поэт и толпа» наверняка займет первую строчку списка.

Впрочем, иному читателю может показаться, что автор «Поэта и толпы» лишь ненароком унизил «рабов нужды», а в сущности он громогласно отстаивал свою творческую свободу от узколобых посягательств критики. Так, например, С. М. Бонди писал: «мы знаем, как решительно отклонял от себя Пушкин в эпоху его зрелого творчества обязанность проповедовать что-либо, учить чему-нибудь, как он горячо спорил с критиками, требовавшими от него как от поэта „провозглашения“ полезных (с их точки зрения) истин»115.

При таком ракурсе черствое высокомерие и самодовольную тупость «поэта-олимпийца»116 (Ю. М. Лотман), вдруг затеявшего перебранку с «бессмысленным народом», можно вроде бы счесть вполне извинительными.

В комментариях к десятитомному собранию сочинений Пушкина Б. В. Томашевский объяснял, что стихотворение «Поэт и толпа» является «ответом на требования дидактического морализма, какие предъявлялись Пушкину»117.

Сравним утверждение пушкиниста со словами самого поэта, который двумя годами позже в черновых заметках, опубликованных впоследствии под названием «Опровержение на критики», писал: «в течении 16-ти летней авторской жизни я никогда не отвечал ни на одну критику (не говорю уж о ругательствах)» (XI, 143). Значит, Пушкин либо напрочь забыл о своем стихотворении «Поэт и толпа», либо отнюдь не считал его возражением на критические придирки. Как ни причудливо выглядят оба предположения, второе из них заслуживает внимания. К нему нам предстоит вернуться немного позже.

Респектабельная академическая точка зрения, афористически выраженная Б. В. Томашевским, разделяется всеми пушкинистами как бесспорная. Ныне Ю. В. Лебедев, развивая ту же мысль, поучает школьников: «Пушкину нужно было научить своего читателя не путать литературу с рифмованной проповедью, не отождествлять искусство мышления образами с рифмованным публицистическим трактатом. И сделать этот переворот в сознании публики, воспитанной на образцах младенчески незрелой литературы XVIII века, было не просто. Требовалась особая страстность, огненный поэтический напор, бьющий по самолюбию современников, развенчивающий примитивный взгляд на искусство у действительно еще „не просвещенного“ на этот счет народа»118.

Естественно, автор учебника отлично понимает, что любого подростка, прочитавшего «Поэта и толпу», по меньшей мере обескураживает барское хамство классика. Поневоле Ю. В. Лебедев берет на себя роль сладкоречивого адвоката, но ему никак не удается обойти каверзные неувязки. Выходит, столь откровенно презираемый Пушкиным черный люд, этот «поденщик, раб нужды, забот» обладает солидным уровнем начитанности, будучи воспитанным, ни много, ни мало, «на образцах младенчески незрелой литературы» предшествовавшего века.

Что еще интереснее, из трактовки Ю. В. Лебедева прямо вытекает несусветная путаница. Напрочь отрицающий полезность искусства поэт осыпает рифмованными оскорблениями народ ради его же пользы, вдобавок недвусмысленно и категорически отвергает обязанность воспитывать своими стихами «толпу», до которой ему нет никакого дела, но при этом пылко заботится о ее воспитании!

Тут автор школьного учебника незаметно для себя перещеголял даже Д. И. Писарева, который называл Пушкина «возвышенным кретином», однако, по крайней мере, понимал смысл высказанных им слов.

Опять-таки, обращаясь к пушкинскому критическому наследию, мы обнаруживаем, что пресловутые требования адептов нравоучительности не так уж остро волновали поэта. Походя и без особого пыла он отмечает, что плоский дидактический утилитаризм был отвергнут во Франции еще в XVIII веке: «Мелочная и ложная теория, утвержденная старинными риторами, будто бы польза есть условие и цель изящной словесности, сама собою уничтожилась. Почувствовали, что цель художества есть идеал, а не нравоучение» (XII, 70, курсив автора).

Обратите внимание, каким снисходительным тоном Пушкин поминает концепцию старомодную, с очевидностью отжившую свой век. Если верить С. М. Бонди, Б. В. Томашевскому и другим, то еще совсем недавно сторонники этой беспомощной теории приводили его в яростное исступление.

Вообще нигде по ходу своих довольно пространных набросков 1830 года «Опровержение на критики» и «Опыт отражения некоторых нелитературных обвинений» (1830, XI, 143–163 и 166–174) Пушкин не поминает сторонников нравоучительного уклона в русской критике, соответственно, не сетует на их засилье, а в его тоне и аргументации там нет ничего, даже отдаленно напоминающего пафос «Черни».

О современном состоянии отечественного Парнаса он скупо отзывается так: «Поэзия осталась чужда влиянию французскому; она более и более дружится с поэзией германскою и гордо сохраняет свою независимость от вкусов и требований публики» (XII, 71). Насколько могу судить, здесь двуострое жало иронии не пощадило ни авторов, ни читателей, но все-таки Пушкин остался безмерно далек от праведного гнева на «бессмысленный народ».

Похоже, комментаторы стихотворения «Поэт и толпа» привыкли усматривать в качестве центральной проблему, которая для самого Пушкина вовсе не являлась важной.

Наконец, как уже упоминалось, Пушкин в полемику со своими критиками не пускался, объяснив черным по белому: «Никогда не мог я до того рассердиться на непонятливость или недобросовестность, чтоб взять перо и приняться за возражения и доказательства» (XI, 167).

Из всего вышесказанного следует, что, судя по всему, поэт почитал бы излишним и недостойным себя ломиться в открытые двери, ниспровергая дряхлую «ложную теорию» и пламенно оспаривая сентенции тупых ретроградов.

Увы, оказалось достаточно сопоставить убедительные внешне пояснения пушкинистов с полемическими заметками самого Пушкина, чтобы стихотворение «Поэт и толпа» превратилось в клубок тяжелых противоречий. Посмотрим, нет найдется ли в закромах пушкинистики еще каких-либо спасительных трактовок, позволяющих выйти из тупика.

«Пафосом свободы, независимости своего творческого дела от посягательств как со стороны реакционной правительственной клики, стремившейся соответственным образом направить его перо, так и вообще со стороны выкормышей „века торгаша“ — новой буржуазной действительности, представителей всякого рода духовного мещанства, ревнителей „печного горшка“, беспринципных и продажных литераторов и журналистов, — пронизано и все данное стихотворение»119, — цветисто разъяснял Д. Д. Благой, и благодаря его стараниям пушкинское свирепое негодование в «Поэте и толпе» начинает выглядеть худо-бедно удобоваримым.

Интересно отметить, что первым такое утешительное предположение высказал не кто иной, как Д. И. Писарев: «Можно предположить даже, что все стихотворение Пушкина было вызвано какою-нибудь тупою и пошлою критическою статьею Булгарина, упрекавшего его в безнравственности и требовавшего от него поучительных стихов и медоточивых рассказов»120.

В уже цитировавшейся речи «О назначении поэта» А. А. Блок говорил: «те, которые не желают понять, хотя им должно многое понять, ибо и они служат культуре, — те клеймятся позорной кличкой: чернь; от этой клички не спасает и смерть; кличка остается и после смерти, как осталась она за графом Бенкендорфом, за Тимковским, за Булгариным — за всеми, кто мешал поэту выполнять его миссию»121 (выделено автором).

Сходные рассуждения повторяли многие авторитетные исследователи, например, В. Я. Кирпотин^122 или А. Л. Слонимский, писавший: «Если придерживаться только буквального значения, то как легко вывести из стихотворения „Поэт и толпа“ (как это и сделал Писарев), что Пушкин отвергает общественные задачи искусства и является защитником „искусства для искусства“! Но если припомнить, что именно в первые последекабрьские годы разумелось под „смелыми уроками“ и какие требования предъявлялись к поэту Булгариным и Бенкендорфом, то станет ясно, к какой „черни“ обращал Пушкин свои гневные строки, и тогда окажется, что между „Подите прочь!“ в стихотворении „Поэт и толпа“ и „добрыми чувствами“, о которых говорится в „Памятнике“, никакого противоречия нет»123.

Тут у исследователя концы с концами не сходятся. Если перечитать пушкинское стихотворение в свете аргументации А. Л. Слонимского, «станет ясно», что генерал-адъютант Бенкендорф на пару с Булгариным являлся «поденщиком», «рабом нужды» (III/1, 141), сам себе варил пищу в горшке и подметал санкт-петербургские улицы (III/1, 142).

Впрочем, высказанное вскользь предположение Писарева превратилось, как видим, в общеупотребительную догму пушкинистики. Хотя работавший над статьями о Пушкине в тюремной камере, критик, разумеется, не располагал подшивками «Северной пчелы». Между тем никто из ученых не потрудился выяснить, какие именно печатные высказывания Булгарина повлекли за собой гневную пушкинскую отповедь.

Что ж, давайте ознакомимся с отзывом о пушкинском творчестве в статье «Рассмотрение Русских Альманахов», опубликованной в «Северной пчеле» № 41 за 1828 г. и прозрачно подписанной инициалами «Ф. Б.».

«Некоторые любители Поэзии, привыкшие к чтению сериозных сочинений, недовольны тем, что А. С. Пушкин пишет более легкие пиесы», — с укоризной отмечает Булгарин, имея в виду жестокие критические нападки на поэму «Граф Нулин». Однозначно взяв поэта под защиту, критик не скупится на похвалы новому пушкинскому творению: «Быстрота в слоге, блеск в изображениях переменяющихся на сцене лиц и картин, веселость, легкость рассказа, плавность и сладкозвучие стихов поставляют сию пиесу в число первоклассных произведений Поэзии»124.

Не допуская и тени сомнений в пушкинском мастерстве, Булгарин расточает сплошные панегирики: «В Трагедии своей Борис Годунов он доказал, до какой степени гибок талант его, как он умеет владеть языком, и с каким искуством употребляет слог важный. Цыганы — есть одно из лучших созданий Поэзии в Европе, а не в одной России»125.

Вдобавок критик решительно ограждает Пушкина от упреков в безнравственности, заявляя, что «Граф Нулин», по его мнению, «есть пиеса нравственная, в полном смысле слова. Граф Нулин изображен в таком виде, что ни один юноша не захочет быть на него похожим»126.

Как видим, шаблонные утверждения пушкинистов не вполне добросовестны. Пышные хвалебные отзывы в «Северной пчеле» за 1828 г. никак не могли послужить поводом для стихотворения «Поэт и толпа».

Более того, в упомянутой статье Булгарин писал: «Можно ли повелевать вдохновением, приказывать гению? Нет! Поэт (т. е., поэт истинный, а не умный человек, пишущий стихи по желанию писать) — поэт пишет, что представляет ему воображение, что диктует сердце. Он не может, подобно Математику, разрешать темы или писать на заданные рифмы. Великий Шиллер, создавший Дон Карлоса и Валленштейна, писал застольные гимны. Гете, творец Фауста, любил отдыхать воображением в изображении сцен любви и пиров. Как можно требовать от поэта, чтобы он беспрестанно доказывал нравственные задачи! Картины природы, сцены из общественной жизни, высокие порывы и заблуждения сердца человеческого, ум и безумие, — одним словом все, что только существует в природе, принадлежит поэзии, которая все украшая собою, говорит особенным языком. Нет науки — быть поэтом, для поэзии нет правил, исключая механизма стихов. Все, что хорошо, превращается в правила для потомства, и все роды хороши, если исполнены так, как исполняет Пушкин»127 (курсив добавлен).

Оказывается, одиозный Фаддей Венедиктович в 1828 году не только ставил Пушкина в один ряд с Шиллером и Гете, взахлеб превозносил его и рьяно защищал от критических укоров. Трудно не заметить, что Булгарин в своей статье предвосхитил важнейший лейтмотив зрелого Пушкина о независимости и неподотчетности творчества, прозвучавший позже в таких стихотворных манифестах, как «Поэт и толпа», «Поэту», «Поэт», наконец, «Памятник».

Не в первый раз возникает впечатление, что у пушкинистов принято строить рассуждения понаслышке, без изучения первоисточников, а то и вообще не пользуясь своей головой. Например, стихотворение «Поэт и толпа», по мнению Л. Я. Гинзбург, «является полемическим ответом на нападки официальных кругов, светского общества, а затем и журналистов, предпринявших начиная с 1830 года организованную травлю Пушкина»128.

Если хорошенько подумать, ничего странного тут нет. Поскольку Пушкин «опередил свое время», как известно ныне каждому школьнику, он запросто мог в 1828 году написать стихотворение в ответ на события 1830 года. Как видим, в пушкинистике изобилие готовых штампов существенно упрощает процесс научной работы. Считается, раз поэт отвечал стихотворными резкостями на «травлю», значит, это происходило и в те годы, когда никакой «травли» еще не было в помине. То есть умозаключения исследователя могут идти по рефлекторной дуге, в обход полушарий головного мозга.

Итак, после 1828 г. Пушкин, горделиво провозглашая свою неангажированность, безусловно поет по булгаринским нотам. Разумеется, вряд ли он слепо поддался чужому влиянию, наверное, просто нашел у авторитетного критика поддержку своих заветных мыслей.

Спустя четыре года в неоконченной поэме «Езерский» Пушкин напишет, что «ветру и орлу // И сердцу девы нет закона», патетически завершив XIII строфу:

Гордись: таков и ты поэт,

И для тебя условий нет (V, 102).

Легко рассудить, насколько эти хрестоматийные строки перекликаются с булгаринским утверждением в «Северной пчеле» о том, что «для поэзии нет правил».

Стихотворение «Поэт и толпа», где изображен «поэт-жрец философического романтизма молодых русских шеллингианцев»129, по мнению Л. Я. Гинзбург, «неоднократно истолковывалось как признак временного идейного сближения Пушкина с романтиками-„любомудрами“»130, чьим рупором служил журнал «Московский вестник». Именно там в начале 1829 г. оно и было впервые опубликовано под названием «Чернь».

Как помнит читатель, строки о резком противостоянии поэта и толпы впервые запестрели в черновиках Пушкина по ходу Кишиневского кризиса, то есть задолго до знакомства с московскими «любомудрами». Но тогда речь шла о тщетности усилий поэта, который напрасно говорит «языком Истины свободной» (II/1, 266) перед «толпой», разумеется, «боязливой» (II/1, 293), «суетной, холодной», «ничтожной и глухой» (II/1, 266). Тем самым подразумевалось, что «певец свободы» отчаялся без толку проповедовать перед «толпой», которой «смешон глас правды благородный» (II/1, 293), и поэтому «закаялся» писать «либеральный бред» (XIII, 79).

Обязанность поэта быть правдивым и благородным еще не ставилась под сомнение, проблема заключалась лишь в том, что его читатели якобы плохи.

На новом творческом этапе автор «Поэта и толпы» уже видит своих читателей настолько мерзкими, что любовь к ближнему и служение делу истины становятся для «божественного посланника» унизительными. Презрительно отвергая любые моральные нормы, он повинуется лишь прихоти своего вольного вдохновения. Ничего подобного ни «русские шеллингианцы», ни вообще какие-либо вменяемые русские мыслители тогда не проповедовали.

Такая смердяковщина осмелилась возвысить голос гораздо позже, в романах М. П. Арцыбашева и стихах З. Н. Гиппиус, а у Пушкина она еще далека от блаженной самоуверенности, срывается на яростный взвизг. И в подтексте его стихов нетрудно различить все ту же потребность вырвать клыки у своей совести, что сквозит в кишиневских черновиках, но только теперь смещаются акценты и сгущаются краски.

Лишь гипнотический пиетет перед величием классика мешает осознать, что притязания Пушкина на абсолютную творческую свободу, на гражданскую индифферентность, на бесцельность и самоцельность поэзии, говоря начистоту, предельно нелепы. Вдобавок выдвинутый поэтом лозунг «искусства для искусства» фальшив, поскольку он опровергается на деле им же самим, автором таких стихотворений, как «Стансы», «К вельможе», «Клеветникам России», «Бородинская годовщина», не говоря уже о сатирах и эпиграммах.

Да и вообще смешно говорить о независимости писателя, который письменно пообещал властям «не противуречить» своими «мнениями общепринятому порядку» (XIII, 283), с тех пор всегда таил свой «образ мыслей, политический и религиозный» (XIII, 265) и неукоснительно трепетал перед тайной полицией.

Лживая проповедь вдохновенной независимости в «Поэте и толпе» на поверку не только оказывается плоской безвкусицей и порождением нравственной ущербности, но и содержит затаенный логический изъян. Отводя поэзии сугубую роль бесцельной игры воображения, Пушкин тем самым налагал табу на гражданственные мотивы и моральную проблематику, а значит, жестко стеснял свою свободу самовыражения.

Увы, такой поворот мысли, при всей его незатейливости, оказался запредельным для пушкинского ума.

Точно так же странной и непоследовательной выглядит позиция Булгарина в процитированной статье, причем не только потому, что разрушается его канонический облик заклятого пушкинского врага. Автор «полулубочных романов», не брезговавший «прямыми дидактическими комментариями»131 (В. Э. Вацуро), на страницах периодики неизменно выступавший как ревнитель блага Отечества, общей пользы и «усовершенствования нравственности»132, в своем отзыве о Пушкине вдруг проявляет широту взглядов и ополчается против попыток навязать поэзии оковы моралистического ригоризма. Чудеса, да и только.

Совершенно парадоксальный выверт булгаринских литературных пристрастий все же поддается объяснению, если распознать за словесным флером прямую стратегическую цель. А она как нельзя лучше обрисована им в письме начальнику канцелярии III отделения М. фон Фоку.

«Общее правило: в монархическом неограниченном правлении должно быть как возможно более вольности в безделицах. Пусть судят и рядят, смеются и плачут, ссорятся и мирятся, не трогая дел важных. Люди тотчас найдут предмет для умственной деятельности и будут спокойны, — втолковывал жандарму хитроумный Булгарин. — „Mais comprimer la pensee dans les bagatelles, c’est l’etendre par des choses graves[17]. Вам известно, что было главною причиною 14-го декабря, а юношество и ныне то же. Дать бы летать птичке (мысли) на ниточках и все были бы довольны“»133.

Конфиденциальный булгаринский совет сразу вызывает в памяти чистосердечно выраженное кредо умудренного ссылкой Пушкина: «Я пишу всякие пустяки, что в голову придет, а в дело ни в какое не мешаюсь»134.

Здесь нельзя не подивиться тому, до какой степени пушкинские творческие устремления отвечали макиавеллистской стратегии Булгарина, вплоть до точных словесных совпадений. Оба маститых литератора всячески одобряли и оправдывали вынужденное бегство поэта в сферу изящных «les bagatelles», «пустяков». Негласное дозволение «вольности в безделицах» преподносилось публике как уютный канон «искусства для искусства» с его высокомерным запретом на борьбу и протест, по сути обрекающий стихотворца на игру в эстетические бирюльки и довольство растительным существованием.

И ведь Булгарин с очевидностью не оказался одиноким в понимании того, что подчеркнуто бесполезная поэзия приносит немалую государственную пользу, ибо создается видимость расцвета искусства и кипучей общественной жизни, но при этом умственная жизнь публики сосредоточена вокруг «пустяков». Как сообщил Пушкину 22 августа 1827 г. А. Х. Бенкендорф: «Графа Нулина государь император изволил прочесть с большим удовольствием» (XIII, 336).

Обычно царские отзывы о стихах Пушкина в передаче шефа жандармов грешили лапидарностью и суховатостью, но на сей раз в тексте письма сквозит восторженная похвала. Ничего удивительного, ведь «прелестная» (XIII, 336), по выражению жандарма, «пиеса» за подписью бывшего «певца свободы» непосредственно служила к выгоде полицейского режима и обладала той самой презренной «пользой», от которой рьяно открещивался автор «Поэта и толпы».

По знаменательному совпадению, в том же письме «к напечатанию дозволяются», среди прочего, «Стансы», а «Песни о Стеньке Разине», «при всем поэтическом своем достоинстве» (XIII, 336), оказываются запрещены. Так что и в целом, и в деталях предпочтения коронованного цензора выражены яснее ясного.

Не приходится гадать, почему именно «Граф Нулин» оказался удостоен особого монаршего благоволения и цветистых похвал в «Северной Пчеле». Поэт, чье громкое имя публика воспринимала «как символ свободолюбия и протеста» (Б. С. Мейлах)135, демонстративно отверг свою пророческую миссию, принявшись сочинять милые рифмованные безделушки. Столь же закономерно, что прогрессивные критики, в отличие от Булгарина, приняли «Графа Нулина» в штыки.

Молодой разночинец Н. И. Надеждин опубликовал в «Вестнике Европы» (1829 г., № 3) разносную рецензию на «Графа Нулина» — «драгоценное произведение, в котором, как в микрокосме, отпечатлевается тип всего поэтического мира», сотворенного «Корифеем нашей Поэзии»136.

«Никогда произведение не соответствовало так вполне носимому им имени. Граф Нулин есть нуль во всей математической полноте сего слова» (курсив автора), — зло ехидничает критик. Содержание поэмы он вовсе отказывается разбирать за отсутствием такового: «Мыльный пузырь, блистающий столь прелестно всеми радужными красками, разлетается в прах от малейшего дуновения… Что же тогда остается?.. Тот же нуль — но вдобавок… бесцветный!»137 (курсив автора).

Возвращаясь теперь к стихотворению «Поэт и толпа», отметим, что оно никак не могло быть откликом на статью Надеждина, поскольку увидело свет (под заглавием «Чернь») месяцем ранее. Наоборот, расторопный критик ухитрился сардонически обыграть пушкинские строки: «Стихи гладкие, плавные, легкие, как бы сами собою сливаются с языка у Поэта. … Увлекаясь их пленительною гармониею, невольно иногда негодуешь и спрашиваешь: „Зачем эти прекрасные стихи имеют смысл? Зачем они действуют не на один только слух наш?“»138.

Перед нами снова возникает вопрос о том, какие именно критические отзывы настолько взбесили Пушкина, что он разразился пространным и желчным стихотворным манифестом. Но на диво скрупулезные в других случаях пушкинисты почему-то избегают конкретных цитат и, как уже сказано, не к месту поминают разве что Булгарина.

Повторяю, существенно важным представляется то, что поэт из принципа брезговал ввязываться в полемику со своими критиками, тем более, защитников у него хватало. Например, С. П. Шевырев в статье «Обозрение русской словесности за 1827 год» на страницах «Mосковского Bестника» решительно отвергал нападки скудоумных ревнителей нравственности на Пушкина: «Хотят, чтобы он создавал в своих поэмах существа чисто нравственные, образцы добродетели. Напомним, что не дело поэта преподавать уроки нравственности»139.

Примем во внимание также время написания «Черни»: «Первоначальный набросок (ЛБ № 2367) датируется предположительно августом — началом октября 1827 г.; самое стихотворение написано во второй половине сентября (?) — декабре (не позднее 9-го) 1828 г.» (III/1, 1174). К тому времени досада на прошлогодние благоглупости «строгих аристархов» наверняка потеряла остроту, к тому же они успели получить публичный отпор в статье Шевырева. Вместе с тем мощный эмоциональный накал стихотворения позволяет сделать осторожное предположение о выплеске именно свежей обиды.

Опять-таки, вопреки своему обыкновению, Пушкин публикует «Чернь» в «Московском вестнике» (1829 г., ч. I) практически сразу, спустя месяц после написания, не давая стихотворению отлежаться год-другой. Таким образом, есть все основания полагать, что стихотворением «Чернь» Пушкин непосредственно ответил на критическую бестактность, выходившую из ряда вон и оскорбившую его до глубины души.

«Стихотворения Пушкина — и философские, медитативные в том числе — это чаще всего стихотворения „на случай“. Это поэзия, которая существует не автономно, не в себе самой; это поэтический рассказ, который мотивируется не готовой идеей поэта, а живым и конкретным фактом, конкретным жизненным впечатлением»140, — подметил Е. А. Маймин. Хотя это весьма точное наблюдение вряд ли распространяется на всю лирику Пушкина, да и успеха поисков оно не гарантирует, попробуем все же выяснить, какая именно рецензия в 1828 году дала непосредственный толчок вдохновению поэта, написавшего «Чернь».

Пожалуй, самым заметным событием в литературной критике той поры стала дебютная статья И. В. Киреевского «Нечто о характере поэзии Пушкина», опубликованная под псевдонимом 9.11 в журнале «Московский вестник» за 1828 год, часть VIII, № 6.

Вознамерившись дать широкий обзор пушкинских произведений, начиная с «Руслана и Людмилы», кончая опубликованными отрывками из «Бориса Годунова», автор заранее предвидел упреки в том, что начинающий критик самонадеянно взялся рубить дерево не по себе. Поэтому он предварил рассуждения заклинанием от собственной робости: «Там, где просвещенная публика нашла себе законных представителей в литературе, там немногие, законодательствуя общим мнением, имеют власть произносить окончательные приговоры необыкновенным явлениям словесного мира. Но у нас ничей голос не лишний. Мнение каждого, если оно составлено по совести и основано на чистом убеждении, имеет право на всеобщее внимание. Скажу более: в наше время каждый мыслящий человек не только может, но еще обязан выражать свой образ мыслей перед лицом публики, если, впрочем, не препятствуют тому посторонние обстоятельства, ибо только общим содействием может у нас составиться то, чего так давно желают все люди благомыслящие, чего до сих пор, однако же, мы еще не имеем и что, быв результатом, служит вместе и условием народной образованности, а следовательно, и народного благосостояния: я говорю об общем мнении. К тому же все сказанное перед публикой полезно уже потому, что сказано: справедливое — как справедливое; несправедливое — как вызов на возражения»141.

Безусловно Киреевский не вкладывал в эти слова никакого подспудного смысла. Хотя из-за повальной манеры тогдашних критиков уснащать рецензии колкостями под видом отвлеченных рассуждений, не говоря уж о подцензурном обыкновении читать и писать между строк, Пушкину тут вполне мог почудиться злоехидный намек. Но даже если поэт и не воспринял зачин статьи как замаскированный личный выпад, прекраснодушие молодого критика не могло вызвать у него ничего, кроме желчного раздражения.

В расцвете юности «певец свободы» поплатился за свободомыслие шестью годами мучительной для него опалы, быстро раскаялся в содеянном и, начиная с 1822 года, в черновых набросках упорно провозглашал бесплодность своих попыток воздействовать стихами на умонастроения общества. И вот Киреевский, указывая на обязанность «выражать свой образ мыслей перед лицом публики», полезную для «народного благосостояния», невольно наступил Пушкину на старую мозоль. Подмеченное обстоятельство до некоторой степени объясняет, почему препирающийся с «чернью» поэт смахивает не столько на «божественного посланника», сколько на разозленного дурака.

Возьмем на заметку весьма значимую деталь. В ознаменовавших разгар Кишиневского кризиса стихах — «Второе послание Раевскому („Ты прав, мой друг — напрасно я презрел…“)» (1822), «Ф. Н. Глинке» (1822), «Мое беспечное незнанье…» (1823), — ведя речь о читающей публике, Пушкин однозначно именует ее «толпой». Такая же иносказательность сохраняется и в стихотворении «Поэт и толпа», но теперь, наряду с ней, употреблены два равноправных синонима, «народ» и «чернь».

Казалось бы, смысловые оттенки этих трех слов далеко не однородны, и безусловный знак тождества между ними настораживает внимательного читателя. Но такое странное приращение лексического ряда случилось неспроста.

Вернемся к статье Киреевского. Предпринятое в ней рассмотрение этапов пушкинского творчества, взвешенное и безусловно уважительное, где легкие нарекания соседствуют с признанием бесспорных заслуг, заканчивается так.

«Утешительно в постепенном развитии поэта замечать беспрестанное усовершенствование; но еще утешительнее видеть сильное влияние, которое поэт имеет на своих соотечественников. Немногим, избранным судьбою, досталось в удел еще при жизни наслаждаться их любовью. Пушкин принадлежит к их числу, и это открывает нам еще одно важное качество в характере его поэзии: соответственность с своим временем.

Мало быть поэтом, чтобы быть народным; надобно еще быть воспитанным, так сказать, в средоточии жизни своего народа, разделять надежды своего отечества, его стремление, его утраты, — словом, жить его жизнию и выражать его невольно, выражая себя. Пусть случай такое счастье; но не так же ли мало зависят от нас красота, ум, прозорливость, все те качества, которыми человек пленяет человека? И ужели качества сии существеннее достоинства отражать в себе жизнь своего народа?»142 (выделено автором).

Как следует вчитавшись в зачин и концовку статьи Киреевского, мы можем наконец понять, почему рассвирепел автор стихотворения «Чернь».

От него, родовитого аристократа и «божественного посланника», нахальный критик потребовал проникнуться устремлениями «народа», сиречь презренных кухарок и дворников, чтобы выражать их нужды и чаяния, «отражать в себе» их убогую жизнь. Быть поэтом как таковым, согласно Киреевскому, недостаточно, ведь «небес избранник» обязан всей душой сродниться с гущей темного простонародья. Что еще возмутительнее, критик излагал свой жалкий вздор под соусом ненавистного для Пушкина служения общественной пользе, за которое поэт подвергся гонениям в цветущей юности.

На мой взгляд, источник пушкинского вдохновения в данном случае установлен бесспорно. А чтобы убедить сомневающихся, давайте обратим внимание на время и место публикации стихотворения. Сочинив предельно резкую отповедь Киреевскому под заглавием «Чернь», Пушкин решил ее опубликовать, причем незамедлительно, все в том же «Московском Вестнике» за январь, «когда не только прервались идейные и даже деловые связи Пушкина с журналом, но и „Московский вестник“ перестал, в сущности, быть органом „любомудров“, что произошло уже в конце 1828 года»143 (Л. Я. Гинзбург).

Теперь, поскольку стало ясно, на какую именно критическую статью откликнулся Пушкин стихотворением «Поэт и толпа», заложенный в нем смысл предельно проясняется. До сих пор многочисленные толкователи этого пушкинского произведения отчаянно плутали между трех слов, «народ», «чернь» и «толпа», выстраивая свои рассуждения на кажущихся очевидными нестыковках. (Вообще говоря, согласно традиционному подходу пушкинистов, если в сакральном тексте гения вдруг явно вспучиваются дурацкие огрехи, они служат путеводной нитью к восхитительному глубинному смыслу).

К примеру, В. С. Соловьев писал: «назло очевидности, не позволяющей принимать в буквальном смысле слова „чернь“ и „народ“, Пушкина до сих пор одни восхваляют, а другие порицают за его аристократизм по отношению к народу». По его мнению, в обоих случаях смысл стихотворения воспринят искаженно, ведь «поэт не мог иметь враждебного столкновения с простым народом из-за поэзии, этому народу неизвестной», следовательно, у Пушкина поэту противостоит «не общественная, а умственная и нравственная чернь»144.

Действительно, с одной стороны, и впрямь нельзя предположить, будто сплошь безграмотные простолюдины могли бы требовать от Пушкина нравоучительных виршей. С другой же стороны, рассудительные выкладки философа все-таки неудобоваримы, поскольку они плохо вяжутся с буквально помянутыми в стихах горшками, метлами, бичами, топорами и темницами.

Развивая свои аргументы, склонный к экзальтации В. С. Соловьев прибегал к достаточно хлестким выражениям: «О Пушкине разные люди бывали разного мнения. Но, кажется, никто никогда не признавал за ним безвкусия и слабоумия. Но какая высокая степень безвкусия нужна была бы для того, чтобы бранить „поденщиками“ действительных поденщиков и укорять людей, материально нуждающихся, за эту их нужду, и какая высочайшая степень слабоумия потребовалась бы для того, чтобы изобразить поэта пререкающимся с действительными поденщиками о статуе Аполлона Бельведерского!»145.

Указанные недоразумения бесследно развеиваются, если понять, что в стихотворении речь идет о читательской «толпе», которую Киреевский называет «народом», но в глазах Пушкина это презренная тупая «чернь». Все три слова используются как целиком взаимозаменяемые, фигуральных истолкований они не допускают, никаких логических сбоев и противоречивого смешения коннотаций тут на самом деле нет.

Кошмарный выплеск пушкинской ярости в «Поэте и толпе» порожден ложным прочтением статьи в «Московском вестнике». Следуя канону романтиков, критик призвал поэта возвыситься, прочувствовать и выразить сокровенный дух русского народа, но тот вычитал в его словах требование унизиться, подлаживаясь к запросам простонародья.

Осознавая всю глубину плачевного недоразумения, однако же не приходится утверждать, будто молодой критик выдвигал совсем уж нелепые, вульгарные и оскорбительные требования к поэту. Так что статья Киреевского и по уровню мышления, и по корректности суждений весьма отличается от пушкинского отклика на нее.

Как видим, Пушкин и впрямь не изменял своему обыкновению, он вовсе не растрачивал порох по мелочам, не отвечал на тупые придирки, как до сих пор казалось литературоведам. Оказывается, пылкий поэт взялся за перо, чтобы возразить по кардинальному вопросу. Он отверг попытку критика навязать ему совершенно чуждый подход к творчеству, а именно, духовное слияние с народом и служение народному благу.

В бешенстве он вынес высокомерный приговор «народу», желчно рисуя самыми черными красками заведомо отвратительный, по его убеждению, простой люд — тупой, злобный, приземленный, всюду ищущий убогой выгоды, чуждый божественному великолепию искусства, а потому способный воспринять лишь плоские рифмованные нравоучения.

Пушкин действительно ставит между словами «народ» и «чернь» абсолютный знак равенства. Какой бы смехотворной ни казалась В. С. Соловьеву констатация пушкинского «безвкусия и слабоумия», к тому же в «высочайшей степени», отвергнуть ее уже не получается.

«Трагична правота обеих спорящих сторон и взаимная несправедливость обеих. Трагичен этот хор — „Чернь“, бьющий себя в грудь и требующий духовного хлеба от гения. Трагичен и гений, которому нечего дать его обступившим»146, — проникновенно писал Вячеслав Иванов, оказавшийся далеко не первым и не последним, кого обаяние пушкинского слога спровоцировало на невольную близорукую фальшь. Обратившись непосредственно к тексту стихотворения, мы видим, что действительно трагическое положение трудового люда, в большинстве своем темного, забитого и душевно исковерканного, не вызывает у поэта ничего, кроме чванного презрения и желчной ненависти, давая ему впридачу повод залюбоваться собой.

Для вящей объективности отметим, что, сообразно своей личной системе ценностей, Пушкин оказывается кругом и несокрушимо прав. Его восторженная любовь к самому себе, пылкая, цельная и безграничная, попросту не оставляла места для чувства солидарности с другими людьми. Если уж он, по свидетельству Мицкевича, не видел повода ненавидеть царя, гноившего на каторге лучших пушкинских друзей, то уж тем более ему не приходилось питать сострадания к простому народу, к этим «противным, как гробы», жалким «рабам нужды».

В том, насколько все это делает честь уму и сердцу Пушкина, читатель может разобраться самостоятельно. Гораздо более существенным представляется тот факт, что стержневой пафос стихотворения «Чернь» лежит совсем в другой плоскости, нежели утверждали В. С. Соловьев, А. А. Блок, Б. В. Томашевский, В. Я. Кирпотин, С. М. Бонди, Л. Я. Гинзбург, Ю. В. Лебедев и многие другие. С возмущением отмежевавшись от «непосвященной» «толпы», Пушкин изъявил отнюдь не «стремление „защитить“ поэзию»147, как выразился Вяч. Иванов, но категорический отказ следовать пожеланиям И. В. Киреевского, а именно, «разделять надежды своего отечества» и «отражать в себе жизнь своего народа».

Справедливости ради скажу, что выдвинутый Пушкиным в качестве противовеса лозунг служения святыне искусства кажется ныне естественным и даже похвальным. Взирая ретроспективно на фигуру величайшего национального классика, мы склонны признать, что тога беззаветного служителя поэзии приличествует ему вполне. Нечего даже думать о том, что творец «Графа Нулина» и «Домика в Коломне» мог бы, отринув лукавое изящество поэтических безделиц, искренне проникнуться горестями рабской России, либо, барахтаясь в полицейском нужнике, сумел бы громогласно воззвать к чести и совести. К тому же все мы с детства знаем, что Пушкин величайший гуманист и высоконравственный человек. Надо полагать, этого вполне достаточно, и он вовсе не обязан сострадать неотесанному мужичью по указке какого-то там Киреевского.

Тем не менее, в стихотворении «Поэт и толпа» отчетливо просматривается подоплека, которую без экивоков разъясняет Д. И. Писарев: «если бы поэту захотелось давать тупой черни смелые уроки, которых она от него требует, то ему пришлось бы очень глубоко задумываться над явлениями общественной жизни, пришлось бы, громя пороки общества, анализировать причины этих пороков, пришлось бы от ближайших и частных причин переходить к более общим и отдаленным, — словом, пришлось бы не столько бряцать, сколько размышлять. Такая умственная работа, во-первых, не всякому бряцателю по силам, а во-вторых, она сопряжена со многими неудобствами; ведь, в самом деле, бог знает, до чего можно додуматься; пожалуй, даже до таких вещей, до которых совсем не следует додумываться»148 (курсив автора).

Процитированные соображения исчерпывающе объясняют беспримерный накал пушкинской ярости, с которой он возразил в стихах на прекраснодушные призывы Киреевского. Уход «певца свободы» в узенькую безопасную нишу «чистого искусства» оказался вынужденным и постыдным шагом, из-за которого Пушкину все-таки потребовалось оправдаться и в собственных глазах, и перед публикой.

Если сопоставить стихотворение «Поэт и толпа» непосредственно с журнальной статьей, на которую Пушкин ополчился, затаенная мотивация поэта становится, увы, абсолютно прозрачной.

Точно так же не требуется сверхъестественной проницательности, чтобы верно расценить провозглашаемое Пушкиным после Кишиневского перелома деланное презрение к читателям. Чуждые поэту «бессмысленный народ» и «хладная толпа», оказывается, вовсе не скопище булгариных и бенкендорфов, не «отшатнувшееся от декабристов и переметнувшееся в лагерь реакции высшее общество»149, как заверял Д. Д. Благой вслед за Г. В. Плехановым, и даже не причудливые фантомы пушкинского воображения. Это навязчивое олицетворение воспаленной совести.

Поэт закаялся провозглашать «истины благородные» из страха новых наказаний, но впоследствии он проявил поразительную стойкость перед лицом все той же «ничтожной толпы», защищая свое право не касаться болезненных и опасных проблем тогдашней России. Таким образом, его претензии на роль жреца «чистого искусства» оказываются не прихотью гения и не прирожденным свойством его «лиры непреклонной», они органически вырастают из его судьбы и служат дымовой завесой, скрывающей сервильное малодушие.

Нелепость и нравственную ущербность стихотворения «Поэт и толпа» (1828) с блистательным сарказмом подметил все тот же Д. И. Писарев: «Мирному поэту нет дела до умственных и нравственных потребностей народа; ему нет дела до пороков и страданий окружающих людей; ему нет дела до того, что эти люди желают мыслить и совершенствоваться и просят себе живого слова и разумного совета у того, кто сам себя величает сыном небес и в ком они также признают избранника небес и божественного посланника. Спрашивается в таком случае, до кого и до чего же ему есть дело?»150.

Однако резонное недоумение критика вполне развеивается, если понять, что вымышленные тупость и косность «толпы» служат всего-навсего моральной санкцией для ренегата, который с испугом отшатнулся от своих юношеских идеалов.

Итак, приходится признать, что в стихотворении «Поэт и толпа» Пушкин вовсе не утверждает «подлинное, суверенное значение поэзии и поэта»151, как патетически объясняет нынешним студентам-филологам Н. Н. Скатов на страницах вузовского учебника. В действительности поэт вершит расправу над собственным «живым для чести» сердцем.

VI

Труды советских литературоведов изобилуют заверениями в том, что «коварный замысел — использовать Пушкина в интересах самодержавия»152 (Б. С. Мейлах) не увенчался успехом. Ученые мужи все, как один, на разные лады повторяют слова В. Я. Кирпотина, писавшего: «Из попытки Николая „приручить“ поэта ничего не получилось, да и не могло получиться»153.

Лживость этих утверждений очевидна. В действительности знаменитый «певец свободы», принявшийся сочинять славословия царю вперемешку с рифмованными «пустяками», послужил замечательным украшением и моральной опорой полицейского режима.

Как сказал в нобелевской речи А. Камю, «искусство идет узкой тропой, по обе стороны которой пропасти, именуемые фривольностью и пропагандой»154. Балансировать на этой тропке всегда нелегко, к тому же в переломные эпохи она неумолимо сужается, приобретая остроту бритвенного лезвия. Однако автор стихотворений «Стансы» и «Клеветникам России», а также поэм «Граф Нулин» и «Домик в Коломне» умудрился впасть в обе крайности сразу, и обе они как нельзя лучше гармонировали с ключевыми интересами николаевского деспотизма.

«Мысль, что искусство должно служить самому себе, что оно составляет отдельный, независимый свой мир, что чем художник безучастнее в своих произведениях или чем он объективнее, как выражались тогда, тем выше — эта мысль была самою рельефною и господствующею в литературе тридцатых годов, — вспоминал И. И. Панаев. — Пушкин развивал ее в своих звучных, гармонических стихах и довел ее до вопиющего эгоизма в своем стихотворении „Поэт и чернь“, которое все мы декламировали с восторгом и считали чуть ли не лучшим из его лирических стихотворений. Все замечательные литературные деятели тогдашнего времени вслед за Пушкиным и кипевшая около них молодежь были ревностными, горячими защитниками искусства для искусства»155.

Предложенное полковником Бибиковым ласковое укрощение Пушкина принесло великолепные дивиденды. Авторитет общепризнанного гения оказался мощным рычагом, переключившим течение общественной мысли в отрадное для тайной полиции русло. Как предписывала иезуитская булгаринская стратегия, публика охотно тешилась «безделицами», а общественная мысль покорно «летала на ниточках».

В процитированных мемуарах И. И. Панаева без прикрас дается картина общественных нравов той поры: «Реакция после 14 декабря была страшная, все присмирело и оцепенело, запуганное большинство предалось личным интересам — взяточничеству, грабежу и удовлетворению своего чиновнического самолюбия, замаскированного верноподданническими чувствами; незначительное меньшинство мыслящих людей нашло себе примирение и успокоение в немецкой философии и отыскивало в ней данные для возвеличения самодержавного произвола»156.

Немудрено, что в такой обстановке циничное оскопление родимой словесности, превращаемой в никчемную побрякушку, не только заслуживало благоволения властей, но и пришлось по душе многим служителям муз. «Литература способствовала общественной дремоте, занявшись исключительно искусством и ратуя с дон-кихотскою яростию за нелепый принцип „искусства ради искусства“»157, — отмечал спустя тридцать лет И. И. Панаев.

О том же самом в 1846 г. писал Н. В. Гоголь:

Всех соблазнила эта необыкновенная художественная отработка стихотворных созданий, которую показал Пушкин. Позабыв и общество, и всякие современные связи с ним человека, и всякие требования земли своей, всё жило в какой-то поэтической Элладе, повторяя стихи Пушкина:

Не для житейского волненья,

Не для корысти, не для битв,

Мы рождены для вдохновенья,

Для звуков сладких и молитв^158.

Укреплению николаевского режима на первых порах в высшей степени поспособствовали громадный авторитет и громкая слава лучшего поэта России. Слишком многим было тогда невдомек, что служение «чистому» искусству на деле оборачивалось безропотным прислуживанием грязной полицейщине, что указанный великим Пушкиным путь к вершинам истинного творчества ведет прямиком под каблук жандармского сапога.

По заманчивой стезе «искусства для искусства», одобренной Булгариным и протоптанной Пушкиным, бодро шествовала целая когорта литературных пустозвонов, вроде прославленного тогда и напрочь забытого ныне Н. В. Кукольника. Хуже того, модному поветрию поначалу не смогли противостоять даже лучшие умы того времени, В. Г. Белинский и его друзья. Они, как свидетельствовал тот же И. И. Панаев, «запутавшись в гегелевских определениях и формулах, отыскивали примирения во всем — и в литературе и в жизни, примирения во что бы то ни стало, и с такими вещами, с которыми нет возможности примиряться», при этом «знаменитый принцип „искусства для искусства“ возведен был ими в вечный закон, а отрицающие или не признававшие его предавались строгой опале, как люди тупоумные, лишенные эстетического чувства»159.

Тут кстати вспомнить, что Б. В. Томашевский в связи со стихотворением «Чернь» писал: «теперь уже всем ясно без всяких споров, что эта теория [„искусства для искусства“] в ее универсальности никогда не являлась выражением подлинной эстетики Пушкина»160.

Получается удивительный казус. Из мемуаров И. И. Панаева следует, что Пушкин возглавил массовое и чрезвычайно влиятельное литературное направление, став его глашатаем и знаменем. А согласно Б. В. Томашевскому, это вышло по недоразумению, и Пушкин был превратно понят своими ревностными последователями, причем сам того не заметил на протяжении восьми последних лет жизни.

Тут что-то не вяжется, попробуем выразиться иначе. Сдружившийся с Белинским Панаев описывает, как лучший поэт Отечества умудрился напрочь сбить с панталыку даже замечательного молодого критика, впоследствии ставшего основоположником революционно-демократического движения в России. К нашим услугам поразительный пример того, каким мощным влиянием на умы обладал Пушкин. Но спустя столетие один из лучших советских пушкинистов категорически опровергает свидетельство очевидца. Есть повод для смущения, не правда ли?

Воистину Пушкин имел на литераторов и читателей «гораздо более влияния чем министерство» (XIV, 280). Но, как видим, его блистательная литературная репутация, его громадный общественный вес и редкостное обаяние его таланта оказались целиком возложенными на алтарь казарменного деспотизма.

Впрочем, колоссальный триумф бибиковых и булгариных оказался кратковременным. Уже к середине 30-х годов здоровая часть русского народа очнулась и стряхивала чары наведенного Пушкиным лукавого морока. «В обществе неопределенно и смутно уже чувствовалась потребность нового слова, и обнаруживалось желание, чтобы литература снизошла с своих художественных изолированных высот к действительной жизни и приняла бы хоть какое-нибудь участие в общественных интересах. Художники и герои с реторическими фразами всем страшно прискучили»161 (И. И. Панаев).

Наметившаяся подспудная тяга общества к оздоровлению стала для славы Пушкина фатальной. Его замечательное «искусство» ладить с душителями свободы «ради искусства» современники оценили строго по достоинству.

Ранее приводились неподцензурные свидетельства В. Г. Белинского и А. И. Герцена о резком падении пушкинской популярности. К ним теперь следует присовокупить записанные и опубликованные уже при Александре II наблюдения И. И. Панаева о том, что «молодое поколение начинало заметно охлаждаться к поэту» по веской причине: «Начинали поговаривать, но еще робко, что Пушкин стареет, останавливается, что его принципы и воззрения обнаруживают недоброжелательство к новому движению, к новым идеям, которые проникали к нам из Европы, медленно, но все-таки проникали, возбуждая горячее сочувствие в молодом поколении…»162.

Сравним эту цитату с утверждением Б. С. Мейлаха о том, что творчество Пушкина и после разгрома декабристов «будило сознание нового поколения лучших людей России»163. Сразу видно, кто пишет горькую правду, а кто талдычит шаблонные враки.

Выходит, «обогнавшего свое время» великого поэта, как это ни поразительно, тогдашняя молодежь сочла пагубным тормозом для развития отечественной мысли.

Ну да, нынче любой школьник знает назубок, что глупые пушкинские современники проморгали несравненного гения, что лишь с огромным запозданием и благодаря дружным усилиям целой армии пушкинистов мы наконец осознали величие всенародного кумира, а все тогдашние журнальные рецензенты, разумеется, пороли о Пушкине бредовую дичь.

Однако на предыдущих страницах этой книги читатель не раз имел случай убедиться, что исследователи зачастую толкуют пушкинское творчество предвзято и превратно, порой бездумно повторяют чужое вранье или сами пускаются на шулерские трюки, наконец, не стыдятся бравировать своим непониманием «таинственного» Пушкина. Тем интереснее доподлинно узнать мнение современников о творчестве зрелого классика.

К немалому прискорбию, «один из самых фундаментальных трудов последних десятилетий»164, как выразился председатель Пушкинской комиссии ИРЛИ РАН В. С. Непомнящий, энциклопедическое четырехтомное издание «Пушкин в прижизненной критике» (1996–2008) благоразумно скрыто от глаз широкой публики и учащейся молодежи. Оно, представьте себе, выпущено мизерным тиражом в 2000 экземпляров и притом вообще в открытую продажу не поступило^165.

Ясное дело, прижизненные рецензии на Пушкина стали пыльным скелетом в запертом чулане. Академическая братия брезгует разобрать неудобное наследие по косточкам и тем паче не рискует выставить его на всеобщее обозрение.

Иным исследователям кажется гораздо более интересным и выгодным занятием скрупулезно копаться в альковных приключениях поэта и биографиях его любовниц. Но ведь было бы, как минимум, поучительно выяснить, почему же современники не смогли оценить по достоинству абсолютные шедевры Пушкина, ныне признанные верхом совершенства, и до какой степени простирались косность, глухота и слепота тогдашних критиков.

Что ж, обратимся хотя бы к сборнику В. А. Зелинского «Русская критическая литература о произведениях А. С. Пушкина», пускай фрагментарному и лишенному научного аппарата, изданному пятью выпусками в 1887–1897 гг.

Попробуем ознакомиться с наиболее значимыми статьями из самых популярных журналов, начиная с 1828 года, когда в отзывах на произведения Пушкина, наряду с безудержными похвалами, вдруг впервые зазвучали нотки порицания.

Отслеживая лейтмотивы претензий к поэту, прежде всего замечаем, что его часто обвиняли в отсутствии самостоятельности, во вторичности его крупнейших произведений.

Например, Кс. А. Полевой в рецензии на «Полтаву» (1829) писал: «Что видели мы доселе в созданиях Пушкина? Если не выражение чуждого духа, то подражание тому, что уже развито было гениями других стран и веков»166. Однако «Полтаву» критик хвалит, считает ее произведением самобытным и народным, где выражен «совершенно новый род поэзии, извлекаемый из русского взгляда поэта на предметы»167. В чем именно такой взгляд состоит и чем он отличается от британского либо немецкого, автор, впрочем, никак не разъясняет.

Четырьмя годами позже его старший брат Н. А. Полевой в разборе «Бориса Годунова» (1833) утверждал, что Пушкин явился «как подражатель певца Британского», поэтому «бледен и ничтожен его Кавказский Пленник, нерешительны его Бахчисарайский фонтан и Цыганы и легок Евгений Онегин, Русский снимок с лица Дон-Жуанова, так же, как Кавказский Пленник и Алеко были снимками с Чайльд-Гарольдова лица. Все это было вдохновлено Пушкину Байроном, и пересказано с французского перевода прозою — литографические эстампы с прекраснейших произведений живописи»168.

Предельно уничижительный отзыв достаточно трезв и не лишен меткости. Впрочем, далее автор слегка подсластил пилюлю, расценивая введение Пушкиным «Байронизма» в русскую поэзию как «шаг положительный, вперед»169.

Такого рода нареканиями сплошь пестрят страницы сборника, составленного В. А. Зелинским, и лишь один из критиков осмеливается перечить общему хору. Автор рецензии на «Полтаву» в «Сыне Отечества» за 1829 год решительно защищает поэта от обвинений в подражательстве: «Кавказский пленник, Бахчисарайский фонтан, Братья разбойники, Цыганы, Онегин принадлежат к Байроновской школе, и вылиты в формы, созданные великим певцом Британии. Однакож Пушкин есть не подражатель Байрона, а последователь его, и у нас имеет тем большее достоинство, что он первый ввел этот род, и заставил полюбить его гениальными своими произведениями»170.

Статья подписана инициалами Ф. Б., и это значит, за Пушкина заступился не кто иной, как соиздатель «Сына Отечества» Ф. В. Булгарин. Ничего удивительного, тогда они еще дружили, и поэт охотно печатался в популярнейшей «Северной пчеле».

Также не вызывают удивления сплошные упреки в подражательности, если рассмотреть ситуацию в ее развитии, от истоков.

Началось с того, что в 1820 году крайне одаренный мальчик публикует сказочную поэму, явное подражание Ариосту. Его творение вызывает много шума и, в целом, благожелательный прием. В конце концов, его талант несомненен, пускай подрастает, авось выйдет толк.

Вскоре знаменитый мальчик начинает публиковать романтические поэмы, на разные лады подражая Байрону. Ого, у нас появился русский Байрон! Того и гляди, отечественная словесность достигнет наконец мирового уровня. Ладно, мальчик, пиши, там поглядим…

Но вот прославленный и всеми любимый мальчик, чья слава достигла зенита, публикует историческую драму, беспомощное подражание хроникам Шекспира… Стоп! Позвольте, господа, но ведь мальчику стукнуло уже тридцать лет. В таком цветущем возрасте ему пора бы написать хоть что-то оригинальное, свое, ни на кого не похожее.

Если для юного поэта критики подыскивали «достойных предков в мировой литературе»171, то от зрелого мастера они, разумеется, ожидали самостоятельности, фундаментальной новизны, небывалых прорывов и открытий.

Рецензенты наперебой стали требовать от Пушкина самобытности, а вот ее-то у него как раз и не водилось. Хуже того, взять ее напрокат было, по определению, неоткуда. С лицейской поры он всегда, неизменно вдохновлялся чужими шедеврами, причем к тридцатилетию поэта сей факт стал для всех очевидным и, конечно же, несносным.

Что самое прискорбное, сравнения с заемными образцами его собственные творения никак не выдерживали. Ни один критик, будучи в здравом уме, не мог утверждать, будто Пушкин равновелик Байрону или Шекспиру.

В письме М. П. Погодину (11 июля 1832 года) Пушкин пожаловался на то, что его «лет 10 сряду хвалили Бог весть за что, а разругали за „Годунова“ и „Полтаву“. У нас критика, конечно, ниже даже и публики, не только самой литературы» (XV, 27). Обидчивый поэт не понял, что сначала его хвалили за неимением лучшего, подбадривали авансом, а потом попросту терпение публики иссякло.

Всем стало ясно, что русского Данте или Гете из Пушкина не получилось. В довершение конфуза он умудрился сочинить куцые, бледные подражания и «Фаусту», и «Божественной комедии», наглядно выявив ими масштаб своего дарования. Пускай написанные им в 1830 году терцины «В начале жизни школу помню я…» не были опубликованы при жизни, но «Сцена из Фауста» (1825) увидела свет в «Московском Вестнике» за 1828 год (см. II/2, 1171).

Привыкший к бурным похвалам поэт даже не догадывался, какое впечатление произведет его публикация. Читатели смогли воочию убедиться, до чего жалкой выглядит сотня игривых пушкинских строчек на фоне титанической поэмы немецкого классика. После этого вряд ли хоть кто-то мог всерьез считать Пушкина будущим «русским Гете» (или «русским Байроном», «русским Шекспиром» и так далее).

К концу двадцатых годов до боли ясной стала совершенно гротескная ситуация, когда вслух провозглашенный гением, наилучший российский поэт лишь беспомощно копирует наивысшие достижения европейской литературы, пристраиваясь в кильватере чужеземных знаменитостей. Тем самым фигура Пушкина неумолимо приобретала статус второразрядный, а могучая Российская империя довольствовалась не слишком симпатичным обликом архаичного, ощетинившегося штыками захолустья, бесплодного по части культуры. (Предпочту воздержаться от аналогий с современностью, ибо тогда пришлось бы говорить вместо литературы о загадочной для меня игре в футбол.)

Образованным и патриотичным людям, увы, не оставалось ничего иного, как искать утешения в области мечтаний. Хотя Пушкин на протяжении целого пятнадцатитилетия самым откровенным и постыдным образом являл свою вторичность, подражая Державину, затем Батюшкову и Жуковскому, затем Байрону, затем Шекспиру, затем Шенье и так далее, хотя он с очевидностью страдал отсутствием творческой самостоятельности, критики на рубеже тридцатых годов все-таки надеялись, что вот-вот поэт обретет истинную оригинальность. Ему по-прежнему прочили великое будущее, как и в пору многообещающего дебюта.

«Идея народности проявляется наконец Пушкиным в Полтаве», — заявляет Н. А. Полевой в 1833 году. По его мнению, в поэме «еще не везде виден верный очерк, еще прежняя тень Поэзии Пушкина ложится и на сии лица; еще не верен и отчет в главной идее Поэмы; но вы видите уже как самобытность поэта, так и национальность его созданий, и можете предугадывать, что из него может быть при дальнейшем порыве вперед»172.

Разумеется, для тридцатичетырехлетнего поэта, опубликовавшего восемь поэм, такая снисходительная похвала звучала хуже всякой ругани. Вдобавок она почти дословно, разве что сдержаннее повторяла сказанное в том же «Московском телеграфе» Кс. А. Полевым четырьмя годами ранее: «Эпоха слов и выражений прекратилась — настает эпоха мыслей и чувствований, принадлежащих народам. Глядя с сей точки зрения, каких великих успехов вправе мы ожидать от нашего поэта, в его лета зрелой юности украшенного всеми дарами возвышенного гения!»173.

Но и эти слова не новы на страницах «Московского телеграфа». Еще раньше, в 1827 году, схоже высказывался в рецензии на поэму «Цыганы» кн. П. А. Вяземский: «Пушкин совершил многое, но совершить может еще более. Он это должен чувствовать, и мы в этом убеждены за него. Он, конечно, далеко за собою оставил берега и сверстников своих, но все еще предстоят ему новые испытания сил своих; он может еще плыть далее в глубь и полноводие»174.

Опять-таки, надежды такого рода прозвучали далеко не в первый раз.

«Чего нельзя ожидать от этого могущественного дарования, которое исполинскими шагами идет к совершенству?»175, — восторгался А. Ф. Воейков еще в «Новостях литературы» за 1824 г. А время идет, и спустя девять лет Н. А. Полевой в авторитетном «Московском Телеграфе» также демонстрирует оптимизм, правда, менее категорический и цветистый: «Все, что доныне делал Пушкин, оправдывает, как нам кажется, наши блестящие на него надежды, и ту уверенность, с какою смотрим мы на Пушкина, как на залог великого в будущем»176.

От него по-прежнему ждали гениальных свершений. Критики упорно расточали Пушкину похвалы, признавая его несомненное первенство на отечественном Парнасе. Скажем, тот же Н. А. Полевой писал о той «превышающей всех других современных поэтов Русских степени, на которую стал Пушкин с самого появления Руслана и Людмилы», отмечая, что «с каждым шагом Пушкин становился выше, самобытнее, разнообразнее», и при этом «единство его гения постепенно прояснялось более и более»177.

Долго так продолжаться не могло, убедительность апелляций к будущему таяла год от года. Немудрено, что иные критики начали высказываться о Пушкине с отрезвляющей резкостью.

После выхода в свет злополучной седьмой главы «Евгения Онегина» в 1830 году Н. И. Надеждин сыплет едкими оскорблениями: «слава Пушкина созрела, прежде нежели он сам успел развернуться. Его огласили великим гением, неподражаемым поэтом, представителем современного человечества, Русским Байроном — вероятно прежде еще, чем он узнал о Байроне»178.

Еще совсем недавно такая издевательская аттестация показалась бы абсолютно несправедливой, теперь же начинающий критик уверенно бьет наотмашь, не миндальничая. Но в рецензии чувствуются нотки скандального задора, а значит, разочарование публики в творчестве Пушкина еще не стало настолько широким, чтобы превратиться из предмета полемики в заурядный факт.

Впрочем, два года спустя, после того, как Пушкин и Надеждин сведут личное знакомство, их отношения наладятся^179, и критик выскажется о поэте в сугубо элегической манере: «Было время, когда каждый стих Пушкина считался драгоценным приобретением, новым перлом нашей литературы. Какой общий, почти единодушный восторг приветствовал первые свежие плоды его счастливого таланта! Какие громозвучные рукоплескания встретили Евгения Онегина в колыбели!». После чего он сухо констатирует: «Произведения Пушкина являются и проходят почти неприметно»180.

Учитывая благоприобретенную доброжелательность Надеждина, приходится ему поверить и взять на заметку, что интерес читателей к Пушкину практически выдохся как раз в начале тридцатых годов. Следовательно, Белинский не совсем прав, утверждая, что Пушкин «лишился народной любви» из-за камер-юнкерской ливреи в 1834 году.

О том, что громкая слава поэта решительно померкла, также заводит речь автор объемистой статьи «О характере и достоинстве Поэзии А. С. Пушкина» в респектабельном журнале «Сын Отечества» за 1833 год. «Множество произведений обыкновенных ослабило внимание публики к Поэту, а некоторые из недальновидных Критиков и недоброжелатели Пушкина уже провозгласили совершенный упадок его дарования», — укоризненно свидетельствует критик. Решительно давая отпор предвзятым хулителям, он отзывается о Пушкине самым лестным образом, утверждая, что «место его между нашими современными Поэтами — первое, и не последнее в небольшом кругу Поэтов всемирных»181.

Отрадно, что хоть кто-то не поддался общему поветрию, открыто сохранил глубокую приверженность дарованию Пушкина и осмелился идти наперекор мнению широкой публики, не давая окончательно растоптать ее бывшего любимца. Заинтригованному читателю наверняка не терпится узнать имя столь добросовестного критика.

Не будем играть в угадайку, это Ф. В. Булгарин во всей красе своей принципиальности. Представьте себе, яростная журнальная перебранка 1830–1831 гг. осталась позади, причем те жгучие взаимные оскорбления никак не сказались на благожелательности рецензента.

Далее Булгарин пишет: «Но я пребыл верен моему мнению, что дарование Пушкина только сбилось с пути, начертанного ему Природою, а не погибло, и Альманах Северные цветы на 1832 год, обрадовал меня чрезвычайно, убедив, что я не ошибся в моей вере. — Моцарт и Сальери, Эхо, Анчар, Древо яда, суть произведения дарования юного, сильного разумом и душою, суть отголоски Поэзии современной, высокой, трогательной, томной, грустной, но крепительной и неувядаемой. Звуки сии не гибнут в воздухе, слова не тлеют вместе с бумагою. Такая Поэзия начертывает свои знаки в сердце человеческом, которое тверже сохраняет все высокое и сильное, нежели гранит и медь»182.

Снова мы с изумлением видим в статье Булгарина отголосок позднейших пушкинских строк. Якобы злейший враг и гонитель гения рассыпается в похвалах и даже вкрапливает неявную цитату из Горация в переложении Державина, с трехлетним упреждением в точности предвосхищая мотивы пушкинского «Памятника»!

Предположение, будто Пушкин прямо черпал вдохновение для своих поэтических манифестов из опусов Булгарина, выглядит абсолютно диким с традиционной, мифологизированной точки зрения. Но тогда остается допустить, что поэт вовсе не читал отзывы популярнейшего критика о себе. Или все же положить тексты рядышком и сравнить их.

Так и поступил в свое время П. Н. Столпянский, заметивший явную перекличку между стихами Пушкина и откликом на поэму «Цыганы» в «Северной Пчеле» за 1828 год. Полемизируя с «Вестником Европы» М. Т. Каченовского, рецензент заявлял, что «тесные любители форм, пущенных за закон обычаем и давностью», неправы, ибо поэт «свободен в выборе своего предмета, и если не избрал предмета исторического, то способен придавать лицам такие характеры, а происшествиям такое направление и развязку, какие ему заблагорассудятся. Не менее того он свободен в выборах формы и отделке стихов: во всех сих случаях он руководствуется только воображением, вкусом и некоторыми правилами безусловно»183.

Приведя эту цитату, Столпянский рассуждает:

Проповедь свободного искусства выражена слишком ярко и, что очень важно для читателя того времени, в чересчур популярном и понятном изложении. Но вот что небезынтересно отметить. Эта статья появилась в «Северной Пчеле» в № 65-м, т. е., в марте месяце, а 15-го августа того же года Пушкин написал свое наиболее яркое стихотворение, посвященное свободе искусства:

Пока не требует поэта

К священной жертве Аполлон…

Наконец, считаем уместным здесь же указать на замечательное сходство рассуждений, приводимых «Северной Пчелой», с сонетом Пушкина «Поэту». Он, т. е. поэт, по мнению «Северной Пчелы», свободен в выборе своего предмета, а Пушкин восклицает:

Ты царь: живи один. Дорогою свободной

Иди, куда влечет тебя свободный ум^184.

Воздав должное наблюдательности П. Н. Столпянского, вернемся к статье в журнале «Сын Отечества» за 1833 год. В ней Булгарин, осыпав поэта похвалами, патетически восклицает: «Итак, утешьтесь, любители Поэзии высокой, благородной, утешьтесь, истинные друзья таланта Пушкина! Сей талант не упал; он еще полон силы и жизни, но он, подобно соловью, теперь не в поре и не на месте пения»185.

Опять же благосклонному критику приходится, в унисон с А. Ф. Воейковым, П. А. Вяземским и братьями Полевыми, мечтать о будущих грандиозных свершениях Пушкина. К тому времени со дня первой пушкинской публикации прошло вот уже без малого двадцать лет[18]. Талантливый поэт за такой внушительный срок вполне мог бы предъявить публике нечто большее, чем залог дальнейших радужных надежд.

Что всего поразительнее, ворчливо порицая неких «недальновидных критиков», провозгласивших «совершенный упадок» Пушкина, Булгарин высек самого себя. Именно он и как раз в таких выражениях весной 1830 года на страницах «Северной пчелы» (№ 35) немилосердно разгромил VII главу «Евгения Онегина», вышедшую, как и предыдущие, отдельной брошюрой: «Ни одной мысли в этой водянистой VII главе. Ни одного чувствования, ни одной картины, достойной воззрения». И, завершая пассаж, он припечатал сразу на двух языках: «Совершенное падение, chute complète!»186.

В той рецензии Булгарин обрушил на Пушкина целый шквал ядовитых придирок и острых издевок: «Можно ли требовать внимания публики к таким произведениям, каковы, например, глава VII Евгения Онегина? Мы сперва подумали, что это мистификация, просто шутка или пародия, и не прежде уверились, что эта глава VII есть произведение сочинителя Руслана и Людмилы, пока книгопродавцы нас не убедили в этом. Эта глава VII — два маленькие печатные листика, — испещрены такими стихами и балагурством, что в сравнении с ними даже Евгений Вельский кажется чем-то похожим на дело»187.

Балансируя на грани политического доноса, Булгарин ставил Пушкину в упрек, что его участие в недавней русско-турецкой войне, «удивившей мир и стяжавшей России уважение», не принесло плодов вдохновения: «Лиры знаменитые остались безмолвными, и в пустыне нашей Поэзии появился опять Онегин, бледный, слабый…. сердцу больно, когда взглянешь на эту бесцветную картину»188.

Прежняя цветистая лесть сменилась категорическим поношением: «Все вводные и вставные части, все посторонние описания так ничтожны, что нам верить не хочется, чтоб можно было печатать такие мелочи! Разумеется, что как в предыдущих главах, так и в этой, Автор часто говорит о себе, о своей скуке, томленье, о своей мертвой душе (см. стр. 9, стих 5), которой все кажется темно, и проч. Великий Байрон уж так утомил нас всеми этими выходками, что мы сами чувствуем невольное томление, слыша беспрерывное повторение одного и того же»189.

Словно бы начисто забыв свою прошлогоднюю статью в «Сыне Отечества», теперь критик не склонен защищать поэта от назойливых упреков во вторичности: «О том, что Онегин есть неудачное подражанье Чайльд-Гарольду и Дон Жуану, давно уже объявлено было в Русских Журналах»190.

На этом рецензия в «Северной пчеле» от 22 марта заканчивалась, и ее окончание появилось в № 39, от 1 апреля. Оно также изобиловало разнокалиберными колкостями, подытоженными следующим образом: «В целой главе VII, нет блестящих стихов, прежних стихов Автора, исключая двух строф XXXVI и XXXVII, которые очень хороши. Две строфы в целой книге! Зато стихов прозаических и непонятно-модных бездна, и все описания состоят только из наименования вещей, из которых состоит предмет, без всякого распорядка слов»191 (курсив автора).

Булгарин завершил отчаянно разгромную статью с глумливым прискорбием: «Больно и жалко, но должно сказать правду. Мы видели с радостью подоблачный полет певца Руслана и Людмилы, и теперь с сожалением видим печальный поход его Онегина, тихим шагом, по большой дороге нашей Словесности»192.

Хотя при сравнении двух булгаринских отзывов о Пушкине, диаметрально противоположных по духу и опубликованных с интервалом всего в три года, может показаться, что Фаддей Венедиктович впал в беспамятство или вовсе спятил, на сей раз его честь легко защитить от досужих гипотез. Наоборот, он слишком хорошо помнил, какую выволочку ему тогда устроил из-за Пушкина разгневанный государь император.

Прочитав первую часть рецензии на VII главу «Онегина», в тот же день Николай I письменно повелел Бенкендорфу: «…в сегодняшнем номере Пчелы находится опять несправедливейшая и пошлейшая статья, направленная против Пушкина; к этой статье, наверное, будет продолжение: поэтому предлагаю Вам призвать Булгарина и запретить ему отныне печатать какие бы то ни было критики на литературные произведения; и, если возможно, запретите его журнал»193.

Для монаршего гнева имелись веские основания. Во-первых, автор «Стансов» исправно служил путеводной звездой для благонамеренных литераторов, и омрачать ее сияние не полагалось. Во-вторых и в-главных, все знали о высочайшей цензуре произведений поэта, следовательно, разносная рецензия Булгарина вдобавок роняла авторитет самого царя!

С другой стороны, цензурный устав возбранял только личные нападки, но ругать неудачные литературные произведения отнюдь не запрещал. Поголовную обязанность восторгаться Пушкиным учредили только в следующем веке, да и то негласно.

Вот ведь какая незадача, Николай I требовал расправы в обход закона, к тому же над лояльнейшим литератором, верой и правдой служившим монархии, а заодно и тайной полиции. Выкручиваясь из щекотливого положения, вскоре Бенкендорф доложил: «Приказания вашего величества исполнены: Булгарин не будет продолжать свою критику на Онегина. — Я прочел ее, государь, и должен сознаться, что ничего личного против Пушкина не нашел; эти два автора, кроме того, уже два года в довольно хороших отношениях между собой. Перо Булгарина, всегда преданное власти, сокрушается над тем, что путешествие за Кавказскими горами и великие события, обессмертившие последние года, не придали лучшего полета гению Пушкина. Кроме того Московские журналисты ожесточенно критикуют Онегина. Прилагаю при сем статью против Дмитрия Самозванца, чтобы ваше величество видели, как нападают на Булгарина. Если бы ваше величество прочли это сочинение, то вы нашли бы в нем много очень интересного и в особенности монархического, а также победу легитимизма. Я бы желал, чтобы авторы, нападающие на это сочинение, писали в том же духе, так как сочинения — совесть писателей»194.

Действительно, еще до статьи Булгарина появились весьма нелестные отзывы о VII главе «Онегина», принадлежавшие перу Н. А. Полевого, в «Московском телеграфе» (1830, ч. 32), и анонимного критика в «Галатее» (1830, ч. 13, № 4.). Явно сводивший личные счеты Фаддей Венедиктович, при всей его тенденциозности, на поверку оказывался не так уж неправ и в своем мнении не одинок.

В ответном письме Бенкендорфу царь возразил, что критика булгаринского романа «Дмитрий Самозванец» ему «кажется справедлива», а касательно прочего рассудил: «Напротив того в критике на Онегина только факты и очень мало смысла, хотя я совсем не извиняю автора, который сделал бы гораздо лучше, если бы не предавался исключительно этому весьма забавному роду литературы, но гораздо менее благородному, нежели его Полтава. Впрочем, если критика эта будет продолжаться, то я, ради взаимности, буду запрещать ее везде»195.

После чего Булгарин решился на шаг, который иному современному читателю покажется запредельно фантастическим. Вопреки воле царя и договоренности с Бенкендорфом, он все-таки опубликовал 1 апреля в «Северной пчеле» окончание статьи, не позволив заткнуть себе рот на полуслове.

Как отмечает П. Н. Столпянский, дерзость ослушника вызвала такое сильное «неудовольствие императора Николая I», что «Булгарин сел на гаупвахту»196.

К сожалению, исследователь не указывает источника сведений о царской каре, а предпринятые мной поиски не дали результатов. Если данные Столпянского верны, Булгарин в ту пору дважды подвергся аресту за схожие прегрешения.

«В 1830 году Булгарин осмелился покритиковать роман Загоскина „Юрий Милославский“, который понравился императору Николаю. В номере „Северной пчелы“ была напечатана только первая часть рецензии, и Булгарину было сделано предупреждение, но он, зная, откуда оно идет, в следующем номере напечатал окончание своей статьи, ни в чем не расходящееся с ее началом»197, — пишет И. П. Золотусский в статье «Неистовый Фиглярин».

Инцидент произошел в январе, и налицо полное совпадение обстоятельств с тем, что произошло в марте из-за VII главы «Евгения Онегина». Далее у И. П. Золотусского сообщается: «Царь был в гневе и велел закрыть „Северную пчелу“, а самого Булгарина отдать под арест. 30 января непокорного издателя посадили на гауптвахту, решение о запрещении газеты шеф жандармов Бенкендорф, покровительствующий Булгарину, уговорил царя отменить»198.

Достоверность этого случая не вызывает сомнений, о нем есть записи в дневнике цензора А. В. Никитенко^199, а у Б. Л. Модзалевского описаны подробности, почерпнутые из «Русской Старины» и «Русского Архива»200.

А вот о повторной отсидке Булгарина упоминает лишь П. Н. Столпянский, и может закрасться подозрение, что исследователь перепутал хорошо известный январский инцидент с мартовским. Однако представляется невероятным, будто амбициозный и гневливый Николай I, бросивший за решетку строптивого критика в январе, спустя всего два месяца мог оставить его повторный проступок безнаказанным.

Зато несомненна привычка большинства пушкинистов упорно замалчивать любые факты, порождающие сомнения в канонической легенде о Пушкине.

Таким образом, когда нам приходится читать о непреклонности великого борца за свободу, подвергнутого сплошной травле реакционных царских сатрапов, тут что ни слово, то наглая ложь. Все было как раз наоборот.

Если почтение к истории Отечества и стремление к справедливости для нас не пустой звук, пора бы отбросить черно-белые святцы с ангелическим Александром Сергеевичем и демоническим Фаддеем Венедиктовичем, при всем их идеологическом и назидательном великолепии. Такая потеря не останется без достойного вознаграждения.

Мы увидим, что Булгарин не побоялся публично высказывать свое мнение вопреки царской воле и под страхом наказания, за что неоднократно подвергался аресту. Впрочем, даже кутузка не исцелила его от фрондерства. «Он не испугался грозных намеков и, пострадав за своеволие, не простил царю обиды — конечно, не простил косвенно, в переносном смысле, но вместе с тем и открыто, — пишет И. П. Золотусский. — Под портретом Николая I, висевшим в его редакционном кабинете, он четко вывел дату своего ареста: 30 января 1830 года, и все, приходившие в „Пчелу“, могли созерцать это наглядное свидетельство мести Булгарина»201. Добавлю от себя, заодно владелец кабинета расчетливо намекал посетителям, насколько справедлива его репутация царского шпиона.

Впрочем, многократная высочайшая опала не только не сгубила литератора, но даже не стала помехой для его бурной деятельности. Он продолжал публиковать романы и рецензии, все так же издавал газету, журналы и книги, наконец, благополучно встретил старость, незадолго до кончины отпраздновав семидесятилетие.

Следовательно, приснопамятный казарменный режим Николая I, при всей его мрачной тупости, все-таки нельзя считать беспросветно свирепым и кровожадным.

Возникает, впрочем, потребность в кое-каких разъяснениях. Например, придется мучительно гадать, почему же Пушкин ни разу не осмелился завести с царем разговор о помиловании декабристов. Надо будет додумываться, с какой стати Пушкин не вымолвил ни словечка в защиту «падших», когда под запретом оказались «Литературная газета», журналы «Европеец», «Московский телеграф» и «Телескоп», когда власть хамски топтала его лучших друзей, Дельвига и Чаадаева[19].

А поскольку жажда постичь жизнь и творчество гения велика, и мы не вправе пренебрегать мелочами, традиционное противопоставление Пушкина и Булгарина обогатится новыми оттенками. Тут, я полагаю, все-таки лучше впасть в изумление, чем оставаться слепой жертвой застарелого обмана.

Сфабрикованные советскими пушкинистами легенды гораздо долговечнее, чем породивший их советский режим. По сей день русская культура дышит смрадом похабной лжи, который никак не выветривается. Но если беспристрастно присмотреться к фактам, они способны ошарашить. Продажный стукач Булгарин, этот рептильный мерзавец, очернявший гения в угоду придворной камарилье, оказывается таким же тенденциозным вымыслом, как и его антипод, благородный, бескорыстный и несгибаемый «певец свободы».

VII

Ставший нормой при советской власти заушательский подход ко многим страницам отечественной истории с неизбежностью оплодотворил и науку о Пушкине.

В частности, современный читатель, приученный пушкинистами считать Ф. В. Булгарина отпетой мразью и ничтожеством, поневоле недооценивает прижизненный авторитет этого романиста и критика, крайне популярного, вдобавок «считавшегося между журналистами и литераторами образцом благонамеренности»202, по выражению И. И. Панаева, а другими словами, исправно служившего флюгером для государственного ветра.

Знаменательные случаи на поприще литературы даже тогда происходили не каждый день, интересовались ими жадно, а если кому-то из писательской братии доставалось от властей на орехи, уже назавтра об этом судачила вся столица.

Вообще говоря, ситуация, когда за литературную рецензию наказывают арестом, не вызывает энтузиазма. Такой громкий прецедент вряд ли раздувал пламя любви к Пушкину в сердцах мыслящей публики.

Листая критические статьи о пушкинских творениях после 1830 года, следует обязательно иметь в виду случай с Булгариным, удостоившимся по высочайшему повелению отсидки на гауптвахте. Сим господ щелкоперов ясно уведомили, что впредь нелестный отзыв о царском любимце граничит с государственным преступлением. Увы, теперь не представляется возможным четко определить, где тот или иной автор искренне восхищается талантом поэта, а где рассыпается в комплиментах для подстраховки, опасаясь, по примеру Фаддея Венедиктовича, угодить в кутузку.

Можно сказать, в конце двадцатых годов критики окатывали Пушкина из бочки меда с неукоснительно примешанной ложкой дегтя. Затем Булгарин получил отменную острастку за ведро чистого дегтя, выплеснутое на одобренную лично царем VII главу «Онегина». После чего критики стали смешивать оба помянутых вещества в пропорции примерно один к одному.

Возвращаясь к обзору прижизненных отзывов о Пушкине, отметим, что современники прямо говорили о его неоспоримой гениальности. Тот же Ф. В. Булгарин, рецензируя «Полтаву» в «Сыне Отечества» за 1829 г. писал: «Сомневаюсь, чтобы между явными противниками Пушкина были такие, которые бы не сознались, что он гений»203. Обратите внимание, лестная статья написана еще до того, как царь принялся воспитывать у Булгарина литературное чутье отсидками за решеткой.

Когда же Александр Сергеевич и Фаддей Венедиктович схлестнулись в долгой и яростной печатной перепалке (1830–1831), Булгарин отнюдь не запрещал другим авторам хвалить Пушкина в окормляемых им изданиях^204. В. Т. Плаксин в объемистой статье о «Борисе Годунове» на страницах того же «Сына Отечества» сохранил возможность отметить: «Лучшие наши Критики давно отдали ему венок первенства пред всеми Русскими новейшими Поэтами; против этого не могу ничего сказать; все назвали его гением, — против сего еще менее можно спорить»205.

Подчеркиваю, эти слова написаны в «обстановке ожесточенной травли Пушкина, которую возглавили в 1830 году Булгарин и Греч»206 (Л. Я. Гинзбург), причем опубликованы как раз в журнале, который два упомянутых литератора вместе редактировали.

Так или иначе, огромный талант Пушкина никто не ставил под сомнение, критики единогласно присуждали ему пальму первенства и даже, как видим, прямо называли его гением. Однако в пушкинистике принято утверждать, что в те годы происходила оголтелая «травля Пушкина».

Хлесткий термин ввел в оборот В. Я. Кирпотин, всегда с блеском отличавшийся на поприще травли современных ему писателей. Десятая главка его книги о поэте (1937) называется: «Травля Пушкина и его одиночество», а в ней говорится: «Критика и печать, зависимые от правительства, также усилили свои нападки на Пушкина, переходя от намеренно злой и несправедливой оценки его творчества к прямым доносам»207.

Когда современники Зощенко и Ахматовой перечитывали эти строки спустя десяток лет, разумеется, их шибало морозом по коже. Им мерещились всякие ужасы вроде единодушной воли советского народа и борьбы за генеральную линии партии. Они не могли себе вообразить, чтобы вслед за постановлением ЦК ВКП(б) от 14 августа 1946 г. и наперекор ему рядовой критик журнала «Звезда» посмел бы превозносить мастерство Ахматовой или А. А. Жданов на страницах «Правды» назвал бы поэтессу гениальной.

Но попробуй доверчивые читатели В. Я. Кирпотина обратиться, например, к газете «Северная Пчела» № 270 за 1834 г., они смогли бы прочесть статью Ф. В. Булгарина, где тот распинался: «даже красноречивый Карамзин и генияльный Пушкин жили в ладу с нами»208.

Как и многие кирпотинские выдумки, разглагольствования о «травле поэта» стали камертонными, распространились широко и повсеместно. Из написанной к юбилею ликбезной книжонки они просочились даже в научные труды, которые стали золотым фондом пушкинистики. Например, Б. В. Томашевский утверждал (1941), что в 1830-е годы начинается «полоса огульного отрицания Пушкина», когда произведения его «относились к разряду безделок»209.

Подразумеваемое обвинение современников Пушкина в эстетическом кретинизме обрело непрошибаемую прочность, благо уликами служили обрывочные цитаты, а тщательным изучением первоисточников пренебрегали.

Обратившись же непосредственно к критическим статьям той поры, мы обнаруживаем, что признанная всеми еще в двадцатые годы гениальность Пушкина отнюдь не оспаривалась. В 1829 г. Ф. В. Булгарин писал о его ранних, «байронических» поэмах: «Для нас, Русских, сии произведения гения тем драгоценнее, что мы, кроме общих пиитических красот, наслаждаемся прелестями языка родного, который под чародейским пером Пушкина во сто раз сильнее и благозвучнее»210.

Также и В. Т. Плаксин в 1831 г., прямо называя поэта гением, отмечал: «он материальную часть нашего языка знает лучше всех других Писателей; его можно назвать окончательным образователем внешней стороны нашей Поэзии; он в сладкозвучии стихов превзошел даже Батюшкова»211.

В 1832 г. Н. И. Надеждин в итоговой рецензии на «Евгения Онегина» писал, что «последняя глава показалась нам ни чем не хуже первых». В ней критика восхитила та же, что и в предшествующих главах, «прихотливая резвость вольного воображения, порхающего легкокрылым мотыльком по узорчатому, но бесплодному полю светской бездушной жизни; та же яркая пестрота красок и цветов, мелькающих подвижною калейдоскопическою мозаикой; то же беглое, но цепкое остроумие, везде оставляющее следы легкого юмористического угрызения; та же чистота и гладкость стиха, всюду льющегося тонкой хрустальной струею»212.

Н. А. Полевой в уже упомянутой рецензии (1833) на «Бориса Годунова» отзывается о Пушкине крайне лестно: «Стих Русский гнулся в руках его, как мягкий воск в руках искусного ваятеля; он пел у него на все лады, как струна на скрыпке Паганини. Нигде не является стих Пушкина таким мелодическим, как стих Жуковского, нигде не достигает он высокости стихов Державина; но зато в нем слышна гармония, составленная из силы Державина, нежности Озерова, простоты Крылова и музыкальности Жуковского»213.

С поправкой на вычурность слога все это можно чистосердечно повторить и сегодня. Не так давно С. С. Аверинцев писал, что творчество Пушкина «дает читателю удивленное переживание некоторой особой гармонии между так называемой формой и так называемым содержанием — между движением стиха, фонетической „оркестровкой“ и проч., с одной стороны, и предметом изображения, с другой стороны»214.

Тут замечательный ученый подметил самую важную особенность пушкинского таланта, которую поэт усиленно культивировал, достигнув непревзойденного мастерства. Именно ритм, интонация, эвфония у Пушкина приобрели небывалое, колдовское, исподволь завораживающее изящество. О том же самом свойстве, каждый по-своему, говорили современники поэта: «сладкозвучие», «чистота и гладкость», «гармония», разве что Аверинцев гораздо глубже разглядел суть и четче сформулировал ее.

Как видим, критики судили о Пушкине абсолютно точно и справедливо, оценивали его блистательный дар по достоинству, на красочные похвалы не скупились. Обвинить их в предвзятости либо слепоте невозможно.

Цитаты взяты мной из разных изданий, далеко не равных по калибру. Надеждинский «Телескоп» в 1832 г. только начал выходить, да и впоследствии особых лавров не снискал. Но два столпа тогдашней литературной периодики, журналы «Сын Отечества» и «Московский телеграф», пользовались наивысшей популярностью, вдобавок выражали позиции двух враждебных литературных станов, соответственно, охранительного и прогрессивного. Стоявшие на полюсах идейного противоборства литераторы все же благополучно сходились на том, что Пушкин безусловно гений и непревзойденный мастер стиха.

Его уровень владения слогом в прозе и драматургии также признавали безупречным. Скрывшийся под инициалами Н. К. автор в «Северной Пчеле» за 1834 г. пишет: «нет однако же сомнения, что лучший, приличнейший язык для Русской Драмы есть язык А. С. Пушкина»215.

Чуть позже на страницах той же газеты некий Р. М., вкратце отозвавшись о достоинствах и недостатках пушкинской прозы («Повестей Белкина» и «Пиковой дамы»), почтительно замечает: «Впрочем строгое суждение об этих Повестях невозможно: они прикрыты эгидою имени Пушкина». Слова рецензента Ф. В. Булгарин снабдил подстрочным примечанием: «И еще очаровательностию изложения. Мы не знаем в Русской Литературе Повести, которая была бы написана так легко, приятно, правильно и отчетисто, как Пиковая Дама. Изд. С. Пч.»216.

Если такие отзывы в пушкинистике считаются «огульным отрицанием» и официозной «травлей», то уму непостижимо, как должна выглядеть почтительная дань восхищения талантом. Можно бы впридачу привести ворох цитат из менее авторитетных изданий, но и без того ясно, что развязанная по наущению властей злобная кампания против поэта оказывается чистейшим беспардонным вымыслом.

Но вот резкое падение интереса к новым пушкинским творениям действительно наблюдалось. О постигшей поэта утрате читательской любви, как уже сказано, позже свидетельствовали Белинский и Герцен, а критики в тридцатые годы по свежим следам докапывались до причин разительной перемены.

Одной из первых попыток осмыслить происходящее стала рецензия Н. А. Полевого в «Московском телеграфе» за 1830 год, где разъясняются причины охлаждения публики к Пушкину: «Первая глава Онегина и две-три, последовавшие за нею, нравились и пленили, как превосходный опыт поэтического изображения общественных причуд, как доказательство, что и наш гордый язык, наши Московитские куклы могут при отзывах поэзии пробуждаться и составлять стройное, гармоническое целое. Но опыт все еще продолжается, краски и тени одинаковы, и картина все та же. Цена новости исчезла — и тот же Онегин нравится уже не так как прежде. Надобно прибавить, что поэт и сам утомился. В некоторых местах 7-й главы Онегина он далее повторяет сам себя»217 (курсив автора).

Критик мягко напоминает, что громкая слава поэта нарастала в атмосфере грез о грядущем национальном престиже. Радужные мечты о культурном величии России еще витают в воздухе прежде, чем обрушиться на Пушкина сокрушительным бумерангом.

Конечно, прав Н. А. Полевой, говоря о том, что злополучная седьмая глава «Евгения Онегина» ощутимо пробуксовывает. В сравнении с предыдущими она производит весьма невыгодное впечатление.

Верна и догадка критика о том, что автор сам устал от «Евгения Онегина». Пятая и шестая главы написаны в Михайловском в 1826 г. К седьмой главе поэт приступил только через год (в августе или сентябре 1827 г.), писал ее с большими перерывами, закончив работу над ней лишь к концу 1828 г. (см. VI, 661). Не очень-то похоже, что его тогда посещало бурное вдохновение. Да и вообще Пушкин, получив долгожданную свободу, распорядился ею не лучшим образом, обнаружив гораздо меньше трудолюбия, нежели в ссылке.

Статью Н. А. Полевого никак нельзя назвать разгромной и недоброжелательной. «Высказав все злое о 7-й главе Онегина, мы с удовольствием заметим, что прелесть стихов в оной, во многих местах сила мыслей и поэтические чувствования показывают неизменность дарования Пушкина»218 (курсив автора), — писал он, и его попытка сгладить впечатление от честной критики достаточно показательна.

Немногим позже в «Галатее» анонимный критик, в котором угадывается издатель этого журнала С. Е. Раич, отметил, что слава Пушкина росла «с каждым новым произведением сладкогласного певца до самой Полтавы; с Полтавою она, скажем, не пала, но оселась, и с тех пор уже не подымается вверх»219 (курсив автора).

Ностальгическое напоминание о громком пушкинском дебюте стало уже входить в традицию. «Творец Руслана и Людмилы обещал так много, а исполнил?.. Он еще в полном цвете лет; он мог подарить нас произведением зрелым, блистательным, и — подарил Седьмою главою Онегина, которая ни содержанием, ни языком не блистательна»220, — сетовал автор рецензии. Далее следовал довольно-таки вялый разбор недостатков злополучной главы, причем переход к обобщениям оказался для критика не по силам.

Гораздо интереснее и обстоятельнее написана статья Н. И. Надеждина в «Телескопе» за 1832 г., посвященная выходу в свет последней главы «Евгения Онегина».

«Большинство публики, в минуты первого упоения, обмороченное вероломными кликами шарлатанов, спекулировавших на общий энтузиазм к Пушкину, видело в Онегине какое-то необыкновенное чудо, долженствовавшее разродиться неслыханными последствиями, — рассуждал критик. — Оно думало читать в нем полную историю современного человечества, оправленную в роскошные поэтические рамы; ожидало найти в нем Русского Чайлд-Гарольда. И могло ли устоять долго это добродушное ослепление, когда откровенная искренность поэта сама его разрушала беспрестанно? Каждая глава Онегина яснее и яснее обнаруживала непритязательность Пушкина на исполинский замысл, ему приписываемый. С каждою новою строкою становилось очевиднее, что произведение сие было не что иное, как вольный плод досугов фантазии, поэтический альбом живых впечатлений таланта, играющего своим богатством. Напрасно самое пристрастное доброжелательство усиливалось отыскать в нем черты высшего эстетического значения»221.

Слышится хорошо знакомая песнь пушкинистов о гениальном поэте и непонятливой публике, с той разницей, что Надеждин свободен от умильной тенденциозности, а поэтому способен рассуждать здраво. По его словам, читатели, «думая видеть в мыльных пузырьках, пускаемых его затейливым воображением, роскошные огни высокой поэтической фантасмагории, наконец должны были признать себя жалко обманувшимися. Раздраженная толпа вымещает теперь свое чрезмерное ослепление несправедливой холодностью. Последняя Глава Онегина наказывается незаслуженным пренебрежением, оттого, что первым удалось возбудить восторг, не совсем заслуженный»222.

Изрядно подобрев к Пушкину в связи с личным знакомством, Н. И. Надеждин все-таки душой не кривил и своей позиции не переламывал. Ибо двумя годами ранее, сурово разгромив седьмую главу «Евгения Онегина», он, тем не менее, писал: «Талант Пушкина я признавал всегда — талантом: и как больно было видеть это сокровище — иждиваемым всуе… в угождение ветренному легкомыслию… на посмешище здравому вкусу!..»223.

Отягощенный репутацией занудливого начетчика, этот припечатанный пушкинской эпиграммой «болван-семинарист» (III/1, 175) все же обладал хорошим эстетическим чутьем. Например, он по достоинству оценивал одно из самых великолепных стихотворений поэта: «Не то, чтобы дарование Пушкина дряхлело и истощалось в силах: напротив, оно напрягается иногда до исполинского, заоблачного величия, как н. п. в поэтической думе о Казбеке, принадлежащей 1829 году»224.

Как видим, из рядов тупой и косной толпы, жестоко травившей гения, приходится исключить, как минимум, одного чуткого критика. Поскольку Н. И. Надеждин понимал творчество Пушкина, выходит, он тоже «обогнал свое время». Тем не менее, он, как и публика, прекрасно сознавал, что изощренный поэтический фейерверк в «Евгении Онегине» сверкает впустую, и его цветных искр недостаточно, чтобы рыхлый дамский роман с примитивной любовной интригой превратился в шедевр мирового класса.

Современники обладали возможностью судить о Пушкине взвешенно и честно. На смену их незамутненному пониманию с годами пришли разглагольствования о «загадке Пушкина», когда поэт стал превращаться в идола, когда о нем стали произносить юбилейные речи, писать диссертации, ставить за него отметки в дневнике. В конце концов любовь к Пушкину стала поголовной обязанностью, и уже никого не смущало, что принудительное обожание под государственным надзором вырождается в гигантскую «таинственную» пошлость.

При жизни Пушкина, представьте себе, «Евгения Онегина» воспринимали как литературное произведение, а не как повод для экстаза. Поэтому читатели еще могли отделить зерна от плевел. Кн. П. А. Вяземский некогда высказался очень метко: «До сей поры главная поэзия его заключалась в нем самом. Онегин хорош Пушкиным, но, как создание, оно слабо»225.

Это строки из письма А. И. Тургеневу, датированного 18-м апреля 1828 г., когда были готовы еще только шесть глав романа в стихах. После того, как Пушкин завершил свое крупнейшее творение, допущенные им в «Евгении Онегине» недочеты стали очевидными во всей их наготе.

Автор анонимной рецензии на «Евгения Онегина» в «Московском телеграфе» за 1833 г. отмечает: «О нем хотели рассуждать как о произведении полном, а Поэт и не думал о полноте. Он хотел только иметь рамку, в которую можно было бы вставлять ему свои суждения, свои картины, свои сердечные эпиграммы и дружеские мадригалы»226.

Здесь заметна почти буквальная перекличка с упомянутой статьей Надеждина (1832), а также с отзывом Н. А. Полевого, который еще в 1830 г. писал по поводу седьмой главы пушкинского романа: «…Онегин есть собрание отдельных бессвязных заметок и мыслей о том о сем, вставленных в одну раму, из которых автор не составит ничего, имеющего свое отдельное значение. Онегин будет поэтический Лабрюер, рудник для эпиграфов, а не органическое существо, которого части взаимно необходимы одна для другой»227.

Критики безошибочно, в один голос указали на фундаментальный изъян «Евгения Онегина», даже не зная о его причине. Ныне знакомство с черновиками и перепиской поэта дает возможность установить, почему пушкинский роман в стихах получился «собраньем пестрых глав» (V, 3), лишенным смыслового ядра и мало-мальской связности.

К отсутствию изначального замысла впоследствии, начиная примерно с третьей главы, добавилось неукоснительное стремление автора скрывать свой «образ мыслей». Блестки саркастического цинизма, «в смутном сне» (ЕО, 8, L) рассыпанные по двум первым главам, оказались подчищенными при подготовке к публикации, а в последующих главах на смену им пришли вполне удобоваримые сентенции. Поначалу поэт даже не рассчитывал увидеть «Евгения Онегина» напечатанным, писал вдохновенно, без оглядки на читательские вкусы. Затем роман в стихах приобрел коммерческую нацеленность и соответствующую тональность. Начиная с третьей главы, в черновиках заметно, как Пушкин ловит себя за руку, тщательно вычеркивая все строки, которые могли бы огорошить благонамеренную публику.

В предисловии к изданию первой главы «Евгения Онегина» автор прямо вменил себе в заслугу «наблюдение строгой благопристойности в шуточном описании нравов» (VI, 638), а также наличие «должного уважения к читателям и к прекрасному полу» (VI, 528). Второе из утверждений, впрочем, осталось в черновике. Конечно же, Пушкин лукаво пытался защититься от нареканий, ибо начало романа в стихах не везде соответствовало указанным критериям.

Нелишне заметить, что автор снабдил свое детище при выходе в свет сразу двумя предисловиями, прозаическим и рифмованным. Стратегический перелом в работе над «Евгением Онегиным», произошедший в 1824 г., без обиняков описан в стихотворном вступлении, сопровождавшем оба отдельных издания первой главы (см. III/1, 1139). Ныне оно рассматривается как самостоятельное стихотворение, «Разговор книгопродавца с поэтом». В нем с горечью и бравадой описано, как «поэт беспечный», который прежде писал «из вдохновенья, не из платы» (III/1, 324), вынужден заняться «постыдным торгом» (III/1, 325), наперекор своей щепетильности вступив на стезю литературного дельца.

В современной пушкинистике принято не замечать, насколько «Разговор книгопродавца с поэтом» важен для понимания происшедшей с Пушкиным метаморфозы. А уж психологический подтекст стихотворения, где переплетены цинизм и до боли наивное в своей противоречивости самооправдание, для ученых мужей вообще остается неуловимым.

Пушкин осознал, что «можно рукопись продать» (III/1, 330), однако далеко не все плоды его беспримесного вдохновения годились на продажу. Поэтому наиболее щекотливые строки в первых главах «Евгения Онегина» поэт отредактировал, а затем сознательно перешел на пресловутые идейные и эстетические рельсы «строгой благопристойности»[20]. Так искательство читательского успеха и финансовой выгоды начало строго диктовать «избраннику небес» и тон его высказываний, и жанр, и даже хаотичную сюжетную канву «свободного романа» (ЕО, 8, L).

В скобках отмечу интересную деталь. Пушкинские персонажи, будь то Зарема или Алеко, Моцарт или Альбер, Швабрин или Маша, явлены неизменно цельными, то есть психологически одномерными. Они кое-как двигаются на шарнирах непритязательной интриги, причем образ мышления и поступки каждого из них строго заданы очерченным загодя обликом. Отрицательному герою свойственна монолитная подлость, а положительный герой окутан сиянием, непрошибаемым даже для хронического пушкинского подтрунивания. Такой уровень представлений о человеческой душе усвоен Пушкиным благодаря выкроенным из дидактического картона образцам литературного ширпотреба XVIII века и ничего общего с реалистической традицией не имеет.

По счастливой случайности Онегин выглядит психологически полнокровным. Задуманный как чисто сатирический персонаж, он впоследствии катится по рельсам дамского романа, предписывающего герою трогательное благородство и чистоту чувств. Тут, на механическом стыке двух шаблонов, нечаянно возникает впечатление душевной противоречивости, многомерности героя, другими словами, подлинной художественности, которой лишены все прочие персонажи Пушкина.

В противовес Евгению, Татьяна производит цельное впечатление, как «тип твердый, стоящий твердо на своей почве»228 (Ф. М. Достоевский). Ведь она появляется в переломной третьей главе, когда и происходит перенацеливание текста на коммерческий успех. Естественно, главной героине романа, ради вящей благосклонности публики, надлежало воплотить дистиллированную добродетель.

Итак, начатый, согласно авторскому предисловию, как «сатирическое описание петербургской жизни молодого русского» (VI, 527), «Евгений Онегин» затем оказался на ходу переиначен и приобрел наиболее соблазнительный в гонорарном измерении облик дамского романа, публикуемого отдельными главами. Вот тут Пушкин безусловно опередил свое время, с упреждением на полтора столетия создав точный литературный аналог телевизионной «мыльной оперы».

При таком подходе к творчеству пушкинское произведение в целом с неизбежностью оказалось разношерстным, бессвязным и бессмысленным.

Впрочем, анонимный рецензент «Московского телеграфа» в 1833 году вряд ли осознавал весь комплекс закономерностей, очертивших итоговый облик «Евгения Онегина». Он обладал вкусом и чутьем, но не считал нужным насиловать свою совесть, поэтому писал здраво и вместе с тем сочувственно: «Сколько наблюдений и заметок прелестных, сколько ума и остроты, сколько души и чувства во всех страницах Онегина! Но в подробностях все достоинство этого прихотливого создания. Спрашиваем: какая общая мысль остается в душе после Онегина? Никакой. Кто не скажет, что Онегин изобилует красотами разнообразными; но все это в отрывках, в отдельных стихах, в эпизодах к чему-то, чего нет и не будет. Следственно, при создании Онегина Поэт не имел никакой мысли; начавши писать, он не знал чем кончит, и оканчивая мог писать еще столько же глав, не вредя общности сочинения, потому что ее нет. Любовь Татьяны к Онегину и Онегина к Татьяне, конечно основа слишком слабая, даже для чувствительного романа. Но… при встрече с Онегиным не хочется говорить худо о нем. Мы так много провели с ним минут усладительных!»229.

Честное мнение современника, в отличие от статьи Надеждина, уже резко дисгармонирует с репертуаром нынешних школьных прописей и современной пушкинистики, где принято считать Пушкина абсолютным гением, а «Евгения Онегина», соответственно, заоблачной вершиной мировой литературы.

Разнузданной травлей здесь тоже и не пахнет, хотя недооценка пушкинского величия налицо. Что ж, анонимный рецензент «Московского телеграфа» кругом прав. При спокойном и пристальном рассмотрении выясняется, что пушкинский роман в стихах явно распадается на «роман» и на «стихи» как таковые, а потому, за вычетом чисто поэтических красот, он представляет собой череду случайностей, кое-как слепленных в заурядную душещипательную историю с мелкой и невнятной проблематикой.

Соответственно, его автора, бесспорно искусного в ремесле стихосложения, не приходится считать ни мастером сюжета, ни титаном духовности, ни светочем разума, ни фундаментальным новатором, наконец.

Если нечто подобное выскажет школьник у доски, учитель с остервенением влепит ему двойку в журнал за неслыханное кощунство. Но намного кощунственнее и глупее не сознавать подлинный масштаб центрального пушкинского произведения, гораздо хуже не понимать, каким образом оно появилось на свет, и упорно лепетать о том, что «Евгений Онегин» является изумительным шедевром.

Выдающийся философ А. С. Панарин писал: «Модерн, породивший линейную парадигму в истории, вместе с нею породил и особый исторический расизм: отношение к людям прошлого как к недочеловекам, не имеющим права голоса ни в культуре, ни в политике»230. Высказав столь меткий упрек, мыслитель воздержался от перехода на личности, но его слова в полной мере относятся к нынешним пушкинистам. Как это ни постыдно, теневая сторона ослепительного пушкинского культа предписывает научному сообществу шаблон уничижительного отношения к современникам поэта, то есть «исторический расизм» в чистом виде и злокачественной форме.

Пожалуй, крупнейшим современным специалистом в области непонимания Пушкина является В. С. Непомнящий, который писал, что «непонимание Пушкина современниками, и не только ими, редко носило характер резкого неприятия, а было в точном смысле слова глубоким, глубинным непониманием при внешнем „понимании“»231.

Очевидно, роскошь настолько веского высказывания мог позволить себе лишь такой ученый, который постиг творчество Пушкина не внешне, а именно самым что ни на есть «глубоким, глубинным» образом. Поэтому книга В. С. Непомнящего «Поэзия и судьба» возбуждает удвоенный интерес. Далее читаем: «Пушкин воспроизвел и тем самым явил для умственного и сердечного осознания жизненные сущности и структуры универсальной значимости»232.

Возникает ощущение, что автору подобных расплывчатых перлов не вполне подобает снисходительно трепать по загривку пушкинских современников. Пером он владеет гораздо хуже Вяземского или даже Надеждина. Но воздержимся от скороспелых выводов. Быть может, хоть где-то в своей книге В. С. Непомнящий все же сподобился уловить и выразить суть пушкинской гениальности. Например, так: «Естественность Пушкина, прозрачная, „понятная“ и в то же время непроницаемая и непостижимая, — это колыбель и форма тех родовых свойств его дара, которые мы называем гармонией и объективностью»233.

Это высказывание можно перетасовать задом наперед и выбросить больше половины банальных словес без ущерба для озвученного ученым трюизма: «Гармоничность Пушкина стала колыбелью его прозрачной естественности». Но продираясь через синтаксический бурелом, воздвигнутый В. С. Непомнящим, мы кое-как соображаем, что коренное свойство пушкинского дарования исследователь смиренно считает непроницаемым и непостижимым. Тем самым помянутая им же возможность «умственного и сердечного осознания» сводится к нулю, а значит, проявленное современниками «глубинное непонимание» выглядит вполне извинительным.

Особого внимания заслуживает оксюморонное утверждение о «понятной» и «непостижимой» пушкинской «естественности». Оно настолько примелькалось в трудах пушкинстов, что выглядит чем-то вроде символа веры. Некогда Л. Леви-Брюль писал, что «умственная деятельность личности в нашем обществе, в какой бы форме она ни совершалась, должна быть подчинена закону противоречия»234. Будь выдающийся мыслитель и антрополог знаком не только с верованиями гуичолов и банту, но и с базовыми дискурсивными операциями пушкинистики, вряд ли он позволил бы себе столь категорическое утверждение.

Допустим, В. С. Непомнящий не мастер анализа и обобщений, но ведь наверняка его научный талант сверкает другими гранями. В противном случае ему бы не удалось приобрести репутацию крупнейшего современного пушкиниста. Что ж, посмотрим, как он высказывается непосредственно о произведениях поэта.

«Особая роль „Евгения Онегина“ в жизни величайшего из русских писателей определила и положение романа в стихах в мировой литературе. Вряд ли существует произведение, которое, являя собой столь монументальное воплощение души и характера народа, столь глубокий и яркий художественный автопортрет нации, вместе с тем так всепоглощающе устремлялось бы к коренной проблеме общечеловеческого, всемирного бытия — проблеме человека и при этом сохраняло бы и выдерживало от начала до конца столь неподдельное и мощное исповедальное напряжение, так было бы полно обаянием живого и личного человеческого высказывания, так трепетало бы лиризмом в каждой из своих нескольких тысяч строк»235 (курсив автора).

Отважившись на такую титаническую характеристику, В. С. Непомнящий решительно перещеголял и опроверг не только пушкинских, но и некоторых собственных современников. Помнится, В. В. Набоков в комментариях к «Евгению Онегину» (опубликованных в 1964 г.) отчеканил: «Сочинение Пушкина — это прежде всего явление стиля»236.

Разительное несходство мнений Непомнящего и Набокова заставляет предположить, что кто-то из них слегка заблуждается. А то и не слишком смыслит в литературе.

Тут, при некотором раздумии, мы обнаруживаем, что набоковский афоризм, по сути, звучит в унисон с высказываниями образца 1830-х годов. Повторим их вкратце для наглядности: «поэтический альбом живых впечатлений таланта, играющего своим богатством» (Н. И. Надеждин), «превосходный опыт поэтического изображения общественных причуд» (Н. А. Полевой), «Онегин хорош Пушкиным» (П. А. Вяземский).

Если же поверить словам В. С. Непомнящего, выходит, русский народ монументально хандрит и не знает, к чему приткнуться, вдобавок его лучшая половина печально грезит над чужеземной беллетристикой, а коренная общечеловеческая проблема сводится к мукам неразделенной любви. Еще надо сказать, что стилистика грандиозных восторгов пушкиниста отнюдь не свидетельствует о безукоризненном литературном вкусе.

Попробуем раскрыть его книгу на другой странице, где сказано вот что: «Наряду с процессом приближения и понимания, рядом с ним, шел другой процесс — мумификация Пушкина, превращение его в бонзу, в „официальное лицо“ культуры. Характера и масштабов это стало достигать беспрецедентных и почти культовых, с разнообразными оттенками — законоположенного почитания литературного будды, мертвенного догматизма, экстатического умиления и сентиментального фетишизма»237.

Выходит, для автора не секрет, чем порождается помпезное пустословие о Пушкине («монументально воплощающем», «всепоглощающе устремленном» и так далее, см. выше). К чему оно приводит, ему также известно: «Кумиротворение замораживало Пушкина как ключевую ценность культуры, перекрывало подступы к ней, вело к искажению содержания и смысла пушкинского творчества, в особенности зрелого и позднего, к затушевыванию и замалчиванию того, что не укладывалось в „официальный“ стереотип»238.

Теперь же дело пошло наконец на лад, как отмечает В. С. Непомнящий в 1987 году, ибо «происходит радикальнейший методологический сдвиг в изучении творчества Пушкина, его жизни и личности — сдвиг в сторону постижения смысла того, что он писал и делал»239 (курсив автора).

Такое отрадное событие произошло всего лишь через полтора века после смерти поэта. Горько помыслить, в каком умопомрачении пребывала пушкинистика долгие годы, зачем-то штудируя всякую дребедень вместо смысла. Посему, как и подобает настоящему ученому, В. С. Непомнящий сохранил трезвость даже в приступе оптимизма: «Не хочу выдавать желаемое за действительное и утверждать, что заметно повысился общий уровень понимания Пушкина, до этого далеко, и количество заблуждений и нелепостей не меньше, чем полвека назад»240 (курсив автора).

Другими словами, с 1937-го по 1987-й год о гении упорно плели бессмысленную чепуху, и конца-краю этому не предвидится. Некоторая доля истины в столь шокирующем утверждении присутствует. Но тогда трудно уяснить, чем же застарелая тупость пушкинистов отличается от непонятливости современников поэта.

Коль скоро В. С. Непомнящий ясно видит, какая вакханалия кретинизма творится вокруг Пушкина, ему негоже таить под спудом свою безусловно правильную точку зрения. От него приходится ждать не банальной словесной жвачки, а небывалых прозрений. Но, проштудировав его книгу от корки до корки, читатель обнаруживает изрядно заезженную пушкинистами центральную мысль. А именно, в конечном счете рассуждения В. С. Непомнящего упорно приводят к тому, что Пушкин, как уже отмечалось выше, непостижим.

Ничего удивительного тут нет. Если все произведения поэта слиплись в однородную сияющую массу, рассуждать об их достоинствах и недостатках не приходится. Если материал мышления не подвергнут логической обработке, происходит откат на уровень мистического, пра-логического суждения, где обнаруживается «одновременно и непроницаемость в отношении опыта, и нечувствительность к противоречию»241 (Л. Леви-Брюль). Вследствие чего В. С. Непомнящий авторитетно заявляет: «В Пушкине есть недоступность; Гоголь назвал это отсутствием лестниц». А также: «Специфика Пушкина неуловима. Мы говорим: пушкинская гармония, пушкинская простота, пушкинская объективность и т. д. — но это уже не литература»242.

По-моему, ученому не пристало заниматься плетением пустых словес. Но если принять слова исследователя всерьез, выходит, упомянутые пушкинские особенности лежат вне компетенции литературоведения. Снова углубившись в книгу В. С. Непомнящего, пытаемся выяснить, что же, собственно, является «литературой» в понимании автора. А вот что: «литература есть не только сфера великих идей и образов, философской глубины и эстетического совершенства, всевозможных откровений и прозрений; ничего этого не могло бы в ней быть без естественного как воздух обстоятельства: литература — это еще и область безусловной порядочности»243. Золотые слова, без сомнения.

Тут надо задуматься, безусловно ли порядочным следует считать рьяного агностика, прямо декларирующего свое непонимание Пушкина, но всю жизнь изучающего его творчество. Следует разобраться, не смахивает ли это на типичные повадки псевдоученых и шарлатанов, а также в том, насколько этично говорить о чужих «заблуждениях и нелепостях», но при этом кичиться собственной умственной беспомощностью. Наконец, обличать «кумиротворение» вправе любой, но не жрец эзотерического культа, провозглашающий непостижимость верховного божества.

Конечно, быть добросовестным ученым не каждому дано. Хотя потребность разобраться в творчестве Пушкина испытывают люди самых разных профессий. Например, скромный работник Решетниковского торфопредприятия Калининской области в 1955 году писал своей знакомой о свежей работе известного пушкиниста: «в общем, занятная книжка, хотя и имеющая некий налет излишнего (на мой взгляд) поклонения каждой строке, написанной поэтом»244.

Рассуждая затем о Пушкине, автор письма полагал, что «даже в стихотворном его наследстве неизбежно есть много строк, строф, стихотворений, отнюдь не носящих печати гения. Гениальный человек, по размышлению Бальзака, не бывает гением каждый миг, и это совершенно верно. Есть стихи явно слабые, есть „трескучие“. Пушкин был слишком человеком. Есть много стихов, вдохновленных отнюдь не декабризмом». Уточняя свое крамольное мнение, он добавил: «Но все это не умаляет гения»245.

Такого рода отзыв, бесспорно мудрый, вполне мог бы увидеть свет на страницах «Московского телеграфа», разве что упоминание о декабризме пришлось бы завуалировать. С другой стороны, многое в письме можно было бы с легкостью подверстать под десятый пункт пятьдесят восьмой статьи УК РСФСР («пропаганда или агитация, содержащие призыв к свержению, подрыву или ослаблению Советской власти»). Тут за глаза хватило бы резкого несогласия с официальным ученым, пытавшимся «видеть в Пушкине революционера и бойца»246.

Однако автор письма В. Т. Шаламов не боялся ни цензоров, ни перлюстраторов. К тому времени поэт провел в сталинских лагерях больше трети своей жизни, общим счетом — семнадцать лет. В 1943 году на Колыме его судили по доносу, добавив к сроку заключения еще десять лет за то, что он «назвал Бунина великим русским писателем»247.

Даже после всего этого бывший зэка не имел охоты распинаться о «монументальности» и «таинственности» Пушкина-революционера. Хотя в стихах он разбирался ничуть не хуже любого литературоведа.

Изведанное им на Колыме не идет ни в какое сравнение с двумя годами ссылки в родовом имении, с лимбургским сыром к завтраку и прогулками на лошади. Но есть у Варлама Шаламова еще одно важное отличие от лучезарного и непостижимого Пушкина. Он так и не научился скрывать «свой образ мыслей».

VIII

«Ни один поэт на Руси не пользовался такою народностию, такою славою при жизни, и ни один не был так жестоко оскорбляем»248, — свидетельствует В. Г. Белинский в статье «Литературные мечтания» (1834). Далее по контексту выясняется, что критик имел в виду только лишь булгаринский отзыв в «Северной пчеле» о седьмой главе «Евгения Онегина». Мало того, в запальчивости молодой Белинский перещеголял Фаддея Венедиктовича, устроив Пушкину похороны при жизни: «Теперь мы не узнаем Пушкина: он умер или, может быть, только обмер на время. Может быть, его уже нет, а может быть, он и воскреснет»249. Сказанное он, по-видимому, счел недостаточно жестоким оскорблением, поэтому присовокупил: «По крайней мере, судя по его сказкам, по его поэме „Анджело“ и по другим произведениям, обретающимся в „Новоселье“ и „Библиотеке для чтения“, мы должны оплакивать горькую, невозвратную потерю»250.

Журнальная критика разобидела Пушкина до того горько, что весной 1834 года он писал М. П. Погодину: «Вообще пишу много про себя, а печатаю по неволе и единственно для денег; охота являться перед публикою, которая Вас не понимает, чтоб четыре дурака ругали Вас потом шесть месяцев в своих журналах только что не поматерну» (XV, 124).

Надо сказать, похоронные «Литературные мечтания» Белинского тогда еще не были опубликованы, а фамилии четверых дураков угадываются сразу — это Булгарин, братья Полевые и Надеждин. С образчиками их ругани читатель уже знаком: Пушкина в один голос называли гением и лучшим поэтом России. Что же в их статьях так расстроило поэта?

Помянутое им «непонимание публики» в пушкинистике объясняется, как уже говорилось, стандартной формулой: «гений опередил свое время». Например, Б. В. Томашевский полагал: «Для многих современников Пушкин навсегда остался романтическим поэтом. Дальнейший его творческий путь представлялся уже неясным и непонятным». Образцово точный и скрупулезный в своих утверждениях исследователь на сей раз почему-то не называет имен и не приводит цитат. Попробуем восполнить его упущение.

«Образованная публика, знакомая с чужеземными произведениями, требовала нового рода в Поэзии и в Литературе вообще; остальная часть Русских читателей предчувствовала, что должно быть что-нибудь новое. Все ждали. Явился Пушкин. Едва перешагнув за рубеж детского возраста, он исполинскими шагами опередил всех своих предшественников и занял первое место непосредственно после Державина и Крылова, двух Поэтов, с которыми Пушкин не входил в состязание. Публика, оставив прежних своих идолов, бросилась к Пушкину, который заговорил с нею новым языком и представил ей Поэзию в новых формах, возбудил новые ощущения и новые мысли»251.

Оказывается, вот что писал в 1833 году Ф. В. Булгарин, один из четверых непонятливых дураков, обложивших поэта похабной бранью. Мало того, критик признавал: «Этого переворота, этого впечатления нельзя было произвесть, не имея истинного гения; а потому дарование Пушкина столь же велико, как и заслуга»252.

Впрочем, далее в статье говорится: «…и гении производят дурные вещи, когда идут не своим природным путем и берутся не за свое»253.

Применительно к Пушкину такое высказывалось и раньше, например, Н. И. Надеждин еще в 1830 г. утверждал: «Но стихотворческий талант Пушкина есть сокровище неподдельное, с которого цена никогда спасть не может! Не усиливайся только он придавать ему фальшивого блеска — насильственной примесью веществ чуждых!.. Ввались опять в свою колею — иди своей дорогою: и я уверен, что Пушкин заиграет опять блестящей звездою на горизонте нашей словесности…»254.

Годом раньше П. Я. Чаадаев прислал Пушкину письмо, где с нескрываемой горечью сказано: «Нет в мире духовном зрелища более прискорбного, чем гений, не понявший своего века и своего призвания. Когда видишь, что человек, который должен господствовать над умами, склоняется перед мнением толпы, чувствуешь, что сам останавливаешься в пути. Спрашиваешь себя: почему человек, который должен указывать мне путь, мешает мне идти вперед? Право, это случается со мной всякий раз, когда я думаю о вас, а думаю я о вас так часто, что устал от этого. Дайте же мне возможность идти вперед, прошу вас. Если у вас не хватает терпения следить за всем, что творится на свете, углубитесь в самого себя и в своем внутреннем мире найдите свет, который безусловно кроется во всех душах, подобных вашей. Я убежден, что вы можете принести бесконечную пользу несчастной, сбившейся с пути России. Не измените своему предназначению, друг мой» (XIV, 44, 394 — франц.).

Вряд ли можно гадать, чем именно вызваны укоризненные призывы Чаадаева весной 1829 года, вскоре после публикации поэмы «Граф Нулин» и стихотворения «Чернь».

Что же касается Ф. В. Булгарина, то в 1883 году он рассуждал следующим образом: «Идея и чувство той же самой Поэзии [Байрона] потрясли душу Пушкина, но они раздались в ней не сильно, а потому и отразились невнятно, неявственно. Но как эти звуки были первые на Русском языке, которого красота, сила и гибкость до сих пор употреблялась почти исключительно на одни блестки, то слух целой России обратился к Поэту своего века. Начало прельстило, удивило всех и породило высокие надежды. Не в гнев будь сказано Поэту — он не исполнил всех наших надежд, и я укоряю его потому только, что, по моему убеждению, он добровольно отогнал от себя современное вдохновение, и ища новых путей, сбился с пути, указанного ему Природой, пути, на котором тщетно и печально ждал его покинутый им гений!»255.

Казалось бы, суть булгаринских почтительных укоров нетрудно понять при взгляде с теоретических высот современной пушкинистики. Благодаря классическим трудам Г. А. Гуковского мы ныне знаем, что Пушкин пришел «к реализму и к народности как принципам нового искусства, выросшего из романтизма начала века, но явившегося новым этапом художественного мышления по сравнению с ним»256. Поскольку злокозненный Булгарин не читал Гуковского, картина вырисовывается совершенно ясная. Гениальный поэт проложил магистральный путь великой русской литературы, а от него по недомыслию требовали возврата в старую колею романтизма.

Ну что ж, Б. В. Томашевский вроде бы совершенно прав, отмечая, что пушкинский «творческий путь представлялся уже неясным и непонятным» для современников, и нечего попусту цитировать написанную ретроградами унылую ахинею. Но для очистки совести попробуем все-таки вникнуть, как именно Ф. В. Булгарин понимал пушкинские поиски «новых путей», и в чем критик усматривал «природную», подобающую гениям верную стезю.

Продолжим ознакомление с булгаринской статьей в журнале «Сын Отечества» за 1833 г., где говорится: «Хвалители же его, которым он верил (потому, что весьма приятно верить похвале и дружбе), полагая все достоинство Поэзии в гармонии языка и в живости картин, отвлекли Пушкина от Поэзии идей и чувствований и употребили все свои усилия, чтобы сделать из него только Артиста, Музыканта и Живописца»257.

Впору не поверить своим глазам. Пятью годами раньше, в «Северной пчеле» за 1828 г. Булгарин, будучи среди дружелюбных «хвалителей» Пушкина, ретиво защищал принцип «искусства для искусства», настаивал на праве поэта писать, «что представляет ему воображение, что диктует сердце», а не «подобно Математику, разрешать темы»258. Но теперь он высказывается совсем иначе: «Наши Эстетики и Поэты (разумеется, не все) никак не поняли, что гармония языка и Живопись суть второстепенные вспомогательные средства новой Поэзии идей и чувствований, и что в наше время Писатель без мыслей, без великих философических и нравственных истин, без сильных ощущений — есть просто гударь, хотя бы его рифмы были сладостнее Россиниевой музыки, а образы светлее Грёзовой головки»259.

Объяснить концептуальную метаморфозу Булгарина легко. Конечно же, он выступает здесь в своем обычном амплуа чуткого флюгера и выразителя господствующих среди публики взглядов. Подлинная цена булгаринских высокопарных наставлений выясняется с учетом качества его же литературных опусов, где «великие истины» состоят по преимуществу в казенном патриотизме и восхвалении самодержавия, а непременной приправой к ним служат «нравственные сентенции, выбранные из детских прописей»260, как выразился о нем И. В. Киреевский.

Но первостепенный интерес представляет как раз то обстоятельство, что предпринятая Булгариным суровая атака на концепцию «искусства для искусства» носит отчетливо конъюнктурный характер. Вспомним еще раз мемуарное свидетельство И. И. Панаева о том, что Пушкин, сменивший рубище пророка на тогу эстетствующего жреца, достаточно быстро утратил симпатии публики.

Еще один из «четверых дураков», Н. И. Надеждин, в 1832 г. писал о Пушкине: «Напрасно привычным ухом вслушиваешься в знакомую мелодию его звуков: они не отзываются уже тою неподдельно-естественною, неистощимо-живою, безбоязненно-самоуверенною свободою, которая, в прежних стихотворениях его, увлекала за собой непреодолимым очарованием. Как будто резвые крылья, носившие прежде вольную фантазию поэта, опали; как будто тайный враждебный демон затянул и осадил рьяного коня его»261.

Абсолютно прозрачен намек критика на непреодолимое очарование безбоязненной свободы «в прежних стихотворениях его». Казалось бы, в подцензурных условиях нельзя было выразиться яснее, однако в том же году анонимный автор «Московского Телеграфа» в рецензии на третью часть собрания сочинений Пушкина отмечал еще откровеннее: «Повторяем, что в наружной отделке он все тот же: сладкозвучен, пленителен, игрив; но это не творец послания „К Ч<аадае>ву“, „Андрея Шенье“, „Наполеона“, „К морю“ и пр. и пр. Направление его, взгляд, самое одушевление — совершенно изменились. Это не прежний задумчивый и грозный, сильный и пламенный выразитель дум и мечтаний своих ровесников: это нарядный, блестящий и умный светский человек, обладающий необыкновенным даром стихотворения»262 (курсив добавлен).

Позже В. Г. Белинский процитировал эти слова, ехидно потешаясь над «тонким и чутким вкусом»263 критика, но не раскусив горькую соль адресованного Пушкину упрека.

Итак, мы видим, что облюбованную Пушкиным концепцию «искусства для искусства» в конце концов подверг нареканиям даже Ф. В. Булгарин, а между тем другие критики ухитрялись печатно порицать поэта за измену идеалам свободолюбия!

Неизменная голословность, с которой пушкинисты возводят на современников Пушкина обвинения в непонимании, далеко не случайна. Оказывается, тогдашние критики вовсе не призывали поэта возвратиться к романтизму, наоборот, его «байронические» поэмы расценивались как подражательные. При этом претензии предъявлялись и к его новому творческому методу. С прискорбием современники писали о том, что сознательно избранная Пушкиным стратегия ухода в область мелкотемья и безмыслия вела прямиком к упадку могучего поэтического дара. «Пушкин не верен сам себе — вероломен к своему таланту»264, — сетовал Н. И. Надеждин.

Напомню, В. Т. Плаксин в рецензии на «Бориса Годунова», опубликованной в «Сыне Отечества» в 1831 г., прямо называл Пушкина гением. Однако пышной похвале предшествовали пространные и словно бы отвлеченные рассуждения: «Гений не всегда чужд своекорыстных видов, но никогда не забывает человечества, коего он есть представитель и на службу коего явился»265. Прежде, чем приступить к разбору пушкинской трагедии, критик счел нужным провозгласить, что «гений Поэта не принадлежит ему самому», поэтому «Поэт не имеет права направлять его к мелочным житейским расчетам, не может употреблять его, как игрушку»266.

Придерживаясь тогдашнего журнального этикета, В. Т. Плаксин окутал ватой абстрактных сентенций недвусмысленно жесткий удар. В сказанном им просматривается и намек на безбожную дороговизну брошюрок с главами «Евгения Онегина»267, и отсылка к нашумевшим словам Н. И. Надеждина, окрестившего роман в стихах «блестящей игрушкой»268, и категорическое опровержение творческой позиции Пушкина, заявленной в стихотворении «Чернь».

Разумеется, тут любой пушкинист рефлекторно упрекнет критика в кондовом утилитаризме. Но ведь в словах В. Т. Плаксина слышен явственный отзвук именно тех воззрений, которые позже станут фундаментом великой русской литературы и сделают ее достоянием всего человечества. Безвестный ныне критик и преподаватель, при всей простодушной высокопарности его выражений, сумел предвосхитить дух отечественной словесности, спустя столетие описанный ретроспективно А. Ф. Лосевым: «Русская литература есть вопль против созерцательности, отвлеченности, схематизма; и вся она есть художественная и моральная исповедь и проповедь, политический памфлет и разоблачение, религиозное и социальное пророчество и воззвание, сплошная тревога и набат»269.

Вот это и есть наше кровное, чисто русское, действительно «наше всё», уже не развлекательное чтиво, не упражнения в изяществе слога, но воплощенные дух и темперамент народа, помноженные на его историческую судьбу.

И вовсе не по недоразумению все мыслящие люди того времени, независимо от их воззрений, будь то Чаадаев, Надеждин или Булгарин, в один голос призывали прославленного поэта посвятить его лиру общественному служению.

Пушкинский статус национального классика ставит литературоведов перед незавидной дилеммой, либо признать последующий литературный процесс сплошным заблуждением, либо всеми правдами и неправдами вогнать Пушкина в главное русло нашей словесности. Приходится всячески затушевывать восхождение бывшего «певца свободы» к высотам «искусства для искусства», изобретать для него оправдания, объяснять, что он вовсе не то имел в виду. Вооружившись дратвой и кривыми иглами, пушкинисты испещряют подлинное лицо поэта косметическими швами, а затем имеют удовольствие толковать о его загадочной «непонятности».

Когда Пушкина объявляют отцом-основателем русской литературы, на ум приходит старая армейская шутка о марширующей роте, которая вся, кроме одного солдата, шагает не в ногу. Положа руку на сердце, приходится признать, что автор стихотворения «Чернь» выглядит белой вороной среди великих русских писателей и мыслителей XIX века, которые «испытывали жгучую потребность очищения, чистоты перед народом, острое чувство не только честного, справедливого, человеческого отношения к народу, но именно внутренней чистоты перед ним, обнаженной и очищенной совести»270 (А. Ф. Лосев).

Пушкинисты изо всех сил тужатся представить Пушкина гениальным новатором и застрельщиком дальнейшего литературного развития. Даже старавшийся мыслить о поэте неординарно В. В. Вересаев, тем не менее, порой излагал тенденциозные клише: «Пушкин официально признан первым поэтом России — он задумал изменить сам язык отечественной поэзии и прозы. Он захотел сделать его общепонятным, чтобы потом построить на нем литературу, которая стала бы голосом нации в целом, внятным всем и волнующим всех. Таким путем, по его мысли, преодолевалась бы пропасть между сословиями, та самая, которую не смогли преодолеть его друзья-декабристы. Осуществление этого его замысла потребует многого, прежде всего, разрыва с существующим общественным вкусом. Пушкин принесет в жертву свою популярность романтического поэта. Литераторы всех лагерей тотчас обрушат на него давно сдерживаемый критический удар. Одиночество и непонимание современников по-степенно станут его привычными спутниками»271.

Сравним этот скорбный панегирик все с той же статьей Ф. В. Булгарина в «Сыне Отечества» (1833): «Пушкин пленил, восхитил своих современников, научил их писать гладкие, чистые стихи, дал им почувствовать сладость нашего языка, но не увлек за собою своего века, не установил законов вкуса, не образовал своей школы, как Байрон и Гёте»272.

При всей одиозности Булгарина, при всем том, что его перо зачастую выделывало крутые виражи, сегодня против сказанного им возразить невозможно. Виртуоз стихотворной техники, мастер изящного слога и автор «блестящих игрушек» Пушкин остался боковым побегом на древе русской словесности, породившим лишь заслуженно позабытых эпигонов, но не наследников.

Трудно прислушаться к мнению Булгарина, заклейменного дружным презрением потомков. Попробуем все же сбросить шоры предубеждения и присмотреться к высказанному им еще при жизни поэта пророчеству о том, что «оригинальность Пушкина не будет иметь тех последствий, какие произвела оригинальность Байрона, Гёте и Шиллера»273.

А ведь критик оказался безусловно прав. Никакого влияния на мировую литературу Пушкин не оказал, и только русские литературоведы включают его в пантеон общепризнанных литературных светил. В частности, Л. П. Гроссман, наградив поэта званием «величайшего (!) гения мировой поэзии»274, утверждал: «Пушкин был первым писателем, обосновавшим своим творчеством будущий тезис Ленина о всемирном значении русской литературы»275.

Увы, тезисы вождя мирового пролетариата для иностранных исследователей не указ. Авторитетный славист из Кембриджа Дж. Бейли пишет о Пушкине: «Как имя он не возбуждает определенных ассоциаций. Для большинства англоязычных читателей он не существует ни как создатель сцен и образов, вошедших во всеобщую культуру, ни даже как поэт, за которым числится несколько памятных и достойных перевода изречений. Место его среди величайших поэтов никогда не признавалось за пределами России как само собой разумеющееся»276.

В таком же возмутительно антиленинском ключе и наперекор высокоидейному Л. П. Гроссману сетует норвежский славист Э. Эгеберг: «Перед желающими изучать Пушкина встает у нас весьма своеобразное затруднение. До сознания публики предстоит довести, что именно он, а не Достоевский или Толстой считается у русских величайшим национальным писателем»277.

Как ни поразительно, в унисон с неудобопоминаемым Ф. В. Булгариным теперь высказываются составители критической антологии «Русские воззрения на Пушкина» Д. Ричардс и С. Кокрелл: «Чего Пушкину, видимо, не хватает в сравнении с Гомером, Данте, Шекспиром и Гёте, так это явственной оригинальности, присущей высшим умам подобного рода»278.

Итак, Пушкин провозглашен мировым гением в одностороннем порядке, без ведома читателей во всем мире. Ситуация предельно щекотливая, и выйти из нее можно двумя способами. Либо с восторгом заявить, что абсолютное непонимание пушкинской гениальности на протяжении столетий приобрело глобальный размах. Либо все-таки подыскать менее пышное, но более разумное объяснение.

А именно, признать, что литературоведы, пытаясь возвеличить Пушкина до неимоверных пределов, не гнушались никакими подлогами, в том числе занимались приписыванием поэту ложных заслуг и фальсификацией мнения современников. Но, как заметил родившийся чуть позже нашего поэта Авраам Линкольн, невозможно морочить голову всем до бесконечности. Справедливость этих слов подтверждается на протяжении полутора столетий, вплоть до наших дней, когда прижизненные отзывы о Пушкине практически целиком совпадают с оценками зарубежных пушкинистов.

* * *

Оказывается, критики судили о Пушкине верно, и оспорить их мнение нет возможности. Но признать их правоту нельзя без честного обсуждения творческой эволюции «певца свободы», который предпочел небезопасной стезе «пророка» путь сладкогласного жреца «чистой поэзии».

Чтобы спасти реноме классика, приходится самым беззастенчивым образом лгать о его современниках. Этим и занимались, как ни печально, даже самые талантливые и вдумчивые исследователи. Например, болгарский пушкинист П. Бицилли, который писал: «Для современников Пушкина его „закат“ означал собой то, что поэзия его все более утрачивала те элементы, какие ими считались „поэтическими“ par excellence: яркость, красочность, патетичность, обилие сравнений, „возвышенный“ тон речи и тому под. Его лучшие вещи казались им серыми, тусклыми, холодными, одним словом, „прозаическими“»279.

Бросается в глаза, что в процитированной объемистой статье нет ни единой цитаты из прижизненной критики Пушкина, не упомянут ни один его рецензент. Лишь поэтому кажется правдоподобным утверждение, будто творчество гения достигло запредельных, прямо-таки ультразвуковых высот совершенства, недоступных для тугоухих современников.

Действительно, к концу двадцатых годов иные тогдашние критики утверждали, что Пушкин после шумного дебюта «спал с голосу»280. Но такие эпизодические нападки энергично оспаривались. Например, тот же Ф. В. Булгарин, как помнит читатель, порицал «недоброжелателей» поэта и превозносил его публикацию в «Северных цветах» на 1832 год как свидетельство «дарования юного, сильного разумом и душою»281.

Понятное дело, маленькая колкость анонима в затрапезной «Галатее» не шла ни в какое сравнение с обстоятельной похвалой знаменитого Булгарина в «Сыне Отечества». Такова реальная картина, которой профессор П. Бицилли почему-то не увидел.

Не хочется подозревать, что маститый ученый высосал свое утверждение из пальца, поэтому следует найти не упомянутый им источник. Фактически вердикт П. Бицилли восходит к концовке общеизвестной статьи Н. В. Гоголя «Несколько слов о Пушкине», опубликованной в сборнике «Арабески» (1834).

«Эти мелкие сочинения можно назвать пробным камнем, на котором можно испытывать вкус и эстетическое чувство разбирающего их критика. Непостижимое дело! казалось, как бы им не быть доступными всем! — восклицал начинающий эссеист. — Они так просто возвышенны, так ярки, так пламенны, так сладострастны и вместе так детски чисты. Как бы не понимать их! Но увы! это неотразимая истина: что чем более поэт становится поэтом, чем более изображает он чувства, знакомые одним поэтам, тем заметней уменьшается круг обступившей его толпы, и наконец так становится тесен, что он может перечесть по пальцам всех своих истинных ценителей»282.

Когда классик пишет о классике, проще всего принять его слова за истину в последней инстанции. Можно не замечать, что статья молодого Гоголя кошмарно подобострастна, и автор путается на каждом шагу.

Он сокрушенно утверждает, что популярность поэзии завоевывает лишь «всякое грубое, пестрое убранство, на которое обыкновенно заглядывается толпа», незадолго перед этим отметив, что читатели раннего Пушкина были «поражены смелостью его кисти и волшебством картин»283. Между тем главные достоинства, «которые составляют принадлежность Пушкина, отличающую его от других поэтов», по мнению критика, «заключаются в чрезвычайной быстроте описания и в необыкновенном искусстве немногими чертами означить весь предмет»284, иными словами, как раз в отсутствии чрезмерного внешнего блеска.

Таким образом, то ли эстетически несостоятельная «толпа» все же сумела оценить истинный талант, то ли пушкинские юношеские поэмы отличались грубостью и пестротой.

Согласно Гоголю, все читатели «требовали наперерыв» от Пушкина «теми же красками, которыми рисуются горы Кавказа и его вольные обитатели, изобразить более спокойный и гораздо менее исполненный страстей быт русской»285. Ничего подобного не было и в помине, наоборот, первые главы «Евгения Онегина» снискали ошеломительный успех.

Впридачу к безнадежно путаным славословиям Гоголь разъясняет особенности пушкинской лирики так: «Некоторые из этих мелких сочинений так резко ослепительны, что их способен понимать всякой, но зато большая часть из них и притом самых лучших кажется обыкновенною для многочисленной толпы. Чтобы быть доступну понимать их, нужно иметь слишком тонкое обоняние. Нужен вкус выше того, который может понимать только одни слишком резкие и крупные черты. Для этого нужно быть в некотором отношении сибаритом, который уже давно пресытился грубыми и тяжелыми яствами, который ест птичку не более наперстка и услаждается таким блюдом, которого вкус кажется совсем неопределенным, странным, без всякой приятности привыкшему глотать изделия крепостного повара»286.

Увы, гениальный сатирик оказался близоруким и поразительно бездарным литературным критиком. Пеняя другим на отсутствие вкуса, он сам скатывается в полнейшую безвкусицу. Сравните пародийно неуклюжие «гастрономические» дифирамбы Гоголя хотя бы с приведенными мной описаниями «хрустального» и «скрипичного» пушкинского стиха у Н. И. Надеждина (1832) и Н. А. Полевого (1833). А ведь эти статьи написаны почти одновременно!

И вот такую подхалимскую белиберду, как ни поразительно, видные ученые безоговорочно принимают всерьез, более того, они слепо пересказывают ее в своих научных работах.

Спасительное для репутации Пушкина обвинение его читателей в кондовости до того укоренилось, что пушкинисты машинально разбрасываются им направо и налево. «Осознать масштаб поэта мешали и эстетизм и идеологизм послеклассической европейской культуры, куда с запозданием стало проникать слово Пушкина, чуждое украшений и однозначной нацеленности»287, — пишут ныне Р. А. Гальцева и И. Б. Роднянская, свысока сожалея, что тупые поголовно европейцы по сей день еще не доросли до понимания истинной художественности.

Как видим, всеобъемлющий гений поэта ухитрялся и опережать время, и безнадежно запаздывать. В любом случае причиной недооценки оказывается «непостижимая», запредельная утонченность его творений.

Между тем при чтении прижизненных отзывов о Пушкине заметен рефрен, который лежит отнюдь не в области эстетических претензий. В приведенных мной ранее цитатах заметно, что критики упорно попрекали поэта не только подражательностью, но и отсутствием мысли.

Еще в 1829 г. Ф. В. Булгарин рассуждал: «Язык Пушкина сладко звучен и силен; фактура стихов легкая, приятная; но Пушкин только воспользовался красотами нашего языка, а не создал своего собственного; стихосложению дал он легкость и звучность Россиниевской школы, а не сотворил новых форм. Байрон везде глубокомыслен, даже в предметах легких; он каждый предмет, даже низкий, возвышает силою своего гения. Напротив того Пушкин везде и во всем слишком легок, и даже в предметах величайшей важности; он только прикасается к предмету, а не углубляется в него»288.

Точно так же В. Т. Плаксин в 1831 г. хвалил непревзойденное «сладкозвучие стихов» Пушкина, отмечая: «Но с другой стороны, большая часть его Поэм отличается бедностию содержания, недостатком единства идеи, целости, поэтической истины»289. К своему наблюдению критик присовокупил: «Эти недостатки, не всегда заметные в нем по причине прелести форм, вошли в моду у второстепенных и мелочных Поэтов, и многие значительные таланты сделались от сего подражания смешными»290 (курсив добавлен).

Оказывается, загадка Пушкина разгадана давным-давно, и она состоит в том, что в его стихах чарующая виртуозность формы с лихвой искупает убожество содержания.

Это неизменное свойство пушкинских творений стало гораздо заметнее, когда он выступил в качестве прозаика. Автор «Северной Пчелы» за 1834 г. в рецензии, подписанной инициалами Р. М., отмечал: «Ни в одной из Повестей Белкина нет идеи. Читаешь, — мило, гладко, плавно; прочтешь, — все забыто, в памяти нет ничего, кроме приключений. Повести Белкина читаются легко, ибо они не заставляют думать»291.

Сравните этот отзыв с приводившимися ранее словами рецензента «Московского телеграфа» (1833) о том, что при создании «Евгения Онегина» поэт «не имел никакой мысли», а соответственно, никак не мог вложить в произведение смысла, который «остается в душе» читателя.

Таким образом, констатирует ныне Г. Е. Потапова, в критике 1830-х гг. преобладало восприятие Пушкина как «„литературного аристократа“, ушедшего от живой литературной и социальной действительности в красивую, но бесцельную игру формами и размерами»292. Что ж, такая оценка в точности соответствует избранной поэтом творческой концепции. При непредвзятом обращении к фактам надлежит признать, что критики того времени поняли эволюцию Пушкина совершенно правильно.

То, как относились к Пушкину его современники, довольно-таки точно описал В. Ф. Ходасевич: «Несмотря на всю свою славу, Пушкин при жизни не был достаточно глубоко оценен даже наиболее проницательными из своих современников. Он был любим и ценим как прекрасный лирик, как непревзойденный мастер стиха и слова — не более. Чаадаев все-таки смотрел сверху вниз на его „изящный гений“. Даже Жуковский с высоты своего переводного мистицизма считал его чем-то вроде гениального ребенка»293.

Спустя полвека состоялось зарождение пушкинского мифа. Его первотолчком послужила речь, произнесённая Ф. М. Достоевским 8 июня 1880 года на заседании Общества любителей российской словесности. «Именно Достоевский установил, что Пушкин еще не понят, что понимание это есть еще дело будущего. Для понимания Пушкина открылась необходимость его наконец прочесть и изучить», — писал В. Ф. Ходасевич. Указывая, что благодаря Достоевскому «Пушкин открылся не только как „солнце нашей поэзии“, но и как пророческое явление», Ходасевич скрепя сердце признавал его речь «весьма оспоримой во многих ее критических частностях»294.

Такая оценка, разумеется, чересчур смягчена. И. С. Тургенев в частном письме охарактеризовал выступление Достоевского четче: «Это очень умная, блестящая и хитроискусная, при всей страстности, речь всецело покоится на фальши, но фальши крайне приятной для русского самолюбия»295. Позже Б. В. Томашевский рассудил, что «блестящая речь» великого писателя «характерна для Достоевского — и идет вся мимо Пушкина»296.

Не в укор будь сказано, в своем достопамятном выступлении гениальный прозаик хватил через край, беспардонно приписывая поэту пророческую миссию, ту самую, от которой прощенный царем Пушкин бегал, как черт от ладана.

Но и через полсотни лет после речи Достоевского, как свидетельствует В. Ф. Ходасевич, в пушкинистике наблюдалось отсутствие «правильного чтения, необходимого для понимания и ему предшествующего». Ходасевич резонно замечает: «Чтобы понять писателя, надо его прежде всего правильно прочесть». При этом ему приходится откровенно признать, что продекларированное им извлечение сакрального смысла из творений Пушкина оказывается безуспешной процедурой, ибо «фактически дело до сих пор складывалось так, что весьма выдающиеся пушкинисты чаще всего оказывались весьма слабы, как только из области изучения текста и биографии переходили они в область оценки и толкования»297.

Как помнит читатель, на протяжении последующих пятидесяти лет пушкинистика, по вескому свидетельству В. С. Непомнящего, также изобиловала «заблуждениями и нелепостями», будучи преисполненной «мертвенного догматизма, экстатического умиления и сентиментального фетишизма»298.

Все эти упорные поиски несуществующего «пророческого» содержания в произведениях классика выглядят смешной несуразицей лишь до тех пор, пока мы не осознали, насколько сам ход мышления у пушкинистов идет вразрез с присущими науке логическими операциями.

Превратив себя в прислугу пушкинского мифа, ученые мужи с неизбежностью приобрели тот способ рассуждения, который единственно подобает приверженцам религиозного культа. Здесь уместно снова сослаться на труды Л. Леви-Брюля, разъяснившего нам специфические черты мистического, пра-логического мышления. По его наблюдениям, «все то, что шокировало и приводило бы в отчаяние мышление, подчиненное принципу противоречия, все это допускается пра-логическим мышлением»299. Отсюда ясно, в частности, почему и В. Ф. Ходасевич, и В. С. Непомнящий способны непринужденно попирать азы логики, утверждая о наличии в произведениях Пушкина глубинного смысла, не изведанного никем, а значит, в том числе ими самими.

Хотя бы на примере мнимого непонимания поэта современниками мы видим, насколько вероучение о Пушкине носит мистический характер, ибо оно, в соответствии с описанием Л. Леви-Брюля, «непроницаемо для того, что мы называем опытом, т. е. для выводов, которые может извлечь наблюдение из объективных связей между явлениями»300. Таким образом, пушкиноведение, подобно всякому основанному на мифологии культу, «имеет свой собственный опыт, насквозь мистический, гораздо более полный, глубокий, категорический, чем тот, часто двусмысленный опыт, относительно которого мышление в собственном смысле слова знает, что оно должно принять его, но вместе с тем подвергать проверке»301.

Как это ни поразительно, культ Пушкина в России является не столько повальным заблуждением литературоведов или целенаправленной фальсификацией идеологов, сколько продуктом массового регресса к первобытному складу мышления. Кстати говоря, тем колоритнее выглядит непременная для пушкинистов приверженность историческому расизму.

Также следует отметить, что В. Ф. Ходасевич оказался далеко не ясновидцем, поскольку в 1932 г. на страницах издававшейся в Париже эмигрантской газеты «Возрождение» он провозглашал: «Для советского пушкинизма настают времена, когда, как всему живому в России, ему придется уйти в подполье», поскольку «большевикам не нужен и вреден не только пушкинизм, но и прежде всего — сам Пушкин»302.

Вопреки этому мрачному прогнозу, Пушкин вскоре оказался востребован творцами большевистского мифа, в частности, как апостол свободолюбия, всегда гонимый царским правительством и под конец подло им затравленный, а также как великий мудрец, не понятый современниками. Занимая видное место в пантеоне советского коммунистического вероисповедания, Пушкин исправно служил суррогатом святого великомученика, теребившим христианские струнки в душах атеистов.

Впрочем, банкротство «единственно верного» марскистско-ленинского учения в России не слишком затронуло фундамент квазирелигиозного пушкинского культа.

IX

Современники ясно видели, что творческая зрелость Пушкина ознаменовалась переходом от опасного свободомыслия к благонамеренному безмыслию. Подобная трезвость суждений стала невозможной в следующем веке, когда пушкинское обаяние подкрепил его несокрушимый авторитет национального классика. Вдобавок знакомство с первоисточниками перестало входить в число непременных академических добродетелей. К примеру, Л. Я. Гинзбург утверждала: «Пушкин объявлен был устарелым в период, когда он разрешал насущнейшие проблемы современности большого масштаба. Это скоро обнаружил Белинский (после временной недооценки Пушкина)»303.

Похоже, исследовательница смутно припоминает, что сначала Белинский ругал Пушкина, потом одобрял. Разумеется, критик может хвалить поэта лишь за разрешение «насущнейших проблем современности». А Пушкин классик, и ему по рангу положено решать проблемы «большого масштаба». Примерно такой уровень рассуждений и ход мысли прослеживается в словах Л. Я. Гинзбург.

При этом автор пишет с апломбом и бойко, хотя не шибко задумывается, а главное, выпиской цитаты из Белинского себя не утруждает. Ну что ж, обратимся к итоговым статьям великого критика о Пушкине, где удивительно точные наблюдения переплетаются с зачатками нарождающегося мифа.

В статье пятой из цикла «Сочинения Александра Пушкина» (1844) читаем: «Пушкин как поэт велик там, где он просто воплощает в живые прекрасные явления свои поэтические созерцания, но не там, где хочет быть мыслителем и решителем вопросов»304. Как видим, критик писал прямо противоположное тому, что утверждала понаслышке Л. Я. Гинзбург.

Ко времени написания той статьи В. Г. Белинским уже овладело, по свидетельству П. В. Анненкова, «поклонение безусловное, почти падение в прах»305 перед Пушкиным. Тем не менее, профессиональную зоркость он сохранил, и данную им оценку пушкинского творчества в целом нельзя назвать иначе, как разгромной.

«Поэт, которого поэзия выросла не из почвы субстанциальной жизни своего народа, не может ни быть, ни называться народным или национальным поэтом. Никто, кроме людей ограниченных и духовно-малолетных, не обязывает поэта воспевать непременно гимны добродетели и карать сатирою порок; но каждый умный человек вправе требовать, чтоб поэзия поэта или давала ему ответы на вопросы времени, или, по крайней мере, исполнена была скорбью этих тяжелых неразрешимых вопросов»306, — писал В. Г. Белинский, словно бы не замечая, что его неопровержимые слова лишают Пушкина лавров национального гения. Потому что немногим ранее в статье сказано: «Как бы то ни было, но по своему воззрению Пушкин принадлежит к той школе искусства, которой пора уже миновала совершенно в Европе и которая даже у нас не может произвести ни одного великого поэта. Дух анализа, неукротимое стремление исследования, страстное, полное вражды и любви мышление сделались теперь жизнию всякой истинной поэзии. Вот в чем время опередило поэзию Пушкина и большую часть его произведений лишило того животрепещущего интереса, который возможен только как удовлетворительный ответ на тревожные, болезненные вопросы настоящего»307.

Вынося свой приговор, критик не ведал, что Пушкин, письменно и устно пообещавший императору «не противуречить» своими «мнениями общепринятому порядку» (XIII, 283), тем самым заткнул себе кляпом рот и уж никак не мог толком высказаться о насущных проблемах современности.

Идеалист Белинский полагал, что Пушкин «везде является таким, каков был действительно»,308 а личность его была «высока и благородна»309. Поэтому «причиною постепенного охлаждения восторга, который возбудили первые его произведения», великий критик считал пушкинский «взгляд на свое художественное служение, равно как и недостаток современного европейского образования»310.

По мнению критика, «скоро понял он, что ему надо быть только художником и больше ничем, ибо такова его натура, а следовательно, таково и призвание его»311. Однако теперь мы знаем, когда и почему пришло к свободолюбивому поэту такое похвальное осознание собственной натуры. Это случилось в 1822 г. в Кишиневе, когда после ареста В. Ф. Раевского и разгона масонской ложи его воображению явственно рисовалась угроза тюрьмы.

Не догадываясь о подлинных причинах метаморфозы Пушкина, Белинский предпринял попытку защитить поэта от читательских нареканий: «Публика, с одной стороны, не была в состоянии оценить художественного совершенства его последних созданий (и это, конечно, не вина Пушкина); с другой стороны, она вправе была искать в поэзии Пушкина более нравственных и философских вопросов, нежели сколько находила их (и это, конечно, была не ее вина). Между тем избранный Пушкиным путь оправдывался его натурою и призванием: он не пал, а только сделался самим собою, но, по несчастию, в такое время, которое было очень неблагоприятно для подобного направления, от которого выигрывало искусство и мало приобретало общество. Как бы то ни было, нельзя винить Пушкина, что он не мог выйти из заколдованного круга своей личности»312.

Обратите внимание, ведь рассуждение Белинского может быть опровергнуто. Достаточно назвать хоть один заклятый «нравственный и философский вопрос», который сумел затронуть поэт, чья «легкая, светлая» муза, согласно мнению Д. С. Мережковского, оказалась «мудрее мудрых»313. Помнится, и М. О. Гершензон заявлял, что в Пушкине кроется «тяжелая мудрость тысячелетий, словно он пережил все века и вынес из них уверенное знание о тайнах»314, но ученый, как на грех, старательно оставался голословным, не приводя ни единой цитаты. Увы, никак невозможно указать на хотя бы одну из вечных, глубинных проблем человеческого бытия, приобретшую новые очертания под мастерским пером великого Пушкина.

Как ни удивительно, отзыв Белинского в целом совпадает с процитированными выше словами Ф. В. Булгарина в статье 1833 года о том, что «без мыслей, без великих философических и нравственных истин» писатель «есть просто гударь». Когда заклятые литературные враги вдруг сходятся на единодушном мнении, оно заслуживает внимания.

Не менее примечательно, например, суждение о Пушкине современного американского слависта У. Виккери: «Нередко его превозносят как блестящего и глубокого мыслителя. Подобный подход неточен и ведет к недоразумениям. Во взгляде на жизнь, заключенном в пушкинской поэзии, нет ничего особенно оригинального»315.

Зарубежный ученый самым беспардонным образом нарушил завет Б. В. Томашевского, который сурово предостерегал от возврата «к старой формуле, что Пушкин был, по существу, бессодержательным писателем и пробавлялся техническим совершенством и музыкальностью стиха»316.

Обратим внимание на датировку процитированной книги Б. В. Томашевского «Поэтическое наследие Пушкина», она опубликована в 1941 г. На ее страницах точно сформулирована суть претензий к поэту в прижизненной критике: «За Пушкиным признавалось лишь техническое превосходство и отрицалась сила его мысли»317. Тут прямо подразумевается, что творения классика все-таки обладали интеллектуальной ценностью, хотя и недоступной для профанов.

А теперь посмотрим, как Б. В. Томашевский рассматривал ту же проблему в статье «Интерпретация Пушкина», датированной 1925-м годом. «Свои взгляды Пушкин не обнаруживал и считал, что до них никому дела нет. Уже современники его, зараженные философским устремлением, ставили это в недостаток Пушкину, подчеркивая у него недостаток „мысли“»318, — писал тогда исследователь.

В принципе человек может высказывать мысли, не имеющие касательства к его взглядам. То есть не затрагивать крупных мировоззренческих проблем и болтать обо «всяких пустяках». Именно так и поступил Пушкин, именно это и повлекло за собой неизбежные укоризны современников.

Спрашивается, какую такую «силу мысли» мог обнаружить поэт, который стал хронически скрывать «свои взгляды», боясь выволочки от властей?

Щекотливый вопрос исчерпывающе разъясняется Б. В. Томашевским: «Неуловимость мысли Пушкина являлась досадным фактом для позднейшего усвоения его поколениями, для которых в литературе все заключается в „мысли“. Русская литература богата была всяческими проблемами и всяческой философией. Казалось немыслимым, чтобы величайший поэт этими проблемами как раз и был беден. Для усвоения, ассимиляции Пушкина необходимо было его осмысление, примышление к Пушкину некоего „миросозерцания“, которое являлось бы своего рода паспортом для входа в литературу, патентом на звание русского классика»319.

Насколько могу поверить собственным глазам, тут автор четко дает понять, что Пушкин умственно «беден», и его мнимая «сила мысли» заключается в наивном извлечении несуществующего «миросозерцания» из его творений. Таким образом, исследователи, одержимые расхожими представлениями о литературном величии, зря тужатся приписать пушкинским творениям интеллектуальную мощь и глубину.

Возмущенный дремучим идиотизмом книги М. О. Гершензона «Мудрость Пушкина» (1919), Б. В. Томашевский ненароком проговаривается и путается. На первой странице статьи он отмечает «неуловимость мысли Пушкина» как «досадный факт», а в заключение характеризует Пушкина как «поэта, не прячущего своей мысли, а наоборот, добивающегося исключительной ясности»320.

Подчеркиваю, статья «Интерпретация Пушкина» опубликована в 1925-м году, еще до того, как определилась генеральная линия ВКП(б) на безудержное восхваление наиглавнейшего отечественного поэта. Впоследствии за принижение его величия грозили неприятности куда похлеще, чем санкт-петербургская гауптвахта. Полицейский ошейник Пушкина, покорно принятый им от Николая I, благополучно унаследовала пушкинистика при Сталине.

Но незадолго до этого Б. В. Томашевский сумел вскользь дать разгадку одной из самых удручающих загадок пушкинистики. Он объяснил, что зияющая умственная пустота творений Пушкина неумолимо провоцирует читателей на привчитывание.

Как правило, у великих писателей именно в зрелости происходит расцвет их индивидуальности, наиболее полно раскрывается богатство и своеобычность их мировоззрения. Но творческая судьба Пушкина складывалась диаметрально противоположным, противоестественным для гения образом. Лавируя между боязнью властей и жаждой сохранить популярность, он сделал ставку на чисто стилистическое мастерство, стараясь неукоснительно избегать самовыражения.

Такой неординарный подход к творчеству повлек за собой закономерные последствия, ничуть не таинственные.

Человеческой психике присуще свойство проекции, впервые подмеченное З. Фрейдом: все мы склонны приписывать другим свои собственные мысли, чувства, мотивы, черты характера. Вначале описав проекцию как защитный механизм, в поздних работах З. Фрейд уже усматривал в ней «метод понимания», который в сознании человека «играет главную роль, определяя наш способ представления внешнего мира»321 («Тотем и табу»).

Рефлекторную тягу к выбросу проекций не следует воспринимать как отклонение от нормы, она присуща нашей психике всегда. Проекцию нельзя считать сплошной ошибкой, ведь без нее стало бы вообще невозможным взаимопонимание людей. «В известном смысле всякое восприятие есть проецирование»322, — писали М. Хоркхаймер и Т. Адорно.

Как вправе сказать уже не психоаналитик, а филолог, окружающий мир является текстом, из которого человек вычитывает прежде всего самого себя. (Кстати говоря, автор этой книги вряд ли избежит обвинения в том, что его представление о Пушкине ложно и представляет собой лишь проекцию личных качеств.)

Самым простым и наглядным примером психологической проекции является то, как мы прочерчиваем в уме несуществующие линии между звездами, вследствие чего видим абрисы созвездий на небосклоне. Точно так же читатель невольно видит отсутствующие контуры мысли в пушкинских творениях.

Абрам Терц, он же А. Д. Синявский, в «Прогулках с Пушкиным» обронил ставшую скандальной фразу: «Пустота — содержимое Пушкина»323. Парадоксальный афоризм, как оказывается теперь, обладает строго научным смыслом. Сама природа человеческой психики не терпит торричеллиевой пустоты Пушкина и, заполняя ее собственным содержимым, преодолевает horror vacui[21].

Принято считать, что пушкинские творения способен полноценно воспринять только зрелый, умудренный опытом человек. «Но если Пушкин приходит к нам с детства, то мы по-настоящему приходим к нему лишь с годами»324, — писал, например, А. Т. Твардовский. Так оно и есть, ничего удивительного. Юному читателю просто нечем заполнять душевные и умственные зияния пушкинских текстов.

Некогда Ю. Н. Тынянов отметил, что внимание исследователя Пушкина прежде всего привлекает «многократное и противоречивое осмысление его творчества со стороны современников и позднейших литературных поколений»325. Впрочем, важнейшая научная проблема осталась неразрешенной и с годами превратилась в повод для бездумного восхищения. «Никто, быть может, из мировых писателей не дает возможностей для такой свободы толкований, как он»326, — восторженно писал В. С. Непомнящий о Пушкине. Подмеченное свойство действительно беспрецедентно, и не худо бы наконец объяснить его причину.

Благодаря эффекту психологической проекции возникает пресловутое «многоразличие смыслов, вскрываемых в произведениях Пушкина»327 (В. Ф. Ходасевич). А там уж всяк привносит в текст на свой салтык все, что угодно, и за здравие, и за упокой. Вот откуда в Пушкине обнаруживаются и простота, и «глубокая, потаенная общая духовная умудренность»328 (С. Л. Франк), и «благоуханный гуманизм» (В. Г. Белинский), и мизантропия, и ницшеанство, и революционность, и монархизм, и патриотизм, и космополитизм, и атеизм, и православие.

Вот отчего Пушкин неисчерпаем, универсален и предельно близок каждому читателю, вот почему он окружен почитанием и обожанием при любой смене государственного режима, вот каким образом он созвучен всякой доминирующей идеологии.

Как видим, никакой загадки тут нет.

Когда Белинский писал, что «Пушкин навсегда затворился в этом гордом величии непонятого и оскорбленного художника»329, замечательный критик попросту не догадался, что тот и впрямь очутился в «заколдованном круге своей личности» — суетной, корыстной и трусоватой. В недобрую минуту поэту померещилось, что решительный отказ от борьбы сулит ему свободу и благополучие. Ни того, ни другого он так и не достиг.

«Гибель Пушкина была трагически неизбежным следствием его приспособленческого „примирения“ с царизмом. „Без лести“ подчинившись Николаю, Пушкин вступил на путь, от добровольной капитуляции неизбежно приведший его к невольным унижениям без числа и наконец к смерти как единственному выходу»330, — писал Д. С. Святополк-Мирский.

Можно спорить о том, насколько правомерно считать капитуляцию «певца свободы» добровольной или истолковывать дуэль с Дантесом в духе запальчивого стихотворения М. Ю. Лермонтова. Но вряд ли подлежит сомнению, что решающий шаг к гибели духовной Пушкин сделал тогда, когда дал царю вынужденную и унизительную клятву «сделаться другим».

«Как человек высокого ума, до зрелых лет мужества остававшийся либералом и по образу мыслей, и в поэтических излияниях своей души, он не мог вдруг отказаться от своих убеждений; но, раз давши слово следовать указанному ему новому направлению, он хотел исполнить это и благоговейно отзывался о наставлениях, данных ему императором»331, — писал Кс. А. Полевой.

Наивная привычка всуе поминать пушкинское благородство в данном случае не дает уразуметь, что отказ высказывать свои убеждения является самым жестоким надругательством над самим собой, к которому власть может принудить мыслящего человека. Помянутое мемуаристом благоговение поэта перед Николаем I вполне объяснимо, если вспомнить слова Э. Фромма о том, что «при угнетающей власти неизбежно возрастание либо ненависти к ней, либо иррациональной сверхоценки и восхищения», позволяющего беспомощному рабу «смягчить чувство унижения»332.

Опять-таки, речь идет о поэте, который в отечественной культуре считается не только воплощением абсолютного литературного совершенства, но и эталоном нравственного величия. «Пушкин — отец наших душ»333, — заявлял прозаик Ф. А. Абрамов, который в бытность пушкинистом изрядно преуспел на поприще обличения «космополитов» и их «раболепия перед заграницей»334. Считаться духовным отцом у людей такого пошиба, наверно, не самая лестная заслуга.

По здравом размышлении нечего удивляться тому, какое двусмысленное и жалкое существование влачил Пушкин под крылышком полицейского государства. Его судьба служит для нас горьким уроком, но уж никак не примером для подражания.

А. Ф. Лосев отмечал: «В передовой русской интеллигенции честным считалось вести революционную борьбу или, по крайней мере, быть в оппозиции к правительству, и бесчестным, подлым — уклоняться от борьбы и оппозиции»335. Впрочем, в раболепных прислужниках российской власти также никогда не ощущалось недостатка.

Но наихудшей репутацией пользовались перебежчики, которых власть заведомо не могла осчастливить доверием и, тем более, уважением. После гибели поэта В. А. Жуковский с горечью писал A. X. Бенкендорфу: «Во все эти двенадцать лет, прошедшие с той минуты, в которую государь так великодушно его присвоил, его положение не переменилось; он все был как буйный мальчик, которому страшишься дать волю, под строгим, мучительным надзором. Все формы этого надзора были благородные: ибо от вас оно не могло быть иначе. Но надзор все надзор. Годы проходили; Пушкин созревал; ум его остепенялся. А прежнее против него предубеждение, не замечая внутренней нравственной перемены его, было то же и то же»336.

Подозрение в нелояльности тяготело над присмиревшим поэтом до гробовой доски, вдобавок правительство сумело блеснуть метафизическим остроумием, официально отменив тайный полицейский надзор за Пушкиным лишь в 1875 году^337.

Таким образом, фатальное непонимание Пушкина при жизни действительно наблюдалось, но только лишь со стороны властей, а отнюдь не литературной критики.

Вряд ли можно гадать, почему собрания прижизненных рецензий на Пушкина публикуются буквально раз в сто лет, и то с превеликим скрипом. Когда, благодаря труду В. А. Зелинского, критические статьи того времени развертываются в единую панораму, она напрочь опровергает миф о том, будто между гением и косной толпой разверзлась трагическая пропасть непонимания. Наоборот, увы, современники поняли Пушкина слишком хорошо.

Они относились к нему с огромным уважением и высоко ценили его как лучшего поэта России, верно оценивали присущую ему мотыльковую легкость стиха, изумительную гладкость слога, изящную иронию. Но вместе с тем критики совершенно трезво усматривали в пушкинском творчестве главный изъян — то неумение и нежелание поэта говорить о важном, о наболевшем, о кровном, которое так разъярило впоследствии Д. И. Писарева.

Оспорить прижизненные отзывы о Пушкине можно, пожалуй, в одном-единственном пункте, а именно, когда Надеждин или Булгарин упрекали поэта в измене его натуре и лелеяли надежду на возврат его дарования к прирожденной стезе.

Дело в том, что поначалу Пушкин сбился со своего естественного пути в кипучем котле фрондеров и либералов Александровской эпохи. Юный «певец свободы» соблазнился их аплодисментами и здравицами, не подозревая, что играет с огнем. Будучи наказанным властями, пройдя через унижение и страх, вскоре он избрал путь «искусства для искусства», идеально гармонировавший с его душевным и умственным складом.

Вряд ли убедительна попытка Кс. А. Полевого объяснить капитуляцию Пушкина перед деспотизмом при помощи одного-единственного мотива, пусть даже благовидного. Соображения, по которым поэт избрал свою путеводную доктрину, вырисовываются слишком недвусмысленно. Он жаждал по-прежнему пользоваться успехом у публики, купаться в золотом дожде рекордных гонораров, но при этом решительно не желал цензурных придирок или, более того, новых гонений. Тезис «искусства для искусства» идеально соответствовал такой житейской стратегии, позволяя вдобавок избегать напряженных умственных усилий, к которым Пушкин не испытывал ни малейшей склонности.

Современники ясно видели, какими плодами одарил их поэт, устремившийся строго по азимуту своей концепции. Ничего иного, кроме занятных «игрушек», прелестных «мыльных пузырьков», пустопорожних «les bagatelles» он создать на таком пути не мог, да и не хотел.

«Когда появилась его шутка „Домик в Коломне“, то публика увидела в ней такой полный упадок его таланта, что никто из снисходительного приличия не упоминал при нем об этом сочинении»338, — засвидетельствовал брат поэта.

Как выразился Н. И. Надеждин, этой поэмой Пушкин сумел «снова доказать свое могущество творить из ничего, некогда принесшее ему столько славы в „Нулине“!»339. Спрашивается, можем ли мы сегодня, положа руку на сердце, оспорить мнение критика и заявить, что поэмы «Граф Нулин» и «Домик в Коломне» являются гениальными произведениями, чье место в сокровищнице шедевров мировой литературы? Боюсь, что нет.

«Мы ошибемся в цене его современников, если забудем, сколько сил этого великолепного таланта потрачено было на ветер, на детские игрушки для взрослых»340, — сказал о Пушкине В. О. Ключевский в 1880 г. Ныне его справедливые слова благополучно забыты.

* * *

Было бы неправильно сводить все духовные проблемы николаевской эпохи к политической борьбе за введение конституции и отмену крепостного права. Стоявшие перед российским обществом «тревожные, болезненные вопросы» (В. Г. Белинский) имели давнее и глубокое происхождение.

После раскола XVII века русская святость впала в летаргию, по меткому выражению Г. П. Федотова^341, на целых сто лет, вплоть до подвизания преподобного Серафима Саровского. Вдобавок по ходу этого летаргического сна петровские реформы омертвили русскую церковь, превратив ее в канцелярский придаток государства. Крайне точно подметил А. М. Панченко: «Смысл петровских реформ вовсе не европеизация, как принято думать, смысл ее — секуляризация, обмирщение»342.

Но мало того, помимо церкви Петр I сокрушил традиционный российский уклад. И этот двойной удар оказался нокаутирующим.

В тогдашней Европе победоносные идеи Просвещения атаковали религию и сословное устройство общества, однако не затрагивали народных традиций. Но в России уже абсолютно нечего было противопоставить натиску религиозного и этического хаоса. Ее элита не имела вообще никакого иммунитета от плоского атеизма французских мыслителей.

Когда и вера, и традиции растоптаны, мыслящему человеку приходится искать смысл жизни самостоятельно, в одиночку, а это непосильный труд даже для целого поколения. Очутившись на развалинах духовных ценностей и ориентиров, общество мучительно деградирует. Как известно, история повторяется. Все последствия нравственного упадка полной чашей вкусили обитатели сегодняшней России, дважды пережившей в ХХ веке и крах традиционного уклада, и разгром доминировавшего вероисповедания, сначала православного, затем коммунистического.

А в России XIX века самой насущной задачей стала выработка нового религиозного и нравственного миросозерцания взамен прежнего, напрочь дискредитированного и разрушенного реформами Петра.

Без такого духовного стержня индивид оказывался абсолютно безоружным и перед натиском нового буржуазного уклада, и под катком полицейского режима, — тем двойным прессом, который начал утюжить Россию в конце первой трети XIX века, и которому вся последующая русская литература пыталась противостоять, мучительно нащупывая метафизические и этические основы человеческого бытия.

Современный психотерапевт В. Франкл пишет: «Ныне мы живем в эру разрушающихся и исчезающих традиций. Поэтому, вместо того чтобы новые ценности создавались посредством обнаружения уникальных смыслов, происходит обратное. Универсальные ценности приходят в упадок. Поэтому все большее число людей охватывается чувством бесцельности и пустоты, или, как я это называю, экзистенциальным вакуумом»343.

Собственно, вся книга Франкла «Человек в поисках смысла» посвящена проблеме «экзистенциального вакуума», который характеризуется «ощущением внутренней пустоты, чувством глубочайшей смыслоутраты»344, широко распространившемся в США и Европе после второй мировой войны. Автор назвал это явление «ноогенным неврозом» и счел его принципиально новым душевным недомоганием ХХ века, прокладывающим дорогу конформизму и тоталитаризму.

Однако человеку русской культуры при знакомстве с описанием синдрома «экзистенциального вакуума» моментально приходит на ум Евгений Онегин, изнемогавший от беспричинной и безысходной тоски. Это человек, абсолютно лишенный духовных точек опоры, разъедаемый тотальным скепсисом. В России начала XIX века такой тип невротика возник совершенно закономерно, на руинах церковности и традиционной морали.

Приходится отбросить достаточно вульгарное социологическое толкование Онегина как «лишнего человека», изнывающего под гнетом самодержавия. Пушкинский герой оказывается точным описанием невротика, измученного «экзистенциальным вакуумом».

«Евгений Онегин» никак не «энциклопедия русской жизни», по хрестоматийному выражению Белинского, это скорее «карманное зеркало петербургской молодежи» (XIII, 133), как выразился П. А. Плетнев в письме к Пушкину. И в этом зеркале очень выпукло и точно отразился человек, снедаемый духовной опустошенностью, не находящий опоры ни в разрушенном традиционном укладе, ни в религии. Герой поэмы оказался явлением чрезвычайно узнаваемым, широко распространенным в среде образованной российской молодежи. Более того, он породил в русской литературе целую череду «лишних людей», известную каждому школьнику.

Таким образом, нуждаются в уточнении известные слова Герцена о том, что русский народ «в ответ на царский призыв организоваться — ответил через сто лет громадным явлением Пушкина»345. Я бы перефразировал это изречение так: по свидетельству Пушкина, Россия ответила на реформы Петра повальным неврозом своей элиты.

Это прекрасно понимал Ф. М. Достоевский, писавший в предисловии к публикации свой речи о Пушкине в «Дневнике писателя» за 1880 г., что в «Евгении Онегине» поэт указал на «самую больную язву составившегося у нас после великой петровской реформы общества», изобразив «отрицательный тип наш, человека, беспокоящегося и не примиряющегося, в родную почву и в родные силы ее не верующего, Россию и себя самого… в конце концов отрицающего, делать с другими не желающего и искренно страдающего»346.

Здесь великому прозаику удалось выразить то, чего напрочь не понимал сам автор романа в стихах. Даже Н. В. Гоголь, безгранично преданный памяти обожаемого им поэта, скрепя сердце отметил: «Он хотел было изобразить в Онегине современного человека и разрешить какую-то современную задачу — и не мог»347.

Действительный, а не легендарный уровень интеллектуального развития Пушкина достаточно характеризуется тем фактом, что он явно страдал отсутствием способности к умозаключениям и обобщениям. Поэтому поэт выполнил в «Евгении Онегине» только половину задачи, стоящей перед каждым, кто берется за перо: автор сумел дать достоверное изображение, но не смог его осмыслить.

«Пушкин оказал благотворное влияние, обративши взор народа на дорогу, по которой должны были пройти другие. Он не высказал полного смысла явлений русской природы и жизни, но зато со стороны формы он сделал из них все, что можно было сделать, не касаясь внутреннего содержания их. И оттого-то после Пушкина уже не могло удовлетворять простое изображение предмета; от поэта потребовали, чтобы он дал смысл описываемым явлениям, чтобы он умел схватить в своих творениях не одни видимые отличия предмета, но и самый его внутренний характер»348, — писал в 1856 г. Н. А. Добролюбов.

Появление Пушкина пришлось на ту пору, когда, как писал И. С. Аксаков, «русское общество, сбитое с толку, с отшибленной исторической памятью, избывшее и русского ума и живого смысла действительности, заторопилось жить чужим умом, даже не будучи в состоянии его себе усвоить»349.

Собственно, вся последующая русская литература, начиная с Гоголя и кончая символистами, стремилась преодолеть учиненную Петром I духовную разруху, пыталась дать человеческой жизни прочный мировоззренческий фундамент. Вот откуда взялись поразившие весь мир русские метания от демонизма до богоискательства, кошмарная война рассудка против совести, яростная и неутолимая жажда надмирного идеала.

В 30-е годы XIX века, при становлении буржуазного полицейского государства в «эпоху столкновения неустановившихся верований»350 (П. В. Анненков), Россию постиг затяжной кризис, потому что за столетие после петровских реформ сформировались внешние формы нового уклада, но духовная основа народной жизни оставалась противоречивой и зыбкой.

«Начиналась николаевская эпоха, с ее тотальным контролем не только над поведением на службе и в обществе, но и в частной жизни, с бюрократизацией и милитаризацией социальных связей, с монополией верховного правителя на истину и стремлением уничтожить общественное мнение, проконтролировав мысли и чувства каждого, с расцветом тайной полиции и распространением доносов, — словом, со всем тем, что столь хорошо нам знакомо по столь недавнему периоду нашего отечественного прошлого»351, — пишет ныне А. И. Рейтблат.

Как водится, натиск новых исторических реалий породил всплеск общественного самосознания. «Образованный русский мир как бы впервые очнулся к тридцатым годам, как будто внезапно почувствовал невозможность жить в том растерянном умственном и нравственном положении, в каком оставался дотоле»352, — свидетельствовал П. В. Анненков.

Именно тогда, с неумолимой закономерностью, стал гаснуть интерес читателей к Пушкину — поэту блистательному, прославленному, но демонстративно бессмысленному. Ничего загадочного или противоестественного тут, как видим, нет.

«Все люди, мало-мальски пробужденные к мысли, принялись около этого времени искать, с жаром и алчностию голодных умов, основ для сознательного разумного существования на Руси»353 (П. В. Анненков). Внезапно проснувшийся духовный голод современников Пушкин утолить не посмел, да и не хотел, а главное, ему это было не по силам. За редчайшим исключением, вроде воспевания чумы или отрицания «горьких истин», его мышление вращалось в круге удобоваримых банальностей.

Оценивая историческое значение Пушкина, Н. А. Добролюбов совершенно справедливо рассудил: «Он не был из числа тех титанических натур, которые, сознав свое разумное превосходство, становятся над толпою в уединенном величии, не наклоняясь до ее понятий, не возбуждая ее сочувствий, довольные только собственной силою. Нет, Пушкин шел в уровень с своим веком. Несмотря на свои уверения о презрении к толпе, он угождал ей; иначе нельзя было бы объяснить того громадного успеха, каким он пользовался в публике. Она никогда не награждает особенной любовью того, что выше ее понятий»354.

Здесь кроется и секрет первоначальной огромной популярности Пушкина, и его ахиллесова пята, из-за которой мыслящие современники в конце концов потеряли к его творчеству всякий интерес. Читатели ждали от искусного поэта великих свершений, но в конце концов ясно увидели, что пороха он не изобрел.

Пушкин демонстративно отстранился от решения вопросов, которыми впоследствии терзалась русская литература XIX века. Как следствие, он не входит в когорту великих русских писателей, чьи титанические духовные искания потрясли все человечество. В отличие от них, Пушкин не оказал ни малейшего влияния на мировую культуру.

Для людей, воспитанных в иноязычной среде, для тех, кому не вбивали в голову культ Пушкина с малолетства, непонятно и чуждо религиозное преклонение русских перед каждой пушкинской строчкой. Точно так же современники, для которых авторитет классика не подкреплялся массированной государственной пропагандой, сохраняли здравомыслие и видели творчество Пушкина в подлинном масштабе.

Нетрудно представить всю глубину разочарования российских читателей, когда поразительно талантливый поэт, на которого возлагались огромные надежды, принялся угощать публику очаровательными пустячками, тщательно скрывая свой подлинный «образ мысли».

Его дебют на литературном поприще, как писал 1832 г. Н.И Надеждин, был блистателен: «Все преклонились пред ним до земли: все единогласно поднесли ему венец поэтического бессмертия»355. Но к началу тридцатых годов пришла пора оплачивать авансы, а в прессе все настойчивей звучал горестный вопрос: «Где наши Шекспиры, Гёте, Байроны? Где эта длинная цепь имен знаменитых?»356. Наличие вкуса и совести тогда еще не позволяло критикам произвести Пушкина в литературные звезды мировой величины.

Трагическая гибель поэта в корне переломила отношение современников к нему. Как писал Д. С. Святополк-Мирский, «незадолго до смерти он слыл у молодого поколения почтенным, но устаревшим классиком, пережившим свое время и закостеневшим. Смерть поставила его на первое место в русском национальном пантеоне»357.

Принято считать, что кончина Пушкина вызвала «общую народную печаль, общий народный траур»358, как утверждалось, например, в мемуарах М. И. Жихарева. Однако, с учетом подцензурных условий, вряд ли тут можно говорить о достоверном выражении «общих» чувств и мнений. Нам остается разве что строить догадки задним числом, выискивая цитаты в дневниках и приватной переписке, подобно тому, как палеонтолог реконструирует облик доисторического существа по обломку кости.

Поэтому, например, заслуживает особого внимания письмо, которое историк и педагог А. А. Чумиков послал А. И. Герцену в связи с выходом книги «О развитии революционных идей в России» (1869), где на протяжении нескольких страниц восхвалялись пушкинское поэтическое дарование и свободолюбие, а в довершение всего было сказано: «За исключением двора с его окружением весь Петербург оплакивал Пушкина»359.

Автор письма, питавший огромное уважение к Герцену, все же счел нужным ему решительно возразить: «Неужели это ваше мнение, или вы не нашего поколения; мы полагаем, что он очень кстати убрался ad patres[22], потому что забыл язык „пророка“. Я был в то время в университете — люди с принципами сговорились не идти на похороны»360.

Казалось бы, мнение какого-то там безвестного Чумикова, по сравнению с гением Пушкина и авторитетом Герцена, не значит ровным счетом ничего. Тем не менее, он, как всякий честный и мыслящий человек, имел все права на независимое суждение о Пушкине и мог подвергнуть его моральному суду.

Учившийся тогда в Санкт-Петербургском университете на восточном отделении философского факультета Чумиков вряд ли знал, что начатый цикл стихотворений о пророке Пушкин забросил именно после беседы с царем в 1826 г. Тем не менее, юный студент прекрасно понял суть происшедшей с поэтом метаморфозы.

Не посмевший в зрелости возвысить свой голос против гнета и лжи, не сумевший утолить онегинскую жажду смысла жизни, Пушкин лукаво свернул на окольную тропку «искусства для искусства» и отрекся от пророческой миссии. Однако все же нашлись современники, в чьих глазах ни дивное обаяние пушкинского дара, ни трагическая смерть не могли искупить постыдное малодушие поэта.

* * *

Теперь мы наконец-то можем понять настоящую причину, по которой современники отвергли творчество зрелого Пушкина. Отторжение произошло вовсе не случайно, не по ошибке или недомыслию, наоборот, оно стало следствием его натуры и закономерно увенчало его судьбу.

Россия ждала великого поэта. Ей подвернулся Пушкин — полный блеска и очарования «певец свободы». Его встретили с восторгом.

Спустя десяток лет пришла пора оплачивать авансы. Высказать великие истины по-своему, по-русски, сообразно духу народа, обратив мощь своего природного таланта на благо Отечества.

От зрелого поэта ждали великих свершений, а он упорно мастерил «игрушки» (В. Т. Плаксин), роскошные «мыльные пузырьки» (Н.И Надеждин), «всякие пустяки», по его собственному выражению. К концу его недолгой жизни стало ясно, что у долгожданного гения нет за душой ничего, кроме виртуозного стихотворного мастерства.

Россия разочарованно вздохнула и отвернулась от него.

Часть 4. «Гимн избавления»,

или О могуществе паразитических ассоциаций

«…всякое слово может быть перетолковано в худую сторону».

А. С. Пушкин (XII, 74).

I

Отличить стихотворение гения от виршей графомана просто. Творения великого поэта вызывают благоговейный восторг. Неуклюжие поделки графомана вызывают смех.

Разумеется, незадачливый стихотворец вовсе не намеревается развеселить читателя. Убийственный комический эффект, сопутствующий графомании, возникает по весьма простой причине. Бездарный поэт сам не понимает, что у него написалось. Он не способен вчитаться в собственное стихотворение и здраво оценить побочные смыслы, неумолимо возникающие в горячечной словесной каше.

С такой ситуацией хорошо знаком всякий, кому доводилось листать рукописи плохих стихотворцев.

Но если стихотворение принадлежит перу великого поэта, мы вправе ожидать, что автор прекрасно осознавал смысл своего произведения и все заложенные в нем оттенки мысли. Именно на таком предположении, как геометрия на аксиомах, зиждется традиционное пушкиноведение. Оно исходит из того, что ни при каких обстоятельствах А. С. Пушкин не мог допустить оплошность и написать несуразицу.

Что ж, давайте разберем стихотворение «Арион», прочно зачисленное в разряд пушкинских шедевров. Перечитаем этот хрестоматийный текст, который миллионы русских школьников обречены заучивать наизусть.

Арион

Нас было много на челне;

Иные парус напрягали,

Другие дружно упирали

В глубь мощны веслы. В тишине

На руль склонясь, наш кормщик умный

В молчанье правил грузный челн;

А я — беспечной веры полн, —

Пловцам я пел… Вдруг лоно волн

Измял с налету вихорь шумный…

Погиб и кормщик и пловец! —

Лишь я, таинственный певец,

На берег выброшен грозою,

Я гимны прежние пою

И ризу влажную мою

Сушу на солнце под скалою. (III/1, 58)

Прежде всего заслуживает внимания то, каким образом Пушкин отшлифовал свое произведение, придав ему окончательный вид. Заглянем, извините за суконное выражение, в творческую лабораторию классика.

В первом беловом автографе от 16 июля 1827 г. начало стихотворения выглядело так:

Нас было много на челну

Иные парус напрягали

Другие дружно упирали

Могучи веслы в глубину. (III/1, 593)

Заменив впоследствии грамматически недопустимое «на челну», поэт вставил в четвертую строку слово-затычку: «в тишине». По всей видимости, только ради рифмы. Получившийся в результате анжамбеман (несовпадение синтаксической паузы с ритмической) акцентирует конец строки, особо фокусирует на нем внимание и словно бы подсказывает читателю: «Челн плывет в тишине. Возьмите себе на заметку, это важно».

Недюжинный знаток стихотворной техники В. Я. Брюсов отмечал: «Пушкин ставит под рифму слова особенно значительные в стихе, те, на которые должно обратить особое внимание»1. Попробуем представить себе, какая картина возникает из стихотворных строчек. Челн плывет, плещут волны, поскрипывают весла и такелаж, певец распевает гимны… И все это происходит «в тишине». Согласитесь, полнейшая несуразица.

Пушкин попросту не заметил, что одно лишь слово, вставленное задним числом ради рифмы, породило сущую галиматью.

Дело не в том, что поэт самым очевидным образом впал в бездумное рифмачество. Классику и национальному гению, конечно же, позволено все. Но эта вроде бы мелочь понуждает задуматься: окинул ли Пушкин взглядом строчки, нанизанные одна за другой, отдавал ли он себе надлежащий отчет в том, что именно у него в итоге написалось, — и здесь, и далее по тексту.

Судя по всему — нет, не вчитался, не обдумал и не осознал.

Достаточно неуклюже выглядят соседствующие через строку слова «в тишине» и «в молчанье». Их грамматическая и смысловая однородность словно бы указывает, что поэт намеренно сделал сильный акцент, важный для понимания авторской мысли. Но, увы, смысла тут нет и в помине. А попытка разобраться, что же хотел этим сказать стихотворец, приводит к полному конфузу. Ведь управлять парусным судном «в молчанье» не слишком умно. Тем более — в виду приближающегося шквала. Может быть, челн потонул оттого, что «умный» кормщик не соблаговолил прервать молчание и не отдал команду спустить парус? Весьма похоже на то.

Дойдя до слов «вихорь шумный», мы наконец понимаем, зачем Пушкину понадобилось упоминать в начальных строках о тишине. Она противопоставлена внезапно грянувшей буре.

Казалось бы, картина трагической гибели корабля в бушующем море, описанная великим поэтом, должна производить потрясающее впечатление. Есть, где разгуляться вдохновению, блеснуть поэтическим мастерством. Однако Пушкин расщедрился всего лишь на две с половиной строчки:

«…Вдруг лоно волн

Измял с налету вихорь шумный…

Погиб и кормщик и пловец!»

Тут нет ни художественной зоркости, ни образной мощи, вообще нет никаких поэтических находок. Описывая морское плавание и кораблекрушение, стихотворец умудрился подобрать лишь тусклые и гладкие, как обмылки, слова.

В черновом автографе девятая строка выглядит иначе: «Измял, всклокочил вихорь шумный» (III/1, 593). Но единственный на все стихотворение живой и энергичный глагол, «всклокочил», поэт в окончательной редакции вычеркнул.

Корифей советской пушкинистики Д. Д. Благой усматривает здесь повод для восхищения пушкинским мастерством: «В окончательном тексте Пушкин снял второй глагол „всклокочил“, представляющий собой и в смысловом и в грамматическом отношении совершенно ненужную в данном случае тавтологию и потому не только не усиливающий, но ослабляющий выразительность первого глагола „измял“»2.

В приведенной цитате блистает целая россыпь научных перлов. Назвав тавтологию «совершенно ненужной в данном случае», Д. Д. Благой тем самым подразумевает, что науке известны случаи, когда она нужна. Замечательный, прямо-таки революционный прорыв в стилистике.

Впрочем, в той же главе, дюжиной страниц ранее Д. Д. Благой называет И. И. Пущина жертвой «трагической декабрьской катастрофы»3. Читателю остается лишь гадать, то ли ученый подразумевал, что катастрофы бывают и не трагические, то ли здесь тот самый случай, когда стилистическая оплошность необходима.

А тавтология «в грамматическом отношении», как выразился высокоученый пушкиновед, вообще невозможна, ибо она по определению заключается в сочетании слов, однородных по смыслу, но разнородных грамматически, например, «масло масляное»4.

Строго говоря, маститый Д. Д. Благой называет здесь тавтологией плеоназм, то есть «накопление в речи слов, имеющих то же значение и потому излишних»5. Но стоит ли удивляться, если сам Пушкин, как мы увидим немного далее, путает грозу с бурей? Куда конь с копытом, туда и рак с клешней.

Так или иначе, здесь мы видим, что поэт выбрал из двух глаголов более вялый и менее колоритный. Как ни парадоксально, окончательным стал вариант, снижающий выразительность строки. В этом есть свой резон, ведь сочный и живописный глагол «всклокочил» слишком выделяется на общем фоне, довольно-таки невыразительном.

Такое стремление поступаться живописностью и броскостью ради общей гармонии чрезвычайно характерно для Пушкина. Он не ищет предельно точных или парадоксальных эпитетов, он чурается блеска и роскоши метафор, для него предпочтительнее удобочитаемая простенькая гладкопись.

Оттого-то пушкинская лирика часто балансирует на грани банальности, порой даже переступая эту грань.

Тем не менее, в пресной стилистике стихотворения «Арион» несколько чужеродными выглядят два эпитета, «кормщик умный» и «вихорь шумный». Они бросаются в глаза еще и благодаря пышной, богатой рифме. Обычно у Пушкина встречаются блеклые рифмы, придающие стихотворению пресловутые легкость и гладкость. А роскошная, полнозвучная рифма неизбежно привлекает внимание читателя и побуждает к более тщательному осмыслению. Ну что ж, давайте вчитаемся.

О кормщике сказано совсем немного, лишь то, что он «умный». Значит, это его основное, наиболее заметное и важное отличительное качество. Неужели Пушкин намекает на то, что все остальные люди на челне, кроме кормщика, глупы? Вряд ли, хотя по-иному истолковать это место невозможно.

А назвав вихорь «шумным», автор употребил далеко не самое подходящее и выразительное слово. Так можно сказать о шаловливом ребенке, но не о грозном, гибельном вихре. Шторм ведь сопровождается не шумом, а воем или ревом…

Ах да, ни «воющий», ни «ревущий» не рифмуются со словом «умный». Экая незадача.

Как видим, оба эпитета, «умный» и «шумный», явно выделенные на общем непритязательном фоне, отнюдь не блещут художественными достоинствами и лишены сколько-нибудь вразумительного содержания. Стало быть, Пушкин употребил их только ради невзначай подвернувшейся звучной, богатой рифмы. Подыскать иное объяснение невозможно.

Итак, в небольшом стихотворении мы наткнулись на два явных примера косноязычного рифмоплетства. Многовато.

Вдобавок лаконичное описание бури страдает художественной ущербностью и неточностью. Чтобы в этом убедиться, достаточно выделить его в отдельную фразу: «шумный вихрь измял лоно вод». У читателя не может закрасться и тени подозрения, что речь идет о неистовом шторме, способном потопить «грузный челн».

Читаем дальше. Жеманное и кокетливое «я, таинственный певец» безусловно лежит за гранью хорошего вкуса. На полном серьезе назвать самого себя «таинственным» способен только самовлюбленный пошляк.

Но будем справедливы к Пушкину, он и сам наверняка это заметил. Во всяком случае, пытался исправить: в черновиках сохранились варианты, где о певце говорится в третьем лице:

«Лишь он — таинственный певец —

Спасен Дельфином…» (III/1, 594)

Не правда ли, так гораздо лучше? Жаль, что Пушкину не удалось ни заменить «я» на «он», ни хотя бы вычеркнуть предельно фальшивый эпитет.

В следующей строке, «На берег выброшен грозою», читатель спотыкается об очередную нескладицу. Как гласит энциклопедия, гроза представляет собой «атмосферное явление, при котором в мощных кучево-дождевых облаках и между облаками и землёй возникают сильные электрические разряды — молнии, сопровождающиеся громом»6. То есть гроза — это вовсе не буря, не шторм и не шквал. Это ливень, тучи и молнии, которые никоим образом не могут «выбросить на берег». И к тому же гроза никак не может разразиться «вдруг», «с налету», ведь приближающийся грозовой фронт хорошо виден мореходу издалека.

Может быть, во времена Пушкина это слово имело другие значения?

Обратимся к академическому «Словарю церковно-славянского и русского языка» (1847), где перечислены такие значения слова «гроза»: 1) Опасность, беда. 2) Строгость, страх. 3) Строгий человек, содержащий других в страхе. 4) Угроза. 5) Гром с молниею^7. Как видим, ни в одном из пяти смыслов «гроза» не может выбросить утопающего на берег.

Устранить нелепость могла бы минимальная правка: «На берег выброшен волною». Но тогда, увы, обеднилась бы замечательная эвфоническая прошивка строки, мерный рокот штормовых валов: «ре-ро-ро». Поэтому навсегда останется тайной: то ли автор не заметил словесный огрех, то ли пренебрег им ради благозвучия.

Наконец, добравшись до последних пяти строчек, мы начинаем понимать, почему при описании кораблекрушения и гибели всех своих спутников Пушкин ограничился сухой и лапидарной констатацией факта. Певца всерьез интересует только то, что происходит с его собственной персоной. В центре его внимания пребывает лишь он сам, а не умный кормщик с глупыми (по всей очевидности) пловцами. Страшная гибель моряков никак не взволновала поэта, и вместо того, чтобы почтить память товарищей скорбным песнопением, он преспокойно распевает «гимны прежние». Ему не о чем горевать, поскольку сам-то он благополучно спасся и легко отделался.

Вот о чем прямо говорится в концовке стихотворения. Вчитайтесь беспристрастно, и вы увидите, что текст благоухает неприкрытым, чудовищным в своем простодушии эгоизмом.

Это не натяжка, не побочная нелепица, это суть натуры Пушкина. Он именно это искренне выразил.

Здесь было бы не к месту приводить все цитаты из пушкинских творений, где явственно видны его инфантильное слепое себялюбие, ледяной цинизм и желчная мизантропия. Такая подборка заняла бы чересчур много места, и мы прибережем эту тему для другого раза.

Но применительно к разбираемому стихотворению нельзя не отметить пушкинское циничное равнодушие к чужой гибели вкупе с черствым самодовольством. Тут не случайный вывих пера, не авторский недосмотр, а глубинное и органичное свойство его натуры. Обратимся к фактам.

Жутко читать отзыв Пушкина о кончине Байрона в письме П. А. Вяземскому в июне 1824 г.:

…вижу, что и тебе и Кюхельбекерно и тошно; тебе грустно по Байроне, а я так рад его смерти, как высокому предмету для поэзии. Гений Байрона бледнел с его молодостию. В своих трагедиях, не выключая и Каина, он уже не тот пламенный демон который создал Гяура и Чильд-Гарольда (XIII, 99).

Сходным образом Пушкин отозвался и о гибели растерзанного толпой мусульманских фанатиков Грибоедова:

В прошедшем году я встретился в театре с одним из первоклассных наших поэтов и узнал из его разговоров, что он намерен отправиться в Грузию. — «О боже мой, — сказал я горестно, — не говорите мне о поездке в Грузию. Этот край может назваться врагом нашей литературы. Он лишил нас Грибоедова!» — «Так что же? — ответил поэт. — Ведь Грибоедов сделал свое. Он уже написал „Горе от ума“»8.

Вряд ли Пушкин позволил себе такие приватные высказывания из склонности к позерству и ради романтического антуража. Судя по всему, в обоих случаях он продемонстрировал искреннее простодушие эгоцентрика, отнюдь не сознавая, какую леденящую оторопь с неизбежностью вызывают его слова.

Но вправе ли мы усмотреть в обоих случаях лишь патологическую неспособность к состраданию и цинизм неисправимого себялюбца? Нельзя ли вышеприведенные отвратительные высказывания о Байроне и Грибоедове истолковать как лучезарное и стоическое презрение к смерти? Боюсь, что нет, поскольку здесь напрашивается сравнение с тем, как Пушкин воспринял внезапную кончину закадычного друга, лицейского товарища и собрата по перу Антона Дельвига в январе 1831 года.

Пушкин очень сильно переживал утрату. Он признается в письме к П. А. Плетневу от 21 янв. 1831 г.: «Грустно, тоска. Вот первая смерть мною оплаканная. Карамзин под конец был мне чужд, я глубоко сожалел о нем как русский, но никто на свете не был мне ближе Дельвига. Изо всех связей детства он один оставался на виду — около него собиралась наша бедная кучка. Без него мы точно осиротели. Считай по пальцам: сколько нас? ты, я, Баратынский, вот и всё.

Вчера провел я день с Нащокиным, который сильно поражен его смертию — говорили о нем, называя его покойник Дельвиг, и этот эпитет был столь же странен, как и страшен. Нечего делать! согласимся. Покойник Дельвиг. Быть так.

Баратынский болен с огорчения. Меня не так-то легко с ног свалить. Будь здаров — и постараемся быть живы» (XVI, 147).

Почему на сей раз Пушкин далек от высокомерного хладнокровия и впервые проливает над усопшим слезы? Разумеется, нет ничего противоестественного и предосудительного в том, что человек переживает кончину друга гораздо острее, чем гибель великого поэта в далекой стране. Однако примечателен главный мотив скорби. Как явствует из письма, Пушкин сожалеет не о самом усопшем, а о том, что «мы без него осиротели».

Еще одну важную подробность вспоминает П. В. Нащокин: «Когда известие о смерти барона Дельвига пришло в Москву, тогда мы были вместе с Пушкиным, и он, обратясь ко мне, сказал: — „Ну, Войныч, держись: в наши ряды постреливать стали“»9.

Вот в чем, оказывается, дело. Горько потерять давнего друга и литературного соратника, но главное — скоропостижно и безвременно скончался ровесник. Во всех отношениях кончина Дельвига вплотную и непосредственно затрагивала самого Пушкина, и уж к этому он не мог отнестись с обычным пренебрежительным спокойствием. Чем толще скорлупа эгоизма, тем ранимее ее содержимое.

Испытанное потрясение оказалось недолгим, и спустя полгода, 22 июля 1831 г., лучащийся жизнелюбием Пушкин пишет П. А. Плетневу: «Письмо твое от 19 крепко меня опечалило. Опять хандришь. Эй, смотри: хандра хуже холеры, одна убивают только тело, другая убивают душу. Дельвиг умер, Молчанов умер; погоди, умрет и Жуковский, умрем и мы. Но жизнь всё еще богата; мы встретим еще новых знакомцев, новые созреют нам друзья, дочь у тебя будет рости, выростет невестой, мы будем старые хрычи, жены наши — старые хрычовки, а детки будут славные, молодые, веселые ребята; мальчики станут повесничать, а девчонки сентиментальничать; а нам то и любо. Вздор, душа моя; не хандри — холера на днях пройдет, были бы мы живы, будем когда-нибудь и веселы» (XIV, 197).

То есть не стоит горевать из-за чужой смерти, лучше порадоваться тому, что сам остался в живых. Судя по всему, именно эта безукоризненно логичная мысль положена в основу стихотворения «Арион».

Мы слишком привыкли к лакированному образу Пушкина, который нам преподносят со школьной скамьи, благостному и лучезарному. Правды в нем не больше, чем реализма в хохломской росписи на крышке бонбоньерки. Уместно привести два свидетельства мемуаристов, косвенно обрисовывающих реальный облик Пушкина — забубенного циника и кривляки, каким его видели современники.

Е. Н. Вревская сообщает о похоронах матери Пушкина: «Он сам привез ее тело в Святогорский монастырь, где она похоронена. После похорон он был чрезвычайно расстроен и жаловался на судьбу, что она и тут его не пощадила, дав ему такое короткое время пользоваться нежностью материнскою, которой до того времени он не знал. Между тем, как он сам мне рассказывал, нашлись люди в Петербурге, которые уверяли, что он при отпевании тела матери неприлично весел был»10.

Даже самая лживая сплетня должна отличаться мало-мальским правдоподобием. Вряд ли люди по чистой наивности поверили в то, что Пушкин веселился у материнского гроба. Распространению этих слухов способствовала его репутация заядлого ерника. Невозможно вообразить, чтобы эдакое рассказывали бы, например, о Жуковском.

О том, как Пушкин навестил своего умирающего дядю, свидетельствует кн. П. А. Вяземский: «Бедный Василий Львович Пушкин скончался 20 августа (1830). Накануне был уже он совсем изнемогающий, но, увидя Александра, племянника, сказал ему: „как скучен Катенин!“ Перед этим читал он его в „Литературной Газете“. Пушкин говорит, что он при этих словах и вышел из комнаты, чтобы дать дяде умереть исторически. Пушкин был, однако же, очень тронут всем этим зрелищем и во все время вел себя, как нельзя приличнее»11.

Обратите внимание, Вяземский особо отмечает, что у одра умирающего родственника Пушкин растрогался и соблюдал приличия. Надо понимать, изменил своим обычным повадкам.

Как видим, не стоит удивляться тому прохладному равнодушию, с которым певец в «Арионе» воспринял гибель мореходов. Ничего иного от Пушкина ожидать и не приходится.

Странно обнаружить явные признаки бесчеловечности в натуре поэта, объявленном впоследствии «великим гуманистом»12. Дело в том, что при достаточной сноровке несложно потрафлять вкусам читателей, привыкших видеть в поэте выразителя светлых и возвышенных чувств. Можно снискать успех, скрывая горькую раздвоенность своей мятущейся души, без особого напряжения компонуя гладкие стихи из тривиальных удобоваримых клише, вроде «ветреной младости», «веселого сна любви», «грусти нежной», «горьких слез» и тому подобное.

Но когда жизнь и творчество Пушкина подвергнутся детальному изучению, его двуличие и конформизм обнаружатся с удручающей отчетливостью. Впрочем, исследователи, начиная с П. В. Анненкова, не отважатся назвать вещи своими именами, пребывая в восторженном недоумении.

Особое внимание к пушкинской двойственности проявил В. В. Вересаев, писавший, к примеру, вот что: «Если бы мы заранее не знали жизни Пушкина, мы были бы изумлены, узнав, что в жизни это был человек, совершенно лишенный способности стать выше страсти, что страсти крутили и трепали его душу, как вихрь легкую соломинку. Непосредственного отражения этого бурного кипения страстей мы нигде не находим в поэзии Пушкина»13.

Восхищаясь явной неискренностью поэта, Вересаев даже не попытался разгадать ее причины. Рискну предположить, что подчеркнутое нежелание Пушкина углубляться в мрачные и противоречивые тайники человеческой души объясняется однобокостью творческой концепции, предписывающей изображение «идеала», а также приспособленчеством к нехитрым запросам читательской аудитории.

Однако иногда Пушкин писал искренне, сбрасывая напускную благопристойную личину, без позерства и прикрас. Тогда пред изумленные очи почтеннейшей публики являлся черствый инфантилизм «холодного и пустого сердца», как выразился о нем Е. А. Энгельгардт^14.

Уместно сопоставить певца из «Ариона» с заглавным персонажем поэмы «Кавказский пленник», который, по собственному признанию автора, сугубо автопортретен: «Характер Пленника не удачен; доказывает это, что я не гожусь в герои романтического стихотворения», — признавался он в письме В. П. Горчакову (XIII, 52). Видимо, Пушкина огорошил дружный хор критиков, шокированных бессердечным отношением пленника к влюбленной в него черкешенке.

Тот же закадычный друг Вяземский писал в рецензии на поэму: «Сделаем еще одно замечание. Автор представляет героя своего равнодушным, охлажденным, но не бесчеловечным, и мы с неудовольствием видим, что он, избавленный от плена рукою страстной Черкешенки, которая после этого подвига приносит на жертву жизнь уже для нее без цели и с коею разорвала она последнюю связь, не посвящает памяти ее ни одной признательной мысли, ни одного сострадательного чувствования»15.

Приведя затем цитату из поэмы, Вяземский справедливо отмечает: «Стихи хорошие, но не соответствующие естественному ожиданию читателя, коего живое участие в несчастном жребии Черкешенки служит осуждением забвению Пленника и автора»16. Но ведь из вышеупомянутого письма В. П. Горчакову явствует, что герой поэмы списан автором с себя.

Теперь мы можем яснее различить смысловые акценты, расставленные поэтом в «Арионе». Стихотворение посвящено не внезапной гибели мореходов, бегло помянутой в одной-единственной строке, а счастливому спасению певца. Вот что является самым важным, узловым событием.

Однако для того, чтобы понять, о чем же идет речь в стихотворении «Арион», мало прочесть сам текст. Необходимо знать подробности биографии Пушкина.

Пожалуй, не сыщется в русской литературе, да и в мировой, другого такого поэта, чье творчество было бы столь тесно и неразрывно переплетено с событиями его жизни.

Иные пушкинские стихотворения выглядят попросту пустяковинами или бессмыслицей, если читатель не осведомлен о перипетиях бурной биографии автора. С одной стороны, неизбежный довесок биографических подробностей обогащает восприятие благоговейного читателя, с другой же стороны, увы, сплошь и рядом стихотворения Пушкина лишены художественной самоценности. Иначе говоря, зачастую только дополнительные сведения внелитературного свойства окутывают пушкинское стихотворение флером осмысленности — при том, что сам по себе текст отнюдь не отличается глубиной мысли.

Именно так обстоит дело с разбираемым нами «Арионом».

Примечательно, что советские пушкиноведы придавали этому заурядному стихотворению преувеличенное значение, поскольку им вменялось в обязанность непременно изображать Пушкина стойким певцом декабристских идей. А свободные от такой идеологической барщины авторы обходят «Арион» молчанием. Например, ни в пространной и подробной биографии Пушкина, написанной в эмиграции А. Тырковой-Вильямс^17, ни в фундаментальном труде французского академика А. Труайя «Александр Пушкин»18 это стихотворение не упомянуто вовсе. Предпринявший специальное исследование политических взглядов Пушкина русский философ-эмигрант Г. П. Федотов в статье «Певец империи и свободы»19 не удостоил «Арион» внимания, равно как и С. Л. Франк в статье «Пушкин как политический мыслитель»20.

Давайте представим, что перед нами анонимное стихотворение, и нам неведом повод, вдохновивший поэта взяться за перо. Если мы не знаем, что автор причислен к сонму классиков, и понятия не имеем о его биографии, при непредвзятом рассмотрении обнаруживается, что текст «Ариона» не блещет ни образностью, ни глубиной и утонченностью мысли. Беспристрастный читатель, даже если не заметит все перечисленные выше смысловые и словесные огрехи, сделает вывод, что это стихотворение вообще не наделено ни художественной ценностью, ни оригинальным содержанием, и относится к жанру поэзии лишь по тому формальному признаку, что оно написано четырехстопным ямбом и зарифмовано.

А для того, чтобы извлечь из стихотворения заложенный автором смысл, приходится искать в конце тома комментарии. Вряд ли это хорошо.

Например, Т. Г. Цявловская объясняет в комментариях к десятитомному собраниию сочинений поэта: «В иносказательной форме Пушкин говорит о судьбе, постигшей его и декабристов, о своей верности делу декабристов. Стихотворение написано 16 июля 1827 г. в связи с первой годовщиной казни декабристов (13 июля). Миф о спасении Дельфином греческого поэта и музыканта Ариона (VII–VI в. до н. э.), именем которого Пушкин прикрывает политическое содержание стихотворения, очень далек по содержанию от стихотворения Пушкина»21.

Схожие разъяснения дает в другом издании Б. В. Томашевский: «Пушкин далеко отступил от традиционной формы мифа об Арионе, чудесно спасенном дельфином. Имя Ариона понадобилось ему, чтобы прикрыть истинный смысл стихотворения, рисующего судьбу друзей-декабристов и самого поэта»22.

А в «Поэтическом словаре» А. П. Квятковского «Арион» даже послужил иллюстрацией к статье «Эзоповский язык»: «Э<зоповским>. я<зыком>. написано стихотворение А. Пушкина „Арион“ (1827), в котором поэт подразумевает судьбу декабристов и определяет свое отношение к ним. Себя Пушкин изобразил в облике певца Ариона» (далее целиком приводится стихотворение)23.

Да, вне всяких сомнений, в этом стихотворении аллегорически описывается восстание декабристов и связанный с ним перелом в судьбе Пушкина. Как подметил Г. С. Глебов в статье «Об „Арионе“», весьма символична даже дата его написания: «Первоначальный набросок „Ариона“ сделан Пушкиным в Петербурге через три дня после первой годовщины казни декабристов — 16 июля 1827 г.»24.

И в данном случае представляется принципиально важным то, что Пушкин в «Арионе» повествует именно о себе и о своей судьбе. Обычно считается наивным напрямую отождествлять личность поэта с его лирическим «я». Но тут без такого прямого уподобления просто не обойтись. Как раз в автобиографичности стихотворения заложен его основной смысл.

Русскому читателю трудно отбросить школярское благоговение, с каким воспринимается знаменитое стихотворение классика, знакомое с отрочества и наизусть вызубренное за партой. Но если попробовать беспристрастно разобраться, что же именно сам Пушкин написал о себе и героических декабристах по существу, то в сухом остатке окажется совсем немного. Практически ничего воистину ценного.

Стихотворение создано в характерной для зрелого Пушкина манере: сквозь текст брезжит лишь приблизительный контур мысли, намеченной несколькими скудными штрихами. Читателю надлежит самостоятельно предаться размышлениям о судьбе, о Провидении, о жизни и смерти. Этой притягательной, важнейшей проблематике отдало дань множество поэтов от древности до наших дней. Но стихотворение «Арион» не содержит даже намека на то, что Пушкин хоть сколько-нибудь осмыслил тему гибели и спасения, привнес в нее хотя бы каплю своеобразия и новизны. Поэт ограничился лаконичной аллегорической зарисовкой, изображающей эпизод из собственной биографии.

Казалось бы, при разборе стихотворения нелепо пенять автору на то, чего он не выразил. Тем не менее, для наглядности попробуем перечислить то, мимо чего умудрился пройти Пушкин, описывая себя и декабристов.

В «Арионе» не только нет ни малейшего сочувствия к погибшим, как уже отмечалось выше, но вдобавок нет и тени раздумий о роке, о смерти, о подспудных сплетениях судеб человеческих. Нет размышлений о судьбах Отечества, хотя разгром декабрьского мятежа наложил глубочайший и тягостный отпечаток на все дальнейшее развитие российской государственности. Историческая катастрофа, гибельная для «друзей, братьев, товарищей» (XIII, 291), стала для Пушкина лишь поводом залюбоваться «таинственным певцом», который благополучно уцелел.

II

Итак, ни философским, ни историческим осмыслением трагедии декабристов «Арион» не блещет. В чем же кроется непреходящая ценность этого общеизвестного произведения?

К примеру, Г. С. Глебов патетически восклицает: «„Нас было много на челне“ — поэт включает себя в круг декабристов. Чрезвычайно смелое признание, политическая значимость которого очевидна!»24.

Однако роль Пушкина в декабристском движении ни для кого не являлась секретом. Еще весной 1826 г. Жуковский сообщал ему: «Ты ни в чем не замешан — это правда. Но в бумагах каждого из действовавших находятся стихи твои. Это худой способ подружиться с правительством» (XIII, 271).

Ну, а после того, как император лично объявил Пушкину прощение всех былых проступков, для такого признания никакой смелости и не требовалось.

Главная беда не в том даже, что художественная ценность стихотворения заслоняется его идейно-политическим звучанием. Это вообще первородный грех официозного советского литературоведения, но в данном случае идеологический подтекст вообще высосан из пальца.

Вот как трактовал главную идею стихотворения Вс. Рождественский в пособии для школьников:

«Основной замысел Пушкина не ограничивался простым пересказом всем известного в его времена мифа и даже утверждением: „Пловцам я пел“. Идейная суть всего стихотворения в простой, но в высшей степени знаменательной строчке:

„Я гимны прежние пою“.

Этим простым эпитетом „прежние“ Пушкин сказал многое, очень многое. В годы, последовавшие за разгромом декабристского восстания, в годы яростного разгула царской реакции и всяческого преследования свободной мысли, поэт смело заявлял о своей преданности прежним вольнолюбивым идеалам»25.

Подобная трактовка «Ариона» — с незначительными вариациями — общеупотребительна во всех научных материалах советского покроя, едва заходит речь о творчестве Пушкина после декабрьского восстания. К сожалению, недоразумение длится по сей день. Поскольку стихотворение включено в школьную программу, по сей день миллионы русских учеников ежегодно корпят над сочинениями о несгибаемом певце свободы Пушкине, который храбро продолжил дело декабристов и собственноручно сие засвидетельствовал строкой «Я гимны прежние пою». Но ведь это ложь. Полная чушь и неприкрытая ложь.

К 1827 году Пушкин уже не выказывал ни малейшей «преданности прежним вольнолюбивым идеалам». Как отмечает С. Л. Франк, «политическое миросозерцание Пушкина, начиная с 1826 года, окончательно освобождается и от юношеского бунтарства, и от романтически-либеральной мечтательности»26.

Вдобавок решительный отказ от «гимнов прежних», от вольнолюбивых стихов произошел гораздо раньше, и поэт сам указал на точную дату, когда именно это случилось. Как помнит читатель, в письме А. И. Тургеневу от 1 декабря 1823 г. Пушкин назвал оду «Наполеон» своим «последним либеральным бредом», якобы написанным «в начале 1821 года» (XIII, 79).

Судя по авторской датировке в сборнике «Стихотворения А. Пушкина», изданном в 1826 г., ода «Наполеон» написана в сентябре — октябре 1821 г. (II/1, 1104). Действительно, с тех пор революционный пафос в поэзии Пушкина сходит на нет. Больше ни единого «гимна прежнего» не вышло из-под его пера. Как ножом отрезало.

Даже ортодоксальный Д. Д. Благой нехотя признает отказ поэта от революционной романтики, «которая была так характерна для декабристской поэзии первой половины 20-х годов и с которой Пушкин в основном расстался уже года за два до разгрома восстания»27. Следует уточнить, что с поэтическим фрондерством было покончено не «в основном», а начисто, и не «года за два» до мятежа на Сенатской площади, а четырьмя годами ранее — и уже до гробовой доски.

Согласно установкам советской идеологической машины, портрет великого русского поэта нуждался в густом слое ретуши. Пушкинистам надлежало затушевать явный отход зрелого Пушкина от свободолюбивой риторики, тираноборчества и либерализма, чтобы представить поэта, как выразился Г. А. Гуковский, «человеком декабристского круга, декабристского исторического склада»28.

Мастерски освоив мелкую ложь посредством умолчаний, искусно лавируя среди неудобных колючих фактов, правоверные краснознаменные пушкиноведы замахнулись на большее. С неподражаемым бесстыдством они вывернули Пушкина наизнанку, из напластований отвратительно трескучей лжи вылепили мифическую фигуру безупречного поэта-революционера. Не щадя ни сил, ни совести, ни логики, наперекор очевидности — вопреки текстам пушкинских стихов и поэм, его статьям и письмам, а также свидетельствам мемуаристов — они тщились доказать, что «до самой смерти он сохранял верность свободолюбивым идеям своей молодости»29 (Г. А. Гуковский).

И тут сущим кладом для идеологических шулеров оказались восторженно замусоленные ими, патетически раздутые донельзя слова «гимны прежние». Техника фальсификации проста до наглости: надлежит выдернуть из стихотворения одну строку, а затем из нее извлечь всего два слова и торжественно провозгласить именно их узловым пунктом и квинтэссенцией произведения.

Например, Вс. Рождественский утверждает: «Да, Пушкин пел „гимны прежние“, проявляя при этом незаурядное гражданское мужество»30. Поскольку иной читатель может усомниться, что одно-единственное невзрачное слово наделено таким колоссальным значением, автор делает элегантный кувырок через голову: «Вот видите, как много можно сказать простым и с первого взгляда малоприметным эпитетом!»31.

Автор биографии Пушкина, изданной в респектабельной серии «Жизнь замечательных людей», Л. П. Гроссман многозначительно указывает, что «впервые Пушкин объявляет себя поэтом декабризма» в стихотворении «Арион»32. А вот о том, что такое случилось не только в первый, но и в последний раз, биограф благоразумно умалчивает.

Конечно же, из всего стихотворения Гроссман выхватил идеологически драгоценную тринадцатую строчку: «Одновременно прокламируется и верность спасенного певца общему делу потерпевших кораблекрушение, как и вольным песням, вдохновлявшим их: „Я гимны прежние пою…“»33.

Подобные примеры можно без труда умножить, одна только беда: все они, без исключения, голословны. С неизбежностью возникает щекотливый вопрос, а какие именно свои стихи подразумевал Пушкин, утверждая, что он поет «гимны прежние»? Ведь речь идет о поэте, чьи произведения изданы в полном академическом собрании сочинений, причем каждая его строка выверена, изучена, и в комментариях недостатка не ощущается.

Хорошо работать иллюзионистом — у него на голове цилиндр, из которого на радость публике можно извлечь кролика. Трудно живется пушкинисту — у него есть академический шестнадцатитомник сочинений А. С. Пушкина, и там нигде не сыскать написанных после 1821 года «гимнов прежних», просто нету их, хоть ты тресни.

Но раз уж требуется зачислить великого Пушкина в пожизненные декабристы, к вящей радости коммунистической партии и всего советского народа, пушкинист выполнит идеологический заказ лихо, с лучезарной наглостью и отменной сноровкой.

Понаблюдаем за сеансом пушкиноведческой магии — революционной, высокоидейной, прогрессивной и, главное, глубоко научной.

Вот, к примеру, Б. С. Мейлах пишет: «Декларацией о верности Пушкина освободительным идеалам звучит стихотворение 1827 года „Арион“. Как отмечено Т. Г. Цявловской, оно написано в годовщину казни вождей восстания и объявления приговора декабристам. Словами: „Я гимны прежние пою“ Пушкин подтверждал свою идейную связь с друзьями, томившимися в „каторжных норах“»34.

Сакраментальная тринадцатая строчка, естественно, упомянута, куда же без нее-то. Хотите знать, какими гимнами поэт подкреплял свою идейную декларацию? А вот они, извольте. Продолжаем цитату из статьи Б. С. Мейлаха: «Мотивы близости поэта к декабристам, его кровной заинтересованности в их судьбе проходят и в ряде других стихотворений. В послании декабристу И. И. Пущину („Мой первый друг, мой друг бесценный!..“) Пушкин вспоминает приезд к нему Пущина в Михайловское в 1825 году. В написанном к лицейской годовщине стихотворении „19 октября 1827“ вспоминаются друзья, находившиеся на каторге…»35.

Стоп! Позвольте, как же так получается? «Арион» написан 16 июля 1827 г., то есть — до стихотворения к лицейской годовщине. Глагол «пою», извините за буквоедство, употреблен автором в настоящем, а не в будущем времени. Стихи, сочиненные Пушкиным позже, не имеют никакого касательства к загадочной тринадцатой строке.

Ну ладно, куда ни шло, окончательная редакция стихотворения «Мой первый друг, мой друг бесценный!..» датируется 13-м декабря 1826 г. (III/2, 1133) Но ведь в обоих стихотворениях, упомянутых Б. С. Мейлахом, нет ни капли прежнего пушкинского бунтарства, благодаря которому он действительно стал любимым поэтом декабристов. В них сквозит лишь мягкая, проникновенная грусть, и ничто не напоминает юношеские «гимны прежние».

Впрочем, «Ариону» предшествует еще одно общеизвестное стихотворение, обращенное к ссыльным декабристам, «Во глубине сибирских руд…», написанное в конце 1826 г. — начале 1827 г. (III/2, 1139).

Напомню его концовку.

Любовь и дружество до вас

Дойдут сквозь мрачные затворы,

Как в ваши каторжные норы

Доходит мой свободный глас.

Оковы тяжкие падут,

Темницы рухнут — и свобода

Вас примет радостно у входа,

И братья меч вам отдадут. (III/1, 49)

Сверкнувший в последней строке меч может показаться читателю символом вооруженного восстания. Но в предыдущей строфе явно говорится о царской амнистии по ходатайству любящих друзей. Как известно, ссыльных декабристов приговорили к лишению чинов и дворянства, и процедуру гражданской казни разработал лично император Николай I: «Сначала вывести с конвоем приговоренных к каторге и разжалованных и поставить рядом против знамен. …профосам сорвать мундир, кресты и переломить шпаги, что потом и бросить в приготовленный костер» (курсив добавлен)36.

Упоминая о мече, поэт, конечно же, подразумевал возвращение отобранной и сломанной шпаги, сиречь восстановление в дворянском звании. В умиротворяюще теплое стихотворение, прямо намекающее на желанную императорскую милость, вкралась побочная воинственная нотка — очередная оплошная двусмысленность, и такие казусы в стихах Пушкина отнюдь не редкость. Самовлюбленный и порывистый, он не умел окинуть свой готовый текст пристальным взглядом редактора.

Таким образом, нельзя не согласиться с комментарием в полном собрании сочинений Пушкина под редакцией С. А. Венгерова: «Стихи Пушкина, призывающие к терпению и надежде, заставили их <декабристов> вспомнить о мечах, и от собственных мечей они продолжали ждать свободы вернее, чем от любви и дружества. Поэт обещает декабристам только амнистию и восстановление в правах, а не осуществление их заветного политического идеала, и в крепком рукопожатии, которым простился Пушкин с женою декабриста <А. Г. Муравьевой>, проявилось не сочувствие этому идеалу, а только соболезнование горькой участи дорогих и близких людей»37.

Однако Б. С. Мейлаха не устраивает подобная трактовка, поскольку великий русский поэт обязан быть по совместительству пламенным революционером. Напрочь игнорируя общую тональность и контекст стихотворения, пушкинист решительно возражает: «Речь идет вовсе не об амнистии, не о помиловании, а о том, что „темницы рухнут“ и борцы обретут вновь свое оружие („меч“)»38.

Строго говоря, и такое прочтение возможно. Трудно понять, зачем Пушкин допустил в неподцензурном стихотворении мутную смысловую мешанину, разве что по небрежности. Но, так или иначе, из самого текста не вполне понятно, каким же образом «падут оковы» и, главное, «рухнут темницы». Если царь наконец помилует узников, то вряд ли он заодно распорядится снести остроги до основания. А если освободители придут в узилища с оружием в руках, это совсем не вяжется с «любовью и дружеством», проникающими «сквозь мрачные затворы».

Интересно примечание С. А. Соболевского к стихотворению «Во глубине сибирских руд…» в рукописном сборнике П. И. Бартенева. В Академическом собрании сочинений Пушкина оно процитировано так: «Здесь запись Соболевского без третьей строфы, которая приписана Бартеневым сбоку. Соболевским позднее над текстом приписано заглавие, зачеркнута в ст. 6 после слова „Надежда“ запятая, в последнем стихе начальное „И“ исправлено в „А“, в этом же стихе выскоблено слово „меч“, вместо него поставлен знак сноски (крест), а под стихотворением приписано: „(*) в списке здесь поставлено меч, но я твердо помню, что когда Пушкин мне эти стихи читал (а они сочинены им у меня в доме), то это было иначе. П<ушкин> тогда слишком был благодарен государю за оказанные ему милости, чтобы мысль такая могла ему придти в голову“. Это сообщение Соболевского (кроме утверждения, что стихи сочинены у него в доме) не заслуживает доверия» (III/2, 1137).

Как ни забавно, С. А. Соболевский задолго до Б. С. Мейлаха усмотрел в слове «меч» символ революционного насилия. Но, будучи близко знаком с поэтом и хорошо зная его тогдашние политические взгляды, он не мог себе представить, что обласканный царем Пушкин способен отплатить черной неблагодарностью и сочинить стихотворный призыв к вооруженному мятежу.

Что касается безусловной и неизменной лояльности Пушкина к Николаю I, то о ней достаточно сказано ранее, и здесь повторяться ни к чему.

Но наши рассуждения страдали бы неполнотой без упоминания знаменитого ответа на послание Пушкина — стихотворения, написанного А. И. Одоевским в Читинском остроге:

Струн вещих пламенные звуки

До слуха нашего дошли,

К мечам рванулись наши руки,

Но лишь оковы обрели^39.

В финале стихотворения, строго по законам композиции, развивается тема оков и меча:

Мечи скуем мы из цепей

И вновь зажжем огонь свободы,

Она нагрянет на царей —

И радостно вздохнут народы^40.

Тут поневоле закрадывается сомнение: может быть, все-таки мы вслед за С. А. Венгеровым заблуждаемся, и как раз Б. С. Мейлах с А. И. Одоевским истолковали строку «И братья меч вам отдадут» правильно?

Что ж, полной ясности ради напомним читателю об отношении Пушкина к восстанию декабристов.

В июле 1828 г., давая правительственной комиссии письменные показания по делу об отрывке из элегии «Андрей Шенье», Пушкин пренебрежительно называет восстание 1825 года «нещастным бунтом 14 декабря, уничтоженным тремя выстрелами картечи и взятием под стражу всех заговорщиков»41. А в написанной по царскому повелению статье «О народном воспитании» (ноябрь 1826 г.) черным по белому значится: «должно надеяться, что люди, разделявшие образ мыслей заговорщиков, образумились; что, с одной стороны, они увидели ничтожность своих замыслов и средств, с другой — необъятную силу правительства, основанную на силе вещей» (XI, 43).

Вряд ли Пушкин в обоих случаях кривил душой перед чиновниками и царем, давая такой уничижительный отзыв о декабристах, ведь он затронул побочную тему по собственному почину. Стало быть, он искренне сознавал, что плетью обуха не перешибешь.

Теперь давайте допустим, как настаивает Б. С. Мейлах, что в глубине сердца поэт лелеял надежды на победоносную революцию, и об этих потаенных чаяниях свидетельствует стихотворение «Во глубине сибирских руд…». Тогда слова Пушкина о «несчастном бунте» и образумившихся союзниках заговорщиков с их ничтожными замыслами и средствами выглядят не просто комплиментом властям, но омерзительным лицемерием. Не говоря уже о том, что ожидать успешного вооруженного восстания в николаевской России 1827 года мог только клинический умалишенный.

Так или иначе, неуклюжий сеанс идеологической престидижитации обернулся для фокусника смешным провалом. Вместо белого и пушистого кролика он, сам того не замечая, извлек из цилиндра пригоршню вонючей грязи. Стараниями Б. С. Мейлаха Пушкин предстает мятежным подпольщиком, но впридачу оказывается, как ни печально, двурушником и безнадежным придурком. Такова цена попытки привчитать в пушкинское послание ссыльным друзьям несуществующий революционный пафос.

Кстати говоря, схожий аргумент в полемике с Б. С. Мейлахом выдвигал В. С. Непомнящий, указывавший, что стихотворения «В Сибирь» и «Стансы» написаны практически одновременно, в декабре 1826 г. Таким образом, концовка послания декабристам «не могла иметь и намека на ту воинственность, которая связывается обычно со словом „меч“»42. В противном случае, считает исследователь, Пушкин оказывается «оборотнем и двурушником»43.

При этом В. С. Непомнящий ссылается на Д. Д. Благого, считавшего, что «великий поэт абсолютно искренен», когда он «почти одновременно обращается с приветственными стихами и к новому царю, и к поверженным декабристам»44.

На мой взгляд, «абсолютная искренность» отнюдь не входила в число добродетелей Пушкина. К тому же предпринятые Александром I гонения произвели на поэта неизгладимое впечатление. По возвращении из ссылки этот записной храбрец и бесшабашный дуэлянт в отношениях с властями старался выглядеть паинькой. И тут уместнее говорить не о кристальной порядочности поэта, а о его похвальном здравомыслии вкупе с вполне извинительной опасливостью.

Нелишне сравнить собственноручно написанные Пушкиным слова «ничтожность замыслов» в записке для царя и, спустя всего два месяца, «дум высокое стремленье» в послании к декабристам. В одном из двух случаев он явно покривил душой.

Позволю себе еще одно замечание обобщающего характера. Со школьной скамьи мы приучены восторгаться такими достоинствами пушкинской музы, как легкость и простота, ясность и глубина, точность выражения. Но стоило внимательно приглядеться к двум стихотворениям (причем из числа тех, которые подлежат изучению на уроках литературы в средней школе), как выяснилось, что они, мягко говоря, далеки от совершенства.

И ведь речь здесь идет не о тонкостях понимания, не о глубинной многозначности поэтического шедевра, а просто-напросто о сути стихотворения, допускающего, увы, взаимоисключающие толкования.

При этом, как видим, противоречивые разночтения невозможно устранить, опираясь лишь на текст пушкинского стихотворения. Возникает необходимость привлекать побочные доводы биографического и психологического свойства, зыбкие по определению. Однако без них вообще нельзя понять, какую именно мысль вкладывал в стихотворение сам Пушкин.

Если «Арион» пестрит невнятными, приблизительными словесами, то смысл стихотворения «Во глубине сибирских руд…» настолько смутен, что его превратно толкуют даже близкий друг и те, кому оно адресовано. Не говоря уже о литературоведах.

Кстати о пушкинистах. Неотступно приходят на ум побочные мысли о преуспевающем ученом Б. С. Мейлахе, некогда заклеймившем в своей диссертации реакционный романтизм Жуковского^45 и посвятившего немало проникновенных слов храбрости, доброте и благородству Пушкина. Вот, к примеру: «Для поэта [Пушкина] совесть — первостепенный критерий нравственной чистоты, свойство, безраздельно спаянное с такими высокими качествами, как гражданский долг, правдивость, способность к самопожертвованию во имя великой цели. И вот что важно: совесть — ориентир не только в ситуациях исключительных, но и в повседневности, в делах обыденных, в дружбе, работе, любви, в отношениях с близкими»46.

Хотелось бы знать, в какой степени Б. С. Мейлах ощущал идейную связь с «безродными космополитами» вроде его бывшего коллеги по Пушкинскому дому Ю. Г. Оксмана, который во глубине сибирских руд «добывал не научную истину, а уголь, золото, олово» и «обливался кровавым потом в рудниках, голодал и замерзал не год и не два, а две пятилетки»47. Нет-нет, вряд ли высокоидейного Бориса Соломоновича обуревала кровная заинтересованность в судьбе репрессированных ученых собратьев. По ходу сталинских чисток он не только уцелел, но даже преуспел и за свою долгую жизнь опубликовал более двадцати книг, написанных, как выразился М. К. Азадовский, «каким-то подлейшим суконным языком»48. Б. С. Мейлах принадлежал, судя по всему, к элитному советскому сорту поразительно бездарных, но цепких людей, с легкостью перешагивающих через падших конкурентов. Впрочем, детальное исследование исследователей не входит в задачу этой книги.

Таким образом, среди предшествующих «Ариону» (июль 1827) стихотворений насчитывается лишь два, посвященных участникам декабрьского мятежа: «Мой первый друг, мой друг бесценный!..» и «Во глубине сибирских руд…». И оба, увы, не обладают даже отдаленным идейным сходством с юношескими свободолюбивыми роизведениями Пушкина.

Это вовсе не «гимны прежние». А других-то и близко нет.

Ладно, на Б. С. Мейлахе свет клином не сошелся, обратимся к трудам виднейшего пушкиниста Д. Д. Благого в робкой надежде, что его капитальный труд «Творческий путь Пушкина (1826–1830)» развеет наше глубокое недоумение.

Для начала Д. Д. Благой называет «Арион» «программным стихотворением», которое «как бы дополняет» написанные 22 декабря 1826 г. «Стансы»49. Тут возникает впечатление, что пушкинист лихо тасует крапленые карты и не опасается, что его схватят за руку. Как будто читатель не удосужится раскрыть третий том собрания сочинений и сличить два упомянутых текста. «Стансы» начинаются бодрым панегириком «палачу декабристов»:

В надежде славы и добра

Гляжу вперед я без боязни:

Начало славных дней Петра

Мрачили мятежи и казни (III/1, 40).

И заканчиваются апелляцией к царскому великодушию.

Семейным сходством будь же горд;

Во всем будь пращуру подобен:

Как он неутомим и тверд,

И памятью, как он, незлобен. (III/1, 40)

Уподобление Николая I Петру Великому стало в те времена любимым коньком проправительственных краснобаев, хотя новый император смахивал на своего прадеда разве что ростом и запойным трудолюбием. И Пушкин построил посвященное царю стихотворение на лакейской лести, подсластившей общий поучительный тон, а заодно приравнял декабрьское восстание к мятежу буйных стрельцов.

Если верить Д. Д. Благому, который далее объявляет «Арион» «декларацией верности поэта освободительным идеям и стремлениям, его художественно-политическим кредо»50, то в нем нет ровным счетом ничего общего со «Стансами». Хотя, кто его знает, может быть, Благой называл «освободительной идеей» выраженную в «Стансах» мечту Пушкина о помиловании декабристов?

Начав с очевидного передергивания, пушкинист переходит к обязательному для данной темы дежурному блюду, посланию «Во глубине сибирских руд…». Странным образом Д. Д. Благой трактует это стихотворение в духе С. А. Венгерова, а не в революционном ключе Б. С. Мейлаха: «Решительно из всех суждений и высказываний Пушкина последекабрьского периода очевидно, что в результате разгрома восстания декабристов он окончательно разуверился в возможности в данное время изменить существующий общественно-политический строй революционным путем. „Желанная пора“ — освобождение декабристов — наступит не в результате вооруженного переворота, а „манием царя“, на пути проявления той „милости“, к которой призывал Николая поэт в „Стансах“»51. Обычно Д. Д. Благой не упускает случая приписать зрелому Пушкину вымышленные антисамодержавные взгляды и настроения, здесь же он высказывается вполне здраво.

Как отмечалось выше, пушкинист исходит из презумпции «абсолютной искренности» великого поэта. И тут возникает щекотливая необходимость «разрешить то, что на первый взгляд может показаться странным и непонятным»52, поскольку «поэт почти одновременно обращается с приветственными стихами и к новому царю, и к поверженным декабристам»53. Однако дальше голословных заверений о кристальной порядочности Пушкина дело не идет.

Далее Д. Д. Благой подробно анализирует черновики стихотворения «Арион» (мы к этому вернемся чуть позже) и наконец с неизбежностью переходит к манипуляциям над многострадальной тринадцатой строкой: «в течение почти года после „Ариона“ в творчестве Пушкина, по существу, преобладают „гимны прежние“ — высокие гражданские темы и мотивы. Месяц спустя (15 августа) Пушкин пишет стихотворение „Поэт“ („Пока не требует поэта…“), перекликающееся с „Пророком“, к дальнейшей работе над которым (новая редакция заключительных четырех стихов) через некоторое время снова обращается»54.

Такое надругательство над здравым смыслом уже ни в какие ворота не лезет. Возникает не столь уж редкое при знакомстве с трудами Д. Д. Благого впечатление, что его опусы рассчитаны на доверчивых идиотов, не читавших Пушкина вообще. Легко убедиться с текстами в руках, что пушкинский «Пророк» начисто лишен гражданского пафоса, а стихотворение «Поэт» и вовсе проповедует пренебрежение гражданским долгом и политической борьбой, провозглашая естественным уделом поэта одинокое бегство на лоно природы:

Тоскует он в забавах мира,

Людской чуждается молвы,

К ногам народного кумира

Не клонит гордой головы;

Бежит он, дикой и суровый,

И звуков и смятенья полн,

На берега пустынных волн,

В широкошумные дубровы… (III/1, 65)

И вот в этих строчках, по мнению Благого, воплощены «высокие гражданские темы и мотивы»?! Излюбленные советской пушкинистикой приемы мошеннической демагогии здесь выходят за рамки мало-мальского приличия и правдоподобия.

Можно худо-бедно понять действия шулера, когда тот незаметно выуживает припрятанного в рукаве козырного туза и срывает банк. На то он и ловкач, в конце концов. Но невозможно понять логику ученого-пушкиноведа, который походя вытаскивает из кармана конфетный фантик и радостно объявляет его джокером.

Явно не от хорошей жизни он причисляет к «гимнам прежним» стихотворение «Поэт», тут же указывая, что оно написано месяц спустя после «Ариона».

Подобное шулерское передергивание колоды, когда хронология пушкинского творчества выворачивается сзаду наперед, стало коронным трюком Д. Д. Благого при манипуляциях над тринадцатой строкой «Ариона». Так, в качестве примера «гимнов прежних» он упоминает написанный годом позже «Анчар» как «один из самых замечательных образцов пушкинской гражданской поэзии»55.

Что же касается стихотворения «Пророк», то здесь ход мысли Д. Д. Благого приходится реконструировать, словно скелет динозавра по обломку кости. Ключ к пониманию дает вскользь упомянутая пушкинистом «новая редакция заключительных четырех стихов», в котором поэт изображен провозвестником Божьей воли, но нет и намека на гражданственный пафос. Исследователь явно имеет в виду легендарный первоначальный вариант «Пророка», рассмотренный во второй части этой книги^56, то самое «корявейшее четырехстишие» (В. В. Вересаев) о веревке на шее, которое Пушкин сжег, затем приурочил стихотворение «Пророк» к аудиенции 8 сентября.

Для типичного homo soveticus такое рептильное бунтарство выглядит вполне естественным. Но при здравом размышлении очень странно выглядят восторженные разглагольствования Д. Д. Благого о Пушкине, «неизменная и порой глубоко мужественная искренность которого была одной из замечательных особенностей, присущих его облику и как человека и как поэта»57. В данном случае ни о мужестве, ни об искренности, ни о готовности отвечать за свои слова не может быть и речи.

Куда ни кинь, как ни крути, получается ерунда. Д. Д. Благой проникновенно говорит о «верности поэта освободительным идеям и стремлениям»58, уверяет, что «пафос воспевания „свободы миру“ в нем жив, как прежде»59. И в качестве одного из немногих зыбких доказательств Д. Д. Благой преподносит черновую строфу, чей автограф благоразумно уничтожен самим Пушкиным, от греха подальше. Если это не подлог, то что же тогда прикажете называть мошенничеством?

III

Подведем неутешительные итоги. Советские литературоведы, начиная с авторов академических комментариев и кончая составителями школьных пособий, силятся доказать, что Пушкин после 1825-го года остался верен делу разгромленных декабристов и своим юношеским либеральным идеалам. Практически единственным текстом, подкрепляющим их утверждения, оказывается стихотворение «Арион», из которого выхватывают даже не строчку, а только лишь два слова: «гимны прежние».

Но тут, как на грех, неизбежно возникает потребность в конкретных названиях стихотворений и цитатах из них. Столкнувшись с эдакой каверзной необходимостью, пушкинисты маются как черт под кропилом и несут ахинею. Рассмотренные выше примеры из трудов Б. С. Мейлаха и Д. Д. Благого можно с легкостью дополнить рассуждениями других авторов касательно «Ариона», но все они, увы, скроены на одну колодку, и добавочные многочисленные цитаты умножат не познание, а только лишь скорбь.

Увы, полный перечень прилагаемых к «Ариону» гимнов выглядит куцым, а главное, напрочь неубедительным. Это апокрифическое четверостишие про веревку на шее, «Мой первый друг, мой друг бесценный!..» и «Во глубине сибирских руд…». Вот и все.

Существенно приукрасить наглое вранье насчет «верности Пушкина освободительным идеалам» не выйдет, даже если, вопреки элементарной логике, к перечню «гимнов прежних» присовокупить «гимны будущие», а именно, «19 октября 1827» и «Анчар» (1828). (Утверждение о том, что стихотворение «Поэт» (август 1827) якобы содержит «высокие гражданские мотивы», пусть останется на совести Д. Д. Благого.)

Перечисленные стихотворения не идут ни в какое сравнение с теми стихами юного Пушкина, которые жадно переписывали и заучивали наизусть будущие участники мятежа на Сенатской площади. Их тон и содержание совсем другие. Никоим образом не «прежние».

Когда советские исследователи старательно гримировали Пушкина под революционера, они воистину не ведали, что творили. Бывший вольнодумец в боевой раскраске декабриста выглядит не то подлецом, не то идиотом. А на поверку выходит, что никаких «гимнов прежних» Пушкин не писал, его свободолюбивая лира после 1821-го года наглухо умолкла.

Выходит, трактовка «Ариона», известная всем со школьной скамьи, лжива? Да, без сомнения.

Следовательно, Пушкин в своем знаменитом стихотворении солгал?

Воздержимся от скороспелых выводов, ибо разбор «Ариона» еще не закончен.

При трезвом обдумывании создается впечатление, что Пушкин в «Арионе» говорит совсем не о себе. Или же он видит собственное творчество в совершенно искаженном свете. Его упоминание «гимнов прежних» на поверку оказывается либо ложью, либо пустословием. Неужто третьего не дано?

Давайте еще раз внимательно присмотримся к стихотворению. Изображенный Пушкиным «таинственный певец», полный «беспечной веры», распевает «гимны». Как принято считать, поэт говорит здесь о самом себе и своих вольнолюбивых стихах, пользовавшихся огромной популярностью среди будущих декабристов.

В «Арионе» никак не уточняется, во что же именно верит певец, например, в успех общего дела, в свое великое предназначение и так далее. Без каких-либо добавочных уточнений слово «вера» в русском языке означает веру в Бога, религию. Однако в юношеской политической лирике Пушкина нет и тени религиозных мотивов.

Поскольку перед нами стихотворение гения, надо полагать, в нем каждое слово употреблено с предельной точностью и глубинным смыслом, а любой эпитет ценится на вес золота. Спрашивается, с какой стати вера поэта, вдохновлявшего заговорщиков, названа «беспечной»? Вряд ли можно счесть оду «Вольность» или «Кинжал» преисполненными «беспечной веры».

Закономерное недоумение по данному поводу высказывал В. С. Непомнящий, считавший ошибочным традиционное понимание «Ариона» «в самом общем и декларативном духе», поскольку Пушкин «никогда не был политическим декламатором»60.

Вообще говоря, пушкинские характеристики собственного творчества невозможно принимать за чистую монету, хотя именно так поступают почтительные пушкиноведы. В данном же случае надо отметить, что скудные штрихи, которыми изображен певец, плохо согласуются с якобы революционным подтекстом произведения. Вот еще один ключевой пункт, где аллегорические образы «Ариона» совершенно не стыкуются с биографией и творчеством Пушкина.

Давайте снова заглянем в густо исчерканный черновик, попробуем понять замысел поэта и ход его работы над произведением.

16 июля 1826 г. Пушкин переписал готовое стихотворение с разрозненных клочков бумаги набело в тетрадь. Следовательно, авторский замысел оказался благополучно воплощен. Однако первоначально тринадцатая строка звучала так: «Гимн избавления пою»!

Выходит, у Пушкина и в мыслях не было засвидетельствовать свою приверженность идеалам декабристов. Как уже отмечалось выше, гибель пловцов служит лишь фоном для главного события — спасения певца, его избавления от смертельной опасности.

Под таким углом зрения разом проясняются подмеченные выше темные места в стихотворении. Все эпитеты, которые казались логически противоречивыми либо неуместными, выстраиваются в стройную картину. «Арион» повествует о таинственном любимце Провидения, который преисполнился беспечной веры в свою счастливую судьбу и получил в награду спасение.

Именно так понимали это стихотворение до того, как Пушкина стали изображать «пожизненным декабристом» согласно указаниям товарища Сталина. Например, М. О. Гершензон в 1926 г. писал, что «его спасение от кораблекрушения поставлено в связь с его особенной, „таинственной“ природой; все бывшие в челне погибли, спасается лишь он один, а спасается не случайно: он спасен, потому что он певец. Такова действительно была мысль Пушкина, и словом „таинственный“ он на нее намекает»61.

Аналогичное понимание этого стихотворения возникает в свободной от вульгарной идеологизации постсоветской пушкинистике, например, у И. З. Сурат: «Герой „Ариона“ спасен не случайно, а потому, что он „таинственный певец“ — существо избранное, особое, рожденное не для общих путей, отмеченное печатью высшего покровительства. В поэте есть тайна, он не властен в своей судьбе и должен только следовать за ней, не изменяя предназначению»62.

Однако на изначальный главный мотив наслоилась позднейшая правка.

Присмотримся к черновику. Перебеленный автограф «Ариона» в пушкинской тетради (ЛБ № 2367, л. 36.) содержит целых три слоя поправок, сделанных чернилами разного сорта и даже карандашом (III, 593–594). Исследователи полагают, что Пушкин переработал стихотворение спустя три года, при подготовке к публикации. «Основной набросок сделан выцветшими чернилами; затем идут поправки карандашом и темными чернилами, — комментирует Г. С. Глебов. — Пушкин, повидимому, начал переработку наброска для печати через несколько лет — перед сдачей в „Литературную Газету“ — и работал в несколько приемов. Но в сохранившейся рукописи он не довел работу до конца»63.

Точной датировки вариантов нет, и можно лишь гадать, когда именно поэт редактировал стихотворение в три присеста, на протяжении трех лет, начиная с 16 июля 1827 и по 30 июля 1830 г. — дата публикации «Ариона».

Вот какие варианты многострадальной тринадцатой строки сохранились в тетради (III, 593):

Первый слой поправок, сделанных карандашом.

«Я песни прежние пою».

Второй слой поправок, внесенных темными чернилами.

«Спасен Дельфином я пою»

Третий слой поправок светлыми чернилами, не доведенных до конца, представляет собой попытку переработать стихотворение, всюду подставив местоимение третьего лица («Пловцам он пел»). При этом тринадцатая строка никак не вытанцовывалась:

«Спасен Дельфином (?..) пою»

Бросается в глаза полный смысловой разнобой трех вариантов: «гимн избавления», «песни прежние» и «спасен Дельфином». Следовательно, Пушкин правил стихотворение наобум, не руководствуясь идейной сверхзадачей. Его не слишком заботило, какие именно слова займут эти шесть слогов:

«Трам-пам-чего-то-там пою».

На самом деле стихотворец подбирал всего лишь удобоваримую и пустопорожнюю ритмическую набивку в строке — то, что Л. В. Щерба метко назвал «упаковочным материалом»64.

Также ясно и то, почему Пушкин, не любивший корпеть над уже написанным, против обыкновения взялся переправлять неподатливую строку. «Гимн избавления пою» звучит громоздко из-за сверхсхемного ударения на первом слоге. А Пушкин высоко ценил гладкое струение четырехстопного ямба.

Поэт устранил мелкую ритмическую шероховатость. Только и всего.

Поскольку хронология трехслойной правки отсутствует, дата написания «Ариона» становится размытой. И тем самым получают зыбкое обоснование вышеупомянутые старания пушкиноведов, за неимением лучшего, пополнить скудный перечень «гимнов прежних» стихотворениями, написанными позже, чем «Арион». Но все равно такие уловки производят жалкое впечатление. Вряд ли самая первая, карандашная правка («песни прежние») относится к 1830 году. И в любом случае с 1827 по 1830 год у Пушкина не сыщется ни единой строчки в духе «прежнего» свободолюбия и бунтарства.

При непосредственном знакомстве с черновиком становится очевидным, что «Арион» отнюдь не является «декларацией о верности Пушкина освободительным идеалам»65, как хором утверждают пушкинисты советского закала и авторы школьных учебников по сей день. Беспомощной натяжкой выглядят разглагольствования Д. Д. Благого касательно «наиболее значительной и весомой строки, хотя и поставленной не в самый конец (третья с конца), но несущей на себе наибольшую нагрузку и потому являющейся завершением всего стихотворения, его идейно-смысловым пуантом»66.

Пресловутые «гимны прежние» вовсе не образуют идейную сердцевину «Ариона». Сначала о них не было и помину, затем «гимн избавления» сменили «песни прежние», потом в исчерканную строку и вовсе затесался дельфин из древнегреческой легенды. Каждый из вариантов привносит свои смысловые нюансы, достаточно далекие друг от друга.

Однако советские ученые не привыкли сдавать выгодные и удобные позиции под напором элементарной логики. Предпринявший подробный разбор «Ариона» Д. Д. Благой не мог не понимать, что цепочка из трех рукописных вариантов пушкинской строки с неизбежностью обрушивает воздвигнутый пушкинистами идейно-политический бастион. Поэтому, пытаясь кое-как выкрутиться из щекотливого положения, исследователь пишет: «Строка исправляется: „Я песни прежние пою“. В таком виде она прямо перекликается с более ранней строкой: „Пловцам я пел“, утверждая прямую — в лоб — преемственную связь между прошлым и настоящим. Ясность ответа, видимо так же как и повествование от первого лица, вызвала опасения. Строка опять приобретает новый, третий вариант: „Спасен Дельфином, я пою“. Но теперь уже (при несомненном наличии в сознании поэта вопроса об его позиции после крушения восстания и гибели его участников) этот вариант, и вообще вступающий в противоречие с реалистическим строем стихотворения, и, кроме того, способный вызвать чересчур прямолинейные ассоциации (по-французски слова „дельфин“ и „дофин“ — синонимы), Пушкина никак не мог удовлетворить»67.

Иными словами, Пушкин написал опасную крамолу, потом струсил, наконец, опять расхрабрился. Неуклюже насилуя очевидность, Д. Д. Благой мимоходом создает колоритный образ изворотливого и боязливого поэта-революционера. Впрочем, конфуз невелик, а к тому же на прожорливый, заскорузлый от крови алтарь советской идейности приносились жертвы куда похлеще.

Итак, тема декабристов в «Арионе» является побочной, присягать на верность их делу поэт отнюдь не намеревался, стихотворение в целом сфокусировано на отмеченном всевышним попечением избраннике, самом Пушкине А. С. Это становится предельно очевидным в свете общеизвестных биографических подробностей.

В декабре 1825 г. ссыльный Пушкин решил самовольно наведаться из Михайловского в Петербург и не оказался в рядах бунтовщиков на Сенатской площади лишь по счастливой случайности. Вот что сообщает в своих воспоминаниях М. И. Семевский: «он отправился было в Петербург, но на пути заяц три раза перебежал ему дорогу, а при самом отъезде из Михайловского Пушкину попалось навстречу духовное лицо. И кучер, и сам барин сочли это дурным предзнаменованием. Пушкин отложил свою поездку, а между тем подошло известие о начавшихся в столице арестах, что окончательно отбило в нем желание ехать туда»68.

О том же самом свидетельствует С. А. Соболевский, записавший «рассказ Пушкина, не раз слышанный мною при посторонних лицах»69. Также упомянув о перебегавших дорогу зайцах и встреченном священнике, Соболевский приводит слова Пушкина: «А вот каковы бы были последствия моей поездки. Я рассчитывал приехать в Петербург поздно вечером, чтоб не огласился слишком скоро мой приезд, и, следовательно, попал бы к Рылееву прямо на совещание 13 декабря. Меня приняли бы с восторгом; вероятно, я забыл бы о Вейсгаупте, попал бы с прочими на Сенатскую площадь и не сидел бы теперь с вами, мои милые!»70.

Разумеется, суеверный Пушкин усмотрел здесь перст Всевышнего. Напомню сказанное им при первой встрече с Николаем I: «все друзья мои были в заговоре, и я не мог бы не участвовать в нем. Одно лишь отсутствие спасло меня, за что я благодарю Бога!»71.

Лишь яркость и драматизм биографической канвы подсвечивают блеклый «Арион», словно стекляшку на роскошном ковре. Простоватое внешне и невнятное по сути стихотворение приходится разгадывать, как ребус. Вкупе с житейскими подробностями, ценным подспорьем отгадчику послужат другие стихотворения той поры.

Начиная с «Ариона», воображением Пушкина прочно завладел ходульный образ пловца в бурном житейском море. Спустя две недели он написал стихотворение «Акафист Екатерине Николаевне Карамзиной» (в черновом автографе (см. III/2, 1147) датируется 31 июля 1827 г.), где сравнивает себя со спасенным от смертоносной бури мореходом:

Земли достигнув наконец,

От бурь спасенный провиденьем.

Святой владычице пловец

Свой дар несет с благоговеньем. (III/1, 64)

Таким образом, счастливое избавление от тягот опостылевшей ссылки и вера в благосклонность Провидения составляли сердцевину переживаний и размышлений Пушкина в июле 1827 года. Он слагает сразу два «гимна избавления» на разные лады.

Спустя два месяца после «Ариона», 17 сентября, Пушкин напишет еще одну вариацию на тему мореплавания, вольный перевод из А. Шенье.

Близ мест, где царствует Венеция златая,

Один, ночной гребец, гондолой управляя,

При свете Веспера по взморию плывет,

Ринальда, Годфреда, Эрминию поет.

Он любит песнь свою, поет он для забавы,

Без дальных умыслов; не ведает ни славы,

Ни страха, ни надежд, и тихой музы полн,

Умеет услаждать свой путь над бездной волн.

На море жизненном, где бури так жестоко

Преследуют во мгле мой парус одинокой,

Как он, без отзыва утешно я пою

И тайные стихи обдумывать люблю. (III/1, 66)

При всей никчемности и серости экзотического антуража, в этом стихотворении выражено творческое кредо зрелого Пушкина. Неоднократно, на разные лады проповедовал он абсолютную независимость боговдохновенного поэта от житейских обстоятельств и отстаивал концепцию самоценности и самоцельности поэтического искусства.

Как видим, стихотворения «Арион», «Акафист Екатерине Николаевне Карамзиной» и «Близ мест, где царствует Венеция златая…» тесно примыкают друг к другу — хронологически, тематически и по смысловым оттенкам. Их подспудный общий тон и образная перекличка становятся еще рельефнее при обращении к рукописям поэта. Так, в черновике «Гондолиера» (как озаглавил его Пушкин в перечне произведений, предназначаемых для издания, см. III/2, 1148) вместо «тихой музы полн» есть вариант «тихо бога полн» (III/1, 601), который явственно аукается со словами «беспечной веры полн» в «Арионе», так же, как и с «набожным пловцом» в черновике «Акафиста Екатерине Николаевне Карамзиной» (III/1, 597).

Если трактовать «Арион» в традиционном духе, придавая ему «декабристское» звучание, он стоит особняком среди прочих пушкинских произведений той поры, напрочь выбиваясь из биографического и творческого контекста. Тогда невозможно понять, что же именно подразумевал поэт, говоря о «гимнах прежних», и почему его вера названа «беспечной».

Но давайте попробуем отследить характерное для пушкинской лирики «замыкание в тематический цикл», по удачному выражению Б. В. Томашевского^72. Тогда безмятежный сладкопевец-гондольер подсвечивает и проясняет смыслы, которые невнятно брезжат в «Арионе».

Подобно венецианцу, который «тихо бога полн», поет «без отзыва утешно», «для забавы, без дальных умыслов», полный «беспечной веры» певец из «Ариона» в любых обстоятельствах и невзирая на превратности судьбы сохраняет верность своему поэтическому призванию. И до, и после кораблекрушения он распевает все те же гимны.

В этот тематический ряд органически включается и стихотворение «Поэт» («Пока не требует поэта…»), написанное через месяц после «Ариона», 15 августа 1827 г. Образ чуждого внешнему миру боговдохновенного поэта, довольно смутный в «Арионе», здесь выражен гораздо четче.

Нетрудно заметить, что стихотворение «Близ мест, где царствует Венеция златая…» служит непосредственным связующим звеном между «Арионом» и такими стихотворениями, как «Поэт» (1827), «Поэт и толпа» (1828), «Поэту» (1830). Именно «Арион» стал истоком этого тематического цикла манифестов, и в нем отчетливо вырисовывается переплетение излюбленных пушкинских мотивов той поры: певец на челне в бурном житейском море, вдохновленный Богом избранник, высоко вознесенный над толпой сладкопевец, чуждый всякого утилитаризма, будь то нравственного или политического.

Мы наконец расшифровали «Арион». Это не только «гимн избавления», но и стихотворение о сакральном и надмирном жребии поэта, его полной независимости от внешних обстоятельств, будь то «народный кумир», «бессмысленный народ», «людская молва» или бури «на море жизненном».

Вот почему преисполненный беспечной веры певец продолжает распевать «гимны прежние» после кораблекрушения. Юношеские крамольные стихи Пушкина тут просто ни при чем, он совсем не то имел в виду.

Однако из-за небрежности поэта к тексту густо примешаны побочные смыслы. В стихотворение можно привчитать как равнодушие к гибели пловцов — изрядно шокирующее, но для Пушкина вполне естественное, — так и несуществующую присягу поэта делу декабристов.

Легко понять, почему Пушкин допустил неряшливое замутнение сути стихотворения, не имеющее ничего общего ни с художественной глубиной, ни с поэтической неоднозначностью. Он попросту не разобрался, что же именно у него написалось в ходе муторной и многослойной поздней правки.

Сомневаться тут не приходится, ведь несколькими строчками ранее слово-затычка «в тишине», вставленное в стихи задним числом, порождает совершенно абсурдную картину: гребцы работают веслами неслышно, а певец распевает гимны беззвучно.

Некогда Б. В. Томашевский, полемизируя с нелепой отсебятиной интерпретаторов Пушкина, мимоходом высказал очень точную мысль: «в прочно построенном художественном произведении значение слова определяется всецело контекстом, который отсекает все паразитические ассоциации. Возникновение этих паразитических ассоциаций, насколько оно не построено на сознательном расчете (каламбур, двусмысленность и т. п.), есть порок художественного слова»73.

Увы, стихотворение «Арион» представляет собой хрестоматийный образчик пресловутых «паразитических ассоциаций», неумолимо порождаемых контекстом. Из-за нередкой у Пушкина каверзной двусмысленности сместились акценты, исказились смысловые пропорции, а читателей заворожило аллегорическое упоминание о декабристах.

Будучи, по замыслу автора, «гимном избавления» и заодно декларацией верности поэтическому призванию, наделенный ложным политическим звучанием «Арион» по цензурным условиям не вошел ни в посмертное издание собрания сочинений Пушкина, ни в основные тома издания Анненкова (см. III/1, 1144). Опубликованное анонимно в № 43 «Литературной Газеты» в 1830 г., стихотворение впоследствии пролежало почти тридцать лет под спудом, и лишь в 1857 г. оно вышло в свет за подписью Пушкина в журнале «Современник», а затем было включено Анненковым в VII дополнительный том собрания сочинений.

Поразительно, с какой триумфальной силой паразитические ассоциации вывернули понимание стихотворения наизнанку и определили его дальнейшую судьбу!

Впоследствии «Арион» оказался успешно изуродован на прокрустовом ложе советского литературоведения и приобрел незыблемую репутацию революционного политического манифеста. Это сплошное недоразумение длится по сей день и, как ни печально, тухлая отрыжка мертвой идеологии до сих пор служит духовной пищей для школьников. Представьте себе, в современном учебнике литературы для десятого класса средней школы восхваляется «верность Пушкина декабристскому братству», о коей якобы свидетельствует «целый ряд стихотворений», среди которых, разумеется, упомянут «Арион»74.

Нелепая и тенденциозная трактовка «Ариона» приобрела статус канонической.

К примеру, поэт и эссеист А. Д. Алехин (кстати, главный редактор поэтического журнала «Арион») пишет: «Давайте припомним, опираясь только на текст, чем занимался пушкинский Арион после того, как в застигшую корабль бурю потерял всех своих товарищей. Если не присочинять лишнего, то, поблагодарив, вероятно, богов за чудесное избавление и разложив платье на просушку… пел. Причем пел прежние гимны, т. е. — те самые, полные „беспечной веры“, какими во время не предвещавшего беды плавания радовал — и вдохновлял — „пловцов“, ворочавших „мощны веслы“. Вообразите себе этого мирно распевающего на солнышке под скалою грека — редкое бессердечие! Фёдор Михайлович, учитывая известный пассаж про поэта после Лиссабонского землетрясения, были бы недовольны…

Помнится, школьный учебник трактовал иначе: про оду „Вольность“ и послания декабристам. Но достаточно просмотреть корпус стихов, написанных певцом Людмилы и Руслана после 14 декабря 1825 года, чтобы усомниться в сделанном поэтом „гражданственном“ выборе — даже если он имел его в виду, сочиняя стихотворение. Оно и правда о себе. И выбор был, правда, сделан. Пушкин не сделался чем-то вроде „декабристского Солженицына“. Зато оставил нам „На холмах Грузии лежит ночная мгла“ и „Пьяной горечью Фалерна“…

Арион — поэт par excellence, и получился у Пушкина, пусть против воли, как раз таким. Удивительно ли, что поэт выбирает — поэзию?»75.

В приведенном отрывке А. Д. Алехин глазом опытного редактора подметил все разнородные побочные смыслы, коварно затесавшиеся в стихотворение. Но гипнотически неодолимая трактовка из школьного учебника ставит все с ног на голову и понуждает эссеиста сделать ошибочные выводы на основе совершенно точных наблюдений. Ведь образ Ариона с его черствым безразличием к чужой смерти и несокрушимой приверженностью к песнопениям сложился не «против воли» автора, а как раз наоборот, в полном соответствии с пушкинской натурой и его идеалом поэта.

Впрочем, может показаться, что история опубликования «Ариона» противоречит предложенной нами трактовке его содержания.

Вот что пишет, например, Г. С. Глебов: «Необычайная судьба постигла эту пьесу. Три года „Арион“ лежал без движения у Пушкина. Ни в одном из известных нам документов этих лет, — писем, записок и т. п. Пушкина и его близких, — мы не находим упоминания об „Арионе“. Поэт, повидимому, считал опасным не только печатать, но даже говорить о нем в обстановке террора. Только через три года „Арион“ был без подписи напечатан в № 43 „Литературной Газеты“ от 30 июля 1830 г. Отсутствие подписи вызывалось, повидимому, желанием Пушкина избежать возможных „применений“»76.

Ну что ж, попробуем разобраться, какие именно житейские обстоятельства подвигли поэта на публикацию столь опасного и предосудительного произведения, как «Арион».

17 марта 1830 г. генерал Бенкендорф посылает Пушкину письмо (XIV, 70) с выговором за самовольную отлучку из Петербурга в Москву.

В ответном послании от 24 марта бывший вольнодумец и бунтарь опасливо жалуется шефу жандармов: «Несмотря на четыре года уравновешенного поведения, я не приобрел доверия власти. С горестью вижу, что малейшие мои поступки вызывают подозрения и недоброжелательство. Простите, генерал, вольность моих сетований, но ради бога благоволите хоть на минуту войти в мое положение и оценить, насколько оно тягостно. Оно до такой степени неустойчиво, что я ежеминутно чувствую себя накануне несчастья, которого не могу ни предвидеть, ни избежать. Если до настоящего времени я не впал в немилость, то обязан этим не знанию своих прав и обязанностей, но единственно вашей личной ко мне благосклонности. Но если вы завтра не будете больше министром, послезавтра меня упрячут» (XIV, 73, 403, — франц.).

Не вызывает сомнений ни искренность пушкинских горестных сетований, ни то, насколько бывший ссыльный дорожил «доверием власти».

Мало того. 6 апреля 1830 г. Пушкин вторично сватается к Н. Н. Гончаровой, и на сей раз ему отвечают согласием. 16 апреля жених посылает из Москвы Бенкендорфу письмо (XIV, 77, 405–406, франц.), в котором сообщает: «Я женюсь на м-ль Гончаровой, которую вы, вероятно, видели в Москве. Я получил ее согласие и согласие ее матери; два возражения были мне высказаны при этом: мое имущественное состояние и мое положение относительно правительства». Свое щекотливое положение он описывает напрямик: «Г-жа Гончарова боится отдать дочь за человека, который имел бы несчастье быть на дурном счету у государя… Счастье мое зависит от одного благосклонного слова того, к кому я и так уже питаю искреннюю и безграничную преданность и благодарность». А заодно Пушкин просит позволения опубликовать «написанную в ссылке трагедию о Годунове», фактически запрещенную царем три с половиной года тому назад (см. XIII, 313).

Как видим, поэт жаждет счастливой семейной жизни и туго набитого кошелька, он прекрасно сознает, что и то, и другое напрямую зависит от царя и достижимо лишь при условии безупречной благонамеренности. В таких обстоятельствах публикация фрондерского стихотворения выглядит не только крайне дерзкой, но и запредельно безрассудной.

Ответным письмом, датированным 28 апреля, глава III Отделения извещает Пушкина, что «государь принял с чувством благосклонного удовлетворения» известие о предстоящей женитьбе поэта и разрешил напечатать «Бориса Годунова».

Вот что пишет Бенкендорф с ведома и по поручению императора: «Что же касается вашего личного положения, в которое вы поставлены правительством, я могу лишь повторить то, что говорил вам много раз; я нахожу, что оно всецело соответствует вашим интересам; в нем не может быть ничего ложного и сомнительного, если только вы сами не сделаете его таким. Его императорское величество в отеческом о вас, милостивый государь, попечении, соизволил поручить мне, генералу Бенкендорфу, — не шефу жандармов, а лицу, коего он удостаивает своим доверием, — наблюдать за вами и наставлять Вас своими советами; никогда никакой полиции не давалось распоряжения иметь за вами надзор. Советы, которые я, как друг, изредка давал Вам, могли пойти Вам лишь на пользу, и я надеюсь, что с течением времени Вы в этом будете всё более и более убеждаться. Какая же тень падает на Вас в этом отношении? Я уполномочиваю Вас, милостивый государь, показать это письмо всем, кому вы найдете нужным» (XIV, 81, 408–409, — франц.).

Заверения Бенкендорфа насквозь лживы, но не о том сейчас речь. После того, как столь желанное для Пушкина «доверие власти» оказалось засвидетельствовано на высшем уровне и в письменном виде, 6 мая состоялась его помолвка с Н. Н. Гончаровой.

И вот спустя всего три месяца Пушкин публикует «Арион».

Вышеизложенные биографические подробности явно указывают на важнейшее обстоятельство. Пушкин напрочь не отдавал себе отчета, какие побочные смыслы заложены им в «Арионе», не улавливал даже тени тех паразитических ассоциаций, которыми кишит стихотворение, и никак не предполагал, что тексту можно приписать политическое звучание. В противном случае он, конечно же, не осмелился бы на публикацию вообще.

Тот факт, что «Арион» впервые был обнародован без подписи автора, также примечателен и нуждается в надлежащем истолковании. Опять-таки Г. С. Глебов усматривает здесь подтверждение своих тенденциозных выкладок: «Пушкин, по всей вероятности, решил в виду острого политического смысла пьесы не раскрывать своего авторства»77.

Однако без подписи автора, вне биографического контекста «Арион» вообще превращается в пустышку, лишенную всякого смысла, не говоря уж об «остром политическом». Обратите внимание, стихотворение беспрепятственно прошло через цензуру, а бдительное III Отделение вообще не обратило на него никакого внимания. И это при том, что «Литературная газета» пользовалась особым неусыпным вниманием тайной полиции.

По знаменательному совпадению, спустя десять дней, в № 45 той же самой газеты появилась другая анонимная публикация. Описание связанного с ней инцидента содержится в статье В. Э. Вацуро: «Дельвиг 9 августа 1830 г. напечатал заметку о выходках против литературной аристократии, со ссылками на историю французской революции; заметка эта, предположительно написанная Пушкиным, кончалась словами: „Avis au lecteur“. Заметка вызвала запрос Бенкендорфа с требованием сообщить, по каким основаниям она пропущена и кто ее автор. Началось цензурное дело, которое тянулось до 24 августа. Дельвиг был вызван для объяснений, но автора не назвал. Бенкендорф сделал ему грубый выговор и предупредил, что впредь за газетой будет особый надзор»78.

Между тем довольно-таки вялое стихотворение «Арион», опубликованное анонимно, не вызвало никакого читательского резонанса, не говоря уж о политическом.

Кстати говоря, насчитывается свыше семидесяти публикаций, которые Пушкин по тем или иным причинам предпринял без подписи или под неясным псевдонимом^79. При этом, что характерно, те немногочисленные стихотворения, в которых содержится малейший призвук политической неблагонадежности, Пушкин не публиковал вовсе. Ясно ведь, почему он так и не отдал в печать одно из самых трогательных и проникновенных своих посланий, «Мой первый друг, мой друг бесценный!..» Для властей не составляло труда угадать адресата этого стихотворения — томящегося в заточенье лицейского друга. И, соответственно, прийти к выводу, что поэт осмелился выразить сочувствие крупному государственному преступнику.

Вообще в своих отношениях с николаевским режимом Пушкин, как уже говорилось, проявлял неизменную осторожность, подчас граничившую с подобострастной трусостью. А миф о беспримерном мужестве свободолюбивого поэта нередко оказывал исследователям медвежью услугу, становясь отправным пунктом для совершенно абсурдных выводов. За примерами недалеко ходить. Г. С. Глебов явно принимает желаемое за действительное, когда пишет: «В самом факте опубликования „Ариона“ можно видеть стремление Пушкина дать знать о себе друзьям-декабристам. Ведь писать им нельзя. Но газета может дойти в „каторжные норы“. Друзья узнают пушкинский стих и без подписи — „ex ungue leonem“… Узнают, что поэт „гимны прежние поет“»80.

Эти домыслы никак не согласуются с действительностью. Известно, что И. И. Пущину, к примеру, удалось прочесть «Арион» лишь спустя 25 лет после его публикации^81.

Кроме того, как раз наоборот, стихотворения, адресованные непосредственно декабристам, Пушкин посылал с оказией, но даже не пытался опубликовать их в периодических изданиях или включить в собрание своих сочинений. Таких произведений насчитывается ровно два: «Мой первый друг, мой друг бесценный!..» (1826) и «Во глубине сибирских руд…» (1826).

Стараниями Г. С. Глебова и в свете биографических подробностей Пушкин выглядит закусившим удила бунтарем, который готов разубедить царя и тайную полицию в собственной благонадежности, а заодно расстроить помолвку с Гончаровой, лишь бы анонимно сообщить декабристам очевидную ложь о «гимнах прежних», не подкрепленную ни единой собственной строчкой. Не в силах совладать с параноидальной революционной одержимостью, поэт проявляет махровое двуличие, которое напрочь не вяжется с дворянской честью, да и с элементарной порядочностью.

А ведь именно так воспринимается публикация «Ариона», если допустить, что автор вложил в это стихотворение политический подтекст. В таком случае Пушкин избрал верный способ доказать, что он был и остался опасным вольнодумцем, что столь удручавшие его подозрения властей справедливы, и что Николая I и Бенкендорфа ему удалось беспардонно обвести вокруг пальца.

IV

Важно разобраться в том, какими соображениями руководствовался Пушкин, публикуя «Арион» без подписи.

Попробуем найти ответ, обратившись к сравнительно недавней статье И. В. Немировского «Декабрист или сервилист? (Биографический контекст стихотворения „Арион“)»82.

Статья обескураживает читателя с первой же фразы: «По своей устойчивости и распространенности миф о „Пушкине-декабристе“ сравним только с противоположным по содержанию мифом о „Пушкине-сервилисте“, или, как деликатно выразился А. Блок, „Пушкине — друге монархии“»83. Надо полагать, слово «миф» здесь означает домысел, устойчивое заблуждение. Но даже в пушкинистике желательно соблюдать закон исключенного третьего, согласно которому два взаимно противоположных суждения не могут быть ложными одновременно. Если автор отвергает этот закон вслед за Г. В. Ф. Гегелем или уточняет его вместе с Н. А. Васильевым и Л. Брауэром, такую причуду нелишне оговорить в специальном пояснении.

Спору нет, «Пушкин-декабрист» является мифическим продуктом преимущественно советской выпечки. Но уже на следующей странице исследователь указывает: «миф о „Пушкине-сервилисте“ характеризуется более устойчивым набором соответствующих ему произведений. Так, по крайней мере до сих пор, никому не удалось оспорить, что в стихотворениях „Стансы“, „Друзьям“, „Герой“, „Бородинская годовщина“ Пушкин выказал свои симпатии просвященному абсолютизму»84(орфография автора).

Следовательно, «Пушкин-сервилист» становится уже не мифом, сиречь вымыслом, а научным фактом. На худой конец — версией, не лишенной достоверности.

Возникает подозрение, что И. В. Немировский питает страсть к употреблению красивых слов, таких, как «миф», не вполне осознавая при этом их словарное значение. В частности, далее в статье он называет Ю. П. Суздальского «безусловным протагонистом» Т. Г. Цявловской^85. Этот солидный древнегреческий термин, обозначающий, как известно, главного персонажа повествования, никак не может быть использован взамен слов «последователь» или «эпигон».

Кроме того, когда автор, подразумевая две альтернативные концепции, говорит об «альтернативных парадигмах»86, ему не мешало бы проверить по словарю, каким содержанием наделено это модное словцо в современной философии науки. А именно, парадигмой называется совокупность ценностей, методов, технических навыков и средств, принятых в исследовательском сообществе в рамках устоявшейся научной традиции.

Увенчивая эту коллекцию ляпсусов, И. В. Немировский поминает «свойственный мифологическому сознанию синкретизм слова и действия»87. Он явно счел зазорным употребить менее наукообразное, но гораздо более точное в данном случае слово «единство».

Видно, грамотность ученого мужа оставляет желать много лучшего, и в результате буква «я» в словосочетании «просвященный абсолютизм» (полную цитату см. выше) уже не выглядит простой опечаткой.

Дальше — больше.

Общеизвестно, что свидание Пушкина с императором Николаем I в Москве, 8 сентября 1826 г. состоялось не в расположенном на Петербургском тракте Петровском замке, как почему-то утверждает ученый^88, а в кремлевском Малом Николаевском дворце, именовавшемся также Чудовым, поскольку он примыкал к ограде одноименного монастыря.

С неодобрительным удивлением И. В. Немировский отмечает, что «Послание в Сибирь» «было недавно рассмотрено как призыв декабристам надеяться на царскую милость» в книге В. С. Непомнящего^89. Однако нелишне знать, что первым предложил такую интерпретацию С. А. Венгеров еще в 1910 г.90.

Цитируя хорошо известную статью А. Мицкевича «Биографическое и литературное известие о Пушкине», опубликованную 25 мая 1837 года во французском журнале «Le Globe» за подписью «друг Пушкина» (un ami de Pouchkine), И. В. Немировский приписывает ее авторство Вяземскому^91, который лишь перевел ее с французского.

Встречу Пушкина с Бенкендорфом исследователь ошибочно датирует 5 июля 1827 г.92, тогда как в этот день глава III Отделения послал поэту приглашение «пожаловать к нему в среду в 2 часа по полудни в его квартиру» (XIII, 331). Соответственно, визит состоялся 11 июля.

Готов признать, что все это досадные мелочи, по которым вряд ли можно судить об уровне общей грамотности и профессиональной добросовестности сотрудников Пушкинского Дома, где И. В. Немировский проработал много лет, или издательства «Академический проект», которое он возглавляет. Но щедрость, с которой ученый муж рассыпает этакие перлы в небольшой по объему статье, весьма настораживает.

Что же касается «Ариона», прежде всего вызывает удивление опрометчивость, с которой И. В. Немировский отметает «продекабристские (?) интерпретации стихотворения». В доказательство исследователь приводит соображение из статьи В. В. Пугачева: «Никто из современников не увидел в стихотворении аллегорического изображения декабристов»93. Тем самым уточняется смысл слова «продекабристские». Выходит, автор отрицает не только извращенное конъюнктурное толкование «гимнов прежних», но и отказывается видеть в стихотворении вполне прозрачные намеки на восстание 1825 г. и последующее возвращение Пушкина из ссылки.

Однако довод В. В. Пугачева выглядит совершенно необдуманным. Напомню еще раз, что «Арион» не включали в собрания сочинений Пушкина до 1857 г. по цензурным соображениям (III/1, 1144), значит, современники безошибочно поняли, о ком идет речь в стихотворении.

Другое дело, без подписи Пушкина и, соответственно, вне связанной с декабристами биографической подоплеки и примешивающихся к ней политических аллюзий «Арион» становится вялой в художественном отношении безделицей, не заслуживающей внимания ни тайной полиции, ни широкой публики. Те, кто угадал автора, разумеется, сочли за благо промолчать, ибо любые упоминания о декабристах были строго запрещены. Всех остальных читателей оно оставило равнодушными.

Возникает необходимость выяснить мотивы, побудившие поэта скрыть свое авторство и тем самым обессмыслить стихотворение.

Впрочем, эти несложные соображения ускользают от И. В. Немировского. С мягкой церемонностью попирая догматику советского образца, он ставит под сомнение «традиционную версию», объясняющую анонимность публикации «Ариона» цензурными причинами. В качестве решающего аргумента он указывает на то, что «в 1831 г. Пушкин включил стихотворение в список для нового издания своих сочинений»94. Впрочем, исследователь забыл упомянуть, что впоследствии поэт вычеркнул «Арион» из этого перечня. Причина такой непоследовательности Пушкина представляется достаточно важной, но ее разъяснение у нас еще впереди.

Задавшись вопросом, почему же Пушкин опубликовал «Арион» без подписи, автор статьи вскользь высказывает догадку о том, что «поэт боялся дать повод для очередных упреков в сервилизме (хотя очень может быть, что мотив „чудесного спасителя“ — Дельфина — исключен из стихотворения именно по этой причине)»95.

Предположение резонное, но далеко не новое, высказанное еще Д. Д. Благим^96, на которого И. В. Немировский почему-то не счел нужным сослаться.

Уделив этой гипотезе всего три строчки, автор тут же начинает подробно развивать собственную концепцию о том, что «Арион» «призван был обобщить личный опыт не только Пушкина, но того относительно широкого круга лиц, который в 1830 г. был сплочен А. А. Дельвигом вокруг „Литературной газеты“». Пушкиновед перечисляет поименно всех, чья биография предположительно оказалась воспетой благодаря анонимной публикации «Ариона»: Ф. Н. Глинка, А. А. Бестужев, В. К. Кюхельбекер, П. А. Катенин, П. А. Вяземский, О. М. Сомов.

Очень странно в этом ряду выглядит В. К. Кюхельбекер, к которому никак нельзя отнести пушкинскую строчку «на берег выброшен волною». Наверно, И. В. Немировский даже не подозревает, что до высылки в Забайкалье в 1836 г. друг Пушкина томился в одиночном заключении, сначала в Петропавловской крепости, затем в Шлисельбургской, Динабургской, Ревельской и Свеаборгской.

Что же касается П. А. Катенина, высланного в 1822 г. из Санкт-Петербурга по распоряжению императора за скандальное поведение в театре, то летом 1825 г. он получил разрешение на возвращение в столицу. Не будучи ни сном, ни духом причастен к восстанию на Сенатской площади, Катенин, соответственно, не нуждался в чудесном избавлении.

Да и судьбы всех прочих перечисленных литераторов не имеют параллелей с участью «таинственного певца».

Общий ход рассуждений И. В. Немировского вкратце таков.

Когда Пушкин опубликовал в 1824 году стихотворение «Демон», некоторые критики «увидели в этой пушкинской элегии отражение личного опыта поэта», а именно, изображение А. Н. Раевского. Таким образом, стихотворение лишалось «обобщающего значения», становясь «однозначной аллегорией, а не символом».

И. В. Немировский указывает, что досадное недоразумение отчасти спровоцировал сам Пушкин. В свое время поэт, прибегнув к эпистолярным уловкам, прямо способствовал распространению слухов о том, что его любовные стихотворения, напечатанные в «Полярной звезде» в 1823 г. и «Бахчисарайский фонтан» содержат интимные признания реальной женщине. Эти плутни впервые подметил и детально рассмотрел Ю. М. Лотман^97, поэтому при изложении его наблюдений, пусть в упрощенном виде, автору статьи не худо бы сослаться на первоисточник.

Задетый «узкобиографическим» пониманием «Демона», Пушкин в 1825 г. решил дать отпор превратным мнениям. Он сделал куцый черновой набросок статьи, разъясняющей подлинную цель стихотворения (XI, 30), но дальше двух абзацев дело не пошло. Овчинка явно не стоила выделки.

Впрочем, как неявно предполагает И. В. Немировский, инцидент оставил в душе поэта неизгладимый след. Поэтому Пушкин написал в 1827 году «Арион», чтобы «обобщить личный опыт» сотрудников «Литературной Газеты», возникшей через два с половиной года. И затем он в 1830 году опубликовал стихотворение анонимно, стремясь разрушить созданный им же самим «образ „романтического поэта“»98.

Поверьте, я не упрощаю и не вульгаризирую мысль автора статьи своим сжатым пересказом, именно таков ход его рассуждений.

При достаточно подробном изложении своей гипотезы И. В. Немировский оставляет без рассмотрения сразу несколько напрашивающихся вопросов: с какой стати Пушкин молча носил в душе бомбу замедленного действия почти шесть лет; почему, взорвав ее, он явно удовлетворился произведенным эффектом и больше не предпринимал аналогичных действий; отчего, помимо вышеупомянутого куцего черновика статьи, никаких письменных или устных замечаний поэта на сей счет не имеется; наконец, не проще ли было воздействовать на читателей написанием и публикацией статьи под собственным именем?

Добавлю, что по ходу этой робкой эпизодической «борьбы» с заблуждениями современиков Пушкин, тем не менее, на протяжении шести лет исправно публиковал под своим именем стихотворения, подчеркнуто продиктованные личными, автобиографическими мотивами. Например, «Мадона» (написано в июле 1830 г., опубликовано в 1831 г.), «Безумных лет угасшее веселье…» (написано в сентябре 1830 г., опубликовано в 1834 г.), «Ответ анониму» (написано в сентябре 1830 г., опубликовано в 1831 г.), «Прощание» (написано в октябре 1830 г., опубликовано в 1831 г.). Перечень относится непосредственно к той поре, когда опубликован «Арион».

Переходя к широкому обобщению, автор статьи утверждает: «Трудно сказать, с какого именно момента, но никак не позднее 1827 г., процесс объективизации лирики, всегда характерный для пушкинского творчества, стал доминировать»99. Поскольку ссылки на других исследователей отсутствуют, именно И. В. Немировский выступает первооткрывателем такого мощного оксюморона, как «объективизация лирики», да еще и применительно к Пушкину, к тому же «всегда». Весьма прискорбно, что интересное наблюдение не подкреплено непосредственно ни цитатами, ни хотя бы названиями стихотворений. Поэтому нелегко понять и саму мысль ученого, и то, как с ней согласуются многие произведения зрелого Пушкина, хотя бы «Моя родословная» (1830) или «Из Пиндемонти» (1836).

И в завершение статьи, посетовав, что «читатели продолжали воспринимать пушкинские стихотворения в рамках того романтического мифа, который сам поэт фактически инспирировал в первой половине 1820-х годов», автор делает вывод: «Пушкин боролся (!) с этой инерцией восприятия, стремясь закрыть для широкого читателя доступ к биографическому контексту своих произведений (поэтому „Арион“ был опубликован анонимно)»100.

Обратите внимание, тут представляется очевидным, что Пушкин в «Арионе» иносказательно воспел эпизод своей биографии. Иначе, в самом деле, преграждать доступ не к чему. Но, по мнению И. В. Немировского, впоследствии поэт опубликовал это стихотворение без подписи, дабы устранить «опасность узкобиографического, а значит и аллегорического, прочтения»101. Столь вычурное поведение Пушкина вызывает, говоря начистоту, серьезные сомнения в его умственной полноценности. При попытке вразумить заблудших современников он выглядит подстать Белому Рыцарю из сказки Кэрролла «Алиса в Зазеркалье», планировавшему выкрасить бакенбарды в зеленый цвет и прикрыться веером, чтобы никто их не увидел.

В целом дело выглядит так. Пробуя объяснить анонимность публикации «Ариона», И. В. Немировский выдвигает сразу две параллельных версии. Тем самым он безнадежно запутывает ключевую проблему, а она состоит в том, как же воспринимал это стихотворение сам автор, в чем он полагал его смысл и цель.

Если Пушкин побаивался упреков в сервилизме, значит, он усматривал в «Арионе» сугубо автобиографичный «гимн избавления».

Если же принять туманное предположение И. В. Немировского о том, что поэт хотел «обобщить личный опыт» литераторов дельвиговского круга, выходит, он сочинил гимн верности либеральному движению.

Соответственно, либо Пушкин проявил робкую непоследовательность, либо вступил в самоотверженную борьбу с «инерцией восприятия» читателей.

Поддержка обеих гипотез на протяжении одной статьи с неизбежностью выводит сей научный труд за рамки здравого смысла.

Коль скоро зашла речь о новейших трактовках «Ариона», обязательному упоминанию подлежит статья «Зачем ты, грозный аквилон…» во внушительной (по объему) книге В. М. Есипова «Пушкин в зеркале мифов»102.

Прежде всего отмечу, что слишком уж эксцентричным выглядит у В. М. Есипова сопоставление стихотворений «Аквилон» и «Арион» на том основании, что оба они содержат «по 16 стихов четырехстопного ямба»103. Тем более, что в «Арионе» все-таки 15 строк.

Не менее загадочна концовка статьи, где автор подводит итог своего исследования: «подлинное содержание двух этих стихотворений сложнее и глубже попыток их интерпретации». Заодно продекларирована убежденность в том, что «эти пушкинские создания не могут быть постигнуты в полной мере»104.

Непонятно, зачем автору понадобилось в заключение изрекать дежурный трюизм панегирического пушкиноведения, давно растиражированный восторженными пошляками. Разве что ему захотелось проиллюстрировать самую обоюдоострую грань «зеркала мифов» о Пушкине, когда, смиренно восторгаясь непостижимостью пушкинских творений, тем самым пушкинист признает собственный труд безнадежным и бессмысленным занятием.

Вообще по ходу своих рассуждений В. М. Есипов обычно соблюдает некий церемониал, согласно которому исследуемая проблема сначала объявляется пустяковой или некорректно поставленной, затем автор обсуждает ее и предлагает свое, нетрадиционное решение, а под конец высказывает опасение, что данный вопрос является вообще неразрешимым. Порядок этапов церемонии, впрочем, произволен, и автор может пройти их в любой последовательности.

Например, В. М. Есипов пишет в связи с «Арионом»: «Остается невыясненным, как нам относиться к образу „кормщика“? Несколько десятилетий назад в советском пушкиноведении всерьез обсуждался вопрос о том, кого следует видеть в этой роли: Пестеля или Рылеева? Сегодня это выглядит курьезом, хотя сама постановка вопроса о „кормщике“ в какой-то степени оправданна»105.

Строго говоря, на схоластическое обсуждение совершенно пустопорожнего и вдобавок тупикового вопроса ученых подвигли не злодеяния советской власти, а застарелая пушкиноведческая привычка ломать копья из-за бессмысленных мелочей. Пионером в области такого околонаучного рукоблудия является П. А. Бартенев, дотошно изучавший, кому и при каких обстоятельствах посвящена та или иная строка Пушкина.

Б. В. Томашевский писал по этому поводу: «Поэзия Пушкина получает для Бартенева свою полноту только тогда, когда он может сказать, какой частный, единичный случай вызвал то или иное стихотворение, о ком именно мог думать Пушкин в момент его создания»106.

Снисходительно помянув замшелый курьез с кормщиком, В. М. Есипов выдвигает ему на замену современный, гораздо более мощный: «В. С. Непомнящий в одной из газетных публикаций предположил, что на роль рулевого в пушкинском „челне“ в „Арионе“ более всего подходит император Александр I, олицетворявший собой историческую эпоху, нередко обозначавшуюся его именем»107. Похвально рвение, с которым В. М. Есипов черпает сведения о новостях пушкинистики из газет, но ему было бы нелишне знать, что это своеобразное предположение высказано В. С. Непомнящим в книге «Поэзия и судьба»108.

Однако тут неизбежно напрашиваются возражения. Согласно официальной версии, император Александр I скончался от холеры 19 ноября 1825 года в Таганроге (занятная легенда о старце Федоре Кузьмиче еще не имела хождения в ту пору, когда Пушкин написал «Арион»). О человеке, умершем от болезни, никак нельзя сказать по-русски, что он «погиб». Этот глагол в его прямом значении применим исключительно к смерти насильственной либо наступившей в результате несчастного случая.

Более того, поскольку десятая строка стихотворения гласит: «Погиб и кормщик и пловец!», — следовательно, вместе с государем Александром I погибло все население Российской империи, кроме А. С. Пушкина. Такой вывод логически следует из догадки В. С. Непомнящего, хотя, впрочем, он не подкрепляется историческими фактами.

Однако В. М. Есипов относится к этой брутальной гипотезе с почтительным сочувствием и даже берет на себя труд подкрепить ее тем соображением, что Александр I вполне заслуживал эпитета «умный», а подтверждение тому, за фатальным неимением оного в текстах Пушкина^109, пришлось извлекать из записных книжек П. А. Вяземского (sic!).

Не в обиду будь сказано, в данном случае исследователь спустя рукава подошел к исчислению и атрибуции предикатов. При выборе между тремя безусловно неглупыми людьми, Пестелем, Рылеевым и Александром I, признак наличия ума не может служить определяющим критерием. Надлежало установить, кто из них отличался сутулостью («на руль склонясь») и молчаливостью («в молчанье правил»). Без этого курьез кажется вялым.

Ввязываясь в полемику о том, кто именно послужил прототипом кормщика, В. М. Есипов уподобляется пушкиноведам середины позапрошлого века, которые «вели споры об обстоятельствах пустых, занимались часто решением вопросов, ни к чему не ведущих», как выразился еще Н. А. Добролюбов^110. Впрочем, автор вполне отдает себе отчет в том, что занялся совершенно зряшным и безнадежным делом: «У нас нет уверенности в том, что этот образ подлежит „расшифровке“. Во всяком случае, пушкинский текст не позволяет этого сделать с достаточной определенностью»111. Тем самым характерный для В. М. Есипова церемониал строго соблюден, хотя два его непременных этапа и спрессованы в одном абзаце.

Проводя параллели между «Аквилоном» и «Арионом», В. М. Есипов отмечает, что в обоих стихотворениях предприняты «попытки воплощения исторического содержания», однако предполагает, что затем «замысел мог усложниться и обрести более универсальные, общеисторические масштабы»112.

В подтексте этого рассуждения чувствуется установка на то, что великому поэту негоже сочинять стихи просто о себе. Будучи гением, он ipso facto обязан мыслить в эпохальном духе. Отраженный в зеркале такого мифа текст провоцирует исследователя на дутые, неоправданно широкие умозаключения. Анализ произведения сводится к стремлению во что бы то ни стало извлечь из него «грандиозное и многозначное содержание»113.

Нельзя не согласиться с В. М. Есиповым, когда он указывает, что «главной темой „Ариона“ является тема собственной поэтической судьбы, поэтического предназначения»114, а пресловутые «гимны прежние» исследователь совершенно правильно трактует «как констатацию творческой свободы и независимости от кого-либо»115. На мой взгляд, именно таковы важные для Пушкина смыслы стихотворения. Но исследователь пренебрегает ими, как чересур мелкими, устремляясь в погоню за призраками смыслов величественных.

В размышлениях об «Арионе» исподволь сквозит убеждение автора в том, что стихотворение, написанное поэтом о собственной судьбе, гораздо менее весомо, чем стихотворение о судьбах России в первой четверти XIX века, а соответственно, и «общеисторическое» звучание намного похвальнее, чем излияния личных чувств. Вряд ли нужно разъяснять, насколько примитивна такая шкала ценностей. Однако именно она, судя по всему, жестко задает траекторию суждений В. М. Есипова.

Как следствие, автор ошибочно выделяет «главное событие, главный сюжетный поворот в развитии указанной темы — „вихорь шумный“, ассоциирующийся с событиями конца 1825 года»116. Именно отсюда в статье развивается причудливая и несуразная трактовка «Ариона».

Исходя из аксиомы о величии Пушкина, автор ищет в творчестве поэта черты, которые должны, по его разумению, свидетельствовать о величии, а еще лучше — обрисовать неуклонное продвижение к величию прямо-таки запредельному. Однако на этом накатанном пути возникают и преткновения.

Вот исследователь указывает на тот несомненный для него факт, что «Аквилон» и «Арион» представляют собой плоды «осмысления Пушкиным истории»117.Заинтригованный читатель жаждет узнать, каков результат этого «осмысления», что же за идеи воплотил в этих двух творениях великий национальный поэт. Представьте себе, как раз об этом В. М. Есипов не говорит ровным счетом ничего. Да и нечего ему сказать, ведь в том же «Арионе» есть лишь аллюзии на исторические события, и только. Не размениваясь на мелочи вроде разъяснения несуществующих пушкинских «осмыслений», автор тут же переходит к истолкованию стихотворения «Туча», в котором «нет намека на какие-либо конкретные события» и «дается общая закономерность, присущая любому историческому потрясению»118.

По мнению исследователя, написавший «Тучу» поэт наконец-то завершил свое упорное восхождение к вершинам мастерства: «Создается впечатление, что Пушкин не был полностью удовлетворен двумя попытками воплощения исторического содержания в форме аллегорических стихотворений, изображающих природные потрясения»119.

Недоосмыслил поначалу, значит. Маху дал, бедолага. Создал у В. М. Есипова впечатление неудовлетворительности своих попыток.

Получается такая вот долгая история со счастливым концом: в 1824 г. Пушкин написал «Аквилон», впрочем, спасовав перед «общими закономерностями», потом в 1827 г. опять принялся осмыслять историю и написал «Арион», но снова не сдюжил, и только в 1835 г. его мытарства достойно увенчались стихотворением «Туча».

В общей сложности, выходит, у поэта одиннадцать лет жизни ушло, покуда он не выучился наконец мыслить «универсально» и не намекать на всякие там события.

Конечно же, гению не пристало топтаться на месте. И разумеется, великий поэт обязан не почивать на лаврах и неуклонно развиваться в том направлении, которое В. М. Есипов сочтет наиболее глубоким и масштабным. Иначе и быть не может.

А с другой стороны, получается нестыковка. Если свести в одну фразу все, сказанное об «Аквилоне» и «Арионе» в целом на протяжении статьи, то выйдет, что они «вмещают грандиозное и многозначное содержание, непостижимо сложны и глубоки в своем универсальном общеисторическом звучании». Именно так, не правда ли? Но вдруг, на фоне эдаких комплиментов в юбилейно-фанфарном духе, эти два произведения оказываются всего-навсего «попытками», не удовлетворившими привередливого Пушкина.

Здесь автор вдруг затрагивает средоточие проблемы.

Это не Пушкин, а Есипов ощутил подсознательно, что оба стихотворения далеко не безупречны. А может, он вполне осознает, в чем тут загвоздка, поскольку упомянул об аллегоричности стихотворений.

Сам выбор иносказательной формы для автобиографического стихотворения в корне порочен. Ибо с неизбежностью возникают разрывы между подразумеваемым реальным событием и его иносказательным описанием. Таким образом, аллегория уместна при изображении отвлеченных понятий, но решительно непригодна для воплощения исторических или житейских реалий. Именно поэтому она пребывает омертвелым достоянием средневековой поэзии. Широко употреблявшаяся русскими классицистами XVIII века, аллегория уже во времена Пушкина воспринималась как архаика, и к середине XIX столетия она вышла из употребления окончательно. Единственным прибежищем для нее остался жанр басни.

Эти азбучные вещи можно прочесть в любом учебнике по теории литературы. Или хотя бы в «Литературной энциклопедии»: «отличием аллегории от родственных форм образного выражения является наличие в ней конкретной символики, подлежащей отвлеченному истолкованию»120.

Как отмечается в словаре Брокгауза и Ефрона, «аллегории не достает полной пластической яркости и полноты художественных творений, в которых понятие и образ вполне друг с другом совпадают и производятся творческой фантазией неразлучно, как будто сросшимися от природы. Аллегория колеблется между происходящим от рефлексии понятием и хитроумно придуманной его индивидуальной оболочкой и вследствие этой половинчатости остается холодной»121.

Чтобы теоретические постулаты стали нагляднее, давайте разберемся в том, насколько неуклюже и хлипко работает механизм аллегории в «Арионе».

Лишь здравая интуиция подсказывает читателю, что «вихорь» наделен «семантической двупланностью», по выражению Ю. Н. Тынянова^122, в то время, как «весла», «парус» или «скала» не обладают никаким подспудным значением. Однако в самом тексте нет, да и не может быть непосредственных маркеров, размечающих пределы иносказания. Стало быть, в принципе не исключена бредовая возможность порассуждать, например, в какой степени элементом аллегорической конструкции является разостланная на просушку «риза», и не скрывается ли под ней важный смысловой пласт.

Наконец, ничто не препятствует исследователю задаться, чисто по-бартеневски, глубокомысленным вопросом: а не запечатлен ли в «Арионе» под видом «скалы» шеф жандармского корпуса, командующий Императорскою главною квартирою и начальник III отделения собственной Его Величества канцелярии, его превосходительство генерал-лейтенант А. Х. Бенкендорф? Нет надежной гарантии того, что явная смехотворность этого допущения возобладает над стремлением какого-нибудь грядущего пушкиниста непременно предложить новую, своеобразную и плодотворную трактовку «Ариона».

Хуже того, в тексте возникают области явного разлома между изображаемым и подразумеваемым планами.

На иносказательном уровне ясно, почему «челн» плывет «в тишине», ибо речь идет, разумеется, о тайном обществе. Но, как уже отмечалось ранее, проекция этой «тишины» на изобразительный фон приводит к абсурду — певец поет неслышно.

И наоборот, когда четко акцентированное инверсией слово «молчанье» побуждает переключиться на восприятие подоплеки, совсем уж ирреально выглядит «кормщик», безмолвно руководящий сборищем заговорщиков.

Такие капканы для здравого смысла неизбежно расставляет сам принцип раздвоения на два плана, изобразительный и подразумеваемый, поскольку они не могут в точности совпадать.

Немудрено, что В. М. Есипов угодил в одну из таких ловушек. Со снисходительной укоризной он отмечает: «В советском пушкиноведении считалось очевидным, что люди, находящиеся на челне („пловцы“) — декабристы, а поэт — Пушкин, слагающий для них стихи, воодушевляющие их на борьбу с самодержавием»123.

Необходимо уточнить: это «считалось очевидным» задолго до того, как Пушкина принялись уродовать на советский манер. То, что в стихотворении речь идет о декабристах и о самом Пушкине, по-прежнему очевидно и сегодня.

Решив дать бой очевидности, при этом «строго придерживаясь текста стихотворения»124, автор утверждает, что «никакого соответствия столь идеологически однородному сообществу в реальной жизни не существовало: Пушкин никогда не находился в окружении одних только декабристов, он, как известно, не был членом тайного общества»125.

Нет нужды опровергать настолько беспомощную аргументацию. Достаточно учесть, что приведенный В. М. Есиповым довод наглядно вскрывает недоброкачественность художественного приема, использованного Пушкиным. При попытке глубже осмыслить иносказание оно расползается по швам.

Сходным образом, хотя и задолго до В. М. Есипова, рассуждал В. С. Непомнящий: «„Пловцы“, которых было „много на челне“ и которые обозначены объединяющим „мы“, мирно следуют по своим делам, не собираясь предпринимать никаких иных действий, — и „вдруг“ их застигает грянувший внезапно, „с налету“, „вихорь шумный“; если считать всех „пловцов“, „нас“, — декабристами, то получается совершенно ложная картина: в реальной исторической ситуации декабристы были как раз не „мирной“, а „нападающей“ стороной, и „вихорь шумный“ вовсе не обрушился на них „вдруг“, „с налету“, внезапно — он был естественным и вполне ожидаемым следствием их выступления…»126.

В обоих случаях высказано полностью закономерное недоумение, но корень проблемы не нащупан.

Исследователи свято уверены, что имеют дело с гениальным произведением великого поэта, и они даже не подозревают, что на самом деле пытаются подвергнуть логическому анализу нечто иное — плохо совпадающую с реальными событиями, а оттого надтреснутую аллегорию. Подсознательной основой для их аргументации служит сомнительная дедуктивная предпосылка о том, что гениальный поэт никак не может допустить промах. А в результате, подметив крупный смысловой изъян, В. С. Непомнящий приходит к выводу: «„челн“ и „мы“, которых „много“, не могут быть аллегорией заговора»127.

Пытаясь устранить неувязку, исследователь выдвигает предположение о том, что «„челн“ символизирует единое целое государства, отечества (пусть и внутренне противоречивое целое, полное противоборствующих сил), символизирует все общество, пережившее общую катастрофу, „гибель“ целой эпохи»128.

Таким образом, мелкая нестыковка разрастается в полнейший абсурд, и «совершенно ложная картина» становится вовсе бредовой. Как уже отмечалось выше, вряд ли Пушкин в «Арионе» подразумевал, что в 1825 году погибла вся Россия, кроме него самого.

Вдобавок проблема окончательно запутывается. Можно лишь гадать, каким образом В. С. Непомнящий трактует «вихорь шумный», уничтоживший «с налету» Российскую империю, ведь к исходному пункту своих рассуждений исследователь уже не возвращается.

Такая неспособность выстроить связное умозаключение обусловлена, скорей всего, чрезмерной забывчивостью. Ибо, предложив предельно широкое и расплывчатое толкование «гибели» «челна», В. С. Непомнящий спустя один абзац комментирует строку «Я гимны прежние пою…» и уже настаивает на диаметрально противоположном подходе: «здесь, как всегда, когда мы имеем дело с Пушкиным, нужно увидеть совершенно конкретный смысл»129 (курсив добавлен).

Что же касается В. М. Есипова, то он справедливо отвергает «конспиративно-политический характер» стихотворения, но заодно приходит к чересчур радикальному утверждению о том, что в «Арионе» «декабристская тематика в том смысле, в каком ее принято было понимать в советском пушкиноведении, отсутствует»130. По его мнению, «сообщество „пловцов“ на челне — это, скорее, просвещенный слой русского общества»131.

Отрицание декабристской тематики «Ариона» вызвано, надо полагать, вполне естественной аллергической реакцией В. М. Есипова на благоглупости советской пушкинистики. Но в данном случае импульс тотального отторжения заводит в лабиринт противоречий с тем же коварством, что и непереваренные школярские догмы.

Развивая и уточняя свое предположение, автор статьи причисляет к мореходам на челне «собственное окружение Пушкина, опять-таки включающее в себя и декабристов (например, Рылеева, Бестужева, Кюхельбекера, Пущина), но не только их, а и людей далеких от декабристских идей: Карамзина, Жуковского, Вяземского, Дельвига, Плетнева и др.»132.

Полюбуйтесь, что получается. Пушкин до того ловко зашифровал свое «осмысление истории», что на протяжении ста семидесяти двух лет «Арион» понимали превратно. Наконец В. М. Есипов разгадал подлинную суть стихотворения и раскрыл ее в своей статье. Ситуация не слишком правдоподобна.

На самом деле Пушкин воплотил свои переживания и мысли до того небрежно и невнятно, что доставил читателям сомнительное удовольствие веками толковать «Арион» вкривь и вкось. И это не гипотеза, а наглядный факт, лишний раз подтвержденный стараниями В. М. Есипова.

Похоже, исследователь понимает сам, что из внушительного ряда перечисленных им «пловцов» выпадают все, в кого ни ткни. Видно же, что сам прием иносказания в данном случае глубоко порочен, и при попытке сопоставить тексту любые исторические реалии расползается по швам смысл произведения.

Ради подкрепления своей шаткой версии автор использует самый заезженный трюк пушкинистики, а именно, вольное жонглирование словами: «Погибли, как в прямом, так и в переносном смысле, и многие из названных нами выше лиц в реальной жизни: одни были казнены, другие сосланы, третьи, подобно Н. И. Тургеневу, оказались за границей, Карамзин, глубоко потрясенный восстанием декабристов, вскоре умер!»133.

Втискивая неподатливые факты в рамки своей гипотезы, В. М. Есипов не брезгует здесь грубейшей подтасовкой, что не приветствовалось даже в советском литературоведении. Как известно, Карамзин умер 22 мая (3 июня) 1826 г. отнюдь не от нервической горячки, а от воспаления легких. В связи с восстанием декабристов он мог занедужить разве что разлитием желчи, судя по его письму от 19 декабря 1825 г. И. И. Дмитриеву: «Первые два выстрела рассеяли безумцев с „Полярною звездою“, Бестужевым, Рылеевым и достойными их клевретами… Я, мирный Историограф, алкал пушечного грома, будучи уверен, что не было иного способа прекратить мятежа»134.

Не совсем продуктивным выглядит стремление разгромить советскую пушкинистику, оппонируя ей по любому поводу, но при этом привлекая наихудшие орудия из ее арсенала, вроде натяжек, софистических курбетов, а то и прямых подтасовок.

Пожалуй, на этом обсуждение статьи В. М. Есипова можно прекратить.

V

Легко понять, почему «Арион» дожидался печатного станка целых три года. Пушкин вообще предпочитал не спешить с опубликованием стихов. По этому поводу А. А. Дельвиг писал в «Литературной газете»: «Пример Пушкина может быть убедителен. Несмотря на живое, нетерпеливое ожидание многочисленных любителей его поэзии, он ни одного значительного стихотворения не печатает, пока оно не полежит в его портфёле три или четыре года»135.

К тому же, как свидетельствует черновик, поэта многое не устраивало в первоначальном варианте, и он неоднократно принимался вносить правку.

Но довольно сложно судить, какие мотивы побудили Пушкина отправить наконец стихотворение в печать. Возможно, воспоминание о густо исчерканном тексте, погребенном в старой тетради, пробудилось в очередную годовщину казни декабристов.

Вдобавок весной 1830 г. Пушкин оказался под залповым перекрестным огнем газетной и журнальной критики. «Северная Пчела», «Московский Телеграф», «Сын Отечества» и прочие издания наперебой громили недавнего кумира и всеобщего любимца, упрекая его в двуличии, показном фрондерстве, корыстном низкопоклонстве, литературном кумовстве и прочих грехах. Ну, а Пушкин по ходу журнальной склоки вел себя так же низкопробно, как его оппоненты.

Вполне можно предположить, что анонимность публикации продиктована в том числе и опасением дать новую пищу ожесточенным нападкам борзописцев.

Немаловажно и то, что безымянная публикация шла в обход личной цензуры царя, из-за которой Пушкин успел хлебнуть лиха. Стихотворение безусловно могло дать повод к неблагоприятным для поэта заключениям, как изволил выразиться Бенкендорф в письме от 4 марта 1827 г. (XIII, 323).

Выше уже отмечалось, что те стихотворения, в которых властям мог почудиться малейший призвук политической неблагонамеренности, Пушкин благоразумно утаивал. С другой стороны, в перечень анонимных пушкинских публикаций входят, ни много, ни мало, верноподданнические «Стансы» («В надежде славы и добра»), также напечатанные без подписи в «Московском Вестнике» 1828, № 1 (III/2, 1134). Строго говоря, публикация была полуанонимной, поскольку в оглавлении журнала указывалось авторство Пушкина.

В данном случае поэт проявил несомненную щепетильность, которая притом выглядит избыточной и довольно-таки странной. Как уже упоминалось, еще в августе 1827 г., едва получив от своего августейшего цензора дозволение опубликовать «Стансы», он декламировал это стихотворение в кругу друзей, и те с восторгом пили за здоровье царя, «до дна, обмакивая стансы Пушкина в вино»136. Тем не менее, Пушкин затем обнародовал стихотворение без подписи, причем избрал для этого далеко не самое популярное издание, вдобавок не в Петербурге, а в Москве — в оппозиционном императору и сочувствующем декабристам городе, откуда поэт не так давно перебрался в столицу под градом обвинений в ренегатстве, шпионстве и лизоблюдстве.

Наметившуюся связь между «Стансами» и «Арионом» подкрепляют и хронологические данные.

11 июля 1827 г. Бенкендорф принимает Пушкина у себя на дому. Судя по всему, их беседа протекала в духе взаимной благожелательности.

16 июля поэт переписывает «Арион» набело.

20 июля он посылает «Стансы» Бенкендорфу.

22 августа 1827 г. Бенкендорф сообщает Пушкину, что «стихотворения ваши государь изволил прочитать с особенным вниманием» (XIII, 355) и публикация «Стансов» одобрена.

Мотивы, которыми руководствовался Пушкин, вполне прозрачны. Приуроченные к годовщине восстания декабристов и тезоименитству императора, «Стансы» затем полгода лежат втуне. Поэт явно колеблется — скорее всего, он понимал, что льстивый панегирик «палачу декабристов» ляжет несмываемым пятном на репутацию «певца свободы» (так оно впоследствии и вышло).

И вот, после обнадеживающей встречи с Бенкендорфом, наконец решено перейти Рубикон. Пушкин пишет «Арион» и собирается предать «Стансы» гласности.

Продолжим поиск закономерностей. Точно так же, без подписи автора, напечатано в «Телескопе» 1831, № 1 стихотворение «Герой», написанное 19–31 октября 1830 г. Более того, как и «Арион», оно было включено Пушкиным в список стихотворений, предназначаемых для издания, составленный не позднее середины сентября 1831 г., а затем тоже вычеркнуто (см. III/2, 1144 и 1221).

Посылая текст «Героя» М. П. Погодину в начале ноября 1830 г. из Болдино, Пушкин просит: «Напечатайте где хотите, хоть в „Ведомостях“, но прошу вас и требую именем нашей дружбы не объявлять никому моего имени. Если Московская ценсура не пропустит, то перешлите Дельвигу, но также без моего имени, и не моей рукою переписанную». (XIV, 121–122, выделено автором.)

Ясно, почему поэт настаивал на столь строгой конспирации, вдобавок жирно выделив слово «никому», и отчего под написанным в октябрьском Болдино стихотворением значится: «29 сентября 1830, Москва». Посмертную публикацию «Героя», состоявшуюся весной 1837 г. уже под именем Пушкина, («Современник», т. V, 1837, № 1) редакция «Современника» сопроводила письмом М. П. Погодина к П. А. Вяземскому от 11 марта 1837 г. В нем содержалось необходимое для читателей разъяснение: «Разумеется никому не нужно припоминать, что число, выставленное Пушкиным под стихотворением, после многозначительного утешься, 29 сентября 1830, есть день прибытия государя императора в Москву во время холеры» (III/2, 1221).

Исчерпывающе высказался по данному поводу Ю. М. Лотман: «Стихотворение сюжетно посвящено Наполеону: величайшим веянием его поэт считает не военные победы, а милосердие и смелость, которые он якобы проявил, посетив чумный госпиталь в Яффе. И тема и дата под стихотворением намекали на приезд Николая I в холерную Москву. Этим и была обусловлена конспиративность публикации: Пушкин боялся и тени подозрения в лести — открыто высказывая свое несогласие с правительством, он предпочитал одобрение выражать анонимно, тщательно скрывая свое авторство»137.

Жаль, правда, что Ю. М. Лотман не уточнил, где и когда Пушкин высказал хоть единым словечком, и не как-нибудь, а открыто «свое несогласие с правительством» — судя по контексту, с режимом Николая I. Впрочем, может статься, что ученый написал это машинально, не задумываясь.

М. П. Погодин в упомянутом письме с полным на то основанием резюмирует: «В этом стихотворении самая тонкая и великая похвала нашему славному царю. Клеветники увидят, какие чувства питал к нему Пушкин, не хотевший, однако ж, продираться со льстецами»138.

Теперь нетрудно догадаться, что Пушкин стыдливо публиковал без подписи, а затем вымарывал из собрания своих сочинений как раз те стихотворения, которые могли вызвать нарекания и кривотолки в либеральных кругах.

Именно тем, что сам поэт усматривал в «Арионе» только лишь «гимн избавления», объясняется анонимность публикации. Пушкин опасался, что за его подписью это стихотворение может быть истолковано как эгоистичное и малодушное отречение от идеалов декабризма в устах обласканного царем ренегата.

К тому же в тексте «Ариона» заложен еще один малозаметный, но важный нюанс. Давайте присмотримся повнимательнее к концовке стихотворения:

И ризу влажную мою

Сушу на солнце под скалою.

Эти строки Г. С. Глебов комментирует следующим образом: «Поэт говорит о неизменности своих идейных позиций. И продолжает свое поэтическое служение в новой обстановке. Это — важнейший момент. Вместе с тем меняется его чувство жизни — становится более ярким. „Риза влажная“, „Сушу на солнце под скалою“ — это так конкретно, так ярко, что образ кажется почти осязаемым физически. В этих словах с огромной силой выражено ощущение телесности бытия»139 (курсив автора).

Другими словами, аллегорический текст вдруг почему-то переходит в сугубо реалистический план. Исследователь даже не пытается объяснить, с какой стати автору понадобилось завершить подчеркнуто иносказательное стихотворение чисто бытовой, конкретно ощутимой деталью.

Совершенно иного мнения придерживается Д. Д. Благой, утверждающий, что «вся система образов пушкинского поэтического иносказания точно соответствует кроющимся за ней реалиям»140. В связи с этим пушкиновед отмечает: «Что касается метафорического строя двух заключительных строк стихотворения (проникнутые „надеждой славы и добра“ образы „солнца“, „скалы“), в них, бесспорно, отразились все те же иллюзии поэта в отношении Николая I»141.

И в самом деле, согласно канону пиитических аллегорий, под солнцем принято подразумевать царствующего монарха. К сожалению, Д. Д. Благой не делает никаких выводов из своего меткого наблюдения. А зря. При попытке извлечь хотя бы толику смысла из «системы образов пушкинского поэтического иносказания» обнаруживаются занятные детали.

Явная аллегоричность стихотворения понуждает доискиваться заложенного в концовке подтекста. Установка на иносказательность уже закреплена предшествующим концовке текстом, а в силу инерционности восприятия ее невозможно вмиг отбросить при переходе к заключительным строчкам. Возникает обратная диффузия уловленных намеков на зрительный план, формируемый в воображении читателя.

И тогда неизбежно создается впечатление, что поэт выражает «эзоповским языком» примерно следующее. Восстание декабристов привело к их поражению, к позорной казни для одних, опале и ссылке для других, но «таинственный певец» не только уцелел, но легко отделался. Риза певца даже не порвана и не запачкалась, она лишь намокла. Смысл иносказания предельно ясен: репутация поэта в глазах высочайшего начальства оказалась подмоченной, и теперь он приводит ее в порядок — сушится в лучах монаршего благоволения.

Каким бы дурацким ни казалось такое прочтение концовки, достаточно заметить единожды этот побочный пародийный подтекст, и впоследствии от него уже не избавиться.

Согласно Д. Д. Благому, «Арион» представляет собой не просто аллегорию, а «художественное иносказание», «переключающее античную, эзоповскую традицию в реалистический план»142. Если мы попытаемся применить этот респектабельный тезис к заключительным строчкам стихотворения, то будем вынуждены зримо представить себе, как поэт щеголяет пред ликом государя-солнца без ризы, в костюме Адама. Возникает довольно-таки колоритный, но вполне объяснимый образ. Надо полагать, здесь подразумевается, что на достопамятной аудиенции в Чудовом дворце Пушкин полностью обнажил душу перед Николаем I и в награду оказался согрет царскими милостями.

Шутки шутками, но не приходится сомневаться, что Пушкин, завершая свой «гимн избавления», вполне сознательно упомянул солнце, олицетворяющее благодетельного монарха. С учетом этого обстоятельства мы наконец можем оценить в должной мере застенчивость поэта, опубликовавшего «Арион» с трехлетним запозданием, анонимно и в обход личной цензуры царя. Ведь Пушкин уже имел случай убедиться, к чему ведет избыточное подобострастие: в 1828 г. у Николая I хватило ума и такта, чтобы одобрить тошнотворно льстивое стихотворение «Друзьям», но запретить его публикацию^143.

Поэт попросту не заметил, какой пародийный клубок паразитических ассоциаций неумолимо влечет за собой уподобление царя солнцу. И приключился ляпсус гораздо похлеще, чем плеск весел и гимны певца, которые не нарушают тишины.

* * *

Тщательный анализ «Ариона» выявил целый букет несуразиц. И это не просто забавные разрозненные мелочи, а повторяющиеся структурные особенности, которые проецируются на творчество поэта в целом. Увы, из подмеченных нами пушкинских огрехов вытекают суждения обобщающего свойства. Накопилось достаточно оснований для итогового вывода, столь же непривычного, сколь неутешительного.

Итак, Пушкин слагал стихи довольно-таки бездумно, во всяком случае, не сверяясь тщательно с тем впечатлением, которое текст может произвести на читателя. В ходе работы над черновиком он не заботился об отсечении побочных смыслов и, более того, не замечал их вовсе. Рассмотренные нами казусы с «Посланием в Сибирь» и «Арионом» свидетельствуют об этом весьма наглядно.

При всей своей очевидности, наш вывод совершенно не вяжется с репутацией великого мастера, который отшлифовывал свои стихи до предельного совершенства с титаническим трудолюбием. Возникает необходимость рассмотреть и эту грань мифа о Пушкине.

До того, как пушкинские черновики стали доступными для исследователей, в воображении читателей прочно укоренилась легенда о том, что якобы Пушкин всегда творил экспромтом, непринужденно и легко, с прирожденной грацией и естественностью, наподобие того, как издает свои трели певчая пташка. Такое заблуждение проистекало из того, что пушкинской поэзии действительно присущи бесподобное изящество, богатство и обаяние интонации. Тем более, в юношеских стихах поэт нередко изображал себя «повесой праздным», гулякой и лентяем.

Впоследствии непосредственное изучение рукописей поэта породило в пушкинистике не менее легендарное представление о неистовом трудоголике, у которого лишь в результате огромной работы получались безукоризненные стихи. «Стиховая работа Пушкин, с опубликованием черновиков, совершенно разрушила ходкую в первой половине XIX в. (когда рукописи его были недоступны) легенду о Пушкине-экспромтере»144, — отмечал Ю. Н. Тынянов.

Густо исчерканные пушкинские черновики неизменно вызывают слащавый восторг исследователей. В панегириках Великому Труженику Пушкину явственно звучат дидактические нотки, совсем уж неуместные применительно к поэту, который терпеть не мог душеспасительных рассусоливаний.

Приведу несколько характерных цитат.

Например, А. Г. Цейтлин пишет: «Пушкин ценен для нас своим художественным мастерством… своей высокой культурой неустанного творческого труда»145.

Схожий поучительный тон слышится в словах В. В. Вересаева: «Та легкость и простота, которой мы изумляемся в стихах Пушкина, была плодом огромнейшего, никому со стороны не видного труда»146.

С отменной пышностью высказывается Л. П. Гроссман: «Пушкин в своем стремлении к законченности и гармонии не знал предельной черты. Его рукописи, испещренные бесчисленными дополнениями и вариантами, представляющие подчас сплошную сетку перечеркнутых строк, непререкаемо свидетельствуют о беспримерной воле поэта-мастера воплотить представший ему образ во всей его силе, чистоте и стройности»147.

Похоже, именно этот пассаж Гроссмана подразумевал Абрам Терц, когда он сочно съязвил: «Позднейшие биографы с вежливой улыбочкой полицейских авгуров, привыкших смотреть сквозь пальцы на проказы большого начальства, разъясняют читателям, что Пушкин, разумеется, не был таким бездельником, каким его почему-то считают. Нашлись доносители, подглядевшие в скважину, как Пушкин подолгу пыхтит над черновиками»148.

На самом деле изобилие черновых правок объясняется не приписываемым Пушкину трудолюбием, а попросту его взрывным темпераментом и неизменной привычкой с ходу записывать все, что взбрело на ум в приступе вдохновения.

В статье Б. В. Томашевского «Пушкин. Современные проблемы историко-литературного изучения» есть исчерпывающее описание того, как Пушкин работал с рукописью: «Пушкинский процесс творчества представляется обычно в следующем виде. Сперва мы имеем так называемый первоначальный черновик (для больших произведений им предшествует „план“), который у Пушкина носит характер стенограммы творческого процесса. Он записывает слова прежде, чем они сложились в фразу, прежде, чем сочетались в стих. Эти полуфразы располагаются стиховым рисунком на бумаге, здесь же заносятся варианты, одни слова зачеркиваются, другие надписываются, часто зачеркнутое восстановляется, и так до тех пор, пока не слагается картина стихотворения. Но подобный черновик, если в нем даже есть стихотворный скелет, — представляет собой только сырой материал для произведения. После этого начинается сводка его воедино. Сводная рукопись представляет обычно выборку из черновика связной стиховой редакции. Сводка подвергается уже мелочной стилистической отделке — одни слова заменяются другими, не нарушая целостности фраз и стихов, — и очень часто — композиционной обработке, в которой отсекаются иной раз крупные части стихотворений. После такой работы стихотворение перебеляется»149.

Из наблюдений Томашевского явствует, что хваленые пушкинские черновики являются всего лишь плодом привычного рабочего ритуала. Разумеется, сугубо индивидуальный способ работы с текстом никак не соотносится со степенью одаренности или же трудолюбия. В. Я. Брюсов по этому поводу разъяснял: «Есть два метода творческой работы писателя. Некоторые сначала долго обдумывают свое будущее произведение, пишут его, так сказать „в голове“, переделывая, поправляя мысленно, может быть, десятки раз каждое выражение; на бумаге они записывают только уже готовые строки, которые впоследствии, конечно, могут быть еще раз изменены. Так писал, например, Лермонтов. Другие, и таких меньшинство, берутся за перо при первом проблеске поэтической мысли; они творят „на бумаге“, отмечая, записывая каждый поворот, каждый изгиб своей творческой мысли, весь процесс создания запечатлевается у таких писателей в рукописи; рукопись отражает не только техническую работу над стилем, но и всю психологию поэта в моменты творчества. Так писал Пушкин»150.

Таким образом, в пушкинских черновиках запечатлена всего лишь специфическая технология работы над стихами. Сама по себе она не дает оснований для наивных выводов о количестве и, тем более, качестве литературного труда.

До наших дней дошло не так уж много мемуарных свидетельств о том, как Пушкин трудился над своими произведениями. Пожалуй, они заслуживают развернутого цитирования.

Начнем с воспоминаний штаб-ротмистра М. В. Юзефовича, дружившего с братом поэта. Пушкин познакомился с ним во время поездки на Кавказ в 1829 году.

«Из всех времен года Пушкин любил более всего осень, и чем хуже она была, тем для него было лучше. Он говорил, что только осенью овладевал им бес стихотворства, и рассказывал по этому поводу, как была им написана „Полтава“. Это было в Петербурге. Погода стояла отвратительная. Он уселся дома, писал целый день. Стихи ему грезились даже во сне, так что он ночью вскакивал с постели и записывал их впотьмах. Когда голод его прохватывал, он бежал в ближайший трактир, стихи преследовали его и туда, он ел на скорую руку, что попало, и убегал домой, чтоб записать то, что набралось у него на бегу и за обедом. Таким образом слагались у него сотни стихов в сутки. Иногда мысли, не укладывавшиеся в стихи, записывались им прозой. Но затем следовала отделка, при которой из набросков не оставалось и четвертой части. Я видел у него черновые листы, до того измаранные, что на них нельзя было ничего разобрать: над зачеркнутыми строками было по нескольку рядов зачеркнутых же строк, так что на бумаге не оставалось уже ни одного чистого места. Несмотря, однако ж, на такую работу, он кончил „Полтаву“, помнится, в три недели!»151.

Дипломат Н. М. Смирнов, муж А. О. Смирновой-Россет, камер-юнкер, близкий друг поэта, пишет в своих мемуарах о Пушкине: «как скоро приезжал он в деревню и брался за перо, лихорадка переливалась в его жилы, и он писал, не зная ни дня, ни ночи. Так писал он, не покидая почти пера, каждую главу „Онегина“; так написал он почти без остановки „Графа Нулина“ и „Медного всадника“. Он писал всегда быстро, одним вдохновением, но иногда, недовольный некоторыми стихами, потом с гневом их марал, переправлял: ибо в его глазах редко какой-нибудь стих выражал вполне его мысль»152.

В обоих случаях мемуаристы, не будучи очевидцами, излагают рассказы самого поэта. М. В. Юзефович говорит об этом прямо, а Н. М. Смирнов, естественно, не навещал Пушкина в деревне, да и упомянутый им «Граф Нулин» написан задолго до того, как в 1828 году состоялось их знакомство.

Тем интереснее становится непосредственное свидетельство из первых рук. Шурин Пушкина С. Н. Гончаров вспоминал: «По окончании обеда он сел со мною к столу и, продолжая свой рассказ, открыл машинально Евангелие, лежавшее перед ним, и напал на слова: „Что ти есть имя? Он же рече: легеон: яко беси мнози внидоша в онь“. Лицо его приняло незнакомое мне до тех пор выражение; он поднял голову, устремил взор вперед и, после непродолжительного молчания, сказал мне: „принеси скорей клочок бумаги и карандаш“. Он принялся писать, останавливаясь, от времени до времени задумываясь и часто вымарывая написанное. Так прошел с небольшим час; стихотворение было окончено. Ал. Серг. пробежал его глазами, потом сказал: „слушай“»153.

Все процитированные выше авторы воспоминаний принадлежат к числу людей, близко знавших Пушкина, и благодаря им можно составить достоверное общее представление о том, как он работал над стихами. Охваченный вдохновением поэт быстро набрасывал на бумагу пришедшие в голову строчки, затем столь же лихорадочно их вымарывал.

При такой бешеной, горячечной торопливости становятся попросту неизбежными ошибки всякого рода и калибра. Конечно же, самоцельное смакование этих огрехов стало бы лишь нелепой бестактностью по отношению к памяти великого поэта, и оно никак не могло бы умалить его несомненных достоинств и заслуг. Но все эти невольные двусмысленности, паразитические ассоциации, наконец, очевидные прегрешения против здравого смысла нельзя окутывать благоговейным умолчанием. Они должны все-таки стать предметом научного анализа в тех случаях, когда небрежность Пушкина влечет за собой искаженное понимание его наследия. А подобные случаи, как мы убедились, далеко не единичны.

Весомую лепту в превратное восприятие пушкинского творчества вносит мифологема о его замечательном трудолюбии. Между тем она совершенно не согласуется с фактами.

Собственноручные признания в лености проходят рефреном через стихи и переписку поэта с младых ногтей и до последних лет жизни. Приводить здесь подборку соответствующих цитат вряд ли целесообразно, поскольку они могут показаться иронической бравадой при взгляде на внушительный академический шестнадцатитомник произведений, созданных Пушкиным за неполных тридцать семь лет жизни.

Впрочем, интересно отметить, что в произведениях Пушкина слово «лень» встречается 78 раз, а прилагательное «ленивый» употреблено 53 раза^154. Эти показатели достаточно весомы.

Хотя Пушкин склонен поминать свою лень с мягкой иронией, Ю. М. Лотман глубокомысленно усматривает в ней героическую мотивацию: «Шалость и Лень становились условными обозначениями неподчинения мертвенной дисциплине государственного бюрократизма. Чинному порядку делового Петербурга они противостояли как протест против условных норм приличия и как отказ принимать всерьез весь мир государственных ценностей»155. Эти измышления беспочвенны, поскольку Пушкин в своем творчестве нигде ни сном, ни духом не поминает бюрократический аппарат. В поле его поэтического зрения попросту отсутствует государственная чиновная машина, и он, стало быть, вовсе не выстраивал свою жизнь и творения как тотальную оппозицию бюрократии. Здесь Ю. М. Лотман чересчур вольно трактует вещи, которым трактовка, пожалуй, и не требуется.

Как известно, основы характера проявляются у человека еще в детстве и, чаще всего, остаются неизменными на протяжении жизни. Отзывы лицейских педагогов об их юном питомце совершенно единодушны.

А. П. Куницын: «Пушкин весьма понятен, замысловат и остроумен, но крайне не прилежен».

Е. А. Энгельгардт: «он боится всякого серьезного учения».

Я. И. Карцов: «Очень ленив, в классе не внимателен и не скромен, способностей не плохих».

М. С. Пилецкий-Урбанович: «Прилежание его к учению посредственно, ибо трудолюбие еще не сделалось его добродетелью».

С. Г. Чириков: «Легкомыслен, ветрен, неопрятен, нерадив»156.

Петербургские похождения юного Пушкина представляют собой интерес во многих отношениях, но здесь мы ограничимся описанием его отношения к литературному труду.

Брат поэта вспоминает о той поре: «По выходе из Лицея Пушкин вполне воспользовался своею молодостью и независимостью. Его по очереди влекли к себе то большой свет, то шумные пиры, то закулисные тайны. Он жадно, бешено предавался всем наслаждениям». При этом литература отступила на задний план: «Поэзиею Пушкин занимался мимоходом, в минуты вдохновения»157.

Вчерашний лицеист будоражил умы старших собратьев по перу сочетанием яркого многообещающего таланта и редкостной лени.

Арзамасец А. И. Тургенев сообщает В. А. Жуковскому в письме от 12 ноября 1817 г. о том, что Пушкина-Сверчка ежедневно бранит «за его леность и нерадение о собственном образовании»158. Спустя год А. И. Тургенев сетует в письме П. А. Вяземскому: «Праздная леность, как грозный истребитель всего прекрасного и всякого таланта, парит над Пушкиным»159.

Той же осенью и К. Н. Батюшков высказывал, в свой черед, А. И. Тургеневу опасения, что, «как ни велик талант Сверчка, он его промотает»160.

Как видим, усидчивость и прилежание отнюдь не входили в число добродетелей молодого Пушкина. Однако и в зрелые годы он не слишком изменился.

П. Я. Чаадаев в письме Пушкину от 18 сентября 1831 г. добродушно замечает: «Нащокин говорит, что вы поразительно ленивы» (XIV, 227, 439 — франц.). Фраза примечательная, с учетом того, что П. В. Нащокин был одним из самых закадычных друзей поэта.

А в записках К. А. Полевого упомянут показательный эпизод: «У Пушкина был рукописный подстрочный перевод „Конрада Валенрода“, потому что наш поэт, восхищенный красотами подлинника, хотел, в изъявление своей дружбы к Мицкевичу, перевести всего „Валенрода“. Он сделал попытку, перевел начало, но увидел, как говорил он сам, что не умеет переводить, т. е. не умеет подчинить себя тяжелой работе переводчика»161.

Речь здесь идет о едва ли не лучшем из пушкинских переводов, «Сто лет минуло, как тевтон…» (III/1, 93–94), датируемом январем-мартом 1828 г. (III/2, 1156).

Помнится, лицейский надзиратель М. С. Пилецкий-Урбанович отмечал, что в характере его тринадцатилетнего питомца Александра «вообще мало постоянства и твердости»162. Судя по запискам Полевого, благотворных перемен не воспоследовало и на исходе третьего десятка лет.

Автор объемистого романа в стихах снабдил своего героя множеством личных черточек, и когда в первой главе сообщается, что «труд упорный» Онегину «был тошен» (ЕО, 1, XLIII), как ни странно, эти строки безусловно автопортретны. При всем своем виртуозном владении техникой стихосложения Пушкин был органически лишен способности к упорному систематическому труду.

Казалось бы, такой изъян для поэта несущественен. Но это лишь кажется. Если стихотворцу недостает упорства, чтобы стать кропотливым и въедливым редактором для самого себя, он рискует стать посмешищем. Даже колоссальный врожденный дар не избавит его от оплошностей и не защитит от критических уколов. И тем паче неповадно ему браться за крупные произведения, где нехватка прилежания становится гораздо заметней. Того и гляди, журнальные критики начнут попрекать водянистостью, безмыслием, верхоглядством, а могут и вовсе объявить с прискорбием, что подававший огромные надежды блистательный талант исписался вдрызг. Да-да, и такое в жизни бывает.

Теперь я приведу цитату, а вы, читатель, попробуйте угадать ее автора.

«По-видимому рассеянный и невнимательный, он из преподавания своих профессоров уносил более, нежели товарищи. Но все отличные способности и прекрасные понятия о назначении человека и гражданина не могли защитить его от тех недостатков, которые вредили его авторскому призванию. Он легко предавался излишней рассеянности. Не было у него этого постоянства в труде, этой любви к жизни созерцательной и стремления к высоким отдаленным целям».

Угадали, кто? Представьте себе, это написал не злоехидный пасквилянт Булгарин, не саркастический педант Воейков и не суровый глубокомысленный Надеждин. Так высказался близкий задушевный друг Пушкина, его преданный литературный соратник П. А. Плетнев^163.

Скорей всего, именно слабохарактерностью и отсутствием усидчивости, а не высокой требовательностью к себе объясняется внушительное количество неоконченных пушкинских произведений и в стихах, и в прозе. Да и сам Пушкин признавался В. И. Далю в 1833 году: «Я на вашем месте сейчас бы написал роман, сейчас; вы не поверите, как мне хочется написать роман, но нет, не могу: у меня начато их три, — начну прекрасно, а там недостает терпения, не слажу»164.

Суммируя вышеизложенные свидетельства, приходится признать, что Пушкину были присущи рассеянность, невнимательность, торопливость, небрежность и лень. Это в один голос и независимо друг от друга отмечают наиболее близкие друзья и знакомые, которых никак нельзя заподозрить в предвзятости.

Приведенная мной подборка цитат выглядит карикатурным сгущением красок лишь по контрасту со слащавым мифом о безупречном Пушкине. И если она кажется нарочито однобокой, то лишь потому, что воспоминания современников поэта, увы, не содержат ни одного противоположного свидетельства.

Должен оговориться, что в мои намерения вовсе не входит опорочить Пушкина или, что еще смешнее, предъявить ему моральный счет. Среди особенностей его натуры меня не интересуют малозначительные — например, гастрономические пристрастия вроде любви к печеному картофелю. В своих статьях о Пушкине я счел необходимым прибегнуть к непредвзятому и детальному рассмотрению лишь тех существенных личных качеств, которые непосредственно проливают свет на пушкинское наследие, объясняют духовное и творческое развитие поэта.

Как выяснилось, именно эти качества подверглись наибольшей мифологизации. И дело тут не только в убожестве и лживости пропаганды, которая сияет реликтовым излучением на развалинах Советского Союза. Беда в том, что насаждается и господствует совершенно искаженное восприятие Пушкина, хотя его творчество провозглашено величайшим и ценнейшим достоянием русского народа.

По ходу отслоения сусальных легенд начинает вырисовываться пугающе непривычный Пушкин — совсем не тот восхитительный небожитель, безукоризненно гармоничный мастер и доблестный герой, которого нас еще с детства приучили обожать. Впрочем, нельзя исключить и того, что при попытке расчистить нагромождения лжи я невольно допускаю перехлесты, впадая из крайности в крайность. Вовсе не считая свое мнение истиной в последней инстанции, я надеюсь, что читатель великодушно дарует мне право на ошибку, которым широко и вольно пользовались многие исследователи Пушкина вплоть до наших дней.

Преодоление прочно усвоенных стереотипов всегда болезненно, поверьте, я это знаю не понаслышке.

VI

Льщу себе надеждой, что на предыдущих страницах мне удалось опровергнуть ложное понимание «Ариона» как аллегорической присяги делу декабристов. А ведь именно такая трактовка по сей день является господствующей и, как ни печально, эта ошибочная интерпретация, на мой взгляд, совершенно противоположна тому содержанию, которое вкладывал в это стихотворение сам поэт.

Обратите внимание, чтобы обосновать свою точку зрения и развеять сомнения, у автора этих строк возникла необходимость рассмотреть черновик «Ариона», другие стихотворения Пушкина, его переписку и, наконец, свидетельства мемуаристов. Все это пришлось перелопатить только ради того, чтобы правильно понять, а что же именно хотел выразить поэт стихотворением из пятнадцати строк.

Совершенно ненормальная, выходящая из ряда вон ситуация. Обычно любитель поэзии вовсе не нуждается в таком объемном и разнообразном подспорье, а уж современнику поэта оно недоступно вообще.

Такой феномен заслуживает внимания в целом. Суть проблемы, по моему мнению, заключается в том, что гипнотически блистательный миф о Пушкине мешает увидеть в правильном свете факты и сделать из них надлежащие выводы.

В одной из статей Баратынского содержится замечательное суждение: «Истинные поэты потому именно так редки, что им должно обладать в то же время свойствами, совершенно противоречащими друг другу: пламенем воображения творческого и холодом ума поверяющего. Что касается до слога, то надобно помнить, что мы для того пишем, чтобы передавать друг другу свои мысли; если мы выражаемся неточно, нас понимают ошибочно или вовсе не понимают: для чего ж писать?..»165.

Другими словами, поэт должен быть пристальным и цепким редактором для самого себя, но порывистый, ленивый и самонадеянный Пушкин этим даром не обладал. Вот чего никак не могут взять в толк пушкинисты, ослепленные избыточным благоговением. А в результате им приходится кропотливо выискивать ключи к прочтению пушкинских творений, то и дело заходя в тупик либо попадая впросак.

Кажется, ни один поэт в мировой литературе не породил такое рекордное количество истолкований и разночтений, как Пушкин. Уже вторую сотню лет высокоученые мужи старательно и с удовольствием ведут бурные споры, пытаясь выяснить, что же именно Пушкин хотел сказать той или иной строкой, стихотворением, поэмой. И до сих пор это красноречивое обстоятельство никого не насторожило.

Вот, к примеру, Б. В. Томашевский веско пеняет исследователям, чья ошибочная методика позволяет «наиболее ясное и прозрачное произведение превратить в ребус»166.

Или В. В. Вересаев обескураженно подмечает, что вследствие «чрезмерной биографичности» стихотворение Пушкина может представлять собой «форменную армянскую загадку»167.

Также П. Е. Щеголев сетует на методологические промахи ученых, из-за которых произведения Пушкина «рассматриваются как загадочные картинки»168.

Скажем прямо, зачастую тут вовсе не вина заблудших исследователей с их порочными методами, а коренное свойство беспечной и поверхностной пушкинской лиры. Пушкиноведы находятся в плену достаточно наивного предположения, что стихотворные ребусы Пушкина составлены сознательно, с гениальным умыслом, а их разгадка в принципе возможна. Допустить что-либо иное они не в состоянии, ведь это станет грубым посягательством на колоссальный авторитет великого национального поэта. Никому не приходит в голову напрашивающийся вывод о том, что стихотворец попросту дал маху, а диаметрально противоположные толкования заложены в тексте лишь по авторскому недогляду.

Если в религиозной практике сотворение кумира греховно, то для научного подхода оно губительно.

Пушкин, при всей своей одаренности, все-таки был человеком. Как всякий человек, он мог ошибиться, допустить неточность или двусмысленность выражений. Такую возможность следует признать a priori и рассматривать наряду с прочими трактовками. А пока этого не произойдет, пушкиноведение обречено увязнуть в мертвой точке своего развития и беспомощно апеллировать к таким ненаучным фикциям, как «тайна Пушкина» или «загадка Пушкина»169.

За деревьями не видно леса. Уже никого не удивляет, что пушкинские произведения можно трактовать и так, и сяк, что их можно тщетно разгадывать, как хитрую головоломку, а при этом десятки исследователей за долгие годы не могут прийти к единому мнению, какую же именно мысль хотел высказать поэт. Таково реальное положение вещей в пушкинистике, и оно требует наконец убедительного здравого разъяснения.

Самое печальное зрелище представляют собой даже не фиглярствующие конъюнктурщики разного пошиба, а исследователи, наделенные честностью и чутьем, движимые любовью к своему кумиру и ослепленные глубочайшим благоговением.

Вот, скажем, в статье «Пушкин и польза искусства» В. В. Вересаев тщательно разбирает странные, неудобопонятные места в пушкинских стихотворениях «Пророк» и «Памятник», после чего сокрушенно заявляет: «Пушкин — один из самых непонятных поэтов. „Ясный“, „прозрачный“ Пушкин… Эта кажущаяся ясность обманывает и не вызывает повелительного стремления вдуматься, углубиться в такие на вид легкие, в действительности же только обманно-прозрачные стихи»170.

Не в силах разрубить пушкинские гордиевы узлы, туго сплетенные из благовидной фальши либо элементарной неряшливости, не распознав истинной подоплеки загадочных, одновременно и простых, и замутненных строк, Вересаев заканчивает статью так: «Пушкин настойчиво, — и в стихах, и в письмах, — твердил, что пишет он для себя, а печатает для денег. И это действительно было так: писал он для себя, потому что в творчестве для него было высшее и единственное счастье. И ему совсем было неважно, как будет понимать его стихи публика. Он, по-видимому, считал нужным доводить их лишь до той степени понятности, на которой они для него самого, для Пушкина, выражали то, что он хотел выразить. А поймут ли его другие, — до этого ему было мало дела»171 (курсив автора).

Поразительно, что в словах Вересаева не чувствуется ни грана естественной в данном случае укоризны. С блаженным восхищением созерцает он обитающего на недосягаемых духовных эмпиреях гения и признает за ним полное право наплевать на понимание скудоумных и ничтожных людишек. То есть автор подобострастно принимает ту самую «коленнопреклоненную позу», присущую большинству исследователей Пушкина, над которой он сам подтрунивал, называя ее «скучной и нецелесообразной»172.

Когда поэт берется за перо, им движет стремление как можно лучше выразить свои мысли и переживания, при неизменной надежде на понимание читателей. Делать Пушкина исключением из этого правила по меньшей мере странно. Тем более, на том лишь основании, что его стихи полны темных мест и породили уйму самых разноречивых истолкований.

Сколько бы Пушкин ни бравировал презрением к людям, он безусловно дорожил пониманием публики. Однажды он сказал М. П. Погодину: «ах, какую бы критику я написал о „Цыганах“. Их не понимают»173.

Кстати говоря, тут нет повода лишний раз посетовать на скудоумие современников, не доросших до восприятия пушкинских шедевров. Ситуация диаметрально противоположная: автор признается, что не сумел выразить в поэме собственный замысел. В журналистике для таких случаев изобретен ехидный термин «разговоры у киоска» — подразумевается, что незадачливому корреспонденту остается лишь идти на улицу и разъяснять суть своей статьи каждому покупателю газеты.

Вышеприведенное прямое свидетельство стремления поэта к пониманию подкрепляется внушительным обилием свидетельств косвенных. Нет нужды еще раз перечислять здесь многочисленные и общеизвестные примеры того, насколько болезненно Пушкин воспринимал нападки критиков и до чего жадно интересовался мнением читающей публики.

Магия пушкинского имени, густое марево пушкинского мифа обволакивают и затуманивают очевидный плачевный факт: когда Пушкин неоднократно провозглашает в своих программных стихотворениях абсолютную независимость поэта, это вовсе не горделивая декларация гения в расцвете сил. Это позерство чистейшей воды, а в лучшем случае — наивный самообман изломанного тщеславием человека.

Пушкинский громогласный бунт на коленях не должен вводить нас в заблуждение, а верно подмеченное В. В. Вересаевым нерадение о читателе все-таки мудрено поставить поэту в заслугу. Да, изредка Пушкин давал понять, насколько он презирает людей вообще и читающую публику в частности, но вовсе не поэтому его строки иной раз бессвязны и алогичны.

Право же, тут не надо умножать сущности свыше необходимого и громоздить сложные объяснения взамен простого. Достаточно предположить, что поэт допустил оплошность. Но еретическая бестактность этой гипотезы становится неодолимым препятствием, заводящим исследователей в тупик и порождающим превратные истолкования пушкинского творчества, доходящие до абсурда.

Выше уже цитировались слова Н. М. Смирнова о Пушкине: «в его глазах редко какой-нибудь стих выражал вполне его мысль»174.

Если счесть это предположение стороннего наблюдателя верным, напрашивается вывод о том, что тут сказывается либо неумение связно и четко мыслить, либо недостаток писательского мастерства. Скорей всего, и то, и другое вместе.

Вообще-то бывают случаи, когда читатели вообще не могут уразуметь идею, заложенную в произведении. Если стихотворения понятны только самому сочинителю, гениальность тут ни при чем. Значит, автор не смог воплотить собственный замысел и увидеть свой опус глазами читателя. В результате его текст допускает двоякое истолкование, в том числе — прямо противоположное или комическое.

Как уже упоминалось в начале статьи, такие казусы принято считать безусловными признаками графомании.

Вот в чем загвоздка. Исследователь, осмеливающийся указать на грубый промах Пушкина, тем самым словно бы ставит его на одну доску с жалкими графоманами. Это не просто бестактность, это тягчайшая ересь и возведение хулы на пресветлый образ величайшего национального гения. Поэтому даже в редчайших случаях, когда пушкиновед замечает ошибку своего кумира, он напрочь отказывается признать ее таковой.

Думаю, нелишне привести конкретный пример.

В. С. Непомнящий в своих эскизных заметках «Космос Пушкина»175 упоминает давнюю, опубликованную в дореволюционном Петрограде статью А. А. Тамамшева «Опыт анализа осенних мотивов в творчестве Пушкина»176.

Конечно, всем памятны первые строки стихотворения Пушкина «Осень» (1833):

«Октябрь уж наступил — уж роща отряхает

Последние листы с нагих своих ветвей» (III/1, 318)

А. А. Тамамшев, по мнению В. С. Непомнящего, зря удивляется, каким образом можно что-нибудь отряхнуть с нагих ветвей, хотя «с точки зрения формальной он совершенно прав»177. И Пушкина «никто не упрекнет» в том, что он «пользуется беглостью и приблизительностью бытового зрения для создания образа»178 (курсив автора).

Всерьез ополчившись на бестактность А. А. Тамамшева, названного походя «педантом», В. С. Непомнящий пускается в долгие и невнятные рассуждения «о всеобщем», утверждая, что «совместная с „самостоянием“ и „величием“ проявленность индивидуальных качеств дается ориентированностью в мире как централизованном целом»179.

В такой вот словесной каше удается, тем не менее, выловить два четких постулата, которые несомненно служат автору спасительными якорями.

Во-первых: «Пушкинская художественная речь вообще необыкновенно точна»180.

И во-вторых: «парадоксальный образ — коли уж он так полез в глаза — должен что-то означать; ведь если он таков — на это есть санкция замысла»181.

То есть, не верь глазам своим, ибо Пушкин прав ныне, присно и во веки веков.

Затем В. С. Непомнящий начинает объяснять устройство компаса и взаимодействие его стрелки со шкалой (я не шучу, он предпринимает именно это). Мелкая словесная неточность Пушкина дает повод для глубокомысленных рассуждений на протяжении трех (!) страниц и завершается патетической тирадой:

«Пушкинский образ открывает нам, что в простом „бытовом“ взгляде может заключаться величайшее бытийственное чутье: нам дано на лету почувствовать неисчерпаемую таинственность бытия, в котором любая „очевидная истина“ дышит бесконечностью, в котором простой факт одновременно и равен и не равен себе, изменчив и постоянен и в то же время уникален настолько бесконечно, что мы можем лишь бесконечно приближаться к его сущности, как можем бесконечно приближаться к сути перехода ветви от состояния „полноты“ к состоянию „голизны“, ибо эта суть вовсе не зависит от количества листьев, а состоит в чем-то другом. Пушкинский парадокс помещает нас в самое средоточие этого перехода. В формальной „неточности“ заложена, „запрограммирована“ способность прикоснуться к тайне бытия»182.

Полагаю, это помпезное словоблудие не нуждается в комментарии. Достаточно лишь напомнить читателю, что речь здесь идет исключительно о крошечной смысловой нестыковке двух эпитетов в одной строке, о «последних» листьях на «нагих» ветвях.

В жизни всякое случается, и книга В. С. Непомнящего вполне может попасть в руки того, кто считает пушкинистику наукой, а главной целью науки полагает поиск истины. Специально для таких простаков автор в довершение всего разъясняет: «Наше дело — верная ориентация; при этом условии все обретает сущность, назначение и смысл»183.

В свою очередь, спасительная «верная ориентация» зиждется на фундаментальной теоретической установке, которую В. С. Непомнящий излагает по другому поводу, но с той же трогательной откровенностью:

«Пушкин был гений. В эту простую истину не всматриваются — из нее исходят, на нее опираются, ею пользуются. Она выглядит настолько само собой разумеющейся, самоочевидной и привычной, что как бы и не нуждается в конкретном внимании. В результате мы, дойдя до этой аксиомы, не вдумываемся в то, что обретена твердая точка опоры, ибо перед нами факт, сохраняющий свое значение неизменным в любом контексте»184.

Перевести эдакую суконную канцелярщину на русский язык нелегко, но я попробую. Итак, В. С. Непомнящий высказывает здесь непреложную для пушкинистов аксиому о том, что всякое произведение Пушкина безусловно и целиком гениально.

Он с пафосом призывает: «Попытаемся этот центральный факт, эту начальную аксиому — нет, не объяснить, отнюдь! — но хотя бы увидеть»185. Из чего непосредственно следует, что гениальность Пушкина необъяснима, и ее можно лишь «попытаться увидеть».

Между тем, как известно, любая наука занимается не просто наблюдением, а объяснением фактов. Почтительному созерцанию необъяснимых предметов способен предаваться, например, дикарь в ватерклозете, но вряд ли такой modus operandi приличествует человеку, претендующему на статус ученого.

С одной стороны, В. С. Непомнящего вполне устраивает «апелляция к пушкинскому гению как конечному аргументу», когда он, по собственному признанию, «упрется» в нее и «застрянет»186.

С другой стороны, в таком уютном тупике не гарантировано бестревожное житье, поскольку исследователь берется категорически опровергать беглое недоуменное замечание насчет неудачного эпитета в пушкинской строке, высказанное семьдесят лет тому назад^187 в позабытой всеми статье малоизвестного автора.

Как видно, В. С. Непомнящему померещилось, что падающие с нагих ветвей листья наносят удар по «начальной аксиоме» о безусловной гениальности гениального гения.

Такое впечатление, будто какие-то нахальные Майкельсон и Морли поставили возмутительный эксперимент, неопровержимо доказав, что эфирной гениальности Пушкина не существует в природе^188.

Словно бы пушкинистика вдруг перешла в разряд точных наук, где одно-единственное наблюдение способно опровергнуть фундаментальные положения теории. (Философ И. Лакатос указывает на «господствующую традицию рационального мышления», согласно которой «единичного высказывания, выражающего твердо установленный факт, достаточно для опровержения универсальной теории»189. Эти слова можно проиллюстрировать следующим образом. Как известно, наблюдаемый факт падающего яблока послужил толчком к открытию закона всемирного тяготения, который позволяет сделать дедуктивные выводы о падении любых яблок, или камней, или кошек. Если вдруг обнаружится одно-единственное яблоко, падающее вверх, придется пересмотреть закон.)

Вопреки утверждению В. С. Непомнящего, нетрудно понять, как возникла аксиома о гениальности Пушкина. Она выведена индуктивным путем, от частных случаев к общему, и основывается на том, что Пушкин является автором нескольких гениальных, по всеобщему признанию, произведений. Не приходится сомневаться ни в конечном результате, ни в корректности метода.

Но далее возникает опасный методологический подвох. Из аксиомы о гениальности вытекает нигде не сформулированный, но действенный закон о безупречности Пушкина. Его прискорбная иррациональность замаскирована успешными образцами суждений в естественных науках, где принято действовать именно так, формулируя на основе исходного постулата всеобъемлющую закономерность. Строго говоря, это даже не закон, а ощущаемая интуитивно мощная подсознательная установка.

В результате творчество Пушкина объявляется безупречным от первой до последней строки. Его хамские грязные эпиграммы почитают шедеврами юмора, бесформенный «Борис Годунов» преподносится как вершина русской драматургии, мелкотравчатая развлекательная проза провозглашается квинтэссенцией величественной и мудрой простоты. И так далее, и тому подобное.

То, что такой способ рассуждений порочен в самой основе, коварно ускользает от внимания ученых мужей. Именно здесь происходит логический сбой, ввергающий пушкинистов в тягчайший грех — предвзятость к объекту изучения. Как следствие, научный анализ нередко сводится к экзегетическим упражнениям, а выводы подменяются панегириком. Соответственно, тут пролегает демаркационная линия, за которой в пушкиноведении простирается обширная область псевдонаучности.

Существует огромная разница между гуманитарными науками, в которых без индуктивного метода не обойтись, и точным знанием, где он зачастую неприемлем. И наоборот, дедуктивный способ рассуждений, столь плодотворный в точных науках, сплошь и рядом дает осечку на гуманитарном поприще.

Сами посудите: идя от общего к частному, мы будем вынуждены считать a priori безупречным любое стихотворение, принадлежащее перу гения. А значит, либо с ходу отвергать обнаруженные неувязки и противоречия, либо выискивать в них несуществующие смыслы.

Угодивший в эту простенькую методологическую ловушку В. С. Непомнящий, увы, отнюдь не одинок. Похвальная, в общем-то, привычка соблюдать правила рационального мышления может сослужить дурную службу, если ей следуют механически, без разбору. А незнание азов теории науки ведет к тому, что исследователи упоенно предаются созерцанию «главной аксиомы» о гениальности Пушкина, даже не понимая, откуда она взялась и какой с нее прок.

Но если набор исходных постулатов бесплоден и вдобавок рассыпается под грузом противоречий, его пора менять. Ничуть не претендуя на непогрешимость, я, тем не менее, рискну предложить свои поправки к базовой аксиоме пушкинистики. Они заключаются в нижеследующем.

Будучи не воплощением божества, а человеком, Пушкин оказался наделен не только достоинствами, но и недостатками, которые во многом определили его судьбу и творчество.

Творения Пушкина отнюдь не безупречны. Они содержат погрешности, подчас довольно грубые и нелепые.

Именно этим обстоятельством порождаются многочисленные спорные и темные места, наличие которых в произведениях Пушкина является общеизвестным фактом.

Может показаться, что автор этих строк вступает в неравную и безнадежную борьбу с авторитетом Пушкина. Ничего подобного.

Хочу особо подчеркнуть, что я считаю Пушкина действительно великим поэтом, который создал замечательные образцы поэтического мастерства и вывел русскую поэзию на новый уровень художественности. Но его громадные заслуги перед русской литературой обусловлены совсем не теми качествами, которые ему упорно приписывают.

Обыкновение усматривать в Пушкине беспредельное и всеохватное совершенство является не просто наивным, не только неправдоподобным, — оно мешает понять его творения и оценить по достоинству самого творца.

Именно то, в какой степени дар поэта возобладал над изъянами его личности, несомненно заслуживает искреннего восхищения.

Вряд ли сказанное придется по вкусу тем, кто преклоняется перед Пушкиным, считая его богоподобным существом. Накал их праведного гнева легко предвидеть, но, разумеется, я пишу вовсе не для них.

Говоря по самому большому счету, на свете всегда были, есть и будут люди, подсознательно жаждущие раствориться в нерассуждающем преклонении. Они обязательно утолят эту свою потребность, будь то в храме, на партийном собрании или над томиком стихов. Переубедить их невозможно, а порицать их нелепо.

По счастью, исторический опыт свидетельствует, что далеко не все способны преспокойно наблюдать, как здравый смысл корежится в ослепительном сиянии лживой догмы.

Часть 5. «Светский святой»,

или Непреодолимое тяготение мифа

«Когда что-нибудь, является общим мнением то глупость

общая — вредит ему столь-же

сколько общее единодушие

ее поддерживает».

А. С. Пушкин (XIII, 104).

I

Звезды изгибают пространство и время близ себя. Чем крупнее небесное тело, тем существенней возникающие искривления. Если масса звезды чрезмерна, сверхмощное гравитационное поле скручивает континуум пространства-времени вокруг нее в кокон. Такие астрономические объекты называют коллапсарами или «черными дырами».

Разглядеть «черную дыру» невозможно, ведь она поглощает собственные световые лучи. Долететь до «черной дыры» нельзя, поскольку на ее поверхности время замедляется бесконечно. Падающий на коллапсар предмет будет лететь целую вечность.

Долгое время существование «черных дыр» оставалось лишь гипотезой, основанной на общей теории относительности Эйнштейна. И лишь совсем недавно американским астрономам посчастливилось наблюдать, как черная дыра поглотила звезду в галактике из созвездия Волопаса.

Астрофизики уверены, что сверхмассивные объекты располагаются в центре каждой галактики, следовательно, и посреди нашего Млечного пути имеется черная дыра.

Впрочем, это присказка, сказка у нас впереди.

Тождество между миром горним и дольним отметил еще Гермес Трисмегист в «Изумрудной скрижали»: «То, что внизу, подобно тому, что вверху, а то, что вверху, подобно тому, что внизу».

Наша отечественная культура, изобилующая звездами мировой величины, сравнима по своему масштабу с целой галактикой. Видно безо всяких телескопов, что блистательная русская галактика литературоцентрична, а в сердцевине отечественной словесности сияет «солнце русской поэзии», А. С. Пушкин — великий и несравненный поэт, наделенный сполна всеми мыслимыми и немыслимыми достоинствами.

Пушкин — суперзвезда. Он набрал колоссальную искривляющую гравитацию. В поле неимоверного пушкинского тяготения происходит полный коллапс логики, нравственности, художественного вкуса. Ныне никому и в голову не приходит применить к творениям поэта критерии обыкновенного здравого смысла или оценить, насколько его извилистая биография находится в ладу с моральными нормами.

Единственную крупную попытку такого рода предпринял Д. И. Писарев, с ошеломляющей резкостью обрушившийся на творчество классика в статьях «Пушкин и Белинский» и «Лирика Пушкина» (обе — 1865 г.).

Впрочем, потомки отмахнулись от чрезвычайно метких и остроумных рассуждений Писарева, объявив их издержками вульгарного социального подхода к творчеству гения. Как свысока заметил Р. О. Якобсон, «Писарев испытывал неприязнь к тому Пушкину, которого он сам сфабриковал»1. Согласиться с таким заушательским мнением, по-моему, способен лишь тот, кто знаком с еретическими статьями понаслышке.

Опровергнуть аргументацию Писарева трудно, гораздо проще прибегнуть к тактике замалчивания. Работы замечательного критика о Пушкине избегают цитировать, и современный читатель может ознакомиться с ними разве что в собрании сочинений^2, изданном полвека назад и ставшем библиографической редкостью.

Исследования пушкинского творчества нередко сдобрены панегириками, простирающимися далеко за пределы научности, а то и здравого смысла вкупе с элементарным правдоподобием. Каждое стихотворение классика, будь то альбомный пустячок или плоская злобная эпиграмма, наделяется сакральной ценностью. К золотому фонду русской поэзии причислена любая стихотворная пакость, которой сам поэт впоследствии устыдился, вроде «Гавриилиады» или сатиры «На выздоровление Лукулла». Бездумное восхищение вызывают даже такие постыдные стихотворения Пушкина, как «Сеятель» или «Поэт и толпа», исполненные цинизма и мизантропии.

Жизнеописания обожаемого классика пестрят восторженными похвалами его личности, далеко не всегда уместными и заслуженными. Биографы наперебой превозносят благородство, честность, мужество, доброту, отзывчивость, дружелюбие великого поэта. Между тем в мемуарах современников то и дело проскальзывают совершенно однозначные свидетельства о его неприглядных поступках. При чтении неприкрашенных первоисточников обнаруживаются совсем иные качества личности поэта, и если выражаться без обиняков, то есть все основания говорить о лицемерии, приспособленчестве, корысти, себялюбии, черствости Пушкина.

Эта удручающая двойственность, замеченная еще П. В. Анненковым, загоняла в тупик многих исследователей и до сих пор не нашла вразумительного истолкования. Как известно, неустранимое противоречие служит безошибочным указателем на исчерпанность научной парадигмы. Проблема пушкинской двойственности неразрешима в рамках апологетического мифа, но при непредвзятом подходе она исчезает.

Достаточно подметить строгую закономерность: если Пушкин-поэт высказывается по большей части благопристойно и возвышенно, то Пушкин-человек исполнен цинизма, злости, непотребства. Вот и вся двойственность, совершенно естественная, легко объяснимая. Перед почтеннейшей публикой он один, а в жизни совсем другой.

Если называть вещи своими именами, это позерство и лицемерие. Помножьте их на великолепный, завораживающий дар стихотворца, и вы получите формулу пушкинской загадки.

Один из крупнейших знатоков пушкинской биографии В. В. Вересаев писал: «исключительно благородная красота души Пушкина пламенными языками то и дело прорывалась в жизни сквозь наносную грязь»3. Но когда приторный миф о Пушкине вдалбливают со школьной скамьи, последующее знакомство с реальными подробностями его жизни рождает картину, прямо противоположную вересаевской. Сквозь благолепный облик легендарного поэта, наносный и фальшивый, неудержимо хлещут потоки грязи. И уже невозможно отделаться от впечатления, что «благородная красота души» была всего-навсего личиной.

Казалось бы, какое нам дело до мерзких поступков, постыдных слабостей, душевных червоточин автора изумительных стихов? Разве может биография творца бросить тень на его творения? Но миф Пушкина тотален — жизнь и творчество поэта в нем переплелись и срослись до того неразделимо, что невозможно говорить об одном в отрыве от другого.

К тому же здесь сказывается характерная особенность русской ментальности. Ю. М. Лотман указывал на существование в отечественной культуре давней «традиции, связывающей право на истину и её проповедь с личностью того, кому она доверена»4. Начиная с XVIII века в России понятие действенности поэтического слова «связано с представлением о неразрывности слова и поведения»5. Ю. М. Лотман отмечал: «Традиция эта оказалась более прочной, чем сменяющие друг друга эпохи литературной эволюции»6.

Такое специфическое, чисто русское отношение к литературе выразил В. Г. Белинский, писавший в пятой статье о Пушкине: «Наше время преклонит колени только перед художником, которого жизнь есть лучший комментарий на его творения, а творения — лучшее оправдание его жизни»7.

Ни для кого не секрет, что литературной одаренности далеко не всегда сопутствует моральная доброкачественность. Но выданный Пушкину «патент на звание русского классика» (Б. В. Томашевский) подразумевает в том числе и абсолютное, ничем не омрачаемое нравственное совершенство. В результате, как метко выразился К. А. Кедров: «Бронзовый Пушкин обязательно становится шоколадным, а шоколадный — так или иначе, бронзовым»8.

Вдобавок принято считать, что наш великий классик был чужд заблуждений и самообмана, никогда не лукавил с читателем и всегда выражал свою мысль с безупречной точностью. На предыдущих страницах книги неоднократно доказывалось, что это, увы, далеко не так.

Слепая вера в непогрешимого и безупречного Пушкина заводит слишком далеко. Любое стихотворение классика воспринимается как абсолютная ценность, а его высказывания обретают весомость истины в последней инстанции. Что прискорбнее всего, сплошь и рядом пушкинский миф используют как основу для рассуждений о России и русском народе. И тогда в мощном гравитационном поле суперзвезды идет насмарку здравомыслие.

Рассмотрим наглядный пример.

Известный публицист С. Г. Кара-Мурза в своей книге «Манипуляция сознанием» утверждает: «Для русского народа характерно особое сочетание свободы духа и свободы быта. Напротив, довольно равнодушно относились русские к столь ценимым на Западе политическим и экономическим свободам»9.

Автор высказался красиво и с недвусмысленным лестным подтекстом. Вот-де, какие мы особые, отродясь одухотворенные и раскрепощенные, высоко вознесенные над низкопробной политической грызней и чуждые повальной чужеземной скаредности. Но хочется все же оценить, справедливы ли такие приятные похвалы.

Спору нет, русская ментальность отличается от немецкой или британской. Констатировав эту очевидность, важно разобраться, где именно видны различия, насколько они велики, а главное, какие практические выводы из них вытекают. Говоря конкретнее, надо решить, нужна ли русским своя, уникальная государственно-политическая система и особые регуляторы социальной жизни и экономики, отвечающие национальному духу, или же мы можем напрямую заимствовать опыт преуспевающих стран.

То есть в конечном счете отсюда неизбежен переход к размышлениям о путях развития Русского Мира, его исторических судьбах. И если С. Г. Кара-Мурза заявляет всерьез, что «иную свободу искал и ищет русский человек» (С. 54), такое веское утверждение уместно и даже необходимо обосновывать ссылками на этнопсихологические исследования, на серьезные научные работы — как минимум, на данные социологических опросов. Однако для подкрепления своего сомнительного тезиса публицист всего лишь приводит целиком стихотворение Пушкина «Из Пиндемонти» (1836 г.).

Не дорого ценю я громкие права,

От коих не одна кружится голова.

Я не ропщу о том, что отказали боги

Мне в сладкой участи оспоривать налоги

Или мешать царям друг с другом воевать;

И мало горя мне, свободно ли печать

Морочит олухов, иль чуткая цензура

В журнальных замыслах стесняет балагура.

Все это, видите ль, слова, слова, слова.

Иные, лучшие мне дороги права

Иная, лучшая потребна мне свобода:

Зависеть от царя, зависеть от народа —

Не все ли равно? Бог с ними.

Никому

Отчета не давать, себе лишь самому

Служить и угождать; для власти, для ливреи

Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи;

По прихоти своей скитаться здесь и там,

Дивясь божественным природы красотам,

И пред созданьями искусств и вдохновенья

Трепеща радостно в восторгах умиленья.

— Вот счастье! вот права… (III/1, 420).

Процитировав Пушкина, С. Г. Кара-Мурза патетически заявляет: «Этого счастья и этих прав не могли нас лишить ни Николай I, ни Сталин, ни тем более Брежнев. Но, укрепись режим манипуляции сознанием, их незаметно и приятно лишит нас телевидение, купленное Березовским. Оно согнет нам и совесть, и помыслы. Даже скитаться мы уже будем не по прихоти своей, а по указке рекламы туристических агентств, как с удовольствием скитается западный средний класс» (С. 55).

Надо полагать, турагентства не случайно помянуты в одном ряду с демоническим Березовским. Они, как явно опасается автор, обязательно загонят русского человека в презренные капища западной цивилизации, несовместимые с наличием чистых помыслов и совести. Например, предложат посетить Лувр, Прадо, Британский музей и далее по списку. Тем самым наглые воротилы туристического бизнеса отрежут пути к той специфической свободе, которую «искал и ищет русский человек», согласно С. Г. Кара-Мурзе.

Все же трудно взять в толк, отчего маршруты путешествий, облюбованных «западным средним классом», предосудительны для автора книги «Манипуляция сознанием». С учетом его прокоммунистических взглядов, наверняка он предпочитает такой своеобычный вид отечественного туризма, как странствие в телячьем вагоне по сибирской тайге.

Здесь не к месту затрагивать служебную карьеру титулярного советника и официального историографа А. С. Пушкина, облаченного, как-никак, в придворную ливрею. Бестактным было бы обсуждать, в какой мере «певец свободы» гнул совесть и помыслы, умильно воспевая в «Стансах» палача декабристов или сочиняя ура-патриотическую отповедь «Клеветникам России» по прямому заказу Николая I. И уж вовсе неприлично поминать о том, что в жадную толпу, стоявшую у трона, поэт затесался отнюдь не в последних рядах. Пользуясь благоволением царя, он по локоть запускал руку в государственную казну, получая из нее крупные ссуды. Все это дела сугубо житейские, не имеющие касательства к высокому искусству.

Поэтому воздержимся от рассуждений о том, в какой мере русские люди корыстолюбивы и склонны к пресмыканию перед властью. Нас в данном случае интересует заглавная тема книги «Манипуляция сознанием».

Забавно, что тезис патриота С. Г. Кара-Мурзы об исконном русском равнодушии к «столь ценимым на Западе политическим и экономическим свободам» звучит практически в унисон с ритуальными причитаниями так называемой «демшизы» насчет генетически обусловленного русского рабства. Как писал Пушкин, «бывают странные сближенья» (XI, 188).

Из рассуждений автора о русской особенной «свободе духа» прямо вытекает, что политические модели духовно чуждого Запада решительно непригодны к произрастанию на отечественной почве. Отсюда рукой подать и до «суверенной демократии», отвечающей исконным чаяниям своеобразного русского народа. При этом публицист веско заявляет, что «политически важные утверждения должны быть основаны на достоверных данных» (С. 713). Однако вместо упоминания научных исследований он опирается почему-то на авторитет литературного классика.

Поскольку Пушкин не был ни философом, ни политологом, ни социологом, ни этнопсихологом, ни государственным деятелем, нелишне задаться вопросом, насколько его суждение можно считать компетентным.

Возникшее недоумение можно разрешить, прибегнув к помощи самого С. Г. Кара-Мурзы. Штудируя его книгу, мы находим в последней главе сжатый перечень приемов манипуляции сознанием. Один из них называется «Прикрытие авторитетом». Сущность уловки иллюстрируется так: «Когда А. Д. Сахаров, который всю жизнь в закрытом институте изучал слабые взаимодействия в ядре атома, внушает нам мысль, что СССР должен разделиться на 35 государств, а армяне должны начать войну за Карабах, и при этом напоминает, что он — академик, то это грубый прием манипуляции. Никакого авторитета в вопросе государственного устройства или спора армян с азербайджанцами ни его запас знаний, ни его жизненный опыт ему не дают. Использование им авторитета ученого — подлог» (С. 816).

Попробуем воспользоваться аналогичным ходом рассуждений применительно к А. С. Пушкину. Можем ли мы считать искусного стихотворца непререкаемым авторитетом в области политики, социальных отношений и морали? Вряд ли. Уместно ли объявить Пушкина образцом для подражания? Боже упаси. Его непостоянство, приспособленчество, криводушие, себялюбие и высокомерие ни в коем случае не могут служить для нас путеводной звездой, тем более, в фундаментальном «вопросе государственного устройства», зависеть ли нам от царя или от народа. Следовательно, использование С. Г. Кара-Мурзой пушкинского стихотворения в качестве аргумента — подлог. Типичный случай манипуляции сознанием.

Отметим, что недобросовестное «прикрытие авторитетом» Пушкина содержится в третьей главе книги. Между тем в главе шестнадцатой черным по белому напечатано, что «мир литературных образов условен, и его ни в коем случае нельзя использовать как описание реальной жизни, а тем более делать из него какие-то социальные и политические выводы. Образы литературы искажают действительность! В них явление или идея, поразившие писателя, даются в совершенно гипертрофированном виде. За верным отражением жизни человек должен обращаться к социологии и вообще к науке, но не к художественной литературе» (С. 405).

Сделав это предупреждение, С. Г. Кара-Мурза тут же сокрушенно признает: «Давайте признаем, что мы уже более века поступаем как раз наоборот. Берем из книги художественный образ — и из него выводим нашу позицию в общественной жизни. Если вдуматься, страшное дело» (С. 405).

Если действительно вдуматься, самобичевание выглядит как нельзя более кстати, поскольку всего лишь тремястами пятьюдесятью страницами ранее автор сам занимался «страшным делом», цитируя стихотворение Пушкина и приписывая его гипертрофированную «позицию в общественной жизни» всему русскому народу.

Такого рода казусы С. Г. Кара-Мурза описывает в своей книге следующим образом: «Некогерентность высказываний. Это — важнейший признак, и он довольно легко выявляется даже интуитивно. Стоит только чуть-чуть быть настороже, как начинаешь ощущать: что-то тут не так. Концы с концами не вяжутся! Если в одной фразе проклинают советский строй за то, что пересохло озеро Арал, а в следующей его же проклинают за то, что пытался перебросить часть воды из сибирских рек в озеро Арал, — то, простите, ваши рассуждения некогерентны, и вы нас просто дурите» (С. 817, выделено автором).

У самого же С. Г. Кара-Мурзы «концы с концами не вяжутся», как видим, при сопоставлении третьей главы с шестнадцатой. Закрадывается подозрение, что автор слишком углубился в изучение приемов манипуляции сознанием и применяет их уже машинально, сам того не замечая.

Но может быть, автор книги считает Пушкина в данном случае не просто авторитетной личностью или же литературным явлением, а — поднимай выше — общепризнанным выразителем русской духовности, явившим собой квинтэссенцию национального самосознания. В таком случае давайте разберемся, допустимо ли считать пушкинское стремление «себе лишь самому служить и угождать», которым так очарован С. Г. Кара-Мурза, характерным для русского народа? Вряд ли. Более того, сам публицист неоднократно подчеркивает, что русское общество, в отличие от западного, традиционно зиждется на коллективизме, солидарности, общинности.

Цитирую: «В современном обществе человек — свободный атом, индивидуум. Ин-дивид (лат.) = а-том (греч.) = неделимый (рус.). В России смысл понятия индивид широкой публике даже неизвестен. Здесь человек в принципе не может быть атомом — он „делим“. Он есть личность как средоточие множества человеческих связей. Он „разделен“ в других и вбирает их в себя. Здесь человек всегда включен в солидарные структуры (патриархальной семьи, деревенской и церковной общины, трудового коллектива, пусть даже шайки воров). Этот взгляд очень устойчив и доминирует в России в самых разных идеологических воплощениях, что и является важнейшим признаком для отнесения ее к традиционному обществу. Современное общество требует разрушения общинных связей и превращения людей в индивидуалистов, которые уже затем соединяются в классы и партии, чтобы вести борьбу за свои интересы» (С. 399)[23].

Написавший это автор ранее цитировал стихотворение «Из Пиндемонти» как образчик характерных для «русского человека» взглядов, нимало не смущаясь тем обстоятельством, что поэт проповедует предельный индивидуализм. Некогерентность высказываний налицо.

Тут важно отметить, что стихотворение «Из Пиндемонти» в отличие, скажем, от послания «В Сибирь» или «Ариона», не допускает двояких истолкований. Лишенное каких-либо поэтических изысков и умственных ухищрений, оно представляет собой зарифмованное назидательное рассуждение на политическую тему, причем автор высказывается ясно и однозначно. Суть стихотворения сводится к тому, что Пушкин декларирует бегство от борьбы за политические права и свободы в уютную сферу эстетических наслаждений. Пожалуй, без риска скатиться к вульгарному упрощению тут можно сказать, что поэт выразил типичную позицию обывателя.

За неимением художественных красот приходится обсуждать логический костяк стихотворения. По мнению поэта, политические права и свободы несущественны, а подлинной ценностью обладают только личная свобода и наслаждение духовными ценностями. Не так ли?

Логики тут нет. Восторженно трепетать перед шедеврами искусства можно и при монархии, и в буржуазной республике, и даже под кованым сапогом военной хунты. Еще ни один царь и ни один парламент не запретил любоваться горными пейзажами или панорамой моря. Следовательно, политический строй и эстетические переживания вовсе не противоречат друг другу, они лежат в совершенно различных плоскостях. Противопоставлять их друг другу — все равно, что сравнивать корову с треугольником.

Как отмечает в своей книге С. Г. Кара-Мурза, для успешной манипуляции сознанием необходимо «отключить здравый смысл и логику в подходе к проблеме свободы» (С. 427), поэтому в ход идет такой стандартный прием, как «размывание и подмена понятий» (С. 425, выделено автором).

Указанный трюк самым грубым образом использован в стихотворении «Из Пиндемонти», где поэт ведет речь о политических правах и свободах в прямом смысле этих слов и тут же противопоставляет им иные, «лучшие права и свободы» в переносном смысле. Пушкин здесь вовсе не употребляет фигуральные выражения, не создает поэтическую метафору, а занимается подменой понятий в чистом виде.

Причем это вовсе не тот случай, когда, как пишет С. Г. Кара-Мурза, «художественное восприятие настолько сильно и ярко, что оно при умелом воздействии отделяется от рационального мышления, а иногда подавляет и здравый смысл» (С. 405). Повторяю, мы имеем дело не с потрясающим шедевром, а с чисто рассудочным стихотворным текстом, и его логические изъяны ничем не прикрыты, кроме ходульного представления о пушкинской гениальности, а значит, о его абсолютной правоте.

Несуразность рассуждений Пушкина легко раскусить, но С. Г. Кара-Мурза ее не видит. Как ни забавно, далее в его книге сказано: «Уже Ле Бон заметил, что эффективнее всего в манипуляции сознанием действуют слова, которые не имеют определенного смысла, которые можно трактовать и так, и эдак. К таким словам он отнес слова свобода, демократия, справедливость и т. п.» (С. 425).

«Свобода» наслаждаться красотой никак не обеспечена политическими и юридическими правами, разве что косвенно. Хотя, разумеется, человек подневольный и задавленный нуждой лишен возможности трепетать «в восторгах умиленья». Среди населения тогдашней России изысканное счастье в пушкинском понимании было доступно разве лишь одному человеку из ста, но поэт об этом не задумывается.

Между строк стихотворения отчетливо сквозит потребность в самоутверждении и самооправдании. И коль скоро «небес избранник» все-таки затеял спор, вступив на чуждую ему социально-политическую плоскость, на ней он с неизбежностью выглядит самодовольным узколобым паразитом, равнодушным к судьбе собственного народа.

Таким образом, стихотворение «Из Пиндемонти» вряд ли допустимо считать продуктом зрелого ума и образцом высокой духовности.

Почти за сто лет до выхода книги С. Г. Кара-Мурзы «Манипуляция сознанием», в 1915 году публицист В. В. Водовозов писал: «Если бы стихотворение „Из Пиндемонти“ было написано теперь, то впечатление, производимое им на читателей, было бы странным, чтобы не сказать больше. Кому в настоящее время не ясна из повседневного опыта тесная связь между свободой политической и свободой гражданской? Кто не знает, что свобода личная находит свою опору и гарантию исключительно в известных государственных формах и без них существовать не может; что зависимость от неограниченной верховной власти совсем не то, что зависимость от народа, действующего в строго определенных конституционных рамках; что идеал добродетельного монарха, добровольно подчиняющегося законам, охраняющего Свободу и права своих подданных, есть чистая утопия? Непонимание таких общеизвестных истин теперь свидельствовало бы лишь о совершенной невежественности (если не о недобросовестности) писателя или об его крайней наивности»11.

Как видим, по сравнению с началом ХХ века в нынешней России резко переменилась интеллектуальная атмосфера, и С. Г. Кара-Мурзе уже невдомек, что пушкинский рифмованный текст можно воспринимать отнюдь не как священное откровение, не восторженно и взахлеб, а худо-бедно сохраняя элементарный навык здравомыслия.

«Не менее, однако, наивно подходить с меркой наших дней к произведению, имеющему почти столетнюю давность. Пушкин был неправ, но его точка зрения не была еще бесповоротно осуждена жизнью и еще не свидетельствовала ни о невежестве, ни о наивности»12, — примирительно рассуждал В. В. Водовозов, тут же поминая, что вот, мол, М. А. Бакунин и Н. К. Михайловский не сразу стали апостолами освободительного движения, но некоторое время питали монархические иллюзии.

Такая аргументация несостоятельна, поскольку Пушкин демонстрирует заблуждения совсем иного рода и качества. И ведь «заблуждаться» изволит не кто иной, как «певец свободы», автор «Вольности» и «Кинжала», не раз обсуждавший с «конституционными друзьями» (XIII, 30) будущую революцию и в общеизвестном послании заверявший Чаадаева, что их имена напишут «на обломках самовластья» (II/1, 72). (Кстати говоря, эта пушкинская метафора весьма колоритна, если попытаться воспринять ее не как набор словесных пустышек, а в качестве зримого образа. Тогда воображению читателя предстанут, скорее всего, руины царского дворца с надписями «Саша» и «Петя».)

«Тем не менее, уже в его время многие из его современников хорошо понимали несовместимость законности и свободы с самодержавием, — продолжал В. В. Водовозов, ссылаясь в примечании на „Катехизис“ Никиты Муравьева. — Сам Пушкин на каждом шагу чувствовал это на самом себе; он не мог не замечать, не мог не сознавать, не мог не задумываться над внутренним противоречием своих политических идеалов. Тем не менее, он их держался до конца жизни. Отчасти это объясняется недостаточностью его познаний в области политических наук»13.

Что интересно, пробелы в своих познаниях Пушкин хотел восполнить. Как отмечает В. В. Водовозов, «в последние месяцы его жизни он покупал в большом числе иностранные книги по политическим вопросам», в том числе труды А. Токвиля и Б. Констана, но они «остались неразрезанными», то есть непрочитанными. Та же участь постигла купленные им ранее сочинения Дж. Бентама и Ж. Ж. Руссо^14. То есть, в его домашней библиотеке без толку пылились все наиважнейшие плоды тогдашней общественной мысли.

Всячески пытаясь Пушкина оправдать, исследователь ненароком уличил его в невежестве. Выходит, поэт с апломбом молол чушь, свысока третируя «громкие права», но не удосужился заглянуть в те книги, где их необходимость обосновывается.

Той очевидной истины, что личное благополучие и независимость оказываются эфемерными при отсутствии политической свободы, Пушкин, судя по его стихотворению, якобы не понимал. Хотя личный опыт унизительного бесправия перед лицом самодержавного деспотизма он приобрел еще при Александре I, «замаранный по службе выключкою, сосланный в глухую деревню за две строчки перехваченного письма» (XIII, 259). Тем самым оказалось грубо нарушено одно из презираемых поэтом «громких прав», а именно, на защиту от внесудебного произвола.

Всю жизнь Пушкин мечтал о зарубежных странствиях, но ему так и не довелось увидеть ни Париж, ни Рим, ни Лондон. Не раз обращаясь к Николаю I с просьбой разрешить ему выезд за границу, поэт неизменно получал отказ. Более того, весной 1830 г. царь не разрешил Пушкину даже съездить в Полтаву, чтобы повидаться с другом, Николаем Раевским. Как письменно известил поэта А. Х. Бенкендорф, «когда я представил этот вопрос на рассмотрение государя, его величество соизволил ответить мне, что он запрещает вам именно эту поездку, так как у него есть основание быть недовольным поведением г-на Раевского за последнее время» (XIV, 75, 403–404 — франц.).

Исключительно по воле самодержца Пушкин оказался лишен счастливой возможности «по прихоти своей скитаться здесь и там». О том, что монарх нарушил принцип равенства всех перед законом и пренебрег правом на свободу передвижения, мало-мальски сообразительный человек мог бы догадаться, даже не читая Бентама и Руссо. Но если бы поэт «зависел от народа», то есть имел дело с властями парламентской республики, надо полагать, его судьба сложилась бы иначе.

Как сказано в уже упоминавшейся книге С. Г. Кара-Мурзы, при манипуляции сознанием происходит «разрушение логического мышления», и возникает «особый тип мышления — аутистического» (С. 463, 475). Публицист пишет: «Главное в аутистическом мышлении то, что оно, обостряя до предела какое-либо стремление, нисколько не считается с действительностью. Поэтому в глазах людей, которые сохраняют здравый смысл, подверженные припадку аутизма люди кажутся почти помешанными» (С. 475).

Именно такой образ суждений, когда человек упрямо городит патологический вздор вопреки плачевному личному опыту, безусловно продемонстрирован в пушкинском стихотворении «Из Пиндемонти». Об аналогичных случаях у С. Г. Кара-Мурзы говорится: «В отличие от шизофрении, которая оперирует явно оторванными от реальности образами и обнаруживает отсутствие логики, аутизм, как отмечает Э. Блейлер, „отнюдь не пренебрегает понятиями и связями, которые даны опытом, но он пользуется ими лишь постольку, поскольку они не противоречат его цели, т. е. изображению неосуществленных желаний как осуществленных; то, что ему не подходит, он игнорирует или отбрасывает“» (С. 482).

Если же не ограничиваться знакомством с трудами психиатра Э. Блейлера, в произведении Пушкина обнаружится еще один смысловой пласт, возникающий помимо воли автора.

Современным психотерапевтам хорошо известна потребность в уходе от действительности, возникающая у психически ущербных людей, в частности, «бегство невротика в своего рода эстетизм, в наслаждение искусством или в преувеличенное восхищение природой»15 (В. Франкл). Вряд ли можно сомневаться, что в стихотворении «Из Пиндемонти» совершенно четко выражен невротический синдром бегства, и стихотворец, таким образом, демонстрирует уже не только глупость человека с явными пробелами в самообразовании, но и отчетливые признаки душевного нездоровья.

Тем не менее, такие напрашивающиеся соображения ускользнули от С. Г. Кара-Мурзы, который, цитируя в своей книге Пушкина, пытается преподнести психическую неполноценность как специфически русский склад ума.

Преисполненный школярского пиетета С. Г. Кара-Мурза ухитряется не видеть, что Пушкин в стихотворении «Из Пиндемонти» провозглашает обывательскую глупость, что убожество пушкинской мысли несомненно, что произведение классика по целому ряду признаков является типичной манипуляцией сознанием, и вдобавок стихотворение, увы, отягощено признаками душевной патологии.

А что всего интереснее, автор фундаментальной книги «Манипуляция сознанием» не отдает себе отчета, до какой степени его слепое преклонение перед Пушкиным порождается мифом о поэте, то бишь массовой манипуляцией сознанием.

Все это скорее печально, нежели смешно, и отнюдь не случайно.

Как видим, очаровательно благозвучным стихам Пушкина свойственна гладкость аптечной капсулы, которую проглатывают, не распробовав содержимое. Под непреодолимым гипнозом пушкинского имени читатель способен восторженно принять любую нелепость или пакость, даже вопреки здравому смыслу и наперекор собственным убеждениям.

Некогда, на заре пушкинского мифа В. О. Ключевский говорил о Пушкине: «Художественная красота его произведений приучила нас с любовью повторять то, чего мы уже не разделяем, эстетически любоваться даже тем, чему мы не сочувствуем нравственно»16. Боюсь, что высказаться в таком духе сегодня уже никому в голову не придет.

Нынешние читатели вроде С. Г. Кара-Мурзы радостно трепещут над стихами классика «в восторгах умиленья» и безропотно, на подсознательном уровне усваивают его непререкаемо гениальные мысли о том, что стадо безропотного народа достойно лишь ярма и бича, что мыслящий человек должен питать презрение к миллионам двуногих тварей, что надо служить и угождать лишь самому себе. И вряд ли позволительно считать безобидной всю эту ядовитую примесь фальши, цинизма и глупости, текущую издавна в жилах русской культуры благодаря Пушкину.

Бесподобное изящество стиха и слепящий ореол величия делают Пушкина неуязвимым для читательских сомнений и порицания. Однако порой на его долю все-таки заслуженно выпадали чудовищные и убийственные похвалы.

«В чем кощунство песни Вальсингама? Хулы на Бога в ней нет, только хвала Чуме. А есть ли сильнее кощунство, чем эта песня?», — рассуждала М. И. Цветаева, пифийствуя с декадентским захлебом и любезной мещанскому сердцу надсадностью: «Радость? Мало! Блаженство, равного которому во всей мировой поэзии нет. Блаженство полной отдачи стихии, будь то Любовь, Чума — или как их еще зовут»17.

Процитировав пушкинский гимн Чуме, поэтесса в восторге вещала: «Самое замечательное, что мы все эти стихи любим, никто — не судим. Скажи кто-нибудь из нас это — в жизни, или, лучше, сделай (подожги дом, например, взорви мост), мы все очнемся и закричим: — преступление! Именно, очнемся — от чары, проснемся — от сна, того мертвого сна совести с бодрствующими в нем природными — нашими же — силами, в который нас повергли эти несколько размеренных строк»18.

Мне кажется, именно здесь Цветаева, сама того не сознавая, вдруг нащупала и разъяснила потайную сердцевину пушкинского мифа.

Конечно же, мысль о том, что на вершине великой русской литературы необходимо водрузить одного-единственного родоначальника и главного начальника, могла зародиться только в скособоченных советских мозгах. Да и утверждение о том, что один-единственный поэт может стать бесконечно близким каждому и всеми без исключения любимым, по сути своей тоталитарно и антикультурно.

Даже сознавая это, нельзя не подивиться тому, с каким искусством и размахом создан колоссальный пушкинский миф, как убрано и приглажено в нем все нечистое и неудобное, с какой причудливостью в Пушкине переплелись архетипические черты героя-солнца, мудрого прародителя, лихого Иванушки-дурачка, священного дитяти, дерзкого Прометея, безвинно убиенного пророка, и до чего всесторонне он утоляет жажду по святости, которой маялось атеистическое население СССР.

И все же, почему Сталин выбрал именно его?

Литературная значимость здесь абсолютно ни при чем, ведь на то, чтобы отодвинуть в тень гениального Достоевского, советской власти хватило бесстыдства. Разумеется, Пушкин «стал иконой»19, по выражению Б. В. Томашевского, еще до большевистской революции. Однако фантасмагорический пушкинский миф был разработан и вдолблен в общественное сознание только к концу 1930-х годов, и с тех пор он стал безальтернативным.

Нет ничего странного в том, что вождь коммунистической партии учредил должность вождя отечественной словесности. Но Сталина угораздило назначить генсеком российского литературного Олимпа столь же сиятельную, сколь и скандальную фигуру, после чего адские труды выпали на долю согбенных литературоведов, постаравшихся вытесать идеологически безупречного кумира из классово чуждого дворянина, впридачу бабника, дуэлянта, картежника, кутилы, сноба, монархиста и политического ренегата. Впрочем, в итоге пушкинский миф оказался сработан настолько добротно, что пережил крах всех прочих советских мифов.

Казалось бы, уму непостижимо, с какой стати бывший семинарист и виршеплет, стукач царской охранки, трусливый и безжалостный параноик, гроссмейстер аппаратных интриг с великолепным кадровым нюхом, подмявший под себя огромную страну, вдруг распорядился всячески прославить и возвеличить именно Пушкина, после чего в 1937 году, на пике кровавой вакханалии отпраздновали с бредовой пышностью столетний юбилей гибели поэта.

Спасибо Цветаевой за разгадку.

Кульминация пушкинского мифа кажется несуразной прихотью, мрачным бредом и случайным совпадением до тех пор, пока мы не поймем, что безошибочный выбор Сталина пал на поэта, который обладал замечательной способностью погружать совесть в «мертвый сон».

II

Такие качества писателя, как приспособленчество и подражательность, безусловно несовместимы с представлением о литературном величии. А поскольку Пушкин является гением, ему полагается быть основоположником, значит, новатором и, соответственно, нонконформистом.

Присмотревшись к этой гирлянде фальшивых титулов, прежде всего мы видим, что историческая роль и значение поэта раздуты самым бесцеремонным образом.

В первом издании Большой Советской энциклопедии (1940) Пушкин преподносится как «гениальный народный поэт, родоначальник новой русской литературы, создатель русского литературного языка»20 (Д. Я. Гершензон).

Столь пышная оценка пушкинских заслуг представляется широкой публике бесспорной по сей день. Например, в популярной брошюре из серии «100 человек, которые изменили ход истории», изданной в 2008 г., сказано: «Пушкин стоит у истоков новейшей русской литературы — причем это касается абсолютно всех ее „видов“ и „жанров“: поэзии, прозы, критики, драматургии. В сущности, он научил Россию говорить на современном русском языке»21.

Анонимный автор книжечки вполне здраво предупреждает о том, что «Пушкин, превращенный в бронзовый памятник, превращается в мертвый стереотип»22, но, похоже, и не догадывается, что легенда об отце-основателе русского языка и литературы имеет достаточно позднее происхождение.

Представление о том, будто писатель может в одиночку сформировать литературный язык и целиком преобразовать родимую словесность, отстоит слишком далеко от мало-мальского правдоподобия. На протяжении ста лет никто и не пытался приписывать Пушкину фантастическую роль праотца и демиурга.

«Заслуги предшественников Пушкина ничем так не могут быть почтены, как признанием всей важности того, что без их деятельности не могло бы произойти. Пушкин был наследником их, и, оценивая богатство, оставленное им, мы с тем вместе оцениваем и все то, что было ему завещано от прежних деятелей. Не было бы поэзии Пушкина, если бы ему не предшествовали сильные дарования, и полная художественность его произведений была плодом целого развития, которым наша литература может по справедливости гордиться»23, — писал М. Н. Катков — ни много, ни мало, в 1856 году.

Сказав это, критик утверждал: «Конечно, главная заслуга в преобразовании литературного языка оказана не столько Пушкиным, сколько Карамзиным»24.

Здесь уместно вспомнить, что Б. М. Эйхенбаум в 1923 г. указывая на статью П. А. Вяземского об И. И. Дмитриеве, опубликованную еще при жизни Пушкина, писал: «Настоящими основателями нового литературного языка Вяземский считает Дмитриева и Карамзина. Пушкин, конечно, не согласился бы с такой оценкой Дмитриева — предпочтение Дмитриева перед Крыловым характерно именно для Вяземского. Но главное не в этой оценке, а в самом вопросе о языке»25.

По мнению В. В. Набокова, поэтический язык Пушкина «довольно рано был сформирован Карамзиным, Богдановичем, Дмитриевым, а особенно Батюшковым и Жуковским»26, но главные заслуги реформаторов принадлежат все-таки не им: «Однако не Карамзин, а Крылов (и вслед за ним Грибоедов) первым превратил разговорный, приземленный русский язык в литературный, окончательно утвердив его в поэтических образцах, возникших после карамзинской реформы»27. Вряд ли тут можно найти предмет для возражений.

До сих пор никто не позволял себе всерьез усомниться в том, что Пушкин безупречно владел как стихом, так и словом. Перед нами открываются сразу две отдельные темы, обширные и практически невозделанные. Обе заслуживают обстоятельного разбора, хотя в погоне за двумя зайцами мы рискуем отклониться далеко в сторону.

Все же отметим, что рассуждения Пушкина о тонкостях русского языка главным образом содержатся в болдинских неопубликованных набросках 1830-го года, которые собраны воедино под заглавием «Опровержение на критики и замечания на собственные сочинения».

Поэт пишет: «Вот уже 16 лет, как я печатаю, и критики заметили в моих стихах 5 грамматических ошибок (и справедливо)…» (XI, 148). В примечаниях Ю. Г. Оксмана к шестому тому десятитомного собрания сочинений Пушкина читаем: «Перечисляя далее эти ошибки, Пушкин имел в виду стихи в поэмах „Кавказский пленник“, часть I („Остановлял он долго взор // На отдаленные громады“) и „Руслан и Людмила“, песнь III („На теме полунощных гор“), строку в стихотворении „Буря“ („И ветер воил и играл“), примечание к „Полтаве“ („Мазепа сватал свою крестницу, но был отказан“) и одно слово в „Борисе Годунове“, сцена: „Ночь. Келья в Чудовом монастыре“ („Он говорил игумену и братьи“). Все эти ошибки были исправлены Пушкиным в ближайших переизданиях названных произведений»28.

Вряд ли следует кичиться тем, что одна безграмотность приходилась в среднем лишь на 3,2 года писательского стажа. Дело тут не в статистике, настораживает сам факт: поэт не всегда ладит с родным языком.

Тем более, лишь в одной статье А. Ф. Воейкова о «Руслане и Людмиле» подмечено гораздо более пяти ошибок, хотя и не всегда мнение критика справедливо; приведу лишь некоторые его замечания:

Из мощных рук узду покинув.

Или просто узду покинув, или из мощных рук узду кинув,

Наш витязь старцу пал к ногам.

Надлежало бы сказать: к ногам старца или в ноги старцу.

Светлеет мир его очам.

По-русски говорится: светлеет мир в его очах.

Узнал я силу заклинаньям.

По-русски говорится: силу заклинаний,

Досель я Черномора знала

Одною громкою молвой.

Правильнее: по слуху, по одной молве.

Уста дрожащие открыты,

Огромны зубы стеснены.

Или открыты и уста и зубы, или уста закрыты, а зубы стиснуты^29.

По поводу этой рецензии Пушкин сбивчиво и горячо негодует в письме Гнедичу (4 декабря 1820 г.): «Кто такой этот В. который хвалит мое целомудрие, укоряет меня в безстыдстве, говорит мне: красней, нещастной? (что между проччим очень неучтиво), говорит что характеры моей поэмы писаны мрачными красками этого нежного, чувствительного Корреджио и смелою кистию Орловского, который кисти в руки не берет а рисует только почтовые тройки да Киргизских лошадей? Согласен со мнением неизвестного эпиграммиста — критика его для меня ужасно как тяжка» (XIII, 21, выделено автором).

По-видимому, досада оказалась такой жгучей, что Пушкин целиком отмел замечания Воейкова, включая даже несомненно точные. Спустя десять лет он не включил в реестр своих ошибок ни единого слова из обидной статьи, где наряду с комплиментами содержался обширный анализ разнокалиберных погрешностей.

Далее в пушкинских набросках «Опровержение на критики…» следует такой пассаж: «У нас многие (между прочими и г. Каченовский, которого, кажется, нельзя упрекнуть в незнании русского языка) спрягают: решаю, решаешь, решает, решаем, решаете, решают вместо решу, решишь и проч. Решу спрягается как грешу» (XI, 147, курсив автора).

Здесь Пушкин попросту запутался в трех глаголах: грешить, решить и решать. Однако в запальчивости он утверждает, что глаголы совершенного и несовершенного вида спрягаются одинаково — лишь на том основании, что они рифмуются между собой. А значит, по аналогии с «буду грешить», следует спрягать: «буду решить». Лингвистическое открытие, осененное столь высоким авторитетом, осталось втуне и, насколько мне известно, научному исследованию почему-то не подвергалось.

Тот обескураживающий факт, что Пушкин был не в ладах с грамматикой русского языка, сам поэт признавал с трогательной самонадеянностью, и даже бравировал этим. Сохранилось свидетельство современницы об эпизоде времен ссылки в Михайловском.

«Маменьке вздумалось, было, чтоб я принялась зубрить грамматику, да ведь какую, — ни больше, ни меньше, как ломоносовскую! Я принялась, было, но разумеется, это дело показалось мне адским мучением. — „Пушкин, заступитесь!“ Стал он говорить маменьке, и так убедительно, что она совсем смягчилась; когда же Пушкин сказал: „я вот отродясь не учил грамматики и никогда ее не знал, а слава Богу, пишу помаленьку и не совсем безграмотен“, — тогда маменька окончательно отставила Ломоносова»30.

Самодовольство поэта не имело под собой достаточных оснований. В воспоминаниях Л. С. Пушкина о знаменитом брате читаем: «Аттестат, выданный ему из Лицея, свидетельствовал между прочим об отличных успехах его в фехтовании и танцевании и о посредственных в русском языке»31. Это, казалось бы, курьезное обстоятельство на самом деле глубоко симптоматично.

В большинстве изданий пушкинские тексты, разумеется, приведены в соответствие с грамматическими нормами. Но непосредственное знакомство с его черновиками производит удручающее впечатление, ибо каждая страница пестрит грубейшими орфографическими и пунктуационными ошибками. Увы, Пушкин был ужасающе, несусветно безграмотен.

Бесспорно, уровень грамотности является показателем общей культуры. Поэтому гений и демиург литературного языка, допускающий грубые ошибки чуть ли не в каждой фразе, выглядит, прямо скажем, экзотически.

Почетный титул «создатель русского литературного языка» накрепко прирос к Пушкину. Разумеется, литературоведение не имеет ничего общего с патентным бюро, а создателю литературного языка никаких преференций не полагается. Все равно как-то обидно за подлинного отца русского языка Ломоносова, не говоря уже о Карамзине, Жуковском и Батюшкове, у которых Пушкин учился поначалу, преодолевая влияние Державина. При этом до конца жизни поэт все же не обрел тонкого языкового чутья, грешил то галлицизмами, то старославянизмами.

С другой стороны, нелепо и несправедливо было бы отрицать, что именно под пером Пушкина русский язык в полной мере обрел и титаническую мощь, и колдовское обаяние. Бесспорным остается чеканное высказывание И. С. Тургенева: «Он дал окончательную обработку нашему языку, который теперь по своему богатству, силе, логике и красоте формы признается даже иностранными филологами едва ли не первым после древнегреческого»32.

И все-таки язык Пушкина, увы, сплошь и рядом бывает далеким от совершенства.

Поскольку такое утверждение выглядит кощунственным и еретическим, сошлюсь на цитату из статьи академика А. С. Орлова: «В прозе Пушкина несовершенства речи указать труднее, чем в стихах, где поэту приходилось, например, то избегать многосложных слов, то наоборот искать их, а временами и измышлять для метра языковые новотворки. Но даже явные как будто случаи несовершенств речи у Пушкина хотелось бы, да и возможно, объяснять как намеренные»33.

Обратите внимание, ученый с подкупающей искренностью сознается в стремлении принимать желаемое за действительное: «хотелось бы, да и возможно». Если когда-нибудь пушкиноведение обзаведется гербом, эти слова могут украсить его в качестве девиза. Притом академик заведомо готов не верить глазам своим, ведь «случаи несовершенств», хоть и «явные», но «как будто», иными словами, померещились.

Остается лишь пожалеть, что литературовед не подкрепил свое мнение конкретными примерами. Но можно лишь приветствовать то далеко не академическое простодушие, с которым А. С. Орлов подметил, что «несовершенства речи» у Пушкина вызваны необходимостью соблюсти стихотворный размер. Скажем прямо, стремление «измышлять для метра языковые новотворки» всегда было и остается прерогативой графоманов.

При всей своей живой текучести язык подчиняется строгим нормам. Отступление от них в поэзии допустимо, но только не ради того, чтобы кое-как втиснуть слова в строку.

Любое нарушение языковых норм, любое словотворчество всегда должно быть глубоко оправданным, исполненным смысла, должно проистекать из четко осознанной невозможности выразиться иначе. В противном случае это свидетельствует об авторской беспомощности либо небрежности, причем одно другого не лучше.

Из пушкинской переписки мы знаем, с какой нещадной зоркостью поэт подмечал языковые ляпсусы у Батюшкова, Кюхельбекера, Катенина, Рылеева, Вяземского. Однако собственные «несовершенства речи», увы, он замечал далеко не всегда.

В начале 1828 года Пушкин пишет: «Обряды и формы должны ли суеверно порабощать литературную совесть? Зачем писателю не повиноваться принятым обычаям в словесности своего народа, как он повинуется законам своего языка? Он должен владеть своим предметом, несмотря на затруднительность правил, как он обязан владеть языком, несмотря на грамматические оковы». («Письмо к издателю Московского Вестника», XI, 66).

В этих трех фразах поэт умудрился дважды вывихнуть порядок русских слов на французский манер («должны ли суеверно порабощать» и «принятым обычаям в словесности»). Как известно, свои первые стихотворения восьмилетний Александр Сергеевич сочинил на французском^34. Однако, судя по всему, и на протяжении всей жизни он то и дело мысленно сбивался на чужой язык.

Но гораздо важнее другое — то, что явственно прочитывается между строк. Пушкин не только считал кандалами для писателя естественное соблюдение норм языка, но и приравнял их по затруднительности к замшелым правилам классицизма. Неудобно ловить классика на проговорке, но вряд ли такие соображения могли прийти в голову безупречному стилисту и виртуозному стихотворцу.

В дореволюционную пору А. И. Кирпичников писал в энциклопедической статье о Пушкине: «То, по-видимому, неблагоприятное обстоятельство, что в детстве он свободней владел французским языком, чем родным, ему принесло только пользу: начав писать по-русски, он тем с большим вниманием прислушивался к правильной русской речи, с более строгой критикой относился к каждой своей фразе, часто к каждому слову, и стремился овладеть русским языком всесторонне»35.

Почтительный энтузиазм профессора Кирпичникова отнюдь не разделял такой эрудированный и склонный к откровенности писатель, как В. В. Набоков. «Одна из сложностей, сопровождающих перевод „Евгения Онегина“ на английский, состоит в необходимости постоянно справляться с засильем галлицизмов и заимствований из французских поэтов»36, — признавался он.

Уже во второй строфе «Евгения Онегина» Набоков отмечает у Пушкина «вымученное галльское клише», строку «Всевышней волею Зевеса» («par le suprême vouloir»). Дальнейшие страницы набоковского комментария прямо-таки кишат выражениями вроде «еще один галлицизм», «галльское построение фразы», «галлицизм XVIII в.», «распространенный галлицизм», «выражение вопиюще галльское», «вся строка есть неуклюжий галлицизм», «избитый галлицизм», «галльский риторический оборот» и так далее^37.

Приступая к переводу романа в стихах на английский, Набоков полагал, «что Пушкин мог совершенно изъясняться и по-английски, и по-немецки, и по-итальянски», но за пятнадцать лет работы выяснилось, что «на самом деле он из иностранных языков владел только французским, да и то в устарелом, привозном виде»38. В третьем приложении к комменатрию дотошный переводчик десятками перечислил встретившиеся ему в пушкинском тексте французские «фразы и формулы, составные части которых уже к началу XIX в. потухли, давно потеряли способность взаимного оживления и существовали лишь в виде высохших клубков»39. По его свидетельству, такие корявые галлицизмы, как «лоно тишины» («sem de la tranquillité»), «модная жена» («femme á la mode»), «без искусства» («sans art») и тому подобное, в «Евгении Онегине» встречаются сотнями.

Из подмеченного Набоковым прямо следует, что «отцом-основателем» русского литературного языка принято считать поэта, который в наиболее значительном своем произведении кое-как изъяснялся на ломаном волапюке, к тому же с примесью старомодной французской речи.

Шире говоря, у Пушкина и слог, и стилистические особенности, и даже образ мышления определялись иноземными образцами, впитанными, что называется, с материнским молоком. Меткая лицейская кличка «Француз»40 вполне применима и к Пушкину-поэту, кстати, читавшему Байрона и Шекспира в плохоньких французских переводах Летурнера и Пишо^41.

Д. С. Святополк-Мирский отмечал: «К 1818–1820 гг. основа пушкинского поэтического стиля была заложена и уже не менялась до конца. Это французская классическая основа. Самая характерная ее черта — особенно озадачивающая воспитанного на романтизме читателя — полное отсутствие метафор и образов»42. Как видим, восторги, пережитые юным книгочеем в отцовской бибилиотеке над пожелтевшими французскими томами XVIII века^43, навсегда определили и язык Пушкина, и его неповторимую, чуждую русской литературе стилистику.

Предоставим еще раз слово самому Пушкину, приведя достаточно известную цитату.

«Причинами, замедлившими ход нашей словесности, обыкновенно почитаются — 1) общее употребление фр.<анцузского> языка, и пренебрежение русского — все наши писатели на то жаловались, — но кто же виноват, как не они сами. Исключая тех, которые занимаются стихами, русский язык ни для кого не может быть довольно привлекателен — у нас еще нет ни словесности ни книг, все наши знания, все наши понятия с младенчества почерпнули мы в книгах иностранных, мы привыкли мыслить на чужом языке; просвещение века требует важных предметов размышления для пищи умов, которые уже не могут довольствоваться блестящими играми воображения<?> и гарм.<онии>, но ученость, политика и философия еще по-русски не изъяснялись — метафизического языка у нас вовсе не существует; проза наша так еще мало обработана, что даже в простой переписке мы принуждены создавать обороты слов для изъяснения понятий самых обыкновенных; и леность наша охотнее выражается на языке чужом, коего механические формы уже давно готовы и всем известны» (XI, 21. Выделено мной — Н. Г.).

Вряд ли в этом черновом наброске 1824-го года Пушкин имеет в виду Ломоносова, Державина, Богдановича, Крылова, Батюшкова и Жуковского, которые далее по тексту удостаиваются изрядных похвал. Очевидно, помеченные жирным шрифтом размашистые обобщения относятся прежде всего к нему самому.

За полвека до того, как Пушкин охаял родной язык, Ломоносов писал в статье «О нынешнем состоянии словесных наук в России»: «Красота, великолепие, сила и богатство российского языка явствуют довольно из книг, в прошлые века писанных, когда еще не токмо никаких правил для сочинений наши предки не знали, но и о том едва ли думали, что оные есть или могут быть»44. С этим мнением трудно поспорить, а еще труднее предположить, что всего за пятьдесят лет язык Ломоносова впал в убожество, утратив привлекательность и мощь.

Мне могут возразить, что Пушкин был отнюдь не одинок в своем разгромном мнении. Например, сослаться на Вяземского: «Не забудем, что язык политический, язык военный — скажу наотрез — язык мысли вообще мало и немногими у нас обработан»45.

Такие цитаты легко приумножить, но ими доказывается лишь то, что в пушкинском кругу было принято сетовать на неуклюжесть родного языка — и печатно, и, наверняка, изустно между собой. Здесь мы сталкиваемся с типично русским мазохистским поветрием. Увы, наша паршивая национальная привычка без удержу оплевывать себя и пресмыкаться перед иноземщиной не вчера родилась.

В связи с этим заслуживает внимания ход мыслей Б. В. Томашевского в работе «Вопросы языка в творчестве Пушкина».

Цитирую: «Зачатки „метафизического“ языка Пушкин видел в прозе Вяземского. Он писал ему 1 сентября 1822 года: „…образуй наш метафизический язык, зарожденный в твоих письмах“ (XIII, 44). В 1825 году (13 июля) Пушкин писал ему же в связи с вопросом о галлицизмах в русском языке: „Когда-нибудь должно же вслух сказать, что русский метафизический язык находится у нас еще в диком состоянии“, и далее он определяет это как „ясный точный язык прозы, т. е. язык мыслей“ (XIII, 187).

Словоупотребление Пушкина не было индивидуальным. Е. Баратынский писал Вяземскому по поводу того же перевода: „…для меня чрезвычайно любопытен перевод светского, метафизического, тонко чувственного „Адольфа“ на наш необработанный язык, и перевод вашей руки… Я уверен в вашем успехе, и этот успех должен быть эпохальным для нашей словесности“.

Итак, по мнению Пушкина, русский язык должен быть обработан, и лабораторией такой обработки должна быть проза, наименее обработанный участок русского литературного языка»46. Конец цитаты.

Б. В. Томашевский явно сознает, что презрительные пушкинские нападки на язык Золотого века русской словесности не вполне справедливы, более того, они бумерангом ставят под сомнение компетентность самого пишущего. Хотя язык непривлекателен и «мы принуждены создавать обороты слов для изъяснения понятий самых обыкновенных», но тем не менее он худо-бедно сойдет для нужд стихотворцев, считает Пушкин. Ко времени написания процитированного чернового наброска 1824-го года уже созданы целый том стихов, семь поэм и две главы «Евгения Онегина». Выходит, все это зарифмовано на языке, который пока непригоден для выражения мыслей и пребывает «в диком состоянии»? А значит, все это лишено «важных предметов размышления для пищи умов»?

В феврале 1826-го года Н. И. Лобачевский подготовит для печати статью «Сжатое изложение начал геометрии со строгим доказательством теоремы о параллельных» — гениальную работу на чистом, диком и непривлекательном русском языке. Оказывается, пренебрегаемый ученостью первобытный язык всего за два года развился настолько, что дал возможность продумать и изложить величайшую математическую теорему девятнадцатого столетия.

Чтобы скрасить неуклюжесть аргументов Пушкина, Томашевский пытается подкрепить заушательское мнение классика высказываниями его современников. Однако ему не стоило апеллировать ко мнению Баратынского. Поскольку весь текст письма к Вяземскому приправлен добродушной иронией, закрадывается сомнение, неужто и впрямь Баратынский тоже презирал русский язык?

Давайте-ка заглянем в предыдущее письмо Баратынского Вяземскому.

«Чувствую, как трудно переводить светского „Адольфа“ на язык, которым не говорят в свете, но надобно вспомнить, что им будут когда-нибудь говорить и что выражения, которые нам теперь кажутся изысканными, рано или поздно будут обыкновенными. Мне кажется, что не должно пугаться неупотребительности выражений и стараться только, чтобы коренной их смысл совершенно соответствовал мысли, которую хочешь выразить. Со временем они будут приняты и войдут в ежедневный язык»47.

Как видим, Баратынский только лишь предвидел, что русский перевод великосветских оборотов будет плохо воспринят офранцуженными читателями. Ни больше, ни меньше. Но решающим доказательством служит его высказывание в письме Пушкину в декабре 1825-го года: «Чудесный наш язык ко всему способен, я это чувствую, хотя не могу привести в исполнение»48. Трудно поверить, что спустя всего четыре года Баратынский коренным образом сменил свои убеждения, напрочь разочаровавшись в русском языке.

Выходит, обуреваемый стремлением подкрепить непререкаемое мнение Пушкина, исследователь не заметил изящной колкости, обернутой в цветистый комплимент. Томашевский принял за чистую монету намек на статью Вяземского 1825-го года. На самом деле Баратынский мягко иронизировал, употребив скрытую цитату. Дескать, что же вы, любезный князь, чудесный наш язык необработанным почитаете, однако ж сами на нем изволите слагать преизрядные стихи!

Для полноты картины попробуем сопоставить взгляды Евгения Абрамовича и Александра Сергеевича на основе вышеприведенных цитат. Баратынский уверен, что лишь недостаток дарования мешает явить в полной мере великолепие русского языка. Пушкин желчно сетует на неотесанность русского языка, не допуская даже тени сомнения в собственной непогрешимости.

Здесь я не рискую навязывать свое мнение и предоставляю читателю право сделать окончательный вывод.

Впрочем, двенадцать лет спустя Пушкин сокрушенно говорил В. И. Далю: «Да, вот мы пишем, говорим, зовемся тоже писателями, а половины русских слов не знаем!.. Какие мы писатели? Горе, а не писатели! Зато по-французски так нас взять — мастера»49.

А 6 июля 1931 г. он написал письмо Чаадаеву на французском и начал вот с какого шокирующего признания: «Друг мой, я буду говорить с вами на языке Европы, он мне привычнее нашего…» (XIV, 430).

Итак, «создатель русского литературного языка» владел русским языком отнюдь не безупречно. Столь непочтительный вывод в корне противоречит общепринятой мифологии, да что поделать, коли Пушкин сам это и прямо, и косвенно засвидетельствовал.

* * *

Казалось бы, невелика разница между «создателем» литературного языка и «завершителем» колоссальной работы многочисленных предшественников, поэтому вряд ли стоит сурово пенять на оттенки смысла в панегириках юбилейного свойства и энциклопедических статьях. Однако тут кроется чрезвычайно важный для пушкинского мифа нюанс.

Дело в том, что идейные основы большевизма оказались не просто суррогатом религиозной доктрины^50. Для их полноценного восприятия требовался регресс к первобытнообщинному мышлению, протекающему в русле мистической сопричастности, алогизма и разрыва с действительностью. Поэтому переваренный советской идеологией Пушкин спустя столетие после гибели стал уже не просто поэтом и классиком. Усиленно внедряемое представление о нем приобрело явственные черты мифологического культурного героя.

В классической работе Е. М. Мелетинского «Поэтика мифа» указано, что в архаических мифах «акт первотворения» осуществляет «первопредок-демиург — культурный герой», он же «тотемный предок», который «совершает творческие и культурные деяния», дарует людям неведомые прежде культурные блага и привносит в мир «общую упорядоченность, необходимую для нормальной жизни в равновесии с природным окружением»51.

Тут сразу вспоминаются слова М. Горького о Пушкине: «Он у нас — начало всех начал»52.

Надо сказать, перипетии судьбы Пушкина во многих отношениях давали превосходный материал для лепки священного героя, водруженного на фронтон храма советской культуры. Поэтому вся совокупность мыслимых и немыслимых заслуг, а также человеческих достоинств оказалась целиком сфокусирована в одной личности, в колоссальном свободолюбце и бунтаре прометеевского склада, незаслуженно отвергнутом современниками, вдобавок трагически погибшем.

Вот что пишет Б. В. Томашевский: «Характерно, что в юбилей 1937 года родилось определение исторической роли Пушкина, отразившееся на направлении изучения его творчества: „Пушкин — создатель русского литературного языка и родоначальник новой русской литературы“»53.

Как только Иосиф Виссарионович назначил Александра Сергеевича председателем президиума русской словесности, взамен подлинного Пушкина нам стали подсовывать несусветную легенду о божественном культурном герое. Соответственно, пушкинистика из науки превратилась в эрзац вероучения, а пушкинский миф послужил замечательным инструментом отката к первобытному мышлению, согласно которому ход нашей жизни единолично формируют величественные полубоги, герои, вожди. «Миф объясняет и санкционирует существующий социальный и космический порядок в том его понимании, которое свойственно данной культуре, миф так объясняет человеку его самого и окружающий мир, чтобы поддерживать этот порядок»54, — писал Е. М. Мелетинский.

Мифологизированный Пушкин представлял собой большую ценность для сталинского режима, в том числе как страстотерпец и пророк, предсказавший свое эсхатологическое возрождение и торжество «по всей Руси великой», как первопредок, загубленный царизмом и возвращенный из царства мертвых в новом коммунистическом обществе. «Наследие Пушкина было принято победившим советским народом, — уверял В. Я. Кирпотин. — Мало того, только народ, освободившийся от эксплуатации и прошедший через ленинское культурное преобразование, впервые понял значение Пушкина во всем его необъятном объеме»55.

Впрочем, в массовом сознании параллельно формировалась типичная для наиболее архаичных мифов амбивалентная фигура^56 Пушкина, не только национального тотема и культурного героя-демиурга, но и ловкого трикстера, который женится на красавице и пользуется милостями царя, будучи хитрым обманщиком, втайне сочувствующим декабристам.

Все та же архаичная нерасчлененность осознания сказывалась и в том, что Пушкин однозначно воспринимался как эталон добродетели, но вместе с тем демонстрировал «повышенный эротизм героя (знак его силы и знак достигнутой зрелости)»57 (Е. М. Мелетинский).

О нюансах и официозной, и народной легенды о поэте можно было бы распространяться долго, но в любом случае сердцевиной мифа является абсолютная гениальность Пушкина и его безусловное первородство.

«Представление о том, что Пушкин — „первый“, по-школьному прочно закрепилось в нашем сознании. Он и „первый поэт“ (т. е. „лучший“, „главный“ поэт), и „создатель русского литературного языка“, и „первый реалист“… При ближайшем рассмотрении это первенство оказывается, конечно, весьма сомнительным: понятно, что поэтов нельзя классифицировать по табели о рангах, понятно, что новая языковая норма вообще не формируется единолично — равно как и новое литературное направление. Но все эти разоблачения почему-то все равно не мешают где-то на уровне подсознания относиться к нему как к „первому“»58, — пишет ныне М. И. Виролайнен.

Подсознательно внедренный миф чрезвычайно полезен во многих отношениях.

Как и первобытный дикарь, человек сталинистской формации не может не ощущать свое ничтожество по сравнению с героем-демиургом, в одиночку создавшем язык и литературу, или с великим вождем, который уничтожил полчища тайных демонических врагов, сумел выковать могучую индустриальную державу и победить в страшной войне. Но неизбежно возникающее у «хомо советикус» чувство смиренной ущербности, впрочем, благополучно сбалансировано пылкой любовью к изумительному полубогу, той описанной Леви-Брюлем participation mystique, мистической сопричастностью, смягчающей унизительную жуть бытия и скрепляющей воедино логический раздрызг недозрелого сознания.

Таким образом, насильственный регресс народной ментальности к первобытнообщинным формам приносит властям предержащим ощутимые политические плоды. Вообще говоря, всякий раз, когда государственная пропаганда рисует нам светлый образ национального лидера, который своей благодетельной дланью избавил страну от грозной беды, у нас есть серьезный повод насторожиться. А что касается пушкинского мифа, над ним полезно как минимум трезво поразмыслить, чтобы лучше понять самих себя.

III

Везде и всегда Пушкин выступал в качестве подражателя успешным литературным образцам, а то и плагиатора, беззаботно присваивающего чужие строчки, метафоры, эпизоды и даже сюжеты.

Не приходится думать, будто литературные нравы той эпохи настолько отличались от нынешних, что плагиат считался в порядке вещей. Пушкин писал кн. П. А. Вяземскому в начале декабря 1823 г. из Одессы: «Меня ввел во искушение Бобров; он говорит в своей Тавриде: Под стражею скопцов Гарема. Мне хотелось что нибудь у него украсть а к тому-же я желал бы оставить рускому языку некоторую библейскую похабность» (XIII, 80). Как видим, поэт вполне сознавал, что заимствование чужих строчек является разновидностью кражи, то есть делом предосудительным.

При всем желании Пушкину нельзя поставить в заслугу ни единого литературного новшества, будь то крупного или даже малосущественного. Вплоть до того, что так называемая «онегинская строфа» вовсе им не изобретена, а позаимствована у кн. П. И. Шаликова, из его оды «Стихи Его Величеству Государю Императору Александру Первому на бессмертную победу пред стенами Лейпцига в Октябре 1813 года»59.

«Пушкин не был нововводителем, — честно писал Н. Н. Страхов в 1874 г. — Он не создал никакой новой литературной формы и даже не пробовал создавать»60.

Когда Ю. Н. Тынянов отмечал, что «Пушкин наследовал большой форме XVIII века, сделав большой формой мелочь карамзинистов»61(курсив автора), сквозь бесспорное замечание исследователя просвечивает исподволь вывод об унылой вторичности поэта, который умудрялся лишь по-своему комбинировать овладевшие его воображением готовые методы.

Между тем ныне под сенью пушкинского мифа культивируется совершенно ложное представление о Пушкине как о великом реформаторе русской поэзии.

Претензии на такую заслугу предъявлял и сам поэт. Некто А. С. Андреев оставил воспоминания о том, как он вместе с Дельвигом и Пушкиным посетил выставку картин на Невском проспекте в 1827 г. Завязалась беседа, и Пушкин высказался так: «Кисть, как перо: для одной — глаз, для другого — ухо. В Италии дошли до того, что копии с картин до того делают похожими, что, ставя одну оборот другой, не могут и лучшие знатоки отличить оригинала от копии. Да, это, как стихи, под известный каданс можно их наделать тысячи, и все они будут хороши. Я ударил об наковальню русского языка, и вышел стих, — и все начали писать хорошо»62.

Как видим, в ту пору расцвета своего таланта и славы Пушкин не видел разницы между поэтом и стихотворцем. Он всерьез полагал, что преуспеть в поэзии можно, имея лишь достаточно сноровки, чтобы следовать популярным образчикам просодии. По его мнению, читатели воспринимают стихи только ушами, а не сердцем и умом.

Вряд ли позволительно считать настолько нехитрую концепцию гениальным новшеством, а ведь именно ее исповедовал зрелый Пушкин. Сделав ставку исключительно на гармоническое благозвучие стиха, он и подвергся впоследствии публичному развенчанию, когда критики в один голос начали требовать от поэта не только «звуков сладких», но и мыслей.

Более того, блаженное самохвальство Пушкина не имело под собой достаточных оснований. На самом деле вовсе не он, а другой поэт «ударил об наковальню» и произвел решительный переворот в русском стихосложении.

В январе 1825 г. П. А. Плетнев утверждал в письме к Пушкину, что именно с Жуковского «начался у нас чистый поэтический язык» (XIII, 133), и его мнение вряд ли можно опровергнуть. Позднее, в уже цитировавшейся статье о Пушкине (1856) М. Н. Катков писал, что «самую славу создания нового стиха Пушкин разделяет со многими другими старейшими своими современниками, особенно с Жуковским, которого имя неразрывно связано с именем Пушкина»63.

Что интересно, интуитивные суждения Плетнева и Каткова впоследствии научно обосновал А. Белый. Проведя статистический анализ метрики русских стихов от Ломоносова до Фета и Некрасова, исследователь с цифрами в руках выявил «сущность ритмического переворота в русской поэзии» и доказал, что «начало ему положил Жуковский, а продолжение этого переворота завершилось в пушкинской группе»64.

Совсем незадолго до того, как пушкинский культ сделался непререкаемой догмой, в 1935 г. А. Г. Цейтлин на страницах «Литературной энциклопедии» указывал: «Автор „Онегина“ не был реформатором русского стихосложения (здесь он следовал за Ломоносовым, Державиным, Карамзиным и Жуковским); несмотря на это, его роль в развитии русского стиха велика и почетна. Пушкин наделяет свой стих предельной гибкостью»65.

Снова мы видим, что Пушкин не может претендовать на лавры первопроходца. Нет никаких оснований изображать его творчество решительным поворотным пунктом, преобразившим русскую поэзию.

Некогда, в домифологическую пору 1920-х годов, Ю. Н. Тынянов имел все основания потешаться над прямолинейной «стройной картиной», согласно которой «Ломоносов роди Державина, Державин роди Жуковского, Жуковский роди Пушкина, Пушкин роди Лермонтова»66. А в 1980-е годы, едва ослабла мертвая хватка советской идеологии, легенду о праотце-демиурге стали развенчивать. Например, М. Н. Эпштейн писал, что уже Языков и Баратынский «восходят к предшественнику Пушкина — Державину, идут вперед от Пушкина, оглядываясь назад, на заслоненного им предка»67.

Исследователь обоснованно отмечал, что «влияние Державина на русскую литературу огромно. В оде „Бог“ он предшественник философско-космической линии русской поэзии (Тютчев), в элегии „На смерть князя Мещерского“ — философско-нравственной линии (Баратынский), в стихотворении „Властителям и судиям“ — нравственно-социальной (Некрасов), в стихотворении „На победы в Италии“ и др. — социально-патриотической (Маяковский)»68.

Совершенно иную картину рисовал на заре советского пушкинского мифа А. Г. Цейтлин, утверждавший, что Гоголь, Некрасов и Блок, Достоевский и Маяковский «в своем творческом развитии были отмечены влиянием» Пушкина как «подлинного зачинателя новой русской литературы»69. При этом автора статьи в «Литературной энциклопедии» не смущало ни то, что сам дух пушкинской поэзии был абсолютно чужд Некрасову и Маяковскому, ни то, что первая книга гоголевских «Вечеров на хуторе близ Диканьки» появилась в печати на два месяца раньше «Повестей Белкина»[24].

Как ни удивительно, в той же статье А. Г. Цейтлина есть совершенно точная оценка того влияния на литературный процесс, которое в действительности оказал Пушкин: «Поистине исключительна роль его в становлении и развитии дворянской поэзии второй трети прошлого столетия. Поэзия гр. Е. Растопчиной, А. Майкова, А. Фета, Я. Полонского, Н. Щербины, позднее — Апухтина, Голенищева-Кутузова и др. вырастала из усадебной лирики Пушкина, из его индивидуалистических стихотворений 20-х гг., из его утверждения свободы поэтического „вдохновения“ от запросов „черни“»71. Если добавить сюда В. Г. Бенедиктова и С. Я. Надсона, перечень истинных наследников Пушкина в русской поэзии окажется практически исчерпан.

«Ни романтическая музыкальная лирика (Баратынский, Лермонтов, Тютчев), развитие которой было завершено символистами, ни реалистическая, пародийно направленная лирическая поэзия Некрасова не шли путем Пушкина»72, — утверждал в 1936 г. Р. О. Якобсон, избавленный эмиграцией от необходимости повторять сталинистские бредни.

Как видим, глубокого воздействия на русскую поэзию Пушкин оказать не сумел. Но совсем уж нелепо натужное обыкновение советских литературоведов изображать его родоначальником русской прозы.

Первая прозаическая книга Пушкина, «Повести Белкина», отнюдь не отмечена печатью гениальности. «Ни философии, ни особой психологии, ни быта в этих маленьких болдинских выдумках нет», — писал Б. М. Эйхенбаум, разъясняя, что они «объединяются около одного приема — неожиданной развязки или неожиданного поворота привычных сюжетных схем»73.

Также не приходится считать фундаментом великой русской литературы и пушкинский роман «Дубровский», давным-давно с нещадной точностью охарактеризованный А. И. Кирпичниковым: «„Дубровский“ — одно из величайших его произведений, начинающее новую эпоху в литературе: это — социальный роман, с рельефным изображением барского самодурства, чиновничьей продажности и открытого бессудия. По форме, в которую отлилась идея, это — заурядный разбойничий роман, достойный имени Пушкина только простотой и живостью изложения, гармонией частей, отсутствием всего лишнего и фальшиво-сентиментального и несколькими сценами и подробностями. То обстоятельство, что роман Пушкина с такой задачей был пропущен цензурою в 1841 г., служит осязательным доказательством его неудачливости, а поглощающий интерес, с которым он и в настоящее время читается подростками, показывает, что Пушкин был истинным художником и в слабых своих набросках»74.

Нетрудно заметить, что автор совершает невольное надругательство над здравым смыслом, характеризуя на протяжении одного абзаца «заурядное, неудачное и слабое» развлекательное чтиво как «величайший» роман.

Вообще говоря, творчество Пушкина в 1830-е годы ознаменовано не дерзкими прорывами в будущее, а робким движением вспять, к респектабельным литературным канонам восемнадцатого века. «Идеальный герой русской литературы XVIII в., включенный в сюжет романтического исторического романа, — вот, кажется, формула „Капитанской дочки“, найденная Пушкиным на пути от романтизма к „классицизму“ XVIII в.»75, — откровенно пишет современный исследователь Д. П. Ивинский.

Совершенно явный стилистический регресс наметился со временем и в пушкинской стихотворной продукции. Например, М. П. Еремин, вслед за многими пушкинистами, указывает на «произведения последекабрьских лет» («Стансы», «Мордвинову», «Друзьям», третья песнь «Полтавы», «Олегов щит», Post scriptum «Моей родословной», «Перед гробницею святой…», «Клеветникам России», «Бородинская годовщина», «На выздоровление Лукулла», «Я памятник себе воздвиг…»), в которых «все заметнее стали обнаруживаться признаки какого-то иного, по внешнему выражению не иронического отношения к стилю классицизма, и, в частности, к оде XVIII века»76.

В связи с этим М. П. Еремин волей-неволей констатировал: «В конце 1820-х и в 1830-е годы обращение к классицистскому стилю с художественной точки зрения было уже чистым анахронизмом, свидетельством эпигонской бездарности (граф Хвостов, например), зато в официальных сферах такое обращение считалось вполне желательным, потому что классицистская поэзия признавалась образцовой», и «всякая похожесть на классицистский одический стиль» воспринималась как «свидетельство благонамеренности» 77.

Все ту же отчетливую прагматическую мотивацию подмечает и современный исследователь И. В. Немировский, когда пишет о том, что зрелый Пушкин «попытался вернуться к моделям авторского поведения, характерным для XVIII века, когда лицо литературы определял не книжный рынок, а власть с ее „государственным заказом“»78.

Все эти разрозненные наблюдения дают в совокупности ясную картину деградации позднего Пушкина. Деморализованный критическими уколами писатель, мучительно переживавший охлаждение читательских симпатий, не нашел ничего лучшего, чем обратиться к апробированным образцам прошлого века, старомодным до замшелости, однако не смог их освежить, да и не пытался этого сделать.

С точки зрения современного пушкинского мифа бредовой ересью выглядит мнение П. К. Губера, писавшего в 1923 году: «К XVIII столетию принадлежал и его поэтическим выразителем оказался Пушкин». В позабытой ныне работе наблюдательного исследователя разъяснялось без обиняков: «Завершитель старого, он не мог быть зачинателем нового. Таким образом разъясняется и провал пушкинской школы, и отсутствие влияния на ход позднейшей русской литературы»79. А ведь так оно и есть.

Сегодня, когда публичное исповедование официальных догматов перестало быть неукоснительным, Э. В. Лимонов утверждает: «Пушкин сильно преувеличен. Причем он не только испарился со временем, как некогда крепкий йод или спирт, но он и был в свое время некрепок. Для нас он едва ли на 10 % интересен. Многое съело время, а многого и не было»80. Увы, в этих эпатажно дерзких словах есть немалая доля горькой истины.

Отсюда ясно, как ни крути, что Пушкин отнюдь не является краеугольным камнем отечественной словесности. Он был и остался диковинным боковым побегом на русском литературном древе.

Констатируя это, я опять-таки не высказываю ничего принципиально нового. «Форма слишком много значит в его произведениях: она — эта форма — неотделимая от содержания и доведенная до высокой степени совершенства, являет собою не оболочку, а подлинное существо Пушкинской поэзии, — объяснял П. К. Губер. — Пушкин искренно изумился бы, если бы ему стали внушать, что, взяв перо в руки, надо думать о том, что писать, а не о том, как писать. Оба эти вопроса всегда предстояли ему слитые воедино. Значит, здесь мы снова видим резкий разрыв с привычными, прочно установленными обыкновениями русской литературы»81.

От этих метких соображений исследователь с неизбежностью пришел «к выводу, который должен возмутить и оттолкнуть нас: Пушкин не был выразителем русской культуры». Соответственно, как резюмирует П. К. Губер, «Пушкин не имел продолжателей, не оказал никакого воздействия на дальнейшие судьбы русской литературы, которая немедленно после его смерти пошла своим собственным, отнюдь не Пушкинским путем. Позднейшим поколениям он не завещал ничего, кроме ряда эстетических эмоций»82.

Сравните сказанное с утверждением Ю. Н. Тынянова о том, что «в 30-х-40-х годах „пушкинский стих“ (т. е. не стих Пушкина, а его ходовые элементы) идет к эпигонам, на страницах литературных журналов, доходит до необычайной скудости, вульгаризируется (бар. Розен, В. Щастный, А. А. Крылов и др.), становится в буквальном смысле слова бульварным стихом эпохи, а в центр попадают явления иных исторических традиций и пластов»83. Цитата взята из статьи «О литературном факте» (1924), вышедшей практически одновременно с книгой П. К. Губера, то есть до того, как Сталин санкционировал создание официозного мифа о всеобъемлющем Пушкине.

Итак, после гибели Пушкина его литературный авторитет стал огромным, но непосредственное влияние классика на литературный процесс оказалось ничтожным. Уже в 1840-е годы облик отечественной словесности на многие поколения вперед определили Гоголь и Лермонтов, двое действительно великих писателей.

Дело тут не в табели о рангах, а в том, что ложное восприятие Пушкина как новатора и основоположника мешает правильному истолкованию его извилистого творческого пути. Вооружившись таким пониманием в целом, теперь можно перейти к разбору отдельных произведений.

* * *

Пожалуйста, запаситесь терпением, читатель. Нам предстоит рассмотреть довольно-таки объемистый пример, чтобы в итоге раскрыть одну из вековечных пушкинских тайн.

До сих пор литературоведы не смогли внятно разъяснить, как и почему Пушкин поспешно завершил длившуюся более семи лет работу над романом в стихах «Евгений Онегин».

Как известно, последнюю, восьмую главу поэт закончил в первую болдинскую осень, 25 сентября 1830 г. Тогда же он составил итоговый план романа в стихах, разбив его на три части по три главы (VI, 527), включая недописанное «Странствие» Онегина.

Между тем при публикации первой главы отдельной брошюркой (в феврале 1825 г.) авторское предисловие к ней начиналось так: «Вот начало большого стихотворения, которое, вероятно, не будет окончено» (VI, 638).

Отдельное издание шестой главы в 1828 г. оканчивалось словами: «Конец первой части» (VI, 641). Как отмечал И. М. Дьяконов, «это, учитывая дантовскую склонность Пушкина к числовой симметрии, безусловно значило, что в 1826–1828 гг. он задумал написать вторую часть из еще шести глав. При соотнесении с календарем это должно было завести действие романа в николаевскую эпоху — вероятно, до 1828 г.»84.

По свидетельству М. В. Юзефовича, в 1829 г. поэт ему рассказывал «довольно подробно все, что входило в первоначальный его замысел, по которому, между прочим, Онегин должен был или погибнуть на Кавказе, или попасть в число декабристов»85. Но уже в следующем году, не сумев дописать восьмую главу «Странствие» до полновесного объема, Пушкин ставит на ее место девятую, вдобавок зашифровывает десятую главу, а ее черновики сжигает. Вне всякого сомнения, поэт вдруг радикально перекроил и обкорнал свой роман в стихах.

Как минимум четырех глав из планировавшейся второй части читатели так и не дождались. Оба прижизненных издания «Евгения Онегина» (1833 и 1837 гг.) фактически оканчиваются восемнадцатью блеклыми строфами с довесками и огрызками (VI, 197–205) из предпоследней главы «Странствие», а последняя строка гласит: «Итак я жил тогда в Одессе…» (VI, 205). В современных изданиях эту нелепо вывихнутую концовку принято отбрасывать.

Надо полагать, у Пушкина имелись веские причины завершить и опубликовать стихотворный роман в таком вот напрочь изуродованном виде. Закрадывается впечатление, что «взыскательный художник» (III/1, 223), подобный «ветру и орлу» (V, 103), бросил «толпе, рабыне суеты» (V, 103) довольно-таки недозрелый, топорно завершенный «плод», но при этом руководствовался соображениями, не имевшими абсолютно ничего общего с элементарными требованиями художественности.

В толще мемуаров о Пушкине притаился забавный факт. Когда сестра поэта Ольга обвенчалась вопреки воле родителей с Н. И. Павлищевым 25 января 1828 года, брат ей вполне серьезно попенял: «Ты мне испортила моего Онегина: он должен был увезти Татьяну, а теперь… этого не сделает»86.

К тому времени Пушкин уже опубликовал шесть глав «Евгения Онегина» и работал над седьмой. Оказывается, сюжет «свободного романа» складывался безо всякого намерения, вне какой-либо художественной, идейной и психологической проблематики.

Извлечь хоть какой-то смысл из любовной интриги Евгения и Татьяны пытались многие, начиная с Белинского и кончая миллионами подростков, которые по сей день покорно корпят над школьными сочинениями о пушкинском шедевре. Как ни прискорбно, все эти усилия заведомо безуспешны, поскольку на самом деле Пушкин строил сюжетную канву, не мудрствуя лукаво, просто наобум.

Присмотревшись к восьмой, заключительной главе, мы обнаруживаем уйму всяческих странностей.

Прежде всего наше воображение будоражит скрытность Пушкина, который напрочь утаивает имя мужа Татьяны, называя его исключительно «генералом» и «князем». Хотя героиня вступила в законный брак, невесть почему ее новая фамилия остается для читателя тайной.

Обычно Пушкин уделяет много внимания деталям, даже пустячным мелочам. Из предыдущей главы известно, что к девице Лариной безуспешно сватались пушкинский кузен Буянов и Иван Петушков, а также за ней ухлестывал гусар Пыхтин (ЕО, 7, XXVI). Все трое упомянуты бегло, но у них по крайней мере имеются фамилии. Однако муж Татьяны и давний друг Онегина облечен полной анонимностью. По сравнению с ним более значительной фигурой выглядит незадачливый жених Петушков, у которого есть даже имя.

Такое важнейшее обстоятельство пушкинисты почему-то никак не комментируют. Отважусь исправить их упущение.

Прежде, чем восхититься дерзкой и необъяснимой прихотью гения, с которой он интригует зачарованного читателя, тут нелишне снова вспомнить о плагиаторских наклонностях Пушкина. Как выяснил Л. П. Гроссман, фамилию Онегина поэт позаимствовал из нашумевшей в 1818 г. комедии А. А. Шаховского «Не любо — не слушай, а лгать не мешай». Оттуда же взяты имена Евгения, Владимира и Татьяны^87.

Увы, на поверку хваленая фантазия Пушкина оказывается до того бескрылой, что он не в состоянии сам придумать даже фамилию для заглавного героя. Смею предположить, при написании заключительной главы у автора под рукой не оказалось комедии Шаховского, и поэтому почерпнуть фамилию для очередного, крайне значимого персонажа было решительно негде.

В итоге муж Татьяны загадочно фигурирует в романе как «князь N» (ЕО, 8, XXI), наряду с прямо поименованными персонажами, от вымышленных и до реальных лиц, вроде Каверина и Вяземского. Думается, напрасно будет искать в этом хоть каплю смысла.

Не совершено ли антихудожественное насилие над пушкинским шедевром в либретто оперы «Евгений Онегин», где бесфамильный генерал наречен Греминым? Можно ли усматривать в анонимности мужа Татьяны блистательный художественный прием, или все-таки тут автор обнаружил не что иное, как небрежность, лень, убожество воображения? Наверное, ответы очевидны.

Безымянный генерал удостоен Пушкиным самых скромных и непритязательных портретных описаний. Дважды сказано, что он «важный» (ЕО, 7, LIV и 8, XIV). Очень изощренная аттестация знатного и богатого человека, без нее мы наверняка составили бы о нем превратное впечатление.

Из реплики Татьяны в сцене их знакомства мы узнаем, что генерал «толстый» (ЕО, 7, LIV). Такова единственная и ключевая деталь его облика. Пушкин явно подразумевает, что человек с избыточным весом никак не может быть удостоен женской любви. Психологическая достоверность тем самым соблюдена, ведь героиня романа навсегда полюбила Онегина исключительно за привлекательную внешность, не перемолвившись с ним ни словом. Ибо, помнится, Онегин спрашивает у Ленского, возвращаясь домой от Лариных: «Скажи: которая Татьяна?» (ЕО, 3, V).

Итого на долю «князя N» от автора перепало всего-навсего два эпитета, «важный» и «толстый».

Предельная скудость, с которой изображен генерал, ничем не оправдана и вызывает лишь недоумение. Гораздо тщательнее и подробнее Пушкиным выписан хотя бы отставной советник Флянов: «Тяжелый сплетник, старый плут, // Обжора, взяточник и шут» (ЕО, 5, XXVI). Не говоря уж о ничтожном Зарецком, которому в шестой главе посвящено целых четыре строфы, с IV по VII включительно.

В предшествующей, седьмой главе поэт употребил целых девять строк, описывая обстановку онегинского кабинета (см. ЕО, 7, XIX), которая, надо полагать, гораздо более важна для понимания романа, чем облик мужа героини и друга Онегина.

Разве лишь о возрасте генерала можно догадаться косвенно, поскольку он с Евгением «вспоминает // Проказы, шутки прежних лет» (ЕО, 8, XXIII). Как отмечает В. В. Набоков, «это служит доказательством того, что князь N не мог быть старше Онегина более чем на полдюжины лет, и следовательно, ему было тридцать с небольшим»88.

Ах да, еще Татьяна в XLIV строфе сообщает, что ее муж «в сраженьях изувечен» — надо полагать, до такой степени, что за два года супружества они так и не сумели обзавестись детьми.

Большинство персонажей пушкинского романа обрисовано метким и живым пером, лишь о «князе N», о его душевных качествах и отношениях с женой нам приходится строить разнообразные и поневоле беспочвенные догадки. Ведь тут не приходится думать, будто автор пренебрег пустяками, до которых читателю нет никакого дела.

По сравнению с предыдущими главами, в восьмой поэт предается отчаянной скорописи. Обратите внимание, в третьей главе о несчастливом браке няни Филипьевны повествуется в целой строфе (ЕО, 3, XVIII). Известно даже, что бедняжку выдали замуж за Ваню, который был младше тринадцатилетней невесты. Никакого сравнения с этими персонажами по части детализации, разумеется, таинственный «князь N» не выдерживает.

Что же касается обстоятельств замужества самой Татьяны, они удостоились всего-навсего трех строчек: «Меня с слезами заклинаний // Молила мать; для бедной Тани // Все были жребии равны…» (ЕО, 8, XLVII). Вследствие этого героиня романа выглядит второстепенной фигурой по сравнению с Филипьевной. Та по крайней мере «горько плакала со страха», но ее питомица на ярмарке невест демонстрирует предельное равнодушие к своей судьбе, и торопливый Пушкин внутренним миром злополучной девицы нимало не интересуется.

Говоря в целом, крайне удручающее впечатление производит финальная глава романа, где второстепенные детали назойливо выпячены, а самое существенное убрано в густую тень и кое-как очерчено беглыми штрихами.

Отчаянно спеша разделаться с «Евгением Онегиным», Пушкин во многих отношениях ломает и перекраивает сложившуюся у него за семь лет манеру письма.

В примечании к третьей главе автор самодовольно заявлял: «Смеем уверить, что в нашем романе время расчислено по календарю» (VI, 193). Но впоследствии его сюжет, опрометью мчащийся к развязке, лихо прыгает через полугодовой провал, с осени 1824 г. до следующей весны. «Онегин впал в спячку непосредственно перед бедственным наводнением 7 ноября 1824 г. (после которого роскошные празднества и светские развлечения, на которых он мог видеть Татьяну, были временно запрещены правительственным указом). Другими словами, Пушкин с большим удобством для структуры романа заставил Онегина проспать катастрофу»89, — ехидно подметил В. В. Набоков.

Дотоле строго придерживавшийся хронологии, Пушкин под конец решительно изменяет своей скрупулезности. И тут, не взявшись помянуть и описать небывалое, памятное всей столице наводнение 7 ноября, автор походя добавляет сочный штрих к образу своего героя. Выходит, Евгения, впавшего «в усыпленье // И чувств и дум» (ЕО, 8, XXXVII), ничуть не озаботило, что на улицах города беснуется водная стихия, и его возлюбленная, возможно, подвергается смертельной опасности.

Вне всякого сомнения, поэта подхлестывала бешеная спешка. Он даже не пытался представить себе, какие картины возникают под его пером.

Вот в строфе XL последней главы Онегин внезапно наведывается к Татьяне. Он идет по пустому дому среди бела дня, не встречая ни единого слуги, входит в покои дамы без доклада и застает ее «неприбранной», в слезах.

Изобразить настолько фантастичную ситуацию мог бы разве что простодушный разночинец, ни разу в жизни не сподобившийся визита к знатной особе. Мало-мальски смекалистый читатель обязан тут заподозрить, что безымянный муж Татьяны разорился дотла и вынужден был распустить свою многочисленную челядь. Или же Пушкин впопыхах не дал себе труда подумать, каким чудом жилище петербургского вельможи могло вдруг опустеть.

Что же касается скоропостижной развязки романа, Пушкин свое фундаментальное творение умудрился завершить, скажем прямо, обрывком анекдота из классической серии «вдруг муж возвращается домой». «Высочайшая драма Онегина — его страстная любовь к Татьяне — представлена на двух уровнях, трагическом и фарсовом, между тем как роман сводится в конце к комической ситуации: поклонника застает супруг его возлюбленной»90, — отмечал Р. О. Якобсон.

Напомню, пушкинский сюжет, за вычетом дальнейших авторских разглагольствований, оканчивается так:

Но шпор незапный звон раздался,

И муж Татьянин показался,

И здесь героя моего,

В минуту, злую для него,

Читатель, мы теперь оставим,

Надолго… навсегда… (ЕО, 8, XLVIII).

Честно говоря, читателю этой строфы впору обомлеть в тяжком замешательстве. Над его головой прямо-таки дамокловым мечом нависают слова В. В. Набокова о том, что «мерой для степени чутья, ума и даровитости русского критика служит его отношение к Пушкину»91. Как следствие, оказаться сиволапым чурбаном, не доросшим до наслаждения пушкинским дивным величием, не очень-то приятно. Но и взахлеб хохотать над тухловатой шуточкой все-таки неловко.

Приходится мучительно гадать, что же собой представляет игривая развязка «Евгения Онегина», это могучий полет гениальной фантазии над бездной изысканного остроумия или плоская до оскомины пошлятина? Вправду ли это и есть величественный оселок, на котором всем нам надлежит оттачивать безупречный вкус? Судите сами, читатель. Я промолчу.

Даже самый краткий обзор высказываний о Татьяне N и Евгении Онегине, начиная с В. Г. Белинского и кончая Ю. М. Лотманом, увы, занял бы непозволительно много места. Поэтому рискну сослаться лишь на те мнения, которые сам целиком разделяю.

Как выразился В. О. Ключевский по праву человека, отрезвевшего от юношеской любви к Онегину, «это не столько тип, сколько гримаса, не столько характер, сколько поза, и притом чрезвычайно неловкая и фальшивая»92. Тут, на мой взгляд, ни добавить, ни убавить.

При этом Татьяна оказывается вполне подстать своему возлюбленному. Справедливо отметил Д. И. Писарев, «ее любовь к Онегину, лопнувшая, как мыльный пузырь, была только подделкой любви, смешной и жалкой пародией на любовь, бесплодной и мучительной игрой праздного воображения»93. Добавлю, что Татьяна в лицо называет Евгения «чувства мелкого рабом» (ЕО, 8, XLV), добивающимся ее взаимности из гнусных побуждений: «Не потому ль, что мой позор // Теперь бы всеми был замечен, // И мог бы в обществе принесть // Вам соблазнительную честь?» (ЕО, 8, XLIV). Безусловно она испытывает лишь чувственное влечение к смазливому мужчине, без малейшей примеси духовного родства и уважения, и даже объясняет напрямик, что считает его подонком.

Судя по хлесткой отповеди, заплаканная «княгиня N» ясно понимает, что предметом ее страсти служит не кто иной, как пустоголовый моральный урод, который со скуки убил одного друга, побоявшись выстрелить в воздух (как это часто делал его знакомый поэт Александр Сергеевич), а теперь он намерен опозорить своего давнего товарища, разрушив его семейное счастье. Это затяжное наваждение, эту мешанину чисто сексуального магнетизма и мстительного презрения Пушкин устами Татьяны называет любовью. Что самое интересное, никакого повода для рассуждений словоохотливый поэт на сей раз не усматривает.

Нескончаемые баталии литературоведов вокруг «Евгения Онегина», вся дичь и ересь, которую «наплела русская идейная критика»94 (В. В. Набоков), сводятся, по большей части, к тому, какую именно идею хотел выразить автор в финальной сцене. Ее смысл вот уже полтора с лишним века трактуют и за здравие, и за упокой.

Феерический разброс мнений происходит по одной-единственной, достаточно простой причине. Неимоверно болтливый на всем протяжении «Евгения Онегина» Пушкин почему-то никак, ни словечком не комментирует душеполезную кульминацию романа, отповедь Татьяны N. Рассуждая ранее об убитом Ленском, он старательно нагромоздил уйму тривиальных рассуждений на протяжении шести строф (ЕО, 6, XXXVI–XLII), но вот финал повествования автор поспешно скомкал и оборвал.

Смею предположить, проницательнее всех оказался опять-таки В. О. Ключевский, который, рассуждая об Онегине, обронил мысль о том, что «сам поэт, не кончив повести, бросил его на одной из его житейских глупостей, недоумевая, как поступить дальше с таким бестолковым существованием»95.

Отчаянная прыть, с которой автор разрубил гордиев узел своего повествования, не ускользнула от внимания исследователей. «В восьмой главе Пушкин отказался от использованного им в предшествующей главе метода прямых характеристик героя и представляет его читателю в столкновении различных, взаимопротиворечащих точек зрения, из которых ни одна в отдельности не может быть отождествлена с авторской»96, — отмечал Ю. М. Лотман, впрочем, даже не пытаясь разобраться в корнях такой кардинальной перемены.

Теперь, надеюсь, не покажется голословным утверждение о том, что осенью 1830 года Пушкин отчаянно спешил кое-как разделаться с «Евгением Онегиным», судя по тому, насколько безжалостно он искромсал композицию, напрочь искорежил первоначальный замысел, не дал себе труда хорошенько поразмыслить над написанным и, наконец, резко сменил наработанную манеру повествования.

Давайте попробуем понять, какими судьбами поэт дошел до жизни такой. Обратимся к фактам.

IV

«Евгений Онегин» имел для его автора фундаментальное значение, до сих пор не оцененное по достоинству в пушкинистике. Друг Пушкина П. А. Плетнев, заведовавший всеми его издательскими делами, 22 сентября 1827 г. писал поэту: «По всему видно, что для разных творений твоих, бесприютных и сирых, один предназначен судьбою кормилец: Евгений Онегин. Очувствуйся: твое воображение никогда еще не создавало, да и не создаст, кажется, творения, которое бы такими простыми средствами двигало такую огромную гору денег, как этот бесценное золотое дно Онегин» (XIII, 345).

Здесь нет ни грана преувеличения. Как подсчитал С. Я. Гессен, предприимчивый Пушкин, публикуя роман отдельными главами, продававшимися по неслыханной цене 5 рублей за тощую брошюрку, получил «в общем не менее 25 тысяч чистого дохода»97.

В том же сентябрьском письме Плетнев бранит Пушкина, которому «лень приняться за поправку и переписку» готовых глав, и разъясняет: «Ни что так легко не даст денег, как Онегин, выходящий по частям, но регулярно через два или три месяца» (XIII, 344). Он выдвигает ультиматум: «В последний раз умаливаю тебя переписать 4-ю главу Онегина, а буде разохотишься и 5-ю, чтобы не с тонинькою тетрадкою итти к Цензору. Если ты это сделаешь, то отвечаю тебе и за долги твои и за доходы на год; а если еще будешь отговариваться и софийствовать, то я предам тебя на произвол твоей враждующей судьбе» (XIII, 345).

Всячески упрашивая друга поторопиться, Плетнев сулит ему в скором времени «отпечатанные экземпляры 3-ей, 4-ой и может быть, 5-ой главы Онегина с целым возом ассигнаций» (XIII, 345).

Легко вообразить, с каким ледяным презрением и романтическим негодованием должен был отвергнуть эдакие торгашеские поползновения описанный в стихотворениях Пушкина поэт — презирающий низменную выгоду и не зависящий ни от кого «небес избранник», свободный, как ветер, орел и «младая Дездемона» (см. V, 102), вместе взятые. Тем не менее, как это ни поразительно, вдохновленный заманчивыми посулами автор «Евгения Онегина» послушно впрягся в работу и выполнил ее в нужный срок.

К февралю 1828 г. выходят в свет четвертая и пятая глава романа^98, обратите внимание, в точном соответствии с коммерческими предложениями Плетнева. Согласно намеченному им плану, в конце марта напечатана и шестая глава.

Но потом дело застопорилось. Как уже отмечалось, работа над злополучной седьмой главой у Пушкина продвигалась туго и закончилась в ноябре 1828 г., то есть спустя два года после того, как поэт поставил точку в предыдущей главе.

Надо сказать, его финансовые дела в то время шли блестяще. В мае 1828 г. Пушкин получает от А. Ф. Смирдина за переиздание «Кавказского пленника» и «Руслана и Людмилы» гонорар в размере семи тысяч рублей. Спустя год тот же издатель выплачивает поэту двенадцать тысяч рублей за право издания его стихотворений в четырех книгах^99. В совокупности литературные заработки Пушкина достигают огромной суммы, двадцати тысяч рублей в год^100. Таким образом, «бесценное золотое дно Онегин» уже не было главной статьей его доходов.

С другой же стороны, как уже отмечалось, опубликованная в марте 1830 г. седьмая глава «Евгения Онегина» удостоилась неблагоприятных отзывов. От внимания критиков не укрылось, что поэт, через силу продолжавший корпеть над романом, уныло влачится по накатанной колее, будучи не в силах придать повествованию свежесть и занимательность.

И вот в начале мая 1830 г. Пушкин интересуется в письме Плетневу: «Скажи: имело-ли влияние на разход Онегина, отзыв Сев. Пчелы? Это для меня любопытно» (XIV, 89). В последовавшем письме Плетнева от 21 мая 1830 г. этот вопрос остался без ответа, и немудрено. Вряд ли кто-либо мог с точностью выяснить по столичным пересудам и толкам, какое именно влияние на читательский спрос оказала разгромная булгаринская статья.

Между тем резкое охлаждение интереса к «Евгению Онегину» представлялось несомненным. К маю, то есть за первые два месяца, читатели раскупили около четверти тиража^101 — примерно триста экземпляров седьмой главы. Это не шло ни в какое сравнение с бурным успехом первой главы в 1825 г., когда семьсот экземпляров распродали за две недели^102.

Склонный винить в своих творческих неудачах кого угодно, кроме себя, автор «Евгения Онегина» явно считал главной причиной надвигавшегося коммерческого фиаско разгромную рецензию Булгарина. Впечатление от нее оказалось настолько сильным, что в декабре 1830 г. Пушкин сообщает Плетневу о своем намерении издать «Повести Белкина» анонимно: «Под моим имянем нельзя будет, ибо Булгарин заругает» (XIV, 133).

Делая в ноябре 1831 г. набросок предисловия к отдельному изданию последней главы «Евгения Онегина», он запальчиво писал: «При появлении VII песни Онегина журналы вообще отозвались об ней весьма неблагосклонно. Я бы охотно им поверил, если бы их приговор не слишком уж противоречил тому, что говорили они о прежних главах моего Романа. После неумеренных и незаслуженных похвал, коими осыпали 6 частей одного и того же сочинения, странно было мне читать, например, следующий отзыв» (VI, 541). После чего Пушкин выписал пространную цитату из приснопамятной статьи Булгарина, тем самым не позволяя усомниться, кого он считал своим главным обидчиком.

Поэт вовремя одумался и не отдал в печать эти простодушные сетования. Но благодаря им теперь легко понять, отчего «Евгений Онегин» оказался законченным неожиданно и поспешно, с немалым ущербом для композиции.

Торопливая перекройка, разумеется, не пошла пушкинскому произведению на пользу. «Важно, что обе главы — 7-я и „Странствие“, включая „декабристские строфы“ — были неспешным вступлением ко второй части романа, рассчитанной на еще четыре главы, кроме этих. Иначе они композиционно неоправданы»103, — отмечал И. М. Дьяконов, скрупулезно исследовавший развитие пушкинского замысла.

Судя по водянистой седьмой главе, Пушкин вполне мог бы продолжать свой безразмерный роман в том же духе, кое-как валить через пень колоду, нанизывая одну скучную строфу за другой. Казалось бы, ничто не могло нарушить блаженный симбиоз, в котором писатель пописывает, а читатель почитывает. Но жесткая рецензия в «Северной пчеле» отрезвила поэта, причем гораздо крепче, нежели обидные отзывы в «Московском телеграфе», «Галатее» и «Вестнике Европы» вместе взятые. А неутешительные сведения от книготорговцев вполне подтвердили правоту Булгарина. Автор нашумевшего романа в стихах явно выдохся, и публике его творение стало приедаться. Перед Пушкиным вплотную замаячила угроза потерять популярность, а соответственно, и рекордные барыши.

Интересно, что впоследствии, осенью 1835 г. Пушкин делает сразу три черновых стихотворных наброска в ответ на уговоры Плетнева продолжить работу над «Евгением Онегиным».

Ты мне советуешь, Плетнев любезный,

Оставленный роман [наш] продолжать

[И строгой] век, расчета век железный,

Рассказами пустыми угощать (III/1, 396).

Доброхотные дружеские советы автору выглядят следующим образом:

Со славы (вняв ее призванью)

Сбирай оброк хвалой и бранью —

Смущай, тревожа сердце их

Унылых барышен твоих.

С почтенной публики меж тем

Бери умеренную плату

(За книжку по 5 рублей —

Неужто жаль их будет ей) (III/2, 994)

«Пожалуй — я бы рад» (III/1, 396), — рассуждает поэт, и на этой многозначительной ноте черновики обрываются.

Процесс творчества, его смысл и результат здесь обрисованы с чисто пушкинским наивным цинизмом. Сдается мне, именно так он и воспринимал свое призвание, писать «рассказы пустые» для «унылых барышень» по пять рублей за экземпляр. Почти все, что сверх того содержится в обворожительном «Евгении Онегине», привчитано восторженными поклонниками.

Как выяснилось в 1830 году, поэт, увы, не мог всю жизнь зашибать звонкую монету на нескончаемом романе в стихах. Для этого требовалось сделать сюжет ярким, насыщенным и увлекательным, однако пушкинская небогатая фантазия упорно буксовала. Строфы, посвященные путешествию Онегина, уже выглядели гораздо тягомотнее, чем дружно изруганная критиками злополучная седьмая глава. «Осьмую главу я хотел бы вовсе уничтожить и заменить одной римской цыфрою, но побоялся критики, — чистосердечно сознавался Пушкин в 1831 г. — К тому же многие отрывки из оной были уже напечатаны» (VI, 541).

Недописанная на две трети восьмая глава «Странствие» стала для автора чемоданом без ручки, который нести неудобно, а бросить жалко^104. Если в девятой, завершающей главе поэт привольно черпал сюжетные детали у Ж. Ж. Руссо, как подметил В. В. Набоков^105, то для путешествия Онегина по России красть эпизоды было решительно не у кого. Соответственно, работа напрочь не клеилась, а кое-как вымученные восемнадцать строф разили зевотной скучищей.

Суровая необходимость закончить «Евгения Онегина» возникла перед Пушкиным как гром среди ясного неба и совершенно некстати. Он ведь затеял весной 1829 года переиздание брошюрок с главами «Евгения Онегина» по второму кругу^106, даже не подозревая, что вскоре ему предстоит спешно закруглиться и прикрыть лавочку.

Тягостная ситуация омрачалась еще и тем, что предстоящая женитьба на бесприданнице требовала больших денег, вдобавок семейная жизнь сулила резкое повышение расходов.

Кстати говоря, поразительная плодовитость Пушкина в болдинскую осень 1830 г. объясняется вполне прозаически: он хотел накануне женитьбы упрочить свой бюджет. «Уж я тебе наготовлю всячины, и прозы и стихов» (XIV, 112), — сулил он 9 сентября П. А. Плетневу, своему главному «кормильцу» (XIV, 89) на издательской ниве.

Нет ничего удивительного в том, что человек, живущий исключительно литературными гонорарами, ввиду предстоящего увеличения своих расходов лезет из кожи вон, стараясь заработать как можно больше. Но поразительна близорукость пушкинистов, которым такое простое соображение никак не приходит в голову. «Пушкин, конечно, менее всего склонен был, во имя Мамоны, сочинять по заказу поэмы и трагедии»107, — почтительно утверждал С. Я. Гессен. Болдинский феномен прямо доказывает обратное.

Следует отдать должное решительности и прозорливости Пушкина. Запертый холерным карантином в осенней деревушке, он упорно и неистово трудился, чтобы обеспечить безбедную семейную жизнь, однако все-таки зарезал курицу, несущую золотые яйца, то есть окончил «Евгения Онегина». Отсюда ясно, насколько его тяготила необходимость регулярно корпеть над неподатливым, изрядно поблекшим романом в стихах, и какого страху нагнала рецензия авторитетного Булгарина.

В конце декабря 1824 г., отдав первую главу романа в печать, он писал брату из Михайловского: «Христом и Богом прошу скорее вытащить Онег<ина> из под Цензуры — слава, еби ее мать — деньги нужны. Долго не торгуйся за стихи — режь, рви, крамсай хоть все 54 строфы, но денег, ради Бога денег!» (XIII, 130)[25]. А спустя шесть лет в Болдине он так же суматошно корежил вынужденную концовку романа в стихах, опасаясь, что выдохшийся интерес читателей к «Евгению Онегину» неумолимо скажется на продаже и других его книг.

Подлинные резоны, которыми руководствовался Пушкин осенью 1830 г., представляются совершенно прозрачными, как и то, что академическая зашоренность и парализующее благоговение перед классиком, к сожалению, одолевали даже самых маститых пушкинистов.

«Внесюжетная „свобода“ романа подчеркнута его концом»108, — с глубокомысленным восторгом писал Ю. Н. Тынянов, совершенно упуская из виду, что Пушкин абсолютно не умел выстраивать сюжеты, а концовку «Евгения Онегина» поэт скомкал вовсе не по вольному вдохновению, но под гнетом внешних, не вполне поэтичных обстоятельств.

«Решение оборвать сюжетное развитие „Евгения Онегина“, не доводя его до канонического для романа завершения, было для Пушкина сознательным и принципиальным. Каковы бы ни были биографические, цензурные или тактические обстоятельства, подтолкнувшие к такому решению, с того момента, как оно созрело, оно сделалось художественно осмысленным»109, — уклончиво заверяет Ю. М. Лотман.

Ошибки пушкинистов извинительны и вполне объяснимы. Исследователю, дышащему атмосферой постоянных умственных усилий, невозможно представить, будто выдающийся поэт способен посвятить свою жизнь чему-либо, кроме сосредоточенного раздумья над основами бытия, кроме пристального разглядывания лабиринтов человеческого сердца, кроме поиска небывалых путей в искусстве и постижения неизведанных истин.

Но вряд ли допустимо всерьез обсуждать идейное содержание, проблематику, стиль и композицию «Евгения Онегина» без учета того важнейшего обстоятельства, что в глазах самого Пушкина его творение являлось прежде всего выгодным коммерческим проектом, который пришлось поневоле и наспех свернуть ввиду грозящего падения прибыли.

* * *

Теперь пора окинуть свежим взглядом одно из наиболее возвышенных стихотворений Пушкина, сонет «Поэту» (1830):

Поэт! не дорожи любовию народной.

Восторженных похвал пройдет минутный шум;

Услышишь суд глупца и смех толпы холодной,

Но ты останься тверд, спокоен и угрюм.

Ты царь: живи один. Дорогою свободной

Иди, куда влечет тебя свободный ум,

Усовершенствуя плоды любимых дум,

Не требуя наград за подвиг благородный.

Они в самом тебе. Ты сам свой высший суд;

Всех строже оценить умеешь ты свой труд.

Ты им доволен ли, взыскательный художник?

Доволен? Так пускай толпа его бранит

И плюет на алтарь, где твой огонь горит,

И в детской резвости колеблет твой треножник (III/1, 223).

Ни один исследователь не рискнул усомниться в том, что под видом высокомерной инструкции Пушкин здесь выписал утешительный и лестный автопортрет. С другой стороны, все стихотворение, от первой до последней строки, держится на жесткой проволоке дидактического каркаса, причем шкура выспренного пушкинского чучела уже изрядно трачена журнальной критикой.

Заявленная «принципиально декларативно» и носящая очевидные «романтические черты», как пишет, например, С. А. Фомичев, «новая позиция поэта-избранника, неподсудного современникам, свободного от сиюминутных житейских волнений»110, при свете фактов оказывается сплошным лицедейством. Согласно помете в автографе, сонет окончен 7 июля 1830 г. (III/2, 1209). То есть он написан после майского письма Плетневу, где поэт наводит справки о падении читательского спроса в связи с разгромной статьей Булгарина, и перед сентябрьской лихорадочной вивисекцией заключительных глав «Евгения Онегина».

На таком биографическом фоне горделивые пушкинские строки выглядят удручающе фальшиво. «В этой гордости на самом деле нет решительно ничего благородного: во-первых, потому, что она совершенно бессмысленна, а во-вторых, потому, что она поддельна, как стоическое равнодушие голодной лисицы к недоступному винограду»111, — безжалостно разъяснял Д. И. Писарев.

Пожалуй, самой отталкивающей чертой в облике Пушкина является даже не его хроническое двуличие, а то, с каким жалким нарциссизмом он в стихах лицемерил перед самим собой. Впрочем, можно даже предположить, что поэт истерически верил в собственную ложь, вполне можно понять его чувства и, в конце концов, посочувствовать ему.

Но когда человек громогласно проповедует принципы, которых в жизни отнюдь не придерживается, это вообще-то называется ханжеством. Доверять ханжеским излияниям глупо, даже если они зарифмованы. Наиболее щадящим выглядит предположение о том, что Пушкин был крайне малодушен и слеп, а потому искренне утешался, прихорашиваясь перед кривым зеркалом своего сонета.

Однако тут нельзя умолчать о заметке С. Е. Раича в «Галатее» за 1839 г., где говорится: «Я всякий раз чувствую жестокое угрызение совести, — сказал мне однажды Пушкин в откровенном со мною разговоре, — когда вспоминаю, что я, может быть, первый из русских начал торговать поэзией. Я, конечно, выгодно продал свой Бахчисарайский Фонтан и Евгения Онегина, но к чему это поведет нашу поэзию, а может быть, и всю нашу литературу? Уж, конечно, не к добру. Признаюсь, я завидую Державину, Дмитриеву, Карамзину: они бескорыстно и безукоризненно для совести подвизались на благородном своем поприще, на поприще словесности, а я? — Тут он тяжело вздохнул и замолчал»112 (выделено автором). Едва ли можно подвергнуть сомнению свидетельство Раича, отличавшегося чрезвычайной щепетильностью, а комментировать откровения Пушкина, пожалуй, излишне.

Эффектный облик не требующего наград свободного «взыскательного художника», который бесстрастно презирает «суд глупца» и мнение толпы, при знакомстве с реальным Пушкиным целиком вывертывается наизнанку.

Близко знавший поэта М. А. Корф писал в мемуарах: «Пушкин смотрел на литературу как на дойную корову»113. Можем ли мы доверять этому мнению желчного недоброжелателя, пусть даже он был однокашником поэта, затем соседом по дому и «знал его короче многих»114? Сравним шокирующие слова Корфа с тем, как высказывался о писательском ремесле сам Пушкин.

В начале 1824 г. поэт пишет брату из Одессы: «Были бы деньги, а где мне их взять? что до славы, то ею в России мудрено довольствоваться. Русская слава льстить может какому нибудь В. Козлову, которому льстят и Петербургские знакомства, а человек не много порядочный презирает и тех и других. Mais pourquoi chantais-tu?[26] на сей вопрос Ламартина отвечаю — я пел как булочник печет, портной шьет, Козлов пишет, лекарь морит — за деньги за деньги, за деньги — таков я в наготе моего Цинизма» (XIII, 85).

Кстати, к тому времени «основоположник реализма» и автор «энциклопедии русской жизни» уже закончил две главы «Евгения Онегина» — как сказано в конце письма, «это лучшее мое произведение» (XIII, 85).

А в письме А. Х. Бенкендорфу, написанном около 27 мая 1832 г., Пушкин мимоходом объяснит, исчерпывающе и внятно, зачем вообще в его понимании люди пишут книги: «Литература оживилась и приняла обыкновенное свое направление, т. е. торговое» (XV, 205, выделено автором).

Как видим, вряд ли уместна традиционная слепота пушкинистов, с которой они верят велегласным рифмованным заявлениям Пушкина об абсолютной свободе его вдохновения. Столь же нелепа и жеманная стыдливость, мешающая исследователям увидеть, в какой мере на творчество поэта повлияли его финансовые аппетиты.

Автопортрет возвышенного небожителя, бессребренника и романтического жреца позии, патетически выписанный Пушкиным, на деле оказывается убогой ложью.

Что всего тягостнее, на долю Пушкина выпало, при всем его глубочайшем презрении к людям, целиком зависеть от чужих мнений и кошельков, а потому подлаживаться к нехитрым вкусам «толпы». Вот в чем состояла неизбывная, исподволь разъедающая душу, всежизненная драма Пушкина, хотя ее горькой глубины сам поэт не сумел вполне осознать. Наделенный чудовищным себялюбием, он имел все основания себя презирать, но кое-как обретал душевный уют благодаря позерству.

Как ни печально это разглядеть, но под маской мужественного и мудрого титана, оказывается, прятался мятущийся, изглоданный своими страхами и слабостями, алчный, насквозь лживый человечек.

Ю. Н. Тынянов назвал творческую эволюцию Пушкина «катастрофической по силе и быстроте»115, кажется, не вполне сознавая, насколько точен употребленный им эпитет. Путь Пушкина в литературе, извилистый и действительно катастрофический, невозможно разъяснить в рамках мифа о гении-новаторе-нонконформисте.

На страницах этой книги неоднократно отмечалось, что пушкинское творчество в целом вот уже более полутора столетий представляется исследователям сплошной загадкой и тайной, несмотря на изобилие накопленных сведений.

Попробую предложить свое объяснение неисповедимых метаний пушкинской музы, пусть не слишком лестное, но достаточно внятное и логически непротиворечивое.

Для начала приведу малоизвестное эпистолярное свидетельство, сделанное закадычным другом и конфидентом поэта С. А. Соболевским: «Пушкин столь же умен, сколь практичен, он практик, и большой практик; даже всегда писал то, что от него просило время и обстоятельства»116.

Эта неожиданная и отчасти шокирующая характеристика резко расходится с привычным для нас образом неукротимого свободолюбца, враждебного низменной корысти, презирающего суетное тщеславие Пушкина. Представление о поэте, почерпнутое из его собственных стихов и школьного учебника, вдруг идет насмарку.

Разумеется, утверждение Соболевского требует придирчивой сверки с фактическим материалом. Под сияющими ризами священнослужителя чистой поэзии надо попытаться разглядеть прагматичного дельца. Воспользовавшись таким соображением в качестве путеводной нити, можно приступить к разгадке заклятых пушкинских тайн, подытожив предыдущие главы этой книги.

Прежде всего мы начинаем четче понимать, что юношеский либерализм «певца свободы» и его бунтарство явились не только следствием его темперамента, но и данью господствовавшей интеллектуальной моде александровской эпохи. Тщеславный юноша с искренним увлечением, но чутко и сознательно приноравливался к своему окружению — залихватским фрондерам «Зеленой лампы» и натужным шутникам «Арзамаса».

Заодно он составил себе такую привлекательную и прочную репутацию, что она до сих пор незыблема в глазах потомков. То, что двадцати трех лет отроду Пушкин диаметрально изменил свои взгляды и стал вполне консервативным, лояльным и опасливым обывателем, принято не замечать, а на худой конец всячески оправдывать.

Сама по себе кардинальная перемена мировоззрения никак не может считаться предосудительной, но важно то, почему она произошла.

Естественная юношеская жажда выделиться и преуспеть толкнула задорного поэта на стезю противостояния правительству, поначалу казавшуюся вполне безопасной. Довольно скоро Пушкин убедился на горьком опыте, что избрал себе не самое похвальное мировоззрение, да и вообще поставил не на ту лошадку. Его наказали высылкой из столицы в провинциальную глухомань.

После ареста В. Ф. Раевского «певец свободы» ясно уразумел, что в ближайшей перспективе завоеванные им лавры знаменитости могут пожухнуть под сводом тюремного каземата, а читающая публика вряд ли ринется его вызволять с оружием наперевес и со стихами любимого поэта на устах.

С тех пор он решительно и навсегда закаялся перечить властям. «Удивительная и долгая война — та, в которой насилие пытается подчинить себе истину»117, как выразился Б. Паскаль, окончилась для Пушкина уже в 1822 году полной и безоговорочной капитуляцией.

Спустя полвека с лишним Пушкин оказался возведен в ранг символа национальной гордости, квинтэссенции народного духа и так далее. В мрачные 1880-е годы его пример храброго бунтаря, отринувшего юношеские заблуждения и воскурившего сладостный фимиам самодержцу, пришелся как нельзя более кстати.

Наоборот, при советской власти возникла необходимость всеми правдами и неправдами, вопреки очевидности доказать, что великий поэт не был ренегатом. Пусть обоснования его моральной безупречности трещали по швам даже при знакомстве со школьным учебником, тем самым пушкинский облик излучал полезную назидательную силу. Явный образчик конформизма и двоемыслия, возведенный на пьедестал и овеянный всенародной любовью, для советского режима оказался прямо-таки драгоценной находкой.

Лживое двоедушие несовместимо с духовным величием, а в известной мере оно заслуживает соболезнования. «Не вина, а трагедия Пушкина, что он превращен в идола, в идеологический миф, в точку опоры пропаганды, предназначенной для массового читателя. Не вина, но беда пушкиноведения, что оно вынуждено было укрывать истину, смещать акценты, поддерживать и разрабатывать мифы»118, — писал Ю. И. Дружников. Казалось бы, к этим словам нечего добавить.

Но не всякая трагедия способна превратиться в тошнотворный фарс.

До сих пор никто не полюбопытствовал, в чем же заключается истинная и непреходящая ценность поэта, которого можно с ловкостью натянуть на любую крепкую идеологию, и какими качествами таланта обусловлена его уникальная универсальность.

«За истекшие после смерти Пушкина полтора века кто только не присваивал его себе! Политические партии, разные поколения, идеологические лагери, архаисты и новаторы, христиане и атеисты, — каждый называл его своим и без особого труда доказывал свое право на его сочинения; цитаты находились для любого случая и любой системы доказательств»119, — укоризненно писал Е. Г. Эткинд. Право же, ничего противоестественного тут нет. В первую очередь из-за неизбывной склонности к приспособленчеству Пушкин стал чрезвычайно удобен для казенных трубадуров практически всякой идейной закваски.

Разумеется, такое простое и напрашивающееся соображение не посмел высказать никто из адептов пушкинского культа. Для подобного святотатства требовалось переступить через любовь к своему кумиру, а в результате с треском угробить профессиональную карьеру.

По ходу обожествления Пушкина потомкам пришлось стыдливо вывести за рамки обсуждения его алчность и прагматизм, как несовместимые в обиходном представлении с возвышенным служением музам. Таким образом, исследователи окончательно лишились возможности даже предположить, какие соображения жестко управляли развитием пушкинского творчества.

Если же отбросить шоры мифологии, мы увидим, что переход раннего Пушкина к зрелости начинается после Кишиневского кризиса 1822 г. и все так же протекает под флагом неукоснительного приспособления ко внешним обстоятельствам.

Концепция «искусства для искусства» давала поэту замечательную возможность ладить с цензурой и властями, пользоваться благосклонностью широкой публики, ловко отстраниться от какой бы то ни было нравственной, политической и религиозной проблематики, наконец, имитировать глубокомыслие при врожденной нелюбви к умственной работе.

Казалось, все это, вместе взятое, позволяло Пушкину без сучка и задоринки наладить «торговлю стишистую»[27] и достичь его главной цели, высокого и стабильного литературного заработка.

Такова сложившаяся к концу 1820-х годов концепция пушкинского творчества. В первой половине 1830 г. она потерпела крах под ударами журнальной критики, и для поэта настала пора мучительных безуспешных поисков.

Сущность пушкинских тягостных метаний безошибочно почуял В. Г. Белинский, отмечавший в 1834 г., что «странно видеть, как этот необыкновенный человек, которому ничего не стоило быть народным, когда он не старался быть народным, теперь так мало народен, когда решительно хочет быть народным; странно видеть, что он теперь выдает нам за нечто важное то, что прежде бросал мимоходом, как избыток или роскошь»[28].

Так возникает ощутимая разница между зрелым Пушкиным во второй половине 1820-х годов и поздним, после середины 1830-го года. Происшедшая с ним метаморфоза вполне объяснима. В последнем периоде творчества Пушкин безуспешно пытался преодолеть в своих произведениях органические, обусловленные его натурой черты, которые подверглись критическим нападкам.

Надеюсь, не будет чрезмерной дерзостью подробнее объяснить на последующих страницах и эту пушкинскую тайну.

V

Представление о своенравном Пушкине, недосягаемом для критических уколов, порой приводит исследователей к анекдотичным выводам.

«Ложные суждения тогдашней близорукой и пристрастной критики уже не могут поколебать его сознания в своей исполинской мощи: он ищет одобрения в одном собственном суде своем»120, — писал К. Я. Грот в 1887 г., практически буквально пересказывая пушкинский сонет, и с тех пор пушкинисты упорно распевают этот мотив на разные лады.

Для сравнения рассмотрим написанное в начале 1828 г. неоконченное «Письмо к издателю Московского Вестника», где Пушкин с восхитительной откровенностью описывает свой подход к созданию «Бориса Годунова».

«С 1820 года будучи удален от московских и петербургских обществ, я в одних журналах мог наблюдать направление нашей словесности, — вспоминал он. — Читая жаркие споры о романтизме, я вообразил, что и в самом деле нам наскучила правильность и совершенство классической древности и бледные, однообразные списки ее подражателей, что утомленный вкус требует иных, сильнейших ощущений и ищет их в мутных, но кипящих источниках новой, народной поэзии» (XI, 66).

Отсюда явствует, каким незатейливым путем «большой практик», по уже процитированному свидетельству С. А. Соболевского, выяснял, чего именно «от него просило время и обстоятельства».

Что всего интереснее, Пушкин пишет: «Искренно признаюсь, что я воспитан в страхе почтеннейшей публики и что не вижу никакого стыда угождать ей и следовать духу времени» (XI, 66). Несмотря на примесь оборонительной иронии, вряд ли можно усомниться в его чистосердечии.

Далее в статье говорится: «Твердо уверенный, что устарелые формы нашего театра требуют преобразования, я расположил свою трагедию по системе Отца нашего — Шекспира и принес ему в жертву пред его алтарь два классические единства, едва сохранив последнее» (XI, 66).

Итак, убеждение в назревшей необходимости преобразований Пушкин почерпнул из критических статей. Но, пытаясь осуществить переворот в драматургии, он по привычке ищет достойный образец для подражания и находит его в шекспировских пьесах двухвековой давности. Вследствие этого предъявленные им претензии на романтическое новаторство несомненно приобретают налет блаженного идиотизма.

Нет повода к удивлению, когда мы обнаруживаем, что ловкий литературный ремесленник старательно держит нос по ветру, со всевозможным тщанием отслеживает господствующие среди критиков мнения, пытается копировать манеру великих писателей и всячески норовит потрафить запросам широкой публики. Но трудно превозмочь недоуменную оторопь, если таким ремесленником оказывается, согласно его собственноручному признанию, не кто иной, как Пушкин.

«Между тем, внимательнее рассматривая критические статьи, помещаемые в журналах, я начал подозревать, что я жестоко обманулся, думая, что в нашей словесности обнаружилось стремление к романтическому преобразованию» (XI, 67), — сетует автор «Бориса Годунова». Штудирование свежей литературной периодики, как саркастически сознается Пушкин, «сильно поколебало мою авторскую уверенность. Я начал подозревать, что трагедия моя есть анахронизм» (XI, 67).

Далее Пушкин хвалит собственное детище, сцену в келье летописца из «Бориса Годунова», опубликованную в 1827 г.121, при этом жалуясь на прохладные и нелепые отзывы критиков. Поэт приходит к горькому выводу о том, что «гг. журналисты виноваты, ошибочными известиями введшие меня во искушение. Воспитанные под влиянием франц.<узской> литературы, русские привыкли к правилам, утвержденным ее критикою, и неохотно смотрят на всё, что не подходит под сии законы. Нововведения опасны и, кажется, не нужны» (XI, 68).

Любо-дорого посмотреть, как разобиженный Пушкин пытается натужно шутить, и в то же время наивно проговаривается. Ни малейших сомений в безупречности «Бориса Годунова» автор не допускает, утешаясь мыслью, что его угораздило попасть впросак лишь по милости критиков. Они плохо прочувствовали текущую конъюнктуру, а поэт, на свою беду, им доверился.

Донельзя симптоматична и боязнь реформ, коль скоро их отвергает широкая публика. Это типичная позиция рассудительного ремесленника, пишущего всегда с оглядкой, соответственно, неспособного на одержимость, свойственную великим творцам, и прорывы к дерзкой новизне.

Пушкина до того обескуражили отзывы об отрывке из «Бориса Годунова», что он в 1828 г. отказался от намерения обнародовать трагедию целиком и обратился к царю повторно за разрешением на публикацию лишь в мае 1830 г., предвидя финансовые затруднения в связи с предстоящей женитьбой. Поэтому пьеса увидела свет с задержкой в целых четыре года^122.

Итак, разобраться в эволюции Пушкина мы можем лишь с учетом того обстоятельства, что поэт трудился над своими сочинениями, а затем готовил их к печати вполне расчетливо, неизменно пребывая «в страхе почтеннейшей публики» (XI, 66), и ее «строгой суд» (XI, 68) имел для него решающее значение.

Прежде всего коммерческому писателю в те подцензурные и чопорные времена приходилось безоговорочно ладить с канонами общепринятой морали. Посмотрим, как Пушкин умудрялся справиться с этой непростой для него задачей.

Хорошо известна пометка, сделанная им в конце 1826 г. на полях статьи П. А. Вяземского «О жизни и сочинениях В. А. Озерова». На утверждение о том, что всякий писатель обязан «согревать любовию и добродетелью и воспалять ненавистию к пороку», Пушкин резко возразил: «Ничуть. Поэзия выше нравственности — или по крайней мере совсем иное дело». И добавил: «Господи Суси! какое дело поэту до добродетели и порока? разве их одна поэтическая сторона» (XII, 269).

Можно даже не обсуждать неуклюжую правоту Вяземского и чисто пушкинскую однобокую категоричность ответной реплики, не предназначенной для печати. Достаточно того, что цензоры, публика и критики придерживались прямо противоположного мнения, и Пушкину с этим приходилось неукоснительно считаться.

Составляя сборник своих стихотворений летом 1825 г., он исключил из рукописи вольный перевод из Парни^123 «Платоническая любовь» («Я знаю, Лидинька, мой друг…», 1819) и приписал на полях: «Не нужно, ибо я хочу быть моральным человеком» (II/2, 1061). Хотя казалось бы, Господи Суси, какое дело поэту до того, что иные чопорные глупцы сочтут его игривое стихотворение предосудительным?

Конечно же, существует принципиальная разница между тем, чтобы на деле являться «моральным человеком» и казаться таковым «почтеннейшей публике», однако Пушкин в своей пометке подразумевал именно второе. Казаться, а не быть.

«Как бы ни протестовали мы против докучного вмешательства цензуры в пушкинское слово, ущерб нельзя объяснить лишь одной свирепостью цензорского красного карандаша. Зная об этом вредоносном карандаше, поэт, как известно, старался заранее умиротворить его: он осуществлял свою собственную превентивную цензуру»124 (выделено автором), — отмечал Р. О. Якобсон.

По его словам, исследование черновиков Пушкина позволяет выявить совершенно однозначную закономерность: «Всякий, кто имел дело с пушкинскими рукописями и прослеживал творческую историю его отдельных стихов, знает, сколь часто в процессе создания и совершенствования произведений поэт постепенно смягчал или вычеркивал те места, которые могли шокировать официальную цензуру или общественные круги»125.

Суммируя высказывания Соболевского и Якобсона, получаем, что «большой практик» старательно подчищал свои произведения, осуществляя «превентивную цензуру». Вот эта логическая операция сопоставления фактов, простая, как дважды два, для пушкинистов абсолютно непосильна.

«У Пушкина прямо поражает бьющее в глаза несоответствие между его жизненными переживаниями и отражениями их в его поэзии»126, — дается диву В. В. Вересаев.

Увы, ровным счетом ничего поразительного и загадочного нет ни в пушкинской боязливой самоцензуре, ни в почтительной слепоте исследователей.

Уместно еще раз вспомнить о том, какой неожиданностью для Пушкина стали нарекания критиков в адрес героя «Кавказского пленника», не проявившего сочувствия к погибшей черкешенке^127. Поэт, наделивший персонажа поэмы собственной «холодной душой» (XII, 303), просто не сообразил, что утонувшая девушка заслуживает хотя бы нескольких соболезнующих слов, и даже не представил себе, какой гнетущий осадок в душе читателя оставит ледяное бессердечие автора.

Сделанное им в 1822 г. признание, «я не гожусь в герои романтического стихотворения» (XIII, 52), надо полагать, стало важным рубежом его творческой эволюции. Пушкин осознал, что не может позволить себе роскошь быть искренним перед читателями, честно изображая свой черствый эгоцентризм и «преждевременную старость души» (XIII, 52). Осмелившись раскрыть перед благонравной публикой содержимое своего «пустого и холодного сердца»128 без прикрас, поэт рисковал бы фатально утратить ее симпатии.

Точно так же под запретом оказалось его действительное отношение к прекрасному полу и к любви.

По выходе из Лицея Пушкин обогатился новыми впечатлениями, в том числе за счет пьяных оргий с женщинами легкого поведения, оплаченных из тугого кошелька^129 его нового друга, щедрого богача и лихого бисексуала Н. В. Всеволожского.

Соответственно, в стихотворении «Прелестнице» (1818) поэт декларирует похвальное отвращение, испытываемое им к жрице продажной любви:

Напрасны хитрые старанья:

В порочном сердце жизни нет…

Невольный хлад негодованья

Тебе мой роковой ответ (II/1, 171).

Отменно забавной перепоэтизацией лучится выражение «роковой ответ». Подразумевается, что целомудрие юного Пушкина чревато для злополучной девицы несмываемым позором и близкой гибелью.

Концовка стихотворения пышет праведным негодованием:

Не привлечешь питомца музы

Ты на предательную грудь!

Неси другим наемны узы,

Своей любви постыдный торг,

Корысти хладные лобзанья

И принужденные желанья,

И златом купленный восторг! (II/1, 171).

На диво высоконравственное произведение увидело свет в журнале «Невский Зритель», затем, все так же испытывая похвальную склонность выглядеть «моральным человеком», Пушкин включил его в оба прижизненных собрания стихотворений^130.

Тем не менее, спускаясь на грешную землю с парнасских высот, темпераментный поэт отнюдь не читал гордых отповедей проституткам, наоборот, часто и охотно пользовался их услугами. Примечательно, что суровое обличение продажной прелестницы датируется 1818 годом, когда Пушкин, по свидетельству А. И. Тургенева, «целый день делает визиты блядям» и в результате подцепляет гонорею^131.

Неоднократные упоминания современников о приключениях Пушкина в домах терпимости не приходится считать домыслами и сплетнями. В его письме, посланном в 1828 г. Е. М. Хитрово, читаем: «Я больше всего на свете боюсь порядочных женщин и возвышенных чувств. Да здравствуют гризетки, — это и гораздо короче, и гораздо удобнее» (XIV, 32, 391 — франц.).

Такое игривое признание вряд ли может вызвать иные чувства, кроме брезгливости, если не знать о его подоплеке. Конечно же, нас должно восхищать жертвенное благородство, с которым поэт старался отвадить от своей персоны безнадежно и пылко влюбленную в него «Лизу голинькую» (XIV, 140). Мы не смеем предположить, что Пушкин грязно потешался над ней, будучи морально недоразвитым до такой степени, что с веселым удовольствием наносил боготворившей его женщине душевную рану.

Нельзя усомниться, насколько драгоценна любая деталь в биографии великого поэта. Следовательно, придется побороть досадное смущение и продолжить ознакомление с фактами. На нелицеприятные скрижали истории занесено свидетельство о том, что Пушкин до женитьбы часто посещал самый фешенебельный публичный дом в Санкт-Петербурге, а владелица заведения, «благонравная Софья Евстафьевна жаловалась на поэта полиции, как на безнравственного человека, развращающего ее овечек»132.

Трудно представить, какими своеобычными ухватками Пушкин мог бы удивить и шокировать прожженных столичных проституток настолько, чтобы они пожаловались бандерше, а та, в свою очередь, в полицию. Превышающую всякое воображение тайну поэта вряд ли удастся раскрыть, да и дело тут в другом.

Адресованный продажной женщине стишок «Прелестнице» является, в свой черед, типичным литературным проституированием, когда поэт скрывает свои подлинные чувства, взамен излагая шаблонные обывательские назидания.

Охотно прибегавший к услугам Сонечек Мармеладовых и Катюш Масловых, знавший их накоротке Пушкин все же не допускал и мысли, что к их судьбам способно прикоснуться писательское перо. Он строго лелеял свое обличье «морального» коммерческого автора. Вследствие того поэт не только занимался «превентивной цензурой» по части благонравия и лояльности, выпалывая из черновиков предосудительные строки, но зачастую шел на поводу у «почтеннейшей публики», иной раз даже поддразнивая ее, но не углубляясь в лабиринты этических парадоксов и воплощая в стихах банальное до оскомины мировоззрение.

Естественно, в результате ему не удалось высказать ничего нового.

Одно из самых замечательных стихотворений молодого Пушкина «Деревня» (1819) начинается так:

Приветствую тебя, пустынный уголок,

Приют спокойствия, трудов и вдохновенья,

Где льется дней моих невидимый поток

На лоне счастья и забвенья.

Я твой — я променял порочный двор Цирцей,

Роскошные пиры, забавы, заблужденья

На мирный шум дубров, на тишину полей,

На праздность вольную, подругу размышленья (II/1, 89).

А теперь сравним эти восхитительно проникновенные строки с написанным в 1824 г. обрывком автобиографических заметок: «Вышед из Лицея я почти тотчас уехал в псковскую деревню моей матери. Помню, как обрадовался сельской жизни, русской бане, клубнике и проч., но всё это нравилось мне не долго. Я любил и доныне люблю шум и толпу…» (XII, 304).

Обнаруживается, что в «Деревне», как и в «Прелестнице», Пушкин опять-таки не рискует предъявить читателям настоящего себя, а всего лишь воспроизводит стереотипное представление о том, каким надлежит быть поэту.

Тут может показаться, что негоже требовать духовной самостоятельности от вчерашнего лицеиста, чей робкий конформизм вполне объясним и даже естественен. Но ведь именно приспособленчество при внимательном рассмотрении оказывается самой главной, конституирующей чертой пушкинского характера, определявшей его творческий путь на протяжении всей жизни.

Обратимся к общеизвестному стихотворению «Памятник» (1836), как ни странно, вызывающему в пушкинистике самые ожесточенные споры. Если С. А. Венгеров видел в этом стихотворении «последний завет великого поэта», где тот провозглашает себя «учителем жизни»133, то Н. Л. Бродский возражал, что «Пушкин неизмеримо шире и глубже того образа, который нарисован в „Памятнике“»134. С решительным недоумением высказывался Н. К. Пиксанов: «Термины, которыми определяет Пушкин дело поэта, — какие-то периферийные, — „восславление свободы“, „милость к падшим“, „чувства добрые“, — это все можно отнести и на долю моралиста, политического деятеля, но это не является делом поэта»135.

Крайне смущала многих исследователей и концовка «Памятника» из-за «бьющего в глаза», по мнению В. В. Вересаева, «контраста между пятою строфою и первыми четырьмя»136.

«Поэт, в гордом сознании заслуг, говорит о своей посмертной славе в народе, и вдруг: „хвалу и клевету приемли равнодушно“. При чем тут клевета? О ней ведь и речи не было. Зачем было с гордостью говорить о своей будущей всенародной славе, если поэт хочет относиться к ней равнодушно? „Не оспоривай глупца“. В чем? Откуда вдруг этот глупец?», — удивлялся Вересаев, подытоживая: «Загадочная, волнующая своею непонятностью строфа, совершенно не увязывающаяся со всем строем предыдущих строф»137.

Изнемогая под бременем логических неувязок, Вересаев не нашел лучшего выхода, чем объявить пушкинский «Памятник» всего лишь «тонкою пародией» на «пышные самовосхваления Державина»138.

С учетом хрестоматийного величия «Памятника» эта гипотеза выглядит абсолютно непристойной, если не вовсе сумасшедшей. Но, как ни странно, позже к аналогичному выводу пришел другой крупный исследователь, той статьи Вересаева явно не читавший.

«В 1836 г. в одном из изящнейших произведений русской литературы Пушкин пародирует Державина — строфу за строфой — точно в такой же стихотворной манере», — писал В. В. Набоков. По его мнению, стихотворение «Памятник» целиком пародийно: «В последнем пушкинском четверостишии звучит печальный голос художника, отрекающегося от предыдущего подражания державинскому хвастовству. А последний стих, хоть и обращенный якобы к критикам, лукаво напоминает, что о своем бессмертии объявляют лишь одни глупцы»139.

То есть у Набокова также не укладывалось в голове, что такую высокопарную ахинею, как пушкинский «Памятник», можно написать на полном серьезе.

Но вот ведь какая незадача, 15 декабря 1836 г. А. И. Тургенев описывал вкратце свой визит к Пушкину, затянувшийся «до полуночи». В обрывочной дневниковой записи отмечено: «Портрет его в подражание Державину: „весь я не умру!“»140.

Набожного А. И. Тургенева чрезвычайно смутила строка, где Пушкин мимоходом отрицает бессмертие души в христианском понимании[29]. Так что, судя по всему, и поэт, и его гость воспринимали стихотворение абсолютно серьезно.

Как ни крути, любая трактовка «Памятника» оказывается либо нелепой, либо скандальной.

Загвоздка в том, что и молодой автор «Прелестницы», а затем «Деревни», и умудренный творец «Памятника» не пытался выразить подлинного себя, но всего лишь транслировал обиходное представление о том, каким полагается быть поэту. А именно, ему надлежит хранить целомудрие, отвергать порочные соблазны, любить буколическое уединение, проповедовать благонравие, принося тем самым пользу, а еще, разумеется избегать тщеславных помыслов и мелких дрязг. Итоговый автопортрет целиком совпадает с типовыми воззрениями «ничтожной толпы», не имея абсолютно ничего общего с реальным Пушкиным.

Для того, чтобы выйти из тупика, исследователям достаточно понять, что слова Пушкина в четвертой и пятой строфах «Памятника» не вырвались из глубины души, не прошли через жесткий рассудочный отсев. Поэт зарифмовал разрозненный набор попугайских стереотипов, ухваченных машинально и оттого взламывающих логическую цельность сказанного.

Вообще-то всякий раз, обнаружив у Пушкина проблеск мысли, надо прежде всего поинтересоваться, откуда он ее позаимствовал.

На духовное формирование поэта в отрочестве изрядно повлиял его лицейский профессор А. И. Галич, позднее писавший: «…когда художник предается влечению вдохновенной фантазии, тогда он добровольно и с сознанием подчиняет себя только высшей необходимости»141. Надо полагать, на своих лекциях он рассуждал именно в таком духе.

Вот эту чужую красивую мысль, крепко усвоенную за лицейской партой, Пушкин затем неоднократно повторял в своих стихах, ничуть не смущаясь тем, насколько чужды его собственной натуре прекраснодушные взгляды шеллингианца Галича. Точно так же его не заботило и то, что в «Памятнике» на горделивые рассуждения древнеримского поэта механически наложился смиренный тезис лицейского профессора, отчего получилась изрядная логическая мешанина.

Интересна правка, внесенная поэтом в черновик «Памятника». Первоначально четвертая строфа начиналась так: «И долго буду тем любезен я народу, // Что звуки новые для песен я обрел» (III/2, 1034). Один из вариантов строки гласил: «Что в русском языке музыку я обрел».

Действительно, именно в этом зрелый Пушкин видел суть поэзии и свою главную заслугу. В его черновых заметках 1827 г. сказано, что «стихотворство», в отличие от прозы, служит «не для выражения нужной мысли, а токмо для приятного проявления форм» (XI, 60). К тому же году относятся его рассуждения насчет удара «об наковальню» и «известного каданса», под который легко «наделать тысячи» хороших стихов^142.

Но работая над «Памятником», он зачеркивает концептуально точные варианты, и в итоге строка гласит иное: «чувства добрые я лирой пробуждал» (III/1, 424). С. А. Венгеров по такому поводу назидательно вещает: «Пушкин, этот идол всякого приверженца теории „чистого искусства“, в одну из торжественнейших минут своей духовной жизни превыше всего ценит в литературе учительность»143.

Тем не менее, окончательный вариант строки смущал многих исследователей. «Чрезвычайно затруднительно указать, где именно Пушкин пробуждает „добрые чувства“»144, — писал, например, В. В. Вересаев.

На самом деле и тут все проще простого. В 1819 г. император Александр I, прочитав стихотворение «Деревня», сказал генералу И. В. Васильчикову: «Faites remercier Pouchkine des bons sentiments que ses vers inspirent», т. е. «передайте благодарность Пушкину за добрые чувства, которые его стихи вызывают»145. Похвала венценосца до того польстила Пушкину, что аукнулась правкой в его стихотворении спустя шестнадцать лет.

Как бы ни восхищался Венгеров и ни удивлялся Вересаев, пушкинский «Памятник» носит несомненные следы той самой подгонки под вкусы публики, о которой писал Р. О. Якобсон. При этом высказанное императором немногословное одобрение для поэта оказалось весомее, чем подкрепленное тысячами стихотворных строк творческое кредо.

Очевидная несуразность рассуждений в «Памятнике» приключилась потому, что стихотворение продиктовано не мудрым и честным самоосознанием, а спотыкающейся логикой приспособленчества к чужим мнениям.

* * *

Итак, не будет преувеличением сказать, что Пушкин всю жизнь исправно подлаживался под расхожие взгляды и общепринятые вкусы.

Мучительная, страшная, чисто русская раздвоенность и разломанность души у него старательно залакирована и отсортирована. Все чистое, благообразное, возвышенное выносилось на публику, то есть на продажу. Все грязное, жуткое, постыдное предназначалось исключительно для частного употребления.

В мае 1826 г. Пушкин пишет П. А. Вяземскому: «Правда-ли, что Бар<атынский> женится? боюсь за его ум. Законная пизда род теплой шапки с ушами. Голова вся в нее уходит. Ты м. б. изключение. Но и тут я уверен что ты гораздо был бы умнее если лет еще 10 был холостой — Брак холостит душу» (XIII, 279).

Разумеется, в стихах он изъяснялся несколько иначе. «После 1823 года, когда был написан „Бахчисарайский фонтан“, в Пушкине как будто происходит в этом отношении какой-то глубокий переворот, — отмечал с благоговением В. В. Вересаев. — Он не только перестает, пользуясь его же выражением, „превращать божественный нектар поэзии в любострастный воспалительный состав“, он становится в творчестве своем поразительно чистым и целомудренным. Ни одной самой легкой фривольности»146.

В то же время Вересаев считает нужным указать на совершенно необъяснимую для него загадку: «Оказывается, коренным образом Пушкин изменился в этом отношении исключительно как художник. В действительной жизни до конца своих дней он продолжал проявлять величайший цинизм, поражавший не одного из его друзей»147. Далее исследователь приводит колоритные примеры пушкинской похабщины в быту, ничуть не уступающие приведенному мной отзыву о женитьбе Баратынского.

Давайте постараемся понять, чем же ознаменован подмеченный Вересаевым рубеж пушкинского развития. Вне всякого сомнения, как раз «после 1823 года», вдохновленный сногсшибательным финансовым успехом «Бахчисарайского фонтана», Пушкин переводит свое творчество на коммерческие рельсы. Никакое нравственное перерождение поэта не постигло, просто с тех пор щеголять в стихах цинизмом и фривольностью ему стало не с руки.

Посылая П. А. Вяземскому в ноябре 1823 г. рукопись «Бахчисарайского фонтана» для публикации, Пушкин поясняет: «Я выбросил то что Цензура выбрасила б и без меня, и то что не хотел выставить перед публикою» (XIII, 73). С тех пор тщательная самоцензура входит у него в привычку. Догадаться о его побуждениях, кажется, не столь сложно.

Конечно же, следует избегать категорических оценок по столь щекотливому поводу. Нелегко избавиться от опаски, что в данном случае к непостижимой натуре гения применяется чересчур обыденное и прямолинейное толкование. Но что-то не видно другого способа проникнуть в тайну Пушкина. К тому же он сам ее раскрыл все в том же письме к Е. М. Хитрово: «Хотите, я буду совершенно откровенен? Может быть я изящен и благовоспитан в моих писаниях, но сердце мое совершенно вульгарно, и наклонности у меня вполне мещанские» (XIV, 32, 391 — франц.).

Напрашивается довольно-таки простой вывод. Необходимость нравиться широкой публике вынуждала Пушкина скрывать свои подлинные мысли и чувства, ограничившись трафаретным воспеванием общепринятых ценностей, вроде дружбы и любви, «веселой младости», красот природы и так далее.

При этом обаяние беспроигрышной банальности могло угасить даже самое острое критическое чутье, как обнаруживается уже в статьях В. Г. Белинского. В пятой статье о Пушкине сказано, что «содержание мелких пьес» у него составляют «почти всегда любовь и дружба, как чувства, наиболее обладавшие поэтом», а немного далее Белинский возмущается тем, насколько «смешны и жалки те глупцы», которые «требуют от поэта непременно, чтобы он воспевал им все любовь да дружбу»148.

Отсюда подметивший несуразицу Д. И. Писарев делает строгий вывод: «Значит, смешные и жалкие глупцы Белинского оказываются для Пушкина не тупою чернью, а, напротив того, избранною и посвященною публикою, читающею с восторгом его стихотворения»149 (выделено автором).

В первые годы коммерческих успехов «большому практику» не всегда удавалась благопристойная мимикрия, и у него случались внезапные порывы к искренности, как например, в стихотворении «Под небом голубым страны своей родной…» (1826) где поэт, узнавший о смерти бывшей возлюбленной, честно изумляется черствости собственного сердца:

Но недоступная черта меж нами есть.

Напрасно чувство возбуждал я:

Из равнодушных уст я слышал смерти весть,

И равнодушно ей внимал я (III/1, 20).

Однако ближе к концу 1820-х годов таких срывов уже не наблюдается, и техника маскировки своей натуры становится у Пушкина безупречной.

Исследователи наперебой восхищаются непроницаемой объективностью, которой отличаются его зрелые стихи. По наблюдению Д. Д. Благого, начиная с наброска «В еврейской хижине лампада…» (1826), в произведениях Пушкина все чаще встречается «строго эпический строй», лишенный «хотя бы малейшей лирической примеси»150.

Можно сказать, зрелый поэт стал избегать самовыражения, предпочитая ему предельное самоустранение из текста. О мотивах, из-за которых пушкинская лира избрала такую своеобразную манеру, кажется, никто еще не догадался.

Как уже говорилось, Пушкин задолго до З. Фрейда интуитивно нащупал и применил на практике одно из фундаментальных свойств человеческого восприятия, склонность к выбросу проекций. Поэт обнаружил, что читатель, окунувшись в заманчивую пустоту искусно скомпонованного, изящного текста, неизбежно вынырнет оттуда с уловом собственных переживаний и мыслей. При этом автор избавляется от тяжкой необходимости раздумывать и переживать самому, он может не оттачивать до предельной точности свои выражения. Заодно исчезает угроза конфликта с «почтеннейшей публикой», ибо каждый извлечет из произведения свое, угодное ему содержание.

Вот еще одна причина, по которой, как отмечал Е. Г. Эткинд, «западники и славянофилы, монархисты и республиканцы, революционеры и консерваторы, демократы и элитаристы, классические реалисты и декаденты, тенденциозники и эстеты, социологи и формалисты, — все они отстаивали свои права на Пушкина, отталкивая конкурентов и даже порой предъявляя им грозные обвинения в преступном инакомыслии»151.

Пушкин изобрел поистине гениальный способ для того, чтобы без особого труда фабриковать поэтические тексты с универсальной валентностью, способные абсорбировать практически любое мировоззрение и понравиться человеку любого душевного склада. А заодно предоставил исследователям роскошную возможность веками полемизировать, без толку доискиваясь, что же именно поэт подразумевал в своем произведении.

Так что прежде, чем спорить о Пушкине, следовало бы разобраться в механизме его замечательной и неподражаемой уловки. Но хитроумный, отшлифованный до абсолютного лоска психологический прием исправно вводил в заблуждение всех, начиная с В. Г. Белинского, патетически писавшего про «лелеющую душу гуманность» поэта и о том, какое «особенно благородное, кроткое, нежное, благоуханное и грациозное»152 чувство мерещится читателю предельно бесстрастных пушкинских стихов.

Великолепный трюк, разработанный поэтом в зрелости, многие издавна подмечали, но совершенно не понимали, с чем имеют дело. «Все наши поэты: Державин, Жуковский, Батюшков „удержали свою личность“. У одного Пушкина ее нет. Что схватишь из его сочинений о нем самом? Поди улови его характер как человека!»153, — восторгался Н. В. Гоголь, не понимая, что своей разоблачительной похвалой прямо указал на лицемерную скрытность Пушкина, и если вдуматься, то худшим клеймом припечатать писателя невозможно.

А уж на стыке пушкинской лирики с биографией хроническое двуличие поэта проявляется самым недвусмысленным образом. Добрый знакомый поэта Н. М. Смирнов, рассказывая о последних годах жизни Пушкина, отмечал, что «в эти дни скуки и душевной тоски он написал столько светлых восторженных песен, в которых ни одно слово не высказало изменчиво его уныния»154. Напрашивается сопоставление этой разоблачительной похвалы с утверждением В. Г. Белинского о том, что поэзия Пушкина «не кладет на лицо жизни белил и румян, но показывает ее в ее естественной, истинной красоте»155.

Какие бы передряги ни приключались с Пушкиным, как бы ни перекраивал он свои взгляды, неизменной оставалась его привычка платить бездумную дань предрассудкам, и путеводная звезда конформизма озаряла судьбу поэта от юности и до гроба. Едва эта закономерность подмечена, застарелые клубки его тайн разматываются сразу.

Впрочем, было бы чрезмерным упрощением считать пружинами пушкинской эволюции только страх и корысть. Чтобы избежать царской опалы или публичного остракизма, ему вовсе не требовалось упражняться в заискивании до полной потери своего лица.

Вглядываясь пристальнее в закоулки увечной души Пушкина, можно догадаться, насколько его томил голод по всеобщей любви, которой маленький Саша был напрочь лишен, как одолевало его подспудное чувство собственной слабости, пронизывал сквозняк ледяного одиночества, снедала потребность опереться на простые и незыблемые истины. А еще, конечно же, исподволь брезжила детская вера во всемогущество слова, когда достаточно назвать себя сильным, красивым и чистым, чтобы преобразиться, как по волшебству.

Полагаю, сказано достаточно, и каким бы диковинным и еретическим ни показался вывод, без него не обойтись.

Чуждый искренности, отнюдь не склонный к придирчивому копанию в своей душе, Пушкин по большей части предпочитал довольствоваться подысканными наспех удобоваримыми банальностями. Зоркость и беспощадная честность, эта горькая ноша великого писателя, оказалась ему не по силам. Достаточно мужества, чтобы быть самим собой, у него не нашлось.

На поверку Пушкин оказывается классическим образчиком человека, который, по выражению Н. М. Бахтина, «не смеет быть тем, чем он себя сознает, и не хочет сознавать себя тем, что он есть»156.

Увы, пушкинские стихи гораздо примитивнее, чем его личность.

VI

При обсуждении произведений зрелого Пушкина прежде всего приходится отметить, что его творчество в последние годы ощутимо идет на спад. Как бы ни расхваливали пушкинисты его творения, но «маленькие трагедии» не идут в сравнение с «Борисом Годуновым», поэмы «Тазит» или «Анджело» никак нельзя поставить в один ряд с «Евгением Онегиным», а «Сказка о царе Салтане» явно уступает «Руслану и Людмиле».

Немудрено, что поэтическая продукция Пушкина 1830-х годов по большей части находится сегодня на периферии читательского внимания. Современники были не так уж неправы, отмечая, что Пушкин «изменил себе» и «спал с голоса».

Писатель, якобы заложивший фундамент русской литературы, сам не сумел воспользоваться плодами собственных наивысших достижений. К концу жизни он не расцвел, а увял.

Классик сталинистского пушкиноведения Г. А. Гуковский пафосно утверждал: «Именно Пушкин и создал реализм XIX столетия», ибо он «вооружил русскую передовую культуру XIX столетия оружием могучего активного воздействия на умы, оружием реалистического и критического отрицания общественного уклада, угнетавшего человека, во имя высоких идеалов свободы»157.

Согласно Г. А. Гуковскому, Пушкин 1830-х годов «мыслит человека в его социальной функции, как проявление исторических закономерностей бытия», используя «принципы историзма в применении к образам и идеям современности»158. Эдакой заунывной нелепицы чурался даже безупречный рупор высокоидейной советской пушкинистики Ю. М. Лотман, писавший, что социологизированная концепция Гуковского «в корне противоречит сути пушкинской позиции»159.

Смешнее всего выглядят разглагольствования пушкинистов о «всемирной отзывчивости» Пушкина, ставшие штампом с легкой руки Достоевского.

«Наиболее полным выражением реализма болдинского периода явились так называемые „маленькие трагедии“, — заявлял Ю. М. Лотман, извращая Пушкина совершенно подстать Гуковскому: „Стремление к исторической, национальной и культурной конкретности образов, представление о связи характера человека со средой и эпохой позволили ему достигнуть психологической верности характеров“»160.

Исследователь зря бросил свою мысль на полпути, не потрудившись ее развить. В строгом соответствии с утверждением Лотмана получается, что итальянец Сальери, как и австриец Моцарт, является типичным сыном своего народа, что испанцы XIV века отличались предерзостным сластолюбием, что англичане XVII века пили горькую и наслаждались ужасом смерти, а в «Скупом рыцаре» изображены коренные духовные особенности немецкого народа. Между тем, будь Альбер англичанином, а Вальсингам испанцем, в пушкинских творениях не пришлось бы заменить ни строчки.

Никаким национальным колоритом или критическим реализмом в «маленьких трагедиях» даже не пахнет, они рабски воспроизводят каноны дидактической литературы XVIII века, где каждый герой олицетворяет одну-единственную психологическую черту в гипертрофированном виде.

Вдобавок болдинский драматургический цикл отличается явной разношерстностью. Ни с того ни с сего Пушкин извлекает из черновиков давние наброски пьес «Зависть» и «Скупой»161, добавляет к ним куцые пересказы драматической поэмы Дж. Вильсона и комедии Мольера. При этом совершенно ускользает от понимания принцип, по которому сформирован цикл произведений, где изображены скупец, отцеубийца, гений, завистник, развратник и, наконец, эпикуреец. Когда Б. В. Томашевский, к примеру, отмечает, что поэт решил изобразить «характеры, объединенные идеей „наслаждений жизнью“ (вдохновение, любовь, богатство)»162, такое как бы объяснение в сущности не объясняет нам ничего.

Однако четыре драматургических обрывка, написанные болдинской осенью 1830 г., знаменуют концептуальный перелом в творчестве поэта и преследуют вполне конкретную цель. Обнаружить ее совсем нетрудно, если уяснить сам подход «большого практика» к созданию его этапных произведений.

В «Северной пчеле» за 1829 г. появилась небольшая заметка о поэме «Полтава» (ошибочно названной «Мазепой»). «Многие из первоклассных здешних Литераторов, слышавшие чтение сей Поэмы, когда она была еще в рукописи, отзываются о ней с великими похвалами», — сообщал анонимный автор, полагавший, что своим произведением «Пушкин прекрасно отвечал словесным и печатным критикам, которые шумели, что он пишет (по их понятию) одни только мелочи, и не касается предметов более возвышенных, предметов исторических»163.

Безвестный автор газетной заметки подметил то, что до сих пор невдомек литературоведам: направление пушкинского творчества послушно менялось под воздействием печатных рецензий и устных отзывов. Оказывается, забота Пушкина о его репутации в глазах критиков и читающей публики стала одной из главных побудительных причин для работы над «Полтавой».

Конечно, всякий замысел писателя рождается из целого клубка разноплановых мотивов, но из них всегда можно выделить наиболее весомые. А уж склонность к приспособленчеству вплетена в пушкинское творчество, словно красная нить в манильский канат.

Бешено самолюбивый и корыстный Пушкин безусловно не мог с олимпийским спокойствием воспринять угрозу своей громкой славе. Поэтому в 1830-е годы он не только принимал «суд глупца» близко к сердцу, но и всеми силами старался его опровергнуть. Каждым новым крупным произведением поэт пытался доказать, что претензии критиков к нему несостоятельны. Осознав эту тенденцию, мы наконец поймем ход его эволюции, причудливой и, как выразился Ю. Н. Тынянов, «катастрофической и быстрой».

Весной 1829 г. М. П. Погодин сообщает в письме С. П. Шевыреву: «Пушкин написал и напечатал две преругательные эпиграммы на Каченовского. Пушкин бесится на него за то, что помещает статьи Надеждина, где колют его нравственность»164. Возвышенный певец вовсе не остался «тверд, спокоен и угрюм» (III/1, 223), когда начинающий критик принялся колебать его «треножник», ибо ярлык безнравственного литератора самым пагубным образом портил пушкинское реноме в глазах правительства и публики.

Надо сказать, адресованные Пушкину в статьях Надеждина упреки выглядят плоскими и вздорными[30], тем не менее, они задели уязвимое место. Ведь если бы критик обвинил поэта, скажем, в неблагозвучии стихов, его статьи вызвали бы не бешенство, а гомерический хохот. На беду, за спиной «болвана семинариста» (III/1, 175) отчетливо вырисовывался обширный слой читающей публики, чопорный и косный, от которого горделивый поэт мог свысока отмахнуться в стихах, но не в жизни.

Поэтому нелепые придирки оказали на Пушкина самое непосредственное и ощутимое воздействие. Крепко высеченный критическими розгами «большой практик» сообразил, что легкомысленное бытописательство «Евгения Онегина» уже не устраивает «почтеннейшую публику», и попытался ей угодить, перейдя к изображению нравов. Отныне во главу угла ставится апелляция к моральным ценностям, та самая, которую Пушкин еще совсем недавно отвергал в стихотворении «Поэт и толпа» (1828).

Предпринятое в «маленьких трагедиях» обращение к нравственной проблематике безусловно служит своего рода «опровержением на критики». Но хотя строй пушкинской лиры ощутимо изменяется, никак нельзя сказать, что поэт чувствует себя в новой стихии как рыба в воде и радует внушительными достижениями.

Мы узнаем из «маленьких трагедий», что люди могут убивать из корысти либо зависти[31], что убийца способен обольщать вдову своей жертвы, что горе нельзя заглушить пьяным разгулом. Никакими художественными открытиями драматург нас при этом не балует. То есть из набора эффектных эпизодов не следует ничего, кроме самоочевидных банальностей. Увы, надо быть законченным профессиональным пушкинистом, чтобы, к примеру, всерьез объявить новаторством сжатый пересказ мольеровского «Дон Жуана» и пытаться обнаружить в нем бездну потрясающих смыслов.

Без сомнения, человечество награждает званием великого писателя лишь тех творцов, которые сумели высказать небывалое прежде слово о мире и о человеческой душе. Но Пушкин от поиска новых истин отказывался принципиально, наотрез.

«Век может идти себе вперед, науки, философия и гражданственность могут усовершенствоваться и изменяться, — то поэзия остается на одном месте, не стареет и не изменяется. Цель ее одна, средства те же» (VI, 540–541), — писал он в черновиках 1830 г. Соответственно, по его мнению, «критике нет нужды разбирать, что̀ стихотворец описывает, но как описывает» (VI, 540).

Впрочем, самобытностью ума Пушкин никогда не отличался. Идею об извечной неизменнности поэзии он прямо позаимствовал из опубликованной в 1820 г. статьи К. Ф. Рылеева, где сказано: «Истинная поэзия в существе своем всегда была одна и та же, равно как и правила оной. Она различается только по существу и формам, которые в разных веках приданы ей духом времени, степенью просвещения и местностию той страны, где она появлялась»166.

Бросается в глаза, что тезис Рылеева в пушкинском пересказе утрачивает важные нюансы, подвергаясь карикатурному огрублению.

Заимствованная и обкромсанная Пушкиным мысль граничит с абсурдом неспроста. Коль скоро поэты, по его мнению, обречены тысячелетиями перепевать одно и то же, они безусловно не нуждаются в поисках собственного пути, будучи заведомо избавленными от мук самоанализа и бремени умственных усилий. Им достаточно набить руку в стихосложении, выработав удачный «каданс», чтобы затем пробавляться беззастенчивым литературным воровством.

Такая концептуальная основа творчества наиболее удобна при сочетании ленивого ума и не слишком чистоплотной души. Именно таким подходом к поэзии Пушкин руководствовался неукоснительно.

Начиная с 1829 года, болезненные уколы критиков настоятельно диктовали «большому практику» необходимость перемен. Как на грех, прокладывать самобытный путь он отродясь не умел. Приходилось кое-как, с ощутимой натугой комбинировать апробированные слагаемые авторской манеры, заведомо сулившие удачу.

Несомненной попыткой повторить бурный успех «Кавказского пленника» становится «Тазит», причудливый гибрид романтического антуража и бескрылого морализаторства. В поэме изображен юный чеченец, стихийно исповедующий образцовое христианское милосердие в среде кровожадных мусульман. Он от природы добр и мечтателен, совершенно чужд разбойным нравам горцев, разве что не зачитывается Ричардсоном и Руссо.

Он иногда до поздней ночи

Сидит, печален, над горой,

Недвижно в даль уставя очи,

Опершись на руку главой (V, 74).

Наверно, переодетая в штаны Татьяна Ларина, парящая «над» кавказскими горами, самому Пушкину показалась надуманной и скучной. Поэма «Тазит» осталась незаконченной.

Одновременно, в конце 1829 г. Пушкин принялся за драму «Русалка», также не дописанную. По ходу пьесы обесчещенная князем дочь мельника топится в Днепре, становится русалкой, рожает дочь и замышляет месть своему возлюбленному. Это также смесь из полюбившихся публике жанров, и на сей раз карамзинский сентиментализм «Бедной Лизы» приправлен романтической фантастикой в духе Порфирия Байского[32].

Сентиментальная нравоучительная окраска «Тазита» и «Русалки» знаменует несомненный отход от выхолощенных принципов «искусства для искусства». С другой же стороны, опять-таки вместо «преодоления субъективизма романтического мышления, в свою очередь преодолевшего рационалистический схематизм и отвлеченность классицизма» (Г. А. Гуковский), Пушкин явно движется вспять, обнаруживая полное отсутствие «социально-исторического понимания человека»167.

Точно так же ни малейших черточек критического реализма не обнаруживается в поэме «Анджело» (1833), напечатанной в альманахе «Новоселье» в апреле 1834 г.

История создания этого произведения проста, как садовые грабли. Не слишком утруждаясь творческими поисками, Пушкин просто-напросто взял за основу комедию Шекспира «Мера за меру» и переработал ее в поэму.

Считать «Анджело» самостоятельным произведением зрелого мастера нет никаких оснований. По мнению А. А. Долинина, поэма «представляет собой не пушкинскую вольную переделку, а выборочный перевод Шекспира»168. К тому же, как подметил Ю. М. Лотман, поэт самым тщательным образом препарировал текст комедии, исключив из своей поэмы все «дающие основания для аллюзий стихи шекспировского текста»169.

Как-то даже неловко объяснять, что создание поэмы «Анджело» имело бы смысл только при творческом переосмыслении шекспировской комедии с позиций пушкинской эпохи. Причем, конечно же, не в духе политической злободневности, а на уровне вечно живых истин, которые для новых поколений могут вдруг озариться иным светом.

Однако Пушкин поступил наоборот, лишив «Анджело» даже намека на актуальность, и современники по достоинству оценили его посильный вклад в сокровищницу мировой литературы. Публикация поэмы прошла незамеченной, только журнал «Молва» удостоил новое произведение Пушкина небольшой заметки. Анонимный критик вяло похвалил поэта за несомненное мастерство и упрекнул за то, что тот, «не обращая внимания на современное, его окружающее», пытается «воскресить прошлое, идти назад»170.

Точно так же В. Г. Белинский и при жизни поэта, и в цикле статей 1846 г. считал, что поэма «Анджело» «недостойна таланта Пушкина», поскольку в ней «много искусства, но искусства чисто технического, без вдохновения, без жизни»171.

В поэме изображен жестокий и лицемерный правитель Анджело. Осудив юного Клавдио на смерть за внебрачную связь, он втайне пытается соблазнить его сестру Изабелу. Впрочем, все заканчивается как нельзя лучше. Изобличенный злодей раскаивается и получает прощение, а бразды правления городом возвращены предшественнику Анджело, добродетельному Дуку.

Бродячий сюжет, позаимствованный Шекспиром из новеллы итальянского писателя XVI века Дж. Чинтио, насквозь нравоучителен. Таким образом, блеклый пересказ комедии «Мера за меру» выглядит абсолютно противоестественным в устах поэта, зарекомендовавшего себя ярым противником «оппортунистического утилитаризма и дидактизма в поэзии» (Б. В. Томашевский)172. И если в английском оригинале морализаторство смягчается сочным шекспировским юмором, то русский текст кажется совсем не пушкинским, он сугубо напыщен, вял и попросту скучен.

Известно, что Пушкин говорил об «Анджело» Нащокину: «Наши критики не обратили внимания на эту пьесу и думают, что это одно из слабых моих сочинений, тогда как ничего лучшего я не написал»173. Однако поэма из рук вон плоха, и упрямое самодовольство поэта выглядит сущим наваждением.

Глубокое недоумение развеивается, если предположить, что автор высоко оценивал свое убогое детище вовсе не по критериям литературного мастерства, но из чисто прагматических соображений. Поэма «Анджело» от первой до последней строки насыщена плоскими нравоучениями, а потому она служила в глазах Пушкина прочным щитом от обвинений в безнравственности.

Следует отметить, что в начале 1820-х годов окрыленный успехами Пушкин развивался по прямой восходящей линии, от «Кавказского пленника» к «Бахчисарайскому фонтану», а затем к «Цыганам» и, наконец, к «Полтаве». Но на рубеже 1830-х годов происходит перелом, и крупные пушкинские произведения становятся резко несхожими с предшествующими и последующими.

Отчаянно пытаясь вернуть благосклонность публики, поэт двигался ощупью, наугад, зигзагами. Игривая поэма «Домик в Коломне» (1830) словно бы написана совсем не той рукой, что делала наброски слащавого «Тазита». Трудно поверить, но в то же самое время создан инфернальный «Пир во время чумы», а немного позже появится уныло дидактический «Анджело».

«Своим „Домиком в Коломне“ Пушкин хотел усвоить русской поэзии тот род шутливой романтической поэмы, который, в те годы, имел особенный успех в Англии и во Франции», — проницательно отмечал В. Я. Брюсов. По его мнению, «если в „Евгении Онегине“ Пушкин, до известной степени, подражал „Дон-Жуану“, то для „Домика в Коломне“ он имел перед собой, как образцы, „Беппо“ Байрона и „Намуну“ Альфреда де Мюссе». При этом исследователь нехотя признает, что следование образцу оказалось рабским: «Если сравнивать „Беппо“ и „Домик в Коломне“ строфу за строфой, то местами повесть Пушкина кажется прямым подражанием, почти переводом»174.

Как-то уж совсем несолидно выглядит зрелый титан, который глубоко постиг преимущества реализма и заложил основы русской литературы, а потом вдруг начал метаться между Байроном и Мольером, Шекспиром и Вильсоном, старательно пересказывая их произведения в надежде на успех.

Естественно, Пушкина тяготили вынужденные попытки надеть постную личину высоконравственного поэта. В качестве отдушины он и создал «Домик в Коломне», где вволю побалагурил, а в последней строфе всласть поиздевался над вкусами «почтеннейшей публики»:

Вот вам мораль: по мненью моему,

Кухарку даром нанимать опасно;

Кто ж родился мужчиною, тому

Рядиться в юбку странно и напрасно:

Когда-нибудь придется же ему

Брить бороду себе, что несогласно

С природой дамской… Больше ничего

Не выжмешь из рассказа моего (V, 93).

Мятущийся поэт решился подтрунить над узколобыми моралистами в отместку за то, что в других поэмах ему все-таки пришлось смиренно искать их благосклонности. Изнывая от унижения, он все-таки пустил парфянскую стрелу в своих мучителей.

Сбитый критиками с накатанной колеи Пушкин бросается из крайности в крайность, безуспешно подражает самым разным авторам, и под наливной мускулатурой его стиха, под серым шинельным ворсом дидактики зияет отчаянная умственная пустота.

Он сам не заметил, что ему вдруг удалось прорваться к небывалой, поразительной новизне. Посреди суматошного разброда поздних поэм одиноко возвышается монументальный и загадочный, сурово торжественный и пронзительно трагический «Медный всадник», написанный болдинской осенью 1833 года.

На мой взгляд, это самое лучшее пушкинское творение. С его подспудной мощью не могут сравниться ни прихотливое изящество «Евгения Онегина», ни надрывный сумбур «Бориса Годунова», ни чеканная жесткость «Полтавы».

Вот уже который век «Медный всадник» дразнит исследователей непостижимой глубиной мысли, упорно не поддающейся разгадке.

К двухсотлетнему юбилею поэта М. Н. Виролайнен подытожила неимоверный разброс мнений о «Медном всаднике» в специально написанной по такому случаю статье: «В 1909 г. классификация существующих концепций была предпринята В. Брюсовым, выделившим три типа истолкований: 1) смысл поэмы заключается в столкновении коллективной, государственной воли, представленной Петром, с единичной личной волей, воплощенной в Евгении, то есть в столкновении личности с неизбежным ходом истории; 2) конфликт поэмы связан с борением христианского и языческого, смиренного и героического начал; 3) в поэме изображен мятеж против самодержавного деспотизма. На протяжении XX в. на первый план выдвигалась то „государственная“ концепция, отстаивающая правоту Петра как государственного деятеля, перед которым должна смириться частная воля (позиция В. Сиповского, Б. Энгельгардта, Л. Гроссмана, Д. Д. Благого, с известными оговорками — Г. А. Гуковского и др.), то „гуманистическая“ концепция, связанная с темой „маленького человека“ и с оправданием его восстания против „произвола власти“ (позиция А. Македонова, Г. П. Макогоненко, П. Мезенцева, М. Харлапа и др.). Возможности двух альтернативных истолкований поэмы противостояла попытка согласовать их, подчеркнув то взаимную неправоту Евгения и Петра (А. Н. Архангельский: государство должно стать гуманным, а личность — возвыситься до трагических высот истории), то их равновеликость (Е. А. Маймин), то трагическую неразрешимость обрисованного в поэме конфликта (С. М. Бонди, Л. Тимофеев, А. Слонимский, М. П. Эпштейн)»175.

Таким образом, при «удивительной разноголосице суждений о самом содержании поэмы, о смысле ее сюжета»176 (М. Н. Виролайнен) приходится констатировать, что «Медный всадник» представляет собой небывалую в мировой литературе головоломку.

Говоря подробнее, крупнейшие пушкинисты выдвигали абсолютно противоположные трактовки пушкинского произведения. Например, С. М. Бонди полагал, что поэма является апологией Петра I, восторжествовавшего над жалким обывателем: «Медный всадник, целую ночь преследующий по улицам Петербурга „бедного Евгения“, смирившегося наконец перед необоримой силой „чудотворного строителя“», является «символом, выражающим в условной форме… большое и важное обобщение» и содержит «глубокий и мудрый познавательный вывод»177 (курсив автора). Наоборот, Ю. М. Лотман решил, что «историческая безжалостность преобразовательной деятельности Петра I становится в „Медном всаднике“ страшным упреком всему делу преобразования»178.

В. Я. Брюсов, ссылаясь на мнение польского профессора И. Третьяка, считал, что в поэме Пушкина «европейский индивидуализм вступает в борьбу с азиатской идеей государства в России», потерпев «полное поражение». Тем не менее, «когда восстает на него свободный дух единичного человека, „державец полумира“ приходит в смятение. Он покидает свою „огражденную скалу“ и всю ночь преследует безумца, только бы своим тяжелым топотом заглушить в нем мятеж души»179.

Острый политический подтекст усматривал в «Медном всаднике» Д. Д. Благой, полагавший, что «в символических образах Петра и Евгения Пушкин изображает социальную борьбу деклассированного русского дворянства с самодержавием, борьбу, одним из ярких эпизодов которой, происшедшим на глазах самого Пушкина, было восстание декабристов»180. Впрочем, позже исследователь дезавуировал свое мнение, и поэма стала иллюстрацией к его излюбленному тезису о том, что «Пушкин не был апологетом института самодержавия, неизменно подчеркивая его антигуманистический, бесчеловечный характер»181.

Итак, за полтораста лет исследователи не смогли выяснить, что именно Пушкин хотел выразить своей поэмой. И немудрено, поскольку тут явно сказывается все тот же эффект субъективного привчитывания.

Поняв это, мы приходим к необходимости попытаться извлечь содержимое поэмы в чистом виде, элиминировав примесь личных психологических проекций. Иными словами, чтобы понять ход мысли автора в «Медном всаднике», необходимо разобраться в складе его ума.

Эта задача кажется непосильной. Как известно, Пушкин гениален до такой степени, что его мышление непостижимо для простых смертных.

Умственные способности великого поэта в прижизненных отзывах удостаивались самых лестных аттестаций. «В Пушкине я нашел еще больше, чем ожидал. Такого мозгу кажется не вмещает уже ни один русский череп, по крайней мере ни один из ощупанных мною»182, — восторгался юный И. В. Киреевский в письме к С. А. Соболевскому под впечатлением от знакомства с прославленным поэтом.

С другой стороны, как помнит читатель, на страницах этой книги приходилось не раз отмечать, что письменная продукция такого необыкновенного мозга не блещет ни оригинальностью, ни глубиной, ни даже логической связностью. Загадка налицо.

Что ж, продолжим обзор мемуаров. Кс. А. Полевой в посмертной статье о поэте (1837) писал: «Вообще Пушкин обладал необычайными умственными способностями», поскольку «он обо всем судил умно, блестяще и чрезвычайно оригинально»183. Оказывается, могучий пушкинский интеллект наиболее ярко проявлялся в устном общении: «Одушевленный разговор его был красноречивою импровизациею, так что он обыкновенно увлекал всех, овладевал разговором, и это всегда кончалось тем, что другие смолкали невольно, а говорил он. Если бы записан был хоть один такой разговор Пушкина, похожий на рассуждение, перед ним показались бы бледны профессорские речи Вильмена и Гизо»184.

Пожалуйста, вдумайтесь в горький смысл этой похвалы. Оказывается, замечательные мысли писателя было некому записывать! И в результате, увы, человечество понесло трагичную, невосполнимую потерю.

Но Кс. А. Полевой не знал, что Пушкин, по счастью, в 1833–1835 г.г. вел дневник, вследствие чего потомкам дано хотя бы отчасти судить о его раздумьях и беседах.

Мало что может сравниться с трепетным наслаждением, которое испытывает поклонник гениального поэта при знакомстве с его собственноручными ежедневными записями. Будем надеяться, под обложкой пушкинской тетради ЛБ № 4419 нас ожидает поразительное пиршество мысли.

Прочтем, например, изложение разговора с младшим братом императора Михаилом Павловичем 18 декабря 1834 г.

«Утром того же дня встретил я в Дв.<орцовом> саду в.<еликого> кн.<язя>. — Что ты один здесь философствуешь? — Гуляю. — Пойдем вместе. Разговорились о плешивых: — Вы не в родню, в вашем семействе мужчины молоды оплешивливают. — Государь Ал.<ександр> и К.<онстантин> П.<авлович> оттого рано оплешивили, что при отце моем носили пудру и зачесывали волоса; на морозе сало леденело, — и волоса лезли. Нет ли новых каламбуров? — Есть, да нехороши, не смею представить их в.<ашему> в<ысочеств>у. — У меня их также нет; я замерз. — Доведши в.<еликого> к.<нязя> до моста, я ему откланялся (вероятно, противу этикета)» (XII, 334).

Все это не слишком смахивает на беседу умных людей, способную затмить «профессорские речи Вильмена и Гизо». Да и автор дотошной записи выглядит, страшно сказать, не великим мыслителем, а скорее тщеславным придворным тупицей.

Усердно читая дневник, можно все-таки обнаружить образчики оригинальных устных рассуждений Пушкина.

22 декабря в гостях у Е. М. Хитрово поэт снова разговорился с великим князем Михаилом Павловичем, который «был очень любезен и откровенен». В дневнике записан их обмен репликами, например: «Vous êtes bien de votre famille, сказал я ему: tous les Romanof sont révolutionnaires et niveleurs. („Вы истинный член вашей семьи. Все Романовы революционеры и уравнители“ — франц.) — Спасибо: так ты меня жалуешь в якобинцы! благодарю, voilà une réputation que me manquait» («Вот репутация, которой мне недоставало» — франц.) (XII, 335, 488).

Благодаря конкретному примеру стало ясно, в чем дело, и почему Кс. А. Полевого так восхищало пушкинское умение вести беседу. В короткой парадоксальной реплике наглядно запечатлен стиль его мышления, неглубокого, лишенного логической стройности, рассчитанного на внешний эффект. Этакими пустопорожними каламбурами, бойкими перлами салонного остроумия Пушкин сыпал направо и налево, а иные современники считали их проявлением колоссального ума.

Но вот что сказано в характеристике директора Царскосельского лицея Е. А. Энгельгардта на юного Пушкина, датированной 16 марта 1816: «…он боится всякого серьезного учения, и его ум, не имея ни проницательности, ни глубины, совершенно поверхностный, французский ум»185. Сравните с отзывом писателя из круга любомудров Н. А. Мельгунова о тридцатишестилетнем знаменитом поэте: «Был остроумен, блестящ, без особенной глубины; склад ума его был более французский, чем немецкий…»186.

Не сговариваясь, двое разных людей говорят практически одно и то же, чуть ли не слово в слово, с интервалом в двадцать лет.

Поскольку художественная одаренность Пушкина велика и несомненна, читателям кажется, что он обладал также великолепным интеллектом. А это разные вещи, путать их не следует. Критик Н. Н. Страхов писал в 1877 году: «Пушкин был по размеру своих сил и деятельности довольно обыкновенным человеком; он не обнаружил преждевременной зрелости, не питал каких-нибудь необычайных идей и планов, не шел в разрез с окружающими людьми и не совершил в области мысли подвигов, которые поставили бы его выше его современников»187.

В ту пору никто не воспринял эти здравые слова как оскорбление великого поэта. Так что прошло более полувека после гибели Пушкина прежде, чем начал складываться миф о его невероятном уме и заложенной в его творчестве колоссальной мудрости.

Давайте представим, что у вас в руках оказалась старая тетрадка с записями, датированными тридцатыми годами позапрошлого века. И вот вы листаете пожелтелые, густо исписанные страницы, пытаясь понять, кем был безвестный автор дневника. Наверно, полутора десятков записей вам вполне хватит, чтобы оценить уровень его духовного кругозора и умственных способностей.

«Осуждают очень дамские мундиры — бархатные, шитые золотом — особенно в настоящее время, бедное и бедственное» (XII, 314).

«Шум о дамских мундирах продолжается, — к 6-му мало будет готовых. Позволено явиться в прежних русских платьях» (XII, 316).

«В городе говорят о странном происшедствии. В одном из домов, принадлежащих ведомству придворной конюшни, мебели вздумали двигаться и прыгать; дело пошло по начальству. — Кн. В. Долгорукий нарядил следствие. — Один из чиновников призвал попа, но во время молебна с[т]улья и столы не хотели стоять смирно. Об этом идут разные толки. N. сказал, что мебель придворная и просится в Аничков» (XII, 317–318).

«Улицы не безопасны. Сухтельн был атакован на Дворцовой площади и ограблен. Полиция, видно, занимается политикой, а не ворами и мостовою. — Блудова обокрали прошедшею ночью» (XII, 318).

«Скоро по городу разнесутся толки о семейных ссорах Безобразова с молодою своей женою. Он ревнив до безумия. Дело доходило не раз до драки и даже до ножа. — Он прогнал всех своих людей, не доверяя никому. Третьего дня она решилась броситься к ногам государыни, прося развода или чего-то подобного. Государь очень сердит. Безобразов под арестом. Он кажется сошел с ума» (XII, 318).

«В городе много говорят о связи молодой княгини Суворовой с графом Витгенштейном. — Заметили на ней новые бриллианты, — рассказывали, что она приняла их в подарок от Витгенштейна (будто бы по завещанию покойной его жены), что Суворов имел за то жестокое объяснение с женою etc. etc. Всё это пустые сплетни: бриллианты принадлежали К — вой, золовке Суворовой, и были присланы из Одессы для продажи. Однако неосторожное поведение Суворовой привлекает общее внимание. Царица ее призывала к себе и побранила ее, царь еще пуще. Суворова расплакалась» (XII, 320).

«Из Москвы пишут, что Безобразова выкинула» (XII, 322).

«Из Италии пишут, что Графиня Полье идет замуж за какогото принца вдовца и богача. Похоже на шутку; но здесь об этом смеются и рады верить» (XII, 322).

«Третьего дня был у кн. Мещерского. Из кареты моей украли подушки; но оставили медвежий ковер, вероятно за недосугом» (XII, 323).

«Некто Карцов, женатый на парижской девке в 1814 году, развелся с нею и жил розно. На-днях он к ней пришел ночью и выстрелил ей в лицо из пистолета, заряженного ртутью. Он под судом, она еще жива» (XII, 323).

«Суворова брюхата и, кажется, не вовремя. Любопытные справляются в „Инвалиде“ о времени приезда ее мужа в Петербург. Она уехала в Москву» (XII, 326).

«Вчера вечер у Уварова — живые картины. — Долго сидели в темноте. S. не было — скука смертная. После картин вальс и кадриль. Ужин плохой» (XII, 325).

«Маршал Мезон упал на маневрах с лошади и чуть не был раздавлен Образцовым полком. — Арнт объявил, что он вне опасности. — Под Остерлицом он искрошил кавалергардов. — Долг платежом красен» (XII, 328).

«Вечер у Смирнова; играл, выиграл 1200 р.» (XII, 330).

«Генерал Волховской хотел писать свои записки (и даже начал их; некогда, в бытность мою в Кишиневе, он их мне читал). Киселев сказал ему: помилуй! да о чем ты будешь писать? что ты видел? — Что я видел? возразил Болховской. Да я видел такие вещи, о которых никто и понятия не имеет. Начиная с того, что я видел голую жопу государыни (Екатерины II-ой, в день ее смерти)» (XII, 330–331).

Полагаю, цитат достаточно. Меньше всего они похожи на плоды яркого и своеобразного ума.

Возникает впечатление, что тетрадь принадлежала пустоголовому и бестолковому сплетнику, ленившемуся помногу писать, чуждому углубленных раздумий и совершенно не умевшему отличить важные вещи от мелочей. Он бегло записывает поразившие его неповоротливое воображение факты, но почти всюду избегает естественного соблазна порассуждать над ними с пером в руках.

Не так ли?

VII

Надо сказать, Пушкин делал дневниковые записи в расчете на то, что они станут достоянием грядущих поколений: «С генваря очень я занят Петром. На балах был раза 3; уезжал с них рано. Придворными сплетнями мало занят. Шиш потомству» (XII, 336).

Несмотря на авторскую амбицию, его дневник вряд ли служит духовному обогащению потомков, ибо разнокалиберная каша эпизодов на страницах пушкинской тетрадки по большей части не рождает в мозгу автора никакого связного отклика. Хотя иной раз он замечательно щедр на детали.

«Третьего дня был я наконец в А.<ничковом>. Опишу всё в подробности, в пользу будущего Вальтер-Скотта. Придв.<орный> лакей поутру явился ко мне с приглашением: быть в 81/2 в А.<ничковом>, мне в мунд.<ирном> фраке, Н.<аталье> Н.<иколаевне>, как обыкновенно. — В 9 часов мы приехали. На лестнице встретил я старую г.<рафиню> Бобр.<инскую>, которая всегда за меня лжет и вывозит меня из хлопот. Она заметила, что у меня треугольная шляпа с плюмажем (не по форме: в А.<ничков> ездят с круглыми шляпами; но это еще не всё). Гостей было уже довольно; бал начался контр-дансами. Г<осудары>ня была вся в белом, с бирюзовым головным убором; г<осуда>рь — в кавалергардском мундире. Г<осудары>ня очень похорошела. Г.<раф> Бобр.<инский>, заметя мою <треугольную> шляпу, велел принести мне круглую. Мне дали одну, такую засаленную помадой, что перчатки у меня промокли и пожелтели. — Вообще бал мне понравился. Г<осуда>рь очень прост в своем обращении, совершенно по домашнему. Тут же были молодые сыновья Кеннинга и Веллингтона» (XII, 333–334).

Вот ведь что интересно, в записках Н. М. Смирнова повествуется о поэте в ту самую пору, когда тот вел процитированный здесь дневник. Мемуарист вспоминал, как Пушкин, «придя к нам, ходил печально по комнате, надув губы и опустив руки в карманы широких панталон, и уныло повторял: „Грустно! тоска!“ Шутка, острое слово оживляли его электрическою искрою: он громко захохочет и обнаружит ряд белых, прекрасных зубов, которые с толстыми губами были в нем остатками полуарабского происхождения. И вдруг снова, став к камину, шевеля что-нибудь в своих широких карманах, запоет протяжно: „Грустно! тоска!“»188.

Это не слишком смахивает ни на приступ всепоглощающей депрессии, ни на повадки мудрого олимпийца. Скорее, жеманная знаменитость всласть рисовалась перед благоговеющим приятелем.

Позвольте заодно заметить, что умному человеку скучно не бывает. Перед мыслителем всегда возвышается непосильная громада всего того, что предстоит обдумать, прочитать, усвоить, переосмыслить. Жажда постижения неизбывна, наслаждение мыслью непреходяще, скучать некогда. А скуке подвержен куцый умишко, ковыляющий среди банальностей, ищущий пряных сплетен и забавных новостей, уныло вянущий наедине с собою.

По мнению Н. М. Смирнова, поэта одолевали «беспокойствия о будущей судьбе семейства, долги и вечные заботы о существовании»189. Вероятно, тут автор мемуаров прав, но сочувственно изображенная им картина все-таки не вяжется с легендарным представлением о колоссальном интеллекте Пушкина. Повторяю, человек с хорошо развитым умом, постоянно увлеченный роскошью глубоких размышлений, способен уставать или раздражаться, порой даже отчаиваться из-за неподатливой проблемы, но он никак не может капризничать, надув губы и жалуясь на серую тоскливую истому в пустой голове.

Исходя из всего вышеописанного, мы вправе предположить, что Пушкин воспринимал жизнь как муторную череду лестных или досадных эпизодов, которую порой скрашивают забавные случаи. Ими вполне можно развлечься, но над ними незачем задумываться, ибо «жизни мышья беготня», ее «скучный шопот» (III/1, 250) порождают лишь бесплодные вопросы, заведомо лишенные ответов.

События возникают вне всякой осмысленности, а значит, они равнозначны, и любое лыко годится в строку. Воры обчистили карету, генерал застает приятеля в будуаре молодой жены, князь шпионит в еврейской одежде, граф получает пощечину в спальне, ревнивец стреляет ртутью в лицо любовнице, лихой гусар переодевается кухаркой, помада со старой шляпы изгадила перчатки, за жалким безумцем по ночам гоняется конная статуя императора.

Такова жизнь в восприятии Пушкина, просто бессмысленная россыпь эпизодов. Именно так поэт ее видел, так понимал и, соответственно, изображал.

В 1830-е годы он писал вразброс, пробуя скрещивать одический стиль, дидактику, романтизм, сентиментализм, наконец, модные фантастические гофманиады. Поэтому «Медный всадник» создан в характерной для зрелого Пушкина, по выражению Р. О. Якобсона, «технике коллажа»190, где сочетаются высокая ода, сентиментальная повесть и готический анекдот.

Благодаря исследованию В. Я. Брюсова известно, из каких источников Пушкин черпал вдохновение для «Медного всадника». Это статья Батюшкова «Прогулка в Академию художеств» (1814)191, очерк Ф. В. Булгарина «Письмо к приятелю о наводнении, бывшем в С.-Петербурге 7 ноября 1824 года» (1824)192, сатиры Мицкевича «Przedmiescia stolicy», «Petersburg» и «Pomnik Piotra Wieikiego»193. В пушкинской поэме найдены обширные и подробные совпадения с этими текстами.

«Воображение мое, — пишет Батюшков, — представило мне Петра, который в первый раз обозревал берега дикой Невы, ныне столь прекрасные… Великая мысль родилась в уме великого человека. Здесь будет город, сказал он, чудо света. Сюда призову все художества, все искусства. Здесь художества, искусства, гражданские установления и законы победят самую природу. Сказал — и Петербург возник из дикого болота». В. Я. Брюсов комментирует цитату: «Стихи „Вступления“ повторяют некоторые выражения этого места почти буквально»194.

Увы, могучий взлет фантазии поэта в «Медном Всаднике» на поверку сплошь и рядом оказывается бескрылым плагиатом, вплоть до подмеченного В. Я. Брюсовым заимствования живописных деталей и прямого употребления выражений из очерка Ф. В. Булгарина^195 в «Литературных листках» за 1824 г. Такая творческая беспомощность поражает ничуть не менее, чем изобилие противоречивых трактовок поэмы.

Отсутствие воображения ведет к тому, что даже в самых ярких деталях «Медного всадника» автор оказывается, увы, несамостоятельным. Читая изданный в Берлине (1870) том стихотворений Пушкина, П. А. Вяземский возле строки «Россию поднял на дыбы?» сделал на полях замечание: «Мое выражение, сказанное Мицкевичу и Пушкину, когда мы проходили мимо памятника. Я сказал, что это памятник символический. Петр скорее поднял Россию на дыбы, чем погнал ее вперед»196.

Комментируя великолепные строки «Нева металась, как больной // В своей постеле беспокойной», Ю. М. Лотман пояснил, что «образ больного, не находящего покоя в своей постели», восходит к шестой песни «Чистилища» Данте^197.

И так далее, и тому подобное. Неизбывная потребность заимствовать чужие находки также обнаруживает заурядный уровень умственных способностей автора.

Впрочем, для изображения обезумевшего от горя человека Пушкину явно не посчастливилось найти добротный образец. Поэтому сумасшествие Евгения описано при помощи заскорузлых штампов из бульварной литературы: «Всё ходит, ходит он кругом, // Толкует громко сам с собою — // И вдруг, ударя в лоб рукою, // Захохотал» (V, 145). Или: «Глаза подернулись туманом, // По сердцу пламень пробежал, // Вскипела кровь» (V, 148). Для современника Гофмана, Бальзака и Гюго это совершенно постыдный уровень безвкусицы.

Наконец, главная коллизия поэмы, по свидетельству С. А. Соболевского, навеяна ходячим анекдотом 1812 года о некоем майоре Батурине, увидевшем во сне, что памятник Петру сошел с постамента и скачет по улицам Санкт-Петербурга. Конечно же, как отметил В. Я. Брюсов[33], трагикомичный памятник, оживший и сурово наказывающий за дерзость, прискакал в поэму из пьесы Мольера, пересказанной ранее в «Каменном госте».

Таковы факты, и оспаривать их не приходится. Как это ни удивительно, сквозь поэтическую роскошь «Медного всадника» вдруг просвечивают робкие потуги слабенького воображения, которое цепляет образы где ни попадя и ковыляет кое-как по чужим тропинкам.

Исследуя достигнутый автором результат, пушкинисты, как и подобает ученым, стараются выяснить, какую задачу перед собой ставил Пушкин в «Медном всаднике», какую цель преследовал, какую проблему решал. Такой подход, естественно, ведет в тупик. Ведь исследователям удается извлечь из поэмы диаметрально противоположные смыслы именно потому, что сам автор в нее никакого смысла не вкладывал.

Точно так же, как в «Графе Нулине» и «Домике в Коломне», поэт рассказывал примечательный случай, на сей раз не забавный, а печальный. Только и всего.

«В „Медном всаднике“ нет единой системы отсчета и единой, сводимой к ясному понятию авторской системы взглядов — как нет в ней и сколько-нибудь категорических, однозначных решений. В ней больше вопросов, нежели прямых ответов на вопросы. Ни одна из сил противостоящих друг другу в поэме, не одерживает единоличной и абсолютной победы. Правда на стороне Евгения — но правда и на стороне Петра и его великого дела»199, — писал Е. А. Маймин.

Действительно, в «Медный всадник» можно привчитать все, что угодно, — и апофеоз самодержца, наказывающего ничтожного сумасшедшего, и сочувствие к «маленькому человеку», раздавленному гневом императора. Однако автора там нет, «поди улови» его чувства и мысли. Впрочем, надо полагать, поэт сочувствовал «бедному» Евгению не больше, чем утонувшей черкешенке, или умершей от чахотки Амалии Ризнич, или повешенным декабристам или, скажем, упавшему с лошади маршалу Мезону.

Он-то думал, что ему всего лишь удалось кстати уравновесить патетическую оду в честь императора занятным анекдотом о петербургском наводнении. Поэт вовсе не понимал, какой чудовищный пласт российской жизни взрезала и выворотила его поэма. Иначе он ни за что не осмелился бы отдать «Медного всадника» на прочтение Николаю I.

А царь прочел поэму гораздо вдумчивее, чем ее автор. Внимательный карандаш самодержца отметил в «Медном всаднике» девять мест^200, подлежавших правке.

Помечены знаком NB и крест-накрест перечеркнуты четыре строки:

И перед младшею Столицей

Померкла старая Москва,

Как перед новою Царицей

Порфироносная Вдова (V, 136).

Поскольку российская царствующая династия не погибла, старую столицу допустимо сравнить с брошенной женой, но никак не со вдовой. Прослеживая далее ход мысли в нелепой метафоре, мы видим, что Петр I оказывается «женатым» сразу на двух столицах. Возникает явственный намек на двоеженство императора, который обвенчался с Мартой Скавронской (более известной под именем Екатерины I) еще при жизни заточенной в монастырь Евдокии Лопухиной.

Разумеется, Николай I вычеркнул неточное сравнение, впридачу отягощенное паразитическими ассоциациями. То есть царь оказался дельным читателем, гораздо более внимательным, нежели автор поэмы.

В рукописи трижды подчеркнуто слово «Кумир». Надо полагать, набожный монарх заметил тут явную отсылку к ветхозаветной заповеди «Не делай себе кумира…» (Исх. 20:4), опять-таки паразитическую ассоциацию, вряд ли замеченную поэтом.

Знака NB и подчеркивания удостоились слова «Пред горделивым истуканом» (V, 148), безусловно уничижительные, идущие вразрез с образом Петра как в предшествующих, так и в последующих строках поэмы.

Также помечено двустишие:

Кто неподвижно возвышался

Во мраке медною главой,

Того, чьей волей роковой

Под морем город основался….

Ужасен он в окрестной мгле! (V, 147).

Выражение «медная голова» прямо подразумевает «медный лоб», то есть глупца.

Получается, шесть из девяти пометок сделаны не вздорным цензором, а чутким, толковым редактором.

Остальные три замечания носят идеологический характер, то есть относятся к тем местам поэмы, где изображенный Пушкиным жуткий всадник расходится с официально почитаемым обликом Петра I.

Подчеркиванием и буквами NB выделена строка в четверостишии:

О мощный властелин судьбы!

Не так ли ты над самой бездной

На высоте уздой железной

Россию поднял на дыбы? (V, 147).

Таким же образом отмечены три строки в кульминации поэмы, а затем длинной черты на полях удостоились двенадцать строк, изображающих погоню всадника за Евгением:

Как обуянный силой черной,

«Добро, строитель чудотворный!»

Шепнул он, злобно задрожав

«Ужо тебе!..» И вдруг стремглав

Бежать пустился. Показалось

Ему что Грозного Царя

Мгновенно гневом возгоря,

Лицо тихонько обращалось….

И он по площади пустой

Бежит и слышит за собой —

Как будто грома грохотанье

Тяжело-звонкое скаканье

По потрясенной мостовой.

И озарен луною бледной

Простерши руку в вышине,

За ним несется Всадник Медный

На звонко скачущем коне; (V, 148)[34].

Чтобы правильно истолковать эти строки, нам следует принять во внимание фундаментальную особенность поэтического мышления Пушкина. Он вообще не заботился о том, какой смысл возникает в его поэмах на пересечении образов и мотивов.

В апреле 1825 г. В. А. Жуковский писал ему в Михайловское: «Я ничего не знаю совершеннее по слогу твоих „Цыган“! Но, милый друг, какая цель! Скажи, чего ты хочешь от своего гения? Какую память хочешь оставить о себе отечеству, которому так нужно высокое…» (XIII, 165).

В ответном письме Пушкин с запальчивостью возражает: «Ты спрашиваешь какая цель у Цыганов? вот на! Цель поэзии — поэзия — как говорит Дельвиг (если не украл этого). Думы Рылеева и целят а все не в попад» (XIII, 165).

Это не шутка и не бравада, таково глубокое убеждение, которое поэт не раз провозглашал. Как сказано им на страницах «Литературной газеты» в 1831 г., поэзия «по своему высшему, свободному свойству не должна иметь никакой цели, кроме самой себя» (XI, 201).

В речи «Мнение М. Е. Лобанова о духе словесности, как иностранной, так и отечественной», произнесенной Пушкиным 18 января 1836 г. в Императорской Российской Академии, говорилось: «Требовать от всех произведений словесности изящества или нравственной цели было бы то же, что требовать от всякого гражданина беспорочного житья и образованности» (XII, 69). Далее оратор объяснял: «Шиллер сочинил своих „Разбойников“ вероятно не с тою целию, чтоб молодых людей вызвать из университетов на большие дороги. Зачем же и в нынешних писателях предполагать преступные замыслы, когда их произведения просто изъясняются желанием занять и поразить воображение читателя? Приключения ловких плутов, страшные истории о разбойниках, о мертвецах и пр. всегда занимали любопытство не только детей, но и взрослых ребят; а рассказчики и стихотворцы исстари пользовались этой наклонностию души нашей» (XII, 69–70).

Здесь устами самого поэта нам указан ключ к пониманию «Медного всадника», сугубо развлекательной «страшной истории» о несчастном безумце, имевшем неосторожность оскорбить памятник императору. Подспудного смысла в ней не больше, чем в анекдоте из пушкинского дневника о прыгающей мебели (запись от 17 декабря 1833 г, XII, 317–318).

Между тем стремление автора всего лишь позабавить читателя оказалось истолковано самым беспардонным и превратным манером. Все читатели загадочной поэмы, начиная с Николая I, кончая Лотманом и Макогоненко, упорно пытались извлечь из текста некую цель, то бишь проблему, суть, идейную направленность, в конечном счете — невысказанную прямо мысль.

«Царь-цензор, опытный в политическом сыске, правильно почувствовал в поэме не только описание ужасного происшествия — петербургского наводнения и вызванной им трагической гибели маленького человека, Евгения, но и восстание этого „ничтожного героя“ против виновника, как он думал, его несчастий, что представляло собой акт политического значения»201, — глубокомысленно предполагал Н. В. Измайлов.

Но ведь сам Пушкин никак не ожидал, что в тексте бессмысленного и бесцельного «Медного всадника» царь примется с карандашом в руках выискивать некий подтекст. Скорбной обескураженностью веет от записи в его дневнике о том, что 12 декабря 1833 г. он получил от А. Х. Бенкендорфа рукопись поэмы с пометками Николая I.

«Мне возвращен Медный Всадник с замечаниями государя. Слово кумир не пропущено высочайшею ценсурою; стихи

И перед младшею столицей

Померкла старая Москва,

Как перед новою царицей

Порфироносная вдова —

вымараны. На многих местах поставлен (?), — всё это делает мне большую разницу. Я принужден был переменить условия со Смирдиным» (XII, 317).

Событие занесено в тетрадь с двухдневным запозданием, то есть осторожному поэту потребовалось некоторое время, чтобы превозмочь растерянность, обиду и досаду, чтобы, боже упаси, не написать сгоряча лишнего.

Вскоре он сообщил в письме П. В. Нащокину: «Здесь имел я неприятности денежные: я сговорился было со Смирдиным и принужден был уничтожить договор, потому что Медного Всадника цензура не пропустила. Это мне убыток» (XV, 99). Тому же другу в середине марта 1834 г. Пушкин повторно адресовал горькие сетования: «Медный Всадник не пропущен — убытки и неприятности!» (XV, 188).

Незадачливый автор поэмы имел достаточные основания страдать и жаловаться. По свидетельству В. Д. Комовского^202, за произведения для «Библиотеки для чтения», «в которых-де не более трех печатных листов будет», Пушкин потребовал с А. Ф. Смирдина огромный, непосильный для издателя гонорар в 15 000 рублей. Как предположил Н. В. Измайлов, в такую сумму поэт оценил «Медного Всадника», «Анджело» и «Пиковую даму»203.

Вне всякого сомнения, Пушкин видел в «Медном всаднике» вовсе не колоссальный трагический шедевр, посвященный судьбам России, а просто очередную развлекательную поэму, которая позволит ему содрать с издателя семь шкур и погасить крупные долги (преимущественно карточные)[35].

Поэт не претендовал на сан мыслителя, не занимался никакими крамольными обобщениями, он попросту нечаянно изобразил свирепость меднолобой российской власти, самодовольной и бездушной, готовой учинить расправу, едва послышится бессильный ропот из уст раздавленных ею подданных.

Так, по чистому недоразумению, появилась на свет самая поразительная и страшная поэма изо всех, когда-либо написанных на русском языке.

Выше упоминалось достоверное свидетельство П. В. Нащокина, согласно которому Пушкин упорно считал своей лучшей поэмой «Анджело». Значит, автор так и не осознал, какой гениальной оплошностью стал его «Медный всадник».

Теперь следует особо отметить, что последняя пушкинская поэма в чисто художественном отношении блистательна, и ее строфы дышат непринужденным переливчатым великолепием.

В других поэмах Пушкина описания по большей части неуклюже дотошны. Он затруднялся вычленить в изображаемом ключевой образ и, не наведя поэтический объектив на резкость, перечислял все подряд. Вспомним хотя бы картину усадебного двора, созерцаемого скучающей барыней в «Графе Нулине», или приведенный в «Евгении Онегине» унылый реестр поклажи при отъезде Татьяны в Москву:

Кастрюльки, стулья, сундуки,

Варенье в банках, тюфяки,

Перины, клетки с петухами,

Горшки, тазы et cetera,

Ну, много всякого добра (ЕО, 7, XXXI).

Принципиально иначе работает взгляд поэта в «Медном всаднике», фокусируясь на четко выхваченной детали. Вот описание белой ночи:

И ясны спящие громады

Пустынных улиц, и светла

Адмиралтейская игла (V, 136).

Филигранное мастерство этих строк в русской поэзии по сей день остается непревзойденным.

Однако боковым зрением Пушкин сумел запечатлеть сущность главного кошмара российской жизни, отношений народа и власти, причем, повторяю, даже догадаться об этой своей главной заслуге автор не сумел.

Поэтому позже, в 1836 г. он пробовал отредактировать поэму для печати, переделав помеченные царем строки. Не слишком удачно заменил «Кумира» на «седока» (V, 499), а вместо «Померкла старая Москва» вставил «Главой склонилася Москва» (V, 499). Наверняка А. Х. Бенкендорф вернул ему рукопись безо всяких комментариев, и Пушкин так и не сообразил, отчего Николай I накрест вычеркнул глупое сравнение старой столицы с «порфироносной вдовой».

В итоге «Медный всадник» напечатали посмертно в «Современнике» за 1837 г., с добавочными правками В. А. Жуковского и цензурными купюрами, а первоначальный текст поэмы увидел свет благодаря изданию П. В. Анненкова, двадцатью годами позже (См. V, 517).

* * *

Ни в малейшей степени Пушкин не повинен в том, что его рифмованная безделица, продиктованная исключительно «желанием занять и поразить воображение читателя» (XII, 69) ради крупного заработка, вдруг обрела грандиозный смысл и немеркнущую ценность. Беспечный поэт угодил в ловушку собственного творческого метода, позволявшего искать между изящными строками какой угодно смысл, в том числе и глубочайший.

На протяжении 1820-х годов Пушкин сумел разработать хитроумный подход к изготовлению поэтической продукции, заставлявший читателя видеть откровения великой души и замечательного ума там, где их на самом деле нет.

Подчеркнутая скудость мысли в пушкинской поэзии несомненна, более того, она преднамеренна. Общеизвестен его парадоксальный афоризм в письме к кн. П. А. Вяземскому (май 1826 г.): «Твои стихи к Мн.<имой> Красавице (ах извини: Щастливице) слишком умны. — А поэзия, прости Господи, должна быть глуповата» (XIII, 278).

Столетие спустя В. Ф. Ходасевич посвятил этой шокирующей фразе целую статью, пытаясь доказать, что «та глуповатость, о которой говорит Пушкин», на самом деле есть «лежащее в основе поэзии отвлечение от житейского здравого смысла». И, таким образом, «по Пушкину, поэзия должна быть глуповата, но поэту надлежит ум»204.

Однако нет никакой необходимости прибегать к головоломной казуистике, пытаясь истолковать священные речи Пушкина с точностью до наоборот. Ведь он прямо сказал именно то, что им сказано. Поэзия «должна быть глуповата», сиречь доходчива, грациозна, легка для восприятия. Другими же словами, нельзя обременять читателя тяжеловесными мудрствованиями.

На собственном опыте Пушкин заметил, что наибольшим успехом у публики пользуются понятные любому обывателю, непритязательные напевные опусы, вроде примитивной «Черной шали» (1820), ставшей популярнейшим романсом.

Спустя полтора века после того, как высохли чернила на письме Вяземскому, французский культуролог Абраам Моль изложит пушкинское интуитивное открытие на языке науки: «Сообщение всегда должно иметь уровень понятности, соответствующий коэффициенту интеллектуальности примерно на 10 пунктов ниже среднего коэффициента того социального слоя, на который рассчитано сообщение»205. То есть максимально широким признанием пользуется поэзия «глуповатая», заведомо понятная массовой аудитории.

Однако утонченные знатоки вроде Жуковского требовали от пушкинских стихотворений смысла и цели. Казалось бы, ситуация сложилась тупиковая.

И вот осенью 1823 года Пушкину посчастливилось сделать еще одно замечательное открытие. Подолгу он маялся над черновиками стихотворений[36] о встреченном им «строптивом демоне» (II/2, 805), глубоко повлиявшем на его судьбу. Поэт настойчиво пытался перейти от изображения «демона» к его осмыслению, пробовал так и сяк развить повествование о том, как юношеские пылкие иллюзии сменяются безотрадным разочарованием в людях.

И вдруг он одним махом выкроил из черновиков стихотворение «Демон»206, оставив меньше половины из написанного, всего-навсего шесть четверостиший. Начав с рассказа о своей юности («В те дни, когда мне были новы // Все впечатленья бытия…»), о том, как «какой-то злобный гений // Стал тайно навещать меня», поэт в нескольких строчках набросал портрет искусителя, завершив стихи выразительной концовкой:

Не верил он любви, свободе;

На жизнь насмешливо глядел —

И ничего во всей природе

Благословить он не хотел (II/1, 299).

Все последующие рассуждения оказались отброшены, незавершенная композиция провисла, наибольшая часть стихотворения затерялась среди черновиков. Хотя обозначенный в начале сюжет явно требовал развития, и в отрывочных набросках оно действительно намечалось: «Непостижимое стремленье // Меня к лукавому влекло…» (II/2, 805); «Я стал взирать его глазами, // Мне жизни дался бедный клад, // С его неясными словами // Моя душа звучала в лад. …» (II/2, 293); «Увидел мир я взором ясным // И усмехнулся в тишине…» (II/2, 807); «Чего, мечтатель молодой, // Ты в нем искал, к чему стремился, // Кого восторженной душой // Боготворить не устыдился?» (II/2, 293); «И взор я бросил на людей, // Увидел их надменных, низких, // Жестоких ветреных судей, // Глупцов, всегда злодейству близких…» (II/2, 293).

Вся эта не вполне переваренная пища для размышлений оказалась погребенной в тетрадях, и поэт отослал в печать безжалостно урезанную часть стихотворения.

Но читателю той давней поры, привыкшему к обстоятельному и многословному резонерству, внезапная лаконичность Пушкина показалась отрадным новшеством. Журнальные критики хвалили «Демона» наперебой, тот же взыскательный Жуковский в полном восторге писал молодому собрату: «Обнимаю тебя за твоего Демона. К чорту чорта! Вот пока твой девиз. Ты создан попасть в боги — вперед. Крылья у души есть!» (XIII, 94).

Эксперимент с лихим усекновением неподатливой мысли оказался успешным, и поэт стал культивировать удобный во всех отношениях трюк.

Зрелый Пушкин преспокойно допускал в стихах логические зияния и отсутствие смысла, тем самым избегая пресного резонерства, заодно давая читателю простор для раздумий. Но при этом он добивался предельной четкости, чарующей звучности, интонационной чистоты и легкости стиха. Вот в чем состоит пресловутый секрет его гладкости с простотой, якобы преисполненных неисчерпаемой глубины.

Очень точное наблюдение принадлежит С. П. Шевыреву, написавшему вскоре после смерти поэта: «Эскиз был стихиею неудержного Пушкина: строгость и полнота формы, доведенной им до высшей степени совершенства, которую он и унес с собою, как свою тайну, и всегда неполнота и неоконченность идеи в целом — вот его существенные признаки»207. Такой подход зрелый Пушкин сделал краеугольным принципом своей поэзии, а его наивысшим достижением стал «Медный всадник».

«Это не дидактическая и не программно-идеальная, а трагическая и глубоко философская поэма»208, — утверждал Е. А. Маймин.

Бросаться красивыми словами без разбора все-таки не надо, ведь философскому литературному произведению присущи вполне конкретные черты. В нем автор так или иначе выражает свое понимание мира, подкрепляет его образами либо рассуждениями, а затем, прямо или косвенно, приходит к определенным выводам. Ничего этого Пушкин в «Медном всаднике» не делает.

В психодиагностике давно применяется тест Роршаха. Врач показывает пациенту, одну за другой, десять таблиц, на них изображены бесформенные чернильные пятна, симметричные относительно вертикальной оси. Больного просят рассказать о мыслях и ощущениях, возникающих у него при виде каждого из пятен.

Насколько мне известно, еще никто и никогда не объявлял пятна Роршаха философским произведением искусства, хотя они безусловно погружают людей в размышления.

В одной из критических статей гр. А. Н. Толстой написал:

«Между искусством и неискусством тонкая, но очень существенная грань.

Неискусство в лучшем случае дает читателю толчки самому фантазировать, мечтать, расписывать на листах книги свои узоры.

Искусство заставляет читателя физически видеть читаемое. Искусство, как на клавиатуре, разыгрывает на рефлексах и эмоциях дивную музыку образов и через систему образов осмысливает явление жизни»209.

Если применить это рассуждение Алексея Толстого к «Медному всаднику», мы видим, что классик не совсем прав. Поэма все же является произведением искусства, хотя, показывая через систему образов явление жизни, поэт никак его не осмысливает.

Развертывать мысль и любоваться ее гранями, подолгу лелеять, обыгрывать и оттачивать мысль до филигранного совершенства импульсивный Пушкин не умел и не желал. Ему представлялась напрочь чуждой классическая немецкая философия, как явствует из письма от 2 марта 1827 г. бар. А. А. Дельвигу: «Ты пеняешь мне за Моск. Вестник — и за немецкую Метафизику. Бог видит как я ненавижу и презираю ее; да что делать! собрались ребяты теплые, упрямые: поп свое, а чорт свое — Я говорю: Господа, охота вам из пустова, в порожнее переливать — все это хорошо для Немцов пресыщенных уже положительными познаниями, но мы… — Моск. Вестн. сидит в яме, и спрашивает: веревка вещь какая? (Впроччем на этот метафизической вопрос можно бы и отвечать, да NB). А время вещь такая, которую с никаким Вестником не стану я терять. Им-же хуже если они меня неслушают» (XIII, 320).

Наверно, каждый читатель этих строк по личному опыту знает обыкновение недалеких людей с яростью отметать все, что превышает их разумение. Судя по свидетельству М. П. Погодина, поэт не переваривал вообще всякую философию: «К Пушкину. Декламировал против философии, а я не мог возражать дельно, и больше молчал, хотя очень уверен в нелепости им говоренного»210.

Лишь посмертно, и то далеко не сразу Пушкин приобрел, с легкой руки Д. И. Мережковского и М. О. Гершензона, репутацию великого мыслителя. Но когда М. О. Гершензон рассудительно пишет: «Мудрость, которую я выявляю здесь в его поэзии, конечно не сознавалась им как система идей»211, — мне почему-то сразу вспоминается великое философское произведение из десяти клякс, тест Роршаха.

Как ни странно, «бесконечно многомысленный»212, по выражению Ходасевича, неисчерпаемо глубокий Пушкин оказывается на поверку безнадежно примитивным и пустым. А его самое великолепное произведение — мастерски написанный, ювелирно живописный «Медный всадник» на самом деле является, если воспользоваться формулировкой Ф. Джеймисона, симулякром — копией философского произведения, «оригинал которого никогда не существовал»213.

Тем не менее, своей лучшей поэмой Пушкин утвердил в русской литературе истинно поэтический способ мышления — исключительно при посредстве образов, без ходульных разглагольствований и рассудочных сентенций. Ведь сущность поэзии сводится к тому, что в силовом поле метафор возникает осязаемое напряжение тонкой и мощной мысли, живущей вне логических разгородок и не поддающейся пересказу.

Таков головокружительный новаторский прорыв, осуществленный в «Медном всаднике».

Но, увы, поэт совершил свое открытие вслепую, не осознав ни глубинных смысловых пульсаций, заложенных в его творении, ни блистательной силы того поэтического метода, который вдруг возник под его пером. За оставшиеся ему три года жизни Пушкин даже не пытался написать хоть что-то подобное, не рискнул создать нечто, хотя бы отдаленно напоминающее гениальный размах образов его последней поэмы.

VIII

Подмечать закономерности творческого развития Пушкина в пушкинистике не принято, даже в том случае, когда они бросаются в глаза.

Скажем, Р. О. Якобсон совершенно точно указывает: «В творческой эволюции поэта наблюдается если и не прямое преодоление лирического начала, то, по крайней мере, его сдерживание и ограничение»214. Но далее в своей статье он даже не пытается объяснить, почему зрелый Пушкин вместо щедрого самораскрытия стремился к утаиванию своей личности от читателя.

Нетрудно заметить, что ученый покорно следовал канонам пушкинистики, где любая особенность, присущая классику, трактуется как безусловное достоинство. Так научное рассуждение незаметно соскальзывает на плоскость пропаганды, объект исследования превращается в сакральный «черный ящик», а последовательность замеченных фактов лишается логической связности, оборачиваясь имманентным развитием непознаваемой «вещи в себе».

Между тем пушкинской творческой стратегии присуще необычайное качество, подмеченное Ю. Н. Тыняновым. Анализируя «Руслана и Людмилу», он указал: «Обычный путь среднего писателя состоит в выправлении „недостатков механизма“ и в честном выборе „пути наибольшего сопротивления“: научиться тому, что не удается. В современной литературе это носит название „учебы“. Эволюционный путь Пушкина не таков. Вместо того чтобы „увязывать“ фабулу, он начинает строить свой эпос вне фабулы»215.

Итак, натолкнувшись на серьезное затруднение, Пушкин отнюдь не пытался его преодолеть, а инстинктивно двигался в обход. Такая неизменная особенность его натуры проливает свет на эволюцию поэта в целом.

Можно догадаться наконец, что «сдерживание и ограничение» естественного в стихах «лирического начала», отмеченное Р. О. Якобсоном, оказывается у Пушкина формой камуфляжа, без которого поэт не осмеливался предстать перед цензурой и «почтеннейшей публикой». Вторгаться в область политики он запретил себе сам, в сфере нравственных поисков чувствовал себя неуютно, а к интеллектуальным пиршествам вообще склонности не имел. Так называемое «чистое искусство» в пушкинском исполнении оказывается лишь средством замаскировать неприглядную душу и беспомощный ум.

Вот в чем секрет «объективности», «эпичности», «многозначности» зрелого Пушкина, которыми почтительно восторгаются литературоведы, не разобравшись по сей день, почему и зачем он выработал настолько своеобразную, чуждую русской культуре поэтическую манеру. Одобрения современников она в конечном счете не снискала.

Как уже говорилось, нещадно раскритикованный зрелый Пушкин потерял уверенность в себе. Начиная с 1829 года, поэт занялся беспорядочными поисками в разных направлениях, но все его попытки приноровиться к запросам публики и вернуть ускользающий успех заканчивались неизменным фиаско.

«Разлад между поэзией Пушкина и сознанием его современников определялся в крайних формах», — писал Б. В. Томашевский. Презумпция пушкинской абсолютной правоты, заодно подразумевающей скудоумие тогдашней публики, продиктовала ученому скорбный упрек: «Создание медитативных стихов („Из Пиндемонти“, „Когда за городом“) особенно характерно для тех лет, когда критика обвиняет Пушкина в отсутствии „мысли“ в его поэзии»216.

Мифический облик Пушкина, как видим, парализует у исследователя способность находить причинно-следственные связи. Гораздо естественней выглядит предположение о том, что поэт, обеспокоенный претензиями критиков, попытался подладиться к их требованиям и начал кое-как осваивать несвойственную для себя область интеллектуально насыщенной лирики.

В результате появились стихотворения «каменноостровского цикла», которые, как отмечал с пафосом Ю. М. Лотман, «по праву считаются вершиной и поэтическим завещанием Пушкина»217. Мера умственной доброкачественности, проявленной автором цикла, достаточно наглядна в уже упоминавшемся стихотворении «Из Пиндемонти», но и остальные немногим лучше.

Так, например, в стихотворении «Мирская власть» (1836) Пушкин, смирив гордыню и отбросив свое прежнее кредо, выдавливал из себя зарифмованные подобия мыслей. Вот что у него получалось.

Но у подножия теперь креста честнаго,

Как будто у крыльца правителя градскаго,

Мы зрим — поставлено на место жен святых

В ружье и кивере два грозных часовых.

К чему, скажите мне, хранительная стража? —

Или распятие казенная поклажа,

И вы боитеся воров или мышей? —

Иль мните важности придать царю царей? (III/1, 417).

Не знаю, как у кого, но у меня при чтении этих строк, претендующих на ироническое глубокомыслие, возникает чувство неловкости, той гнетущей жалости, которую нередко вызывает общение с натужным плоским остряком. Грациозный юмор, присущий автору «Евгения Онегина», испарился бесследно.

Мучительный перелом не оставил камня на камне от прочно устоявшихся воззрений поэта. Все наработанные Пушкиным творческие принципы, надежно пригнанные друг к другу логикой обстоятельств и чертами его характера, вдруг обрушились — вплоть до того, что теперь он берет под защиту тех, для чьей «подлости и злобы» предназначены «бичи, темницы, топоры» и, само собой, «грозные часовые» с ружьями. Взамен высокомерного бичевания «черни» автор скатывается к неуклюжей дидактической публицистике:

Иль опасаетесь, чтоб чернь не оскорбила

Того, чья казнь весь род Адамов искупила,

И, чтоб не потеснить гуляющих господ,

Пускать не велено сюда простой народ? (III/1, 417).

Немудрено, что сей опус при жизни Пушкина напечатан не был, и даже автограф не сохранился (см. III/2, 1268). Дело тут, надо полагать, не только в том, что назидательный упрек властям заведомо не прошел бы через цензуру, но еще и в том, что сам поэт не мог не сознавать беспомощность подобных виршей.

Некогда они успешно служили поводом для восторга у пушкинистов с партбилетами КПСС, как доказательство оппозиционности классика царскому режиму. Теперь они, пожалуй, сгодятся для цитирования на конференции под эгидой Московской патриархии, чтобы обосновать его приверженность ценностям православия.

В любом случае эти стихи были и останутся навсегда мертворожденными.

Последний из пережитых поэтом кризисов отчаянно глубок. Даже всегдашняя привычка огибать встреченные затруднения отброшена, и Пушкин старательными робкими шажками учится мыслить, пытается сострадать.

Видимо, он все-таки не строил иллюзий насчет ценности плодов своего запоздалого ученичества и постеснялся их публиковать. Современники смогли оценить разительное преображение пушкинской лиры только после гибели поэта.

Е. А. Баратынский писал своей жене из Петербурга в 1840 году: «На другой день (вчера) я был у Жуковского. Провел у него часа три, разбирая напечатанные новые стихотворения Пушкина. Есть красоты̀ удивительной, вовсе новых и духом и формою. Все последние пьесы его отличаются, чем бы ты думала? Силою и глубиною! Он только что созревал»218.

Речь здесь идет о гранках подготовленного Жуковским девятого тома посмертного издания произведений Пушкина, а прежде всего, надо полагать, о «Медном всаднике», который безусловно производит впечатление необычайной силы и глубины.

Пушкинисты обожают эту цитату, не замечая двусмысленности высказанных похвал. Из письма явствует, что гениальный поэт и его умница-жена прежде ничуть не сомневались в очевидном для них факте — в прискорбной умственной недозрелости Пушкина.

Предпринятая им отчаянная попытка умилостивить критиков, преодолев свою интеллектуальную немощь, не только бесплодна, но и омрачена удручающей близорукостью. Ему не удалось увидеть, какой гигантский путь пройден им от «Демона» до «Медного всадника». Он не осознал, насколько великолепен освоенный им способ поэтического рассуждения, когда мысль рождается у читателя непосредственно из образной ткани стиха.

Своими поздними стихотворениями Пушкин перечеркивает без разбору все, чего сумел достичь. Жестокий крах поэта граничит с полным душевным распадом, и в его мятущейся натуре уцелело только главное, всегдашнее стремление — во что бы то ни стало приспособиться к обстоятельствам, пусть даже ценой потери самого себя.

Теперь нам следует обратиться к одному из самых глубоких суждений, высказанных К. Г. Юнгом, процитировав его мысль целиком: «Как у отдельных индивидов, у народов и эпох есть свойственная им направленность духа, или жизненная установка. Само слово „установка“ уже выдает неизбежную односторонность, связанную с выбором определенной направленности. Где есть направленность, там есть и устранение отвергаемого. А устранение означает, что такие-то и такие-то области психики, которые тоже могли бы жить жизнью сознания, не могут жить ею, поскольку это не отвечает глобальной установке. Нормальный человек без ущерба способен подчиниться глобальной установке; человек окольных и обходных путей, не могущий идти рядом с нормальным по широким торным путям, скорее всего и окажется открывателем того, что лежит в стороне от столбовых дорог, ожидая своего включения в сознательную жизнь. Относительная неприспособленность художника есть по-настоящему его преимущество, она помогает ему держаться в стороне от протоптанного тракта, следовать душевному влечению и обретать то, чего другие были лишены, сами того не подозревая. И как у отдельного индивида односторонность его сознательной установки корректируется в порядке саморегулирования бессознательными реакциями, так искусство представляет процесс саморегулирования в жизни наций и эпох»219.

Мнение Юнга позволяет отчетливее истолковать смысл постигшей зрелого Пушкина неудачи.

Поэт изо всех сил пытался променять уязвимость и неприкаянность подлинного творца на мишуру преуспеяния. Не осмелившись ощутить и выразить неизведанное, он подлаживался к господствующим мнениям. Вместо того, чтобы раскрыть свою неповторимость, он старался походить на других. Вот почему его творчество не ознаменовалось никакими духовными открытиями.

В судьбе Пушкина нет ничего загадочного, наоборот, ее закономерный смысл служит каждому из нас уроком. Из-за неумения распознать свою натуру и довериться себе он совершил худшее из того, что может вытворить человек над собственной личностью, — отрекся от себя.

* * *

Коль скоро сделан главный вывод, ради которого написана эта книга, могу теперь объяснить, зачем я вообще взялся за такой не слишком легкий и приятный труд.

Ошибутся те из читателей, кто заподозрит меня в тщетной попытке обесценить авторитет великого поэта. Наоборот, нам надлежит уяснить подлинную ценность его творчества, пускай вопреки доходящей до абсурда отечественной традиции воспринимать Пушкина как абсолютное совершенство, безупречное во всех отношениях. Без сомнения, он принадлежит к числу тех художников, которые, как выразился А. Камю, «зная пределы своего дарования, никогда их не преступают, зато наделены чудесной непринужденностью в том, что им отпущено»220.

Вот этого абсолютно не могут взять в толк нынешние пушкинисты, которые довольствуются намоленной чудотворной иконой поэта, даже не осмеливаясь заглянуть под ее сусальный оклад. Когда, например, В. С. Непомнящий называет Пушкина «величайшим мастером сюжета»221 (очевидно, даже не подозревая об анализе пушкинских фабул в классической работе Ю. Н. Тынянова), исследователь не просто городит умильную чепуху. Он тем самым лишает себя возможности хоть как-то разобраться в творчестве поэта.

Лишь поняв вслед за автором «Мифа о Сизифе», что «гений — это ум, знающий свои пределы»222, мы сумеем осознать, до какой степени поразителен феномен Пушкина. Уникальное сочетание его блестящих достоинств и вопиющих недостатков произвело небывалый в мировой культуре эффект.

Представьте себе, что одноногий спортсмен взял да и выиграл чемпионат страны по бегу. Сравнение не вполне лестное, но что поделать, если это выглядит именно так.

(Тут необходимо пояснение. Хотя культура вовсе не стадион с пьедесталом почета, авторитарное мышление склонно воспринимать ее как совокупность рангов и назначать лидеров.)

Сказанное обязывает еще раз, как можно пристальнее рассмотреть подлинные заслуги Пушкина, подчеркнув те его незаурядные способности, на которые он сделал ставку и в конечном счете снискал нынешнюю заоблачную славу.

Прежде всего следует отметить, что разработанная им в зрелости манера поэтической речи произвела на современников ошеломляющее впечатление. Он безусловно стал достойнейшим преемником Н. М. Карамзина, который, по словам самого Пушкина, «освободил язык от чуждого ига и возвратил ему свободу, обратив его к живым источникам народного слова» (XI, 249).

Пожалуй, точнее всех обаяние пушкинского слога осознал М. П. Погодин, написавший: «Вместо высокопарного языка богов мы услышали простую ясную, обыкновенную и, между тем, — поэтическую, увлекательную речь!»223.

«Пушкин чувствовал и писал так, что его современникам казалось, будто это чувствуют и говорят они сами»224, — отмечал позже В. Г. Белинский.

Вслед за Державиным Пушкин сошел с поэтических котурнов и обратился к читателю просто как задушевный собеседник. Однако его стихи гораздо изящнее державинских, и в них явственнее слышны новые ноты. Полвека спустя Н. Н. Страхов совершенно точно заметил, что «способность Пушкина к шутливому и ироническому», поразительная «в таком возвышенном и нежном поэте, есть общая особенность, общая сильная струна нашей литературы, столь нетерпящей ничего пресного, и столь любящей „лить слезы сквозь видимый миру смех“»225.

Крупный современный исследователь в области речевой коммуникации и психолингвистики И. А. Стернин, описывая доминантные черты русского коммуникативного поведения, отмечает, что русские крайне склонны к неформальному общению при пониженном диктате этикетных норм, то есть, не слишком заботятся о вежливости. Их чрезвычайно привлекает широта обсуждаемых вопросов, они наиболее высоко оценивают в собеседнике эмоциональность, ироничность, искренность, задушевность, бескомпромиссность, проявляют пониженный самоконтроль и коммуникативный эгоцентризм^226.

Видно сразу, насколько освоенная поэтом в «Евгении Онегине» манера и тональность повествования импонирует именно русскому читателю, воспринимающему «роман в стихах» как общение с идеальным собеседником.

Огромная популярность поэзии Пушкина обусловлена ее естественностью, простотой и точным совпадением с главными особенностями русского коммуникативного поведения. Тем не менее, это замечательное, наиболее выигрышное свойство его произведений все-таки не оценивают в должной мере. Мифологические прописи учат нас видеть в нем героя и мудреца, а что хуже всего, он отнюдь не был ни тем, ни другим.

На самом деле Пушкин явился не создателем, но величайшим «практиком нового языка — живого, гибкого, близкого к разговорному»227 (А. Г. Цейтлин). И эта громадная заслуга в действительности перевешивает весь ворох его вымышленных качеств.

Не менее ценно и другое фундаментальное свойство пушкинской поэзии, ее мелодичность.

Ранее в моей книге не раз говорилось о том, что именно музыкальность слова Пушкин ценил превыше всего, и его кропотливая работа в черновиках сводилась главным образом к шлифовке аккордов, образуемых чередованиями согласных и гласных фонем. Поэтому пушкинский стих легок и певуч, а его очарование держится прежде всего на гармоничных, неброских переливах звуков. От каждой пушкинской строфы веет небывалым дотоле в русской поэзии музыкальным изяществом.

В. Г. Белинский совершенно правильно отметил: «Акустическое богатство, мелодия и гармония русского языка в первый раз явились во всем блеске в стихах Пушкина»228.

Вот огромное достижение великого поэта, которое большинству его читателей кажется лишь одним из слагаемых его дарования, причем далеко не самым важным. В обиходном восприятии доминирует школярский Пушкин, скроенный на одну колодку с Некрасовым или Маяковским, притом все вместе они мало чем отличаются от выдающихся романистов. Подразумевается, что в творчестве поэта важны темы, проблемы, идейная основа. А это совсем не так.

По мнению Б. М. Эйхенбаума, «совершенно несомненно, стих отличается от не-стиха именно особенностями звукового порядка, а не смыслового. Рядом с основным элементом стиха — ритмом — действуют другие: рифма, ассонансы, аллитерации и проч. Можно утверждать, что в образовании стихотворной речи произносительные (артикуляционные) и звуковые представления имеют первостепенное значение»229.

Таким образом, Пушкин ставил во главу угла именно то качество поэзии, которое и выделяет ее среди других видов словесного искусства. Магическая, завораживающая, поразительная звучность и предрешила в конечном счете судьбу его стихотворений.

Рад сообщить, что тайна пушкинского величия раскрыта давным-давно. Еще в 1824 году В. Н. Олин, подытоживая свою рецензию на «Бахчисарайский фонтан» писал: «Итак, если недостатки плана, если некоторые выставленные мною здесь погрешности ускользают во время чтения от большей части читателя то это потому именно, что прелесть поэзии и слога, что очаровательная гармония стихов, как две могущественные волшебницы — посредством магической своей власти, не дают чувствовать оных, лелея слух и очаровывая душу: так скрываются иногда нравственные недостатки под прелестною наружностию; и мы, изумленные, долго не верим, как могут таиться пороки под небесною мелодиею лица красавицы»230.

Если бы качество поэтических произведений определялось исключительно их ритмом, интонацией и музыкальностью, то Пушкин бесспорно являлся бы величайшим поэтом всех времен и народов. Однако слова служат людям, как-никак, для выражения чувств и мыслей. А вот в этом отношении пушкинское творчество, увы, не представляет особого интереса. При незамутненном рассмотрении читателю приходится признать, что ни своеобразием рассуждений, ни глубоким психологизмом его лирика не блещет.

Пришел черед обратиться к еще одной крупной загадке Пушкина. Если в России он снискал широчайшее обожание, то зарубежные читатели к нему по большей части равнодушны.

Некогда Г. Флобер, прослышав о знаменитом русском поэте, попросил И. С. Тургенева сделать подстрочные переводы пушкинских стихов на французский. Прочитав их, он разочарованно молвил: «Il est plat, votre poéte» («Он пресен, ваш поэт»).

Упомянувший об этом казусе А. Труайя попытался опровергнуть слова великого прозаика, объяснив истинные достоинства поэтических произведений Пушкина: «Его творение проникнуто геометрической простотою. Оно чисто и изящно, обнажено и прозрачно, как вода. Для него характерна игра нюансов»231.

Да, совершенно верно, стилистика его стихотворений именно такова. Но за вычетом певучести стиха, неизбежно ускользающей при переводе на другой язык, пушкинская лирика выглядит пресной — банальной, простенькой, заурядной.

Жесткий приговор Флобера совершенно естественен, более того, им ничуть не умаляются подлинные достоинства поэзии Пушкина. Обаяние его стихов не поддается переводу, к тому же вряд ли оно доступно вообще человеку иной культуры, предпочитающему другой, нерусский речевой этикет.

Как уже отмечено мной при разборе прижизненной критики, современники Пушкина мечтали, что благодаря ему Россия наконец обретет чаемое культурное величие. Нелишне вернуться к этой теме, чтобы расставить важные акценты.

На протяжении XVIII века Россия старательно питалась идейными и культурными соками Европы. Собственно, Франция завоевала Россию задолго до Наполеона, ибо вся русская элита говорила на чужом языке. Терпеть столь уродливую ситуацию стало немыслимым после того, как русские войска вошли в Париж, а русский император возглавил союз, вершивший судьбы европейского континента.

Влиятельная, богатая и победоносная держава страдала синдромом культурной немощи. Россияне жаждали предъявить Европе своего гения, встав наравне с такими законодателями литературной моды, как Великобритания, Германия и та же Франция.

Еще в 1825 г. Е. А. Баратынский писал Пушкину в Михайловское:

«Иди, довершай начатое, ты, в ком поселился гений! Возведи русскую поэзию на ту степень между поэзиями всех народов, на которую Петр Великий возвел Россию между державами. Соверши один, что он совершил один; а наше дело — признательность и удивление» (XIII, 253).

Таким образом, раннюю славу Пушкина щедро подпитывало чувство национальной неполноценности. А это могучая сила, которая, увы, быть созидательной никак не может. Рано или поздно она срабатывает на катастрофический распад.

Когда Пушкин не оправдал возлагаемых надежд, реакция оказалась чрезвычайно болезненной. Всякие разговоры о победоносном литературном богатыре умолкли до лучших времен. Ощущение национальной второсортности, впрочем, никуда не девалось и стало вытесняться в другие щели, порой причудливым манером, вроде ношения аксаковской шапки-мурмолки.

Еще при жизни поэта громыхнула публикация «Философического письма» П. Я. Чаадаева. Собственно, автор претенциозного цикла статей, малообразованный почитатель Шеллинга, беспомощно плутал среди противоречий, обтесывая действительное под желаемое. Научность там и не ночевала.

Отставной ротмистр, кумир московских салонов взялся рассуждать в своем главном труде про «всемирное воспитание человеческого рода»232 на основе христианства и про «великое слияние нашего существа с существом всемирным»233 в итоге исторического прогресса. То есть он замахнулся на проблемы глобальные, пытался мыслить sub speciae aeternitatis[37], а о России высказался лишь попутно:

«Одинокие в мире, мы миру ничего не дали, ничего у мира не взяли, мы не внесли в массу человеческих идей ни одной мысли, мы ни в чем не содействовали движению вперед человеческого разума, а все, что досталось нам от этого движения, мы исказили. Начиная с самых первых мгновений нашего социального существования, от нас не вышло ничего пригодного для общего блага людей, ни одна полезная мысль не дала ростка на бесплодной почве нашей родины, ни одна великая истина не была выдвинута из нашей среды; мы не дали себе труда ничего создать в области воображения и из того, что создано воображением других, мы заимствовали одну лишь обманчивую внешность и бесполезную роскошь»234.

Здесь, особенно последними строками, Чаадаев явственно намекнул на «русского Байрона», своего давнего друга А. С. Пушкина. Этот бестактный перехлест в статье «русского Шеллинга» до сих пор старались не замечать.

Он писал по-французски, адресуясь ко всемирной аудитории, но его мысли получили отклик исключительно среди родных осин, да и то выборочно. В сложном для уразумения первом «Философическом письме» царь и публика смогли расслышать лишь те места, где автор скорбно ткнул пальцем в больное место. Так, благодаря негативному патриотизму Чаадаева, течение нашей исконной хворобы перешло в открытую фазу.

Спустя долгие годы возродившийся с новым пылом комплекс национальной ущербности продиктовал Достоевскому его знаменитую пушкинскую речь. Ныне та же духовная болячка подпитывает официозное почитание Пушкина.

Мы додумались водрузить по всему земному шару более трехсот памятников главному русскому гению. Кажется, ни одна другая нация не испытывает такой могучей затаенной униженности, во всяком случае, не демонстрирует свою потребность ее преодолеть столь масштабно.

Культ Пушкина стал набрякшим лимфатическим узлом нашей застарелой русской ущербности. Сознавать это больно, замалчивать стыдно. Впрочем, об экспортной ориентации многослойного пушкинского мифа и о связанной с ней неизбывной обиде умудрялись писать без обиняков.

В 1899 г. публицист Н. И. Черняев радостно заявлял: «Пушкин важен для России не только как поэт, но и как единственное живое доказательство способности русского народа к самобытному творчеству»235. Развивая свой тезис, он утверждал: «С тех пор, как появились в печати величайшие создания Пушкина, нам не трудно доказать иноземцам, даже мало знакомым с историей России, что русский народ не обделен Провидением духовными дарами, что лучшие русские люди вправе думать о самобытной русской культуре и что она будет не менее своеобразна и роскошна, чем культура западноевропейских народов»236.

Откровенность публициста простиралась достаточно далеко: «Создавая свои великие произведения, Пушкин тем самым давал надежную опору для русского национального самосознания и подготовлял прекращение того духовного иноземного пленения, в котором находится наше общество со времени петровской реформы»237.

Но представьте себе, немногим ранее в его юбилейной статье говорится: «Если Пушкин еще не настолько известен за границею, как другие великие поэты, то это значит только, что против нашей родины все еще существует в Европе сильное предубеждение. Когда это предубеждение исчезнет, имя Пушкина будет греметь во всем цивилизованном мире наряду с именами других великих поэтов, одинаково близких всем народам»238. Как водится, в отчаянной борьбе с осознанием действительного положения вещей автор обратился к вульгарной конспирологии.

Что еще удивительнее, на предшествующих страницах Н. И. Черняев сокрушался: «покамест в деле понимания Пушкина мы все еще блуждаем как в потемках; до сих пор мы еще подобны карликам, которые никак не могут стать лицом к лицу великана и заглянуть ему в глаза», смиренно предполагая, что «пройдет еще не один десяток, а может быть и не одна сотня лет прежде, чем поймут Пушкина во всей его бездонной глубине и во всех изгибах его гения»239.

Автор не заметил, какая крупная логическая неувязка им допущена. Если к столетнему юбилею поэта русский народ не сумел постичь его творчество, вряд ли уместно ставить в вину иностранцам злостную недооценку пушкинского величия. Согласитесь, взахлеб восхищаться непонятными произведениями дано не каждому.

Между тем шли годы, и вот уже в брошюре, изданной к столетию гибели поэта, С. М. Лифарь писал: «Европа еще не знает как следует Пушкина, но она уже поверила в то, что в России был и есть свой гений, достойный занять место рядом с другими великими мировыми тенями»240.

Впрочем, незадолго до того Д. С. Святополк-Мирский разъяснял: «По всему своему облику Пушкин гораздо более космополит и европеец, чем Гоголь или Толстой. Тем не менее Пушкин остается узко национальным поэтом, классиком только для своих соотечественников, а Гоголь и Толстой входят в общую литературную сокровищницу человечества. Пушкин был как бы фокусом, вобравшим в себя огромный художественный опыт всего предшествующего развития буржуазного человечества и перевоплотивший его для рождающейся русской буржуазной культуры. В этом смысл пресловутой „всечеловечности“, найденной в нем Достоевским. Но из этого же следует, что в его творчестве нет ничего принципиально нового по сравнению с раннебуржуазной литературой Запада. Во всемирно-историческом масштабе Пушкин не этап»241.

Ныне в массовом сознании русских читателей Пушкин является поэтом мирового уровня, гордостью и славой нашего Отечества. Как ни печально, как ни горько, но это заблуждение приходится оспорить.

«Значение Пушкина для русской культуры и его мировая известность несопоставимы. Русскому читателю, для которого Пушкин, работавший практически во всех литературных жанрах и давший как бы абсолютную меру гармонии и особой душевной и артистической тонкости для всей последующей культуры, трудно примириться с тем, что Пушкин остается лишь местным, национальным автором, genius loci», — написала недавно О. А. Седакова. — «Это так же странно, как если бы Петрарка оставался местным гением Италии или Гете — Германии. Однако до нынешнего времени это положение сохраняется»242.

Поскольку Ольга Седакова читала лекции во многих зарубежных университетах и лично знакома с видными западными славистами, она судит о странной ситуации не понаслышке.

Ни одно недоразумение не может длиться бесконечно. Трезвые и непредвзятые читатели за рубежом ныне пребывают в недоумении, теряясь в догадках. И вот уже английский критик Д. Дэви, размышляя над «формально высокой репутацией Пушкина, которая непонятна для иностранца», высказывает бестактное, но неумолимо напрашивающееся предположение: «Уж не дурачат ли нас, пользуясь нашим легковерием?!»243.

Обитателю туманного Альбиона, впитавшему с материнским молоком правила fair play[38], заведомо не дано вообразить, каким макаром люди, не понимающие творчество поэта, могут им восхищаться. Тем не менее, накануне двухсотлетнего юбилея поэта И. З. Сурат писала с отчетливой ноткой преклонения: «Но и среди гениев Пушкин отличается какой-то особой непостижимостью и как творец, и как личность»244.

Современники якобы не понимали Пушкина. Теперь его и во всем мире не понимают. Его не понимают ни рядовые читатели, ни высокообразованные литературоведы.

Вряд ли можно найти более веское доказательство тому, что укоренившееся в русской культуре представление о Пушкине является мифологическим вздором.

* * *

Далеко не всякий народ испытывает потребность в сотворении легендарного кумира. Например, у французов, при всем великолепии их литературы, никакого центрального идола нет.

Академик А. М. Панченко подметил сугубо национальный феномен «светской святости», проявляющийся в том, что духовными наставниками русского народа стали писатели: «Их книги подобно творениям святых отцов, не подвержены старению и сохраняют качество учительности спустя многие десятки лет. Это чисто русская ситуация. В Pax Romana ничего подобного нет. Ни католики, ни протестанты за ответом на житейские проблемы не обращаются к Гете, Бальзаку или Диккенсу, при всем почтении к ним»245.

В трудах ученого показано, как глубоко религиозный по духу русский народ ответил на решительное обмирщение общества, начавшееся с петровских реформ. «Пусть с 1721 года в России отменено патриаршество, пусть Синодом ведает обер-прокурор в мундире, кафтане или сюртуке, но вовсе не отменена культурная привычка, согласно которой у человека и у нации должен быть духовный отец. История русской души в петербургский период есть история его поисков», — объяснял А. М. Панченко. Все кончилось тем, что «от царей нация отвернулась, святых меньше приобрела, нежели потеряла. Остались поэты. И нация выбрала Пушкина»246.

Однако наша исконная русская беда заключается в раболепном, нерассуждающем преклонении перед авторитетом, будь то кулачище государственной власти или блистающий ореол гения. А уж если мы преклоняемся, то тут только держись и хоть святых выноси.

Как отмечалось выше, культ Пушкина оказался лакомым кусочком и для русского тоталитаризма, и для вымуштрованной им интеллигентщины.

В. В. Вересаеву принадлежит чрезвычайно важное наблюдение: «Характерно, что за минувшее столетие, почти как общее правило, культ Пушкина был силен в эпохи общественной реакции и падал или совсем исчезал в эпохи общественного подъема: довольно равнодушная, хотя и почтительная оценка Пушкина Добролюбовым и Чернышевским в пятидесятых годах, неистовые нападки Писарева в шестидесятых, безразличие в семидесятых, огромный подъем интереса к Пушкину в реакционные восьмидесятые годы, потом опять спад: культ Пушкина у модернистов в двадцатом веке. И вот, совершенно вразрез этому, теперь в годы наибольшего, невиданного раньше общественного подъема, любовь к Пушкину растет и растет с каждым годом. И это не среди любителей-эстетов, а среди широчайших трудовых масс, целиком захваченных революционно-созидательной работой»247.

Восхитительно бравурный пассаж написан в 1935 году, и пояснений к нему не требуется. Ведь спустя всего два года, на пике «невиданного раньше общественного подъема» и сталинских репрессий, любовь к Пушкину достигла высочайшего накала.

Интуитивно подмеченную В. В. Вересаевым закономерность, благодаря новейшим исследованиям, удалось облечь в цифры. А. И. Рейтблат и Б. В. Дубинин сумели «проследить структуру и динамику литературных авторитетов»248 на материале журнальных рецензий в России за полтора с лишним века, с 1820-х гг. по конец 1970-х гг.

Ученые проделали большой труд, изучив десятки литературных изданий методом выборки с лагом в одно-два десятилетия, и, в частности, стало наглядным то, как варьировала частота упоминаний о Пушкине в русских журналах на протяжении ХХ века.

В 1900–1901 гг. Пушкин занимал третье место по индексу цитирования (после Л. Н. Толстого и Ф. М. Достоевского, перед М. Ю. Лермонтовым).

В годы военного коммунизма (1920–1921 гг.) он безусловно лидирует.

Спустя десятилетие (1930–1931 гг.) он уже на четырнадцатом месте (сразу после А. И. Безыменского и Н. С. Тихонова). Интересно, что при этом «доля рецензий, содержащих отсылки к литературным авторитетам, наибольшая за все замеры»249.

В пору сталинских репрессий (1939–1940 гг.) поэт выдвигается на третье место (после М. Горького и В. В. Маяковского, немногим выше А. А. Блока).

Во время хрущевской «оттепели» (1960–1961 гг.) Пушкин делит пятнадцатое-шестнадцатое место с М. А. Светловым (отстав от Э. Г. Багрицкого, В. А. Луговского и А. Т. Твардовского).

При брежневском застое (1977–1978 гг.) он опять выходит на первое место по количеству упоминаний, на треть обогнав В. В. Маяковского и почти вдвое — А. Т. Твардовского и А. А. Блока^250.

Статистика неопровержимо указывает на резкое усиление пушкинского культа в реакционные годы и глубокий спад популярности классика, едва общество глотнет свежего воздуха. Такие перепады не могут быть простой случайностью.

Можно попытаться вывернуть смысл подмеченной корреляции наизнанку и заявить, что в мрачные годы русский человек обретает в Пушкине опору и утешение. Но тогда непонятно, с какой стати любимый поэт уходит в тень, едва суровое государство слегка ослабит зажим?

Так или иначе, при всех исторических превратностях незыблем золотой век русской литературы, осененный поистине колоссальной фигурой безупречного поэта — мудрого, чистого духом, храброго, искреннего, сострадательного, благородного Пушкина.

Богослов, историк церкви, последний обер-прокурор Синода А. В. Карташев с подлинно религиозным пылом некогда провозглашал, что «в пушкинской биографии мы погружаемся как бы в свое собственное, личное, объидеализированное, как „утро дней“, прекрасное, как потерянный рай, невозвратимое прошлое. Это грезы русской Психеи о своем единственном суженом. … Никакой археологический культ писательских реликвий не волнует нас так, как пушкинская реликвия. Русские сердца прямо физически ноют от приближения к ним, от одних дум о них. Это — брачная тайна, тайна единственности любви»251 (курсив автора).

Практически одновременно, к тому же памятному 1937 году заведующий сектором художественной литературы ЦК ВКП(б) В. Я. Кирпотин по заданию И. В. Сталина написал книгу о Пушкине вот в каком духе: «Представление о свободе личности в коммунизме много шире, богаче и конкретнее, чем идеал Пушкина. Но превосходство коммунизма над Пушкиным не отделяет нас от него, а наоборот, сближает и связывает, потому что в Пушкине мы видим раннего провозвестника прав личности, утверждаемых социалистическим и коммунистическим общежитием»252.

По счастью, слух высокоидейного профессора Кирпотина не оскорбила предерзостная хула, которую в тот год изрыгал христолюбивый профессор Карташев на торжественном заседании Богословского института в Париже: «Жалкие кретины материализма», вынужденные «преклониться пред непобедимостью Пушкина», «временно тешат себя бездарным и лживым размалевыванием его по подобию своего духовного безобразия»253.

С тех пор в России произошли кое-какие перемены — кажется, не слишком глубокие. Открыв школьный учебник, мы узнаём, что в Пушкине «видится воплощенным национальный идеал писателя и человека», притом «с безупречным ощущением границ дозволенного в жизни и в искусстве», и он воспринимается «как образец, но образец, недостижимый для подражания»254.

Если от этой цитаты на вас повеяло «бездарным и лживым размалевыванием» в стиле сталинских времен, посмотрите на титульный лист книги. Перед вами выпущенное в 2007 году 9-е издание учебника для общеобразовательных учреждений, рекомендованного Министерством образования и науки Российской Федерации, автор — Ю. В. Лебедев.

Сколь бы ни были кардинальны идейные разногласия у вышеперечисленных авторов, их склад мышления все же совершенно одинаков. Как ни удивительно, Пушкин абсолютно созвучен душе каждого из них.

Чтобы достичь такого поразительного результата, потребовалось целиком исковеркать подлинный облик человека, владевшего лишь незаурядным даром стихосложения.

Общими усилиями из эгоцентрика и мизантропа сделали великого гуманиста, в брезгливом чванном барине увидели заядлого демократа, салонного острослова объявили глубочайшим мудрецом, жреца чистого искусства произвели в основоположники реализма, из грязного циника и завсегдатая борделей получился певец возвышенной любви и апостол нравственности, наконец, лизоблюду и шкурнику присвоили титул певца свободы.

Дело тут даже не в том насилии над истиной и разумом, которое в истории человечества слишком часто допускалось по доверчивости либо из-за малодушия. При всей его нелепости, пушкинский миф указывает на то, какие человеческие свойства мы ценим превыше прочих. Впрочем, ни малейшего национального своеобразия тут не наблюдается. Как и все люди во всех странах, мы стремимся быть свободными, мудрыми, благородными, смелыми и честными.

Но такие качества как раз невозможно приобрести, если раболепствовать перед убогим самодельным мифом.

Рига, 2004–2010.

Примечания

Цитаты из произведений А. С. Пушкина даются по Академическому полному собранию сочинений в 16 томах (М.;Л.: Изд-во АН СССР, 1937–1959) в круглых скобках, с указанием римскими цифрами тома и арабскими — страницы.

Письма Пушкина приводятся по тому же изданию, но цитаты сверены с трехтомным изданием писем под редакцией Б. Л. Модзалевского (М.; Л., 1926–1935). Тем самым сохранено своеобразие авторской орфографии и пунктуации.

Доступные через Интернет издания с отсутствием пагинации обозначены так: www.

Условные сокращения:

Анненков. Материалы — П. В. Анненков. Материалы для биографии Пушкина. 2-е изд. СПб. 1873.

Анненков. Пушкин — П. В. Анненков. Пушкин в Александровскую эпоху. М., 1998.

Белинский — В. Г. Белинский. Полн. собр. соч. В 13-ти тт. М., 1953–59.

Благой — Д. Д. Благой. Творческий путь Пушкина (1826–1830). М., 1967.

Вересаев — В. В. Вересаев. Загадочный Пушкин. М., 1999.

Лотман — Ю. М. Лотман. Пушкин: Биография писателя; Статьи и заметки, 1960–1990; «Евгений Онегин»: Комментарий. СПб., 1995.

Модзалевский — А. С. Пушкин. Письма. Под ред. и с примеч. Б. Л. Модзалевского. В 3-х тт. М.; Л., 1926–1935.

ПВЖ — В. В. Вересаев. Пушкин в жизни // В. В. Вересаев. Сочинения в 4-х тт. М., 1990.

ПФК — Пушкин в русской философской критике: Конец XIX — первая половина XX в. — М.: Книга, 1990.

ПВС — Пушкин в воспоминаниях современников: В 2-х тт. 3-е изд., доп. СПб.: Академический проект, 1998.

Эпиграфы

1. К. Ф. Рылеев. Несколько мыслей о поэзии (Отрывок из письма к NN) // «Благонамеренный», 1820, № 6. Цит. по: К. Ф. Рылеев. Сочинения. Л., 1987. С. 259–260.

2. В. Г. Белинский. Литературные мечтания (Элегия в прозе) // Белинский. Т. 1. С. 42. Курсив автора.

3. П. Н. Столпянский. Пушкин и «Северная пчела» (1825–1837) // Пушкин и его современники: Материалы и исследования. Пг., 1914. Вып. 19/20. С. 164.

Предисловие автора

1. В. В. Вересаев. В защиту Пушкина // Вересаев. С. 327.

2. Н. Я. Эйдельман. Пушкин и декабристы: Из истории взаимоотношений. М., 1979. С. 4.

3. С. Г. Бочаров. Из истории понимания Пушкина // С. Г. Бочаров. Сюжеты русской литературы. М., 1999. С. 227.

4. И. З. Сурат. Биография Пушкина как культурный вопрос. «Новый Мир», 1998, № 2.

5. «Русская мысль», 1916, № 4. С. 1. Цит. по: Б. М. Эйхенбаум. О литературе: работы разных лет. М., 1987. С. 487.

6. И. З. Сурат. Ук. соч. Взятые в кавычки формулировки принадлежат Г. О. Винокуру.

7. В. С. Непомнящий. Пушкин и судьба России // В. С. Непомнящий. Пушкин. Россия. Мы. М., 2001. www.

8. См. Р. А. Гальцева. По следам гения // ПФК. С. 7–9.

9. Ф. М. Достоевский. Пушкин (очерк) // Ф. М. Достоевский. Полн. собр. соч. и писем. В 30-ти тт. Л., 1981. Т. 26. С. 149.

10. Б. В. Томашевский. Пушкин. Современные проблемы историко-литературного изучения // Б. В. Томашевский. Пушкин. Работы разных лет. М., 1990. С. 53.

11. А. Эйнштейн. Свобода и наука // А. Эйнштейн. Собрание научных трудов. В 4-х тт. М., 1967. Т. 4. С. 241.

Часть 1. «Певец свободы»

1. Анненков. Материалы. С. 152.

2. Г. П. Федотов. Певец империи и свободы // ПФК. С. 363.

3. См. ПВЖ, Т. 3. С. 271.

4. Г. П. Федотов. Ук. соч. С. 372.

5. С. Л. Франк. Пушкин как политический мыслитель // ПФК. С. 397.

6. Там же. С. 397–398.

7. Л. П. Гроссман. Пушкин. Серия ЖЗЛ. М., 1960. C. 145.

8. П. Вайль, А. Генис. Родная речь. М., 2008. С. 69, 70.

9. С. Л. Франк. Ук. соч. С. 400.

10. См., напр., Анри Труайя. Александр Пушкин. М., 2006. С. 73.

11. Б. В. Томашевский. Пушкин А. С.: Биография // Энциклопедический словарь Русского библиографического института Гранат. — 7-е изд. — М., 1929. — Т. 34. Стб. 162.

12. С. Л. Франк. Ук. соч. С. 401.

13. Лотман. С. 47.

14. П. А. Катенин. Воспоминания о Пушкине // ПВС. Т. 1. С. 184.

15. Я. Л. Левкович. Биография // Пушкин: Итоги и проблемы изучения. — М.; Л.: Наука, 1966. С. 256.

16. Я. Л. Левкович. Ук. соч. С. 253.

17. Ф. Ф. Вигель. Из «Записок» // ПВС. С. 215.

18. См. ПВЖ. Т. 2. С. 121.

19. Цит. по: ПВЖ, Т. 2. С. 126.

20. М. Храпченко. Пушкин А. С. // Литературная энциклопедия. М., 1935. Т. 9. Стлб. 379.

21. Хорошо знакомый со многими высокопоставлеными персонами Я. И. Сабуров сообщил П. В. Анненкову о том, что император Алекандр I читал «оду на свободу», однако «не нашел в ней поводов к наказанию». См. Б. Л. Модзалевский. Работы П. В. Анненкова о Пушкине // Модзалевский Б. Л. Пушкин. М. 1999. С. 272.

22. См. М. А. Цявловский. Представление «Деревни» Пушкина Александру I // Пушкин: Исследования и материалы. М.; Л., 1958. Т. 2. С. 383.

23. М. А. Цявловский. «В столице он капрал, в Чугуеве — Нерон…»: (Эпиграмма на Аракчеева) // Цявловский М. А. Статьи о Пушкине М., 1962. С. 46.

24. Лотман. С. 55.

25. Цит. по: М. А. Цявловский. Представление «Деревни» Пушкина Александру I // Пушкин: Исследования и материалы. М.; Л., 1958. Т. 2. С. 384.

26. В. С. Соловьев. Судьба Пушкина // ПФК. С. 32–33.

27. См. напр.: Б. В. Томашевский. Примечания // А. С. Пушкин. Полн. собр. соч. В 10-ти тт. Л., 1977–1979. Т. 1. С. 462.

28. См. Ф. Н. Глинка. Письмо к П. И. Бартеневу с воспоминаниями о высылке А. С. Пушкина из Петербурга в 1820 году // ПВС. С. 201–204.

29. Анненков. Пушкин. С. 106. Следует отметить, что мнение Анненкова основано лишь на свидетельстве Я. И. Сабурова, поскольку «тетрадь Милорадовича» утрачена.

30. См. ПВЖ, Т. 2. С. 124.

31. Н. М. Карамзин. Письма к И. И. Дмитриеву // Н. М. Карамзин. Избранные статьи и письма. М. 1982. С. 189.

32. См. И. И. Лажечников. Знакомство мое с Пушкиным: (Из моих памятных записок) // ПВС. С. 169.

33. Н. М. Карамзин. Письма к И. И. Дмитриеву // Н. М. Карамзин. Избранные статьи и письма. М. 1982. С. 189.

34. См. ПВЖ, Т. 2. С. 124.

35. Ю. Г. Оксман. К истории высылки Пушкина из Петербурга в 1820 г.: Неизвестное письмо С. Л. Пушкина к В. А. Жуковскому // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1936. [Вып.] 1. С. 192.

36. Н. М. Карамзин. Письма к П. А. Вяземскому // Н. М. Карамзин. Избранные статьи и письма. М. 1982. С. 210.

37. См. Ю. Г. Оксман. Ук. соч. С. 195.

38. В. В. Розанов. А. С. Пушкин // ПФК. С. 163–164.

39. В. Кирпотин. Александр Сергеевич Пушкин. М., 1937. С. 47.

40. В. С. Непомнящий. Пушкин А. С. // БСЭ. 3-е изд. М., 1975. Т. 21. С. 248.

41. С. М. Бонди. Рождение реализма в творчестве Пушкина // Бонди С. М. О Пушкине: Статьи и исследования. М., 1978. С. 10.

42. Н. О. Лернер. Труды и дни Пушкина. СПб. 1910, стр. 486.

43. С. М. Бонди. Ук. соч. С. 20.

44. Там же.

45. Г. А. Лесскис. Религия и нравственность в творчестве позднего Пушкина. М., 1992. www.

46. Лотман. С. 581.

47. А. С. Немзер. А. С. Пушкин. www.

48. С. Л. Франк. Пушкин как политический мыслитель // ПФК. С. 402.

49. П. Вайль, А. Генис. Родная речь. М., 2008. С. 70.

50. А. В. Тыркова-Вильямс. Пушкин. В 2-х тт. 2-е изд. М., 2007. Т. 1. С. 353.

51. Н. Н. Скатов. Русский гений. М., 1987. С. 27.

52. С. М. Бонди. Ук. соч. С. 10.

53. Н. Н. Скатов. Ук. соч. С. 26.

54. Р. О. Якобсон. Заметки на полях лирики Пушкина // Р. О. Якобсон. Работы по поэтике. М., 1987. С. 217.

55. В. Г. Белинский. Сочинения Александра Пушкина. Статья четвертая. // Белинский. Т. 7. С. 271–272.

56. Ю. М. Лотман. Пушкин: Очерк творчества // Лотман. С. 194.

57. В. С. Непомнящий. Пушкин А. С. // БСЭ. 3-е изд. М., 1975. Т. 21. С. 248.

58. Л. П. Гроссман. Пушкин. Серия ЖЗЛ. 3-е изд. М., 1960. C. 212.

59. Там же. С. 213.

60. В. Г. Белинский. Сочинения Александра Пушкина. Статья пятая. // Белинский. Т. 7. С. 339.

61. Модзалевский. Примечания. Т. 1. С. 294.

62. П. И. Долгоруков. 35-й год моей жизни, Или Два дни вёдра на 363 ненастья // ПВС. Т. 1. С. 344.

63. П. И. Долгоруков. Ук. соч. С. 353.

64. Там же.

65. Ук. соч. С. 354.

66. Д. П. Мирский. Пушкин // Д. П. Мирский. История русской литературы с древнейших времен до 1925 года / Пер. с англ. Р. Зерновой. London: Overseas Publications Interchange Ltd, 1992. С. 143.

67. Словарь церковно-славянского и русского языка. Издан Императорской Академией Наук. СПб., 1847. Т. 2. С. 22.

68. П. И. Долгоруков. Ук. соч. С. 344.

69. Там же.

70. Письмо от 28 марта 1824 г. Цит. по: ПВЖ, Т. 2. С. 207.

71. П. И. Долгоруков. Ук. соч. С. 350.

72. Нелишне принять во внимание масштаб тогдашних цен. Калач или сайка стоили 12 коп., столько же — фунт говядины, фунт ветчины — 25 коп. Впрочем, апельсины стоили до 6 руб. десяток, а билет в концерт — 10 руб. См. С. Гессен. Книгоиздатель Александр Пушкин. Л., 1930. С. 20.

73. В. В. Афанасьев. Жуковский. М., ЖЗЛ, 1986. С. 29.

74. На первых порах Пушкин в Кишиневе жалованья не получал вообще. Генерал-лейтенант И. Н. Инзов в секретной депеше графу И. А. Каподистрии от 28 апреля 1821 г. порадел о Пушкине: «В бытность его в столице он пользовался от казны 700 рублями на год; но теперь, не получая сего содержания, не имея пособий от родителя, при всем возможном от меня вспомоществовании, терпит, однакож, иногда некоторый недостаток в приличном одеянии. По сему уважению я долгом считаю покорнейше просить распоряжения вашего к назначению ему отпуска здесь того же жалования, какое он получал в С.-Петербурге». («Русская Старина», Т. 53. С. 243. Цит. по: С. Гессен. Ук. соч. С. 124.) После того Пушкин исправно получал жалованье трижды в год до увольнения со службы 8 июля 1824 г.

Так что в процитированном письме впечатлительный поэт сильно сгущает краски, возвращая старый долг в размере 360 рублей и оправдываясь перед заимодавцем — скорей всего, тем же генералом Инзовым.

75. В. С. Соловьев. Судьба Пушкина // ПФК. С. 31.

76. С. М. Бонди. Рождение реализма в творчестве Пушкина // С. М. Бонди. О Пушкине: Статьи и исследования. М., 1978. С. 66.

77. Там же.

78. П. Н. Сакулин. Пушкин. Историко-литературные эскизы. М., 1920. С. 46.

79. Б. В. Томашевский. «Кинжал» и m-me de Stäl // Пушкин и его современники. Пг., 1923. Вып. XXXVI. С. 82, 83.

80. Ю. В. Лебедев. Литература. 10 класс. Учебник для общеобразовательных учреждений. В 2-х чч. М., 2007. Ч. 1. С. 82.

81. В. Кирпотин. Александр Сергеевич Пушкин. М., 1937. С. 46.

82. Ю. М. Лотман. Роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин»: Комментарий: Пособие для учителя // Лотман. С. 77.

83. В. В. Вересаев. В двух планах // Вересаев. С. 268.

84. В. С. Непомнящий. Пушкин А. С. // БСЭ. 3-е изд. М., 1975. Т. 21. С. 726.

85. Перевод с франц. Б. Л. Модзалевского. // Модзалевский. Примечания. Т. 1. С. 524.

86. См.: М. А. Цявловский. Тоска по чужбине у Пушкина // М. А. Цявловский. Статьи о Пушкине. М., 1962. Сноска № 55 к стр.148.

87. М. А. Цявловский. Ук. соч. С. 148.

88. Благой. С. 14.

89. Перевод: Модзалевский. Примечания. Т. 1. С. 525.

90. И. В. Немировский. Идейная проблематика стихотворения Пушкина «Кинжал» // Пушкин: Исследования и материалы. Л., 1991. Т. 14. С. 196.

91. Ук. соч. С. 202.

92. Ук. соч. С. 200.

93. С. Поварцов. Цареубийственный кинжал (Пушкин и мотивы цареубийства в русской поэзии) // «Вопросы литературы», 2001, № 1.

94. И. Д. Якушкин. Из «Записок» // ПВС. Т. 1. С. 357.

95. Н. М. Карамзин. Письма к И. И. Дмитриеву // Н. М. Карамзин. Избранные статьи и письма. М. 1982. С. 189.

96. П. И. Бартенев со слов гр. Д. А. Блудова. Цит. по: ПВЖ. Т. 2. С. 124.

97. Н. И. Лорер со слов Л. С. Пушкина. Записки декабриста Н. И. Лорера. М., 1931, стр. 200. Цит. по: ПВЖ. Т. 2. С. 287.

98. Н. Я. Эйдельман. Карамзин и Пушкин: Из истории взаимоотношений // Пушкин: Исследования и материалы. Л., 1986. Т. 12. С. 297.

99. См. Модзалевский. Примечания. Т. 1. С. 9 и С. 206. Похоже, тут вышло недоразумение. В Кишиневском дневнике от 9 апреля 1821 г. значится: «Получил письмо от Чедаева. — Друг мой, упреки твои жестоки и несправедливы; никогда я тебя не забуду. Твоя дружба мне заменила счастье… — Жалею, что не получил он моих писем: они его бы обрадовали. — Мне надобно его видеть» (XII, 303).

100. Цит. по: ПВЖ, Т. 2. С. 125.

101. «Под жителями Каменного Острова Пушкин разумеет императора Александра, которому принадлежал Каменноостровский дворец, а также министров, проводивших лето на Каменном Острове, вблизи царя». (Модзалевский. Примечания. Т. 1. С. 223.)

102. Цит. по: ПВЖ. Т. 2. С. 74.

103. Абрам Терц (Андрей Синявский). Прогулки с Пушкиным // Абрам Терц. Собр. соч. в 2-х тт. М., 1992. Т. 1., www.

104. См. М. А. Цявловский. Хронологическая канва биографии А. С. Пушкина // Путеводитель по Пушкину. М.; Л., 1931. С. 10.

105. См. ПВЖ. Т. 2. С. 166.

106. См. Б. А. Трубецкой. Пушкин в Молдавии. Кишинев, 1990. С. 170–176.

107. Ю. И. Дружников. Узник России. М., 1993. С. 93.

108. М. А. Цявловский. Хронологическая канва биографии А. С. Пушкина. С. 10.

109. Здесь и далее сведения о Липранди приведены по: ПВС. Т. 1. Комментарии. С. 490–491. и Б. А. Трубецкой. Пушкин в Молдавии. Кишинев. 1990. С. 114–119. А также: Н. Я. Эйдельман. Тайные корреспонденты «Полярной звезды». М., 1966. Гл. XII целиком.

110. См. Н. Я. Эйдельман. Пушкин и декабристы: Из истории взаимоотношений. — М., 1979. С. 21–25.

111. Цит. по: Н. Я. Эйдельман. Ук. соч. С. 24.

112. См. П. И. Бартенев. Пушкин в южной России. 2-е изд. М., 1914. С. 126.

113. Там же. С. 109–111. Также см.: И. П. Липранди. Из дневника и воспоминаний // ПВС. Т. 1. С. 319–320.

114. Модзалевский. Примечания. Т. 1. С. 271–272.

115. См., напр.: Лотман. С. 71.

116. См. М. А. Цявловский. Хронологическая канва биографии А. С. Пушкина. С. 11.

117. Модзалевский. Примечания. Т. 1. С. 240–241.

118. А. П. Керн вспоминает, как Пушкин «узнавши о приезде Дельвига, тотчас приехал, быстро пробежал через двор и бросился в его объятия; они целовали друг у друга руки и, казалось, не могли наглядеться один на другого. Они всегда так встречались и прощались: была обаятельная прелесть в их встречах и расставаниях». (А. П. Керн. Воспоминания о Пушкине // ПВС. Т. 1. С. 393.)

119. Л. П. Гроссман. Пушкин в театральных креслах. М. 1990. С. 424.

120. В. П. Горчаков. Выдержки из дневника об А. С. Пушкине // ПВС. Т. 1. С. 230.

121. С. М. Бонди. Рождение реализма в творчестве Пушкина // С. М. Бонди. О Пушкине: Статьи и исследования. М., 1978. С. 67, 70.

122. Цит. по: ПВЖ. Т. 2, С. 150.

123. Б. В. Томашевский. Пушкин. 2-е изд. М., 1990. Т. 2. С. 174.

124. Шапочный знакомый С. Моравский вспоминает о Пушкине, которому не исполнилось и тридцати: «он немного был плешив». См. ПВЖ. Т. 2. С. 359.

125. И. И. Пущин. Записки о Пушкине // ПВС. Т. 1. С. 63.

126. Лотман. С. 55.

127. Лотман. С. 54.

128. Д. Гершензон. Пушкин А. С. // БСЭ. М., 1940. Т. 47. Стб. 654.

129. Цит. по: ПВЖ. Т. 2, С. 150.

130. Декабрист Якушкин вспоминает о Пушкине: «Иногда он корчил лихача, вероятно, вспоминая Каверина и других своих приятелей — гусаров в Царском Селе; при этом он рассказывал про себя самые отчаянные анекдоты, и все вместе выходило как-то очень пошло». (И. Д. Якушкин. Из «Записок» // ПВС. Т. 1. С. 356–357.)

131. Лотман. С. 82.

132. И. И. Горбачевский — М. А. Бестужеву, 12 июня 1861 г. Записки декабриста И. И. Горбачевского. М., 1916. С. 300. Цит. по: ПВЖ. Т. 2. С. 185.

133. И. И. Пущин. Записки о Пушкине // ПВС. Т. 1. С. 85.

134. См. об этом: В. Э. Вацуро, Б. С. Мейлах. Пушкин и деятельность тайных обществ // Пушкин: Итоги и проблемы изучения. М.; Л., 1966. С. 175–176.

135. Его не следует путать с однофамильцем, декабристом В. Ф. Раевским.

136. И. Д. Якушкин. Из «Записок» // ПВС. Т. 1. С. 356–357.

137. И. И. Пущин. Записки о Пушкине // ПВС. Т. 2. С. 94.

138. См. Переписка Грота с Плетневым. ПВЖ, Т. 2. С. 524.

139. Кн. М. Н. Волконская. Записки. Изд. 2-е. М., «Прометей», 1914, С. 61–64. Цит. по: ПВЖ, Т. 2. С. 314. Точная дата встречи указана в дневнике А. В. Веневитинова, см. ПВЖ, Т. 2. С. 312.

140. Погодин М. П. Из «Дневника» // ПВС. Т. 2. С. 22.

141. Подробнее двусмысленность послания «В Сибирь» обсуждается далее: часть 4, «Гимн избавления», гл. II.

142. И. Д. Якушкин. Записки. М., 1908. С. 48. Цит. по: ПВЖ, Т. 2. С. 315.

143. См. Б. А. Трубецкой. Пушкин в Молдавии. Кишинев, 1990. С. 160.

144. Цит. по: А. Труайя. Александр Пушкин. М., 2006. С. 293–294.

145. Там же. С. 294.

146. См. Б. А. Трубецкой. Ук. соч. С. 159–160.

147. Лотман. С. 78.

148. Черновик представляет собой «совершенно исчерканные, писанные наскоро карандашом стихи к П. С. Пущину» (Модзалевский. Примечания. Т. 1. С. 323).

149. См. П. Е. Щеголев. К истории пушкинской масонской ложи // П. Е. Щеголев. Певцы русской свободы. М., 1987. С. 232.

150. И. И. Пущин. Записки о Пушкине // ПВС. Т. 1. С. 93.

151. В. Ф. Чиж. Пушкин как идеал душевного здоровья. Отд. оттиск из Уч. записок Императ. Юрьевского ун-та. Юрьев, 1899. С. 24.

152. См. ПВЖ. Т. 2. С. 329.

153. В. Ф. Раевский. Мой арест // ПВС. Т. 1. С. 366.

154. В. Ф. Раевский. Материалы о жизни и революционной деятельности. В 2 тт. Иркутск, 1980. Т. 2. С. 377–378.

155. В энциклопедической статье о Пушкине В. Ф. Раевский назван «человеком выдающегося ума и большого образования». (Гершензон Д. Пушкин А. С. // БСЭ. М., 1940. Т. 47. Стлб. 653.)

156. Нечетные цитаты взяты из стихов Раевского, четные принадлежат Пушкину (ода «Наполеон»).

157. См. В. Ф. Раевский. Вечер в Кишиневе // ПВС. Т. 1. С. 359–361.

158. И. П. Липранди. Из дневника и воспоминаний // ПВС. Т. 1. С. 295.

159. М. А. Цявловский. Стихотворения, обращенные к декабристу В. Ф. Раевскому // М. А. Цявловский. Статьи о Пушкине. М., 1962. С. 15–27.

160. Цит. по: М. А. Цявловский. Ук. соч. С. 17.

161. См. Ю. Г. Оксман. Новые тексты поэмы «Войнаровский» // «Литературное наследство». 1954. Т. 59. С. 54.

162. Декабристы. М., 1951. С. 60.

163. М. А. Цявловский. Ук. соч. С. 19–20.

164. См., напр.: Н. Л. Дмитриева. Пушкинские эпиграммы «на Аглаю» и жанр французской гривуазной эпиграммы // Пушкин: Исследования и материалы. СПб., 2004. Т. XVI/XVII. С. 126–130.

165. В. В. Вересаев. Невыдуманные рассказы о прошлом. М., 1984. С. 339–340.

166. Б. В. Томашевский. Пушкин. 2-е изд. М., 1990. Т. 2. С. 159.

167. И. П. Липранди. Из дневника и воспоминаний // ПВС. Т. 1. Прим. к стр. 292.

168. П. И. Долгоруков. Ук. соч. С. 352.

169. См. В. Н. Кузнецов. Философское творчество Вольтера и современность // Вольтер. Философские сочинения. М., 1988. С. 17.

170. Плутарх. Сравнительные жизнеописания в двух томах. М., 1994. Клеомен, 23.2. Вообще образ Тиртея в русской культуре на рубеже XVIII–XIX веков служил узловой точкой, где поэтическое служение соприкасается с ратной доблестью. Достаточно вспомнить знаменитую статью Н. М. Карамзина «Нечто о науках, искусствах и просвещении» (1794). См. Н. М. Карамзин. Избранные статьи и письма. М., 1982. С. 47.

171. П. И. Долгоруков. Ук. соч. С. 352.

172. И. П. Липранди. Из дневника и воспоминаний // ПВС. Т. 1. С. 324.

173. Там же.

174. И. П. Липранди. Ук. соч. С. 325.

175. См. П. И. Долгоруков. Ук. соч. С. 353.

176. Благой. С. 18.

177. Б. В. Томашевский. Пушкин. 2-е изд. В 2-х тт. М., 1990. Т. 2. С. 172.

178. Л. П. Гроссман. Пушкин. Серия ЖЗЛ. М., 1960. C. 213.

179. Е. Г. Эткинд. Божественный глагол. М., 1999. С. 360.

180. Фридрих Ницше. Так говорил Заратустра. М. 1990. С. 111.

181. И. И. Лажечников. Знакомство мое с Пушкиным: (Из моих памятных записок) // ПВС. С. 168.

182. Л. С. Пушкин. Биографическое известие об А. С. Пушкине до 1826 года // ПВС. С. 48.

183. Н. А. Маркевич. Из воспоминаний // ПВС. Т. 1. С. 156.

184. Цит. по: ПВЖ. Т. 2. С. 93.

185. И. И. Пущин. Записки о Пушкине // ПВС. Т. 1. С. 85.

186. Лотман. С. 115.

187. Лотман. С. 57.

188. М. Ф. Де-Пуле со слов одного из учеников Понятовского. «Русский Архив», 1879, III, 136. Цит. по: ПВЖ. Т. 2, С. 128.

189. Ф. Ф. Вигель. Из «Записок» // ПВС. Т. 1. С. 215.

190. И. П. Липранди. Из дневника и воспоминаний // ПВС. Т. 1. С. 340.

191. И. П. Липранди. Ук. соч. С. 315.

192. Цит. по: Анненков. Пушкин. С. 183.

193. См. ПВЖ, Т. 2. С. 212.

194. Лотман. С. 95.

195. Е. Г. Эткинд. Божественный глагол. М., 1999. С. 362.

196. См. Я. Л. Левкович. Три письма Пушкина о Греческой революции 1821 года // Временник Пушкинской комиссии. Л., 1987. Вып. 21. С. 16–23.

197. Я. Л. Левкович. Ук. соч. С. 20.

198. «По официальным данным, в Одессе в июне 1821 г. число беженцев достигло 4000 человек, в Кишиневе — около 1000 человек». (Г. Л. Арш. Этеристское движение в России: Освободительная борьба греческого народа в начале XIX в. и русско-греческие связи, М., 1970. С. 332.)

199. Я. Л. Левкович. Ук. соч. С. 23.

200. Сочинения Байрона, под ред. С. А. Венгерова, СПб.: Издание Брокгауз-Ефрон, 1904–1905. Т. 1. С. 493. Примечание написано в 1811 г. Цит. по: Модзалевский. Примечания. Т. 1. С. 334–335.

201. Ю. И. Дружников. Узник России. М., 1993. С. 130.

202. Н. О. Лернер. Воронцов о Пушкине: Неизданный донос // Пушкин и его современники: Материалы и исследования. СПб., 1913. Вып. XVI. С. 69.

203. См. Лотман. С. 85.

204. Ю. В. Лебедев. Литература. 10 класс. Учебник для общеобразовательных учреждений. В 2-х чч. М., 2007. Ч. 1. С. 83.

205. А. Труайя. Александр Пушкин. М., СПб. 2006. С. 296.

206. Ю. В. Лебедев. Ук. соч. С. 83.

207. Цит. по: Н. Свирин. Пушкин и греческое восстание // «Знамя», 1936, кн. II, ноябрь. С. 220.

208. Лотман. С. 85–86.

209. Скажем, И. П. Липранди вспоминает, как после пьяной ссоры в трактире Пушкин «начал бранить себя за свою арабскую кровь» (И. П. Липранди. Из дневника и воспоминаний // ПВС. Т. 1. С. 315). Таких примеров немало.

210. См. М. Йыэсте. Заметки к теме «Пушкин и Овидий» // Русская филология. Вып. 2: Сб. студ. науч. работ. Тарту, 1967. С. 171–190.

211. Ю. М. Лотман. О поэтах и поэзии. СПб., 1996. С. 108.

212. Там же. С. 108 и 109.

213. Лотман. С. 184, 50 и 80.

214. Пер. с франц. Б. Л. Модзалевского // Модзалевский. Примечания. Т. 1. С. 524.

215. Э. Фромм. Бегство от свободы. М., 2008. С. 62.

216. О. Э. Мандельштам. Четвертая проза // О. Э. Мандельштам. Сочинения. В 2-х тт. М., 1990. Т. 2. С. 92.

217. Н. О. Лернер. Воронцов о Пушкине: Неизданный донос // Пушкин и его современники: Материалы и исследования. СПб., 1913. Вып. XVI. С. 70.

218. И. И. Пущин. Записки о Пушкине // ПВС. Т. 1. С. 94.

219. И. П. Липранди. Из дневника и воспоминаний // ПВС. Т. 1. С. 332–333.

220. Там же. С. 326.

221. См. Лотман. С. 86.

222. Пушкин в передаче А. Г. Хомутовой. «Русский Архив», 1867, стр. 1066 (франц.). Цит. по: ПВЖ. Т. 2. С. 288.

223. См. С. В. Березкина. Вокруг запрещения журнала «Европеец» // Временник Пушкинской комиссии: Сб. науч. тр. СПб., 2004. Вып. 29. С. 231.

224. См. В. Э. Вацуро, М. И. Гиллельсон. Сквозь «умственные плотины». М., 1986. www.

225. См. Н. К. Пиксанов. Несостоявшаяся газета Пушкина «Дневник» (1831–1832) // Пушкин и его современники: Материалы и исследования. Спб., 1907. Вып. 5. С. 47, 53–56.

226. Цит. по: Пиксанов. Ук. соч. С. 53.

227. Кн. П. А. Вяземский. Полн. собр. соч., II, 370. Цит. по: ПВЖ, Т. 3. С. 109. Хотя Вяземский здесь говорит о журнале «Современник», его слова безусловно следует отнести и к предшествовавшим намерениям Пушкина издавать газету.

228. См. А. А. Долинин. Из разысканий вокруг «Анчара». Пушкинская конференция в Стэнфорде, 1999: Материалы и исследования. М., 2001. С. 11–41.

229. М. П. Погодин. Из «Дневника» // ПВС. Т. 2. С. 26.

230. М. П. Погодин. Ук. соч. С. 27.

231. См., напр.: Модзалевский. Примечания. Т. 2. С. 441–442.

232. См. прим. Т. Г. Цявловской к стих. «Чаадаеву („В стране, где я забыл…“)» в Собрании сочинений А. С. Пушкина в 10 томах. М., 1959–1962 гг. Т. 1. С. 148. Также: Лотман. С. 53–55.

233. См. Пушкин: Письма последних лет, 1834–1837. Л., 1969. С. 329.

234. См. Примечания // Письма последних лет, 1834–1837. Л., 1969. С. 313.

235. Нащокин рассказывал Бартеневу, будто поэт у императора «выпросил прощение одному офицеру, который за то, что выпустил из-под надзору кн. Оболенского, был разжалован в солдаты и встретился с Пушкиным во время его путешествия в Арзрум». (П. В. Нащокин, В. А. Нащокина. Рассказы о Пушкине, записанные П. И. Бартеневым // ПВС. Т. 2. С. 224.) Однако никаких документальных подтверждений этому рассказу не найдено (См. Ук. изд. С. 528, прим. 8.). В любом случае речь здесь идет не о ходатайстве за декабриста.

236. А. О. Смирнова-Россет. Записки. М., 2003. С. 115.

237. И. П. Липранди. Из дневника и воспоминаний // ПВС. Т. 1. С. 313.

238. М. П. Погодин. Из «Дневника» // ПВС. Т. 2. С. 18.

239. Облачкин. Воспоминание о Пушкине // ПВС. Т. 2. С. 352.

240. Н. А. Полевой. «Московский Телеграф», 1827, ч. XV, отд. 2, стр. 33. Цит. по: ПВЖ, Т. 2. С. 329.

241. И. И. Пущин. Записки о Пушкине // ПВС. Т. 1. С. 71.

242. Ф. Ф. Вигель. Из «Записок» // ПВС. Т. 1. С. 213.

243. М. И. Пущин. Встреча с Пушкиным за Кавказом // ПВС. Т. 2. С. 99.

244. «Русская Старина», 1874 г., Т. X. С. 694–695. Цит. по: Модзалевский. Примечания. Т. 2. С. 210.

245. См. напр.: Модзалевский. Примечания. Т. 2. С. 271.

246. Цит. по: ПВЖ, Т. 2. С. 103.

247. В. В. Вересаев. Пушкин в жизни. Вып. 1, «Новая Москва», 1926. С. 62.

248. Л. С. Пушкин. Биографическое известие об А. С. Пушкине до 1826 года // ПВС. Т. 1. С. 48–49.

249. С. А. Соболевский. Из статьи «Таинственные приметы в жизни Пушкина» // ПВС. Т. 2. С. 9.

250. М. П. Погодин. Из «Дневника» // ПВС. Т. 2. С. 18.

251. В. А. Нащокина. Рассказы о Пушкине // ПВС. Т. 2. С. 238.

252. Л. Я. Гинзбург. Записи 1930 года // Л. Я. Гинзбург. Записные книжки. М., 1999. С. 108.

253. Собр. соч. А. С. Пушкина. В 10-ти тт. М., 1959, Т. 2. www.

254. Толковый словарь живого великорусского языка Владимира Даля. В 4-х тт. 2-е изд., СПб., 1882, Т. 3, С. 542.

255. БСЭ. www.

256. Там же.

257. По мнению бывшего лицеиста М. А. Корфа, «Пушкин представлял тип самого грязного разврата» и «проводил дни и ночи в беспрерывной цепи вакханалий и оргий, с первыми и самыми отъявленными тогдашними повесами» (М. А. Корф. Записка о Пушкине // ПВС. Т. 1. С. 104).

Вряд ли Корф, недолюбливавший Пушкина, грешит здесь против истины. Вот что пишет близкий, преданный друг поэта А. И. Тургенев: «Праздная леность, как грозный истребитель всего прекрасного и всякого таланта, парит над Пушкиным… Пушкин по утрам рассказывает Жуковскому, где он всю ночь не спал; целый день делает визиты блядям, мне и кн. Голицыной, а ввечеру иногда играет в банк…» (А. И. Тургенев — кн. П. А. Вяземскому, 4-го сент. 1818 г. «Остафьевский Архив», Т. I. С. 119).

258. Цит. по: ПВЖ, Т. 2, С. 256.

259. Цит. по: Переписка А. С. Пушкина. В 2-х тт. М., 1982. Т. 1. С. 466.

260. Эвфонию в пушкинском творчестве изучали А. Белый, В. Я. Брюсов, Б. М. Эйхенбаум и П. Бицилли. Фундаментальная значимость их наблюдений осталась в пушкинистике недооцененной.

261. Собр. соч. А. С. Пушкина. В 10-ти тт. М., 1959, Т. 2. www.

262. Б. В. Томашевский. Пушкин. 2-е изд. М., 1990. Т. 2. С. 172.

263. Там же. С. 174.

264. Там же. С. 175.

265. Л. П. Гроссман. Пушкин. Серия ЖЗЛ. 3-е изд. М., 1960. C. 212–213.

266. Там же. C. 213.

267. С. М. Бонди. Рождение реализма в творчестве Пушкина // С. М. Бонди. О Пушкине: Статьи и исследования. М., 1978. С. 92–93.

268. А. И. Рейтблат. Как Пушкин вышел в гении. М., 2001. С. 14.

269. Там же. С. 15.

270. Р. Ш. [Шор Р.] Катахреза // Литературная энциклопедия: В 11 т. [М.], 1929–1939. Т. 5. Стлб. 158–159.

271. В. Гаевский. Дельвиг. «Современник», 1853, № 2, III, С. 67. Цит. по: ПВЖ, Т. 2. С. 58.

272. Летопись жизни и творчества Александра Пушкина. В 4-х т. М., 1999. Т. 1. С. 40.

273. Там же. С. 44.

274. ПВЖ, Т. 2. С. 59.

275. Д-р Станислав Моравский. «Воспоминания», Красная Газета, 1928, № 318 (польск.). Цит. по ПВЖ, Т. 2. С. 359.

276. Томас Рэйкс. 24 дек. 1829 г. Т. Rakes. A Visit to St. Petersburg in the winter of 1829–1830. London, 1838 [Рэйкс Томас. Посещение Петербурга в зиму 1829–1830 гг. Лондон, 1838 г. (англ.)]. Пушкин и его современники. Л., 1927. Вып. XXXI–XXXII. С. 106.

277. А. Труайя. Александр Пушкин. М., 2006. С. 247.

278. В. Н. Олин. Критический взгляд на «Бахчисарайский фонтан», соч. А. Пушкина // Пушкин в прижизненной критике, 1820–1827. СПб., 1996. С. 201.

279. Н. М. Карамзин. Письма к И. И. Дмитриеву // Н. М. Карамзин. Избранные статьи и письма. М. 1982. С. 189.

280. Н. М. Карамзин. Письма к П. А. Вяземскому // Н. М. Карамзин. Избранные статьи и письма. М. 1982. С. 214.

281. Н. М. Карамзин. Письма к И. И. Дмитриеву // Н. М. Карамзин. Избранные статьи и письма. М. 1982. С. 195.

282. П. А. Вяземский. «Цыганы». Поэма Пушкина // Пушкин в прижизненной критике, 1820–1827. СПб., 1996. С. 318.

283. В. Г. Белинский. Сочинения Александра Пушкина. Статья седьмая // Белинский. Т. 7. С. 412.

284. Там же. С. 625.

285. «Псковская губерния» № 48 (169), 17–23 декабря 2003 г. www.

286. Лотман. С. 89.

287. Лотман. С. 87, 90.

288. С. Г. Бочаров. Ты человечество презрел. «Новый Мир» 2002, № 8.

289. Там же.

290. Там же.

291. Модзалевский. Примечания. Т. 1. С. 293.

292. Там же. С. 292–293.

293. Там же. С. 294.

294. Об осторожности А. И. Тургенева мы можем судить по воспоминаниям И. И. Пущина: «Перед отъездом, на вечере у того же князя Голицына, встретился я с А. И. Тургеневым, который незадолго до того приехал в Москву. Я подсел к нему и спрашиваю: не имеет ли он каких-нибудь поручений к Пушкину, потому что я в генваре буду у него. „Как! Вы хотите к нему ехать? Разве не знаете, что он под двойным надзором — и полицейским и духовным?“ — „Все это знаю; но знаю также, что нельзя не навестить друга после пятилетней разлуки в теперешнем его положении, особенно когда буду от него с небольшим в ста верстах. Если не пустят к нему, уеду назад“. — „Не советовал бы, впрочем, делайте, как знаете“, — прибавил Тургенев». (И. И. Пущин. Записки о Пушкине // ПВС. Т. 1. С. 91.) Ну, а Пушкин, разумеется, хорошо изучил натуру своего старшего собрата не по мемуарам.

295. 12 ноября 1817 г. А. И. Тургенев писал В. А. Жуковскому: «Посылаю послание ко мне Пушкина-Сверчка, которого я ежедневно браню за его леность и нерадение о собственном образовании. К этому присоединились и вкус к площадному волокитству, и вольнодумство, также площадное, 18 столетия». (Цит. по: Модзалевский. Примечания. Т. 1. С. 191.

296. Модзалевский. Примечания. Т. 1. С. 294.

297. Вероятнее всего, строфу «Паситесь, мирные народы…» содержало не дошедшее до нас письмо кн. П. А. Вяземскому.

298. Цит. по: Модзалевский. Примечания. Т. 1. С. 269.

299. И. Н. Медведева. Пушкинская элегия 1820-х годов и «Демон» // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1941. [Вып.] 6. С. 67.

300. См.: В. Яковлев. Отзывы о Пушкине. Одесса, 1887. С. 73–74.

301. Цит. по: Г. Ф. Шершеневич. История философии права. М., 1906 г. www.

302. См. напр.: «Жил на свете рыцарь бедный…» (1829) и «Мадона» («Не множеством картин старинных мастеров…») (1830). Следует учитывать отличие между мотивами евангельскими и ветхозаветными, например, в стихотворении «Пророк» (1826).

303. Справка Департамента полиции о масонах в России / Публ. [вступ. ст. и примеч.] В. Е. Корнеева // Российский Архив: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX вв.: Альманах. М., 1995. Вып. VI. С. 448.

304. См. Т. О. Соколовская. Раннее масонство Александровского времени // Масонство в его прошлом и настоящем. Под ред. С. П. Мельгунова и Н. П. Сидорова. Т.2. Изд. 2-е. М., 1991. С. 176.

305. Б. Башилов. История масонства. М., 2004. С. 347.

306. Остафьевский Архив. Т. III, С. 6. Цит. по: Модзалевский. Примечания. Т. 1. С. 295.

307. К. Поппер. Предположения и опровержения. М. 2004. С. 383.

308. Там же.

309. С. Г. Бочаров. «Ты человечество презрел». «Новый Мир» 2002, № 8.

310. И. З. Сурат. Библейское и личное в текстах Пушкина // Московский пушкинист, VII. М., 2000. С. 93.

311. См. А. И. Рейтблат. Как Пушкин вышел в гении. М., 2001. С. 14, 15.

312. Г. П. Федотов. Певец империи и свободы // ПФК. С. 370.

313. Ю. М. Лотман. «Евгений Онегин»: Комментарий. // Лотман. С. 581.

314. Г. П. Федотов. Ук. соч. // ПФК. С. 370.

315. Там же.

316. Р. В. Иезуитова. Эволюция образа Пушкина в русской поэзии XIX века // Пушкин: Исследования и материалы. Л., 1967. Т. 5. С. 113.

317. Д. Мирский. Проблема Пушкина // «Литературное наследство». Т. 16–18. М., 1934. С. 101.

318. «В письмах Пушкина того времени (почти полностью посвященных чисто литературным и деловым вопросам) то и дело прорываются жалобы на скуку, злые ноты, так несвойственные вообще пушкинскому характеру», — с некоторым удивлением отмечает С. М. Бонди, не понимавший, откуда взялось «его новое настроение — какое-то ощущение тоски, скуки, какая-то озлобленность». (С. М. Бонди. Рождение реализма в творчестве Пушкина // С. М. Бонди. О Пушкине: Статьи и исследования. М., 1978. С. 66.)

319. Д. Мирский. Ук. соч. С. 111.

320. В. В. Набоков. Пушкин, или Правда и правдоподобие // В. В. Набоков. Лекции по русской литературе. М., 1996. С. 423.

321. М. Горький. Собрание сочинений. М., 1955. Т. 29. С. 303.

322. В. Кирпотин. Александр Сергеевич Пушкин. М., 1937. С. 152.

323. И. А. Ильин. Пророческое призвание Пушкина // ПФК. С. 335, 336, 354.

324. М. Лунин. Письмо от 22 октября 1839 г. // Декабристы. М., 1951. С. 521–522.

Часть 2. «Лира непреклонная»

1. Т. Г. Цявловская. Неясные места биографии Пушкина // Пушкин: Исследования и материалы. М.; Л., 1962. Т. 4. С. 32.

2. См. Н. Я. Эйдельман. Пушкин. Из биографии и творчества. 1826–1837. М., 1987. С. 24.

3. Пушкин в передаче А. Г. Хомутовой // «Русский Архив», 1867. Стлб. 1065–1068. Цит. по: ПВЖ. Т. 2. С. 288.

4. В. Ф. Ходасевич. Пушкин и Николай I // В. Ф. Ходасевич. Книги и люди, М., 2002. С. 137.

5. Бар. А. А. Дельвиг — П. А. Осиповой, 15 сент. 1826 г. «Русский Архив», 1864, III, С. 141. Цит. по: ПВЖ. Т. 2. С. 290.

6. Б. Л. Модзалевский. Пушкин под тайным надзором // Б. Л. Модзалевский. Пушкин и его современники. СПб., 1999. С. 100.

7. Отрывок о Пушкине из опубликованных в 1873 г. под псевдонимом Ю. Саса мемуаров перевел на русский язык и прокомментировал В. Ф. Ходасевич в упомянутой выше статье «Пушкин и Николай I» (в газете «Возрождение», 1938, №№ 4118–4119).

8. В. С. Непомнящий. Поэзия и судьба. М., 1987. С. 123.

9. Благой. С. 45.

10. А. И. Герцен. Собр. соч. в 30-ти тт. М., 1956. Т. 7. С. 541.

11. Благой. С. 46.

12. П. А. Вяземский. Мицкевич о Пушкине // ПВС. Т. 1. С. 124.

13. Благой. С. 676.

14. См. А. Ф. Смирнов. Примечания // Н. А. Добролюбов. Избранные статьи. М., 1980.

15. Ю. М. Лотман. Александр Сергеевич Пушкин: Биография писателя // Лотман. С. 113.

16. Свидетельство М. М. Попова, чиновника III Отделения. «Русская Старина», 1874, № 8, 691. Цит. по: ПВЖ, Т. 2. С. 239.

17. «К последним праздникам коронации возвратился в Москву князь Вяземский. Узнав о том, Пушкин бросился к нему, но не застал дома, и, когда ему сказали, что князь уехал в баню, Пушкин явился туда, так что первое их свидание после многолетнего житья в разных местах было в номерной бане». (П. И. Бартенев со слов кн. В. Ф. Вяземской. «Русский Архив», 1888, II, 307. Цит. по: ПВЖ. Т. 2. С. 294.)

18. Граф М. А. Корф. Записки. «Русская Старина». 1900. Т. 101. С. 574. Цит. по: ПВЖ. Т. 2. С. 288.

19. См., напр., урезанную цитату в: М. А. Корф. Записка о Пушкине // ПВС. Т. 1. С. 106.

20. А. С. Пушкин. Полное собрание сочинений: В 10-ти тт. Л., 1977–1979. Т. 10. С. 495.

21. П. И. Бартенев. Русский Архив. 1865. С. 96 и 389. Цит. по: ПВЖ. Т. 2. С. 293.

22. Благой. С. 44.

23. См. там же.

24. Ю. М. Лотман. Несколько добавочных замечаний к вопросу о разговоре Пушкина с Николаем I 8 сентября 1826 года // Лотман. С. 367.

25. Там же.

26. Ю. И. Дружников. Фига в кармане как условие выживания // Ю. И. Дружников. Дуэль с пушкинистами. М. 2001. www.

27. Н. Я. Эйдельман. Пушкин. Из биографии и творчества. 1826–1837. М., 1987. С. 44.

28. Благой. С. 47.

29. Там же.

30. В. Э. Вацуро. Пушкин в сознании современников // ПВС. Т. 1. С. 11.

31. Цит. по: Модзалевский. Т. 2. С. 54.

32. В. С. Непомнящий. Поэзия и судьба. М., 1987. С. 123.

33. П. А. Вяземский писал 31 июля 1826 г. из Ревеля: «Я видел твое письмо в Петербурге: оно показалось мне сухо, холодно и не довольно убедительно. На твоем месте написал бы я другое и отправил в Москву» (XIII, 289). См. Модзалевский. Т. 2. С. 172–174.

34. Непомнящий. Ук. соч. С. 126.

35. Там же.

36. Н. Я. Эйдельман. Пушкин. Из биографии и творчества. 1826–1837. М., 1987. С. 120.

37. Там же.

38. В. С. Непомнящий. Поэзия и судьба. М., 1987. С. 121.

39. И. И. Пущин. Записки о Пушкине. Письма. М., 1989. С. 145.

40. Там же. С. 469.

41. «Северная Пчела», № 30 за 1830 г., от 11 марта. Цит. по: П. Н. Столпянский. Пушкин и «Северная пчела» (1825–1837) // Пушкин и его современники: Материалы и исследования. Пг., 1916. Вып. XXIII/XXIV. С. 164.

42. Н. А. Мельгунов — С. П. Шевыреву, 21 декабря 1831 г. Цит. по: А. И. Кирпичников. Очерки по истории новой русской литературы. Т. II, изд. 2-е, М., 1903. С. 167–168.

43. См. Письмо П. А. Плетнева Я. К. Гроту, 8 ноября 1841 г. // Переписка Я. К. Грота с П. А. Плетневым. СПб., 1896. Т. 2. С. 114.

44. Б. В. Томашевский. Основные этапы изучения Пушкина // Б. В. Томашевский. Пушкин. Работы разных лет. М., 1990. С. 643.

45. Я. Л. Левкович. Биография // Пушкин: Итоги и проблемы изучения. — М.; Л., 1966. С. 287.

46. Там же.

47. См. Д. Д. Благой. Социология творчества Пушкина. 2-е изд. М. 1931.

48. Я. Л. Левкович. Ук. соч. С. 287.

49. Л. Н. Войтоловский. Пушкин и его современность. «Красная новь», 1925, № 6. С. 256.

50. См. В. И. Бойчевский. Войтоловский // Литературная энциклопедия: В 11 т. [М.], 1929–1939. Т. 2. Стб. 278–280.

51. В. Я. Брюсов. Мой Пушкин. М-Л., 1929. С. 301.

52. А. Цейтлин. Наследство Пушкина // [А. С. Пушкин: Исследования и материалы] / (Лит. наследство; Т. 16–18). М.: Журнально-газетное объединение, 1934. С. 6.

53. Там же.

54. Д. Мирский. Проблема Пушкина // [А. С. Пушкин: Исследования и материалы] / Лит. наследство. М.: Журнально-газетное объединение, 1934. Т. 16–18. С. 101.

55. См. В. В. Гиппиус. Проблема Пушкина: По поводу статьи Д. Мирского «Проблема Пушкина» (Лит. наследство. 1934. № 16/18) // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1936. [Вып.] 1. С. 253–261.

56. Ю. В. Лебедев. Литература. 10-й класс. Учебник для общеобразовательных учреждений. В 2-х чч. М., 2007. Ч. 1. С. 106, 107.

57. История руской литературы XIX века. 1800–1830-е годы. Учебник для вузов. 2-е изд., доп. М., 2008. С. 258.

58. Т. Г. Цявловская. Неясные места биографии Пушкина // Пушкин: Исследования и материалы. М.; Л., 1962. Т. 4. С. 31.

59. Н. Н. Скатов. Русский гений. М., 1987. С. 269.

60. Ук. соч. С. 270.

61. См. записки гр. М. А. Корфа, прим. № 18.

62. Пушкин в юности как минимум дважды страдал от гонореи, см. прим. № 258 и 259 к части 1, «Певец свободы».

63. Цит. по: А. Н. Петров. Скобелев и Пушкин. «Русская старина», 1871, т. IV, декабрь, стр. 670, 673.

64. Цявловский М. А. Хронологическая канва биографии А. С. Пушкина // Путеводитель по Пушкину. М.; Л., 1931. С. 12.

65. Цит. по: П. Е. Щеголев. Император Николай I и Пушкин в 1826 году // П. Е. Щеголев. Певцы русской свободы. М., 1987. С. 312.

66. Там же.

67. Ук. соч. С. 311.

68. Б. Л. Модзалевский. Пушкин под тайным надзором // Б. Л. Модзалевский. Пушкин и его современники. СПб., 1999. С. 78. (франц.)

69. Б. Л. Модзалевский. Ук. соч. С. 75.

70. Там же.

71. См. Л. П. Гроссман. Пушкин. 3-е изд. Серия ЖЗЛ. М., 1960. С. 289.

72. Цит. по: П. Е. Щеголев. Ук. соч. С. 311.

73. Б. Л. Модзалевский. Эпизод из жизни Пушкина. Красная Газета, 1927. № 34. Цит. по: ПВЖ. Т. 2. С. 277.

74. П. Е. Щеголев. Ук. соч. С. 316.

75. А. Шилов. К биографии Пушкина. «Былое», 1918, № 2. С. 72.

76. Б. Л. Модзалевский. Пушкин под тайным надзором // Б. Л. Модзалевский. Пушкин и его современники. СПб., 1999. С. 79.

77. Там же.

78. Здесь и далее черновик «Записки о Пушкине» А. К. Бошняка цитируется по изданию: Б. Л. Модзалевский. Пушкин под тайным надзором // Б. Л. Модзалевский. Пушкин и его современники. СПб., 1999. С. 80–84.

79. Н. Я. Эйдельман. Пушкин и декабристы: Из истории взаимоотношений. М., 1979. С. 390.

80. Бошняк. Записка о Пушкине. С. 82.

81. Там же. С. 80, 82.

82. Русский Архив. 1899. II. С. 344. См. ПВЖ. Т. 2. С. 162.

83. Анненков. Материалы. С. 151.

84. Бошняк. Записка о Пушкине. С. 80, 83.

85. Б. Л. Модзалевский. Пушкин под тайным надзором. С. 84–85.

86. См. Н. Я. Эйдельман. Пушкин и декабристы: Из истории взаимоотношений. М., 1979. С. 400.

87. См. Н. Я. Эйдельман. Ук. соч. С. 382, 398.

88. Бошняк. Записка о Пушкине. С. 82.

89. Там же. С. 80–81.

90. Там же. С. 80, 83.

91. Там же. С. 81.

92. Там же. С. 83.

93. См. М. А. Цявловский. Хронологическая канва биографии А. С. Пушкина // Путеводитель по Пушкину. М.; Л., 1931. С. 13.

94. Коронация императора Николая I и его супруги императрицы Александры Федоровны состоялась 22 августа 1826 г. в Успенском соборе Московского Кремля.

95. Цит. по: П. Е. Щеголев. Ук. соч. С. 331.

96. См. П. Е. Щеголев. Ук. соч. С. 330–331.

97. См. П. Е. Щеголев. Ук. соч. С. 315.

98. См. Там же. С. 321.

99. См.: Там же. С. 327–332.

100. Напр., Ю. М. Лотман пишет о Николае I: «Он получил весьма посредственное образование и обладал кругозором фрунтового командира» (Лотман. С. 112).

101. П. Е. Щеголев. Ук. соч. С. 332.

102. Ф. Ф. Вигель. Из «Записок» // ПВС. Т. 1. С. 221–222.

103. А. С. Пушкин. Показание по делу об элегии «Андре Шенье», 27 января 1827 г. В Москве // Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: В 10-ти тт. Л., 1977–1979. Т. 10. С. 494.

104. Цит. по: П. Е. Щеголев. Ук. соч. С. 335.

105. А. С. Пушкин. Ук. соч. С. 494.

106. П. Е. Щеголев. Ук. соч. С. 309.

107. С. М. Бонди. Рождение реализма в творчестве Пушкина // С. М. Бонди. О Пушкине: Статьи и исследования. М., 1978. С. 167.

108. Лотман. С. 100.

109. Там же. С. 175.

110. Д. Мирский. Проблема Пушкина // [А. С. Пушкин: Исследования и материалы] (Лит. наследство; Т. 16–18). М., 1934. С. 105.

111. См. мемуары И. И. Липранди, прим. № 175 к части 1, «Певец свободы».

112. В. Г. Белинский. Сочинения Александра Пушкина. Статья пятая // Белинский. Т. 7. С. 344.

113. Ук. соч. С. 346.

114. Д. И. Писарев. Лирика Пушкина // Писарев Д. И. Сочинения. В 4 т. М., 1958. Т. 3. С. 403.

115. А. Н. Шишкина. Писарев // История русской литературы: В 10-ти тт… М.; Л., 1941–1956. Т. VIII. Литература шестидесятых годов. Ч. 1. С. 245, 253.

116. Абрам Терц (Андрей Синявский). Прогулки с Пушкиным // Абрам Терц. Собр. соч. в 2-х тт. М., 1992. Т. 1., www.

117. Н. Я. Эйдельман. Пушкин и декабристы: Из истории взаимоотношений. М., 1979. С. 304.

118. Благой. С. 20.

119. См. выше, прим. № 102.

120. Б. В. Томашевский. Пушкин (Опыт изучения творческого развития). 2-е изд. В 2-х тт. М., 1990. Т. 2. С. 326.

121. Б. В. Томашевский. Пушкин (Опыт изучения творческого развития). 2-е изд. В 2-х тт. М., 1990. Т. 2. С. 321.

122. Ук. соч. С. 321.

123. Ук. соч. С. 324.

124. Ук. соч. С. 321.

125. Там же.

126. Ук. соч. С. 326.

127. Ук. соч. С. 322.

128. Ук. соч. С. 324.

129. Остафьевский архив князей Вяземских. 1824–1836. СПб., 1899. Т. III. С. 73–74.

130. См. выше, прим. № 69.

131. См. Н. Я. Эйдельман. Пушкин и декабристы: Из истории взаимоотношений. М., 1979. С. 306.

132. В. Б. Сандомирская. Андрей Шенье // Стихотворения Пушкина 1820–1830-х годов. Л., 1974. С. 12.

133. Пушкин. Соч., под ред. С. А. Венгерова. В 6-ти тт. СПб., 1907–1915. Т. II. С. 526.

134. М. А. Цявловский. Хронологическая канва биографии А. С. Пушкина // Путеводитель по Пушкину. М.; Л., 1931. С. 12.

135. Е. Г. Эткинд. Божественный глагол: Пушкин, прочитанный в России и во Франции. М., 1999. С. 163.

136. В. Д. Рак. Шенье // Пушкин: Исследования и материалы. СПб., 2004. Т. XVIII/XIX. С. 386.

137. Модзалевский. Т. 1. С. 534.

138. Б. В. Томашевский. Об историзме Пушкина. // Б. В. Томашевский. Пушкин. Работы разных лет. М., 1990. С. 150.

139. С. М. Бонди. Драматургия Пушкина // С. М. Бонди. О Пушкине: Статьи и исследования. М., 1978. С. 198.

140. Г. А. Гуковский. Пушкин и проблемы реалистического стиля. — М., 1957. С. 11.

141. Г. О. Винокур. Комментарии к «Борису Годунову» // Пушкин, Полн. собр. соч., изд. Академии наук, 1935. Т. 7. С. 477.

142. Ю. И. Дружников. Хроника вторая, «Досье беглеца», глава тринадцатая, «Честь имею донести» // Юрий Дружников. Узник России. М., 2003, www.

143. Б. В. Томашевский. Пушкин и итальянская опера // Пушкин и его современники: Материалы и исследования. Л., 1927. Вып. XXXI–XXXII. С. 57.

144. Н. В. Измайлов. Два документа в творчестве Пушкина: («Приметы» Отрепьева и «приметы» Дубровского) // Пушкин: Исследования и материалы. Л., 1982. Т. 10. С. 306.

145. Н. М. Карамзин. История государства Российского. Изд. 5-е. В 3-х кн. с прил. СПб., 1842–1844. Кн. 3. Т. XI. Гл. II. Стлб. 76. В примечании № 250 к Гл. II. Т. XI. Карамзин ссылается на шесть источников описания внешности Самозванца. Один из них противоречит остальным: «Рострига ростом мал», но далее краски сгущаются: «лице не Царского достояния», «тело вельми помраченно». Портрет явно тенденциозен и непривлекателен, однако из него Пушкиным извлечена одна деталь, причем лишь та, которая соответствует облику самого драматурга.

146. И. Л. Альми. Об автобиографическом подтексте двух эпизодов в произведениях А. С. Пушкина // Пушкинские чтения: Сборник статей. Таллин, 1990. С. 58–70, www.

147. Там же.

148. Н. М. Карамзин. История государства Российского. Изд. 5-е. В 3-х кн. с прил. СПб., 1842–1844. Кн. 3. Т. XI. Гл. II. Стлб. 95.

149. Ук. соч. Т. XI. Гл. II. Примеч. № 272. // Примечания в кн. 3. Стлб. 54.

150. В. Г. Белинский. Сочинения Александра Пушкина. Статья десятая // Белинский. Т. 7. С. 508. Следует отметить, критик употребил это выражение вслед за Н. А. Полевым, писавшим, что Пушкин: «рабски влекся по следам Карамзина в обзоре событий» («Московский телеграф», 1831, ч. 37, № 2. С. 245–246.)

151. См. у Н. М. Карамзина, ук. соч., Т. XI: на протяжении IV главы историк приводит множество примеров того, как Лжедимитрий «исключительно ласкал Поляков», а своих соотечественников «дразнил хвалою иноземцев» (Стлб. 134).

152. Цит. по: Крестьянское движение 1827–1869 годов. Вып. I. М., 1931. С. 54.

153. С. М. Бонди. Драматургия Пушкина // С. М. Бонди. О Пушкине: Статьи и исследования. М., 1978. С. 207.

154. Н. И. Надеждин. «Борис Годунов». Сочинение А. Пушкина. Беседа старых знакомцев // Н. И. Надеждин. Литературная критика. Эстетика. М., 1972. С. 268.

155. И. З. Серман. Пушкин и русская историческая драма 1830-х годов // Пушкин: Исследования и материалы. Л., 1969. Т. 6. С. 122.

156. Н. М. Карамзин. Ук. соч. Т. XI. Гл. III. Стлб. 113.

157. С. А. Соболевский. Из статьи «Таинственные приметы в жизни Пушкина» // ПВС. Т. 2. С. 9.

158. П. В. Нащокин, В. А. Нащокина. Рассказы о Пушкине, записанные П. И. Бартеневым // ПВС. Т. 2. С. 228.

159. М. П. Погодин. Из «Дневника» // ПВС. Т. 2. С. 18.

160. Ю. И. Дружников. Развод Татьяны, в девичестве Лариной // Ю. И. Дружников. Дуэль с пушкинистами. М., 2002 (www).

161. А. А. Гозенпуд. О сценичности и театральной судьбе «Бориса Годунова» // Пушкин: Исследования и материалы. Л., 1967. Т. 5. С. 355.

162. Там же.

163. С. П. Шевырев. Рассказы о Пушкине // ПВС. Т. 2. С. 46.

164. М. П. Погодин. Из «Дневника» // ПВС. Т. 2. С. 17.

165. В. Г. Белинский. Сочинения Александра Пушкина. Статья десятая // Белинский. Т. 7. С. 505.

165. П. В. Анненков. Материалы. С. 125.

166. Белинский. Ук. соч. С. 505.

167. П. А. Катенин. Воспоминания о Пушкине // П. А. Катенин. Размышления и разборы. М., 1981. С. 215.

168. Цит. по: Н. Котляревский. Декабристы. А. И. Одоевский и А. А. Бестужев-Марлинский. Их жизнь и литературная деятельность. СПб., 1907. С. 340.

169. Белинский. Т. 7. С. 530.

170. Г. А. Гуковский. Пушкин и проблемы реалистического стиля. М., 1957. С. 17.

171. Там же. С. 17–18.

172. Письмо от 5 марта 1831 г. Цит. по: А. А. Гозенпуд. О сценичности и театральной судьбе «Бориса Годунова» // Пушкин: Исследования и материалы. Л., 1967. Т. 5. С. 346.

173. Белинский. Т. 7. С. 526.

174. В. Г. Белинский. Сочинения Александра Пушкина. Статья десятая // Белинский. Т. 7. С. 526.

175. «Сын отечества», 1831, № 40, С. 108.

176. Словарь церковно-славянского и русского языка. В 4-х тт. СПб., 1847. Т. 2. С. 194.

177. М. Г. Альтшуллер. Меж двух царей. СПб., 2003. С. 132.

178. Цит. по: Г. О. Винокур. Комментарии к «Борису Годунову» А. С. Пушкина // Г. О. Винокур. Собр. трудов. М., 1999. С. 212–213.

179. Б. В. Томашевский и затем Г. О. Винокур не без оснований считали, что «Замечания на Комедию о царе Борисе и Гришке Отрепьеве» написал Ф. В. Булгарин. См. Г. О. Винокур. Кто был цензором «Бориса Годунова»? // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1936. [Вып.] 1. С. 203–214.

180. Clayton J. D. Dimitry’s Shade: A Reading of Alexander Pushkin’s «Boris Godunov». Evanston, Illinois: Northwestern University Press, 2004. Р. 32. Цит. по: М. Одесский. Новые книги // «Новое литературное обозрение», № 81, www.

181. См. А. М. Гуревич. История и современность в «Борисе Годунове» // Известия АН СССР. Серия литературы и языка. 1984. Т. 43. № 3. С. 206–208.

182. И. З. Серман. Пушкин и русская историческая драма 1830-х годов // Пушкин: Исследования и материалы. Л., 1969. Т. 6. С. 121.

183. Анненков. Материалы. С. 81.

184. Цит. по: С. М. Бонди. Драматургия Пушкина // С. М. Бонди. О Пушкине: Статьи и исследования. М., 1978. С. 197.

185. В. В. Стасов. Собр. соч. В 4-х тт. СПб., 1894. Т. III. С. 364.

186. Измененный финал «Бориса Годунова» в точности соотносится с «рассказом герцога Бекингема Ричарду Глостеру о том, что после его призыва лондонским горожанам кричать: „Да здравствует король наш Ричард!“ они молчали» в хронике Шекспира «Король Ричард III». См. Ю. Д. Левин. Шекспир // Пушкин: Исследования и материалы. СПб., 2004. Т. XVIII/XIX. С. 378.

187. Б. П. Городецкий. Драматургия // Пушкин: Итоги и проблемы изучения. М.; Л., 1966. С. 447.

188. А. А. Гозенпуд. О сценичности и театральной судьбе «Бориса Годунова» // Пушкин: Исследования и материалы. Л., 1967. Т. 5. С. 342.

189. Г. А. Гуковский. Пушкин и проблемы реалистического стиля. М., 1957. С. 37.

190. Г. А. Гуковский. Ук. соч. С. 10.

191. С. М. Бонди. Драматургия Пушкина // С. М. Бонди. О Пушкине: Статьи и исследования. М., 1978. С. 199.

192. Лотман. Пушкин. С. 106.

193. С. М. Бонди. Ук. соч. С. 208.

194. Б. В. Томашевский. Примечания // А. С. Пушкин. Полное собрание сочинений: В 10 т. Л.,1977–1979. Т. 8. С. 370.

195. С. М. Бонди. Черновики Пушкина. М., 1978. С. 137.

196. Благой. С. 42.

197. М. Г. Альтшуллер. Ук. соч. С. 23, 34.

198. С. М. Бонди. Ук. соч. С. 133.

199. См.: А. С. Пушкин. Полн. собр. соч. Под ред. В. Брюсова. М., 1919. Т. 1. С. 256.

200. Б. В. Томашевский. Пушкин. (Опыт изучения творч. развития). М.; Л., 1956–61. Кн. 1–2. Т. 2. С. 438.

201. Б. В. Томашевский. Комментарии // А. С. Пушкин. Полн. собр. соч. В 10-ти тт., Л., 1977–1979. Т. 2. С. 382.

202. См.: Т. Г. Зенгер (Цявловская). Из черновых текстов Пушкина. В сб.: Пушкин — родоначальник новой русской литературы. М., 1941. С. 31–47.

203. См. И. Л. Фейнберг. Читая тетради Пушкина. М., 1985. С. 389–391.

204. А. Белый. Перипатетика Абрама Терца. «Нева», 2008, № 2. www.

205. А. Терц. Ук. соч., www.

206. Н. И. Надеждин. «Борис Годунов». Сочинение А. Пушкина. Беседа старых знакомцев // Н. И. Надеждин. Литературная критика. Эстетика. М., 1972. С. 267. Схоже высказался И. Н. Средний-Камашев: «Мы самого Бориса почти не видим», так как «Самозванец совершенно заслоняет Бориса», да и сам он «не имеет почти живой физиономии». («Сын отечества», 1831, № 40. С. 107–108.})

207. М. И. Цветаева. Пушкин и Пугачев // М. И. Цветаева. Мой Пушкин. Изд. 3-е, доп. М., 1981. С. 94.

208. М. И. Цветаева. Ук. соч. С. 102, 104.

209. О. С. Муравьева. Пушкин и Наполеон: (Пушкинский вариант «наполеоновской легенды») // Пушкин: Исследования и материалы. Л., 1991. Т. 14. С. 11. Уточняя свою мысль, исследовательница там же пишет: «безусловно отрицательная оценка всех деяний Наполеона и безусловное же удовлетворение в связи с его поражением плохо сочетаются с представлением о „чудесном жребии“ „великого человека“».

210. Ук. соч. С. 17.

211. И. Л. Фейнберг. Читая тетради Пушкина. М., 1985. С. 620.

212. С. М. Бонди. Черновики Пушкина. М., 1978. С. 123.

213. В. А. Соллогуб. Из доклада в Обществе любителей российской словесности // ПВС. Т. 2. С. 344.

214. Записки К. А. Полевого. СПб. 1888. С. 204. Цит. по: ПВЖ. Т. 2. С. 306.

215. Там же.

216. Там же.

217. См. выше, прим. № 133 и 135.

218. Б. В. Томашевский. Пушкин и Франция. Л., 1960. С. 180.

219. Например, в дневнике за 1834 г. он прокомметировал закрытие журнала Н. А. Полевого так: «Телеграф достоин был участи своей; мудрено с большей наглостию проповедовать якобинизм перед носом правительства» (XII, 324).

220. Анненков. Пушкин. С. 152.

221. В. В. Вересаев. В двух планах. Статьи о Пушкине. М., 1929. — с. 208.

222. В. В. Вересаев. В защиту Пушкина // Вересаев. С. 327.

223. В. В. Вересаев. Об автобиографичности Пушкина. // Вересаев. С. 225.

224. И. Сурат. Биография Пушкина как культурный вопрос. «Новый Мир», 1998, № 2.

225. Н. Н. Скатов. Русский гений. М., 1987. С. 151.

226. Ук. соч. С. 151–152.

227. Л. П. Гроссман. Пушкин. 3-е изд. М., 1960. С. 284.

228. Г. А. Гуковский. Пушкин и проблемы реалистического стиля. М., 1957. С. 6.

229. См. В. Э. Вацуро. Антон Дельвиг — литератор // А. А. Дельвиг. Сочинения. Л., 1986. С. 19.

230. М. А. Цявловский. Хронологическая канва биографии А. С. Пушкина // Путеводитель по Пушкину. М.; Л., 1931. С. 11.

231. Там же.

232. «Пушкин и его современники». Вып. VIII. СПб., 1908. С. 86.

233. См. выше, прим. № 91.

234. Благой. С. 20.

235. Н. Н. Скатов. Русский гений. М., 1987. С. 27.

236. По ходу мятежа Кюхельбекер даже вручил Льву Пушкину отнятый у жандарма палаш. См. М. В. Нечкина. День 14 декабря 1825 года. 3-е изд. М., 1985. С. 139.

237. См. А. Эфрос. Декабристы в рисунках Пушкина // [А. С. Пушкин: Исследования и материалы] М.: Журнально-газетное объединение, 1934. (Лит. наследство; Т. 16–18). С. 938–941.

238. И. П. Липранди. Из дневника и воспоминаний // ПВС. Т. 1. С. 300.

239. ПВС. Т. 1. С. 226.

240. Ю. М. Лотман. Пушкин 1999 года // Таллин. 1987, № 7. С. 62. Прим. 13.

241. Лист 80/2 рукописи ЛБ № 2370.

242. См. А. М. Эфрос. Ук. соч. С. 924–929.

243. А. М. Эфрос. Ук. соч. С. 924, 926.

244. А. М. Эфрос. Декабристы в рисунках Пушкина // [А. С. Пушкин: Исследования и материалы] М., 1934. (Лит. наследство; Т. 16–18). С. 38.

245. М. В. Нечкина. Декабристы. 2-е изд. М., 1984. С. 111.

246. Писатели-декабристы в воспоминаниях современников. В 2-х тт. М., 1980. Т. 2. С. 247.

247. А. Мицкевич. Собр. соч. В 5-ти тт. М., 1948–1954. Т. 4. С. 389.

248. См. выше, прим. № 226.

249. ПВС. Т. 1. С. 213.

250. ПВЖ. Т. 2. С. 59.

251. Н. А. Бердяев. Истоки и смысл русского коммунизма. Париж, 1955. С. 65.

252. Там же.

253. См. выше, прим. № 41.

254. См. его письмо к жене от 8 июня 1834 г. (XV, 156).

255. Н. М. Смирнов Из «Памятных записок» // ПВС. Т. 2. С. 278.

256. А. И. Герцен. Былое и думы. В 2-х тт. М., 1988. Т. 1. С. 63.

257. Письмо кн. П. А. Вяземского к жене от 17 июля 1826 г. // Остафьевский архив князей Вяземских. СПб., 1909. Т. 5. С. 54.

258. А. С. Пушкин. [Запись о коронации Николая I] // Рукою Пушкина: Несобранные и неопубликованные тексты. М.; Л., 1935. С. 310. (Запись в тетради № 2367, л. 1/1.)

259. См. воспоминания, записанные со слов С. А. Соболевского, А. В. Веневитинова, А. С. Хомякова и др. в: ПВЖ. Т. 2. С. 291–293.

260. Лернер Н. О. «Восстань, восстань, пророк России…»: Стихотворение Пушкина // Пушкин и его современники: Материалы и исследования. Спб., 1910. Вып. 13. С. 21.

261. Вересаев В. В. О Нине Вронской // Вересаев. С. 387.

262. В. Я. Брюсов. «Пророк» // В. Я. Брюсов. Собр. соч. В 7-ми тт., М., 1973–1975. Т. 7. С. 180.

263. В. М. Есипов. «Вокруг „Пророка“» // В. М. Есипов. Пушкин в зеркале мифов. М., 2006. С. 149.

264. Ирина Сурат. «Твое пророческое слово…» // «Новый Мир» 1995, № 1.

265. В 16 т. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1937–1959.

266. Благой. С. 29.

267. См. Ю. М. Лотман. Пушкин: Биография писателя. СПб., 1995. С. 116.

268. С. П. Шевырев. Л. Майков, 330. Цит. по: ПВЖ. Т. 2. С. 331.

269. См. П. О. Морозов. Комментарий к стихотворению «Пророк» // А. С. Пушкин. Полн. собр. соч. СПб., 1916. Т. 4. С. 310.

270. Цит. по: М. А. Цявловский. Погодин о «посмертных» произведениях Пушкина // М. А. Цявловский. Статьи о Пушкине. М., 1962. С. 404–405.

271. П. В. Нащокин, В. А. Нащокина. Рассказы о Пушкине, записанные П. И. Бартеневым // ПВС. Т. 2. С. 225–236.

272. См. Анри Труайя. Александр Пушкин. М., 2006. С. 515–519.

273. См. Л. П. Гроссман. Пушкин. 3-е изд. Серия ЖЗЛ. М., 1960. С. 294–296.

277. Н. О. Лернер. «Восстань, восстань, пророк России…»: Стихотворение Пушкина // Пушкин и его современники: Материалы и исследования. Спб., 1910. Вып. 13. С. 28.

275. М. И. Семевский со слов псковского уроженца П. Рослова. Рус. Стар., 1880. т. 27. 131. Цит. по: ПВЖ. Т. 2. С. 285.

276. М. Я. фон Фок, в донесении графу А. Х. Бенкендорфу от 17 сент. 1826 г. Б. Л. Модзалевский. Пушкин под тайным надзором. С. 101.

277. Нащокин П. В., Нащокина В. А. Рассказы о Пушкине, записанные П. И. Бартеневым // ПВС. Т. 2. С. 225–236.

278. Н. И. Лорер. Записки моего времени // Мемуары декабристов. М., 1988. С. 469.

279. П. А. Ефремов. А. С. Пушкин. Рус. Стар., 1880, т. 27, стр. 133. Цит. по: ПВЖ. Т. 2. С. 291.

280. См. М. Н. Лонгинов. Соч. М., 1915. Т. 1. С. 165., П. И. Бартенев, «Русский Архив», 1865. С. 390 // ПВЖ. Т. 2. С. 293.

281. П. И. Бартенев со слов кн. В. Ф. Вяземской. «Русский Архив», 1888, II, 307 // ПВЖ. Т. 2. С. 294.

282. Цит. по: П. И. Бартенев. О Пушкине. М., 1992. С. 408.

283. С. П. Шевырев. Воспоминания. Л. Майков, 329. Цит. по: ПВЖ. Т. 2. С. 293.

284. Л. М. Аринштейн. Пушкин: Непричесанная биография. Изд. 4-е, доп. М., 2007. С. 114, 118.

285. Ук. соч. С. 108.

286. Там же.

287. Ук. соч. С. 112.

288. Ук. соч. С. 113.

289. Ук. соч. С. 112.

290. Н. М. Смирнов. Из «Памятных записок» // ПВС. Т. 2. С. 271. О том, что Пушкин покидал царя «со слезами на глазах», рассказывал также П. В. Нащокин П. И. Бартеневу (ПВС. Т. 2. С. 224).

291. Н. И. Лорер. Записки моего времени // Мемуары декабристов. М., 1988. С. 470.

292. Н. Н. Скатов. А. С. Пушкин // История руской литературы XIX века. 1800–1830-е годы. Учебник для вузов. 2-е изд., доп. М., 2008. С. 257.

293. Н. А. Бердяев. Истоки и смысл русского коммунизма. Париж, 1955. С. 21.

294. Благой. С. 44.

295. А. Мицкевич. Собр. соч. В 5-ти тт., М, 1948–54. Т. 4. С. 389.

296. Благой. С. 29.

297. Б. С. Мейлах. Пушкин и декабристы в период после поражения восстания 1825 года // Пушкин: Исследования и материалы. М.; Л., 1958. Т. 2. С. 201.

298. Благой. С. 14–15.

299. См.: Список литературы // Ю. В. Лебедев. Литература. 10 класс. Учебник для общеобразовательных учреждений. В 2-х чч. М., 2007. Ч. 1. С. 361. Также см.: Источники и пособия // История руской литературы XIX века. 1800–1830-е годы. Учебник для вузов. 2-е изд., доп. М., 2008. С. 315.

300. Ю. М. Лотман. Александр Сергеевич Пушкин: Биография писателя // Лотман. С. 113.

301. И. А. Гончаров. Собр. соч. в 8-ми тт. М., 1954, Т. 7. С. 247.

302. См. Н. Я. Эйдельман. Последний летописец. М., 1983. С. 145.

303. См. Л. П. Гроссман. Записки д’Аршиака. Пушкин в театральных креслах. М., 1990. С. 394.

304. П. Е. Щеголев. Император Николай I и Пушкин в 1826 году // П. Е. Щеголев. Певцы русской свободы. М., 1987. С. 316.

305. А. X. Бенкендорф в донесении имп. Николаю, 12 июля 1827 г. «Старина и Новизна», VI, 6 (фр.). Цит. по: ПВЖ. Т. 2. С. 338.

306. Фр. Малевский — своим сестрам, 27 сент. 1826 года, из Москвы. Ladislas Mickiewicz. Adam Mickiewicz, sa vie et son oeuvre. Paris. Albert Savine ed., 1888, p. 81. Цит. по: ПВЖ. Т. 2. С. 298.

307. М. П. Погодин. Из «Дневника» // ПВС. Т. 2. С. 17.

308. «Русский архив», 1885. Кн. 2. С. 29. Цит. по: Я. Л. Левкович. Биография // Пушкин: Итоги и проблемы изучения. М.; Л., 1966. С. 260.

309. Б. Л. Модзалевский. Пушкин под тайным надзором // Б. Л. Модзалевский. Пушкин и его современники. СПб., 1999. С. 108.

310. Благой. С. 116.

311. Михаил Суханов. Чувства Русского крестьянина при Священнейшем Короновании Императора Николая Первого // «Сын отечества», 1826. № 20. С. 350.

312. Вадим Перельмутер. Слитно или раздельно? // «Toronto Slavic Quoterly», 2003. № 5, www.

313. В. Я. Кирпотин. Наследие Пушкина и коммунизм // В. Я. Кирпотин. Вершины. М., 1970. С. 39.

314. А. Мицкевич. Биографическое и литературное известие о Пушкине // ПВС. Т. 1. С. 125.

315. Там же.

316. Ук. соч. С. 42.

317. А. И. Герцен. О развитии революционных идей в России // А. И. Герцен. Собр. соч. В. 30-ти тт. М., 1956. Т. 7. С. 211.

318. Благой. С. 33.

319. Н. Я. Эйдельман. Пушкин. Из биографии и творчества. 1826–1837. М., 1987. С. 45.

320. Лотман. С. 115.

321. И. В. Немировский. Опрометчивый оптимизм: историко-биографический фон стихотворения «Стансы» // Пушкин: Исследования и материалы. СПб., 2004. Т. XVI/XVII. С. 162.

322. Л. М. Аринштейн. Пушкин: Непричесанная биография. Изд. 4-е, доп. М., 2007. С. 112.

323. М. Г. Альтшуллер. Меж двух царей. СПб., 2003. С. 27.

324. Б. Л. Модзалевский трактует это признание чересчур узко, указывая, что Пушкин «написал по этому поводу значительное количество заметок, законченных и черновых, в которых касался волновавшего его вопроса о родовой и литературной аристократии». (Модзалевский. Примечания. Т. 2. С. 394.)

325. Б. Л. Модзалевский ссылается на предшествующие комментарии к этому письму: «Баламут» — шулерский способ расположения карт в колоде («Словарь Русского языка», изд. Акад. Наук, вып. 1, С.-Пб. 1891, ст. 101), — так, чтобы они, при шулерской же тасовке, всегда оставались в том же порядке (Соч., ред. Венгерова, т. VI, стр. 565). П. И. Бартенев эту тираду Пушкина объясняет, как намек на тщетность ожиданий Русским обществом обещанных правительством реформ (см. выше, в письме № 316, и в объяснениях к нему, стр. 393; «Русск. Арх.» 1874 г., кн. I, ст. 444). См. Модзалевский. Примечания. Т. 2. С. 478.

326. Лотман. С. 150.

327. Н. К. Пиксанов. Несостоявшаяся газета Пушкина «Дневник» (1831–1832) // Пушкин и его современники: Материалы и исследования. Спб., 1907. Вып. 5. С. 40, 68.

328. М. А. Цявловский. Хронологическая канва биографии А. С. Пушкина. С. 17.

329. Н. К. Пиксанов. Ук. соч. С. 74.

330. «Откладывая день за день исполнение своего предприятия, Пушкин, наконец, совсем потерял его из виду и забыл о нем, как и следовало ожидать». (П. В. Анненков. Материалы для биографии Пушкина. СПб., 1873. С. 350.) Подробности см. в указанной выше статье Н. К. Пиксанова.

331. Декабристы и их время. Материалы и сообщения, Изд. Академии наук СССР, М.-Л., 1951, стр. 231.

332. И. С. Тургенев. Литературный вечер у П. А. Плетнева. // Сочинения И. С. Тургенева., 1880, Т. I, стр. 7.

Часть 3. «Всякие пустяки»

1. А. И. Герцен. О развитии революционных идей в России // А. И. Герцен. Собр. соч. в 30-ти тт. М., 1956. Т. 7. С. 214–215.

2. В. И. Ленин. Памяти Герцена // В. И. Ленин, ПСС. Т. 18. С. 9.

3. А. И. Герцен. Былое и думы. М., 1988. Т. 1. С. 98, 52.

4. Там же. С. 100.

5. Декабристы и их время. Материалы и сообщения, Изд. Академии наук СССР, М.—Л., 1951, стр. 231.

6. П. А. Вяземский. <А. И. Тургенев> // П. А. Вяземский. Стихотворения. Воспоминания. Записные книжки. М., 1988. С. 361.

7. А. И. Герцен. О развитии революционных идей в России // А. И. Герцен, Собрание сочинений в тридцати томах. М., 1956, Т. 7. С. 244.

8. И. В. Киреевский, письмо кн. П. А. Вяземскому от 6 декабря 1855 г. // И. В. Киреевский. Критика и эстетика. М., 1979. С. 379.

9. А. И. Герцен, Собрание сочинений в тридцати томах. М., 1956, Т. 7. С. 206.

10. Благой. С. 52.

11. Цит. по: П. Н. Милюков. Живой Пушкин (1837–1937). Историко-биографический очерк. М., 1997. С. 158. Надо сказать, нравственный облик самого А. Ф. Воейкова оставлял желать много лучшего.

12. В. С. Непомнящий. Поэзия и судьба. М., 1987. С. 115.

13. Гроссман. С. 302.

14. А. В. Белинков. Юрий Тынянов. М., 1965. С. 400.

15. Цит. по: Б. Л. Модзалевский. Пушкин под тайным надзором // Б. Л. Модзалевский. Пушкин и его современники. СПб., 1999. С. 109.

16. См. П. Е. Щеголев. А. С. Пушкин в политическом процессе 1826–1828 гг. // П. Е. Щеголев. Певцы русской свободы. М., 1987. С. 344–345.

17. См. Щеголев, ук. соч., С. 344–373.

18. Русская Старина, 1874, № 8, 691. Цит. по: ПВЖ, Т. 2. С. 239.

19. «Красный архив», 1930. Т. 1 (38), стр. 141–142. Цит. по: Б. С. Мейлах. Пушкин и декабристы в период после поражения восстания 1825 года // Пушкин: Исследования и материалы. М.; Л., 1958. Т. 2. С. 200.

20. См. Н. Я. Эйдельман. Пушкин и декабристы. С. 394.

21. См.: Санкт-Петербургская столичная полиция и градоначальство. Краткий исторический очерк. СПб., 1903. С. 80.

22. М. Я. фон Фок, донесение А. Х. Бенкендорфу от 17 сент. 1826 г. Цит. по: Б. Л. Модзалевский. Пушкин под тайным надзором // Б. Л. Модзалевский. Пушкин и его современники. СПб., 1999. С. 99.

23. См. Н. И. Греч. Записки о моей жизни. М., 1990. С. 248, 297.

24. А. С. Пушкин. Дневники // А. С. Пушкин. Полное собрание сочинений: В 10-ти тт. Л., 1977–1979. Т. 8. С. 21.

25. Цит. по: Б. Л. Модзалевский. Пушкин под тайным надзором // Б. Л. Модзалевский. Пушкин и его современники. СПб., 1999. С. 95.

26. Модзалевский. Ук. соч. С. 96.

27. Б. Л. Модзалевский. Пушкин под тайным надзором // Б. Л. Модзалевский. Пушкин и его современники. СПб., 1999. С. 96.

28. Цит по: Б. Л. Модзалевский. Пушкин под тайным надзором // Б. Л. Модзалевский. Пушкин и его современники. СПб., 1999. С. 77 (франц.).

29. Б. Л. Модзалевский. Ук. соч. С. 76–77 (франц.).

30. Там же. С. 77.

31. Лотман. С. 114.

32. Л. М. Макушин. Цензурный режим и развитие системы печати // Известия Уральского государственного университета. 2008. № 60. С. 106.

33. См. Б. Л. Модзалевский. Пушкин под тайным надзором. С. 72.

34. Н. О. Лернер. Комментарии: // А. С. Пушкин. Соч. под ред. С. А. Венгерова. СПб., 1909. Т. III. С. 337.

35. Там же.

36. В. В. Леонтович. История либерализма в России. 1762–1914. М. 1995. С. 87.

37. Цит по: Б. Л. Модзалевский. Пушкин под тайным надзором. С. 100. (франц.)

38. С. П. Шевырев. Москвитянин, 1841. Ч. I. С. 522. Цит. по: ПВЖ. Т. 2. С. 295.

39. Лотман. С. 115.

40. С. П. Шевырев. Л. Майков, 330. Цит. по: ПВЖ. Т. 2. С. 331.

41. Старина и Новизна, VI, 5 (франц.). ПВЖ. Т. 2. С. 296.

42. В. Э. Вацуро. Пушкин в сознании современников // ПВС. Т. 1. С. 17.

43. ПВЖ, Т. 3. С. 551.

44. В. Э. Вацуро. Ук. соч. С. 17.

45. Г. Е. Потапова. «В буре споров, в вихре критик…» // Пушкин в прижизненной критике, 1820–1827. СПб., 1996. С. 11.

46. Кс. А. Полевой. Полтава, поэма Александра Пушкина. Цит. по: Русская критическая литература о произведениях А. С. Пушкина. Хронологический сборник критико-библиографических статей. Сост. В. А. Зелинский. М., 1887. Ч. 2. С. 143.

47. А. И. Герцен, Собрание сочинений в тридцати томах. М., 1956, Т. 7. С. 220.

48. Там же.

49. В. Г. Белинский. Письмо к Н. В. Гоголю от 15/3 июля 1847 г. // Н. В. Гоголь. Полн. собр. соч. В 14 тт. М.; Л., 1937–1952. Т. 8. С. 506.

50. Ф. Ф. Вигель. Письмо к приятелю в Симбирск [сентябрь 1853 г.] // «Русский архив», 1893. Кн. 2. Вып. 8. С. 581.

51. Н. А. Мельгунов — С. П. Шевыреву, 21 декабря 1831 г. Цит. по: А. И. Кирпичников. Очерки по истории новой русской литературы. 2-е изд., М., 1903. Т. II. С. 167–168.

52. См. А. Труайя. Александр Пушкин. М., 2006. С. 740–741.

53. «Наш триумвират в отношении к балам отслуживал службу свою на подобие бригадиров и кавалеров св. Анны, непременных почетных гостей, без коих обойтиться не могла ни одна купеческая свадьба», — вспоминал зиму 1826–1827 гг. кн. П. А. Вяземский. (Соч., Т. VII. С. 171. Цит. по: Модзалевский. Примечания. Т. 2. С. 242).

54. П. А. Вяземский. Из «Записных книжек» // ПВС. Т. 1. С. 145–146.

55. С. Л. Франк. Пушкин как политический мыслитель // ПФК. С. 409–410.

56. Цит. по: Т. Бурмистров. Россия и Запад. Антология русской поэзии. СПб., 2001. www.

57. П. И. Бартенев. Русский Архив. II, 516 // Цит. по: Пушкин в жизни. Т. 2. С. 517.

58. Цит. по: Н. И. Надеждин. «Борис Годунов». Сочинение А. Пушкина. Беседа старых знакомцев // Н. И. Надеждин. Литературная критика. Эстетика. М., 1972. С. 258.

59. Д. Мирский. Проблема Пушкина // [А. С. Пушкин: Исследования и материалы] / (Лит. наследство; Т. 16–18.) М., 1934. С. 101.

60. Сб. В. А. Зелинского. Ч. 2. С. 138.

61. Цит. по: Б. Л. Модзалевский. Пушкин под тайным надзором. С. 109.

62. М. Я. фон-Фок, донесение А. X. Бенкендорфу в октябре 1827 г. Цит по: Б. Л. Модзалевский. Пушкин под тайным надзором. С. 110–111.

63. ПВЖ. Т. 2. С. 354.

64. Исторический вестник. 1883. № 12. С. 527.

65. См. ПВЖ. Т. 2. С. 297.

66. Благой. С. 46.

67. Б. Л. Модзалевский. Пушкин под тайным надзором. С. 129.

68. История руской литературы XIX века. 1800–1830-е годы. Учебник для вузов. 2-е изд., доп. М., 2008. С. 312.

69. М. К. Лемке. Николаевские жандармы и литература 1826–1855 гг.: По подлинным делам Третьего отделения собств. е.и. величества канцелярии. СПб., 1908. С. XI.

70. М. И. Цветаева. Мой Пушкин. 3-е изд., М., 1981. С. 128.

71. П. Е. Щеголев. Император Николай I и Пушкин в 1826 году // П. Е. Щеголев. Певцы русской свободы. М., 1987. С. 336.

72. В. А. Жуковский. Письмо A. X. Бенкендорфу // В. А. Жуковский. Собрание сочинений в 4 т. М.; Л., 1960. Т. 4. С. 622.

73. А. С. Хомяков — Н. М. Языкову, в феврале 1837 г. Сочинения А. С. Хомякова. Т. VIII. С. 89–90. Цит. по: ПВЖ. Т. 3. С. 289.

74. И. И. Пущин. Записки о Пушкине // ПВС. Т. 1. С. 95–96.

75. И. И. Панаев. Литературные воспоминания. М., 1988. С. 66.

76. Панаев. Ук. соч. С. 67.

77. А. И. Герцен. О развитии революционных идей в России // А. И. Герцен, Собр. соч. В 30-ти тт. М., 1956, Т. 7. С. 207.

78. П. В. Нащокин, В. А. Нащокина. Рассказы о Пушкине, записанные П. И. Бартеневым // ПВС. Т. 2. С. 234.

79. А. И. Рейтблат. Видок Фиглярин (История одной литературной репутации). «Вопросы литературы», 1990, № 3.

80. Ю. Г. Оксман. Булгарин // Путеводитель по Пушкину. М.; Л., 1931. С. 70.

81. П. Н. Столпянский. Пушкин и «Северная Пчела». // Пушкин и его современники, вып. XIX–XX, 1914. С. 130.

82. См. Столпянский. Ук. соч. С. 169.

83. Ук. соч. С. 189.

84. В. Гиппиус. Пушкин в борьбе с Булгариным в 1830–1831 гг // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1941. — [Вып.] 6. С. 235.

85. Столпянский. Ук. соч. С. 189–190.

86. См. Г. О. Винокур. Кто был цензором «Бориса Годунова»? // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1936. — [Вып.] 1. С. 203–214.

87. См. Винокур. Ук. соч. С. 206–207.

88. В кн.: М. О. Гершензон. Статьи о Пушкине. Л., 1926. С. 114–119.

89. См. Ф. В. Булгарин. Новые книги. Русская Библиотека для немцев. «Северная пчела», 1831 г., № 266 // П. Н. Столпянский. Пушкин и «Северная пчела» (1825–1837) // Пушкин и его современники. Пг., 1916. Вып. XXIII/XXIV. С. 179–180.

90. П. Н. Столпянский. Пушкин и «Северная Пчела». // Пушкин и его современники. Вып. XIX/XX, 1914. С. 166–167.

91. А. С. Пушкин. Письмо А. Х. Бенкендорфу, около (не позднее) 11 апреля 1835 г. Петербург: (Черновое) // Пушкин: Письма последних лет, 1834–1837. Л., 1969. С. 84–85.

92. «Остафьевский Архив». Т. III. С. 183. См. Модзалевский. Т. 2. С. 323–324.

93. Модзалевский. Т. 1. С. 400.

94. Поразительно, например, что В. Гиппиус называет не иначе, как «доносами» булгаринские рецензии на Пушкина в «Северной пчеле»! См. В. Гиппиус. Пушкин в борьбе с Булгариным в 1830–1831 гг // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии / М.; Л., 1941. [Вып.] 6. С. 235–255.

95. См. Примечания // Пушкин: Письма последних лет, 1834–1837. Л., 1969. С. 279.

96. А. Н. Вульф. Из «Дневника» // ПВС. Т. 1. С. 427.

97. Герцен. Ук. соч. С. 223.

98. А. С. Кушнер. Аполлон в снегу. М., 1991. С. 237.

99. Д. И. Писарев. Лирика Пушкина // Д. И. Писарев. Сочинения. В 4 тт. М., 1958. Т. 3. С. 396.

100. Писарев. Ук. соч. С. 396–397.

101. Ук. соч. С. 398.

102. Вячеслав Иванов. Поэт и чернь // Вячеслав Иванов. Родное и вселенское. М., 1994. С. 223.

103. Писарев. Ук. соч. С. 399.

104. Ук. соч. С. 404.

105. Благой. С. 209.

106. Ук. соч. С. 220.

107. Ф. В. Булгарин. Письма о Русской Литературе. О характере и достоинстве Поэзии А. С. Пушкина // «Сын Отечества», 1833. Т. 33. № 6. Цит. по: Зелинский. Ч. 3. С. 160.

108. Благой. С. 213–214.

109. С. П. Шевырев по записи П. В. Анненкова. Л. Майков, 331. Цит. по: ПВЖ. Т. 2. С. 386.

110. Соч., т. VII, стр. 329. Цит. по: Модзалевский. Примечания. Т. 2. С. 328.

111. А. А. Блок. О назначении поэта // А. А. Блок. Собр. соч. в 8-ми тт. М. Л., 1962. Т. 6. С. 164.

112. В. Есипов. Об одном трагическом заблуждении Александра Блока // «Вопросы литературы» 2002, № 2.

113. В. С. Соловьев. Значение поэзии в стихотворениях Пушкина // ПФК. С. 46.

114. А. С. Кушнер. Аполлон в снегу. М., 1991. С. 134.

115. С. М. Бонди. Рождение реализма в творчестве Пушкина // С. М. Бонди. О Пушкине: Статьи и исследования. М., 1978. С. 150.

116. Лотман. С. 119.

117. Б. В. Томашевский. Примечания // А. С. Пушкин. Полн. собр. соч. В 10-ти тт. Л., 1977–1979. Т. 3. С. 443.

118. Ю. В. Лебедев. Литература. 10 класс. Учебник для общеобразовательных учреждений. В 2-х чч. М., 2007. Ч. 1. С. 100.

119. Благой. С. 219.

120. Писарев. Ук. соч. С. 403.

121. А. А. Блок. О назначении поэта // А. А. Блок. Собр. соч. В 8-ми тт. М.-Л., 1962. Т. 6. С. 163.

122. См. В. Я. Кирпотин. Наследие Пушкина и коммунизм // В. Я. Кирпотин. Вершины. М., 1970. С. 85.

123. А. Л. Слонимский. Мастерство Пушкина. 2-е изд., М., 1963. С. 166.

124. Цит. по: П. Н. Столпянский. Пушкин и «Северная пчела» (1825–1837) // Пушкин и его современники: Материалы и исследования. Пг., 1916. Вып. XXIII/XXIV. С. 146.

125. Там же.

126. Цит. по: П. Н. Столпянский. Ук. соч. С. 145.

127. Цит. по: П. Н. Столпянский. Ук. соч. С. 146–147.

128. Л. Я. Гинзбург. Пушкин и лирический герой русского романтизма // Пушкин: Исследования и материалы. М.;Л., 1962. Т. 4. С. 147.

129. Л. Я. Гинзбург. Ук. соч. С. 144.

130. Там же. С. 147.

131. В. Э. Вацуро. «Видок Фиглярин» // «Новый Мир» 1999, № 7.

132. См., напр. его предисловие к роману «Иван Выжигин»: Ф. В. Булгарин, Сочинения. М., 1990. С. 24–25.

133. Письмо датировано 1830 г. ЦГАОР, ф. 109. Секретный архив, оп. 1, ед. хр. 1896. Цит. по: А. И. Рейтблат. Видок Фиглярин. (История одной литературной репутации). Вопросы литературы, 1990, № 3.

134. См. выше, прим № 91 к части 2, гл II.

135. Б. С. Мейлах. Пушкин и декабристы в период после поражения восстания 1825 года // Пушкин: Исследования и материалы. М.; Л., 1958. Т. 2. С. 198.

136. Цит. по: Зелинский. Ч. 2. С. 195, 194.

137. Ук. соч. С. 195.

138. Ук. соч. С. 201.

139. С. П. Шевырев. Обозрение русской словесности за 1827 год // «Mосковский Bестник». 1828. Ч. VII. № 1. С. 70. Цит. по: H. H. Мазур. Пушкин и «московские юноши»: вокруг проблемы гения // Пушкинская конференция в Стэнфорде, 1999: Материалы и исследования. М., 2001. www. (Как ни странно, H. H. Мазур усматривает в статье Шевырева полемику с рецензией Надеждина, опубликованной лишь в следующем году.)

140. Е. А. Маймин. Философская поэзия Пушкина и любомудров: (К различию художественных методов) // Пушкин: Исследования и материалы. Л., 1969. Т. 6. С. 109.

141. И. В. Киреевский. Нечто о характере поэзии Пушкина // «Московский вестник», 1828. Ч. VIII. № 6. С. 190. Цит. по: И. В. Киреевский. Критика и эстетика, М., 1979. С. 43–44.

142. Киреевский. Ук. соч. С. 54–55.

143. Л. Я. Гинзбург. Ук. соч. С. 147.

144. В. С. Соловьев. Значение поэзии в стихотворениях Пушкина // ПФК. С. 82.

145. В. С. Соловьев. Ук. соч. С. 83.

146. Вячеслав Иванов. Поэт и чернь // Вячеслав Иванов. Родное и вселенское. М., 1994. С. 138.

147. Вячеслав Иванов. Ук. соч. С. 223.

148. Писарев. Ук. соч. С. 409.

149. Благой. С. 213.

150. Писарев. Ук. соч. С. 404–405.

151. История руской литературы XIX века. 1800–1830-е годы. Учебник для вузов. 2-е изд., доп. М. 2008. С. 260.

152. Б. С. Мейлах. Пушкин и декабристы в период после поражения восстания 1825 года // Пушкин: Исследования и материалы. М.; Л., 1958. Т. 2. С. 196.

153. В. Я. Кирпотин. Наследие Пушкина и коммунизм // В. Я. Кирпотин. Вершины. М., 1970. С. 50.

154. А. Камю. Лекция в Стокгольме, 14 декабря 1957 г. // А. Камю. Бунтующий человек. М., 1990. С. 374.

155. И. И. Панаев. Литературные воспоминания. М., 1988. С. 171.

156. Панаев. Ук. соч. С. 176–177.

157. Ук. соч. С. 177.

158. Н. В. Гоголь. В чем же наконец существо русской поэзии и в чем ее особенность // Н. В. Гоголь. Полн. собр. соч. В 14 тт. М.; Л., 1937–1952. Т. 8. С. 387

159. Панаев. Ук. соч. С. 177.

160. Б. В. Томашевский. Поэтическое наследие Пушкина (лирика и поэмы) // Б. В. Томашевский. Пушкин. Работы разных лет. М., 1990. С. 226.

161. Панаев. Ук. соч. С. 173.

162. Там же.

163. Б. С. Мейлах. Пушкин и декабристы в период после поражения восстания 1825 года // Пушкин: Исследования и материалы. М.; Л., 1958. Т. 2. С. 209.

164. См. заметку от 05.02.2009 «Четырёхтомник „Пушкин в прижизненной критике“ не поступит в магазины» // Центр Деловой Информации Псковской области, http://businesspskov.ru/articles/nowhere/46243.html

165. Там же.

166. Кс. А. Полевой. Полтава, поэма Александра Пушкина // «Московский телеграф», 1829. Ч. 26, № 7. Цит. по: Зелинский. Ч. 2. С. 147.

167. Там же. С. 148.

168. Н. А. Полевой. «Борис Годунов», сочинение Александра Пушкина // «Московский телеграф», 1833. Ч. 49. №№ 1, 2. Цит. по: Зелинский. Ч. 3. С. 182.

169. Там же. С. 183.

170. «Сын Отечества», 1829, ч. 125, № 15. Цит. по: Зелинский. Ч. 2. С. 152.

171. Г. Е. Потапова. «В буре споров, в вихре критик…» // Пушкин в прижизненной критике, 1820–1827. СПб, 1996. С. 6.

172. Н. А. Полевой. «Борис Годунов», сочинение Александра Пушкина // «Московский телеграф», 1833. Ч. 49. №№ 1, 2. Цит. по: Зелинский. Ч. 3. С. 184.

173. Кс. А. Полевой. Ук. соч. Цит. по: Зелинский. Ч. 2. С. 148.

174. «Московский Телеграф», 1827. Ч. 15. № 10. С. 122. Цит. по: «Цыганы». Поэма Пушкина. // Полн. собр. соч. П. А. Вяземского. В 12 тт. СПб., 1878–1896. Т. 1. С. 325.

175. А. Ф. Воейков. О поэмах А. С. Пушкина и в особенности о «Бакчисарайском фонтане» // «Новости литературы», 1824. Ч. 7. № 11. С. 161. Цит. по: Пушкин в прижизненной критике, 1820–1827. СПб, 1996. С. 213.

176. Н. А. Полевой. «Борис Годунов», сочинение Александра Пушкина. Цит. по: Зелинский. Ч. 3. С. 180.

177. Н. А. Полевой. Ук. соч. С. 182, 183.

178. Н. И. Надеждин. Евгений Онегин, роман в стихах. Глава VII, сочинение Александра Пушкина // «Вестник Европы», 1830 г. № 7. Цит. по: Зелинский. Ч. 3. С. 24.

179. Об этом упоминалось выше, см. Ч. 1, «Певец свободы», гл. Х.

180. Н.И Надеждин. Летописи отечественной литературы // «Телескоп», 1832. Ч. IX, № 9. Цит. по: Зелинский. Ч. 3. С. 129, 130.

181. Ф. В. Булгарин. Письма о Русской Литературе. О характере и достоинстве Поэзии А. С. Пушкина // «Сын Отечества», 1833. Т. 33. № 6. Цит. по: Зелинский. Ч. 3. С. 163.

182. Там же.

183. П. Н. Столпянский. Пушкин и «Северная пчела» (1825–1837) // Пушкин и его современники: Материалы и исследования. Пг., 1914. Вып. XIX/XX. С. 133.

184. Ук. соч. С. 133–134.

185. Там же.

186. Цит. по: Зелинский. Ч. 3. С. 12–13.

187. Ук. соч. С. 12.

188. Ук. соч. С. 13.

189. Там же.

190. Ук. соч. С. 15.

191. Ук. соч. С. 17.

192. Ук. соч. С. 18.

193. Цит. по: Модзалевский. Т. 2. С. 400. (франц.)

194. Там же.

195. Там же.

196. П. Н. Столпянский. Пушкин и «Северная пчела» (1825–1837) // Пушкин и его современники: Материалы и исследования. Пг., 1914. Вып. XIX/XX. С. 146.

197. Игорь Золотусский. Неистовый Фиглярин // «Новый Мир» 1996, № 2.

198. Там же.

199. Записки и дневник (1826–1877) А. В. Никитенко. В 3-х тт. СПб., 1893. Т. 1. С. 270.

200. «За Загоскина вступился Воейков и в своем „Славянине“ нещадно обругал Булгарина и всех его сотрудников. Николай I, которому „Юрий Милославский“ очень понравился, приказал Бенкендорфу объявить воюющим сторонам, чтобы они прекратили бой. Несмотря на это, Булгарин напечатал в „Северной Пчеле“ (№ 13) отповедь Воейкову. Вследствие этого Булгарин, Греч и Воейков были 30 января 1830 г. посажены на гауптвахту („Русск. Стар.“ 1871 г., т. IV, стр. 502–506; ср. „Русск. Арх.“ 1882 г., кн. III, стр. 132, 133, 134)». Модзалевский. Примечания. Т. 2. С. 365–366.

201. Золотусский. Ук. соч.

202. Панаев. С. 281. Курсив автора.

203. «Сын Отечества», 1829. Ч. 125, № 15. Цит. по: Зелинский. Ч. 2. С. 152.

204. С 1825 по 1838 гг. журнал «Сын отечества» совместно редактировали Греч и Булгарин. См. «Сын отечества» // Литературная энциклопедия: В 11 тт. М., 1939. Т. 11. Стб. 133–134.

205. В. Плаксин. Замечания на сочинение А. С. Пушкина: Борис Годунов // «Сын Отечества» 1831 г., т. 20, часть 142 и 143, №№: 24, 25, 26, 27 и 28. Цит. по: Зелинский. Ч. 3. С. 45.

206. Л. Я. Гинзбург. Ук. соч. С. 151.

207. В. Кирпотин. Александр Сергеевич Пушкин. М., 1937. С. 107.

208. Статья «Челобитня слов сей, оный», подписанная инициалами Ф. Б. «Северная Пчела», 1834, № 270. Цит по: П. Н. Столпянский. Пушкин и «Северная пчела» (1825–1837): Продолжение // Пушкин и его современники: Материалы и исследования. Л., 1927. Вып. XXXI/ XXXII. С. 136.

209. Б. В. Томашевский. Поэтическое наследие Пушкина (лирика и поэмы) // Б. В. Томашевский. Пушкин. Работы разных лет. М., 1990. С. 218.

210. «Сын Отечества», 1829, ч. 125, № 15. Цит. по: Зелинский. Ч. 2. С. 152.

211. В. Плаксин. Замечания на сочинение А. С. Пушкина: Борис Годунов // «Сын Отечества» 1831 г., т. 20, часть 142 и 143, №№: 24, 25, 26, 27 и 28. Цит. по: Зелинский. Ч. 3. С. 45.

212. Н.И Надеждин. Летописи отечественной литературы // «Телескоп», 1832. Ч. IX, № 9. Цит. по: Зелинский. Ч. 3. С. 130–131.

213. Н. А. Полевой. «Борис Годунов», сочинение Александра Пушкина // «Московский телеграф», 1833. Ч. 49. №№ 1, 2. Цит. по: Ч. 3. С. 183.

214. Сергей Аверинцев. Гёте и Пушкин // «Новый мир»., 1999, № 6.

215. «Северная Пчела», 1834, № 9. Цит по: П. Н. Столпянский. Пушкин и «Северная пчела» (1825–1837): Продолжение // Пушкин и его современники: Материалы и исследования. Л., 1927. Вып. XXXI/XXXII. С. 130.

216. «Северная Пчела», 1834, № 192. Цит по: Зелинский. Ч. VI. С. 1.

217. «Московский телеграф», 1830. Ч. 32. Цит. по: Зелинский. Ч. 3. С. 2.

218. Там же.

219. «Галатея», 1830. Ч. 13, № 4. Цит. по: Зелинский. Ч. 3. С. 6.

220. Там же.

221. Н. И. Надеждин. Летописи отечественной литературы // «Телескоп», 1832. Ч. IX, № 9. Цит. по: Зелинский. Ч. 3. С. 131.

222. Ук. соч. С. 132.

223. Н. И. Надеждин. Евгений Онегин, роман в стихах. Глава VII, сочинение Александра Пушкина // «Вестник Европы», 1830 г. № 7. Цит. по: Зелинский. Ч. 3. С. 25.

224. Н.И Надеждин. Летописи отечественной литературы // «Телескоп», 1832. Ч. IX, № 9. Цит. по: Зелинский. Ч. 3. С. 131.

225. «Архив братьев Тургеневых». СПб., 1921. Вып. VI. С. 65. Цит по: Модзалевский. Примечания. Т. 2. С. 289.

226. «Московский телеграф», 1833. Ч. 50. № 6. Цит. по: Зелинский. Ч. 3. С. 152.

227. «Московский телеграф», 1830. Ч. 32. Цит. по: Зелинский. Ч. 3. С. 3.

228. Ф. М. Достоевский. Пушкин (очерк) // Ф. М. Достоевский. Полн. собр. соч. и писем. В 30-ти тт. Л., 1981. Т. 26. С. 140.

229. «Московский телеграф», 1833. Ч. 50. № 6. Цит. по: Зелинский. Ч. 3. С. 152.

230. А. Панарин. Правда железного занавеса. М., 2006. С. 218–219.

231. В. С. Непомнящий. Поэзия и судьба. М., 1987. С. 118.

232. Ук. соч. С. 184.

233. Ук. соч. С. 55.

234. Л. Леви-Брюль. Сверхъестественное в первобытном мышлении. М., 1999. С. 89.

235. В. С. Непомнящий. Поэзия и судьба. М., 1987. С. 315.

236. Владимир Набоков. Комментарий к роману А. С. Пушкина «Евгений Онегин». Пер. с англ. СПб., 1998. С. 36.

237. В. С. Непомнящий. Поэзия и судьба. М., 1987. С. 182.

238. Там же.

239. Ук. соч. С. 14.

240. Там же.

241. Леви-Брюль. Ук. соч. С. 88.

242. Непомнящий. Ук. соч. С. 359.

243. Ук. соч. С. 127.

244. В. Т. Шаламов — Л. М. Бродской, 28 июня 1955 г., www. Речь в письме идет о книге: И. Л. Фейнберг. Незавершенные работы Пушкина. М., 1955.

245. Там же.

246. Там же.

247. Подробнее см.: В. В. Есипов. Иван Бунин в судьбе и творчестве Варлама Шаламова // В. В. Есипов. Варлам Шаламов и его современники. Вологда, 2007. www.

248. В. Г. Белинский. Литературные мечтания // Белинский. Т. 1. С. 71.

249. Ук. соч. С. 59.

250. Там же.

251. Ф. В. Булгарин. Письма о Русской Литературе. О характере и достоинстве Поэзии А. С. Пушкина // «Сын Отечества», 1833. Т. 33. № 6. Цит. по: Зелинский. Ч. 3. С. 155.

252. Там же.

253. Ук. соч. С. 161.

254. Н. И. Надеждин. Евгений Онегин, роман в стихах. Глава VII, сочинение Александра Пушкина // «Вестник Европы», 1830 г. № 7. Цит. по: Зелинский. Ч. 3. С. 23.

255. Ф. В. Булгарин. Ук. соч. Цит. по: В. А. Зелинский. М., 1888. Ч. 3. С. 160–161.

256. Г. А. Гуковский. Пушкин и проблемы реалистического стиля. М., 1957. С. 6.

257. Ф. В. Булгарин. Ук. соч. Цит. по: Зелинский. Ч. 3. С. 161–162.

258. Эта статья уже цитировалась выше. См. прим. № 124–127.

259. Ф. В. Булгарин. Ук. соч. Цит. по: Зелинский. Ч. 3. С. 162.

260. И. В. Киреевский. Критика и эстетика, М., 1979. С. 76.

261. Н. И. Надеждин. Летописи отечественной литературы // «Телескоп», 1832. Ч. IX, № 9. Цит. по: Зелинский. Ч. 3. С. 134–135.

262. «Московский Телеграф», 1832, Ч. XLIII, стр. 570. Цит. по: В. Г. Белинский. Очерки русской литературы. Сочинение Николая Полевого // Белинский. Т. 3. С. 512.

263. Там же. В. Г. Белинский ошибочно приписал авторство статьи Н. М. Полевому.

264. Н. И. Надеждин. Евгений Онегин, роман в стихах. Глава VII, сочинение Александра Пушкина // «Вестник Европы», 1830 г. № 7. Цит. по: Зелинский. Ч. 3. С. 27.

265. В. Плаксин. Замечания на сочинение А. С. Пушкина: Борис Годунов // «Сын Отечества» 1831 г., т. 20, часть 142 и 143, №№: 24, 25, 26, 27 и 28. Цит. по: Зелинский. Ч. 3. С. 45–46.

266. Ук. соч. С. 46.

267. Анонимный рецензент «Московского телеграфа» (1833 г. Ч. 50. № 6) писал: «До сих пор Онегин продавался ценою, малослыханною в летописях книжной торговли: за 8 тетрадок надобно было платить 40 рублей! Много ли тут было лишнего сбора, можно судить по тому, что теперь Онегин, с дополнениями и примечаниями, продается по 12 рублей. Хвала Поэту, который сжалился над тощими карманами читающих людей! Веселие Руси, в которой богатые покупают книги так мало, а небогатым покупать Онегина было так неудобно!». Цит. по: Зелинский. Ч. 3. С. 151.

268. Н. И. Надеждин. Летописи отечественной литературы // «Телескоп», 1832. Ч. IX, № 9. / Зелинский. Ч. 3. С. 133.

269. А. Ф. Лосев. Основные особенности русской философии // А. Ф. Лосев. Философия. Мифология. Культура. М. 1991. С. 511–512.

270. А. Ф. Лосев. Ук. соч. С. 510.

271. ПВЖ, Т. 2. С. 334.

272. Ф. В. Булгарин. Письма о Русской Литературе. О характере и достоинстве Поэзии А. С. Пушкина. Цит. по: Зелинский. Ч. 3. С. 159.

273. Там же.

274. Л. П. Гроссман. Пушкин. 3-е изд. Серия ЖЗЛ. М., 1960. С. 502.

275. Ук. соч. С. 520.

276. Bayley J. Pushkin: A comparative commentary. Cambridge, 1971. Цит. по: Р. Гальцева, И. Роднянская. В подлунном мире // Пушкинист. Сборник Пушкинской комиссии ИМЛИ. М., 1989. С. 81.

277. Там же.

278. Цит. по: Ук. соч. С. 83.

279. Петр Бицилли. Пушкин и проблема чистой поэзии // // Пьотр Бицили. Салимбене и Пушкин. Варна: LiterNet, 2004. Эл. изд., www.

280. «Галатея», 1830. Ч. 13, № 4. Цит. по: Зелинский. Ч. 3. С. 6.

281. Ф. В. Булгарин. Письма о Русской Литературе. О характере и достоинстве Поэзии А. С. Пушкина // «Сын Отечества», 1833. Т. 33. № 6. Цит. по: Зелинский. Ч. 3. С. 163.

282. Н. В. Гоголь. Несколько слов о Пушкине // Н. В. Гоголь. Полн. собр. соч. В 14-ти тт. М.; Л., 1937–1952. Т. 8. С. 55. Впоследствии точку зрения Гоголя некритически перенял В. Г. Белинский в цикле статей о творчестве Пушкина.

283. Ук. соч. С. 54, 52.

284. Ук. соч. С. 52.

285. Там же.

286. Ук. соч. С. 54.

287. Р. Гальцева, И. Роднянская. В подлунном мире. «Новый мир», 1987. № 1 // Пушкинист. Сборник Пушкинской комиссии ИМЛИ. М., 1989. С. 84.

288. «Сын Отечества», 1829. Ч. 125, № 15. Цит. по: Зелинский. Ч. 2. С. 153.

289. В. Плаксин. Замечания на сочинение А. С. Пушкина: Борис Годунов // «Сын Отечества» 1831 г., т. 20, часть 142 и 143, №№: 24, 25, 26, 27 и 28. Цит. по: Зелинский. Ч. 3. С. 45.

290. Там же.

291. «Северная Пчела», 1834, № 192. Цит по: Зелинский. Ч. VI. С. 1.

292. Г. Е. Потапова. «В буре споров, в вихре критик…» // Пушкин в прижизненной критике. В 4-х тт. СПб., 1996. Т. 1. С. 22.

293. В. Ф. Ходасевич. О пушкинизме // В. Ф. Ходасевич. Колеблемый треножник: Избранное. М., 1991. С. 196.

294. Там же.

295. И. С. Тургенев. Полн. собр. соч. и писем. В 30 тт. М., 1986. Т. 12/2, С. 272.

296. Б. В. Томашевский. Интерпретация Пушкина. // Б. В. Томашевский. Пушкин. Работы разных лет. М., 1990. С. 65.

297. Ходасевич. Ук. соч. С. 197.

298. См. выше, прим. № 237.

299. Л. Леви-Брюль. Сверхъестественное в первобытном мышлении. М., 1999. С. 350.

300. Там же.

301. Там же.

302. Ходасевич. Ук. соч. С. 200.

303. Л. Я. Гинзбург. Литературные современники и потомки // Л. Я. Гинзбург. Литература в поисках реальности. Л., 1987. С. 117.

304. В. Г. Белинский. Сочинения Александра Пушкина. Статья пятая // Белинский. Т. 7. С. 345–346.

305. П. В. Анненков. Замечательное десятилетие. 1838–1848 // П. В. Анненков. Литературные воспоминания. М., 1989. С. 124.

306. Белинский. Ук. соч. Т. 7. С. 345.

307. Там же.

308. В. Г. Белинский. Сочинения Александра Пушкина. Статья пятая // Белинский. Т. 7. С. 344.

309. Ук. соч. С. 346.

310. Там же.

311. В. Г. Белинский. Сочинения Александра Пушкина. Статья десятая // Белинский. Т. 7. С. 524.

312. В. Г. Белинский. Сочинения Александра Пушкина. Статья пятая // Белинский. Т. 7. С. 346.

313. Д. С. Мережковский. Пушкин // ПВФ. С. 94.

314. М. О. Гершензон. Мудрость Пушкина // ПФК. С. 212.

315. Цит. по: Р. Гальцева, И. Роднянская. В подлунном мире. «Новый мир», 1987. № 1. // Пушкинист. Сборник Пушкинской комиссии ИМЛИ. М., 1989. С. 88.

316. Б. В. Томашевский. Поэтическое наследие Пушкина (лирика и поэмы) // Б. В. Томашевский. Пушкин. Работы разных лет. М., 1990. С. 281.

317. Ук. соч. С. 218.

318. Б. В. Томашевский. Интерпретация Пушкина. // Б. В. Томашевский. Пушкин. Работы разных лет. М., 1990. С. 64.

319. Там же.

320. Ук. соч. С. 73–74.

321. См., напр: А. Жибо. Проекция в анализе // Уроки французского психоанализа: Десять лет франко-русских клинических коллоквиумов по психоанализу. М., 2007. С. 256–275.

322. М. Хоркхаймер, Т. Адорно. Диалектика просвещения. Философские фрагменты. М. 1997. С. 232.

323. Абрам Терц (Андрей Синявский). Прогулки с Пушкиным. // Абрам Терц. Собр. соч. В 2-х тт. М., 1992. Т. 1. www.

324. А. Т. Твардовский. Пушкин // Светлое имя Пушкин. М., 1988. С. 255.

325. Ю. Н. Тынянов. Характеристика творчества Пушкина // Энциклопедический словарь Русского библиографического института Гранат. 7-е изд. М., 1929. Т. 34. Стлб. 188.

326. В. С. Непомнящий. Поэзия и судьба. М., 1987. С. 146.

327. В. Ф. Ходасевич. Колеблемый треножник // В. Ф. Ходасевич. Колеблемый треножник: Избранное. М. 1991. С. 202.

328. С. Л. Франк. Религиозность Пушкина // ПВФ. С. 386.

329. Белинский. Сочинения Александра Пушкина. Статья пятая // Белинский. Т. 7. С. 347.

330. Д. Мирский. Пушкин // Д. С. Мирский. История русской литературы с древнейших времен до 1925 года / Пер. с англ. Р. Зерновой. — London: Overseas Publications Interchange Ltd, 1992. С. 111.

331. Кс. А. Полевой. Из «Записок» // ПВС. Т. 2. С. 61.

332. Э. Фромм. Бегство от свободы. М. 2008. С. 137.

333. Ф. Абрамов. Отец наших душ // «Литературная газета» от 5 июня 1985 г.

334. См. Ф. Абрамов, Н. Лебедев. В борьбе за чистоту марксистско-ленинского литературоведения // «Звезда». 1949. № 7.

335. А. Ф. Лосев. Основные особенности русской философии // А. Ф. Лосев. Философия. Мифология. Культура. М., 1991. С. 510.

336. В. А. Жуковский. Письмо A. X. Бенкендорфу // В. А. Жуковский. Собрание сочинений в 4 т. М.; Л., 1960. Т. 4. С. 620.

337. См. Н. Я. Эйдельман. Пушкин и декабристы: Из истории взаимоотношений. М., 1979. С. 401.

338. Л. С. Пушкин. Биографическое известие об А. С. Пушкине до 1826 года // ПВС. Т. 1. С. 54. Поэма «Домик в Коломне» была опубликована в альманахе «Новоселье» в феврале 1833 г. (см. V, 512).

339. Н. И. Надеждин. Литературная критика. Эстетика. М., 1972. С. 342.

340. В. О. Ключевский. Речь, произнесенная в торжественном собрании Московского университета 6 июня 1880 г., в день открытия памятника Пушкину // В. О. Ключевский. Литературные портреты. М., 1991. С. 101.

341. Г. Федотов. Святые древней Руси. Москва., 1991. С. 238.

342. А. М. Панченко. Русский поэт, или мирская святость как религиозно-культурная проблема // А. М. Панченко. Я эмигрировал в Древнюю Русь. СПб., 2008. С. 439.

343. В. Франкл. Человек в поисках смысла. М., 1990. С. 295.

344. Ук. соч. С. 47.

345. А. И. Герцен. С другого берега // А. И. Герцен. Сочинения. В 2-х т. М., 1986. Т. 2. С. 11.

346. Ф. М. Достоевский. Дневник писателя. 1880 // Ф. М. Достоевский. Полн. собр. соч. и писем. В 30-ти тт. Л., 1981. Т. 26. С. 129.

347. Н. В. Гоголь. В чем же наконец существо русской поэзии и в чем ее особенность // Н. В. Гоголь. Полн. собр. соч. В 14-ти тт. М.; Л., 1937–1952. Т. 8. С. 383.

348. Н. А. Добролюбов. Александр Сергеевич Пушкин // Н. А. Добролюбов. Собр. соч. В 9-ти тт. М.;Л., 1962. Т. 1. С. 301.

349. И. С. Аксаков. Речь о А. С. Пушкине // К. С. Аксаков, И. С. Аксаков. Литературная критика. М., 1982. С. 266.

350. П. В. Анненков. Замечательное десятилетие. 1838–1848 // П. В. Анненков. Литературные воспоминания. М., 1989. С. 228.

351. А. И. Рейтблат. Видок Фиглярин (История одной литературной репутации). «Вопросы литературы», 1990, № 3.

352. Анненков. Ук. соч. С. 192.

353. Ук. соч. С. 193.

354. Н. А. Добролюбов. Александр Сергеевич Пушкин // Н. А. Добролюбов. Собр. соч. В 9-ти тт. М.;Л., 1962. Т. 1. С. 297–298.

355. Н.И Надеждин. Летописи отечественной литературы // «Телескоп», 1832. Ч. IX, № 9. Цит. по: Зелинский. Ч. 3. С. 130.

356. Там же. С. 137.

357. Д. Мирский. Пушкин // Д. С. Мирский. История русской литературы с древнейших времен до 1925 года / Пер. с англ. Р. Зерновой. — London: Overseas Publications Interchange Ltd, 1992. С. 158.

358. М. И. Жихарев. Докладная записка потомству о Петре Яковлевиче Чаадаеве // Русское общество 30-х годов XIX в. М., 1989. С. 99.

359. А. И. Герцен, Собрание сочинений в тридцати томах. М., 1956, Т. 7. С. 207.

360. Цит. по: А. Л. Осповат. Смерть Пушкина, рождение интеллигенции // Россия/Russia. Вып. 2 [10]: Русская интеллигенция и западный интеллектуализм: История и типология. М., 1999. С. 45.

Часть 4. «Гимн избавления»

1. В. Я. Брюсов. Стихотворная техника Пушкина // В. Я. Брюсов. Собр. соч. В 7-ми тт., М., 1973–1975. Т. 7. С. 93.

2. Благой. С. 155.

3. Там же. С. 143.

4. Тавтология — «повторение однозначных или тех же слов» (R. S. [Шор Р.] Тавтология // Литературная энциклопедия. В 11-ти тт. [М.], 1929–1939. Т. 11. Стлб. 164.)

5. R. S. [Шор Р.] Плеоназм // Литературная энциклопедия. В 11-ти тт. [М.], 1929–1939. Т. 8. Стлб. 690–691.

6. Большая Советская Энциклопедия, http://bse.sci-lib.com/article015039.html

7. Словарь церковно-славянского и русского языка. В 4-х тт. СПб., 1847. Т. 1. С. 293.

8. В. У. (В. А. Ушаков). «Московский Телеграф», 1830. № 12. С. 515. Цит. по: ПВЖ. Т. 2. С. 412.

9. П. В. Нащокин — Н. М. Коншину, 21 авг. 1844 г. «Рус. Старина», 1908, дек., стр. 763. Цит. по: ПВЖ. Т. 2. С. 493.

10. Бар. Е. Н. Вревская — в заметке, бывшей в распоряжении М. И. Семевского. «Русский Вестник», 1869, № 11, 89. Цит. по: ПВЖ. Т. 3. С. 107.

11. Кн. П. А. Вяземский. Полн. собр. соч., Т. IX. С. 139. Цит. по: ПВЖ. Т. 2. С. 473.

12. Напр., Г. П. Федотов. О гуманизме Пушкина. // Г. П. Федотов. Новый град. Нью-Йорк, 1952. С. 268.

13. В. В. Вересаев. В двух планах // Вересаев. С. 268.

14. См. выше, прим. № 103 к ч. 1, «Певец свободы».

15. П. А. Вяземский. О «Кавказском пленнике», повести соч. А. Пушкина // Пушкин в прижизненной критике, 1820–1827. СПб, 1996. С. 126–127.

16. Ук. соч. С. 127.

17. А. В. Тыркова-Вильямс. Пушкин. В 2-х тт. 2-е изд. М., 2007.

18. А. Труайя. Александр Пушкин. М., 2006.

19. Г. П. Федотов. Певец империи и свободы // ПФК. С. 356–375.

20. С. Л. Франк. Пушкин как политический мыслитель // ПФК. С. 396–422.

21. Т. Г. Цявловская. Комментарии // А. С. Пушкин. Собр. соч. В 10-ти тт. М., 1959. Т. 2.

22. Б. В. Томашевский. Примечания // А. С. Пушкин. Полн. собр. соч. В 10-ти тт. Л., 1977–1979. Т. 3. С. 435.

22. А. П. Квятковский. Эзоповский язык // А. П. Квятковский. Поэтический словарь. М., 1966. С. 348.

23. Г. С. Глебов. Об «Арионе» // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1941. [Вып.] 6. С. 299.

24. Глебов. Ук. соч. C. 301.

25. Вс. Рождественский. Читая Пушкина. Л., 1962. С. 155.

26. Франк. Ук. соч. С. 408.

27. Благой. С. 144.

28. Г. А. Гуковский. Пушкин и проблемы реалистического стиля. М., 1957. С. 6.

29. Там же.

30. Вс. Рождественский. Ук. соч. С. 155.

31. Там же.

32. Л. П. Гроссман. Пушкин. 3-е изд. Серия ЖЗЛ. М., 1960. С. 311.

33. Там же.

34. Б. С. Мейлах. Пушкин и декабристы в период после поражения восстания 1825 года // Пушкин: Исследования и материалы. М.; Л., 1958. Т. 2. С. 210.

35. Там же.

36. Восстание декабристов. Документы и материалы. М., 1980. Т. 17. С. 280.

37. Сочинения Пушкина, т. IV, СПб., 1910, стр. XXIII (примечания С. А. Венгерова).

38. Б. С. Мейлах. Пушкин и декабристы в период после поражения восстания 1825 года // Пушкин: Исследования и материалы / АН СССР. Ин-т рус. лит. (Пушкин. Дом). — М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1958. — Т. 2. С. 205.

39. Поэзия декабристов. Л., 1950. С. 353.

40. Там же.

41. А. С. Пушкин. Полное собрание сочинений: В 10-ти тт. Л., 1977–1979. Т. 10. С. 495.

42. В. С. Непомнящий. Поэзия и судьба. М., 1987. С. 109.

43. Там же. С. 126.

44. Благой. С. 139.

45. Б. С. Мейлах. Диссертация «Пушкин и реакционный романтизм» (автореферат) // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1936. [Вып.] 1. С. 378–380.

46. Б. С. Мейлах. «…сквозь магический кристалл…» Пути в мир Пушкина. М., 1990. С. 109.

47. Письмо Ю. Г. Оксмана В. Г. Базанову от 25 декабря 1962 года. // Марк Азадовский, Юлиан Оксман. Переписка. 1944–1954, М., 1998. С. 195.

48. См. Е. Эткинд. Поздние уроки. Читая переписку М. К. Азадовского и Ю. Г. Оксмана // «Вопросы литературы», 1999, № 4.

49. Благой. С. 153.

50. Благой. С. 159.

51. Благой. С. 145.

52. Благой. С. 139.

53. Там же.

54. Благой. С. 159.

55. Д. Д. Благой. Стихотворения Пушкина // А. С. Пушкин. Собр. соч. В 10-ти тт. М., 1959–1962. Т. 1.

56. См. выше, часть 2, «Лира непреклонная», гл. VII.

57. Благой. С. 15.

58. Там же. С. 159.

59. Там же.

60. В. С. Непомнящий. Поэзия и судьба. М., 1987. С. 112–113.

61. М. О. Гершензон. Статьи о Пушкине. Л., 1926. С. 15.

62. И. Сурат «Кто из богов мне возвратил…» // «Новый Мир» 1994, № 9.

63. Г. С. Глебов. Об «Арионе» // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1941. — [Вып.] 6. С. 300–301.

64. Л. В. Щерба. Опыты лингвистического толкования стихотворений, I. «Воспоминание» Пушкина // Л. В. Щерба. Избранные работы по русскому языку. М., 1957. С. 32.

65. Б. С. Мейлах. Пушкин и декабристы в период после поражения восстания 1825 года // Пушкин: Исследования и материалы. М.; Л., 1958. Т. 2. С. 210.

66. Благой. С. 158.

67. Там же. С. 158–159.

68. М. И. Семевский. Прогулка в Тригорское. СПб. Ведом., 1866, № 157. Цит. по: ПВЖ. Т. 2. C. 271.

69. С. А. Соболевский. Из статьи «Таинственные приметы в жизни Пушкина» // ПВС. Т. 2. С. 10.

70. Ук. соч. С. 11.

71. Пушкин в передаче А. Г. Хомутовой // «Русский Архив», 1867. Стлб. 1066. Цит. по: ПВЖ. Т. 2. С. 288.

72. Б. В. Томашевский. Поэтическое наследие Пушкина // Б. В. Томашевский. Пушкин. Работы разных лет. М., 1990. С. 185.

73. Б. В. Томашевский. Интерпретация Пушкина. // Б. В. Томашевский. Пушкин. Работы разных лет. М., 1990. С. 67.

74. Ю. В. Лебедев. Литература. 10 класс. Учебник для общеобразовательных учреждений. В 2-х чч. М., 2007. Ч. 1. С. 106.

75. Алексей Алехин. Поэзия как поэзия // «Арион» 2003, № 3.

76. Г. С. Глебов. Об «Арионе» // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1941. [Вып.] 6. C. 299–300.

77. Ук. соч. C. 300.

78. В. Э. Вацуро. К изучению «Литературной газеты» Дельвига — Сомова // Временник Пушкинской комиссии, 1965. Л., 1968. С. 24.

79. См. Б. В. Томашевский. Пушкин. Современные проблемы историко-литературного изучения. // Б. В. Томашевский. Пушкин. Работы разных лет. М., 1990. С. 41.

80. Глебов. Ук. соч. C. 303.

81. Н. Я. Эйдельман. Пущин — Пушкин. Статья первая. «Знание — сила», № 11, 1978.

82. И. В. Немировский. Декабрист или сервилист? (Биографический контекст стихотворения «Арион») // Легенды и мифы о Пушкине. СПб., 1999. С. 174–191.

83. Ук. соч. С. 174.

84. Ук. соч. С. 175.

85. Ук. соч. С. 178.

86. Ук. соч. С. 176.

87. Синкретизмом в искусствоведении принято называть нерасчлененность, характеризующую неразвитое состояние какого-либо явления, например, искусства на первоначальных стадиях человеческой культуры, либо неорганическое слияние разнородных элементов, например, различных культов и религиозных систем. Таким образом, вряд ли допустимо говорить о синкретизме применительно к отсутствию расхождений между словами и поступками.

88. Немировский. Ук. соч. С. 174.

89. Ук. соч. С. 175.

90. Пушкин, т. IV, СПб., 1910, стр. XXIII, примечания издателя.

91. Немировский. Ук. соч. С. 184.

92. Ук. соч. С. 185.

93. Ук. соч. С. 176.

94. Ук. соч. С. 189.

95. Там же.

96. См. Благой. С. 158–159.

97. См. Ю. М. Лотман. Александр Сергеевич Пушкин. Биография писателя // Лотман. С. 68–72.

98. И. В. Немировский. Ук. соч. С. 190.

99. Там же.

100. Ук. соч. С. 191.

101. Ук. соч. С. 189.

102. В. М. Есипов. Пушкин в зеркале мифов. М., 2006. — 560 с.

103. В. М. Есипов. «Зачем ты, грозный аквилон…» // В. М. Есипов. Пушкин в зеркале мифов. М., 2006. С. 191.

104. Ук. соч. С. 194.

105. Ук. соч. С. 190.

106. Б. В. Томашевский. Основные этапы изучения Пушкина. // Б. В. Томашевский. Пушкин. Работы разных лет. М., 1990. С. 622.

107. Есипов. Ук. соч. С. 190.

108. См. В. С. Непомнящий. Поэзия и судьба. М., 1987. С. 112.

109. Отношение поэта к Александру I, мягко говоря, не отличалось постоянством. Сей «достойный внук Екатерины» (I, 83), он же «кочующий деспот» (II/1, 69), в зашифрованной Х главе «Евгения Онегина» (1830) изображен как «властитель слабый и лукавый» (VI, 520) и «плешивый щеголь, враг труда» (VI, 521), а впоследствии назван «великим» и «прекрасным» Агамемноном (III/1, 432) в стихотворении «Была пора: наш праздник молодой…» (1836). Однако ни прямой, ни косвенной оценки умственных способностей Александра I у Пушкина нет нигде.

110. Н. А. Добролюбов. Сочинения Пушкина. Седьмой, дополнительный том. Издание П. В. Анненкова. СПб. 1857 // Н. А. Добролюбов. Собр. соч. В 9-ти тт. Т. 2. С. 170.

111. Есипов. Ук. соч. С. 191.

112. Ук. соч. С. 194.

113. Ук. соч. С. 191.

114. Ук. соч. С. 187.

115. Ук. соч. С. 189.

116. Ук. соч. С. 187.

117. Ук. соч. С. 193.

118. Там же.

119. Там же.

120. Р. Шор. Аллегория // Литературная энциклопедия: В 11-ти тт. [М.], 1929–1939. Т. 1. Стлб. 95.

121. Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона, www.

122. Следует уточнить, что Ю. Н. Тынянов указывает на «семантическую двупланность» стихотворения «Аквилон», а применительно к «Ариону» им употреблено весьма сомнительное выражение «двупланный смысл». См. Ю. Н. Тынянов. Характеристика творчества Пушкина // Энциклопедический словарь Русского библиографического института Гранат. 7-е изд. М., 1929. Т. 34. Стлб. 193.

Пожалуй, правильнее было бы говорить о том, что в стихотворении есть два событийных плана, внешний и подразумеваемый, а на их пересечении формируется третий, смысловой план.

123. Есипов. Ук. соч. С. 187.

124. Там же.

125. Ук. соч. С. 188.

126. В. С. Непомнящий. Поэзия и судьба. М., 1987. С. 112.

127. Там же.

128. Там же.

129. Непомнящий. Ук. соч. С. 112–113.

130. Есипов. Ук. соч. С. 191.

131. Ук. соч. С. 188.

132. Там же.

133. Там же.

134. Письма Н. М. Карамзина к И. И. Дмитриеву. СПб., 1866, стр. 411.

135. «Подснежник на 1830 год» [Рецензия] // А. А. Дельвиг. Сочинения. Л., 1986. С. 232.

136. Б. Л. Модзалевский. Пушкин под тайным надзором // Б. Л. Модзалевский. Пушкин и его современники. СПб., 1999. С. 109.

137. Ю. М. Лотман. Александр Сергеевич Пушкин. Биография писателя // Лотман. С. 144.

138. Цит. по: Модзалевский. Т. 2, С. 474–475. Примечательно, что в комментариях к академическому шестнадцатитомнику Пушкина, хотя и процитировано письмо Погодина Вяземскому от 11 марта 1837 г. (III/2, 1221), но эти строки застенчиво изъяты.

139. Г. С. Глебов. Об «Арионе» // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1941. [Вып.] 6. С. 303.

140. Благой. С. 157–158.

141. Там же. С. 157.

142. Там же. С. 156.

143. См. письмо Бенекендорфа Пушкину от 5 марта 1828 г. (XIV, 6.)

144. Ю. Н. Тынянов. Пушкин // Ю. Н. Тынянов. Литературный факт. М., 1993. С. 195.

145. А. Цейтлин. Наследство Пушкина // [А. С. Пушкин: Исследования и материалы] М., 1934. (Лит. наследство; Т. 16–18). С. 32.

146. В. В. Вересаев. Жизнь Пушкина // Вересаев. С. 141.

147. Л. П. Гроссман. Пушкин. М., 1960. C. 394.

148. Абрам Терц (Андрей Синявский). Прогулки с Пушкиным // Абрам Терц. Собрание сочинений в 2-х тт. М., 1992. Т. 1. www.

149. Б. В. Томашевский. Пушкин. Современные проблемы историко-литературного изучения. // Б. В. Томашевский. Пушкин. Работы разных лет. М., 1990. С. 34.

150. В. Я. Брюсов. Почему должно изучать Пушкина? // В. Я. Брюсов. Сочинения. В 2-х тт. М. 1987. Т. 2. С. 446–447.

151. М. В. Юзефович. Памяти Пушкина // ПВС. Т. 2. С. 111.

152. Н. М. Смирнов. Из «Памятных записок» // ПВС. Т. 2. С. 271–272.

153. С. Н. Гончаров (брат жены Пушкина) в передаче Толычевой. «Русский Архив», 1877, II, 98. Цит. по: ПВЖ. Т. 3. C. 47.

154. Словарь языка Пушкина. В 4-х тт. / Отв. ред. акад. АН СССР В. В. Виноградов. 2-е изд., доп… М., 2000. Т. 2. С. 468.

155. Ю. М. Лотман. Александр Сергеевич Пушкин. Биография писателя // Лотман. С. 50.

156. Источники цитат см. выше, ч. I наст. кн., прим. 273–276.

157. Л. С. Пушкин. Биографическое известие об А. С. Пушкине до 1826 года // ПВС. Т. 1. С. 48.

158. Цит. по: Модзалевский. Т. 1. С. 191.

159. А. И. Тургенев — кн. П. А. Вяземскому, 4-го сент. 1818 г. Остафьевский Архив, I, 119. Цит. по: ПВЖ, Т. 2, С. 99.

160. К. Н. Батюшков — А. И. Тургеневу, 10 сент. 1818 г. Соч., т. III, 533. Цит. по: ПВЖ, Т. 2, С. 99.

161. К. А. Полевой. Из «Записок» // ПВС. Т. 2. С. 56.

162. Летопись жизни и творчества Александра Пушкина. В 4-х тт. М., 1999. Т. 1. С. 44.

163. П. А. Плетнев. Из статей о Пушкине // ПВС. Т. 2. С. 287.

164. В. И. Даль. Воспоминания о Пушкине // ПВС. Т. 2. С. 260.

165. Е. А. Баратынский. Рецензия на сб. стихотворений А. Муравьева «Таврида» / «Московский телеграф», 1827. Ч. XIII, № 4 // Е. А. Боратынский. Полн. собр. соч. В 2-х тт. Пг., 1915. Т. 2. С. 212.

166. Б. В. Томашевский. Интерпретация Пушкина. // Б. В. Томашевский. Пушкин. Работы разных лет. М., 1990. С. 70.

167. В. В. Вересаев. Об автобиографичности Пушкина // Вересаев. С. 229.

168. Книга и революция. 1920. № 2. С. 57–60. Цит. по: Б. В. Томашевский. Интерпретация Пушкина. // Б. В. Томашевский. Пушкин. Работы разных лет. М., 1990. С. 65.

169. Подробнее см. предисловие к наст. кн.

170. В. В. Вересаев. Пушкин и польза искусства // Вересаев. С. 266.

171. Там же.

172. В. В. Вересаев. Пушкин и Евпраксия Вульф // Вересаев. С. 236.

173. М. П. Погодин. Из замечаний на «Материалы для биографии Пушкина» П. В. Анненкова // ПВС. Т. 2. С. 41.

174. Н. М. Смирнов. Из «Памятных записок» // ПВС. Т. 2. С. 272.

175. См. В. С. Непомнящий. Поэзия и судьба. М., 1987. С. 390–447.

176. «Пушкинист». Вып. I. Пг. 1914; у В. С. Непомнящего почему-то указано, что статья вышла во II выпуске, в 1916 г.

177. Непомнящий. Ук. соч. С. 416.

178. Ук. соч. С. 417.

179. Ук. соч. С. 418.

180. Ук. соч. С. 417.

181. Ук. соч. С. 418.

182. Ук. соч. С. 419.

183. Там же.

184. Ук. соч. С. 365

185. Там же.

186. Там же.

187. Заметки В. С. Непомнящего «Космос Пушкина» закончены в 1986 г.

188. В 1887 году два американских физика, Альберт Майкельсон и Генри Морли, совместно провели эксперимент, показавший, что во Вселенной не существует гипотетического всепроникающего «эфира» и, следовательно, нет абсолютной системы отсчета.

189. И. Лакатос. Фальсификация и методология научно-исследовательских программ // И. Лакатос. Методология исследовательских программ. М., 2003. С. 14.

Часть 5. «Светский святой»

1. Р. Якобсон. Заметки на полях «Евгения Онегина» // Р. О. Якобсон. Работы по поэтике. М., 1987. С. 222.

2. Д. И. Писарев. Сочинения. В 4-х тт. М., 1958.

3. ПВЖ, Т. 3. С. 558.

4. Ю. М. Лотман. Русская культура послепетровской эпохи и христианская традиция // Труды по знаковым системам. Тарту, 1992. Т. 24. С. 60.

5. Там же.

6. Там же. С. 61.

7. В. Г. Белинский. Сочинения Александра Пушкина. Статья пятая // Белинский. Т. 7. С. 346.

8. К. Кедров. Разный Пушкин: безмерность гения // «Известия», 5 июня 2009, www.

9. С. Г. Кара-Мурза. Манипуляция сознанием. 2-е изд. М., 2007. С. 54. Далее ссылки на страницы этой книги даны в скобках.

10. И. С. Аксаков. Речь о А. С. Пушкине // К. С. Аксаков, И. С. Аксаков. Литературная критика. М.:, 1981. С. 276.

11. В. В. Водовозов. Политические и общественные взгляды Пушкина в последний период его жизни // Пушкин. Собр. соч. в 6 тт. Под ред. С. А. Венгерова. Пг., 1915. Т. 6. С. 384–385.

12. Там же. С. 385.

13. Там же.

14. Там же. В частности, у Пушкина имелось восемь томов сочинений Дж. Бентама в переводе на французский, но он разрезал только первые 8 страниц трехтомного «Введения в основания нравственности и законодательства». См. Б. Л. Модзалевский. Каталог библиотеки <А. С. Пушкина> // Пушкин и его современники: Материалы и исследования. Спб., 1910. Вып. 9/10. С. 156.

15. В. Франкл. Психотерапия на практике. Спб., 2000, www.

16. В. О. Ключевский. Речь, произнесенная в торжественном собрании Московского университета 6 июня 1880 г., в день открытия памятника Пушкину // В. О. Ключевский. Литературные портреты. М., 1991. С. 100.

17. М. И. Цветаева. Искусство при свете совести // М. И. Цветаева. Мой Пушкин. 3-е изд., М., 1981. С. 193, 194.

18. Там же. С. 191.

19. Б. В. Томашевский. Пушкин. Современные проблемы историко-литературного изучения // Б. В. Томашевский. Пушкин. Работы разных лет. М., 1990. С. 54.

20. Д. Гершензон. Пушкин А. С. // БСЭ. М., 1940. Т. 47. Стб. 651.

21. Александр Пушкин // 100 человек, которые изменили ход истории. М.: ООО «Де Агостини», 2008. Вып. № 50. С. 4.

22. Там же. С. 28.

23. М. Н. Катков. Пушкин // Русская эстетика и критика 40–50 годов XIX века. М., 1982. С. 395.

24. Там же. С. 396.

25. Б. М. Эйхенбаум. Путь Пушкина к прозе // Б. М. Эйхенбаум. О прозе. Л., 1969. С. 222.

26. Набоков. С. 526.

27. Там же. С. 530.

28. http://www.rvb.ru/pushkin/03articles/06criticism.htm

29. Воейков А. Ф. Разбор поэмы «Руслан и Людмила», сочин. Александра Пушкина // Пушкин в прижизненной критике, 1820–1827 / Пушкинская комиссия Российской академии наук; Государственный пушкинский театральный центр в Санкт-Петербурге. — СПб: Государственный пушкинский театральный центр, 1996. С. 65–68.

30. М. И. Осипова в передаче М. И. Семевского. СПб. «Ведомости». 1866. № 139. Цит. по: ПВЖ. Т. 2. С. 283.

31. Л. С. Пушкин. Биографическое известие об А. С. Пушкине до 1826 года // ПВС. Т. 1. С. 48.

32. И. С. Тургенев. Речь по поводу открытия памятника А. С. Пушкину в Москве // И. С. Тургенев. Полн. собр. соч. и писем. В 28-ми тт. М., Л. 1968. Т. 15. С. 76.

33. А. С. Орлов. Пушкин — создатель русского литературного языка // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии. М.; Л., 1937. [Вып.] 3. С. 41.

34. Сестра поэта вспоминала: «Первые его [стихотворные] попытки были, разумеется, на французском языке, хотя учили его и русской грамоте». (О. С. Павлищева. Воспоминания о детстве А. С. Пушкина // ПВС. Т. 1. С. 32.)

35. А. Кирпичников. Пушкин А. С. // Энциклопедический словарь. СПб.: Изд. Ф. А. Брокгауз и И. А. Ефрон, 1898. Т. 50. С. 847.

36. В. Набоков. Комментарий к роману А. С. Пушкина «Евгений Онегин». Пер. с англ. СПб., 1998. С. 29.

37. Набоков. Ук. соч. С. 106, 114, 141, 152, 155, 251, 431, 449, 595.

38. Там же. С. 799.

39. Там же.

40. См., напр.: Лотман. С. 329–332.

41. См. В. Набоков. Комментарий к роману А. С. Пушкина «Евгений Онегин». Пер. с англ. СПб., 1998. С. 800.

42. Д. Мирский. Пушкин // Д. С. Мирский. История русской литературы с древнейших времен до 1925 года / Пер. с англ. Р. Зерновой. — London: Overseas Publications Interchange Ltd, 1992. С. 141.

43. «Учился Александр Сергеевич лениво, но рано обнаружил охоту к чтению и уже девяти лет любил читать Плутарха или „Илиаду“ и „Одиссею“ в переводе Битобе. Не довольствуясь тем, что ему давали, он часто забирался в кабинет отца и читал другие книги; библиотека же отцовская состояла из классиков французских и философов XVIII века». (О. С. Павлищева. Воспоминания о детстве А. С. Пушкина // ПВС. Т. 1. С. 30–31.)

44. Ломоносов М. В. Избранная проза. М., 1980. С. 394.

45. Вяземский П. А. «О разборе трех статей, помещенных в записках Наполеона, написанном Денисом Давыдовым», 1825 // Вяземский П. А. Полн. собр. соч.: В 11-ти тт. СПб., 1878. Т. I. С. 196–197.

46. Б. В. Томашевский. Вопросы языка в творчестве Пушкина // Пушкин: Исследования и материалы. М.; Л… Т. 1. С. 150–151.

47. Письмо П. А. Вяземскому, 1829, май, конец месяца — июнь (?), Мураново. // Е. А. Боратынский. Полное собрание сочинений. Т. 3. Интернет-издательство «Im Werden Verlag», 2001. Т. 3. с. 82.

48. Ук. соч. С. 69–70. Баратынский перефразировал строку из эпистолы II («О стихотворстве») А. П. Сумарокова (1747): «Прекрасный наш язык способен ко всему».

49. Воспоминания Даля о Пушкине // Л. Майков. Пушкин. СПб., 1899. С. 418.

50. Типологическое сходство советской идеологии с религиозным учением рассмотрено в книге Н. А. Бердяева «Истоки и смысл русского коммунизма» (на англ. яз. в 1937, рус. изд. Париж, 1955. 159 с.) и в его статье «Марксизм и религия» (1929, 2-е издание — в сб. «Христианство, атеизм и современность». Париж, 1969).

51. Е. М. Мелетинский. Поэтика мифа. М., 1976. С. 178, 179.

52. М. Горький. Собр. соч. В 30-ти тт. М., 1955. Т. 29. С. 181.

53. Б. В. Томашевский. Вопросы языка в творчестве Пушкина // Пушкин: Исследования и материалы. М.; Л., 1956. Т. 1. С. 126.

54. Мелетинский. Ук. соч. С. 169–170.

55. В. Я. Кирпотин. Наследие Пушкина и коммунизм // В. Я. Кирпотин. Вершины. М., 1970. С. 151.

56. См.: Мелетинский. Ук. соч. С. 188.

57. Мелетинский. Ук. соч. С. 228.

58. М. И. Виролайнен. Культурный герой Нового времени // Легенды и мифы о Пушкине. СПб., 1995. С. 335.

59. См. В. В. Сперантов. Miscellanea poetologica: 1. Был ли кн. Шаликов изобретателем «онегинской строфы»? // Филология=Philologica. М.; Лондон, 1996. Т. 3. № 5/7. С. 125–132. Впрочем, В. В. Набоков указывал, что чередование рифм «онегинской строфы» встречается еще у И. И. Дмитриева и Ж. де Лафонтена. См. Набоков. Комментарий. С. 801.

60. Н. Н. Страхов. Заметки о Пушкине и других поэтах. 2-е изд., Киев, 1897. С. 37

61. Ю. Н. Тынянов. Литературный факт // Ю. Н. Тынянов. Литературный факт. М., 1993. С. 124.

62. А. С. Андреев. Встреча с Пушкиным // ПВС. Т. 2. С. 322–323.

63. М. Н. Катков. Пушкин // Русская эстетика и критика 40–50 годов XIX века. М., 1982. С. 396.

64. А. Белый. Лирика и эксперимент // А. Белый. Критика. Эстетика. Теория символизма. В 2-х тт. М., 1994. Т. 1. С. 206.

65. А. Цейтлин. Пушкин в истории русской культуры // Литературная энциклопедия. М., 1935. Т. 9. Стб. 437.

66. Ю. Н. Тынянов. Литературный факт // Ю. Н. Тынянов. Литературный факт. М., 1993. С. 124.

67. М. Н. Эпштейн. Парадоксы новизны. М., 1988. С. 92.

68. Там же.

69. А. Цейтлин. Пушкин в истории русской культуры // Литературная энциклопедия. — М., 1935. Т. 9. Стб. 425.

70. См. Г. С. Виноградов. Даты жизни Н. В. Гоголя: [до 1835 г.] // Н. В. Гоголь. Полн. собр. соч. В 14-ти тт. М.; Л., [1937–1952]. Т. 10. С. 19.

71. Там же. Стб. 423–424.

72. Р. О. Якобсон. Заметки на полях лирики Пушкина // Р. О. Якобсон. Работы по поэтике. М., 1987. С. 214.

73. Б. М. Эйхенбаум. Болдинские побасенки Пушкина // Б. М. Эйхенбаум. О литературе: работы разных лет. М., 1987. С. 344.

74. А. Кирпичников. Пушкин А. С. // Энциклопедический словарь. СПб.: Изд. Ф. А. Брокгауз и И. А. Ефрон, 1898. Т. 50. С. 843.

75. Д. П. Ивинский. А. С. Пушкин: краткий очерк жизни и творчества, www.

76. М. П. Еремин. Пушкин-публицист. 2-е изд. М., 1976. С. 252.

77. Там же. С. 253, 254.

78. И. В. Немировский. Автобиографизм лирики и «публичное поведение» поэта // И. В. Немировский. Творчество Пушкина и проблема публичного поведения поэта. СПб., 2003. С. 14.

79. П. К. Губер. Дон-Жуанский список Пушкина. Пг., 1923. С. 12, 14.

80. Э. Лимонов. Священные монстры. М., 2003., www.

81. П. К. Губер. Ук. соч. С. 10–11.

82. Там же. С. 11.

83. Ю. Н. Тынянов. Литературный факт // Ю. Н. Тынянов. Литературный факт. М., 1993. С. 124.

84. И. М. Дьяконов. Об истории замысла «Евгения Онегина» // Пушкин: Исследования и материалы. Л., 1982. Т. 10. С. 91.

85. М. В. Юзефович. Памяти Пушкина // ПВС. Т. 2. С. 113.

86. Л. Н. Павлищев (племянник Пушкина). Воспоминания. С. 47–49. Цит. по: ПВЖ, Т. 2. С. 352.

87. См. Л. П. Гроссман. Пушкин в театральных креслах. М. 1990. С. 408–409.

88. Набоков. Комментарий к «Евгению Онегину». С. 560.

89. Набоков. Ук. соч. С. 585.

90. Р. О. Якобсон. Заметки на полях «Евгения Онегина» // Р.О Якобсон. Работы по поэтике. М., 1987. С. 221.

91. В. В. Набоков. Дар // В. В. Набоков. Собр. соч. В 4-х тт. М., 1990. Т. 3. С. 228.

92. В. О. Ключевский. Евгений Онегин и его предки // В. О. Ключевский. Литературные портреты. М., 1991. С. 119.

93. Д. И. Писарев. Пушкин и Белинский // Д. И. Писарев. Сочинения. В 4-х тт. М., 1958. Т. 3. С. 343.

94. Набоков. Ук. соч. С. 808.

95. Ключевский. Ук. соч. С. 119.

96. Ю. М. Лотман. Роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин»: Комментарий: Пособие для учителя // Лотман. С. 713.

97. С. Гессен. Книгоиздатель Александр Пушкин. Л., 1930. С. 100.

98. М. А. Цявловский. Хронологическая канва биографии А. С. Пушкина // Путеводитель по Пушкину. М.; Л., 1931. С. 14.

99. Цявловский. Ук. соч. Там же.

100. См. А. В. Шипилов. Великая литература как большой бизнес // «Человек». 2005. № 4. www.

101. См. Н. П. Смирнов-Сокольский. Рассказы о прижизненных изданиях Пушкина. М., 1962. С. 242.

102. См. письмо П. А. Плетнева от 3 марта 1825 г. (XIII, 147).

103. И. М. Дьяконов. Об истории замысла «Евгения Онегина» // Пушкин: Исследования и материалы. Л., 1982. Т. 10. С. 97.

104. «К 25 сентября 1830 г. роман представлялся уже сокращенным до восьми глав. Тогда встал обычный для Пушкина вопрос об уравновешенности композиции, и на другой же день, 26 сентября, он пишет план-оглавление романа — все-таки в девяти главах (т. е. с сохранением „Странствия“)». (И. М. Дьяконов. Об истории замысла «Евгения Онегина» // Пушкин: Исследования и материалы. Л., 1982. Т. 10. С. 99.)

105. См. Набоков. Комментарий. С. 592, 803, 807–808.

106. Второе издание первой главы «Евгения Онегина» состоялось в конце марта 1829 г., вторая глава была переиздана в начале мая 1830 г. См. М. А. Цявловский. Хронологическая канва биографии А. С. Пушкина // Путеводитель по Пушкину. М.; Л., 1931. С. 15, 16.

107. Гессен. Ук. соч. С. 104.

108. Ю. Н. Тынянов. Пушкин // Ю. Н. Тынянов. Литературный факт. М., 1993. С. 191.

109. Ю. М. Лотман. Роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин»: Комментарий: Пособие для учителя // Лотман. С. 727.

110. С. А. Фомичев. Периодизация творчества Пушкина: (К постановке проблемы) // Пушкин: Исследования и материалы. Л., 1982. Т. 10. С. 17.

111. Д. И. Писарев. Лирика Пушкина // Д. И. Писарев. Сочинения. В 4-х тт. М., 1958. Т. 3. С. 411.

112. С. Е. Раич. «Галатея», 1839. Ч. IV, № 29. С. 197. Цит. по: ПВЖ, Т. 2. С. 386–387.

113. М. А. Корф. Записка о Пушкине // ПВС. Т. 1. С. 101.

114. Там же. С. 102.

115. Ю. Н. Тынянов. Пушкин // Ю. Н. Тынянов. Литературный факт. М., 1993. С. 200.

116. С. А. Соболевский — С. П. Шевыреву, 14 ноября 1832 г., из Милана. «Русский Архив», 1909, II, 508. Цит. по: ПВЖ, Т. 2, С. 545.

117. Б. Паскаль. Мысли. М., 2009. С. 594. Также нелишне вспомнить, что многие мыслители, начиная с Платона и кончая А. Н. Уайтхедом, рассматривали становление цивилизации как процесс борьбы убеждений и грубой силы. См. А. Н. Уайтхед. Приключения идей // А. Н. Уайтхед. Избранные работы по философии. М., 1990. С. 415.

118. Ю. И. Дружников. Узник России. М., 1993. С. 9.

119. Е. Г. Эткинд. Божественный глагол: Пушкин, прочитанный в России и во Франции. М., 1999. С. 395.

120. К. Я. Грот. Очерк биографии Пушкина // К. Я. Грот. Пушкин, его лицейские товарищи и наставники. СПб, 1887. С. 144.

121. «Московский вестник». 1827. Ч. I. № 1. С. 3–10.

122. Тираж «Бориса Годунова» был напечатан в декабре 1830 г., гонорар Пушкина составил 10 000 рублей. См. М. А. Цявловский. Хронологическая канва биографии А. С. Пушкина // Путеводитель по Пушкину. М.; Л., 1931. С. 17.

123. См. Б. В. Томашевский. Примечания // А. С. Пушкин. Полн. собр. соч. В 10 тт. Л., 1977–1979. Т. 1. С. 459.

124. Р. О. Якобсон. Раскованный Пушкин // Р. О. Якобсон. Работы по поэтике. М., 1987. С. 236.

125. Там же.

126. В. В. Вересаев. В двух планах // Вересаев. С. 268.

127. Об отзывах на поэму «Кавказский пленник» см. выше, ч. 4, гл. I.

128. Напомню, это слова из официального отзыва Е. А. Энгельгардта о лицеисте Пушкине. См. выше, ч. 1, гл. III, прим. № 103.

129. См. Б. Л. Модзалевский. К истории «Зеленой лампы» // Б. Л. Модзалевский. Пушкин и его современники. СПб., 1999. С. 22.

130. «Невский Зритель» 1820, Ч. II, апрель, С. 68–69 (См. II/2, 1041).

131. См. письма А. И. Тургенева кн. П. А. Вяземскому от 4 сентября и 18 декабря 1818 г. // Остафьевский архив князей Вяземских, В 5-ти тт. СПб., 1899–1913. Т. I. С. 119, 174.

132. Н. И. Куликов. Пушкин и Нащокин. «Руссская Старина», 1881. Т. 31. С. 613. Цит. по: П. К. Губер. Дон-Жуанский список Пушкина. Пг., 1923. С. 32.

133. С. Венгеров. Последний завет Пушкина // Пушкин. Собр. соч. В 6-ти тт. Изд. Брокгауз-Ефрон. СПб., 1910. Т. IV. С. 45, 48.

134. Пушкин. Сб. первый. Изд-во Общества любителей российской словесности. М., 1924. С. 260.

135. Там же. С. 259.

136. В. В. Вересаев. Пушкин и польза искусства // Вересаев. С. 258.

137. Там же. С. 254.

138. Там же. С. 260.

139. Владимир Набоков. Комментарий к роману А. С. Пушкина «Евгений Онегин». Пер. с англ. СПб., 1998. С. 276.

140. Цит. по: Последний год жизни Пушкина. Сост. В. В. Кунин. М., 1989. С. 380.

141. А. И. Галич. Опыт науки изящного. СПб., 1825. § 59 // Русские эстетические трактаты первой трети XIX века. В 2-х тт. М., 1974. Т. 2. С. 227.

142. См. выше, ч. 5, гл. III, прим. № 62.

143. С. Венгеров. Последний завет Пушкина // Пушкин. Собр. соч. В 6-ти тт. Изд. Брокгауз-Ефрон. СПб., 1910. Т. IV. С. 48.

144. В. В. Вересаев. Пушкин и польза искусства // Вересаев. С. 253.

145. «Вестник Европы», 1871. Т. IV. С. 196. Цит. по: М. А. Цявловский. Представление «Деревни» Пушкина Александру I // Пушкин: Исследования и материалы. М.; Л., 1958. Т. 2. С. 383. (Подробнее см. выше, ч. 1, гл. I.)

146. В. В. Вересаев. Об автобиографичности Пушкина. // Вересаев. С. 218.

147. Там же.

148. В. Г. Белинский. Сочинения Александра Пушкина. Статья пятая // Белинский. Т. 7. С. 339, 345.

149. Д. И. Писарев. Лирика Пушкина // Д. И. Писарев. Сочинения. В 4-х тт. М., 1958. Т. 3. С. 411.

150. Благой. С. 107.

151. Е. Г. Эткинд. Божественный глагол: Пушкин, прочитанный в России и во Франции. М., 1999. С. 397.

152. В. Г. Белинский. Сочинения Александра Пушкина. Статья пятая // Белинский. Т. 7. С. 339.

153. Н. В. Гоголь. В чем же наконец существо русской поэзии и в чем ее особенность // Н. В. Гоголь. Полн. собр. соч. В 14 тт. М.; Л., 1937–1952. Т. 8. С. 382.

154. Н. М. Смирнов. Из «Памятных записок» // ПВС. Т. 2. С. 270.

155. В. Г. Белинский. Сочинения Александра Пушкина. Статья пятая // Белинский. Т. 7. С. 339.

156. Н. М. Бахтин. Антиномия культуры // Н. М. Бахтин. Философия как живой опыт. Избранные статьи. М., 2008. С. 75–76.

157. Г. А. Гуковский. Пушкин и проблемы реалистического стиля. М., 1957. С. 412–413.

158. Там же. С. 323, 129.

159. Ю. М. Лотман. Из размышлений над творческой эволюцией Пушкина (1830 год) // Лотман. С. 306.

160. Ю. М. Лотман. Пушкин: Очерк творчества // Лотман. С. 201.

161. См. Б. В. Томашевский. Примечания // А. С. Пушкин. Полн. собр. соч. В 10-ти тт. Л., 1977–1979. Т. 5. С. 511.

162. Там же. С. 514.

163. «Северная пчела» 1829, № 19. Цит. по: П. Н. Столпянский. Пушкин и «Северная пчела» (1825–1837) // Пушкин и его современники: Материалы и исследования. Пг., 1916. Вып. 23/24. С. 156–157.

164. М. П. Погодин — С. П. Шевыреву, 28 апр. 1829 г., из Москвы. «Русский Архив», 1882, III, 81. Цит. по: ПВЖ, Т. 2. С. 413. Ярость поэта вызвали критические статьи Н. И. Надеждина в «Вестнике Европы» о «Графе Нулине» (1829 г., № 3) и о «Полтаве» (1829 г., № 8 и 9).

165. Достаточно сказать, что в 1997 г. в Милане Сальери был официально оправдан по суду. См. М. Ломунова. Моцарт и Сальери: Встреча через два века // «Наука и религия», № 10, 2002. С. 26–28.

166. К. Ф. Рылеев. Несколько мыслей о поэзии (Отрывок из письма к NN) // «Благонамеренный», 1820, № 6. Цит. по: К. Ф. Рылеев. Сочинения. Л., 1987. С. 257.

167. Г. А. Гуковский. Пушкин и русские романтики. М., 1965. С. 235, 236.

168. А. А. Долинин. Пушкин и Англия // «Всемирное слово». 2001. № 14. С. 47.

169. Ю. М. Лотман. Идейная структура поэмы Пушкина «Анджело» // Лотман. С. 244.

170. «Молва», 1834, № 21. С. 340–341. Цит. по: В. Б. Сандомирская. Поэмы // Пушкин: Итоги и проблемы изучения. М.; Л., 1966. С. 394.

171. В. Г. Белинский. Сочинения Александра Пушкина. Статья одиннадцатая // Белинский. Т. 7. С. 553.

172. Б. В. Томашевский. Поэтическое наследие Пушкина (лирика и поэмы) // Б. В. Томашевский. Пушкин. Работы разных лет. М., 1990. С. 226.

173. П. В. Нащокин, В. А. Нащокина. Рассказы о Пушкине, записанные П. И. Бартеневым // ПВС. Т. 2. С. 233.

174. В. Я. Брюсов. Домик в Коломне [Комментарий] // Пушкин. Собр. соч. В 6-ти тт. Изд. Брокгауз-Ефрон. СПб., 1910. Т. III. С. 88.

175. М. Н. Виролайнен. «Медный всадник. Петербургская повесть» // «Звезда», 1999, № 6.

176. Там же.

177. С. М. Бонди. Рождение реализма в творчестве Пушкина // С. М. Бонди. О Пушкине: Статьи и исследования. М., 1978. С. 162.

178. Лотман. С. 171.

179. В. Я. Брюсов. Медный всадник [Комментарий] // Пушкин. Собр. соч. В 6-ти тт. Изд. Брокгауз-Ефрон. СПб., 1910. Т. III. С. 457–458, 465.

180. Д. Д. Благой. Социология творчества Пушкина. М., 1929. С. 277. Сходного мнения придерживался и А. Белый, см.: А. Белый. Ритм как диалектика и «Медный всадник». М., 1929. С. 87.

181. Благой. С. 189.

182. Письмо С. А. Соболевскому от 29 января 1829 г., Москва // И. В. Киреевский. Критика и эстетика: Собр. соч. М., 1979. С. 338.

183. Кс. А. Полевой. Из статьи «Александр Сергеевич Пушкин» // ПВС. Т. 2. С. 69.

184. Там же.

185. Цит. по: Пушкин в жизни. Т. 2. С. 74–75.

186. Кениг со слов Н. А. Мельгунова. Кениг. Очерки русской литературы (1837). Пер. с немец. СПб., 1862, стр. 113–114. Цит. по: Пушкин в жизни. Т. 3. С. 94.

187. Н. Н. Страхов. К портрету Пушкина // Н. Н. Страхов. Заметки о Пушкине и других поэтах. 2-е изд., Киев, 1897. С. 67–68.

188. Н. М. Смирнов. Из «Памятных записок» // ПВС. Т. 2. С. 272.

189. Там же.

190. Р. О. Якобсон. Пушкин в свете реализма // Р. О. Якобсон. Работы по поэтике. М., 1987. С. 233.

191. См. В. Я. Брюсов. Медный всадник [Комментарий] // Пушкин. Собр. соч. В 6-ти тт. Изд. Брокгауз-Ефрон. СПб., 1910. Т. III. С. 467.

192. Ф. В. Булгарин. Письмо к приятелю о наводнении, бывшем в С.-Петербурге 7 ноября 1824 года. — Литературные листки. Журнал нравов и словесности, 1824, ч. IV, ноябрь, № XXI–XXII, с. 65–81; декабрь, № XXIII–XXIV, с. 175–177. Пушкин воспользовался перепечаткой этой статьи в брошюре В. Н. Берха «Подробное историческое известие о всех наводнениях, бывших в С.-Петербурге» (1826).

193. См. Брюсов. Ук. соч. С. 468.

194. Там же.

195. См. Брюсов. Ук. соч. С. 468–469.

196. Князь Вяземский и Пушкин. М., 1904. С. 40.

197. См. Ю. М. Лотман. К проблеме «Данте и Пушкин» // Лотман. С. 333–334.

198. В. Я. Брюсов. Ук. соч… С. 467.

199. Е. А. Маймин. Пушкин. Жизнь и творчество. М., 1981. С. 185.

200. См. Т. Зенгер. Николай I — редактор Пушкина // Лит. наследство; Т. 16–18. М., 1934. С. 523. Далее пометы царя цитируются по этой работе.

201. Н. В. Измайлов. «Медный всадник» А. С. Пушкина: История замысла и создания, публикации и изучения // Пушкин А. С. Медный всадник. Л., 1978. С. 221.

202. См. письмо В. Д. Комовского к А. М. Языкову от 10 декабря 1833 г. // «Исторический вестник», 1883, № 12, декабрь. С. 538. Также: Н. В. Измайлов. «Медный всадник» А. С. Пушкина: История замысла и создания, публикации и изучения // Пушкин А. С. Медный всадник. Л., 1978. С. 218.

203. См.: Измайлов. Там же.

204. В. Ф. Ходасевич. Глуповатость поэзии // В. Ф. Ходасевич. Колеблемый треножник: Избранное. М. 1991. С. 194, 192.

205. А. Моль. Социодинамика культуры. М., 1973. С. 306.

206. Подробнее см.: И. Н. Медведева. Пушкинская элегия 1820-х годов и «Демон» // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии / АН СССР. Ин-т литературы. — М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1941. — [Вып.] 6. С. 51–71.

207. С. П. Шевырев. Перечень наблюдателя. «Московский наблюдатель», 1837, ч. XII, №№ 5–8. С. 316.

208. Е. А. Маймин. Пушкин. Жизнь и творчество. М., 1981. С. 184.

209. А. Н. Толстой. Ответ Ильенкову // А. Н. Толстой. Собр. соч. В 10-ти тт. М., 1958–1961. Т. 10. С. 237–238.

210. М. П. Погодин. Дневник, 4 марта 1827 г. Цит. по: ПВС. Т. 2. С. 22.

211. М. О. Гершензон. Мудрость Пушкина // ПВФ. С. 233.

212. В. Ф. Ходасевич. Колеблемый треножник // В. Ф. Ходасевич. Колеблемый треножник: Избранное. М. 1991. С. 202.

213. Новейший философский словарь. Изд. 2-е. Минск, 2001. С. 900.

214. Р. О. Якобсон. Заметки на полях лирики Пушкина // Р. О. Якобсон. Работы по поэтике. М., 1987. С. 213.

215. Ю. Н. Тынянов. Пушкин // Ю. Н. Тынянов. Литературный факт. М., 1993. С. 173–174.

216. Б. В. Томашевский. Поэтическое наследие Пушкина (лирика и поэмы) // Б. В. Томашевский. Пушкин. Работы разных лет. М., 1990. С. 254.

217. Ю. М. Лотман. Пушкин: Очерк творчества // Лотман. С. 208.

218. Цит. по: М. Л. Гофман. Баратынский о Пушкине. // «Пушкин и его современники». Вып. XVI. СПб., 1913. С. 152.

219. К. Г. Юнг. Об отношении аналитической психологии к поэтико-художественному творчеству // К. Г. Юнг. Архетип и символ. М., 1991. С. 284–285.

220. А. Камю. Миф о Сизифе // А. Камю. Бунтующий человек. М., 1990. С. 62.

221. В. С. Непомнящий. Поэзия и судьба. М., 1987. С. 41.

222. А. Камю. Миф о Сизифе // А. Камю. Бунтующий человек. М., 1990. С. 62.

223. М. П. Погодин. Из «Воспоминаний о Степане Петровиче Шевыреве» // ПВС. Т. 2. С. 34. Мемуарист описал чтение Пушкиным «Бориса Годунова» в гостях у Веневитиновых, 12 октября 1826 г.

224. В. Г. Белинский. Сочинения Александра Пушкина. Статья пятая // Белинский. Т. 7. С. 336.

225. Страхов. Ук. соч. С. 26.

226. См. И. А. Стернин. О национальном коммуникативном сознании. 2002. www.

227. А. Г. Цейтлин. Пушкин в истории русской культуры // Литературная энциклопедия. М., 1935. Т. 9. Стлб. 436.

228. В. Г. Белинский. Сочинения Александра Пушкина. Статья пятая // Белинский. Т. 7. С. 324.

229. Б. М. Эйхенбаум. О художественном слове // Б. М. Эйхенбаум. О литературе: работы разных лет. М., 1987. С. 335.

230. В. Н. Олин. Критический взгляд на «Бахчисарайский фонтан», соч. А. Пушкина // Пушкин в прижизненной критике. В 4-х тт. СПб., 1996–2008. Т. 1. С. 202.

231. А. Труайя. Александр Пушкин. М., 2006. С. 573.

232. П. Я. Чаадаев. Философические письма. Письмо первое // П. Я. Чаадаев. Статьи и письма. М., 1989. С. 41.

233. Чаадаев. Письмо третье // Ук. соч. С. 76.

234. Там же. С. 47.

235. Н. Черняев. Под впечатлением пушкинских дней 1899 года // Пушкинист. Сборник Пушкинской комиссии ИМЛИ. М., 1989. С. 369.

236. Там же.

237. Там же.

238. Там же. С. 368.

239. Там же. С. 367.

240. С. Лифарь. Третий праздник Пушкина. Париж, 1937. С. 24.

241. Д. Мирский. Проблема Пушкина // «Лит. наследство». М., 1934. Т. 16–18. С. 103–104.

242. Ольга Седакова. Русская культура. «Континент» 2009, № 142.

243. Р. Гальцева, И. Роднянская. В подлунном мире. «Новый мир», 1987. № 1. // Пушкинист. Сборник Пушкинской комиссии ИМЛИ. М., 1989. С. 81.

244. И. З. Сурат. Биография Пушкина как культурный вопрос // «Новый Мир», 1998, № 2.

245. А. М. Панченко. Церковная реформа и культура петровской эпохи // Из истории русской культуры. М., 1966. Т. III. С. 497.

246. А. М. Панченко. Русский поэт, или мирская святость как религиозно-культурная проблема // А. М. Панченко. Я эмигрировал в древнюю Русь. СПб., 2008. С. 443, 444.

247. В. В. Вересаев. В защиту Пушкина // Вересаев. С. 326.

248. А. И. Рейтблат. Групповая динамика и общелитературная традиция // А. И. Рейтблат. Как Пушкин вышел в гении. М… 2001. С. 212.

249. А. И. Рейтблат. Ук. соч. С. 224.

250. Там же. С. 230–233.

251. А. В. Карташев. Лик Пушкина // ПФК. С. 307.

252. В. Кирпотин. Александр Сергеевич Пушкин. М., 1937. С. 154.

253. А. В. Карташев. Ук. соч. С. 304–305.

254. Ю. В. Лебедев. Литература. 10-й класс. Учебник для общеобразовательных учреждений. В 2-х чч. М., 2007. Ч. 1. С. 48.

Примечания

1

И, чтобы себя не скомпрометировать — франц.

2

Кстати, Ю. М. Лотман совершенно не понимает соль пушкинского стихотворения генералу Пущину «В дыму, в крови, сквозь тучи стрел…» (1821), считая его «конспиративным посланием от одного заговорщика другому»147. В посвященном «каменщику почтенному» неперебеленном стихотворении^148 поэт откровенно потешается над «грядущим Квирогой» (II/1, 204), который берет остроконечный масонский молоток и провозглашает свободу при ликовании «просвещенного им» темного града Кишинева. Надо полагать, мастеру ложи так и не довелось насладиться красотами озорного текста.

3

«Черты методологии вульгарного материализма в теории Писарева явились причиной многих его теоретических и практических ошибок», — писала отменно вульгарным слогом А. Н. Шишкина. По ее мнению, статьи Писарева о Пушкине стали «наиболее ярким выражением ограниченности мировоззрения критика, свидетельством того, к каким ошибочным выводам приводит метафизический подход к важнейшим проблемам искусства»115.

4

Непременное условие — латинск.

5

В частности, Ф. Ф. Вигель аттестует Александра Раевского так: «из смешения чрезмерного самолюбия, лени, хитрости и зависти составлен был его характер»239.

6

Помимо уже цитированного письма бар. А. А. Дельвигу, явно рассчитаны на перлюстрацию, к примеру, письма В. А. Жуковскому от 20 января 1826 г. и кн. П. А. Вяземскому от 10 июля 1826 г.

7

Гораздо благоприятнее — франц.

8

Например, директор канцелярии III Отделения М. Я. фон Фок писал в одном из докладов: «Барон Дельвиг подобрал музыку к стансам Пушкина, в коих государь сравнивается с Петром»15.

9

Крайне характерно в этом отношении дело штабс-капитана М. С. Алексеева в 1826–1828 гг. Первоначально, в докладе генерала И. И. Дибича^16 от 25 сентября 1826 г., сообщается о том, что у прапорщика Молчанова изъяты «копия письма государственного преступника Рылеева и возмутительные стихи на 14 декабря 1825 года». Дело рассматривалось несколькими комиссиями и дошло до Сената, при этом ни на допросах, ни в обвинительных заключениях о письме «государственного преступника» не упомянуто вообще^17. В заключении Сената об А. Ф. Леопольдове, сделавшем копию с рылеевского письма, ему вменяется в вину лишь надпись «На 14 декабря» над отрывком пушкинского стихотворения.

10

«Поэт и здесь вышел поэтом; ободренный снисходительностью государя, он делался более и более свободен в разговоре; наконец дошло до того, что он, незаметно для себя самого, приперся к столу, который был позади его, и почти сел на этот стол. Государь быстро отвернулся от Пушкина и потом говорил: „С поэтом нельзя быть милостивым!“». Свидетельство М. М. Попова, чиновника III Отделения^18.

11

По-моему, Ю. М. Лотман совершенно зря марает честь Отечества, когда пишет, что, по сравнению с образцовой системой политического сыска в наполеоновской Франции, «приемы политической полиции в России были грубыми и дилетантскими»31. Надо сказать, в тогдашней нашей жандармерии служили вовсе не чурбаны. Например, М. Я. фон Фок еще в 1816 г. удостоился чести стать почетным членом Вольного общества любителей русской словесности^32. Ну, а полиглот И. П. Бибиков был не просто умным, но и весьма образованным человеком^33.

12

Слухи о том, что Державин якобы донес на Радищева, не идут ни в какое сравнение с той обструкцией, которая выпала на долю Пушкина.

13

Интересно отметить, что при переиздании поэмы в составе собрания сочинений в 1835 году, когда верноподданническое рвение Пушкина несколько поостыло, автор снял эпиграф (см. V, 511).

14

«Около 1829 г. Пушкин и его друзья впервые точно осведомлены были (вероятно, через Дашкова) о связи Булгарина с III Отделением»80, — писал Ю. Г. Оксман. Пушкинист не заметил, что между словами «точно» и «вероятно» имеется некоторая разница, лишающая его утверждение убедительности.

15

Ярко выраженные плагиаторские наклонности Пушкина представляют собой традиционное бельмо на глазу пушкинистики, скудно и нехотя изученное. Частичное представление о его аппетитах литературного вора дает неоконченная работа М. О. Гершензона «Плагиаты Пушкина»88.

16

Вяземский писал А. И. Тургеневу 14 ноября 1828 г.: «Дело в том, что по поводу какого-то журнала, о котором я понятия не имел, сказали государю, что я собираюсь издавать журнал под чужим именем, а он велел мне через князя Дмитрия Владимировича Голицына объявить, что запрещается мне издавать оную газету, потому что ему известна моя развратная жизнь, недостойная образованного человека, и многие фразы, подобные этой. Я прошу следствия и суда; не знаю, чем это кончится, но если не дадут мне полного и блестящего удовлетворения, то я покину Россию. Я уверен, что удовлетворения мне не дадут, потому что и теперь уже слышно, что сбиваются на какое-то письмо мое, которое должно было мне повредить. Эпиграмма — не преступление и не разврат. При первом случае постараюсь тебе доставить мою и обо мне официальную переписку»92. Цитируемое письмо Пушкина Вяземскому написано около 25 января 1829 г.

17

Подавлять мысль по пустякам — значит кончить весьма серьезными вещами (франц.).

18

Первой публикацией Пушкина стало стихотворение «К другу стихотворцу», напечатанное в «Вестнике Европы», 1814, № 13. (См.: I, 438).

19

Несколько подробнее об этом уже говорилось в части 1-й, «Певец свободы», гл. Х.

20

Вкратце изложенная здесь история работы над «Евгением Онегиным», конечно, нуждается в отдельном исследовании, которое выходит за рамки этой книги.

21

Ужас пустоты — лат.

22

К праотцам — латинск.

23

Такого рода панегирики «антизападной» русской ментальности далеко не новы. Еще И. С. Аксаков (кстати, в речи о Пушкине) восхищался «общинным и хоровым строем» жизни русского народа, «мало благоприятствующем развитию субъективности и индивидуализма»10. Эта точка зрения, пусть давняя и широко распространенная, вряд ли может считаться бесспорной, хотя бы в силу ее очевидной упрощенности.

24

Не вдаваясь в мелкие подробности, все же отмечу, что и личное знакомство Гоголя с Пушкиным состоялось 20 мая 1831 г.70, когда автор «Вечеров на хуторе близ Диканьки» уже вполне состоялся как самобытный прозаик.

25

Справедливости ради надо учесть, что Пушкин тогда, в 1825 г. задумал побег за границу, поэтому остро нуждался в деньгах. С другой же стороны, финансовые танталовы муки, как известно, преследовали его до конца жизни.

26

Но почему ты пел? — франц.

27

В ноябре 1827 г. Пушкин писал С. А. Соболевскому: «…я богат через мою торговлю стишистую, а не прадедовскими вотчинами» (XIII, 349).

28

В. Г. Белинский Литературные мечтания // Белинский. Т. 1. С. 91.

29

Хотя это буквальный перевод слов Горация, и «non omnis moriar» в устах древнего поэта, конечно, не звучало как ересь.

30

Топорные инвективы Надеждина поэт взялся парировать в болдинских черновых набросках «Опровержение на критики» (XII, 155–160), впрочем, не оконченных и не опубликованных при его жизни.

31

Кстати о безнравственности. Ныне известно, что Моцарт умер от почечной болезни, так что Сальери, учитель Бетховена, Шуберта и Листа, не был подлым убийцей своего друга^165. Тем не менее, большинство русских читателей нужно переубеждать, доказывая, что выдающийся композитор пал жертвой клеветы. Как ни печально, автор «Моцарта и Сальери» построил сюжет своей пьесы на грязных домыслах.

32

Под этим псевдонимом О. М. Сомов опубликовал в 1829 г. повесть «Русалка»; ее действие, как и в одноименной пушкинской драме, происходит в Малороссии. Фантастика Сомова достоинствами не блещет, так что Пушкин не гнушался красть даже у нищих.

33

«Образ оживленной статуи мог быть внушен Пушкину рассказом М. Ю. Вьельгорского о некоем чудесном сне. В 1812 году государь, опасаясь неприятельского нашествия, предполагал увезти из Петербурга памятник Петра, но его остановил кн. А. И. Голицын, сообщив, что недавно один майор видел дивный сон: будто Медный Всадник скачет по улицам Петербурга, подъезжает ко дворцу и говорит государю: „Молодой человек! До чего ты довел мою Россию! Но покамест я на месте, моему городу нечего опасаться“. Впрочем, тот же образ мог быть подсказан и эпизодом со статуей командора в „Дон Жуане“»198.

34

Орфография и пунктуация авторской рукописи сохранены.

35

В частности, еще до свадьбы, летом 1830 г. Пушкин проиграл в карты 24 800 рублей В. С. Огонь-Догановскому (см. XIV, 100), и расплатиться до самой смерти так и не сумел. 26 июля 1835 г. он писал А. Х. Бенкендорфу: «Из 60 000 моих долгов половина — долги чести» (XVI, 42, 373 — франц.), то есть проигрыши в карты.

36

«Мое беспечное незнанье…» и «Бывало в сладком ослепленье…».

37

С точки зрения вечности — латинск.

38

Честная игра — англ.

Content

Николай Гуданец
Загадка Пушкина

Предисловие автора

Часть 1. «Певец свободы», или Всесильный гипноз репутации

I

На Аракчеева

II

III

IV

ПТИЧКА

V

ДВУМ АЛЕКСАНДРАМ ПАВЛОВИЧАМ

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

Часть 2. «Лира непреклонная», или Бесспорный триумф полицейского государства

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Часть 3. «Всякие пустяки», или О пользе бесполезного искусства

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Часть 4. «Гимн избавления», или О могуществе паразитических ассоциаций

I

Арион

II

III

IV

V

VI

Часть 5. «Светский святой», или Непреодолимое тяготение мифа

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Примечания

Эпиграфы

Предисловие автора

Часть 1. «Певец свободы»

Часть 2. «Лира непреклонная»

Часть 3. «Всякие пустяки»

Часть 4. «Гимн избавления»

Часть 5. «Светский святой»

Примечания