Филипп Сэндс

Восточно-западная улица. Происхождение терминов ГЕНОЦИД и ПРЕСТУПЛЕНИЕ ПРОТИВ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА

© Philippe Sands 2016

© ИД «Книжники», 2020

© Л. Сумм, перевод, 2020

© Е. Кравцова, оформление, 2020

* * *

Малке и Розе, Рите и Леону, Анни, Рут

Городок лежит в чистом поле, не очерченный ни холмами, ни лесом, ни речкой. Он незаметно перетекает в равнину. Он начинается и кончается маленькими лачужками. Затем их сменяют дома. Намечаются улицы. Одна ведет с юга на север, другая – с востока на запад.

Йозеф Рот. Дороги еврейских скитаний. 1927[1]

Не мертвые преследуют нас, но прорехи, оставленные в душе чужими секретами.

Николя Абрахам. Заметки о призраке. 1975

К читателю

Центральное место в этом повествовании принадлежит городу: в XIX веке этот город звался Лемберг и входил в состав восточных областей Австро-Венгерской империи. Вскоре после Первой мировой войны он отошел Польше, которая только что обрела независимость, и его имя звучало как Львув (Lwów) вплоть до начала Второй мировой войны, когда город был занят советскими войсками и его название стало писаться кириллицей – Львов. В июле 1941 года Германия внезапно захватила Львов и превратила его в столицу дистрикта Галиция в генерал-губернаторстве, вновь сделав при этом Лембергом. После того как летом 1944 года Красная армия одержала здесь победу над нацистами, город был включен в Украинскую ССР и на украинском языке назывался Львiв, как и ныне.

Лемберг, Львiв, Львов и Lwów – одно и то же место. Название менялось, как менялся состав жителей и их национальность, но место всё то же, всё те же здания. Всё те же – хотя город по меньшей мере восемь раз переходил из рук в руки с 1914 по 1945 год. Отсюда проблема – как называть его на страницах этой книги, где события происходят в разные десятилетия? В итоге я стараюсь называть город так, как называли его в тот или иной момент его хозяева. Соседний городок тоже ранее именовался по-польски Жулкев, ныне зовется Жолква (Жовква по-украински), а в промежутке с 1951 по 1991 год назывался Нестеров в честь русского летчика Первой мировой войны, который первым исполнил мертвую петлю.

Сначала я подумывал, не имеет ли смысл называть город Лембергом на всем протяжении книги, поскольку это название вызывает исторические воспоминания, и к тому же детство моего деда прошло именно в Лемберге. Но этот выбор мог быть неверно понят и даже показаться оскорбительным, что уж вовсе некстати сейчас, когда Украина вынуждена сражаться за свою территорию с Россией. Те же проблемы возникают и с польским названием Lwów, продержавшимся два десятилетия. Этот город никогда не попадал под власть итальянцев, а то бы пригодилось его латинское прозвание – Leopolis, Город Льва.

Главные действующие лица

Герш Лаутерпахт, специалист по международному праву, родился в августе 1897 года в маленьком городе Жолкве в нескольких километрах от Лемберга, куда семья переехала в 1911 году. Сын Арона и Деборы (урожденной Туркенкопф), средний из трех детей: старший брат Давид и младшая сестра Сабина. В 1923 году женился в Вене на Рахили Штейнберг. Их единственный сын Элиху родился в Лондоне, в Криклвуде.

Ганс Франк, юрист, чиновник, родился в Карлсруэ в мае 1900 года, средний из трех братьев. В 1925 году женился на Бригитте (урожденной Хербст), у них было две дочери и трое сыновей, самый младший – Никлас. В августе 1942 года он провел два дня в Лемберге и произнес там несколько речей.

Рафаэль (Рафал) Лемкин, юрист, прокурор, родился в Озериско неподалеку от Белостока в июне 1900 года. Сын Йосефа и Беллы, у него было два брата – старший Элиас и младший Самуил. В 1921 году приехал учиться во Львов. Не был женат и не имел детей.

Леон Бухгольц, мой дед, родился в Лемберге в мае 1904 года. Сын Пинхаса, владельца постоялого двора, и Малки (урожденной Флашнер), младший из четырех детей. У него был старший брат Эмиль и сестры Густа и Лаура. Женился на Регине (Рите) Ландес в Вене в 1937 году, и год спустя там же родилась моя мать Рут.

Пролог. Приглашение

Вторник, 1 октября 1946 года, Нюрнберг, Дворец правосудия

В три часа дня с минутами деревянная дверь позади скамьи подсудимых скользнула в сторону, и Ганс Франк вошел в зал заседаний № 600. Серый костюм подсудимого словно оттеняли белые каски двух сопровождавших его суровых конвоиров. Затяжной суд сказался на этом человеке, который был личным юристом Адольфа Гитлера, а затем – его представителем в оккупированной Польше: там насмотрелись на его розовые щечки, остренький носик и зализанные к макушке волосы. Теперь Франк уже не был изящным щеголем-министром, которому воспевал славу его друг Рихард Штраус. Нет, он пребывал в смятении и растерянности – до такой степени, что, войдя в зал, развернулся не в ту сторону, спиной к судьям.

В битком набитом зале в тот день присутствовал профессор международного права из Кембриджского университета. Лысый очкастый Герш Лаутерпахт нахохлился с краю длинного деревянного стола, точно сова. Его окружали коллеги из британской группы обвинителей. Сидевший в нескольких метрах от Франка Лаутерпахт был тот самый человек, кто предложил использовать в Нюрнбергском приговоре термин «преступления против человечества». Три слова – для обозначения убийства четырех миллионов евреев и поляков на территории Польши. Лаутерпахт будет впоследствии причислен к лучшим умам международной юриспруденции ХХ века и признан отцом международного движения за права человека, однако его интерес к Франку выходил за рамки строго профессионального. Пять лет Франк в должности губернатора правил территорией, куда входил и город Лемберг, а там у Лаутерпахта оставались родные, в том числе мать и отец, брат и сестра, их дети. Год назад, когда суд начался, их судьба в царстве Ганса Франка оставалась неведомой.

Еще один человек, остро интересовавшийся процессом, не смог присутствовать в тот день. Рафаэль Лемкин слушал заседание по радио, на койке американского госпиталя в Париже. Варшавский прокурор, затем адвокат, он бежал из Польши в 1939 году, когда началась война, в итоге добрался до Америки и был включен в команду американских прокуроров, работавших совместно с британскими. С собой Лемкин возил чемоданы, битком набитые документами; среди них было и множество подписанных Франком указов. Изучая эти материалы, Лемкин выявил определенную модель поведения и дал ей название, квалификацию того преступления, которое можно было вменить Франку. Лемкин назвал это преступление геноцидом.

В отличие от Лаутерпахта, сосредоточенного на преступлениях против человечества, то есть на защите прав личности, Лемкин более был озабочен защитой групп. Он изо всех сил добивался, чтобы обвинение в геноциде прозвучало на суде над Франком, но в этот последний день разболелся так, что не смог присутствовать на заседании. У Лемкина, прожившего несколько лет во Львове, тоже имелись личные счеты к Франку: его родители и брат стали жертвами преступлений, совершавшихся на подвластной Франку территории.

– Подсудимый Ганс Франк! – провозгласил председатель трибунала.

Сейчас Франк узнает, будет ли он еще жив к Рождеству и сможет ли выполнить обещание, которое недавно дал семилетнему сыну: все, мол, обойдется, к празднику отец возвратится домой.

Вторник, 16 октября 2014 года, Нюрнберг, Дворец правосудия

Спустя шестьдесят восемь лет я посетил зал заседаний № 600. Моим спутником был сын Ганса Франка Никлас, тот самый маленький мальчик, которому отец дал такое обещание.

Мы начали визит с пустого заброшенного крыла тюрьмы позади Дворца правосудия – тюрьма больше не используется, и уцелело только это крыло из четырех. Мы посидели вместе в небольшой камере, похожей на ту, где отец Никласа провел почти год. Последний раз в этой части здания Никлас побывал в сентябре 1946 года.

– Это единственное место в мире, где я чувствую себя чуть ближе к отцу, – сказал он. – Когда сижу здесь и представляю, каково было ему почти год провести здесь: туалет на виду, маленький стол, узкая койка и больше ничего.

Камера беспощадна, и столь же беспощаден Никлас к поступкам своего отца.

– Мой отец был юристом, он понимал, что творит.

Судебный зал № 600, все еще действующий, не слишком переменился со времен трибунала. В 1946 году, чтобы попасть в него из камеры, каждому подсудимому (всего двадцать один человек) приходилось садиться в небольшой лифт, который доставлял его прямиком в зал. Нам обоим, мне и Никласу, хотелось осмотреть это устройство. Оно сохранилось позади скамьи подсудимых, в него можно попасть через ту же деревянную дверь, она по-прежнему бесшумно скользила в сторону. «Открывается – закрывается – открывается – закрывается», – писал Р. У. Купер из лондонской «Таймс»{1}. Прежде он был спортивным обозревателем на теннисных турнирах, а теперь каждый день передавал репортаж из зала суда. Никлас сдвинул дверь, вошел в клетушку лифта, затворил за собой дверь. Потом открыл дверь, вышел из лифта, подошел к той скамье, где сидел во время суда его отец, обвиненный в преступлениях против человечества и геноциде. Никлас сел, подался вперед, облокотившись на деревянное ограждение. Он посмотрел на меня, потом оглядел зал, вздохнул. Я часто пытался представить себе, как его отец в последний раз прошел сквозь раздвижную дверь лифта к скамье подсудимых. Эту сцену можно лишь вообразить, но не увидеть, потому что в последний день суда, во вторник 1 октября 1946 года, съемки были запрещены ради защиты человеческого достоинства подсудимых.

Мысли мои перебил Никлас. Он сказал – мягко, но убежденно:

– Это счастливое место для меня и для всего мира{2}.

Никлас и я оказались вместе в зале № 600 благодаря приглашению, которое я неожиданно получил несколькими годами ранее от юридического факультета Львовского университета: приглашению прочесть публичную лекцию о преступлениях против человечества и о геноциде. Меня просили рассказать о делах, в которых я принимал участие, о моих академических исследованиях Нюрнбергского трибунала и о его значении для современного мира.

Я давно был зачарован и трибуналом, и мифами Нюрнберга, тем мгновением, когда, можно сказать, возникла современная система международного правосудия. Меня повергали в транс подробности, которые обнаруживались в пространных протоколах, жуткие свидетельства, вошедшие во множество книг, воспоминаний и дневников, где с патологоанатомической точностью воспроизводятся представленные судьям улики. Я был заинтригован образами, фотографиями, черно-белой хроникой, оскароносным фильмом 1961 года «Нюрнбергский процесс», который запомнился и благодаря сюжету, и благодаря короткому флирту Спенсера Трейси с Марлен Дитрих. В моем интересе к трибуналу имелся и практический аспект, поскольку он оказал глубокое влияние на мою работу: вынесенный в Нюрнберге приговор стал мощным ветром в парусах только-только возникшего движения за права человека. Да, был тут и заметный привкус «правосудия победителей», и все же нет сомнения в том, что это дело послужило катализатором новых возможностей: теперь и глава страны рискует предстать перед международным судом, чего раньше никогда не бывало.

Скорее всего, приглашение из Львова я получил благодаря своей работе практикующего юриста, а не благодаря написанным книгам. Летом 1998 года я косвенно участвовал в переговорах в Риме, которые привели к созданию Международного уголовного суда (МУС), а несколько месяцев спустя работал в Лондоне над делом Пиночета. Бывший президент Чили требовал в британском суде иммунитета от обвинений в геноциде и в преступлениях против человечества, которые инкриминировал ему испанский прокурор, – и проиграл. В следующие годы новые дела приоткрыли врата международного правосудия еще шире, прервав долгий период бездействия в десятилетия холодной войны, которая началась после Нюрнбергского процесса.

Вскоре на мой рабочий стол в Лондоне легли папки с делами по бывшей Югославии и по Руанде. За ними последовали другие: иски по событиям в Конго, Ливии, Афганистане, Чечне, Иране, Сирии и Ливане, Сьерра-Леоне, Гуантанамо и Ираке. Длинный скорбный список свидетельствовал о крахе добрых намерений, которые провозглашались в нюрнбергском судебном зале № 600.

Я участвовал в нескольких делах о массовых убийствах. В одних разбирательствах обвинение формулировалось как преступления против человечества, то есть поставленное на поток убийство отдельных людей; в других речь шла о геноциде, уничтожении групп. Это два различающихся преступления: в одном случае акцент делается на индивидууме, в другом – на группе людей, и, хотя оба понятия появились одновременно, постепенно в глазах многих архипреступлением сделался именно геноцид, а такая иерархия допускает мысль, будто убийство множества людей, но как бы по отдельности, уже не столь ужасно. Я имел некоторое представление о происхождении обоих терминов, о том, с какой целью они были введены в оборот и как связаны с аргументами, впервые прозвучавшими в зале заседаний № 600. Но я никогда не погружался слишком глубоко в историю Нюрнберга. Я знал, откуда взялись концепции этих новых преступлений и как эти концепции развивались, но не имел представления о личных историях, стоящих за терминами, и о том, как все сошлось в процессе над Гансом Франком. И о тех обстоятельствах, в которых Герш Лаутерпахт и Рафаэль Лемкин оттачивали каждый свою идею, я тоже не знал.

Приглашение из Львова давало мне шанс исследовать эту историю.

Я ухватился за возможность туда поехать по другой причине: в том городе родился отец моей матери Леон Бухгольц. С дедом я был близок, мы общались много лет – он умер в 1997 году в Париже, в городе, который любил и считал своим домом, – но мне мало было известно о поре до 1945 года, потому что он не желал говорить о тех временах. Его жизнь растянулась на весь ХХ век, и к тому времени, как появился я, семья деда существенно уменьшилась. Это я понимал, хотя масштабов катастрофы не представлял себе. Поездка во Львов была моим шансом узнать больше о тех горестных годах.

Некоторыми обрывками информации я располагал, но почти всю первую половину своей жизни Леон запер в склеп. Те события, которые оставили неизгладимый след в его судьбе и так много вопросов без ответа, наверняка были значимы для моей матери в послевоенное время, но они были важны и для меня. Почему я выбрал карьеру юриста? И почему именно ту область права, которая казалась связанной с потаенной семейной историей? «Не мертвые преследуют нас, но прорехи, оставленные в душе чужими секретами», – писал психоаналитик Николя Абрахам об отношениях внуков и дедов{3}.

Приглашение во Львов открывало возможность исследовать эти зияющие прорехи. Я его принял и все лето прилежно готовился к лекции.

На карте Львов располагается точно в центре Европы. Из Лондона туда не так просто добраться, но город находится на пересечении воображаемых линий, соединяющих Ригу и Афины, Прагу и Киев, Москву и Венецию. Эпицентр линий разлома, отделивших Восток от Запада, Север от Юга.

Летом я погрузился в книги о Львове. Книги, карты, фотографии, кинохроника, стихи, песни – все, что удавалось найти о «городе размытых границ», как назвал его писатель Йозеф Рот{4}. Особенно меня интересовало начало ХХ века: тогда мой дед жил в этом городе ярких цветов, «красно-белого, желто-голубого с примесью черно-золотого»{5} – польских, украинских, австрийских влияний. Я знакомился с городом, полным легенд и давних интеллектуальных традиций, где сталкивались многочисленные культуры, языки и религии народов, живших вместе в огромном особняке Австро-Венгерской империи. Первая мировая война разрушила этот особняк, уничтожила империю и выпустила на волю силы, которые долго еще сводили между собой счеты, и много было пролито крови. Версальский договор, нацистская оккупация, советская власть быстро сменяли друг друга, принося новые беды. «Красно-белый» и «черно-золотой» померкли; в современном Львове, населенном преимущественно украинцами, господствует «желто-голубой».

С сентября 1914-го по июль 1944 года город переходил из рук в руки восемь раз. После долгого спокойного существования в качестве столицы принадлежавшего Австро-Венгрии «Королевства Галиции и Лодомерии с Великим княжеством Краковским и княжествами Освенцима и Затора» – да, того самого Освенцима[2] – город перешел от австрийцев к России, затем вернулся в Австрию, затем недолго побыл в составе Западной Украины, потом достался Польше, потом – Советскому Союзу, потом – немцам, потом вернулся в Советский Союз и наконец – на данный момент – сделался частью Украины. В королевстве Галиция, по улицам которого в детстве бродил Леон, бок о бок жили поляки, украинцы, евреи и многие другие, но к тому времени, когда Ганс Франк вошел в зал заседаний № 600 Нюрнбергского суда, то есть всего тридцать лет спустя, еврейская община была уничтожена, а поляков как раз выселяли.

Улицы Львова – микрокосм бурного европейского ХХ века, средоточие кровавых конфликтов, разлучивших культуры. Постепенно я проникся любовью к картам той эпохи, на которых улицы часто меняли имена, хотя не менялись их русла. Особенно близко я узнал одну скамью в парке, прекрасный образчик ар-нуво австро-венгерской эпохи. С этого наблюдательного пункта я мог следить, как меняется мир: эта скамья – неподвижная точка в бурной истории города.

В 1914 году скамья стояла в Штадтпарке, то бишь Городском парке. Напротив – здание ландтага, парламента Галиции, восточной провинции Австро-Венгерской империи.

Прошло десять лет. Скамейка – на том же месте, но уже в другой стране – в Польше, в парке имени Костюшки. Парламент исчез, здание осталось: теперь это университет Яна Казимира{6}. Летом 1941 года, когда город оказался частью генерал-губернаторства, которым правил Ганс Франк, скамью германизировали: теперь она стояла в Саду иезуитов (Иезуитенгартен), а бывший университет напротив нее лишился польского имени.

Межвоенные годы породили обильную литературу, но едва ли где-нибудь утраченный город описан более красноречиво, чем в воспоминаниях «Мой Львов»: «Где же вы ныне, парковые скамьи Львова, почерневшие от лет и непогоды, потрескавшиеся, словно кора средневековых маслин?» – вопрошал польский поэт Юзеф Виттлин в 1946 году{7}.

Прошло еще шесть десятилетий, и, когда я добрался до скамьи, на которой мог столетием раньше сидеть мой дед, она стояла в парке Ивана Франко{8}, украинского поэта, писавшего также детективы, – теперь его имя носит и Львовский университет.

Ландтаг, парламент Галиции в Австро-Венгерской империи

Идиллические воспоминания Виттлина в испанском и немецком переводе сопровождали меня как путеводитель по старому городу, зданиям и улицам, на которых оставила шрамы битва ноября 1918 года. Ожесточенный конфликт между польской и украинской общинами (а евреи оказались зажаты между ними – и стали мишенью для обеих сторон) приобрел такой размах, что о нем писала даже «Нью-Йорк таймс». Президент США Вудро Вильсон назначил комиссию для расследования. «Не хочу растравлять раны на живом теле этих воспоминаний и потому не стану говорить о 1918 годе»{9}, – предупреждает Виттлин, а затем поступает вопреки своим словам[3]. Он живописует раздиравшие город на части «братоубийственные бои между поляками и украинцами», причем многие оказывались случайными жертвами таких столкновений. Впрочем, сохранялась еще и учтивость: школьный товарищ Виттлина, украинец, прервал ненадолго сражение возле скамейки, на которой я теперь сидел, чтобы позволить бывшему однокласснику пройти и добраться до дома.

«Между моими друзьями царила гармония, хотя многие из них принадлежали к народам, которые теперь враждовали, и исповедовали различные религии и мировоззрения», – поясняет Виттлин. Таинственный мир Галиции, где национал-демократы благоволили евреям, социалисты танцевали танго с консерваторами, старорусины, они же москвофилы, плакали вместе с украинскими националистами. «Поиграем в идиллию», – пишет Виттлин, возрождая «суть львовского бытия»{10}. Он описывает город изысканный и хамоватый, мудрый и идиотский, поэтический и мещанский. «У Львова и его культуры терпкий вкус», – ностальгически заключает он, – подобный вкусу необычной ягоды, выведенной из дикой черешни и вызревающей только в Клепарове неподалеку от Львова. Виттлин называет эту ягоду череха; сладость в ней сочетается с горечью. «Ностальгия склонна подменять и вкус тоже, она уговаривает нас забыть всё, кроме сладости Львова. Но я знаю людей, для кого Львов был чашей желчи»[4].

Горечь нарастала после Первой мировой войны: Версальский договор сдержал ее, но уладить конфликт не смог. Время от времени тот прорывался с утроенной силой, как в сентябре 1939 года, когда Советы въехали в город на белых конях, и вновь два года спустя, когда явились немцы на танках. «В начале августа 1942-го во Львов прибыл генерал-губернатор доктор Франк, – сообщает еврейский житель Львова в одном из немногих уцелевших дневников. – Мы знали, что его визит не сулит добра»{11}. В том же месяце Ганс Франк, личный юрист Гитлера, а ныне генерал-губернатор оккупированной Польши, поднялся по ступеням университета и произнес в главном зале речь, в которой возвестил об уничтожении всех евреев города.

Я приехал во Львов читать свою лекцию осенью 2010 года. К этому времени я докопался до любопытного и, по-видимому, ранее не привлекавшего внимания факта: оба юриста, предложившие формулировки для Нюрнбергского процесса («преступление против человечества» и «геноцид»), Герш Лаутерпахт и Рафаэль Лемкин, жили в этом городе в то самое время, о котором пишет Виттлин. Оба они учились в университете, оба познали горечь тех лет.

Это далеко не последнее совпадение, на какое мне предстояло наткнуться, но оно глубоко меня тронуло. Как удивительно: готовясь к поездке во Львов для разговора об истоках международного права, я узнал, насколько близок к этим истокам сам город. И едва ли всего лишь совпадение, что эти двое, более всех прочих сделавшие для формирования современной системы международного правосудия, родом из одного и того же места. Но не менее удивительно и другое: в эту первую поездку за все время пребывания в городе ни один человек, с кем я общался в университете или где-либо еще, не был осведомлен о том, какую роль Львов сыграл в формировании современного международного права.

За лекцией последовали вопросы, в основном о биографиях этих двух человек. На каких улицах они жили? Чему учились в университете, кто были их наставники? Встречались ли они тогда, были ли знакомы? Что с ними стало после того, как они покинули город? Почему сегодня о них не рассказывают на юридическом факультете? Почему один больше значения придавал защите человека, а другой – защите групп людей? Как они оказались вовлечены в Нюрнбергский процесс? Что сталось с их семьями?

У меня не было ответов на все эти вопросы о Лаутерпахте и Лемкине.

Наконец кто-то задал вопрос, на который я мог ответить:

– В чем разница между преступлениями против человечества и геноцидом?

– Представьте себе, что было убито 100 000 человек, принадлежащих к одной группе, – начал я. – Скажем, поляки или евреи города Львова. С точки зрения Лаутерпахта, убийство отдельных людей квалифицируется как преступление против человечества, если оно составляет часть последовательного плана. Лемкин же делает акцент на геноциде, когда убийство многих людей проистекает из намерения уничтожить группу, к которой они принадлежат. Сегодня для прокурора основной вопрос заключается в установлении намерения: чтобы доказать факт геноцида, требуется продемонстрировать, что убийства мотивировались желанием уничтожить группу, в то время как для преступления против человечества нет необходимости доказывать подобное намерение.

Я пояснил, что намерение уничтожить группу – целиком или отчасти – чрезвычайно трудно доказать, поскольку соучастники подобных деяний не склонны оставлять документы, которые могли бы послужить уликой.

– Но насколько существенна эта разница? – спросил кто-то еще. – Так ли важно, будет ли закон защищать тебя как индивидуума или же как члена группы, к которой ты по воле случая принадлежишь?

Вопрос повис в воздухе – и с тех пор я всё думаю над ним.

Когда встреча закончилась, ко мне подошла студентка.

– Можете поговорить со мной один на один, не прилюдно? – шепнула она. – У меня личный вопрос.

Мы отошли в сторону.

В городе никто не слыхал о Лаутерпахте и Лемкине, потому что они евреи, сказала она. Их национальная принадлежность мешает им, сказала мне девушка.

– Возможно, – ответил я, недоумевая, куда она клонит.

Она продолжала:

– Я хотела сказать вам, что ваша лекция была очень важна для меня, лично для меня.

Тогда я догадался, о чем она пытается мне сказать – о своих собственных корнях. О польских или еврейских корнях не принято говорить открыто. Проблемы личной идентичности и групповой принадлежности все еще непросты во Львове.

– Я понимаю, почему вам интересны Лаутерпахт и Лемкин, – договорила моя собеседница, – но разве на самом деле вам не следует искать следы вашего деда? Разве не он ближе всего вашему сердцу?

I. Леон

1

Самое раннее мое воспоминание о Леоне – 1960-е годы, Париж, где он жил с Ритой, моей бабушкой. Они занимали квартирку с двумя спальнями и крошечной кухней на четвертом этаже обветшавшего здания XIX века. Дом, расположенный посреди улицы Мобеж, пропах затхлостью. В нем слышно было, как прибывают и отбывают поезда на Северном вокзале.

Вот то немногое, что я могу припомнить.

Розовый и черный кафель ванной. Леон проводил там много времени, сидел в одиночестве за пластиковой занавеской в углу, который служил ему кабинетом. Нам – мне и моему любознательному младшему брату – вход туда был запрещен. Иногда, если Рита и Леон отлучались в магазин, мы пробирались в запретное место.

Постепенно мы сделались более нахальными, изучали всевозможные предметы на деревянном столе в том углу ванной, не поддающиеся прочтению бумаги на французском или на более далеких от нас языках (почерк Леона отличался от всех, нами виденных, слова паутиной расползались по листу). Стол всегда был завален часами, старыми, сломанными, что подпитывало в нас убеждение, будто дедушка занимался контрабандой хронометров.

Иногда появлялись гости, пожилые дамы со странными именами и лицами. Выделялась мадам Шайнман, всегда в черном, лишь полоса коричневого меха свисала с плеча, миниатюрное лицо напудрено добела, мазок красной помады. Она говорила шепотом, со странным акцентом, по большей части – о прошлом. Языка я не понимал, позднее выяснилось: это был польский.

Еще одно воспоминание: отсутствие фотографий. Только одна, в скособоченной рамке под стеклом, красовалась над никогда не использовавшимся камином. Леон и Рита в день их свадьбы в 1937 году. На фотографии Рита не улыбалась – не улыбалась она и в жизни, я это довольно рано заметил и всегда об этом помнил. Альбомов в семье не было, не было портретов родителей, братьев и сестер (всех давно уже нет, объяснили мне), никаких памяток о них на виду.

В квартире стоял черно-белый телевизор, имелись старые номера «Пари Матч», которые Рита любила полистать, но музыка здесь не звучала.

Прошлое окутывало Риту и Леона, их жизнь до Парижа, о которой либо вовсе не говорили при мне, либо говорили на непонятном мне языке. Теперь, сорок с лишним лет спустя, я со стыдом осознаю, что никогда не расспрашивал Леона и Риту об их детстве. Если во мне и пробуждалось любопытство, проявлять его не позволялось.

В квартире царила тишина. С Леоном общаться было проще, чем с Ритой, которая казалась замкнутой в себе. Она подолгу возилась на кухне, готовила мой любимый венский шницель, картофельное пюре. Леон вытирал тарелку хлебом – так чисто, что можно бы и не мыть.

Порядок, достоинство, гордость. Друг семьи, знавший Леона с 1950-х годов, вспоминал его как человека сдержанного: «Всегда в костюме, ухоженный, деликатный, старался никому себя не навязывать».

Леон поощрял меня заниматься правом. В 1983 году, когда я окончил университет, он подарил мне англо-французский юридический словарь. «К вступлению в профессиональную жизнь», – написано его паутинным почерком на титульном листе. Год спустя он прислал мне в конверте вырезку из «Фигаро» – объявление о вакансии для англоязычного юриста-международника в Париже. «Mon fils, как ты на это смотришь?» Mon fils, «мой сын», – так он называл меня по-французски.

Лишь теперь, много лет спустя, я начинаю понимать, через какой мрак пришлось Леону пройти – и он вышел оттуда, сохранив достоинство, тепло, улыбку. Он был человек великодушный и страстный, с неистовым темпераментом, который порой прорывался внезапно и свирепо. Всю жизнь он был сторонником социалистов, восхищался французским премьер-министром Блюмом и любил футбол, он соблюдал религиозные предписания иудаизма и опять-таки никому это не навязывал. Не интересовался материальным миром и старался никого не обременять. Дорожил тремя вещами: семьей, едой и домом.

У меня связано с ним множество счастливых воспоминаний, хотя дом Леона и Риты никогда не казался мне веселым. Даже в раннем детстве я чувствовал какую-то тяжесть, повисшее в воздухе напряжение, что-то означавшую тишину. Я приезжал к ним раз в год, и мне запомнилось отсутствие смеха. Между собой родители моей мамы говорили по-французски, но, если затрагивали что-то личное, переходили на немецкий, язык умолчания, язык истории.

Работы у Леона, по-видимому, не было – во всяком случае, такой, на которую полагается уходить по утрам. Рита не работала. Она следила за порядком, и ковер в гостиной всегда лежал ровно. Как же они оплачивали счета? Загадка. «Мы думали, во время войны он занимался контрабандой часов», – сказала мне мамина кузина.

Что еще мне было известно?

Что Леон родился в далеком городе Лемберге и в юности перебрался в Вену. Об этом периоде своей жизни он разговаривать не желал, во всяком случае, со мной. «C’est compliqué, c’est le passé, pas important», – вот и все, что я от него слышал. «Это сложно, это прошлое, это неважно». В это лучше не лезть, догадывался я: инстинкт самосохранения. О его родителях, брате, двух сестрах – молчание, полное и непроницаемое.

Что еще? В 1937 году в Вене он женился на Рите. Через год родилась их дочь, моя мать Рут. За несколько недель до того немцы вошли в Вену, аннексировали Австрию, произошел аншлюс. В 1939 году Леон уехал в Париж. После войны у них с Ритой родился второй ребенок, сын, которого они назвали французским именем Жан-Пьер.

Рита умерла в 1986 году, когда мне было двадцать пять.

Жан-Пьер погиб четыре года спустя в автомобильной аварии с обоими детьми, единственными моими кузенами.

Леон побывал у меня на свадьбе в Нью-Йорке в 1993 году и умер через четыре года, на девяносто четвертом году жизни. Свой Лемберг он унес с собой в могилу, как и шарф, который его мать подарила ему в январе 1939 года. Прощальный дар из Вены, пояснила мне моя мама, когда мы хоронили деда.

Вот примерно и все, что мне было известно, когда я получил приглашение из Львова.

2

За несколько недель до поездки во Львов я сидел у мамы в ее светлой гостиной на севере Лондона, мы разбирали содержимое двух старых портфелей. Они были набиты фотографиями Леона и бумагами, вырезками из газет, паспортами, удостоверениями личности, письмами, записками. Основная их часть относилась к венскому периоду, но иные документы оказались более старыми, из Лемберга. Каждую бумажку я проверял тщательно, с вниманием и внука, и юриста, любителя покопаться в уликах. Должны же быть причины, по которым Леон их хранил. Документы, казалось мне, содержат скрытую информацию, нужно разгадать их язык и контекст.

Я отложил в сторону маленькую стопку бумаг, представлявших особый интерес. Среди них было свидетельство о рождении Леона, подтверждавшее его появление на свет в Лемберге 10 мая 1904 года. Указан был адрес, имелись сведения о родителях: отец (мой прадед) – хозяин постоялого двора по имени Пинхас (вероятно, на английском эквивалентом его имени был бы Филипп); мать Леона, моя прабабушка, – Амалия, Малка. Она родилась в 1870 году в Жолкве, примерно в 15 милях к западу от Лемберга. Ее отец, Исаак Флашнер, торговал зерном.

Затем в эту стопку легли другие документы.

Польский паспорт, старый, потрепанный, выцветшая светло-коричневая обложка с имперским орлом. Леон получил его в июне 1923 года во Львове, где, как указано в документе, проживал постоянно. Я удивился: я-то думал, он гражданин Австрии.

Еще один паспорт, на этот раз темно-серый. Я смотрел на него с ужасом. Выданный Германским рейхом в Вене в декабре 1938 года, тоже с орлом на обложке, только этот восседал на золоченой свастике, – Fremdenpass, проездной документ, полученный Леоном, когда тот был лишен польского гражданства, объявлен лицом без гражданства (staatenlos), то есть остался без какой-либо государственной принадлежности и сопряженных с ней прав.

В бумагах Леона отыскалось три подобных паспорта: второй – моей матери, тоже от декабря 1938 года, когда ей было полгода, а третий бабушка Рита получила три года спустя, в Вене, осенью 1941 года.

И еще бумаги в ту же стопку.

Маленький и тонкий пожелтевший листок, сложенный вдвое. Одна сторона чистая, на другой – имя и адрес, написанные карандашом, твердым, угловатым почерком: «Мисс Э. М. Тилни, Норидж, Angleterre».

Три небольшие фотографии одного и того же мужчины, который стоит в предписанной фотографом позе. Черные волосы, густые брови, чуть лукавый взгляд. Он в полосатом костюме, непременно с галстуком-бабочкой и носовым платком в кармашке. На обратной стороне фотографий, видимо, одной и той же рукой надписаны даты: 1949, 1951, 1954. Имя отсутствует.

Мама сказала, что ничего не знает о мисс Тилни и мужчина в галстуке-бабочке тоже ей незнаком.

Четвертая фотография легла в стопку – побольше размером, но тоже черно-белая.

На фотографии группа мужчин, часть из них в военной форме, они движутся процессией между деревьями и высокими белыми цветами. Некоторые смотрят в камеру, другие предпочитают отвернуться, а одного я узнаю сразу: высокий, прямо в центре, явный лидер в военном мундире (зеленом, как я догадываюсь) с черным ремнем на талии. Этого человека я знаю – и различаю за его плечом смазанное лицо моего деда. На обороте Леон надписал: «Де Голль, 1944».

Я забрал документы домой. Повесил записку с адресом мисс Тилни у себя над столом, рядом – фотографию мужчины в галстуке-бабочке, датированную 1949 годом. А де Голля оправил в рамку.

3

Я вылетел из Лондона во Львов в конце октября, когда в моем расписании образовалась пауза после слушаний в Гааге – иск Грузии к России{12}, обвинение в расовой дискриминации группы. Грузия, мой клиент, утверждала, что этнические грузины в Абхазии и Южной Осетии подвергались дурному обращению в нарушение международной конвенции. Большую часть первого отрезка пути, от Лондона до Вены, я перечитывал заявления по другому делу, Хорватии против Сербии, и дискуссию о применимости здесь понятия «геноцид». Речь шла об убийствах в Вуковаре в 1991 году, в результате которых в Европе вновь после 1945 года появились массовые захоронения.

Со мной в путь отправились моя мама (настроенная скептически и тревожно), тетушка Анни, вдова маминого брата (вполне спокойная), и пятнадцатилетний сын (любопытствующий). В Вене мы пересели на самолет поменьше и преодолели еще 650 километров на восток, через невидимую границу, по которой некогда проходил железный занавес. Севернее Будапешта, когда мы пролетали над украинским курортом Трускавцом, небо оказалось безоблачным и прозрачным: мы увидели Карпаты и вдали Румынию. Вокруг Львова ландшафт – «кровавые земли», как назвал эти места историк[5], повествуя о терроре Сталина и Гитлера, – был плоским, в основном леса и возделанные поля, там и сям деревни и хутора, человеческие обиталища с красными, белыми и коричневыми крышами. Должно быть, мы находились как раз над небольшим городом Жолква в тот момент, когда вдали показался Львов – сначала расползшийся пригород советской застройки, потом центр города, шпили и своды соборов, являющиеся из «волнистой зелени один за другим», – вскоре я запомню их имена, «святого Юра и святой Елизаветы, ратуша, кафедральный собор, башня Корнякта и монастырь бернардинцев», столь дорогие сердцу Виттлина. В иллюминатор я видел, не распознавая их, купола доминиканского собора и Оперного театра, курган Люблинской унии (Высокий замок) и Лысую гору, которая «впитала кровь тысяч мучеников»{13} в пору немецкой оккупации. Мне предстояло познакомиться со всеми этими местами.

Самолет приземлился и подрулил к приземистому зданию. Такое вполне уместно смотрелось бы в книге про Тинтина, будто мы вернулись в 1923 год, когда аэропорт носил выразительное имя Скнилов. Совпадение городской и семейной хронологии: станция имперской железной дороги открылась в 1904 году, в тот самый год, когда родился Леон; аэродром Скнилов появился в 1923 году, когда Леон уехал из родного города; новый терминал закончили как раз в 2010 году[6], в год, когда потомки Леона возвратились на его родину.

За столетие без малого старое здание аэропорта почти не изменилось: мраморные стены, высокие деревянные двери. Служащие – со свежими лицами, усердные, одетые в зеленое (будто из «Волшебника страны Оз»), выкрикивали распоряжения, которые никто не спешил выполнять.

Очередь пассажиров ползла к деревянным кабинкам, где сидели мрачные пограничники; лица их затеняли гигантские, плохо сидящие на голове кепки.

– Цель приезда? – спросил пограничник.

– Лекция, – ответил я.

Он уставился на меня и переспросил трижды:

– Лекция? Лекция? Лекция?

– Университет, университет, университет, – в тон ему подхватил я.

В ответ – ухмылка, штамп в паспорте, я свободен. Прошли таможню – темноволосые мужчины в блестящих куртках из черной кожи равнодушно курили.

Такси повезло нас в центр, мимо разваливающихся зданий XIX века в венском стиле и огромного собора Святого Юра (Георгия), принадлежащего украинским греко-католикам, мимо бывшего парламента Галиции и по проспекту, украшенному с одной стороны зданием Оперы, а с другой – выразительным памятником поэту Адаму Мицкевичу. Наш отель оказался поблизости от средневекового центра на Театральной улице, которую поляки именовали улицей Рутовского, а немцы – попросту Длинным переулком, Lange Gasse.

Чтобы проследить, как менялись имена, и сориентироваться в истории города, я принялся бродить по нему с тремя картами: современной украинской (2010), старой польской (1930) и совсем древней австрийской (1911).

В первый же вечер мы попытались отыскать дом Леона. Адрес я нашел в свидетельстве о рождении, в его английской версии, выполненной в 1938 году во Львове Болеславом Чуруком. Профессор Чурук, как многие обитатели этого города, прожил непростую жизнь: перед Второй мировой войной он вел в университете славянскую литературу, потом работал переводчиком в Польской республике, во время немецкой оккупации помог сотням львовских евреев получить фальшивые паспорта. За эти добрые дела он был вознагражден тюрьмой, когда вернулась советская власть{14}. Перевод профессора Чурука сообщил мне, что Леон родился в доме 12 по улице Шептицких и его появлению на свет способствовала повитуха Матильда Агид.

Ныне улица Шептицких носит то же (с чуть изменившимся произношением) название, что и в пору польского правления. Совсем рядом – собор Святого Юра. Мы прошли вокруг Рыночной площади, восхищаясь купеческими домами XV века, потом мимо ратуши и иезуитского собора (в советскую эпоху он был закрыт, здесь размещали архив и книгохранилище), далее – невыразительная площадь перед собором Святого Юра, где нацистский губернатор Галиции доктор Отто фон Вехтер вербовал мужчин в дивизию ваффен-СС «Галичина»{15}. Отсюда уже совсем недалеко оставалось до улицы Шептицких, названной в честь семьи, откуда происходил Андрей Шептицкий, достойный архиепископ Украинской греко-католической церкви, который в ноябре 1942 года опубликовал пастырское послание под заголовком «Не убий»{16}. Под номером 12 – двухэтажное здание конца XIX века с пятью большими окнами. На соседнем здании краской из баллона выведена большая звезда Давида.

В городском архиве{17} я вскоре получил копии архитектурных планов и разрешений на застройку и узнал из них, что дом был построен в 1878 году и состоял из шести квартир с четырьмя общими туалетами, а на первом этаже располагался постоялый двор (вероятно, там распоряжался отец Леона Пинхас Бухгольц, хотя городской справочник 1913 года указывает, что ему принадлежал ресторан через два дома оттуда, в доме 18).

Мы вошли в дом. На втором этаже на стук в дверь откликнулся немолодой человек: Евген Тимчишин, представился он. Здесь он, по его словам, родился, при немцах, в 1943 году. Евреи пропали, уточнил он, а квартира пустовала. Его приветливая, хотя и застенчивая супруга пригласила нас войти, с гордостью показала нам свою квартиру, состоявшую из единственной вытянутой в длину комнаты. Мы пили черный чай, рассматривали картины на стенах, обсуждали проблемы современной Украины. За крошечной кухней в глубине квартиры имелся еще и балкончик. Мы с Евгеном вышли туда. Он нацепил старую военную фуражку. Мы улыбались, светило солнце, и собор Святого Юра заслонял горизонт в точности как в мае 1904 года.

Улица Шептицких, 12. Октябрь 2012

Семья Бухгольц (слева направо: Пинхас, Густа, Эмиль, Лаура и Малка; впереди Леон). Лемберг. Около 1913

4

Леон родился в этом доме, а корнями его семья уходила в соседний город Жолква (он звался по-польски Жулкев в 1870 году, когда там родилась мать Леона Малка). Наш проводник Олексий Дунай вез нас по мирной, накрытой туманом сельской местности: невысокие коричневые холмы, там и сям пятна леса, городки и деревни, издавна славящиеся сыром, колбасами или хлебом. Леон ездил по этой же дороге почти сто лет назад, когда навещал родных, – в бричке, запряженной лошадью, или же на поезде, отправлявшемся от только что построенного вокзала. Мне удалось раздобыть старое железнодорожное расписание, изданное агентством Кука, где указывалась и ветка от Лемберга до Жолквы (часть линии на Белжец, тот самый, где позднее появится первый концлагерь, опробовавший газ в качестве инструмента массового уничтожения).

Уцелела лишь одна семейная фотография из детства Леона: студийный портрет с нарисованным фоном. Леону примерно девять лет, он сидит впереди, между родителями; старший брат и обе сестры во втором ряду. Все смотрят торжественно, особенно хозяин постоялого двора Пинхас – чернобородый, в традиционном костюме соблюдающего религиозные предписания еврея, – будто хочет задать вопрос в камеру. Малка напряжена, формальна – солидная дама с тщательной прической, в отделанном вышивкой платье и с длинной ниткой жемчуга на шее. На коленях у нее раскрытая книга – намек, что и мир знаний ей не чужд. Эмиль, первенец, родившийся в 1893 году, одет в мундир со стоячим воротником – вот-вот он отправится на войну и смерть, но пока еще этого не знает. Рядом с ним – Густа, ей на четыре года меньше: изящная, на пару сантиметров выше брата. Перед Эмилем стоит, опираясь на подлокотник кресла, младшая из сестер, Лаура, она родилась в 1899 году. Мой дед Леон стоит впереди, совсем еще мальчик, в матросском костюмчике, глаза широко раскрыты, уши торчат. Лишь он один улыбнулся, когда щелкнул затвор камеры, словно не ведал того, что уже открылось другим.

В Варшавском архиве я нашел свидетельства о рождении четырех детей. Все родились в Лемберге, в том же доме, все роды принимала акушерка Матильда Агид. Свидетельство о рождении Эмиля подписано Пинхасом, и указано, что отец новорожденного появился на свет в 1862 году в Цехануве, маленьком городе к северо-востоку от Лемберга. Обнаружилось в Варшавском архиве и свидетельство о гражданском браке Пинхаса и Малки – он был оформлен в Лемберге в 1900 году. С точки зрения государства лишь Леон родился в законном браке{18}.

Судя по материалам архива, малой родиной для семьи была Жолква. Оттуда родом мать и отец Малки и она сама, старшая из пяти детей и единственная дочь. Архив поведал мне о четырех дядьях Леона: Йоселе (родился в 1872), Лейбе (1875), Натане (1877) и Ароне (1879). Все они были женаты, обзавелись детьми, то есть у Леона в Жолкве имелась обширная родня. Множество детей было и у дяди Малки Мейхера, так что и двоюродными, и троюродными братьями и сестрами Леон не был обделен. По самым скромным подсчетам, Флашнеров в Жолкве было не менее семидесяти человек – один процент от тогдашнего населения города. Ни разу в жизни Леон не упомянул при мне кого-либо из них. Мне всегда казалось, что он одиночка и никого у него нет.

Жолква процветала при Габсбургах, она была центром торговли, культуры, образования и сохраняла свое значение, когда тут росла Малка. Город был основан пятью столетиями ранее Станиславом Жолкевским{19}, прославленным польским полководцем. Центр его украшал замок XVI века с прекрасным итальянским садом – и то и другое сохранилось, но в полном запустении. Многочисленные места богослужения свидетельствуют о различных группах, живших в городе: римско-католические и греко-католические храмы, доминиканский собор, а в самом центре – синагога XVII века, последнее напоминание о том, что некогда Жолква была единственным городом Польши, где печатались еврейские книги. В 1674 году в просторном замке разместился Ян III Собеский, польский король, который разбил турок под Веной в 1683 году и положил конец трем векам противостояния Османской империи и Священной Римской империи Габсбургов.

В ту пору, когда Леон навещал в Жолкве родню по матери, население города составляло около шести тысяч человек – поляков, евреев и украинцев. Олексий Дунай дал мне{20} копию подробнейшей карты города, нарисованной от руки в 1854 году. Палитра – зеленые, кремовые и красные оттенки и на их фоне выведенные черным имена и номера домов – напоминала картину Эгона Шиле «Жена художника». Поразительная тщательность: отмечен каждый сад, каждое дерево, пронумерованы все дома, от королевского замка в центре (№ 1) до незначительных домишек на окраине (№ 810).

Йозеф Рот описывал план подобного города, типичный для этой местности, «посреди огромной равнины, без помех от гор, лесов или рек»; такой город начинался с нескольких «хижин», затем тянулись дома, обычно вдоль двух главных улиц – «одна с севера на юг, другая с востока на запад». Рыночная площадь находилась на пересечении двух дорог, железнодорожная станция неизменно помещалась «на дальнем конце северо-южной улицы»{21}. Это описание полностью соответствует Жолкве. Из кадастра, составленного в 1879 году, я выяснил, что семья Малки жила в доме 40 на участке 762. Скорее всего, в этом же деревянном строении Малка и родилась. Дом находился у западной границы города, на восточно-западной улице{22}.

Жолква, Лембергштрассе. 1890

На памяти Леона улица именовалась Лембергштрассе. Мы въехали с востока, миновали большую деревянную церковь, которая на карте, столь любовно отрисованной в 1854 году, была обозначена как Heilige Dreyfaltigkeit (Святой Троицы), оставили справа доминиканский собор и выехали на главную площадь (в австро-венгерские времена – Рингплац). Вот он, замок подле собора Святого Лаврентия, где погребен Станислав Жолкевский и несколько менее значительных членов семейства Собеских. Чуть в стороне монастырь сестер-базилианок увенчивал это некогда прекрасно организованное пространство. Но холодным осенним утром площадь и город в целом выглядели блеклыми, жалкими: на месте микроцивилизации – ямы в асфальте да вольно гуляющие куры.

5

В январе 1913 года старшая сестра Леона Густа уехала из Лемберга в Вену и там вышла замуж за Макса Грубера, Branntweinverschleisser (торговца спиртными напитками). Пинхас присутствовал на свадьбе и подписал брачное свидетельство. На Балканах уже было неспокойно: Сербия заключила союз с Болгарией и Черногорией и при поддержке России вступила в войну с Османской империей. Мирный договор был подписан в Лондоне в мае 1913 года{23}, были утверждены новые границы. Но всего месяц спустя Болгария напала на своих союзников, Сербию и Грецию, и разразилась Вторая Балканская война – уже до августа{24}. Всё это были предвестия великих потрясений, которым предстояло обрушиться на этот регион: Болгария потерпела поражение, Сербия приобрела новые территории в Македонии, и теперь уже угрозу почувствовала могущественная Австро-Венгерская империя.

Вена обдумывала план превентивной войны против Сербии с целью сдержать Россию и славян. 28 июня 1914 года Гаврило Принцип убил в Сараево эрцгерцога Франца Фердинанда. Месяц спустя Австрия напала на Сербию, одновременно побуждая Германию напасть на Бельгию, Францию и Люксембург. Россия вступила в войну на стороне Сербии, двинула войска навстречу австрийской армии, и уже в конце июля началось вторжение в Галицию. В сентябре 1914 года «Нью-Йорк таймс» сообщила, что Лемберг и Жолква захвачены русскими после «колоссальнейшей битвы» с участием более полутора миллионов человек. Газета живописала «космические масштабы разрушения и уничтожения человеческой жизни, самый чудовищный акт жертвоприношения в истории»{25}. Один из многих тысяч погибших – старший брат Леона Эмиль. Ему не исполнилось и двадцати лет. «Что значит одно убийство, – задается вопросом Стефан Цвейг, – перед тысячекратно умноженной виной, самым ужасным массовым разрушением и уничтожением, какое знала до сих пор история?»{26}

Пинхас Бухгольц впал в тоску и всего через три месяца умер от разбитого сердца, терзаясь своей виной: годом ранее он запретил Эмилю уехать в Америку. Несмотря на все усилия, так и не удалось раздобыть какую-либо дополнительную информацию о смерти Пинхаса и Эмиля, нет у них и могил – только справка из Венского архива, подтверждающая, что Пинхас скончался в Лемберге 16 декабря 1914 года. Место гибели Эмиля я не отыскал. Военный архив (Kriegsarchiv) ограничился кратким сообщением: «Личные дела недоступны»{27}. Гримаса истории: после распада Австро-Венгерской империи по Сен-Жерменскому договору 1919 года галицийские архивы были распределены между государствами-преемниками и большая их часть была утрачена{28}.

Так за три месяца Леон лишился отца и брата. В десять лет он остался единственным мужчиной в семье. Вместе с матерью и сестрой Лаурой он вскоре перебрался в Вену: Первая мировая война гнала уцелевших членов семьи на запад.

6

В Вене они поселились у Густы и ее мужа Макса Грубера. В сентябре 1914 года Леон поступил в местную начальную школу (Volksschule) по адресу Герхардусгассе, 20-й округ Вены. В школьном аттестате указано его происхождение – «моисеево», то есть еврейское – и невыдающиеся успехи. В том же месяце у Густы и Макса родился первый ребенок, племянница Леона Тереза (ее звали Дейзи). Леон жил с Груберами на Клостернойбургерштрассе, 69, поблизости от школы, в квартире на первом этаже большого здания; позднее Макс и Густа купили ее в ипотеку.

Семья Леона оказалась среди десятков тысяч эмигрировавших из Галиции в Вену. В столицу империи бежало множество восточных евреев (Ostjuden). Йозеф Рот описывал Северный вокзал, «куда все они прибывали», высокие залы, пропитанные «запахами дома»{29}. Новые обитатели Вены селились в еврейских кварталах Леопольдштадт и Бригиттенау.

В 1916 году, в двенадцать лет, Леон перешел в реальное училище имени Франца Иосифа. Всю свою жизнь он хранил удостоверение школьника (Schulerausweiskarte), полученное 19 декабря. Имя Франца Иосифа вычеркнуто полинявшими чернилами – император скончался несколько недель спустя. На фотографии – худенький мальчик в темном застегнутом на все пуговицы мундире. Уши всё еще оттопырены; он словно бросает вызов миру, скрестив руки на груди.

Реальное училище, где основной упор делался на математику и физику, размещалось на Караянгассе, 14, недалеко от семейной квартиры. Ныне это гимназия Бригиттенауэр, и, когда мы осматривали ее вместе с дочкой, она заметила на стене у входа небольшую табличку на память о том, что в подвале школы в 1938 году размещалась тюрьма гестапо и там находился в заключении Бруно Крайский{30}, которому предстояло через много лет после войны стать канцлером Австрии. Нынешний директор, Маргарет Витек, нашла классные журналы за 1917 и 1919 год. Они показали, что Леон лучше успевал по точным наукам, чем в искусствах, что он говорил по-немецки «удовлетворительно», а за французский заслужил оценку «хорошо».

После заключения мира Малка вернулась во Львов, в квартиру в доме 18 по улице Шептицких – в том доме, где у Пинхаса был прежде трактир. Леона она оставила в Вене под опекой Густы, которая вскоре одарила его еще двумя племянницами (в 1920-м родилась Герта, а в 1923-м – Эдит). Леон прожил с ними несколько лет, юный дядюшка маленьких девочек, но он никогда не вспоминал о них – во всяком случае, при мне. Тем временем другая его сестра, Лаура, вышла замуж за Бернарда Розенблюма, механика. Со временем и Малка вернулась из Львова в Вену.

Лакуны в моем знании о семье Леона в Лемберге, Жолкве и Вене постепенно заполнялись. Семейный и государственный архивы снабдили меня именами, датами рождения, даже профессиями. И когда проступили все эти подробности, я понял, что семья была намного многочисленнее, чем мне представлялось.

7

В 1923 году Леон изучал технику и электричество и помогал мужу своей сестры Максу в винном магазине, собираясь научиться отцовской профессии. В его альбоме среди прочих обнаружились фотографии человека, похожего на учителя, – осанистый мужчина с бакенбардами стоит в саду, перед ним деревянный столик со всеми предметами, необходимыми для дистилляции: горелки, бутылки, трубы. Сначала наставник, вероятно, брал жидкость из ферментированного зерна, содержащую этанол, затем очищал ее для получения спирта в процессе сепарации.

Этот процесс был противоположностью венской жизни: в тяжелые экономические времена необузданной инфляции и заметных напряжений между различными группами продолжали массово прибывать беженцы с востока. Политические партии пытались сформировать работоспособное правительство, а ситуация тем временем поощряла националистические и антииммигрантские настроения, в том числе антисемитизм. Местная национал-социалистическая партия немецких рабочих, созданная в Австрии в 1918 году, слилась со своим германским близнецом. Лидером стал харизматический австриец Адольф Гитлер.

Макс Грубер перед входом в свой винно-водочный магазин. Вена, Клостернойбургерштрассе, 69. Около 1937

Летом 1923 года, через две недели после свадьбы Лауры и Бернарда Розенблюм, Леон отправился во Львов за паспортом. Хотя он прожил в Вене почти десять лет, австрийского гражданства не получил. Малоизвестный договор о польских меньшинствах (Малый Версальский договор), подписанный в июне 1919 года{31}, сделал Леона гражданином Польши.

Этот договор был навязан Польше с целью защитить национальные меньшинства. Можно считать его ранним предвестником современных деклараций прав человека. Статья 4 провозглашала, что любой человек, родившийся во Львове до даты подписания договора, считается гражданином Польши. Не требуется подавать прошения, заполнять какие-либо анкеты. «Ipso facto и без дальнейших формальностей», как провозглашал договор, Леон и еще сотни тысяч уроженцев Львова, Жолквы и соседних земель становились гражданами Польши. Это было неожиданностью, и не самой приятной, но наступит момент, когда эта статья договора спасет его жизнь и жизнь моей матери. По сути, я самим своим существованием обязан статье 4 Малого Версальского договора.

Леон покинул австрийский город Лемберг в самом начале Первой мировой войны, когда город еще не был поглощен кровавым конфликтом между поляками, украинцами и евреями. К тому времени, когда он вернулся за паспортом, город превратился в процветающую польскую метрополию, наполненную звоном трамваев и «ароматом кондитерских, фруктовых лавок, колониальных товаров и магазинами чая и кофе Эдварда Ридла и Юлиуса Майнла»{32}. Наступила эра относительной стабильности после войны с Советами и Литвой. 23 июня 1923 года полицейское управление Львова вручило Леону новенький польский паспорт. В этом документе глаза его названы голубыми, а волосы – светлыми, хотя на фотографии он в очках и волосы темные. Одет щегольски: темный пиджак, белая рубашка, самый модный галстук – с широкими горизонтальными полосками. И, хотя ему уже девятнадцать, в графе «Профессия» стоит écolier (школьник).

Лето молодой человек провел во Львове, с друзьями и близкими, в том числе с матерью, все еще жившей на улице Шептицких. В Жолкве он, должно быть, навещал дядю Лейба и большую семью из нескольких поколений в деревянном доме чуть к северу от главной синагоги (десятилетия спустя улица превратилась в грязную тропинку, дом давно исчез). Мог Леон и бродить по горам вокруг города, пробираясь через прекрасные дубовые леса и березовые рощи на восточной его окраине – борок, как здесь говорили. Там часто играли местные дети – на широкой равнине между отрогами гор, близ главной дороги во Львов.

В августе Леон наведался в австрийское консульство на первом этаже здания на Браеровской, 14, возле университета. В этом арендованном помещении, последнем бастионе австрийского владычества, в его паспорт поставили штамп, разрешающий возвращение (однократный въезд) в Австрию. Консульство Чехословакии, расположенное поблизости от юридического факультета, снабдило его транзитной визой.

Гуляя по улицам Львова, Леон не раз мог повстречать двух других юношей, начинавших свою карьеру, которая приведет их обоих к существенной роли в Нюрнбергском процессе: Герш Лаутерпахт, уехавший из города в 1919 году в Вену учиться, вероятно, приезжал навестить родных и подать заявку на кафедру международного права во Львовском университете; Рафаэль Лемкин, учившийся тогда на юридическом факультете, жил поблизости от Малки в тени собора Святого Юра. Это был период интенсивной мысли, пробужденной событиями в городе и в Галиции. Тогда-то и формировалось представление о роли закона в противостоянии массовому зверству.

Фотография из польского паспорта Леона. 1923

В конце августа Леон уехал из Львова. На поезде он доехал до Кракова – это заняло десять часов, – затем в Прагу и к южной границе Чехословакии, в Бржецлав. Утром 25 августа 1923 года поезд прибыл на Северо-Западный вокзал Вены. Оттуда Леон пешком прошел небольшое расстояние до дома Густы на Клостернойбургерштрассе. Он никогда больше не возвращался во Львов и Жолкву и, насколько мне известно, не виделся ни с кем из живших там родичей.

8

Через пять лет Леон сделался винокуром и открыл собственную лавку на Раушерштрассе, 15, в том же 20-м округе Вены. От той поры он сохранил одну фотографию, сделанную в марте 1928 года, в пору очередной экономической депрессии и гиперинфляции. На снимке он и его зять Макс Грубер на ежегодном собрании Ассоциации венских торговцев алкоголем. Подающий надежды юноша среди пожилых господ, сидящих в отделанном деревянными панелями зале под медной люстрой о двадцати семи лампочках, – самый молодой в этом собрании, куда не допускали женщин, свой парень, двадцати четырех лет от роду. На губах – едва заметная улыбка. Времена были нелегкие, но по его лицу об этом не догадаешься. Леон сохранил расписку, выданную ему Ассоциацией 27 апреля 1926 года: он уплатил восемь шиллингов вступительного взноса и сделался полноправным членом виноторгового союза.

Восемьдесят лет спустя я пришел в дом 15 по Раушерштрассе вместе с дочерью. Мы заглядывали в окна комнат, где сменилась вся обстановка, – теперь там клуб. На входе – новая дубовая дверь со строками из песни «Лед Зеппелин» «Лестница в небеса». «Чувство, которое охватывает меня, когда я гляжу на запад, – поется в песне, – а душа плачет о покинутых».

Леон провел в доме 15 по Раушерштрассе несколько лет, пока в Австрии и соседних странах нарастало политическое и экономическое напряжение. Но фотографии в его альбоме как будто говорят о беззаботном периоде семейного счастья и благополучной ассимиляции. Дяди, тети и племянницы, родственники, чьи имена забыты, воскресные прогулки с друзьями. Часто попадаются снимки Леона с его задушевным другом Максом Купферманом. Двое нарядных молодых людей, смеющиеся, часто в костюмах и при галстуках, на летних вылазках в австрийские горы или на берега озер.

Они добирались до ближней горы Леопольдсберг, к северу от Вены, поднимались наверх, к церкви Леопольдскирхе с прекрасным видом на город. Я прошел этот путь. Испытал его на себе – отличная долгая прогулка. Иногда они выбирались и дальше на север, в маленький Клостернойбург на Дунае, где августинский монастырь, или же на запад в деревню Прессбаум. Фотографии кажутся знакомыми, современными: молодые мужчины и женщины в купальных костюмах, руки переплетены, все они беззаботны, близки.

Мне попадались фотографии семейного отдыха и еще дальше от Вены – в Боденсдорфе на озере Оссиах, ближе к Триесту. Иногда на снимках молодежь занимается спортом, Макс и Леон играют в футбол – друг Леона был более профессиональным игроком, он числился в любительской команде «Виски бойз» (Whiskey Boys), чьи матчи освещала «Австрийская газета спиртных напитков» (Österreichische Spirituosenzeitung). Все это – образы самой обычной жизни, говорящие о том, что Леону удалось оторваться от своих корней. «Нет хуже участи, чем восточного еврея, недавно прибывшего в Вену»{33}, – писал Йозеф Рот о межвоенных годах, но Леон сумел создать себе неплохую жизнь среди тех евреев, кто «благополучно сунул ноги под столы первого округа», кто сделался тут «своим». Он еще не занял свое место среди «сидящих за столами», был на полпути между ними и Ostjuden, интересовался политикой, читал социалистическую «Новую свободную прессу» (Neue Freie Presse), поддерживал прогрессивных социал-демократов – партию, противопоставлявшую себя и христианским социалистам, и немецким националистам, которые выстраивали политическую программу вокруг национальной идентичности, антисемитизма и чисток.

Леон и Макс Купферман. Вена. 1929

9

В конце января 1933 года президент Пауль фон Гинденбург назначил Адольфа Гитлера канцлером Германии. Леон к тому времени владел более крупным магазином на Таборштрассе, 72, в самом центре округа Леопольдштадт. Винная торговля процветала, но события в соседней Германии вызывали трепет. Рейхстаг сгорел, на федеральных выборах в Германии нацисты получили бо́льшую долю голосов, широкой поддержкой пользовались и австрийские нацисты. В Леопольдштадте участились агрессивные демонстрации.

Четыре месяца спустя, 13 мая 1933 года, представители нового немецкого правительства впервые нанесли визит в Австрию. Трехмоторный самолет официальной немецкой делегации приземлился на аэродроме Асперн, сравнительно недалеко от магазина Леона. Прибыли семь нацистских министров во главе с доктором Гансом Франком, только что назначенным министром юстиции Баварии (прежде он был личным юристом и доверенным лицом Гитлера){34}.

Прибытие Франка спровоцировало новые демонстрации: собирались огромные толпы приверженцев нацизма, они обычно надевали длинные, до колен, белые носки. Вскоре австрийский канцлер Энгельберт Дольфус{35} запретил австрийскую нацистскую партию, последовали и другие меры. Через год с небольшим после визита Франка Дольфус был убит группой австрийских нацистов во главе с Отто фон Вехтером, местным юристом, который, не пройдет и десяти лет, в должности рейхсгубернатора займется в Лемберге формированием дивизии ваффен-СС «Галичина».

Прибытие Ганса Франка (стоит в автомобиле) в Вену. Май 1933

О жизни Леона в эти бурные годы я нашел мало сведений. Он был холост, и, хотя в его бумагах сохранилось несколько документов, позволяющих узнать какие-то крохи о родственниках, я не нашел там писем или иных подробных сообщений, а также никаких свидетельств о политической или иной деятельности. Немного фотографий, в случайном порядке вставленных в альбом. На обороте некоторых фотокарточек Леон надписал пару слов, указал дату или место. Я, как мог, распределил эти снимки по хронологии. Самая ранняя фотография – его друга Макса Купфермана – датирована 1924 годом. Большинство снимков сделаны в 1930-х годах, а после 1938 года они иссякают.

Несколько фотографий связаны с работой. Собрание во фраках, кавалеры с дамами – декабрь 1930 года, на обороте указаны все имена: Лея Сочи, Макс Купферман, Бертль Финк, Хильда Эйхнер, Грета Зентнер, кто-то по фамилии Мецль и Рот. На другом снимке Леон стоит перед винной лавкой своего зятя Макса Грубера на Клостернойбургерштрассе. На прочих фотографиях – члены семьи. Племянницы Леона Герта и Эдит Грубер перед магазином отца, на пути в школу. Сестра Густа, в элегантном черном пальто, на какой-то из венских улиц. Записка от племянницы Дейзи, отдыхающей в Боденсдорфе: «Дорогому дяде…» Три фотографии Малки, одетой в черное вдовы с изборожденным морщинами лбом: Малка на улице, Малка в квартире, Малка гуляет с сыном на Леопольдсберге. Это был единственный снимок Леона с матерью, сделанный в 1938 году, на фоне невысоких деревьев.

Чаще на фотографиях Леон с друзьями, в Клостернойбурге, в 1930-х годах. Мужчины и женщины в купальных костюмах смеются, обнимаются, позируют. Леон – с женщиной, чье имя неизвестно, как и их отношения.

Макс. С 1924 по 1938 год – по меньшей мере одна фотография лучшего друга ежегодно, непрерывный ряд. Он был в жизни Леона постоянной величиной. Леон и Макс на берегу Дуная в Критцендорфе, к северу от Вены. Леон, Макс и молодая женщина, у их ног лежит футбольный мяч. Леон и Макс в походе по долине Вахау. Леон и Макс перед ярко сверкающим черным автомобилем. Леон и Макс дурачатся с мячом. Макс стоит. Портрет Макса. Макс смеется. Макс улыбается.

Леон и Малка. Вена. 1938

Я отметил, как Леон всегда элегантно одет, опрятно, с достоинством. В канотье на улицах Вены. В костюме на вокзале (или, возможно, это рыночная площадь). Он выглядит счастливым, улыбается – гораздо чаще, чем на моей памяти в более поздние годы. Помню, на моей свадьбе в Нью-Йорке – ему тогда шел девяностый год – он отсел в уголок и задумался, словно оглядываясь на прожитый век.

Последняя фотография этого периода, холостых денечков Леона: две привлекательные молодые женщины, снятые на улице. Они кутаются в меха, а за их спинами растет, надвигаясь, грозовая туча.

10

К 1937 году тьма сгустилась. Гитлер отменил ряд договоров о защите меньшинств{36}, избавил Германию от стеснений международного права и позволил ей обращаться с меньшинствами как вздумается. Но в Вене и жизнь, и любовь пока не пресекались. В тот самый момент, когда Европа ковыляла навстречу очередной войне, Леон надумал жениться.

Избранницей стала Регина Ландес, свадьба состоялась 23 мая 1937 года в Польской синагоге – прекрасном храме в мавританском стиле на Леопольдсгассе. Это была самая большая синагога Вены. Моя бабушка Рита возникла будто ниоткуда. Первый ее снимок – в белом свадебном платье.

Эта фотография была мне хорошо знакома: невеста – в струящемся платье, с белыми цветами в руках; жених – в строгом костюме. Ни один из них не улыбался в тот радостный день. Единственная фотография, бывшая на виду в их парижской квартире, – я много раз видел ее в детстве.

Леон и Рита в день бракосочетания. Май 1937

Невесте исполнилось двадцать семь лет, она была уроженкой Вены, гражданкой Австрии, дочерью Розы Ландес, вдовы, с которой и проживала на Хабирхерштрассе в 16-м квартале. Свидетелями на свадьбе были зять Леона Макс и старший брат Риты Вильгельм, дантист. Малка также присутствовала с Густой и Лаурой, с обоими зятьями и четырьмя внучками. Со стороны Риты – мать и трое братьев: Вильгельм с женой Антонией и маленьким сыном Эмилем, Бернхард с женой Сюзанной и Юлиус. Новая семья, обретенная Леоном в Вене.

Родственники из Лемберга и Жолквы не смогли добраться до Вены, однако поздравляли телеграммами. Я нашел две. «Желаю вам всяческого счастья», – писал дядя Лейб из Жолквы. Другую телеграмму отправил дядя Рубин из Львова.

Леон сохранил эти поздравления, память о том благополучном обществе среднего класса, к которому принадлежали и новобрачные. Это был мир врачей и адвокатов, лавочников и скорняков, инженеров и бухгалтеров, мир вчерашнего дня, стоявший на грани уничтожения.

11

Утром 12 марта 1938 года немецкие войска перешли границу Австрии и маршем дошли до Вены, где их встречали огромные преисполненные энтузиазма толпы. Рита была на пятом месяце беременности в тот день, когда Австрия сделалась частью Третьего рейха. Аншлюс (присоединение) последовал за переворотом, который совершили австрийские нацисты, чтобы предотвратить референдум о сохранении независимости от Германии{37}. «Первое серьезное нарушение мира», – записал в свой «Дневник отчаявшегося» 20 марта 1938-го немецкий писатель Фридрих Рек. День, когда «преступнику позволили уйти безнаказанным, и потому он стал казаться более могущественным, чем на самом деле»{38}.

Три дня спустя в Вену прибыл Гитлер и обратился с речью к толпе, собравшейся на Хельденплац. Рядом с ним стоял Зейсс-Инкварт, новоназначенный губернатор, а позади – Отто фон Вехтер, только что вернувшийся из немецкой ссылки. Через несколько дней аншлюс был ратифицирован референдумом и немецкие законы распространились на всю территорию Австрии. Первый поезд со 151 противником нацизма отправился из Вены в концентрационный лагерь Дахау под Мюнхеном. Евреев запугивали, выгоняли их мыть улицы, затем изгнали из университетов и большинства профессий. Еще несколько недель – и евреям велели зарегистрировать имущество, недвижимость и бизнес: смертельный удар в том числе и по винным магазинам, которыми владели Леон и его зять Макс.

Бизнес у евреев отбирали без компенсации. Новое правительство Артура Зейсс-Инкварта{39} поручило Адольфу Эйхману организовать центральное управление по еврейской эмиграции – орган, ответственный за «решение еврейского вопроса»{40}. Основным инструментом политики было насилие вкупе с «добровольной» эмиграцией и депортацией. Управление по передаче имущества (Vermögensverkehrsstelle) передавало собственность евреев арийцам. Другая комиссия, во главе с Отто фон Вехтером, следила за тем, чтобы австрийские евреи были уволены со всех государственных должностей{41}.

Многие евреи уехали или хотя бы попытались это сделать, в том числе Леон и братья его жены. Бернхард Ландес покинул Австрию первым, вместе с женой. За ними в сентябре 1938 года последовала семья Вильгельма. Они получили туристические визы в Австралию, но добрались только до Лондона и там остались. Сыну Вильгельма, Эмилю, было в ту пору шесть лет. «Я помню, как мы собрались в квартире твоих дедушки и бабушки на Таборштрассе, ночью, – рассказывал он. – Помню грохот марширующих под окнами сапог и общую атмосферу страха и горя». Помнил он и тот сентябрьский вечер, когда его семья уезжала из Вены с Западного вокзала. «Я выглянул из окна купе – окно располагалось довольно высоко – и увидел встревоженные, заплаканные лица. Наверное, среди них была мать моего отца Роза, а может быть, и твоя бабушка Рита. Множество плачущих взрослых. Они стояли там и плакали».

Братья изо всех сил старались добыть визу и для своей матери Розы, но визы не доставлялись в Вену. Удалось выбраться трем племянницам Леона, дочерям Густы и Макса. Дейзи, которой было тогда двадцать пять, отправилась учиться в Лондон, а позднее перебралась в Палестину. Герта, восемнадцати лет, и пятнадцатилетняя Эдит вместе поехали в Италию, а потом в Палестину. Их родители Густа и Макс остались в Вене.

Я нашел анкету потенциального эмигранта, которую Леон заполнил в Венской еврейской общине{42} (Israelitische Kultusgemeinde Wien). Себя он обозначает как производителя «алкоголя и спиртов», указывает, что изучал электрику и ремонт радио, говорит на польском и немецком языках. Он выражал готовность отправиться в Австралию, Палестину или Америку (единственный зарубежный родственник, указанный в анкете, – «кузен» Риты П. Вейхсельбаум, проживающий в Бруклине, Нью-Йорк, – имя, совершенно мне незнакомое). Леон также просил включить в визу двух находящихся на его попечении женщин: Риту (в ту пору беременную) и Малку. В графе, отведенной для перечисления финансовых и прочих ресурсов, он написал одно слово: «Нет». Магазин на Таборштрассе отняли со всеми запасами. Леон был разорен.

19 июля 1938 года Рита родила дочь Рут, мою мать. Четыре месяца спустя был убит младший сотрудник немецкого посольства в Париже, и это послужило поводом к Хрустальной ночи, уничтожению еще остававшейся у евреев собственности и общественных зданий. В ту ночь, 9 ноября{43}, сгорела синагога на Леопольдсгассе, где заключили брак Леон и Рита, тысячи евреев были арестованы. Среди убитых и «исчезнувших» оказались двое зятьев Леона. Макс Грубер был арестован 12 ноября, провел восемь дней в тюрьме и вынужден был за бесценок продать свой магазин и дом, принадлежавший ему и Густе. Младшему брату Риты Юлиусу Ландесу даже такого везения не выпало: он пропал через несколько дней после Хрустальной ночи, и о нем никто больше не слышал. Единственный след его судьбы{44} – документ, указывающий, что год спустя, 26 октября 1939 года, он был отправлен на восток, в лагерь под городом Ниско между Краковом и Львовом. Семь десятилетий спустя он все еще числится без вести пропавшим.

Леон и Рита оказались в ловушке. Через неделю после Хрустальной ночи Рите вменено было изменить имя, получить новое свидетельство о рождении и новое брачное свидетельство с добавлением имени Сара, указывающего на еврейское происхождение. По неведомым причинам Леон и новорожденная дочь подобному унижению не подверглись. 25 ноября Леона вызвали в полицию. Глава венской полиции Леон Штайнхаус подписал распоряжение: «Еврей Бухгольц Морис Леон обязан покинуть территорию Германского рейха до 25 декабря 1938 года».

Леон сохранил копию этого приказа, но я впервые увидел его, когда собирался во Львов и мама передала мне бумаги деда. Лист был сложен вдвое, вместе с ним лежала положительная характеристика, выданная главой еврейской общины. Внимательно перечитав приказ об изгнании, я обнаружил, что он скреплен главным судьей окружного суда Леопольдштадта.

12

Обстоятельства отъезда Леона из Вены были для меня загадкой, но я заведомо предполагал, что он отправился в Париж вместе с женой и дочерью.

Паспорт № 3814 был выдан его дочери Рут 23 декабря 1938 года, и это, очевидно, подтверждало, что она отправилась вместе с отцом. Под ее фотографией, проштемпелеванной свастикой, в поле, отведенном для подписи, чиновник написал: «Владелец паспорта не умеет писать». Рут было полгода, она обозначена как «младенец» и «без гражданства».

В тот же день Леону по распоряжению главы венской полиции, того самого человека, кто отдал приказ об изгнании, был выдан паспорт № 3816. Леон поставил подпись – крупную, твердую, гордую букву Б. Этот документ, как и паспорт его дочери, позволял ему перемещаться по стране и пересекать границу, обозначая при этом Леона как «лицо без гражданства». Он утратил польское гражданство – столь же внезапно, как получил его в 1919 году{45} – в результате денонсации договора об этнических меньшинствах, о которой министр иностранных дел Польши Юзеф Бек объявил в сентябре 1934 года в Лиге Наций. Утрата статуса обернулась неожиданным благом: как лицо без гражданства Леон получил паспорт иностранца (Fremdenpass), на котором не ставилась огромная красная буква J, метка еврея. Этой метки не было ни на его паспорте, ни на паспорте дочери.

Приказ Леону покинуть территорию Рейха от 25 ноября 1938

Третий паспорт, очевидно, был под номером 3815 на имя Риты, но его я не обнаружил. В бумагах Леона сохранился другой паспорт на имя Риты, выданный намного позже – в августе 1941-го, почти через три года, и номер у него другой. Рита осталась в Вене присматривать за своей матерью – по крайней мере, так мне объясняли. Я-то думал, супруги расстались ненадолго, но теперь убедился, что разлука длилась три года. Как Рита выбралась из Вены во второй половине 1941 года? Ее кузен Эмиль, уехавший в сентябре 1938 года, был изумлен: «Это тайна и всегда оставалось тайной», – тихо сказал он мне. Знал ли он, что Леон и Рита уехали из Вены не вместе? «Нет, а так было?» – переспросил он. Знал ли он, что Рита оставалась в Вене до конца 1941 года? «Нет».

Я пытался проследить судьбу паспорта № 3815, но безуспешно. Скорее всего, он был выдан Рите, а затем аннулирован как неиспользованный. Любезный юрист из немецкого Министерства иностранных дел проверил и ничего не нашел в федеральном архиве. «Представляется почти невероятным, чтобы это личное дело сохранилось в публичном архивном фонде Германии», – писал он мне.

Но и паспорта № 3814 и 3816 таили свои неожиданности: оказалось, что Леон уехал один, без дочери. Единственная печать в его паспорте (валютного отдела венского банка) датирована 2 января 1939 года. Больше в паспорте нет никаких отметок, и невозможно установить ни когда Леон выехал из Вены, ни какой он выбрал маршрут. В паспорте же его дочери стоит штамп, указывающий, что она покинула Австрию намного позже, 22 июля 1939 года, и на следующий день пересекла границу Франции. Поскольку она ехала не с отцом, возникает естественный вопрос: кто же доставил младенца во Францию?

«Я понятия не имею, как твой дед выбрался из Вены, – сказал мне кузен моей матери Эмиль. – Ни как он вытащил оттуда твою мать, ни как твоя бабушка сумела спастись».

13

Леону было полных тридцать четыре года на конец января 1939-го, когда он прибыл – один, без семьи – в Париж, казавшийся надежным убежищем, хотя правительство Эдуарда Даладье и смирилось с политическими реалиями, вело переговоры с Гитлером и собиралось признать Франко законным правителем Испании. Леон прибыл с паспортом, копией приказа, изгнавшего его из Рейха, и двумя рекомендательными письмами: одно подтверждало его добропорядочность, второе – тот факт, что с 1926 по 1938 год он управлял винным магазином в Вене. Денег у него не было вовсе.

Я часто пытался представить себе, как Леон ехал из Вены в Париж, но деталей этого путешествия я не знал. Попав в Вену на конференцию, посвященную аварии атомной электростанции в Чернобыле, я спонтанно купил билет в одну сторону, на ночной поезд в Париж. Попутчицей оказалась молодая немка. Мы говорили о войне, о том, как она сказалась на наших семьях, о связи настоящего с прошлым. Задушевный разговор, полное ощущение давнего знакомства и общих воспоминаний – и мы даже не обменялись контактами.

В Париже я пошел к дому, где Леон жил первое время: это было четырехэтажное здание на улице Мальт, 11, поблизости от Зимнего цирка, да и от площади Республики недалеко. Находясь там, он снова и снова подавал прошение предоставить ему убежище во Франции и каждый раз получал в префектуре полиции отказ, маленькие листочки бумаги с казенной надписью синими чернилами. Каждый раз ему предоставляли пять дней на выезд, и каждый месяц на протяжении года он обжаловал это решение. В итоге он получил разрешение остаться.

В июне 1939 года в Париж привезли его маленькую дочь. Где они жили – и как выживали, – я не знаю. В августе Леон снял комнату в доме 29 на улице Люн, в узком высоком здании на тесной улочке. Там они и жили, когда Германия 1 сентября того же года напала на Польшу. Через несколько дней Франция и Британия объявили войну Германии, и, значит, связь с Ритой, остававшейся в Вене, на вражеской территории, была затруднена. Писем от этого периода не осталось, лишь фотография дочери, отправленная Рите в октябре. «Рут бежит к лучшему будущему», – написал Леон на обороте и передал приветы другим членам семьи, не зная, что они уже уехали в Англию.

Леон поручил дочь друзьям и завербовался во французскую армию, чтобы сражаться против немцев. Ему выдали удостоверение, где в графе «Профессия» указано «Электрик». В марте 1940 года он вступил в Третий маршевый полк иностранных добровольцев (Troisième Régiment de Marche de Volontaires Étrangers, RMVE), отпочковавшийся от Иностранного легиона, и через несколько дней попал в лагерь на юго-западном побережье Франции, возле Пиренеев и границы с Испанией.

Ле Баркарес находится на длинной полосе земли, отделяющей Средиземноморье от широкого пресного водоема. В седьмой роте, в которой числился Леон, было несколько тысяч человек, набранных со всей Европы: испанские республиканцы, коммунисты и евреи из Венгрии, Чехословакии и Польши{46}. На немногих сохранившихся фотографиях дед смотрится денди в шляпе с широкими полями, бриджах и шинели.

Через месяц его комиссовали: сочли тридцатипятилетнего мужчину слишком старым для действительной службы. А спустя еще несколько недель немцы вошли в Бельгию, Голландию и Францию. Полк, где служил Леон, был переименован в Двадцать третий маршевый полк и переброшен на север, сражался против немцев под Суассоном и Пон-сюр-Йонн. 22 июня было заключено перемирие, и полк распустили.

Рут. Париж. 1939

Леон. Ле Баркарес. 1940

Леон был в Париже, когда 14 июня 1940 года в столицу вошли немцы, вынудив многих парижан бежать. Вскоре дороги вокруг Парижа опустели и «дух коррупции»{47} низошел на город, где немецкие солдаты расположились в ресторанах на Елисейских полях, а подростки из Gardes Françaises (французский аналог гитлерюгенда) продавали омерзительный антисемитский и антимасонский ежедневник Au Pilori («К позорному столбу») с призывами линчевать Леона Блюма и Эдуарда Даладье.

Леон работал в языковой школе Эколь Сен-Лазар на улице Сен-Лазар, дом 102: пригодилось его знание немецкого. В бумагах Леона я нашел аттестацию, подписанную директором школы месье Эдмоном Мелфи и подтверждающую квалификацию Леона как преподавателя. Рут переправили в убежище за пределами Парижа, в соседний Медон. Ей было два года, она умела ходить, но еще не говорила, и прятали ее в частных яслях под названием L’Aube de la Vie («Заря жизни»).

Это было первое убежище из довольно длинной цепочки, и все воспоминания о нем стерлись из ее памяти. Следующие четыре года моя мама прожила подкидышем, вдали от родителей, под вымышленным именем Жослин Теве.

14

Леон сохранил только один документ, дающий представление об этих яслях, – открытку-фотографию молодой улыбчивой женщины в полосатом пиджаке и белой блузе с большим черным галстуком-бабочкой. Темные волосы стянуты в пучок на затылке. Симпатичная, и на обороте карточки надписала приветливо: «Отцу Рут, дружески, сестра Манжен, директор яслей “Заря жизни”, Медон (Сена и Уаза)».

Из мэрии Медона меня направили к городскому архивариусу, мадам Грейе, и она нашла папку, относящуюся к яслям. С 1939 по 1944 год мадемуазель Манжен присматривала за несколькими малышами у себя дома, на улице Лавуазье, 3. Это небольшой отдельно стоящий дом с маленьким садом в центре города. «В списках воспитанников этого заведения никаких следов Рут Бухгольц не обнаружено, – уведомила меня мадам Грейе. – Возможно, она была внесена под другим именем». Такое часто случалось. Архивариус сообщила мне имена всех детей, зарегистрированных в яслях с сентября 1938 года (первым оказался Жан-Пьер Соммер) и до августа 1942 года (последним был Ален Рузе). Из двадцати пяти детей всего восемь – девочки. Если Рут была зарегистрирована, то под выдуманным именем. Или же ее вовсе не вносили в списки, что вероятнее.

15

В Жолкве, в тысяче миль к востоку от Парижа, женщина, проживавшая на той же улице, где некогда родилась Малка, предложила мне собственную версию событий 1939 года. Ей было шестнадцать лет, когда в сентябре 1939 года пришли немцы. Девяностолетняя Ольга отчетливо помнила то, что происходило на ее глазах. Рассказывала она, стоя во дворе над огромным котлом тушеной капусты, укутанная от осеннего холода слоями ярких шалей.

– Я вам всю правду скажу, – начала Ольга. – В Жолкве было тысяч десять жителей, половина – евреи, остальные – украинцы и поляки. Евреи были наши соседи, мы с ними дружили. Был доктор, его все уважали, мы обращались к нему. Был часовщик. Все они были честные люди.

Отец Ольги ладил с евреями. Когда Польша получила независимость в 1919 году, он был арестован, потому что его первая жена (Ольга рождена во втором браке) активно поддерживала недолговечную Западно-Украинскую народную республику, просуществовавшую меньше месяца в ноябре 1918-го (наш разговор с Ольгой состоялся в начале 2014 года, незадолго до того как Россия оккупировала Крым, – после этого некоторые мои украинские собеседники высказывали предположение, что та республика еще может возродиться).

– Пока мой отец сидел в тюрьме, еврей Гельберг, его сосед, носил ему еду и деньги, потому что больше никто не мог помочь. Так что отец с евреями дружил.

Разговор наш перескакивал с темы на тему, Ольга прихлебывала чай, следила за капустой в котле и вспоминала войну.

«Сначала пришли немцы, и это напугало евреев. Немцы пробыли в Жолкве неделю, ничего особо не сделали, потом ушли на запад. И в город вошли русские».

Ольга была в школе, когда в город вошли советские войска.

– Первой въехала женщина, красивая женщина в военной форме на огромном белом коне. За ней шли солдаты, потом – артиллерийские орудия.

Пушки заинтересовали девочку, но женщина верхом на коне оставила и вовсе неизгладимое впечатление.

– Она была очень красива, и у нее был большой пистолет.

Полтора года Жолква находилась под советским контролем. Новые власти запретили частный бизнес. Другая половина Польши была оккупирована нацистской Германией и превратилась в генерал-губернаторство, которым управлял Ганс Франк. Страну разделили согласно договору между Сталиным и Гитлером{48}, секретному пункту в пакте Молотова – Риббентропа о ненападении, по которому Польша была разрезана по линии, проходившей к западу от Лемберга и Жолквы. Таким образом родня Леона оказалась на безопасной для евреев советской стороне. В июне 1941 года Германия нарушила пакт о ненападении, началась операция «Барбаросса»{49}. Немецкая армия стремительно продвигалась на восток. Уже к концу июня Жолква и Львов были в руках немцев.

Возвращение немцев повергло евреев в ужас. Ольга припомнила первые дискриминационные законы, затем появление гетто и как горела синагога. Она не была лично знакома с Флашнерами, родней Малки, но имя это узнала.

– Один из них держал шинок, – сказала она вдруг, припомнив, что людей с этой фамилией было немало. Они отправились в городское гетто, все евреи отправились туда, сказала она: дядя Леона Лейб, его тети, двоюродные братья и сестры, все родичи, все три с половиной тысячи живших в городе евреев. Леон, в далеком Париже, ничего об этом не знал.

16

Рите летом 1941 года в Вене приходилось не легче. Она прожила почти три года в разлуке с мужем и дочерью, заботясь о своей матери Розе и о матери Леона Малке. Ни одна из сохранившихся у Леона бумаг не проливает свет на эти годы, о которых Рита никогда ничего не говорила ни своей дочери, ни мне. Окольными путями мне удалось кое-что прояснить.

В сентябре вышло распоряжение всем венским евреям носить желтые звезды. Было ограничено их право пользоваться общественным транспортом и выходить без разрешения за границы района{50}, где они жили. Больше подробностей я нашел в городском архиве Вены. После отъезда Леона Рита вынуждена была покинуть квартиру на Таборштрассе. Она поселилась вместе с Малкой сначала на Франц-Хохедлингергассе, потом на Обер-Донауштрассе – обе улицы находятся в округе Леопольдштадт, где всегда было много евреев. Малку выгнали из квартиры на Романогассе, где она прожила четверть века, и переселили в «коллективное» жилье на Денисгассе. В октябре 1939 года депортации на восток прекратились{51}, но летом 1941 года, когда пост гауляйтера Вены занял Бальдур фон Ширах, поползли слухи о новой волне депортаций.

14 августа Рита получила Fremdenpass, выездной документ, действительный в течение года и позволявший ей покидать Рейх и возвращаться. На обложке и страницах не было красного штампа J, хотя она и была зарегистрирована как еврейка. Два месяца спустя, 10 октября, венская полиция разрешила ей поездку в один конец: выехать из страны через Харгартен-Фальк в Сааре на границе Германии во Францию. Выехать предписывалось до 9 ноября. Фотография в паспорте пронзительно печальна: Рита сжала губы, в глазах – предчувствие горя. Я нашел такую же фотографию в бумагах Леона, Рита послала ее из Вены в Париж. И надписала на обороте: «Моей любимой девочке, моей золотой девочке».

Паспорт Риты. 1941

Я удивился, как Рита, зарегистрированная еврейка, смогла получить выездной документ в конце 1941 года. В архиве американского Музея памяти Холокоста в Вашингтоне такое путешествие сочли «невероятным» и перечислили все препятствия, которые предусмотрел для евреев Адольф Эйхман, и все шаги, которые Рите следовало предпринять, чтобы получить Fremdenpass. Сотрудник архива подвел меня к большому стенду{52} под заголовком Die jüdische Wanderung aus der Ostmark, 1938–1939 («Депортация евреев из Австрии, 1938–1939 годы»). Организатором выселения был Эйхман. «Лицо без гражданства», как Рита, которая утратила после аншлюса австрийское гражданство в результате брака с не имеющим – к тому моменту – гражданства евреем, вынуждено было хлопотать еще больше, чем австрийские евреи.

Чтобы выехать из Вены, Рите понадобилась помощь какого-то человека со связями. В октябре 1941 года Эйхман и его заместитель Алоиз Бруннер, который вскоре отправится в Париж, опубликовали целый свод законов{53}, приуготовляющих полномасштабную депортацию евреев. В тот же месяц из Вены депортировали около 50 тысяч евреев, в том числе сестру Леона Лауру и ее тринадцатилетнюю дочь Герту Розенблюм. Обеих 23 октября отправили в Лицманштадт (Лодзь).

Рита избежала депортации. Она выехала из Вены 9 ноября. На следующий же день «границы Германского рейха были закрыты для беженцев»{54}, всякая эмиграция прекратилась, все пути выезда были перерезаны. Рита спаслась в последний момент. Это либо невероятная удача, либо ей помог кто-то, обладавший инсайдерской информацией. Мне неизвестно, когда и как Рита добралась до Парижа. В ее паспорте отсутствуют штампы или иные пометки, по которым можно было бы об этом судить. Другие документы подтверждают, что в начале 1942 года она была в Париже, воссоединилась с мужем.

Из всей семьи Леона в Вене оставалась только Малка. Ее дети и внуки уехали или были депортированы, с ней проживала Роза Ландес, мать Риты. Лакуны, оставленные умолчанием моих родных о событиях того времени, я смог заполнить с помощью документов из многочисленных архивов: они представляют все мрачные подробности, черным по белому. Но сначала я хотел побывать в тех местах, где происходили эти события.

17

Я приехал в Вену с пятнадцатилетней дочерью, чтобы пройтись по адресам, которые мне подсказали архивы. Благодаря школьным урокам истории дочка рвалась в «музей аншлюса», однако такового не обнаружилось. Пришлось довольствоваться стеной одной комнаты в маленьком частном замечательном Музее «Третьего человека»{55}, созданном в честь фильма Орсона Уэллса, любовь к которому я унаследовал от Риты. На этой стене с помощью фотографий, писем и вырезок из газет прослеживались трагические события 1938–1945 годов. Экземпляр бюллетеня для голосования на референдуме после аншлюса, когда таким образом был узаконен союз с Германией. Надпись на нем провозглашала безусловную поддержку этого решения Католической церковью.

Потом мы прошлись по улицам Вены до дома 69 по Клостернойбургерштрассе, где Леон жил с 1914 года, когда перебрался в Вену из Лемберга. Дом, где жили и держали винную лавку его сестра Густа с мужем Максом, превратился в небольшой универсам. Поблизости, на Караянгассе, была школа, точнее, реальное училище, куда ходил Леон, и первый его магазин на Раушерштрассе. Мы дошли до Таборштрассе, где поселились после свадьбы Леон и Рита и родилась моя мать. Улица вполне изящная, но дом 72 оказался среди тех, которые были уничтожены войной. Потом мы постояли у дома 34 на Рембрандтштрассе, последнего пристанища Малки в Вене, общежития (Wohngemeinschaft), где ее поселили с другими еврейскими стариками. И там уже нетрудно было вообразить последний день, 14 июля 1942 года, когда эсэсовцы перекрыли улицу, чтобы никто не сбежал. «Они забирают всю улицу, всех евреев»{56}, – вспоминала свой ужас жительница соседней улицы. Эсэсовец шел вдоль домов, выкрикивая:

– Alles raus, alles raus. Вон, все вон.

Семидесятидвухлетней Малке разрешили взять в дорогу на восток один чемодан. Ее вели на Аспангбанхоф{57}, за Бельведерским замком, в нее и шедших рядом евреев плевали, на них орали и осыпали их оскорблениями зеваки, приветствовавшие депортацию. Одно утешение – женщины были вдвоем: мать Леона и мать Риты, Роза. Мне представляются две старухи на перроне, каждая держит маленький чемоданчик. Две старухи среди 994 пожилых венских евреев, отправляемых на восток.

Их вез «транспорт № IV/4» – рейсовый поезд, у каждого место в обычном купе, выдавали коробки с готовым обедом и питье, обманчиво комфортабельная «эвакуация». Проведя сутки в пути, они добрались до Терезина в 60 километрах от Праги. По прибытии их обыскали. Первые часы пребывания там были неопределенность, напряжение, они чего-то ждали; потом их развели по комнатам, где не было ничего, кроме старых матрасов на полу.

Роза продержалась всего несколько недель. В свидетельстве о смерти указано, что скончалась она 16 сентября от периколита. Подписано свидетельство доктором Зигфридом Штраймом{58}, дантистом из Гамбурга: он провел еще два года в Терезине и оттуда был отправлен в Аушвиц, где и умер осенью 1944 года.

Через неделю после смерти Розы Малку отправили из Терезина на «транспорте Bq 402». Вновь поезд вез ее на восток – мимо Варшавы, в царство Ганса Франка. Более тысячи километров, снова сутки в пути, но на этот раз – в скотном вагоне вместе с восьмьюдесятью такими же старыми и хрупкими Untermenschen («недочеловеками»). Этим поездом было отправлено еще 1985 человек{59}, и среди них три сестры Зигмунда Фрейда: Паулина (Паули) 78 лет, Мария (Митци) 81 года и Регина (Роза) – ей было 82.

Поезд доставил их в лагерь в двух с половиной километрах от вокзала маленького города Треблинка. Последовавшая затем рутина была хорошо отработана под личным присмотром коменданта Франца Штангля{60}. Если Малка добралась до станции живой, то через пять минут после прибытия ее, как и сестер Фрейда, выгнали из вагона.

Всем велели построиться на перроне – мужчины отдельно, женщины отдельно, – и под занесенными кнутами им пришлось раздеться догола. Евреи – работники лагеря собрали сброшенную одежду и унесли в бараки.

Те, кто был в силах, побрели голыми в лагерь вдоль Химмельфартштрассе – «Дороги на небеса». Женщинам сбрили волосы и запаковали их в мешки – пойдут на набивку матрасов. Читая описание этого процесса, я вспоминал сцену из фильма Клода Ланцмана «Шоа». Один из очень немногих выживших в Треблинке, парикмахер Абрам Бомба отвечает на вопросы, одновременно подстригая мужчину. Его расспрашивают о деталях его работы, о подробностях, которые он явно не хотел бы выдавать. Бомба отказывается говорить, но Ланцман настаивает. И наконец парикмахер сдается, рыдает, рассказывая о собственных поступках, о том, как брил женщин налысо{61}.

«Я был одержим последними минутами тех, кому предстояло умереть, – писал Ланцман о визите в Треблинку. – Этими первыми шагами по лагерю смерти»{62}. Но эти моменты окружало табу. Путь голыми от поезда, бритье, газовые камеры.

Жизнь Малки закончилась через четверть часа после того, как она вышла из вагона.

Глинская брама. Жолква. Июль 1941

18

Малку убили{63} в Треблинском лесу 23 сентября 1942 года – эти подробности Леон выяснит лишь годы спустя. Через полгода были мертвы также ее брат Лейб и все семейство Флашнер из Жолквы. Точные обстоятельства их гибели не были известны, но в целом о судьбе местных евреев я узнал от одной из немногих выживших, Клары Крамер, ныне проживающей в городе Элизабет, штат Нью-Джерси.

С Кларой я познакомился случайно, благодаря фотографии, выставленной в крошечном музее современной Жолквы, – это две сумрачные комнаты в цокольном этаже флигеля разваливающегося замка Станислава Жолкевского. На стене музея несколько черно-белых фотографий, маленьких, нечетких, зернистых – три или четыре расфокусированных снимка, сделанных в первые дни германской оккупации, летом 1941 года: танки, ухмыляющиеся солдаты, горит синагога, стоявшая тут с XVII века. Также я увидел на фотографии ворота, через которые я вошел в город, – Глинскую браму; снимок сделан вскоре после вторжения немцев.

Над внушительными каменными воротами висят три растяжки с приветствием оккупантам на украинском языке: HEIL HITLER! Слава Гитлеру! Слава Бандере! Да здравствует Независимое Украинское Соборное Государство! Да здравствует наш вождь Степан Бандера!

Немалая отвага понадобилась куратору музея, чтобы выставить напоказ такие фотографии, свидетельствующие, что на местах украинцы поддерживали немцев.

А вот и куратор, Людмила Байбула: она состоит на муниципальной службе, и искать ее пришлось в другом крыле замка. Люде – так она попросила к ней обращаться – чуть за сорок. Сильная, привлекательная женщина с черными как смоль волосами, открытым горделивым лицом и совершенно поразительными голубыми глазами. Она посвятила свою жизнь изучению «потерянных» военных лет родного города, ведь она выросла в городе без евреев – они были предметом умолчания. Одной из немногих уцелевших оказалась подруга ее бабушки, и рассказы этой немолодой женщины о детстве пробудили в Люде интерес к безвозвратно утраченному.

Люда начала собирать информацию, а затем решила выставить свои находки на стенах музея. Во время одного из наших разговоров, за обедом, состоявшим из борща и малосольных огурцов, она спросила, читал ли я «Войну Клары», историю девочки из Жолквы, пережившей немецкую оккупацию{64}. Клара Крамер, сказала мне Люда, была одной из восемнадцати евреев, кто два года прятался под половицами дома, где жил поляк Валентин Бек с супругой и дочерью. В июле 1944-го пришли с востока русские и освободили Клару.

Я купил эту книгу и прочел ее взахлеб. Среди восемнадцати оказался молодой человек по имени Гедало Лаутерпахт, дальний родственник Герша. Я наведался к Кларе в Нью-Джерси, надеясь узнать подробности, и познакомился с этой бодрой, приветливой и словоохотливой женщиной девяноста двух лет. Она была в отличной физической форме, и память ее не подводила – печалила только недавняя смерть мужа.

– Жолква в тридцатые годы была прекрасна, – вспоминала она. – Красивая ратуша с высокой башней, а наверху – опоясывающий все четыре стороны балкон. Ежедневно в полдень полицейский играл на трубе Шопена, – с улыбкой добавила она. – Обходил башню кругом по балкону, играя на трубе, всякий раз – Шопена.

Она попыталась напеть мелодию, но название так и не вспомнила.

По пути в школу Клара проходила через Львовскую браму и шла мимо городского театра. Иногда проводила день во Львове.

– Поезд ходил трижды в день, но никто не ездил по железной дороге, – пояснила она. – Зато автобус отправлялся каждый час, на нем мы и ездили.

Между национальными общинами особых конфликтов не было.

– Мы были евреями, поляки были поляками, а украинцы знали, что они украинцы. Все были верующие, соблюдали обычаи.

У нее были и польские, и украинские подруги, на Рождество их семью приглашали в польские дома – полюбоваться нарядной елочкой. Летом она ездила в другие регионы Польши – там росли прекрасные леса и многое было не так, как в Галиции. Например, сказала Клара, евреи не столь свободно могли там торговать или путешествовать. И там ее впервые начали обзывать.

Клара с любовью вспоминала старую деревянную церковь на Восточно-западной улице: «Мы жили поблизости».

Среди ее соседей был старый Давид Лаутерпахт (как выяснилось, дядя Герша). Он каждое утро раскланивался на улице с Кларой и ее родителями. Имя Флашнеров тоже было ей знакомо, и имя Лейба, дяди Леона, однако в лицо она его не знала.

– Он держал шинок? – уточнила она.

Улица, где жили Флашнеры с детьми, проходила между ее домом и главной площадью и носила тогда имя Пилсудского.

Немцы появились, но тут же ушли, в точности как описывала Ольга.

– Для нас было облегчением оказаться под Советами: мы так боялись немцев!

В свое время они слушали по радио новости об аншлюсе, а потом до Жолквы добрались несколько беженцев из Вены. Это еще в 1938 году. Семье Клары поручили кураторство над одной такой парой – Розенберги, врач и его жена. Каждую среду Розенберги приходили к ним на ужин. Ни Клара, ни ее родители не верили до конца их рассказам о жизни в Вене.

Когда в июне 1941 года немцы вернулись, жизнь сделалась намного хуже. Одноклассники стали игнорировать Клару, отворачивались, завидев ее на улице.

– Я носила белую повязку, – пояснила она.

Через год они отправились в укрытие под полом у Беков, в доме напротив старой деревянной церкви, – восемнадцать душ, в их числе Гедало Лаутерпахт и супруги Мельман, тоже приходившиеся родственниками Гершу Лаутерпахту.

Клара отчетливо помнила тот день в марте 1943 года, когда их разбудил какой-то шум во дворе, крики и плач.

– Мы знали, что этот день в Жолкве настанет. Было, наверное, три часа утра. Меня разбудил шум, потом выстрелы. Их вели в лес – единственное место, пригодное для братской могилы.

Клара хорошо знала лес, борок, где играла в детстве.

– Чудесный был лес. Там было весело. А теперь мы ничем не могли помочь. Разве что выйти из убежища и присоединиться к ним. Три-четыре раза мы думали, что уже и нам конец. Я была в этом уверена.

Это было 25 марта. Евреев Жолквы, три с половиной тысячи человек, вывели в лес, на склон горы[7], к песчаной росчисти{65}. Построили и там, в двух километрах от центра маленького города, где прошла их жизнь, расстреляли.

19

Леон ничего не знал о событиях в Жолкве, Лемберге и Вене. Рита к тому времени провела год вместе с ним в Париже, но их положение становилось все опаснее: они принимали меры, чтобы не попасть в очередную облаву на евреев («акцию»). Годом ранее, в июле 1942 года, тринадцать тысяч парижских евреев согнали на Зимний велодром и оттуда отправили в Аушвиц{66}.

Летом 1943 года Леон и Рита получили официальные документы. Два лилипутских удостоверения личности были выданы 6 июля 1943 года в Куррьере, маленьком городе на северо-востоке Франции, где сорока годами ранее произошел самый страшный в Европе завал в шахтах. Удостоверения сохранились в бумагах Леона, каждое снабжено крошечной фотографией и двойным набором отпечатков пальцев – правой и левой руки. Удостоверение Леона под номером 433 указывает местом рождения Лемберг в Австрии, в удостоверении Риты под номером 434 вместо девичьей фамилии Ландес проставлена «Кампер» и подпись явно фальшивая. Гражданство обоих супругов – Франция (тоже неправда), и в фамилии пропущено «г» – «Бухольц».

Удостоверения были складные, дешевые, из тонкого голубого картона. Обратившись в мэрию Куррьера, я выяснил, что эсэсовцы в мае 1940 года уничтожили ратушу на улице Жана Жореса и казнили десятки местных жителей, оказавших им сопротивление. Местный историк Луи Бетремье{67} заверил меня, что удостоверения никак не могли быть подлинными, это почти наверняка подделка: поскольку город стал центром французского Сопротивления, здесь изготавливали множество таких фальшивок. Так я обнаружил связь Леона с подпольем.

20

О жизни Леона в трудный период перед освобождением Парижа американскими войсками мне мало что удалось выяснить. С преподавательской карьерой было покончено, он исполнял какие-то обязанности в еврейской общине. В сохранившихся у матери бумагах об этом ничего не было, но я расспросил тетю Анни (вдову Жан-Пьера, сына Леона и Риты, родившегося после войны), упоминал ли когда-нибудь Леон о том времени, и она показала мне связку документов, которые Леон передал ей перед смертью. Они были упакованы в пластиковый мешок для покупок и оказались неожиданными для меня.

Основную часть стопки составляли экземпляры кустарно отпечатанного бюллетеня Союза французских евреев (Union Générale des Israélites de France, UGIF){68}. Эта организация возникла во время нацистской оккупации в помощь еврейским общинам. Бюллетень выходил по пятницам. У Леона сохранилась почти полная подборка от № 1 (январь 1942 года) до № 119 (май 1944 года). Бюллетень печатался на дешевой бумаге, обычно в нем было четыре страницы, порой меньше: статьи на затрагивающие евреев темы, реклама (рестораны 4-го округа, похоронное бюро) и некрологи. По мере того как нарастали депортации, бюллетень стал давать информацию о недоставляемых письмах, об ответах, что адресаты отправлены в отдаленные «трудовые лагеря» на востоке.

Удостоверения личности Леона и Риты. 1943

Бюллетень публиковал распоряжения нацистов, всё более ужесточавшие ограничения для евреев, и таким образом передо мной приоткрывалась жизнь оккупированного Парижа. Один из первых указов (февраль 1942 года) запрещал евреям выходить из дома с 8 вечера до 6 утра. Месяц спустя новое правило: не принимать евреев на работу. С мая 1942 года каждый еврей должен был носить на левой стороне груди звезду Давида (их выдавали в головном офисе UGIF на улице Тегеран, 19 – в этом элегантном здании XIX века Леон и работал). С июля евреям было запрещено посещать театр и иные публичные зрелища. С октября им отводился час в день на покупки, они лишались телефонов, далее им разрешалось садиться только в хвостовой вагон электрички метро. Через год, в августе 1943 года, были выпущены специальные удостоверения личности.

По мере нарастания депортаций Союз французских евреев также стал подвергаться давлению, особенно после того как руководство организации отказалось уволить еврейских служащих, не имеющих французского гражданства. В феврале 1943 года глава местного гестапо Клаус Барбье провел в головном офисе рейд, захватив более восьмидесяти служащих и клиентов организации{69}. Месяц спустя, 17 и 18 марта, были арестованы и бывшие сотрудники UGIF (я отметил, что вышедший в ту неделю бюллетень № 31 отсутствовал в подборке Леона). Летом того же года Алоиз Бруннер приказал арестовать нескольких руководителей UGIF{70}. Они были отправлены в Дранси, оттуда – в Аушвиц.

Будучи польским евреем, Леон подвергался двойной угрозе, но сумел избежать ареста. Моя тетя припомнила его рассказ о том, как летом 1943 года, когда Бруннер лично явился на улицу Тегеран и проводил аресты, Леон спрятался за распахнутой дверью и таким образом спасся.

В пластиковом пакете обнаружились и другие следы работы моего деда. Там лежали неиспользованные бланки Американского комитета «Джойнт» (American Jewish Joint Distribution Committee), Национального движения узников войны и депортированных (Mouvement National des Prisonniers de Guerre et Déportés) и Комитета единства и защиты французских евреев (Comité d’Unité et de Défense des Juifs de France){71}. Все эти организации, с которыми Леон, очевидно, сотрудничал, также размещались в доме 19 по улице Тегеран.

Среди бумаг находились два личных свидетельства с подробным описанием судьбы депортированных на восток. Одно заявление было записано в Париже в апреле 1944 года и сообщало, что в Аушвице «вешали без всяких предлогов под музыку». Другой документ был составлен вскоре после войны: «В Биркенау мы трудились в грязи, в Аушвице умирали в чистоте и порядке». Документ заканчивается заверением: «В целом этот молодой человек подтверждает все то, что говорилось о концентрационных лагерях по радио и в газетах».

Леон сохранял квитанции от посылок, которые отправлял в лагеря и гетто генерал-губернаторства (оккупированной нацистами Польши). Летом 1942 года Леон побывал на почте на бульваре Малерб 24 раза – он отправлял посылки Лине Маркс в гетто города Пяски под Люблином. (Следующим летом гетто было ликвидировано. Среди немногих уцелевших Лины Маркс не оказалось.)

Мое внимание привлекли две открытки из маленького города Сандомир, находившегося на территории оккупированной Польши. Обе – от доктора Эрнста Вальтера Ульмана, депортированного из Вены в феврале 1941 года. В первой открытке, отправленной в марте 1942 года, Ульман поясняет, что он немолодой, уже вышедший на пенсию венский юрист, и просит о помощи. Вторая открытка, написанная четыре месяца спустя, в июле, адресована лично Леону с благодарностью за гуманитарную помощь в виде колбасы, консервированных помидоров и небольшого количества сахара. К тому времени, как Леон получил открытку, любезный доктор Ульман был мертв: гетто, откуда отправлена открытка, ликвидировали в том же месяце, жителей отправили в Белжец, дальше по той ветке железной дороги, что соединяла Лемберг с Жолквой.

На самом дне пакета я откопал рулон материи, желтые квадраты с обтрепанными краями, на каждом напечатаны звезда Давида и слово Juif. Всего сорок три звезды, все ни разу не использованные – подготовленные для того, чтобы евреи разбирали их и пришивали к своей одежде.

21

В первые годы жизни в Париже Леон и Рита были разлучены с дочерью, но, насколько я понимаю, иногда им удавалось повидаться. Сохранилось несколько фотографий – крошечные черно-белые квадратики, общим числом не более двух дюжин. Они не датированы, на них – маленькая девочка, лет двух или трех, с родителями. Волосы малышки перевязаны белым бантом, Рита встревоженно склоняется к ней. Есть и фотография моей мамы с мальчиком постарше. И другая, где она с нарядно одетыми родителями сидит в кафе в парке, рядом немолодая пара, на женщине шляпа, более похожая на коробку. Третья серия фотографий – Рут с матерью в Париже, ей пять или шесть лет. Вероятно, это уже перед освобождением. Ни разу на этих фотографиях девочка не улыбается.

Леон и Рита поселились на улице Броньяр, самой короткой улице Парижа, поблизости от своих друзей Буссаров – супруги не были евреями и могли позаботиться о них. Впоследствии Леон рассказывал дочери, что мсье Буссар предупреждал его об облавах, велел не выходить на улицу и прятаться подальше от своей квартиры. Но в бумагах Леона от Буссаров не осталось никаких следов. Леон и Рита поддерживали с ними отношения и после войны, однако мама перестала с ними общаться после того, как они отклонили приглашение на ее свадьбу с моим отцом, англичанином. Англичане еще хуже немцев, сказали они. Это было в 1956 году. Я расхохотался, когда выслушал эту историю, но мама сказала, что смеяться тут не над чем – это испортило отношения ее родителей со старыми друзьями, а сама она никогда больше не виделась с мсье Буссаром. Много лет спустя она встретилась с мадам Буссар за чашкой чая в «Куполе»{72}, знаменитом кафе на бульваре Монпарнас, и мадам Буссар сообщила ей, что Рита всегда любила сына, Жан-Пьера, сильнее чем дочь. После этого моя мать не виделась больше и с ней.

25 августа 1944 года Леон и Рита вместе с Буссарами праздновали освобождение Парижа. Они присоединились к толпам на Елисейских полях, приветствовавшим американские войска, и тут же попытались найти способ забрать дочку из Медона. Леон остановил военный грузовик, высмотрел среди молоденьких американских солдат говорящего по-польски.

– Запрыгивайте, – сказал солдат. – Отвезем вас в Медон.

Час спустя американцы высадили их в центре Медона и, еще раз пожелав на польском языке удачи, отбыли.

В ту ночь вся семья легла спать у себя дома, на улице Броньяр, 2, в тесной двухкомнатной квартире на четвертом этаже. Впервые за пять лет все трое ночевали под одной крышей.

22

Я вернулся к фотографии из бумаг Леона – из той пачки, что я разбирал в маминой гостиной перед первой поездкой во Львов.

За консультацией я обратился к архивистке из фонда Шарля де Голля в Париже. Она сообщила, что снимок сделан 1 ноября, на кладбище Иври-сюр-Сен под Парижем. Де Голль посетил площадь Расстрелянных (Carré des Fusillés), мемориальное кладбище иностранных участников Сопротивления, казненных во время немецкой оккупации.

Шарль де Голль. Кладбище Иври-сюр-Сен. 1944

– Мужчина с усами – Адриан Тиксье, в сентябре 1944 года назначенный де Голлем министром внутренних дел временного правительства Французской республики, – пояснила сотрудница архива. – За ним – шеф французской полиции Шарль Луизе (на фотографии он слева, в фуражке) и префект Сены Марсель Флюре (справа, в белом шарфе). Позади Флюре – Гастон Палевски.

Это было знакомое имя: Гастон Палевски был директором кабинета де Голля и возлюбленным Нэнси Митфорд – писательница увековечила его под именем Фабриса, герцога Советер, в романе «Любовь в холодном климате»{73}.

Как Леон оказался в этой компании?

Подсказку, видимо, следует искать в том, кто были люди, похороненные на мемориальном кладбище. Это двадцать три участника французского Сопротивления{74}, члены организации «Вольные стрелки и партизаны – рабочие-иммигранты» (Francs-tireurs et partisans – Main-d’œuvre immigrée, FTP – MOI), то есть иностранные бойцы и подпольщики, схваченные в Париже. Среди них восемь граждан Польши, пять итальянцев, три венгра, испанец, трое граждан Франции, двое армян – один из них, Миссак Манукян, возглавлял эту группу. Единственная женщина – родом из Румынии. Половина из них евреи.

Двадцать три бойца Сопротивления были арестованы в ноябре 1943 года. Через три месяца в столице и других городах появились ярко-красные плакаты с броской надписью «Армия преступников» (L’armée du crime). То был знаменитый Красный плакат (L’affiche rouge), призывавший парижан выслеживать опасных иностранцев и сдавать их, пока те не погубили Францию вместе с женщинами и детьми. «Такие деяния всегда затеваются иностранцами, исполняют их безработные и профессиональные преступники, а вдохновляют неизменно евреи», – провозглашала инструкция на обороте плаката{75}.

Несколько недель спустя, в феврале, все арестованные, за одним исключением, были расстреляны в форте Мон-Валерьен. Они похоронены на кладбище в Иври-сюр-Сен; Леон сопровождал де Голля во время посещения их могил. Единственное исключение – Ольга Банчик, она же единственная в этой группе женщина, ненадолго пережила товарищей. Ее обезглавили в Штутгарте спустя еще несколько недель, в ее день рождения. Ей исполнилось тридцать два года.

Эта казнь увековечена в стихотворении Луи Арагона «Красный плакат» (L’affiche rouge). Написанное в 1955 году стихотворение опирается на последнее письмо Манукяна жене, на те строки, которые позднее вдохновили и певца Лео Ферре. Эти строки были знакомы мне с детства – наверное, благодаря Леону:

Счастья всем, счастья тем, кто останется жить.

Я умираю без ненависти к немецкому народу.

Прощайте, боль и радость,

Прощайте, розы, прощай, жизнь,

Прощайте, свет и ветер…{76}

Итак, Леон сопровождал де Голля во время визита на кладбище. Был ли он знаком с этими двадцатью тремя? Одна фамилия на плакате показалась мне знакомой: Морис Фингерцвайг, польский еврей, ему было всего двадцать лет.

Я вспомнил: Люсетта, подруга моей мамы. Они каждый день вместе ходили в школу с тех пор, как закончилась оккупация, а потом Люсетта вышла замуж за Люсьена Фингерцвайга, двоюродного брата погибшего юноши. Люсьен, когда я обратился к нему, подтвердил, что Леон был связан с этой группой, но больше никаких подробностей сообщить не мог.

– Вот почему он оказался почти в первых рядах процессии на кладбище Иври-сюр-Сен, – добавил Люсьен.

23

На тот момент, когда закончилась оккупация Парижа, Леон не имел сведений о судьбах Малки, Густы, Лауры, кого-либо из родных в Лемберге и Жолкве. Газеты сообщали о массовом истреблении в концлагерях, и названия таких мест, как Треблинка и Аушвиц, все чаще мелькали в прессе. Леон, должно быть, опасался худшего, но пока не терял надежды.

Появлялись новые организации. В марте 1945 года «Джойнт» создал во Франции Еврейский комитет социальной помощи и восстановления (Comité Juif d’Action Sociale et de Reconstruction). Леон работал в этом комитете, расположившемся в центре Парижа в отеле «Лютеция», бывшей штаб-квартире гестапо, и там до него дошло известие о самоубийстве Гитлера 30 апреля. Неделю спустя генерал Альфред Йодль подписал безоговорочную капитуляцию. В июле Леон был назначен chef de service, то есть начальником отдела, хотя какой именно отдел он возглавлял, из единственного сохранившегося в его бумагах документа – линялого серого удостоверения – неясно. Мне он ничего об этой организации не рассказывал. Насколько я понимаю, она выросла из французского Сопротивления и ее задачей было интегрировать беженцев и тех, кто уцелел в концлагерях, в послевоенную жизнь. У моей мамы от тех дней остались лишь отрывочные воспоминания о людях, время от времени появлявшихся в их доме на улице Броньяр: отчаявшиеся скитальцы приходили ради ужина или разговора. Нередки были в этой среде и самоубийства.

После шестилетней разлуки с задушевным другом Максом в апреле мой дед отыскал адрес в Нью-Йорке и отправил письмо. В июле пришел ответ: Макс радовался возобновлению связи и тревожился о судьбе пропавших членов семьи. «Пока не пришли дурные вести, я буду надеяться, – писал Макс Леону. – А что известно о твоей семье?»{77} Он перечислял тех, о ком пытался разузнать, в том числе своих исчезнувших братьев. Письмо завершалось излиянием чувств, призывом к Леону и Рите перебираться в Америку и обещанием помочь с визами. В январе 1946 года Леон и Рита зарегистрировались в американском консульстве в Париже, чтобы ходатайствовать об эмиграции. Рита на тот момент считается гражданкой Австрии, Леон – гражданином Польши.

24

В это же время «Ле Монд» и другие газеты сообщали, что союзники обдумывают созыв международного трибунала для суда над нацистскими руководителями. От рассуждений перешли к делу: в трибунал назначили восемь судей, двое из них были французы. Хотя бы по имени Леон мог знать одного из них, Робера Фалько{78}, бывшего члена апелляционного суда Парижа.

В октябре 1945 года перед трибуналом предстали двадцать два обвиняемых. «Ле Монд» описывала инкриминированные им преступления, в том числе одно непривычное: геноцид. Что же это за новое преступление, вопрошала газета, и каковы его корни? Ответом стало интервью с автором этого термина Рафаэлем Лемкиным – американским профессором, как представил его журналист-собеседник. Отвечая на вопрос о практических последствиях такого нововведения, Лемкин напомнил собеседнику о недавних событиях в тех местах, с которыми была связана вся жизнь Леона, – в Австрии и Польше. «Если впредь государство будет действовать с намерением уничтожить национальное или расовое меньшинство своего населения, – заявил Лемкин французским читателям, – любой соучастник этих действий может быть арестован и предан суду, как только окажется за пределами страны»{79}.

Упоминание о событиях в Австрии и Польше, должно быть, усугубило тревогу Леона о близких, о которых по-прежнему не было никаких сведений. Его отец Пинхас и брат Эмиль умерли в 1914 году, но что сталось со всеми прочими – в Вене, Лемберге, Жолкве?

В 1945 году Леон еще не знал, но я знаю. Мне он никогда не рассказывал, что все спутники его детства, все до единого члены разветвленного галицийского клана Бухгольцев и Флашнеров были истреблены. Из семидесяти с лишним родичей, живших в Лемберге и Жолкве к началу войны, единственный уцелевший – Леон, улыбчивый мальчик с большими ушами.

Леон никогда не заговаривал со мной о тех временах, никогда не упоминал никого из погибших. Лишь теперь (и это одно из последствий приглашения во Львов прочесть лекцию) я начинал осознавать масштаб той утраты, с которой ему пришлось жить до конца собственной жизни, охватившей почти весь ХХ век. Мой дед, тот человек, кого я знал во второй половине его жизни, был единственным и последним из всех тех, с кем он рос в Галиции. Вот источник молчания, которое я ощущал в детстве, молчания, которым была наполнена их с Ритой маленькая квартира.

По немногим документам и фотографиям мне удалось восстановить очертания исчезнувшего мира. Осталось много лакун. Недостает не только людей – по бумагам Леона я не могу судить и о его отношениях с Ритой. Своей «золотой девочке» Рита посылала сердечную любовь, но, если она и выражала подобные чувства мужу, письменного их следа не сохранилось. И со стороны Леона к ней – тоже.

У меня сложилось впечатление, что в их жизнь вторглось что-то еще перед их расставанием в январе 1939 года. Почему Леон уехал из Вены один? Как добралась до Парижа его маленькая дочь? Почему Рита осталась в Вене? Я вернулся к бумагам Леона и попытался найти ответ в обрывке бумаги с адресом мисс Тилни и в трех фотографиях мужчины в галстуке-бабочке.

Эти следы никуда не привели. Тогда я обратился к месту, связанному с детством Леона, к городу, где родилась его мать Малка, а также появился на свет Герш Лаутерпахт, человек, благодаря которому на Нюрнбергском процессе прозвучали слова «преступления против человечества».

II. Лаутерпахт

Благополучие отдельного человека – вот конечная цель любого права{80}.

Герш Лаутерпахт. 1943

25

Теплым летним днем 1945 года, через несколько недель после окончания войны в Европе, профессор права, уроженец Жолквы, проживавший теперь в Англии и работавший в Кембридже, ожидал гостей к обеду. Мне представляется, как он сидит за огромным столом красного дерева в кабинете на верхнем этаже солидного таунхауса на Кранмер-роуд и поглядывает в окно. На граммофоне звучит пластинка «Страсти по Матфею». Сорокавосьмилетний Герш Лаутерпахт с напряжением ждет члена Верховного суда США Роберта Джексона, которого президент Трумэн недавно назначил главным обвинителем немецких военных преступников на международном военном трибунале в Нюрнберге.

Джексон приехал в Кембридж, чтобы обратиться к «учености и здравому суждению»{81} Лаутерпахта со сложной проблемой. А именно: как убедить советских и французских представителей предъявить в Нюрнберге обвинение в преступлениях международного масштаба, совершенных немецким нацистским руководством? Джексона и Лаутерпахта связывали давние доверительные отношения. Им предстояло обсудить пункты обвинения, роли прокуроров и судей, использование доказательной базы, тонкости формулировок.

Единственный вопрос, который оба они постараются обойти в разговоре, – это семья самого Лаутерпахта. Как Леон и миллионы других евреев, Лаутерпахт надеялся получить весточку о своих родителях, братьях, сестрах, дядьях и тетях, кузенах и кузинах, племянниках – о ком-то из огромной семьи, затерянной в молчании в Лемберге и Жолкве.

Об этом он не намеревался говорить с Робертом Джексоном.

Семья Лаутерпахт (Герш крайний слева). Жолква. 1902

26

Лаутерпахт родился в Жолкве 16 августа 1897 года. Найденное в Варшавском архиве свидетельство о рождении{82} указывает родителей – Арона Лаутерпахта, бизнесмена, и Дебору Туркенкопф. Свидетель – Барич Орландер, владелец отеля (и дальний родственник матери Леона).

Арон торговал керосином и управлял лесопилкой. Дебора была домохозяйкой. У Герша имелся старший брат Давид (Дунек), а через три года родилась сестра Сабина (Сабка). Четвертый ребенок Деборы появился на свет мертвым. Большая семья среднего класса, образованные и набожные евреи. Дебора соблюдала предписания кашрута, одевалась скромно, по традиции носила парик. Сохранилась семейная фотография: на ней Гершу пять лет, он с серьезным видом держится за руку отца, носки обуви указывают в разные стороны{83}.

Сестра Лаутерпахта – на фотографии это маленькая девочка, усаженная на столик, – со временем родит дочку Инку. Я разговаривал с ней: Инка вспоминала Арона и Дебору как «замечательных» бабушку и дедушку, «добрых и любящих», – они много работали, были щедры и «очень честолюбивы» в отношении детей. Инке запомнился оживленный дом, наполненный музыкой и книгами, разговорами о новых идеях и о политике, оптимистическими представлениями о будущем. Все говорили на идише, однако старшие переходили на польский, если не хотели, чтобы их поняли дети.

Земельный кадастр Жолквы указывает, что семья Лаутерпахт жила на участке 488 в доме 158. Это, как выяснилось, восточный конец той же восточно-западной улицы, где жила некогда моя бабушка Малка Бухгольц (Флашнер), но противоположный ее конец.

Людмила, дружелюбный и сведущий местный историк, указала точное место, ныне покрытое асфальтом, на восточной окраине города, на дороге, по которой я приехал из Львова.

– Хорошее место для памятника, – заметила она, и мы оба подумали, что когда-нибудь памятник будет. Это место находится невдалеке от Старого кладбища (Alter Friedhof) и старой деревянной церкви Святой Троицы, куда Людмила меня сводила. Крытый обветшавшей коричневой черепицей храм внутри уютно пах деревом и ладаном. Замечательный алтарь, теплые краски икон – синие, красные, золотые, – ощущение безопасности, убежища, не изменившегося за сотню лет. Точно напротив жил дядя Лаутерпахта Давид, сказала Людмила, но этого дома давно нет. Она предложила посетить другой дом, поблизости. Решительно постучала в дверь, и нам открыл владелец – кругленький, жизнерадостный, с широкой улыбкой на лице. Входите, сказал он и повел нас в парадную спальню с видом на деревянную церковь. Опустившись на колени между кроватью и стеной, он поднял несколько паркетин, и в полу открылось неправильной формы отверстие – только-только пролезть взрослому человеку. Там, в темноте, Клара Крамер и еще семнадцать евреев прятались почти два года. Среди них было и несколько родственников Лаутерпахта. Отсюда до места, где Герш Лаутерпахт родился, было рукой подать.

27

Родители Лаутерпахта вместе со всеми детьми покинули Жолкву в 1910 году{84}. В тринадцать лет, на шестьдесят втором году либерального правления императора Франца Иосифа, мальчик попал в Лемберг в надежде на лучшее образование. В тот самый год дерби в Эпсоме выиграл скакун Лемберг, принадлежавший англичанину Альфи Коксу{85}. Вроде бы с городом Лембергом его ничто не связывало.

Арон управлял лесопилкой на окраине города, а его сын поступил в гуманистическую гимназию. Мальчик уже тогда выделялся: начитанный, красноречивый, уверенный в себе, разбирающийся в политике и при этом наотрез отказавшийся от религиозного пути. Сверстники признавали в нем лидера – образованного, с сильной волей, категоричного, «с огромным интеллектом» и чуткой совестью. Социальное неравенство встречалось в Лемберге на каждом шагу, подпитываемое ксенофобией, национальной нетерпимостью, групповой идентичностью и групповыми конфликтами. Все это с ранних лет затрагивало и Герша.

В Жолкве Лаутерпахт уже насмотрелся на трения между общинами, на разделения – политические и религиозные, – которые проникали в каждый момент повседневной жизни. Лемберг предъявил ему более кровавую картину: этот город стоял на линии разлома национальных и имперских устремлений, в чем Герш вскоре убедился. Но все-таки даже ортодоксальная еврейская семья Лаутерпахт, зажатая между римско-католической и православной цивилизациями, верила, что оказалась в метрополии, центре либеральной цивилизации, обители гениальных математиков и бесстрашных юристов, где в кафе собирались ученые, поэты и музыканты, в городе с новехонькой железной дорогой и великолепным зданием Оперы. В такое место не стыдно пригласить Буффало Билла{86} с его шоу Дикого Запада (и он действительно побывал там в 1905 году).

Город запахов и звуков. «Я слышу, как звенят колокола Львова, у каждого голос наособицу, – писал Юзеф Виттлин. – Я слышу плеск фонтанов на Рыночной площади, с которой весенний дождь смыл пыль». Юный Лаутерпахт мог заходить в те же – ныне давно исчезнувшие – кафе, что и Виттлин: в «Европейскую» на углу улиц Ягеллонская и Третьего мая, где «появление представительницы прекрасного пола было волнующей диковиной»; «Штуку» на верхнем этаже пассажа Андриолли, где «для создания атмосферы приглушали свет, когда длинноволосый скрипач Вассерман играл “Мечты” Шумана»{87}, и «Ренессанс» на углу Третьего мая и Костюшко – туда являлись официанты из других кафе, надев вызывающе яркие пиджаки и цветные галстуки, и коллеги вынуждены были им прислуживать.

Через три года после переезда Лаутерпахтов в Лемберг сюда пришла война. Герш находился в городе в сентябре 1914 года, когда Лемберг захватили русские. Императору Николаю доносили, что австрийцы разгромлены и «отступают в полном беспорядке»{88} – таков был итог сражения, в котором, по всей вероятности, погиб старший брат Леона Эмиль.

«Нью-Йорк таймс» писала о том, как российские «захватчики» проявляют «доброту», с уважением относятся к церквям и к «небольшим придорожным часовням»{89}. Таким образом, посреди кровавого хаоса войны Лемберг оставался мирным и деловитым, словно Лондон.

В июне 1915 года австро-венгерская армия с помощью немецких войск отбила город, что вызвало «всплеск безумной радости по всей Австрии и Германии»{90}. Через месяц Герша Лаутерпахта призвали в австрийскую армию, однако службу он в основном отбывал на лесопилке своего отца. Друг видел его там, «не замечающего» грохота механизмов и войны{91}, погруженного в книги. Лаутерпахт осваивал французский и английский и вел подробный дневник (унаследованный его сыном), куда записывал все прочитанные книги, охватывающие широкий спектр тем: война, экономика, религия, психология, Адам Смит «О природе богатства народов», трактат по марксизму и т. д. Отдыхал он, слушая музыку, особенно Баха и Бетховена, которые на всю жизнь останутся для него источником утешения. Говорили, что он обладает «феноменальным слухом и музыкальной памятью»{92}, но играл он в лучшем случае «Крейцерову сонату» двумя пальцами.

Когда настала пора выбирать университет, родители убедили Герша последовать по стопам старшего брата. Осенью 1915 года он записался на юридический факультет Лембергского университета.

28

В биографиях Лаутерпахта мало что говорится о его университетской поре – что он изучал, где жил, – поэтому я решил заглянуть в городской архив Львова. Поскольку я не знаю польского и украинского, пришлось обратиться к Игорю и Ивану, замечательным аспирантам того же факультета, где сто лет назад учился Лаутерпахт. (Диссертация Ивана о советской морской базе в Крыму, в Севастополе, оказалась на удивление своевременной, совпав с новым раундом территориальных приобретений России, который на этот раз вылился в незаконную оккупацию Крыма.) Иван указал мне след, который привел к лабиринтообразному зданию – Государственному архиву Львовской области.

Музейная площадь чуть севернее мэрии была мне знакома: там располагался блошиный рынок, в том числе целая библиотека под открытым небом из книг, газет и открыток, дававших полное представление о бурной и мучительной истории города в ХХ веке.

Мой сын купил советские часы с кукушкой (сине-красные, с металлическими деталями), а я тем временем рылся в ошметках австро-венгерского периода, в польских открытках и немногочисленных предметах с надписями на идише или иврите. Первостепенным товаром, судя по цене, здесь считались предметы, относящиеся к трем годам под нацистской властью: я углядел узнаваемой формы темно-зеленый Stahlhelm (стальной шлем) со свастикой на одном боку и символом СС на другом, но продавец отогнал меня, когда я подобрался чересчур близко.

Государственный архив занимал обветшавшее здание XVIII века, примыкающее к бывшему доминиканскому монастырю, – часть барочной церкви святой Евхаристии. В советскую эпоху церковь использовалась как музей религии и атеизма; теперь здесь Украинская греко-католическая церковь. Вход сторожила бабушка в платке.

– Вы зачем? – крикнула она.

Иван произнес пароль «архив» с такой уверенностью, что нам позволили войти. Секрет заключался в том, чтобы двигаться не останавливаясь.

К читальне мы прошли через заросший сад с розовыми кустами, потом поднялись по металлической лестнице – ковер на ней размок от дождей. Никакой вывески на втором этаже не было, в коридоре не горел свет, на стеллажах вдоль стен – осколки лембергианы, папки с документами: окончательное отступление австро-венгерской армии в ноябре 1918 года, провозглашение независимой и недолговечной Западно-Украинской народной республики – в тот же день; вторжение немцев в советский Львов на исходе июня 1941 года, указ губернатора Ганса Франка о включении Галиции в состав его генерал-губернаторства (август 1941 года) и еще один указ – о закрытии всех школ и университетов Лемберга (сентябрь 1941 года).

В конце коридора неоновый свет мерцал над входом в читальный зал. Здесь у нас приняли запрос – кроме архивариуса в зале было пятеро читателей, из них одна монахиня и двое крепко спящих. Было тихо, пока не погас свет – такое случалось ежедневно и длилось недолго. Тогда начиналось не слишком шумное движение; впрочем, однажды я заметил, что монахиня спокойно спала, пока не включилось электричество. Архивариус велел прийти завтра в десять утра и получить заказанные книги. Наутро меня ждали три горы книг, аккуратно выложенные на деревянный стол: три высокие башни из кожи, пыли, рассыпающейся бумаги. Это были матрикулы юридического факультета с 1915 по 1919 год.

Мы начали с осени 1915 года, последовательно перебирая сотни заполненных от руки бланков, которые лежали в алфавитном порядке по именам студентов. Указывалась национальность: поляк, моисеева рода (то есть еврей); украинцев оказалось очень мало. Утомительная работа. Нужны были имена студентов вместе со списком пройденных предметов, количеством часов и именами преподавателей. На обороте каждого листа имелись дата и подпись.

Юридический факультет (слева, второй сверху), вокзал (справа, второй сверху), отель «Георг» (справа внизу). Лемберг. 1917

Иван, опираясь на труд своего друга Игоря, обнаружил первый относящийся к Лаутерпахту документ, датированный осенью 1915 года, вскоре после ухода русской армии. В итоге мы получили почти полный набор{93}, семь семестров с 1915-го по 1919-й – годы, сформировавшие Лаутерпахта. Был обозначен и домашний адрес: дом 6 по улице Рутовского, ныне Театральной, в двух шагах от моей гостиницы. Я уже проходил мимо этого дома и даже обращал внимание на красивые металлические двери с двумя большими L в центре, в круглых металлических рамах: Лаутерпахт? Лемберг? Львов?

Теперь я знал, что студенческая жизнь Лаутерпахта началась с изучения римского права и немецкого публичного права, за которыми последовал курс лекций о душе и теле и другой об оптимизме и пессимизме. Среди первых его учителей я обнаружил только одно знакомое имя: профессора Освальда Бальцера, преподавателя истории права в Польше и Австрии (это два разных предмета){94}. Бальцер был практикующим адвокатом, он вел конфиденциальные дела для властей Австрии и Галиции. Самым известным – я наткнулся на него, когда писал работу о пограничных спорах, – стал относившийся еще к XIX веку спор о принадлежности двух озер в Татрах. Этот практикующий адвокат, прагматичный человек, существенно повлиял на Лаутерпахта.

Второй год учебы, с сентября 1916 года, прошел под знаком продолжающейся войны, а также смерти императора Франца Иосифа после рекордного шестидесятивосьмилетнего правления. Вокруг города бушевали сражения, в воздухе пахло переменами, но занятия продолжались. Я отметил ряд религиозных штудий (католическое христианское право, затем история и культура Израиля), ежедневную лекцию о прагматизме и инстинктивизме – двух полюсах, между которыми, будто разряд электрического тока, колебалось интеллектуальное развитие Лаутерпахта. В апреле 1917 года он сдал государственный экзамен по истории права на высшую оценку («хорошо»){95}.

Третий учебный год начался в сентябре 1917-го, когда Австрия уже с трудом удерживала город. Лаутерпахт прошел первый курс уголовного права, который читал профессор Юлиуш Макаревич, известный специалист по австрийскому уголовному праву. Затем последовал второй курс, с тем же преподавателем, по истории пенитенциарной науки. Третий курс, по австрийскому судебному процессу, вел профессор Мауриций Аллерханд. К этим именам мы еще вернемся, потому я их и перечисляю.

Почти на самое начало четвертого, завершающего университетского года пришлась кульминация драматических перемен для города, Европы и всего мира. Первая мировая война закончилась, закончилась и Австро-Венгерская империя. Лемберг то и дело переходил из рук в руки.

29

Жизнь Лаутерпахта резко изменилась благодаря тайному решению, принятому австрийским эрцгерцогом Вильгельмом, двадцатитрехлетним Красным принцем{96}. Именно это решение спровоцирует кровавые столкновения между лембергскими поляками и украинцами. В ноябре 1918 года, через четыре года после того, как Леон отбыл в Вену, Вильгельм приказал польским подразделениям австро-венгерской армии покинуть Лемберг и заменил их двумя украинскими полками сечевых стрельцов. 1 ноября украинцы вошли во Львов и провозгласили его столицей нового государства – Западно-Украинской народной республики.

Польская и украинская партии горожан бились насмерть, а евреи оказались зажаты между ними и, опасаясь сделать неверный выбор и очутиться на стороне проигравшего, придерживались нейтралитета{97}. Конфликт разгорался и после того, как Германия и Антанта подписали 11 ноября перемирие (в тот же день была провозглашена независимость Польши). Кровопролитие захватило и Театральную улицу, на которой жили Лаутерпахты, многие дома здесь были повреждены. Школьный друг Лаутерпахта Йозеф Рот (тезка родившегося поблизости, в Бродах, прозаика) вспоминал наступившие после распада Австро-Венгерской империи дни «трений и конфликтов»: «Для защиты еврейского населения была набрана добровольная еврейская милиция». В числе патрульных был и Лаутерпахт, он «днем и ночью» обходил еврейские кварталы{98}.

Через неделю украинцы проиграли полякам и заключили соглашение, которое должно было положить конец кровопролитию{99}. Но как только «Львив» сделался «Львувом»[8], мародерство и насилие выплеснулись на улицы.

Я отыскал фотографию слегка присыпанной первым снегом баррикады на той самой улице, где будут и далее жить Лаутерпахты. С помощью этой фотографии легче было представить себе события тех трех дней, которым ужасалась «Нью-Йорк таймс»: «1100 евреев убито в лембергском погроме»{100}. Эта статья побудила президента Вудро Вильсона вмешаться, чтобы положить конец кровопролитию.

Лаутерпахт оканчивал университет посреди кровавых событий, обнаживших постоянную угрозу меньшинствам. Столкнувшись с жестокой реальностью, когда десятки тысяч человек оказались заложниками конфликта между группами, и став к тому времени лидером Организации сионистских студентов и ученых Галиции, он создал старшую школу (гимназию) для евреев и объявил бойкот польским школам. Еврейская молодежь «не будет сидеть на одной скамье с теми, кто участвовал в еврейских погромах», – пояснил его друг{101}.

Коллапс привычной власти выпустил на волю свирепый национализм, ибо замаячила возможность создания польского или украинского государства. Еврейское население реагировало на это по-разному. Антинационалистическая община ортодоксальных иудеев мечтала о спокойной жизни бок о бок с поляками и украинцами, кое-кто настаивал на создании независимого еврейского государства на территории бывшей Австро-Венгерской империи, третьи надеялись добиться большей еврейской автономии в только что возникшей независимой Польше, а сионисты не удовлетворялись ничем, кроме собственного еврейского государства в Палестине{102}.

Баррикада на Сикстуской улице. Лемберг. Ноябрь 1918

Такие проблемы групповой идентичности и автономии, а также рост национализма и появление в результате Первой мировой войны новых государств способствовали тому, что в центре политической жизни оказалось право. Это было нечто новое, особенно по масштабам и характеру задаваемых вопросов. Каким образом законы могут защитить меньшинства? – вот один из таких вопросов. На каких языках эти меньшинства имеют право говорить? Будут ли для их детей созданы специальные школы? Эти вопросы звучат в мире и сейчас, но в ту пору не существовало норм международного права, определяющих основные подходы к ним. Любое государство, старое или новое, было вольно обращаться с проживающими на его территории так, как ему будет угодно. Международное право очень мало ограничивало действия большинства в отношении меньшинства и вовсе не заботилось о правах индивидуальных лиц.

Интеллектуальное формирование Лаутерпахта совпало с этим тектоническим сдвигом. Хотя Герш участвовал в деятельности сионистов, национализм внушал ему опасения. На него повлиял философ Мартин Бубер{103}, живший и читавший лекции в Лемберге: он выступал против сионизма как формы отвратительного национализма и полагал, что еврейское государство в Палестине с неизбежностью превратится в эксплуататора арабского населения. Лаутерпахт посещал лекции Бубера, он разделял его идеи и именовал себя учеником Бубера. Так впервые в нем пробудилось настороженное отношение к пределам и последствиям государственного насилия{104}.

Продолжались тем временем и занятия на юридическом факультете. Лаутерпахт погрузился в курс профессора Романа Лонгшама де Берье по австрийскому частному праву – как раз тогда, когда Австрия съежилась до нынешних своих размеров. Профессор Макаревич ежедневно читал лекции по австрийскому уголовному праву, хотя это право перестало действовать в польском Львове и подобные курсы выглядели оторванными от реальности. Также Лаутерпахт прослушал первый курс по международному праву, который осенью 1918 года читал доктор Юзеф Бузек{105}, ранее известный политической деятельностью в Вене, а теперь избиравшийся в новый польский парламент. И этот курс тоже казался оторванным от реальности в университете, где царила дискриминация и любой профессор был вправе по собственному усмотрению отстранить от своих лекций евреев и украинцев.

Лаутерпахт обдумывал переезд, вероятно, вдохновляясь прочитанными книгами, которые он перечисляет в своем блокноте. «Комедии гетто» Израэля Зангвилла (лицо этого автора скоро появится на обложке журнала «Тайм») предлагали целый ряд художественных примеров, утверждающих преимущества «англизации». Так, в «Образце скорби» Зангвилл рассказывает историю трактирщика, перебравшегося в Англию из России, где жизнь сделалась «невыносимой». Другой сюжет («Священный брак») ставил вопрос: «Не хотите ли съездить в Вену?»{106}

30

В 1919 году Вена была столицей государства-обрубка, небольшой территории, уцелевшей от почти тысячелетней монархии. Город обветшавших зданий, забитый демобилизованными солдатами и возвращающимися домой военнопленными. Город, где царила инфляция и австрийское владычество «расползалось, будто медуза в руках»{107}. Стефан Цвейг описывал «мрачную» вылазку в истощенный австрийский город, «желтые и страшные глаза голода», хлеб – «черное месиво, имевшее вкус смолы и глины», перемерзшую картошку, мужчин, бродивших по улицам в старых мундирах и штанах, пошитых из мешковины, «тотальное падение нравственности»{108}. И все же Леон и его близкие, прожившие в Вене уже пять лет, обретали там надежду. И на юного Лаутерпахта обаяние либеральной культуры, музыки, литературы, кафе, университетов, открытых для всех, действовало с неменьшей силой.

Летом 1919 года, закончив юридический факультет, Лаутерпахт покинул Львов. Европейские границы в тот момент пересматривались, вопрос Львова еще не был решен: в январе 1918 года президент США Вудро Вильсон обратился к Конгрессу с посланием из четырнадцати пунктов, предлагавшим «автономное развитие» всех «народов Австро-Венгрии». В этом послании учитывались планы создания нового государства «с безусловно польским большинством»{109}. Концепция Вильсона имела еще одно, не предвиденное ее автором последствие: на наковальне Львова и его окрестностей выковывалось современное представление о правах человека.

В апреле 1919 года, когда версальские переговоры приближались к завершению, межправительственная комиссия по делам Польши провела восточную границу Польши. Она стала известна под названием «Линия Керзона» в честь британского министра иностранных дел, и Лаутерпахт сыграл второстепенную роль в подготовке этого решения (хотя никогда об этом не упоминал): он участвовал в работе комиссии как переводчик, поскольку владел языками и знал эти места. «В 21 год Герш был нанят переводчиком и вполне удовлетворительно справился со своими обязанностями», – сообщает его друг{110}. К тому времени Лаутерпахт говорил на французском, итальянском, польском и украинском языках и был знаком с ивритом, идишем и немецким. Он даже немного освоил английский. «Линия Керзона» прошла восточнее Львова{111}; таким образом, город и прилегающие к нему территории, включая Жолкву, оказались в Польше, и власть России на них не распространялась.

Эти события совпали с нападениями на евреев по всей Польше, что вызвало в Соединенных Штатах и в других странах озабоченность: сможет ли только что обретшая независимость Польша гарантировать безопасность немецкому и еврейскому меньшинству? Под сенью Версаля вырабатывался компромисс: Польша получит независимость, если примет на себя обязательства защищать права меньшинств. По запросу президента Вильсона гарвардский историк Арчибальд Кулидж исследовал ситуацию во Львове и Галиции и призвал гарантировать меньшинствам фундаментальные права «на жизнь, свободу и стремление к счастью»{112}.

Президент Вильсон предложил составить отдельный договор, чтобы увязать членство Польши в Лиге Наций с обязательством предоставить равные права национальным и расовым меньшинствам. Франция поддержала Вильсона, но Великобритания возражала, опасаясь, как бы не зашла речь о равных правах для прочих групп, в том числе «американских негров, южных ирландцев, фламандцев и каталонцев». Создаваемая Лига Наций не должна брать на себя защиту меньшинств во всех странах, настаивал представитель Великобритании, иначе она «присвоит себе право защищать китайцев в Ливерпуле, католиков во Франции, французов в Канаде, не говоря уж о более серьезных проблемах вроде ирландцев». Великобритания противилась любому умалению собственного суверенитета – попросту говоря, права обходиться с другими народами, как она сочтет нужным, – и тем более международному надзору. И она готова была отстаивать эту позицию даже ценой «большей несправедливости и угнетения»{113}.

На этом фоне прибывшие в Париж в марте 1919 года просионистские и национальные еврейские делегации предъявили требования национальной автономии, гарантии языковых и культурных прав, принципов самоуправления и представительства в органах власти. Пока эти вопросы обсуждались, пришло известие, что в 350 километрах к северо-востоку от Львова, в городе Пинске, группа польских солдат вырезала тридцать пять евреев{114}. Маятник качнулся в другую сторону: участники версальских переговоров подготовили версию договора, предписывающую Польше соблюдение прав меньшинств. 21 мая польской делегации был вручен экземпляр черновика, отражавшего призыв президента Вильсона «жестко защищать»{115} меньшинства. Польское правительство сочло это недопустимым вмешательством в свои внутренние дела. Игнаций Падеревский – знаменитый пианист, возглавлявший польскую делегацию, – обратился с письмом непосредственно к премьер-министру Великобритании Дэвиду Ллойд-Джорджу с возражениями против каждого пункта этого черновика. Не надо создавать «еврейскую проблему», предостерегал он, ни в Польше, ни где-либо еще. Опасаясь, как бы Варшава не отказалась вообще подписывать договор, Ллойд-Джордж пошел на уступки{116}.

Через месяц Версальский договор был подписан. Статья 93 предусматривала подписание Польшей дополнительного договора, который защищал «жителей», отличающихся от основной части населения расой, языком или религией{117}. Союзники оставляли за собой «покровительство» этим меньшинствам, что в глазах Польши было дополнительным унижением, поскольку обязательства распределялись неравномерно: особыми правами наделялись только определенные меньшинства, но отнюдь не все, а в отношении собственных меньшинств державы-победительницы и вовсе не брали на себя никаких обязательств.

Польшу по сути вынудили подписать документ, ставший известным под названием Малый Версальский договор. Статья 4 этого договора наделяла польским гражданством всех, родившихся во Львове и окрестностях, в том числе Герша Лаутерпахта и Леона. Польше следовало принять меры для защиты всех ее жителей «независимо от места рождения, национальности, языка, расы или религии»{118}. Меньшинства получали собственные школы, а также религиозные и социальные институты, особые языковые права и свободу вероисповедания. Польский договор о меньшинствах заходил еще дальше: он превращал права меньшинств в «обязательства международного уровня» под защитой Лиги Наций. Любые споры по этим вопросам относились к компетенциям Постоянной палаты международного правосудия, только что учрежденной в Гааге.

Навязанные Польше небывалые условия обеспечивали ряду ее меньшинств международную защиту, оставляя без подобной защиты польское большинство. И это стало бомбой замедленного действия – второстепенный договор, непредвиденное последствие международного законодательства, создаваемого с самыми лучшими намерениями. Через несколько дней после подписания договора о меньшинствах президент Вильсон назначил комиссию для исследования положения евреев в Польше. Комиссию – как считалось, по просьбе премьер-министра Падеревского{119} – возглавлял Генри Моргентау, бывший посол США в Османской империи. Маршал Юзеф Пилсудский, глава нового польского государства, яростно возмущался договором о меньшинствах. «Почему нельзя было довериться польской чести? – вопрошал он Моргентау. – Все партии Польши согласились позаботиться о справедливом отношении к евреям, и тут с подачи Америки нас на мирной конференции оскорбляют, предписывая нам эту самую справедливость»{120}.

Комиссия посетила Львов 30 августа 1919 года. Члены комиссии оценили «чрезвычайно красивый, современного облика» город{121}, мало пострадавший от ноябрьских событий, за исключением еврейского квартала, который был «выжжен». Комиссия пришла к выводу, что, хотя «эксцессы» имели место, погибло всего 64 человека, а не тысяча, как утверждала «Нью-Йорк таймс»[9]. Также комиссия установила, что виновны солдаты, а не гражданское население, а потому «было бы несправедливо осуждать польский народ в целом»{122} за то, что совершило какое-то подразделение или местный сброд.

Незадолго до отъезда из города молодой консультант комиссии по правовым вопросам Артур Гудхарт поднялся на Высокий замок, большую гору на севере, откуда открывался вид на город. Его спутником был доктор Фидлер, профессор и недавний ректор Львовского технического института. И доктор Фидлер сказал Гудхарту, что выпрошенное евреями разделение школ приведет к беде. Кто не ассимилируется, тот напрашивается на неприятности.

31

Прошло почти сто лет, и я прошел по той самой дорожке, по которой Фидлер и Гудхарт поднялись на гору посмотреть на город, стоявший в том 1919 году накануне великих перемен. «Я не смог сдать выпускные экзамены, – жаловался Лаутерпахт, – потому что университет закрыл двери перед евреями Восточной Галиции»{123}. Он последовал совету писателя Израэля Зангвилла и устремился в Вену.

Я посетил дом, из которого он уехал в Вену: серое четырехэтажное неоклассическое здание на Театральной улице, в основном оставшееся невредимым и поныне, – сейчас там размещается «Козацкий хостел». На фотографии того периода здание обрамлено двумя церквями, а сзади высится импозантная башня ратуши. Таблица в холле упоминает имя архитектора (инженер А. Пиллер, 1911), создавшего просторную лестницу со стеклянным потолком. В номере на втором этаже есть балкон, откуда открывается красивый вид на город.

Я пытался представить себе, как Лаутерпахт расставался с этим домом и видом. Он шел к станции сквозь оживленную толпу, описанную в первые годы столетия Карлом Эмилем Францозом: мимо гусарских офицеров и элегантных джентльменов; молдаван с «темными, лукавыми лицами» и «тяжелыми золотыми кольцами»; темноглазых женщин в «тяжелых шелковых нарядах поверх заношенного белья»; длиннобородых русинских священников; потасканных кокеток на пути в Бухарест или в Яссы в поисках фортуны. Встретил он, вероятно, и сколько-то «цивилизованных путешественников», эмансипированных польских евреев, которые тоже ехали на Запад{124}.

Лаутерпахт прибыл на Северный вокзал, в город, где царили Фрейд, Климт и Малер. Этот город переживал турбулентные времена и травму распада империи. Лаутерпахт обосновался в «красной Вене» (Rote Wien), возглавляемой мэром – социал-демократом, переполненной галицийскими беженцами, терзаемой инфляцией и нищетой. Революция в России одних напугала, других вдохновила. Австрия была повержена, империя исчезла. Она зависела от чешского и польского угля, от пшеницы из Баната. У Австрии не было теперь выхода к морю, она лишилась почти всей прежней своей территории, в том числе немецкоязычных Судет и Южного Тироля, Венгрии, Чехословакии, Польши и государства, образованного словенцами, хорватами и сербами. Были у нее отняты также Буковина и Босния и Герцеговина. Стране было запрещено заключать союз с Германией и даже именоваться Deutschösterreich, то есть Германская Австрия.

Националистическое чувство подпитывалось унижением. Прихлынувшие из Галиции восточные евреи (Ostjuden), молодые люди вроде Лаутерпахта и Леона, становились очевидной мишенью этого чувства. Примерно в тот момент, когда в Вену прибыл Лаутерпахт, у мэрии собралось пять тысяч человек с требованием изгнать евреев из города. Два года спустя, в марте 1921 года, уже сорок тысяч явилось на собрание Антисемитского союза (Antisemitenbund) и подхватило призыв директора городского театра надворного советника Миленковича строго ограничить количество предоставляемых евреям вакансий{125}.

Журналист Гуго Беттауэр опубликовал ставший бестселлером роман «Город без евреев», в котором воображал, как мог бы выглядеть город, покинутый евреями. «Если бы я спасся из горящего львовского гетто и добрался до Вены, – рассуждал один из персонажей романа, – уж я бы нашел, куда перебраться из Вены»{126}. В этом романе город без евреев приходит в упадок, и со временем их зовут обратно, признав их высылку ошибкой. Беттауэр дорого поплатился за распространение подобных идей: в 1925 году его убил юный национал-социалист Отто Ротсток. Ротстока судили, но оправдали, признав невменяемым (впоследствии он стал дантистом). Национал-социалистическая «Венская утренняя газета» (Wiener Morgenzeitung) писала, что убийство Беттауэра послужит предостережением «всем интеллектуалам, которые отстаивают подобные идеи»{127}.

На таком фоне протекала жизнь Лаутерпахта в Вене. Здесь он также поступил на юридический факультет{128}, его наставником был известный философ права Ганс Кельзен, университетский коллега и друг Зигмунда Фрейда. Кельзен сочетал преподавание с юридической практикой: во время войны он служил советником австрийского министра обороны. Он участвовал в написании революционно новой Конституции Австрии, примеру которой последовали другие европейские страны. Впервые был учрежден независимый Конституционный суд, наделенный полномочиями истолковывать и применять статьи Конституции, в том числе по запросу граждан.

В 1921 году Кельзен занял должность судьи Конституционного суда, и тем самым Лаутерпахт тоже напрямую соприкоснулся с этой новой для Европы, но не для Америки, идеей: индивидуум обладает неотчуждаемыми конституционными правами и может обращаться в суд для защиты своих прав. Эта модель отличалась от принятой для защиты меньшинств в той же Польше. Два ключевых отличия – между индивидуальным и групповым объектом права, между национальным и международным его применением – повлияли на формирование идей Лаутерпахта. В Австрии в средоточие закона помещался отдельный человек.

И наоборот, в консервативной атмосфере международного права, где по-прежнему господствовала идея, будто закон служит суверену, сама концепция прав гражданина, которые возможно отстаивать в споре с государством, была неприемлема. Государство свободно действовать, как ему вздумается, если только не ограничит себя добровольно какими-либо правилами (или если такие правила не будут ему навязаны, как был навязан Польше договор о правах меньшинств). Словом, государство может делать со своими подданными что пожелает: дискриминировать, терзать, убивать. Статья 93 Версальского договора, а также договор о польских меньшинствах – в результате которого мой дед Леон сначала получил польское гражданство, а в 1938 году лишился его, – хотя и пытались защитить некоторые меньшинства в некоторых странах, не предлагали общей защиты для всех людей – индивидуально и повсюду.

Лаутерпахту удалось обратить на себя внимание профессора. Кельзен отметил его «выдающиеся интеллектуальные способности»{129}: этот молодой человек из Лемберга обладал «подлинно научным умом». Кельзен также расслышал в немецкой речи студента «несомненный акцент, указывающий на его происхождение» – восточного еврея, что в Вене 1920-х было «серьезным недостатком». Вероятно, именно по этой причине в июне 1921 года Лаутерпахт получил диплом без отличия.

Молодой человек погрузился в изучение международного права и диссертацию, посвященную только что возникшей Лиге Наций. Руководили его работой два профессора: Лео Стризовер, еврей, и Александр Гольд-Фернек, не еврей. В июле 1922 года Лаутерпахт защитил диссертацию в области политических наук с оценкой «отлично», что удивило Кельзена{130}, знавшего о яростном антисемитизме Гольд-Фернека (пятнадцать лет спустя, после аншлюса, Гольд-Фернек публично и ошибочно объявит университетского коллегу Эрика Фёгелина евреем, вынудив известного философа бежать в США).

В среде, которая вынудила Густава Малера креститься и принять католицизм, чтобы возглавить Венскую оперу{131}, Лаутерпахт вновь столкнулся с реальностью этнической и религиозной дискриминации. Это подтолкнуло его к новой идее: о «насущной необходимости» прав личности. Поскольку Лаутерпахт не страдал недостатком уверенности в себе, он уже готовился в интеллектуальные лидеры. Современники начали обращать внимание на сильного адвоката, молодого ученого с кусачим чувством юмора, неизменно жаждущего справедливости. Темноволосый, в очках, с резкими чертами лица и решительным взглядом, этот человек умел оберегать свой «личный и частный мир», но участвовал также и в политической жизни, особенно активно – в жизни еврейского студенчества. Он занял должность президента Hochschulausschuss{132} – координационного комитета еврейских студенческих организаций – и в 1922 году был выбран председателем Всемирного союза еврейских студентов (почетным президентом союза числился Альберт Эйнштейн).

Не чуждался он и бытовых вопросов: например, помогал управлять еврейским общежитием, подыскивал для него экономку – и выбрал молодую женщину Паулу Гитлер, понятия не имея о том, что ее брат возглавляет стремительно растущую национал-социалистическую партию. В 1921 году Адольф Гитлер внезапно явился в Вену, «с неба свалился»{133}, как выразилась его сестра, но он все еще не был широко известен.

32

Лаутерпахта приглашали выступить на различных мероприятиях, и на одном университетском собрании он познакомился с Рахилью Штейнберг, умной, решительной и привлекательной девушкой, приехавшей из Палестины заниматься музыкой. Ее тоже привлек молодой юрист, «такой тихий, сдержанный – совершенно не размахивал руками, в отличие от большинства выходцев из Восточной Европы»{134}. Ей понравилось в нем отсутствие излишней эмоциональности, и вскоре они влюбились друг в друга. На первом свидании Рахиль сыграла своему поклоннику раннюю сонату Бетховена для фортепиано, которую ей задал преподаватель, – не называя точного номера сонаты, пианистка сообщает в письме, что эта вещь «очень мила, но играть ее непросто» (возможно, это была соната № 8, «Патетическая»?). Лаутерпахт пригласил Рахиль на концерт в Венском симфоническом зале: в программе значилась Седьмая симфония Бетховена, дирижировал, скорее всего, Вильгельм Фуртвенглер. Девушка была покорена и музыкой, и своим спутником, таким вежливым, корректным, с тихим и точным чувством юмора. И хорошо одеться он тоже умел.

Когда Лаутерпахт позвал Рахиль в поездку в Берлин, она согласилась. Поселились они в разных местах – она в отеле «Эксцельсиор», он в пансионе в районе Шарлоттенбург – и провели в Берлине три недели. Вечером 17 декабря 1922 года – на следующий день после того, как польский президент Нарутович был убит националистом (критиком искусства по профессии), – Лаутерпахт решился взять Рахиль за руку, поцеловать в губы и признаться в любви. Зная, что она мечтает учиться в Королевском музыкальном колледже, он предложил ей не затягивать помолвку, поскорее заключить брак и переехать в Лондон. Девушка обещала поразмыслить над его предложением, не вполне понимая, насколько оно продуманно{135}.

Разумеется, Лаутерпахт все продумал. Утром он вернулся в «Эксцельсиор» с телеграммой из Львова, от родителей: они радостно поздравляли его с помолвкой. Он был удивлен, а может быть, и задет тем, что невеста все еще не написала своим родителям. В итоге Рахиль приняла его предложение.

Месяц спустя жившие в Палестине родители невесты также подтвердили свое согласие. Лаутерпахт написал им из Берлина, выражая благодарность «от всего сердца». В феврале 1923 года помолвленная пара вернулась в Вену и во вторник 20 марта заключила там брак. Две недели спустя они проехали на поезде через Германию, чтобы сесть на пароход и плыть в Англию.

33

5 апреля 1923 года новобрачные прибыли в северо-восточный рыбацкий порт Англии Гримсби. Лаутерпахт путешествовал по польскому паспорту, Рахиль – по документу, выданному британским правительством подмандатной Палестины. Лаутерпахт начал учиться в Лондонской школе экономики и политических наук (LSE), а его жена – в Королевском музыкальном колледже. В первые месяцы они несколько раз переезжали, жили на Риджент-сквер и поблизости от Каледониан-роуд. Школа экономики находилась тогда под влиянием Сидни и Беатрис Вебб, прогрессивных социалистов, – их штаб-квартира располагалась на Хьютон-стрит, напротив Буш-хауса, где позже разместится Би-би-си.

Фотография обрученных. Берлин. 18 декабря 1922

Занятия у Лаутерпахта начались в октябре. Перед этим он пытался получить место на кафедре международного права во Львове и потерпел неудачу. В Школе экономики он учился у Арнольда Макнейра, преподавателя международного права, отпрыска достойного и образованного шотландского рода{136}. Этот глубоко практичный человек, не слишком интересовавшийся философией или теорией права, познакомил Лаутерпахта с англосаксонским методом, прагматичным и опирающимся на прецеденты. Макнейр отмечал выдающийся ум своего студента, хотя тот и превращался в интроверта, когда оказывался среди малознакомых людей. Те, кто встречался с Лаутерпахтом лишь изредка, могли и не оценить «его подлинное качество»{137}, признавал Макнейр, но он сам и его жена Марджори стали его «близкими и верными» друзьями, как вспоминала Рахиль, а Макнейр еще и был «большим поклонником» Рахили. Его дети и внуки называли ее «тетушка Рейчел».

Прагматический подход Макнейра отражается в его работах, которые до сих пор занимают свое место в списке научной литературы по войнам и договорам. Это был уравновешенный, умеренный и вместе с тем независимый человек – эти качества Лаутерпахт считал сугубо британскими, далекими от страстей Львова и Вены.

В Лондон Лаутерпахт прибыл с таким скверным английским, что его почти не понимали, даже когда он спрашивал, в какую сторону идти. Возможно, он читал английские книги до этой поездки, но, видимо, никогда не слышал устной речи. «Поначалу мы едва могли общаться»{138}, – вспоминал Макнейр. Английский язык в устах его ученика становился «совершенно невнятным». Но две недели спустя Макнейр был «ошеломлен» свободной речью Лаутерпахта, прекрасно выстроенными английскими фразами, которые сделаются впоследствии фирменным знаком его стиля. Такого результата молодой человек достиг, посещая множество лекций – до восьми в день, – чтобы приумножить свой словарный запас и настроить ухо на звучание английской речи. Вечера он проводил «неизменно в кинотеатре», хотя не совсем понятно, в чем тут польза: великие фильмы того года, «Наконец в безопасности!» Гарольда Ллойда и знаменитый вестерн Джеймса Круза «Крытый фургон», были немыми.

Некоторые знавшие Лаутерпахта люди сообщали мне, что выговор у него был мягкий и гортанный и от заметного акцента он так и не избавился. Сам он получил представление о звучании своего голоса лишь много лет спустя, когда его выступление записали для Третьей программы Би-би-си (ныне Радио 3). Он был «изумлен» и огорчен, услышав по радио свой «сильный континентальный акцент»{139}. Рассказывали, что Лаутерпахт выключил приемник, налил себе щедрую порцию виски и поклялся никогда больше не появляться на радио. И действительно, ни одной записи его голоса не сохранилось.

34

За несколько лет Лаутерпахт вполне освоился в Лондоне, подальше от неспокойной континентальной Европы. В итоге он и Рахиль поселились в маленьком доме в Криклвуде, 103 по Валм-лейн, на зеленой северо-западной окраине Лондона. Это недалеко от моего дома. Заглянув туда, я заметил, что плитка у входа исчезла, но деревянные украшения фасада уцелели – теперь они были покрашены в зеленый цвет. В первые годы супругам порой не хватало денег, и Макнейр выручал их небольшой суммой.

Летом 1928 года Лаутерпахт в составе британской группы ездил в Варшаву на конференцию, организованную Ассоциацией международного права, а оттуда поехал во Львов повидаться с родными. Его брат Давид женился на Нинси, тоже изучавшей право, у них росла дочка Эрика. И сестра Сабина вышла замуж – за Марселя Гельбарда (их единственный ребенок, девочка, родится два года спустя, в 1930-м). В этой поездке Лаутерпахт встретил многих старых друзей, а новых знакомых удивил тем, как свободно он владеет польским – ведь это был язык его детства, Жолквы и Лемберга. Немолодой польский судья спросил, откуда у британского делегата «столь хорошее владение польским», и Лаутерпахт резко ответил: «Благодаря вашему Numerus clausus» (то есть нововведениям, которые помешали ему как еврею продолжать учебу во Львове).

К тому времени Лаутерпахт защитил уже третью диссертацию, на этот раз под руководством Макнейра. Она называлась «Источники и модели международного права в частном праве»{140} – звучит, быть может, не слишком вдохновляюще, но это была существенная работа, прослеживавшая влияние национальных законов на формирование международного права. Лаутерпахт высматривал связи между двумя системами и надеялся таким образом заполнить лакуны в международном законодательстве. Он по-прежнему ощущал влияние Кельзена, верившего в эффективность конституционного суда, и, возможно, также влияние идей Зигмунда Фрейда, которые проливали свет на роль индивидуума и его отношения с группой. Лаутерпахт и дальше будет развивать эту тему, сосредоточившись на проблеме одного среди множества.

Одним из катализаторов его работы послужило создание по итогам Версальского договора первого Международного суда. Постоянная палата начала работать в Гааге в 1922 году. Ей предстояло решать споры между государствами. Наряду со специфическими источниками международного права – таковыми считались в первую очередь договоры и обычное право – этот суд применял «общие принципы права, признаваемые цивилизованными народами». Эти принципы юристы искали в национальных законодательных системах, и таким образом международное право обогащалось за счет уже давно обкатанных элементов национального права. Лаутерпахт понимал, что такое увязывание международного права с национальным открывало «революционную» возможность развивать международное право, постепенно все более ограничивая власть государства, считавшуюся прежде «неотчуждаемой и вечной».

Лаутерпахт, прагматик, доверяющий инстинкту – итог его жизни и учебы в Лемберге, – надеялся обуздать мощь государства. Этого можно было достичь не путем мечтаний – писательских и пацифистских, – но благодаря жестким и обоснованным принципам, позволявшим осуществлять правосудие и способствовать «мировому прогрессу»{141}. Ради этой цели международное право, как полагал молодой юрист, должно стать менее элитарным и обособленным, в большей степени открыться «внешним влияниям». Его диссертация, предлагавшая применить общие принципы национального права к международным обязательствам, была опубликована в мае 1927 года и получила широкое признание в научном мире. И поныне, спустя почти сто лет, сохраняется основополагающее значение этого труда.

Затем вышла книга, еще более укрепившая репутацию автора, и в сентябре 1928 года ему предложили место младшего преподавателя права в Лондонской школе экономики. Макнейр говорил, что его ученик удачно выбрал страну проживания: «По-моему, за пределами спорта и биржи тут вполне прилично относятся к иностранцам как к людям», – пояснял он, быть может, излишне оптимистично, хотя и оговаривался, что парламент и пресса «склонны выступать против иностранцев в целом». «И нам тоже повезло, – заключал Макнейр, – что Лаутерпахт обосновался в Британии»{142}. Это, однако, не мешало ему поддразнивать молодого коллегу, намекая на его континентальный снобизм. Например, слово «нормы» обычному англичанину кажется чересчур «высоколобым». Практичный Макнейр уговаривал Лаутерпахта стать барристером, найти себе место в лондонской адвокатуре, войти в систему. Лаутерпахт постарался это осуществить, хотя не все получилось (в 1954 году, когда он выдвигался от Великобритании в Международный суд, генеральный прокурор сэр Лайонел Хилд, член парламента, попытался, хотя и безуспешно, помешать такому назначению на том основании, что «представитель» Великобритании в Гааге должен «и быть, и восприниматься как безусловный британец, в то время как Лаутерпахт не может оспорить тот факт, что он не соответствует этому требованию ни по рождению, ни по имени, ни по образованию»{143}).

По мнению Макнейра, в характере его ученика «не было ничего от политического агитатора», зато он «страстно стремился к справедливости», а также «к облегчению страданий»{144}. По мнению Макнейра, события, которые Лаутерпахт пережил в Лемберге и Вене с 1914 по 1922 год, способствовали тому, что защита прав человека стала для него делом «первостепенной важности». В результате сложилась концепция, согласно которой индивидуум наделялся «международно признанными правами», – концепция новаторская, революционная по тем временам, а во многих местах и поныне.

Если Лаутерпахт и тосковал по Львову, то не по городу, а по оставленным там близким, и письма от матери, которая сообщала, что «дела сейчас обстоят не лучшим образом»{145} – речь шла об экономических трудностях, – не слишком его утешали. В 1928 году мать впервые приехала в Лондон, чтобы увидеть внука Элиху, родившегося в том году. Несмотря на радость встречи с матерью, молодой человек остался недоволен ее слишком яркой внешностью: особенно он возражал против «крашеных ногтей»{146} и даже заставил ее снять с них лак.

Не менее решительно он воспротивился попыткам матери повлиять на Рахиль, которая сделала себе модную стрижку с челкой. «Взъярившись» при виде этого нового стиля, он потребовал, чтобы жена, как прежде, собирала волосы в пучок. Между супругами разразилась бурная ссора, и Рахиль даже пригрозила уйти от мужа: «Я вправе иметь свою частную жизнь, поскольку никому не причиняю вреда, и ты не смеешь на меня давить»{147}. Но все же она уступила, и пятьдесят с лишним лет спустя, когда я познакомился с ней, пучок был на своем законном месте.

Личные права человека – но только не для его матери и жены.

35

Прошло еще пять лет, и в январе 1933 года Гитлер пришел к власти. У Лаутерпахта это событие вызвало глубокую тревогу. Он прилежно читал «Таймс» и, скорее всего, натыкался на публиковавшиеся в газете обширные выдержки из «Mein Kampf», где Гитлер описывал венский период своей жизни, когда он пришел к убеждению, что еврейская культура – «духовная чума, страшнее Черной смерти». В пассаже, посвященном еврейству и марксизму, Гитлер однозначно отрицал «ценность индивидуального для человечества», подчеркивая значение «национальности и расы» и роль обожествляемой Судьбы. «Сражаясь против евреев, я выполняю работу Господа»{148}, – писал Гитлер.

Национал-социалисты торжествовали, и это имело серьезные последствия также для Жолквы и Львова. Польша подписала с Германией пакт о ненападении и отменила заключенный в 1919 году договор о меньшинствах{149}. В сентябре 1935 года в Германии были приняты Нюрнбергские законы о чистоте арийской расы{150}. Были запрещены браки и сексуальные отношения между евреями и немцами, евреи были лишены гражданства и большинства прав, исключены из ряда профессий: юридической, медицинской, журналистской. Как непохоже все это было на Криклвуд в северном Лондоне, где жил Лаутерпахт.

В 1935 году родители Лаутерпахта Арон и Дебора приехали в Лондон вместе. Они рассказывали сыну о том, как ухудшается жизнь во Львове: экономика рушится, дискриминация растет. Период относительной стабильности закончился в мае со смертью маршала Пилсудского, и семья вынуждена была переехать с Театральной улицы на улицу Третьего мая.

Рахиль и Герш Лаутерпахт и их сын Эли. 1933

А на Валм-лейн – безопасная и комфортная жизнь. Дела у Лаутерпахта шли в гору, он занимал уже должность доцента в Школе экономики, известность его росла. В 1933 году он опубликовал вторую книгу – «Функция закона в международном сообществе»{151}. Эта книга также получила широкое признание, и сам Лаутерпахт считал ее наиболее важным своим трудом: он наконец затронул тему личности в международном праве. Также Лаутерпахт основал новаторское издание – ежегодный дайджест ключевых дел по международному праву, рассматриваемых в Международном или национальных судах: The Annual Digest and Reports of Public International Law Cases, ныне «Вестник международного права» (International Law Reports). Он также подготовил новое издание второго тома «Международного права» Оппенгейма – трактата, который во всем мире используют министерства иностранных дел. Этот том посвящен законам военного времени, а основное внимание в нем уделяется защите гражданского населения. «Благополучие отдельного человека – вот конечная цель любого права»{152}, – писал в предисловии к этой работе Лаутерпахт. Пророческие слова, радикальный взгляд для человека, уже вроде бы вписавшегося в истеблишмент.

Лаутерпахт не уклонялся и от основных проблем современности. Он написал статью «Преследование евреев в Германии»{153}, призывая Лигу Наций вмешаться и предотвратить дискриминацию по расовым или религиозным признакам. На взгляд современного читателя, эта статья может показаться излишне осторожной, поскольку Лаутерпахт был прагматиком и понимал, что международное право в тогдашнем его изводе позволяет Германии притеснять всех, кого не причислили к арийцам. И все же автор был уверен, что подобные притеснения осложняют международные отношения и должны быть запрещены «всемирным публичным правом». Он надеялся, что во имя политической морали выступят Испания, Ирландия или Норвегия. Но никто не откликнулся и никакого влияния эта статья не имела.

Были у Лаутерпахта и критики. Когда евреи начали спасаться бегством из Германии, представитель Великобритании в Лиге Наций Джеймс Макдональд, в чью сферу ответственности попадали беженцы, подал в отставку в знак протеста против бездействия властей. Перед отставкой он хотел выступить с заявлением и обратился за помощью к Оскару Яновскому, историку из Сити-колледжа (Нью-Йорк), а тот поехал в Лондон проконсультироваться с Лаутерпахтом{154}. Встреча прошла неудачно. Пусть Лаутерпахт и «блистательный молодой человек, делающий успешную карьеру», писал Яновский, но он «слишком много о себе понимает» и «держит речь как судья», в то время как должен был отстаивать дело как адвокат. Лаутерпахт отказался от сотрудничества с одним из выпускников Яновского, чем и навлек на себя тираду последнего о самонадеянности и заносчивости новоявленного британца и даже об отсутствии у него твердой морали и душевной щедрости. «Воплощение грубой карикатуры на галицийского еврея», – восклицал Яновский.

По его словам, Лаутерпахт «навязывал» свое мнение и отмахивался от любого другого. «Нервный и дерганый» во время общения, «явно не джентльмен», а когда ему не удавалось настоять на своем, держался грубо и пренебрежительно. Осознав, что вел себя неправильно, Лаутерпахт написал Яновскому письмо со скупыми извинениями: «Когда я отдаю свою работу коллегам, я всегда с удовольствием слежу, как ее рвут в клочья, – писал он. – И, видимо, я допустил ошибку, вообразив, что и другие относятся к своей работе так же»{155}.

Несмотря на давление, Лаутерпахт остался глух к призывам вынести обращение немцев с евреями на суд в Гааге. Эту идею он считал «неадекватной, неосуществимой и крайне опасной». Коллегам не удавалось его уговорить, поскольку Лаутерпахт отчетливо видел ограниченность международного права и такие прорехи в нем, которые позволяли государствам осуществлять дискриминацию и принимать законы, подобные Нюрнбергским.

В 1933 году Лаутерпахт сдал экзамен на барристера. Одним из первых к нему обратился за помощью Хайле Селассие, желавший знать, как может квалифицироваться осуществленная Италией оккупация Эфиопии. В ноябре 1936 года известный швейцарский ученый попросил юридической консультации относительно защиты евреев в Верхней Силезии. Если им невозможно обеспечить дипломатическую защиту, могут они по крайней мере покинуть страну и вывезти свое имущество? Лаутерпахт отказался высказывать свое профессиональное мнение, которое у него просили с целью повлиять на британское правительство: желание швейцарского профессора было попросту неосуществимо{156}.

Видя, как нарастает политическое напряжение в мире, Лаутерпахт уговаривал родителей переехать в Англию. Польша к тому времени вышла из договора 1919 года о правах меньшинств, так что евреи и другие национальные группы Львова лишились защиты международного права. И все же Арон и Дебора предпочли остаться во Львове, у себя дома.

36

Ясным осенним днем я сидел в домашнем кабинете Эли Лаутерпахта, где вдоль стен тянулись книжные стеллажи, а под окном – яблоневый сад. Эли рассказывал мне о жизни на Валм-лейн, о звоне трамваев и о том, как отец «по пути на работу» завозил его по утрам в детский сад.

Отец, по его словам, был «всецело погружен» в работу, почти все время проводил в кабинете в глубине дома, в «тихой комнате», и не выходил оттуда, чтобы уложить сына спать, но тем не менее сын ощущал близость с отцом, отношения были пусть и не «интеллектуальные», но «полные любви», в них находилось место и шутке. Эли припоминал, как родители танцевали в гостиной под звуки «Кармен» Бизе и как, гуляя с Эли в соседнем парке, отец заставлял его спрягать и склонять латинские слова: «Он очень настойчиво требовал, чтобы я учил их наизусть».

А что тем временем происходило в Польше? Эли мало что знал об этом. «Бабушка и дедушка приезжали к нам дважды», – сказал он, но ему запомнился лишь 1935 год, когда отец «умолял их остаться». Они отказались, предпочли вернуться к двум другим своим детям. Маленький Эли понятия не имел о том, что их ждало.

– Наверное, отец понимал, какая им грозит опасность, но такого рода вещами со мной не делились.

Львов часто упоминался в семейных разговорах?

– Никогда.

И не говорили о том, что там происходит?

– Не говорили.

Давил ли на отца страх перед грядущей войной?

Этот вопрос, кажется, удивил моего собеседника. Молчание затянулось. Потом Эли сказал:

– Интересная мысль. Но вроде бы нет. Это он держал при себе. Может быть, делился с моей матерью, но то, что происходило в Польше, было полностью от нас закрыто. Мы никогда не говорили о ситуации в Лемберге. Он находил другие темы для разговора.

Я попросил ответить точнее.

– Это было чудовищное время, – признался в итоге Эли. – Отец понимал, что может произойти нечто ужасное, но он не мог знать, что это непременно произойдет, и тем более именно в такой форме.

Отец пытался отстраниться от этого, уберегая себя, пояснил Эли.

– Он занимался своей жизнью, своей работой, уговаривал родителей переехать. Порой они переписывались, но эта корреспонденция, к сожалению, не сохранилась. В Польшу, повидаться с родителями, он больше не ездил. Я бы не сказал, что он во всем был отчужденным, но отношения с родителями – одна из таких «областей отчуждения», хотя я понимал, что он их очень любил. И я не думаю, чтобы он и мама хотя бы однажды пытались обсудить, «следует ли сказать все ребенку».

– Рассказывал ли он о детстве и юности в Польше?

– Нет. Частью семейной истории был тот факт, что он вырос в ортодоксальной еврейской семье в Польше. Он справлял с нами седер, пел традиционные песни, и это мне нравилось, их мелодии до сих пор звучат в моей голове. Но ни одного существенного разговора о жизни в Польше я не припомню.

– Ни одного?

– Ни разу.

Эли немного помолчал, потом добавил:

– Он был занят, он делал свою работу.

И устало, кротко вздохнул.

37

«Делая свою работу», Лаутерпахт достиг очередного успеха: в конце 1937 года парень из Жолквы получил престижную кафедру международного права в Кембридже{157}. В январе 1938 года Лаутерпахт отправился на поезде со станции Кингс-Кросс навстречу новой своей должности и членству в Тринити-колледже. Поздравительные письма прислали ему Кельзен и коллеги по Школе экономики. Горячо поздравил его Филип Ноэль-Бейкер{158}, а также сэр Уильям Беверидж, ректор Школы, тот самый человек, который помогал устроиться беженцам из Германии и разрабатывал современную систему социального государства.

«Я всегда испытывал глубокую благодарность к вам, – писал Лаутерпахт Бевериджу (речь шла о помощи беженцам-ученым), – и чувствовал сильную привязанность».

На новость о кафедре в Кембридже с гордостью и радостью откликнулся Львов. «Дорогой мой, возлюбленный сын! – писала Дебора. – Тысячу раз благодарю тебя за это счастливое известие»{159}. Но и в этом письме есть намеки на финансовые трудности: Арон уехал работать в далекий Гданьск. «Не удается нам счастливо жить вместе», – писала мать.

В сентябре Лаутерпахты переехали в Кембридж, в таунхаус на Кранмер-роуд, 6, побольше их прежнего. Эти просторные дома тянулись вдоль тенистой аллеи, у многих имелась собственная подъездная дорожка. Макнейры продали свое жилище младшим друзьям за тысячу восемьсот фунтов. В доме имелись гостиные, столовая, кладовая, отдельная кухня для приготовления пищи. Еда подавалась строго по расписанию – в час дня обед, в семь ужин, – и всех членов семьи призывал к столу медный гонг. Чай – в половине пятого, обычно к нему подавали бисквитный торт «Виктория» из «Фицбиллиз» – местной кондитерской, которая существует в Кембридже и поныне{160}.

На втором этаже – три спальни, отдельные для мужа, жены и ребенка, а также кабинет Лаутерпахта. Там он работал, частенько включая фоном классическую музыку, сидя в кресле с подлокотниками из ореха за большим обтянутым кожей столом красного дерева.

Окно выходило в сад с яблонями и сливами. Лаутерпахт любил обрезать деревья. Также он мог любоваться своими любимыми цветами – нарциссами, розами и ландышами. Лужайку садовник обязан был не только прополоть, избавив от сорняков, но и обкосить – Лаутерпахт всю жизнь боялся промочить ноги и простудиться, а потому по сырой траве ходил на пятках, задрав носки ботинок и таким образом сокращая контакт с мокрой землей.

– Живописно, – подытожил Эли.

Лаутерпахт получал теперь хорошее жалование, но богатой его семью не назовешь. Меблировка дома была скромной, в первые десять лет отсутствовало центральное отопление. Единственной роскошью, какую Лаутерпахты себе позволили, стала покупка автомобиля за 90 фунтов – подержанного синего «стандард 9 салун», произведенного в Ковентри. Герш оказался нервным водителем, и, как только скорость превышала 50 миль в час, его тревожность зашкаливала.

Перечень других жителей той же улицы отражает новый и разнообразный мир, куда попал Лаутерпахт. Ближайшим соседом, в доме 8, был доктор Брук, священник на пенсии. Дэвид Уинтон Томас, профессор иврита, некогда член сборной Уэльса по регби, жил напротив, в доме 4. Далее, в доме 13, жил сэр Перси Уинфилд, профессор английского права и главный в стране эксперт по истории деликта[10] («Уинфилд о деликте», поныне используемое справочное издание, по словам историка Саймона Шамы, раз и навсегда отбило у него интерес к юриспруденции){161}.

Сэр Эрнест Баркер, профессор политологии, жил в доме 17. В ту пору он работал над книгой «Британия и британский народ». Артур Кук, заслуженный профессор классической археологии, занимал дом 19. В доме 23 жил профессор Фрэнк Дебенхэм, географ, первый руководитель Института полярных исследований имени Скотта (в молодости он отправился вместе с Робертом Фальконом Скоттом в ставшую для того последней антарктическую экспедицию, но не принял участие в роковом походе к Южному полюсу, поскольку получил травму, играя в футбол на глубоком снегу){162}.

Лаутерпахт любил прогуляться пешком до Тринити-колледжа и находившегося поблизости юридического факультета. Он был скрупулезен, большое значение придавал внешнему виду, лекции неизменно читал в темном костюме и мантии и часто надевал свою любимую фетровую шляпу. Однажды в поездке из Гааги в Швейцарию эта любимая шляпа «вылетела из окна и ровно улеглась на обочине»{163} – событие, которое он счел достаточно важным, чтобы описать его в письме Рахили, а также поведать о том, сколько времени он провел в бюро находок в Лозанне. Шляпа, однако, пропала без следа.

Рахиль еще оставалась в Лондоне, когда ее муж приступил к чтению лекций в Кембридже. Поскольку от излишней скромности он не страдал, первую же свою лекцию счел «вполне красноречивой». Университетская газета Varsity также оценила его как «первоклассного лектора с хорошо отработанной и отшлифованной техникой», который активно и «целесообразно» подкреплял свои слова жестами. Единственным недостатком сочли «взгляд в окно». Другая характерная черта Лаутерпахта показалась авторам статьи загадочной: «Откуда эта легкая улыбка, все время порхающая на губах, о какой неведомой нам шутке он вспоминает?»{164} Быть может, Лаутерпахт про себя дивился тому, как из Жолквы добрался в итоге до Кембриджа.

В эту идиллическую среду все чаще вторгался грозный, хотя пока еще и отдаленный шум: Германия захватила Судеты, затем напала на Чехословакию. Несомненно, в эту пору Лаутерпахт часто задумывался о судьбе Львова и Жолквы.

38

Германия напала на Польшу 1 сентября 1939 года. Два дня спустя, воскресным утром, премьер-министр Невилл Чемберлен объявил войну Германии. Лаутерпахты собрались всей семьей в кабинете на Кранмер-роуд и слушали радио. Герш сидел на стуле с высокой спинкой, жена и сын расположились в глубоких квадратных зеленых креслах, лицом к приемнику. Эли было тогда одиннадцать лет. Он запомнил, как все переживали, хотя и не понимал тогда, «какие человеческие страдания повлечет за собой эта война». Отец воспринял новости достаточно спокойно. Дом перешел на военное положение: запаслись продуктами, плотно занавесили окна, и жизнь продолжалась. Появлялись новые студенты, Лаутерпахт преподавал и писал. В сорок два года он уже не подходил по возрасту для армии, но вступил в ополчение, где его ласково называли Ламперхлюп{165}.

Уже в сентябре немцы вошли во Львов и Жолкву, но быстро отступили – об этом мне рассказывала старая Ольга из Жолквы. Этот регион отошел к Советскому Союзу, с независимостью Польши было покончено, страну разделили между собой Гитлер и Сталин. Письма из Львова (теперь название города изображалось кириллицей) рассказывали о жизни под новой властью – трудной, но не внушавшей опасений.

В июне 1940 года Германия захватила Францию. В этот момент Леон вынужден был расстаться с моей мамой, тогда – маленьким ребенком. Оккупация Парижа побудила задуматься об эвакуации Эли и Рахили в Америку. Лаутерпахт получил приглашение от фонда Карнеги прочесть курс лекций{166}, и в сентябре вся семья отправилась в Америку на судне «Скифия», которое принадлежало компании «Кунард Уайт Стар». Через три дня другое вышедшее из Ливерпуля судно, «Сити оф Бенарес», было торпедировано немецкой подлодкой. Погибло 248 человек, в том числе много детей. Лаутерпахты добрались до Нью-Йорка в начале октября, поселились в квартире в Ривердейле (в Бронксе), поблизости от реки Гудзон. Эли поступил в школу имени Хорейса Манна, разминувшись на год с ее выпускником Джеком Керуаком. Отец семейства отправился в лекционный тур. В Вашингтоне британский политолог Гарольд Ласки познакомил его с элитой американской юриспруденции. Соединенные Штаты не вступали в войну против Германии и намеревались помогать Лондону, однако в границах, предписанных идеологией нейтралитета. Лаутерпахт общался со служащими британского посольства и нанес визит члену Верховного суда США Феликсу Франкфуртеру{167}. Франкфуртер, чья жена была родом из Лемберга, поблагодарил Ласки за такое знакомство. Ласки, знавший Лаутерпахта по Лондонской школе экономики, выразил надежду, что его здравый смысл и терпимость помогут американцам осознать, за какие ценности сражается Британия.

Лекционный тур по Америке продолжался два месяца. За это время Лаутерпахт проехал шесть тысяч миль и посетил пятнадцать университетов и высших школ права. Главным образом его лекции стали ответом критикам международного права: Лаутерпахт разъяснял важность этой сферы юриспруденции в пору кризиса, не в последнюю очередь – для защиты прав отдельного человека. В то же время письма семье выражают сомнения и тревогу по поводу оборота, который принимает война. «Будет ли мне куда вернуться, уцелеет ли Кембридж?» – писал он Рахили. А сыну дал простой совет: «Старайся изо всех сил, будь скромен, приобретай и сохраняй друзей»{168}.

В декабре 1940 года Ласки заочно представил Лаутерпахта Роберту Джексону, генеральному прокурору при президенте Рузвельте. «Я окажусь в Вашингтоне в первую неделю января. Могу ли я нанести вам визит?»{169} – обратился Лаутерпахт к Джексону, и тот ответил утвердительно. Вскоре Лаутерпахт приехал в Вашингтон, посетил там консультанта Госдепартамента по юридическим вопросам и вновь встретился с судьей Франкфуртером.

У Джексона имелись свои причины для встречи с Лаутерпахтом: генеральный прокурор искал способы помогать Англии, не вовлекая США в войну. «Нам требуется некая “философия”, – сказал он Лаутерпахту, – которая подкрепила бы американскую политику “всяческой помощи союзникам, кроме непосредственного участия в войне”»{170}. Джексон не доверял американским специалистам по международному праву, которые в большинстве своем противились сотрудничеству.

Лаутерпахт рад был бы помочь, хотя и понимал, насколько сложна ситуация. Британское посольство в Вашингтоне дало ему карт-бланш на подготовку меморандума о формате, в котором США могли бы оказывать помощь Британии, не нарушая при этом свой нейтралитет{171}. Некоторые его идеи Джексон включил в билль о ленд-лизе, который президенту Рузвельту удалось несколько недель спустя провести через Конгресс{172}, – этот вызвавший много споров акт позволил администрации президента поддерживать Великобританию и Китай. Так первая же попытка сотрудничества Лаутерпахта с Джексоном принесла плоды.

Предлагал Лаутерпахт и другие идеи, которые проникли в речь, произнесенную Джексоном в марте 1941 года. Генеральный прокурор просил присутствовавших на его выступлении юристов – по большей части консервативных – откликнуться на современный подход, который продвигал Лаутерпахт. Нарушители закона должны поплатиться, утверждал Джексон, а значит, Америка должна быть вправе прийти на помощь жертвам. «Нью-Йорк таймс» охарактеризовала речь Джексона как «чрезвычайно значимую»{173} и поддержала отказ от устаревшего с XIX века понимания права и нейтралитета. Лаутерпахт в свою очередь отказался от предложенного Джексоном гонорара – без сомнения, ему гораздо важнее был сам факт, что его идеи приняты. В то время как Джексон выступал с этой речью, Лаутерпахт уже возвращался в Британию, однако Рахиль и Эли остались в Нью-Йорке.

39

Лаутерпахт вернулся в Кембридж в конце января 1941 года, сменив три атлантических клипера: через Бермудские острова, Азорские острова и Лиссабон. В числе попутчиков оказался Уэнделл Уилки, кандидат от республиканцев, только что проигравший Рузвельту на президентских выборах. Большую часть пути эти двое оживленно обсуждали мировую политику. Уилки даже принял приглашение посетить Кембридж – но так им и не воспользовался{174}.

Возвращение Лаутерпахта совпало с получением весточки (они становились все реже) из Львова. «Дорогой мой!» – обращался к нему брат, сообщая, что семья «более-менее в порядке» и что «наши дорогие старики состарились за это время на двадцать лет»{175}. Понимая, что письмо пройдет бдительную советскую цензуру, его автор поместил зашифрованные сообщения «между строк». «Мы бы хотели увидеть тебя и снова быть вместе, – намекал Давид, – а как это осуществить – решай сам». Добиться воссоединения семьи было под силу только успешному эмигранту. И если все «предпочли бы в такие времена быть вместе», то не может ли брат приехать за ними во Львов. «Наши пожелания тебе известны, – все так же загадочно, оглядываясь на цензора, завершает свое послание Давид, – будь здоров, передаем тебе от всех приветы».

Письмо усугубило тревогу Лаутерпахта, но предпринимал ли он какие-либо шаги, чтобы вывезти семью в Британию, – это нам неизвестно. Он вкладывался в лекции, в «трудоемкую», но отвлекавшую от дурных мыслей работу над ежегодным дайджестом и новым изданием «Международного права» Оппенгейма{176}. Находил он утешение и в еде. Поскольку рацион Кембриджа был ограничен, Лаутерпахт регулярно наведывался в любимый магазинчик в Криклвуде, которым управлял мистер Зидман, «истинное благословение»: откуда-то этому лавочнику удавалось добыть «сколько угодно масла для жарки и другие недоступные простым смертным продукты»{177}, сообщал Лаутерпахт жене. Другим утешением служила для юриста его работа.

Из писем того периода одно было отправлено Леонарду Вулфу{178}, знакомому Лаутерпахту со времен Школы экономики, с соболезнованиями по поводу смерти его жены, известной писательницы Вирджинии Вулф. В письме жене{179} Лаутерпахт выражает озабоченность в связи с развитием событий – Югославия вступила в войну на стороне Германии – и вместе с тем обнадеживается взятием Аддис-Абебы: редкая удача для его былого клиента Хайле Селассие. Также Лаутерпахт бранит сына, который позволил себе пожаловаться на жизнь в Нью-Йорке, в то время как Британия живет «в состоянии непосредственной опасности и всевозможных тревог»{180}.

В апреле 1941 года Лаутерпахта пригласили прочесть лекцию в колледже Уэллсли в Массачусетсе. В мае он провел в лондонском Королевском институте по международным делам беседу на тему «Реальное право народов», в которой вновь сделал акцент на положении индивидуума. Он обличал скептицизм и безнадежность, отстаивая перспективы международного права. Он бросал вызов происходящему – уже широко распространились слухи о «прискорбных злодеяниях», творящихся по всей Европе. Таким действиям беззаконных государств должны дать отпор правительства, внушал он своей аудитории, должны дать отпор юристы-международники и «воля и усилия граждан»{181}.

Голос Лаутерпахта обретал звучность именно в таком противостоянии, провозглашая «права и обязанности человека». И эта проповедь подкреплялась личными переживаниями: 4 января 1941 года Лаутерпахт получил коротенькое письмо от отца. «Мой самый дорогой!» – нежно обращался отец к сыну и сообщал ему, что его письма «всех чрезвычайно обрадовали». Родители были «полностью успокоены» известием, что семейство обрело безопасность по ту сторону Атлантического океана. Во Львове все «совершенно здоровы», но не более того. Надеялись на лучшее. Передавали приветы от дяди Давида из Жолквы. «Сердечно приветствуем и целуем вас всех»{182}. Мать пририсовала строчку поцелуев.

Дальнейшее – молчание. «Пиши чаще моим родным», – понукал он Рахиль{183}, пересылая ей адрес во Львове, теперь в Советской России: улица Обороны. Улица была названа в честь «защитников Львова»[11]. Родители его жили всё так же на улице Третьего мая.

40

В июне Гитлер разорвал пакт с Советским Союзом и направил немецкие войска на восток. Через неделю отошедшая к Советскому Союзу часть Польши, включая Жолкву и Львов, была в руках немцев. Ученых, в том числе профессора Романа Лонгшама де Берье, учившего Лаутерпахта австрийскому частному праву, арестовали. Днем позже Роман Лонгшам поплатился жизнью за страшное преступление – быть польским интеллектуалом. Его вместе с тремя сыновьями убили во время «резни львовских профессоров»{184}.

Племянница Лаутерпахта Инка, очевидица этих событий, рассказала мне о них, дополнив рассказ Клары Крамер о появлении немцев в Жолкве. С Инкой, единственной дочерью сестры Лаутерпахта, я встретился летом 2010 года в маленькой уютной квартире в Париже, поблизости от Эйфелевой башни. Проворная, как воробушек, она так и летала по комнате. Наконец мы присели за обеденным столом, накрытым свежей белой скатертью, на которой играл яркий, чистый луч света. Хозяйка разлила по тонким фарфоровым чашкам черный чай. Сидя у открытого окна, она заговорила – тихо и вроде бы неэмоционально.

Мы развернули на столе карту Львова 1938 года. «Тогда мне было восемь лет», – уточнила Инка, показывая на карте дом моего деда Леона, улицу, по которой ходила в детстве. Она захотела взглянуть на тощую стопку документов, что я привез с собой. Я показал ей свидетельство о рождении, выданное отцу Леона Пинхасу Бухгольцу в 1890 году. «Надо же, он родился в 1862-м!» – воскликнула она с акцентом, похожим на интонации моего деда. Согласно другому документу, он сдал экзамен, дававший право производить водку, на оценку assez bon – «удовлетворительно». Тут Инка усмехнулась:

– Это не то же самое, что просто bon, «хорошо».

Ее отец, Марсель Гельбард, по примеру своего отца стал юристом. И отец ее, и дед были блондинами, «Гельбард» и означает «желтая борода» – семья получила свою фамилию в австро-венгерскую эпоху.

О Лаутерпахте в ту пору она ничего вспомнить не могла, ведь он уехал еще до ее рождения. Когда мы заговорили о Жолкве, она меня поправила:

– Ох, вы неправильно произносите: не «З», а «Ж», причем мягкое «Ж». Жулкев.

И добавила со вздохом:

– Я хорошо знаю этот город, город моей мамы, моих дядьев, бабушки и дедушки. Я побывала там после войны.

Мы перемещались по карте Львова 1938 года. Хотя моя собеседница не возвращалась туда после 1945 года, она сумела отыскать улицу, где жили родители Герша, ее бабушка и дедушка Арон и Дебора Лаутерпахт. Дом 64 по улице Третьего мая, они переехали туда с улицы Театральной. Недалеко от улицы Шептицких, несколько минут пешком от дома, где родился Леон, – и все же «тот район менее престижен». «Мы нередко ужинали в “Бристоле” или “Георге”», – припомнила она. То есть в модных отелях.

– До девяти лет Львов был моим городом, а потом все изменилось, пришли русские, и та жизнь, к которой мы привыкли, закончилась.

Она отпила маленький глоток чая, затем второй.

– Покажу вам фотографии.

Она отвела меня в спальню и вытащила из шкафа небольшой деревянный ящичек, в котором хранила фотографии родителей. Там же лежало письмо Лаутерпахта, написанное уже в 1950-х годах, и фотография дяди и тети перед Вестминстерским дворцом, Лаутерпахт в парике, только что назначен старшим барристером и королевским советником.

Из спальни мы вернулись в гостиную. До советской оккупации, до сентября 1939 года, во Львове жилось хорошо. Инка посещала маленькую частную школу и не ощущала на себе дискриминации.

– Родители скрывали это от меня, в школе никто ни о чем подобном не заговаривал.

Ее отец, опытный, уважаемый юрист, имел много друзей, по большей части евреев, но были и не евреи – поляки, «приходившие на коктейль», а евреи являлись позже, к ужину. Украинцев в той ее жизни не было.

Все переменилось «мгновенно» с приходом Советов.

– Нам разрешили оставаться в той же квартире, но занимать ее целиком мы уже не могли. Сначала дали две комнаты, потом одну комнату, кухню и право пользоваться туалетом и ванной.

Она назвала адрес: улица Третьего мая, 258, но, возможно, и 87 – рядом со старшими Лаутерпахтами на той же улице. Улица Третьего мая тянется параллельно Сикстуской, на которой был сделан снимок баррикады во время противостояния ноября 1918-го.

Ее мать, «безумно очаровательная», получала много приглашений от русских.

– Полковник, поселившийся в нашей квартире, влюбился в нее! – вспомнила Инка.

Так что и эти годы оказались не так уж плохи. А потом, в июле 1941-го, явились немцы и стало намного хуже.

– Мы еще как-то существовали, потому что отец говорил по-немецки, но большинство евреев вынуждены были покинуть свои дома, если только это жилье не было в черте гетто. Нам почему-то разрешили остаться в той комнате в прежней квартире, целиком эту квартиру так никогда и не реквизировали.

Очень часто, несколько раз в неделю, проводились «акции»: на улицах отлавливали евреев без повязки со звездой Давида. Отец был известен в городе и вынужден был соблюдать осторожность, но мать далеко не все знали в лицо. Так что порой она выходила без le truc, «этой штуки», как Инка обозначала нарукавную повязку.

– Носить ее было противно и опасно. Все нас обижали. До войны евреев на улице никто не различал. А тут научились.

Мы просмотрели те немногие черно-белые фотографии, что я привез. Среди них была открытка с изображением знаменитой синагоги XVII века в Жолкве, уже разваливающейся. Помнила ли Инка это здание?

– Нет.

Инка (справа) с Рахилью и Гершем. Лондон. 1949

Инка принялась изучать открытку, близко поднеся ее к лицу, и тут случилось нечто замечательное. В дверь позвонили – консьержка принесла письмо. Инка глянула и сказала: «Это для вас». Я изумился, ведь я впервые пришел к Инке. Она протянула мне конверт, который был адресован ей от Ассоциации мучеников Жолквы. Я вскрыл конверт, вытащил брошюру и положил на стол.

На обложке – фотография старой синагоги в Жолкве. Та самая, которую я только что показал Инке и которую она не смогла припомнить. Такое вот совпадение – теперь у нее оказалось сразу две копии одного снимка.

41

В августе 1941 года Лемберг и вся Галиция были включены в принадлежащее Рейху генерал-губернаторство, которым правил Ганс Франк. Лаутерпахт тем временем планировал новую поездку в США – прочитать курс лекций в колледже Уэллсли и немного поработать в Гарвардской юридической библиотеке.

Дни перед отъездом тянулись угрюмо, все яснее становились последствия германской оккупации. «Ты все знаешь о Львове, – писал он Рахили. – Я не готов выражать свои чувства, но мысль об этом все время со мной, словно кошмар».

Невозможно было скрыть свой страх, но жизнь продолжалась, и Лаутерпахт словно «раздвоился». В повседневном общении с людьми он был «совершенно нормален», выполнял свои обязанности, помогал коллегам в Тринити-колледже, справлялся с бытом. Прибавилось и «политики»: перед отъездом в Америку Лаутерпахт вошел в группу кембриджских ученых, выразившую поддержку советской Академии наук «в героической борьбе страны против общего врага»{185}.

Лаутерпахт вернулся в Нью-Йорк в августе 1941 года и осенний семестр читал лекции в Уэллсли. Он наведался в Гарвард, а выходные проводил в Нью-Йорке с женой и сыном. В октябре он ездил в Вашингтон на встречу с Фрэнсисом Биддлом, преемником Джексона в должности генерального прокурора: Биддлу потребовалось юридическое обоснование для нападения на немецкие подлодки. Лаутерпахт сохранял контакт и с Джексоном и поздравил его с назначением членом Верховного суда США. Джексон ответил на поздравление дружеской запиской и послал Лаутерпахту оттиск Гаванской речи.

Лаутерпахт предложил помочь ему с другой речью, о необходимости покончить с «международным беззаконием»{186}, но к тому времени как он поделился с Джексоном своими идеями, в ходе войны произошел существенный поворот: 7 декабря Япония напала на морскую базу США Перл-Харбор и таким образом втянула Штаты в войну. Через несколько дней войну США объявила и Германия. К началу 1942 года, когда эти двое наконец встретились в Вашингтоне, военная и политическая ситуация заметно изменилась.

Примерно в то же время девять европейских правительств в изгнании, в том числе правительства Польши и Франции, собрались в Лондоне в Сент-Джеймсском дворце и попытались согласовать свой ответ на сообщения о немецком «режиме террора». Ходили ужасные слухи, сообщения о массовых арестах и изгнаниях, о казнях и убийствах. Это побудило правительства в изгнании выступить в январе 1942 года с декларацией, выражающей общее желание использовать уголовное право для наказания «виновных» и «несущих ответственность за злодеяния»{187}. Всех преступников предстояло «разыскать, передать в руки суда и осудить» – отныне такова была официально заявленная цель войны.

Девять правительств сформировали комиссию по военным преступлениям, которой поручалось собирать информацию о злодеяниях и их исполнителях{188}. В итоге она превратится в Комиссию ООН по военным преступлениям. Черчилль поручил команде британских юристов под руководством генерального прокурора Дэвида Максвелла Файфа расследовать военные преступления Германии{189}. Уже через несколько месяцев «Нью-Йорк таймс» сообщала, что польскому правительству в изгнании удалось установить десять первостепенных злодеев{190}, и этот список возглавлял Ганс Франк (сразу за ним следовал губернатор Отто фон Вехтер, с которым Лаутерпахт вместе учился в Вене).

На фоне этих событий Джексон в конце января произнес в отеле «Уолдорф» речь «Международное беззаконие». Эта написанная с помощью Лаутерпахта (он присутствовал в аудитории) речь разбирала войну и военные преступления и декларировала необходимость закона и суда, «лучших инструментов, какие были изобретены для пресечения насилия»{191}. Отныне у Лаутерпахта имелась поддержка на самом высоком уровне в американском правительстве. Но пока еще ни он, ни Джексон не знали, какого размаха достигнет насилие: за три дня до этой речи на вилле в Ванзее под Берлином съезд высших нацистских чиновников тайно договорился об «Окончательном решении еврейского вопроса».

Лаутерпахт провел несколько недель в Нью-Йорке: он общался с сотрудниками британского посольства, участвовал в конференциях, встретился с губернатором штата Нью-Йорк Гербертом Леманом. Нашлось даже время для отдыха вместе с Рахилью, для походов в кинотеатр. Бетти Дейвис в фильме «Человек, который пришел к обеду» им не очень понравилась, но пара с удовольствием смотрела «Смит по прозвищу Первоцвет» (Pimpernel Smith) в «Риволи» на Бродвее{192}.

Я понял, в чем причина, когда сам посмотрел этот фильм семьдесят лет спустя. Герой – кембриджский ученый, его роль исполняет обожаемый Лесли Говард (год спустя Говард погиб, его самолет был сбит немецкой авиацией над Атлантикой): он «наделяется коричневой рубашкой и гортанной речью» и вытаскивает из лап нацистов намеченные жертвы, в том числе и родную дочь. «Пусть Сингапур пал, – писал обозреватель “Нью-Йорк таймс”, – но британцы все еще способны создавать леденящие кровь мелодрамы»{193}.

42

В марте 1942 года Лаутерпахт вернулся в Англию – Япония как раз оккупировала Сингапур, а Германия пыталась распространить свою власть на восточные области Европы. Вестей из Лемберга не было, и Лаутерпахт часто признавался в письмах Рахили и Эли, который поступил в Академию Филлипса в Эндовере: «Я несколько угнетен… из-за военных известий. Они, – то есть его близкие, – переживают очень скверные времена»{194}.

И ситуация с питанием, ограниченным жестким рационированием, тоже раздражала. «Я совсем забросил домашнее хозяйство», – сообщал он, магазины перестали поставлять продукты, «все нужно добывать самому». Единственный луч света – сад, нарциссы – «великолепная картина», хотя едва ли достаточная компенсация за багаж, потерянный где-то в море между Америкой и Англией.

Лаутерпахт сосредоточился на подготовке очередного издания «Международного права» Оппенгейма и девятого тома «Вестника международного права», в который вошли прецеденты первых военных лет: гражданская война в Испании, захват Абиссинии итальянцами и «законодательство и практики нацистского режима в Германии»{195} с их «пугающе общими чертами». Лаутерпахт тщательно отбирал примеры. Он выбрал одно постановление немецкого Верховного суда по апелляции немецкого еврея, осужденного за секс с арийкой (уголовное преступление согласно Нюрнбергским законам 1935 года). Возникла правовая дилемма: как рассматривать «межрасовый секс», если он имел место за пределами Германии? Верховный суд постановил, что Нюрнбергские законы применимы и к половому акту, произошедшему в Праге, а обоснование этого решения – просто чудо в смысле телеологической простоты: смысл и цель Нюрнбергских законов будут подорваны, если из-под их действия изъять события за пределами Германии. Итак, немецкий еврей, сожительствовавший с подданной Рейха чистой немецкой крови, пусть и за пределами Рейха, «подлежит наказанию… если он уговорил немецкую женщину приехать к нему за границу с этим намерением»{196}. Подобное решение, комментирует Лаутерпахт, вновь указывает на необходимость создать международный экспертный суд.

Были у Лаутерпахта и другие занятия, помимо ученых. Он продолжал консультировать Джексона, в котором видел таран против американского изоляционизма, человека, «к которому прислушивается администрация»{197}. Он писал Эли и Рахили в США, сообщая о своем участии в новом проекте: ему предстоит изучить «вопрос так называемых военных преступлений» и предложить способы наказать немцев, виновных в нарушении международного права на оккупированных территориях{198}. Проект стартовал в июне 1942 года, когда Арнольд Макнейр, в соответствии с Сент-Джеймсской декларацией, возглавил Комиссию по военным преступлениям{199}. Макнейр пригласил в свою команду Лаутерпахта, и в начале июля тот посетил первое собрание Комиссии. Макнейр попросил его подготовить меморандум по юридической стороне проблемы.

«Я прямо-таки раздуваюсь от гордости», – писал Лаутерпахт жене, когда Комиссия решила строить свою работу по его наметкам. На этом собрании выявились и другие перспективы, поскольку в нем участвовали юристы, представлявшие различные правительства в изгнании. Таким образом, писал Лаутерпахт жене, он надеется «сделать доброе дело… для меньшинств восточной Польши»{200}, поскольку именно поляки «сыграют основную роль» в послевоенном обустройстве меньшинств. Эта работа вынудила его сосредоточиться на практических вопросах правосудия и ответственности человека, а не только государства, которому он служит.

В то лето на рабочий стол Лаутерпахта лег новый проект: Американский еврейский комитет поручил ему написать книгу о правах человека в свете международного законодательства, предлагая щедрый гонорар (две с половиной тысячи долларов плюс оплата расходов). Лаутерпахт согласился – новая тема была для него важна. Он обещал написать книгу, посвященную «Международному биллю о правах человека (или чему-то подобному)»{201}. 1 июля он приступил к работе, оптимистично рассчитывая управиться до конца года.

В декабре он опробовал некоторые идеи о международном праве в Лондоне, на лекции, которую выслушали «затаив дыхание». Лекция прошла весьма удачно, писал он Рахили, и «твой супруг удостоился повергающих в смущение похвал». Основной темой лекции стал призыв к правительствам всех стран принять «революционную необходимость»{202} нового международного закона для защиты прав человека.

43

Лаутерпахт не знал, что его работа над новой книгой летом 1942 года совпала по времени с визитом в Лемберг генерал-губернатора Ганса Франка, явившегося отпраздновать первую годовщину включения Галиции в подвластную ему территорию. В тот самый момент, когда Лаутерпахт задумывал Международный билль о правах человека, Франк запускал в Галиции механизм «Окончательного решения» в соответствии с итогами Ванзейской конференции. Последствия для родных Лаутерпахта настали немедленно и неотвратимо.

Инка Кац рассказала мне об этих событиях. Она запомнила приезд Франка, сопутствовавший ему страх и то, что последовало за этим визитом. Первым, 16 августа, забрали деда Инки Арона из квартиры, где он жил вместе с братом Лаутерпахта Давидом. Старика вытащили из шкафа в ванной, где он спрятался.

– Два дня спустя, 18 августа, немцы забрали сестру Герша, мою мать Сабину, – с видимым спокойствием перечисляла Инка. – Это случилось на улице, на нее набросились украинские и немецкие солдаты.

Инка была в тот момент дома одна и видела эту сцену из окна. Отец работал поблизости, в их старой квартире, менее чем в квартале оттуда.

– Кто-то пошел к нему и сообщил, что забрали мою мать, – сказала Инка. (Ему сообщила консьержка.) – Я понимала, что происходит. Я видела все из окна.

Сколько ей было тогда лет?

– Двенадцать лет, уже не ребенок. Ребенком я перестала быть в 1939 году. Я понимала, что происходит. Я знала, какая грозит опасность, и все остальное знала. Я видела, как отец бежал за матерью, бежал за ней по улице.

Она примолкла и отвернулась на миг к красивому окну с видом на Париж, отпила глоток черного чая.

– Я поняла, что все кончено.

Она видела эту сцену из окна верхнего этажа и запомнила ее во всех подробностях, с присущей ребенку цепкостью.

– Я наблюдала осторожно, я не была храброй. Будь я храброй, побежала бы за ними. Но я знала, что происходит. Я и сейчас будто вижу всё это, и платье мамы, и туфли на высоких каблуках…

Она понимала, что, возможно, больше никогда не увидит мать?

– Без всяких «возможно». Я знала это.

Так немцы забрали сестру Лаутерпахта на глазах у ее дочери.

– Обо мне отец не думал. Знаете что? Это мне, пожалуй, нравится. Для него все было просто: забрали его жену, женщину, которую он любил. И он пытался ее вернуть, больше ни о чем не думая.

Она восхищалась отцом – смотрела вслед, как он, в темно-сером костюме, отправился искать жену.

И его забрали. Он не вернулся. Инка осталась одна.

– Никакой весточки от них. Забирали тысячи людей. Кто знал, что с ними сталось? Но я понимала, какая судьба их ждет. Через несколько дней я ушла из квартиры, не дожидаясь прихода немцев. Моя бабушка отправилась в гетто, я туда идти отказалась – не могла себе представить, как я там буду. Я пошла к моей няне, бывшей няне, она сохраняла хорошие отношения с моими родителями, потому что папа был к ней добр. Она не была еврейкой, хотя вполне могла бы быть. Я рассказала ей про все, и она сказала: «Живи у меня». Она была не просто моей няней, она была… как это называется? Кормилицей. Мама не кормила меня грудью, кормила она. Она выкормила меня своим молоком.

Под разговор Инка наливала чашку за чашкой черного – без молока – чая.

– Я поселилась у нее, только ненадолго, потому что шли обыски. «Она моя племянница», – так кормилица отвечала на все вопросы. Я не была похожа на еврейку, но и на нее тоже, на ее племянницу. Ее словам никто не верил, поэтому она отправила меня в деревню к своим родственникам.

Но и там Инка не задержалась.

– Оттуда я ушла по другой причине. Там был мужчина, которому нравились девочки. Я знала об этом, знала о таких вещах, слышала анекдоты про таких мужчин. И я ушла. Отправилась к другому человеку, к женщине, которой папа тоже помогал в свое время. Это было в конце 1942 года, вокруг Львова было спокойно, но только не в гетто. И опять я там пробыла недолго. Эта женщина выдавала меня то ли за двоюродную сестру, то ли за племянницу, дочь двоюродной сестры. Это не сработало. Ее родственники тревожились. Я слышала через дверь, как они говорили: «Она не похожа на нас». И это правда.

Снова Инка оказалась на улице.

– Было очень трудно. Больше идти было некуда, я просто бродила по городу весь день, спала где придется. В Польше в ту пору подъезды домов запирали на ночь, в десять или одиннадцать часов, и если я успевала проскользнуть раньше, то поднималась на чердак, тихо-тихо. Пряталась в домах, где меня никто не знал, спала на лестнице под чердаком – grenier – и пугалась, если ночью кто-то входил. Мне было страшно, я была одна, меня могли в любой момент выдать полиции.

И спокойным тоном она продолжала:

– Так оно шло месяц или два. Заканчивалась осень. Мама заранее показала мне, где ее драгоценности, где ее деньги. На них я жила. А потом меня ограбили. Однажды утром проснулась – ничего нет. Все украли.

В отчаянии одинокая девочка разыскала бывшую клиентку и подругу своего отца. Пожилая женщина согласилась приютить ее на пару месяцев.

– Потом начались сплетни, пришлось от нее уйти. Она была католичкой, решила отдать меня в монастырь. Мы пошли туда вместе. Монахини сказали: да, мы ее примем.

Монастырь был на окраине города.

– Названия я не помню, – сказала Инка. – Очень маленький, мало кому известный. Там жили двенадцать монахинь, они были связаны с иезуитами.

Голос Инки упал до шепота, она цедила слова медленно, как будто приближаясь к нелегкому для нее признанию.

– Монахини поставили мне одно условие. Мои родные так об этом и не узнали.

Инка одно мгновение колеблется, готовясь сказать то, о чем молчала всю жизнь.

– Они сказали: я должна креститься. Выбора у меня не было. Наверное, мне повезло, что я и тогда, как и сейчас, не была особенно верующей. Повезло, что я росла в не очень религиозной семье.

Прошло семьдесят лет, а неловкость осталась. Приходится как-то мириться с мыслью, что ради спасения жизни она отреклась от единоверцев.

44

Лаутерпахт ничего не знал о судьбе племянницы, которую он никогда в жизни не видел. Пока что он решил отказаться от алкоголя и сесть на диету, чтобы похудеть. Сделал он это не по медицинским показаниям, а из разумной предосторожности. Во всяком случае, так он объяснял это решение себе, продолжая служить в ополчении и обдумывая Декларацию о правах человека. Он не знал, что 18 августа схватили его отца. В тот самый день Лаутерпахт направил в лондонскую Комиссию по военным преступлениям меморандум, в котором указывал на отсутствие международной практики преследования за военные преступления{203}.

С востока просачивались слухи, обрывки информации. В сентябре в «Таймс» появилась статья о злодеяниях нацистов в Польше. В Кембридже это также пробудило родственное чувство к гонимым, и Лаутерпахт пишет Рахили: «Прошлым вечером я ходил в синагогу для беженцев из Германии, желая выразить солидарность с их страданиями». Он отправляет продуктовые посылки в Лемберг, в пустоту, на адрес Давида, не ведая, что творится в городе.

Прошло уже полтора года без единой весточки от родных. И утешения искать почти негде. Он слушал музыку, она навевала печальные мысли, воспоминания об ушедшей безвозвратно жизни.

«Сейчас шесть часов вечера, воскресенье, я весь день постился, – писал он Рахили в декабре. Этот день был посвящен посту и молитве за убитых польских евреев. – Я почувствовал, что хочу в этом участвовать»{204}.

Львов был в его мыслях неотступно. «Мои близкие, любимые остались там, и я не знаю, в живых ли они. Ситуация там столь ужасна, что они вполне могли предпочесть смерть такому существованию. Весь день думал о них».

45

В следующем году ход войны изменился. Рахиль вернулась в Кембридж летом 1943 года, оставив Эли в Америке. Лаутерпахт по многу часов сидел, запершись в своем кабинете, слушал Баха, писал, смотрел в сад, следил за тем, как меняют цвет листья, и молча переживал тревогу за родных, так и не выбравшихся из Львова.

С ренклода собрали сливы, косить лужайку приходилось реже, но, когда наступили темные осенние дни, Лаутерпахт цеплялся за сулившие надежду события. В сентябре капитулировала Италия. «День торжества!» – восклицал Лаутерпахт. «Хорошо быть живым», – писал он впервые за долгий срок, убедившись, что становится «свидетелем гибели зла». Победа представлялась ему явным знаком «торжества сил прогресса»{205}.

Он прочел ряд лекций, проверяя на слушателях складывающиеся концепции прав человека. Эта работа заняла больше времени, чем планировалось: основной проблемой стал поиск практических способов поместить в средоточие новой юриспруденции личные права. Лекция в Лондоне, затем в Кембридже – Лаутерпахт «церемониально» зачитывал черновой вариант своей Международной декларации прав человека, «историческое событие», как отозвался об этой лекции один из присутствовавших{206}. Мысль вызревала: теперь Лаутерпахт пришел к выводу, что «эффективность Декларации о правах должна обеспечиваться не только государственными властями, но и международными органами». Отсюда уже проистекала возможность международного суда{207}. Эли отец рассказывал об условиях своей работы: «Представь себе кабинет, окна открыты, волнующие душу аккорды “Страстей по Матфею” Баха наполняют комнату, и ты почувствуешь атмосферу»{208}.

Немцы отступали по всей Европе. У Комиссии по военным преступлениям накапливалось все больше работы, идеи Лаутерпахта начали влиять на действия Комиссии объединенных наций по военным преступлениям, которую годом ранее сформировали союзники. Международный характер этой работы побудил восстановить контакты с американскими членами комиссии и Филипом Ноэль-Бейкером, прежде коллегой по Лондонской школе экономики, а теперь членом британского правительства, – он поддержал Лаутерпахта своей властью и влиянием.

В марте 1944 года Лаутерпахт закончил «довольно большую статью» о военных преступлениях, надеясь с ее помощью подтолкнуть тех, от кого это зависело, к назначению суда. Он также предлагал Всемирному еврейскому конгрессу свою помощь в расследованиях злодеяний и сообщал вернувшейся в Нью-Йорк Рахили, что Конгресс настаивает на формировании особого комитета, который занялся бы расследованием «чудовищных военных преступлений Германии против евреев». Но главным образом Лаутерпахт был сосредоточен на защите отдельного человека, а не групп или меньшинств, и признавал, что польский договор о меньшинствах не принес желанных плодов. Тем не менее он не считал возможным сбрасывать со счетов судьбу определенных групп, и, поскольку евреи стали «главной жертвой немецких преступлений», казалось «уместным», чтобы «антиеврейские злодеяния стали предметом особого расследования и отчета»{209}.

Лаутерпахт был не одинок в своих поисках. В ноябре в Америке вышла книга, написанная бывшим польским прокурором, ныне эмигрантом Рафаэлем Лемкиным. Эта книга, «Правление стран “оси” в оккупированной Европе» (Axis Rule in Occupied Europe), предлагала иной подход, направленный на защиту групп, и с этой целью автор изобрел новый термин для нового преступления – «геноцид», уничтожение определенной группы людей. Лаутерпахт написал рецензию на книгу Лемкина для The Cambridge Law Journal, в которой признавался, что не разделяет его идей.

Эта книга показалась ему «существенной» и содержащей обширное исследование немецких законов и указов, снабженное «здравыми и любопытными наблюдениями». То был, по его словам, ценный результат «удивительной работоспособности и гибкого ума». И все же отзыв Лаутерпахта был сдержанным и прохладным; особенно его насторожил новый термин: «То, что автор называет геноцидом, – новое обозначение для физического истребления народов и этнических групп». И хотя эта работа представляет собой «ученый исторический труд», делает вывод Лаутерпахт, ее «нельзя без оговорок назвать вкладом в юриспруденцию». Он похвалил фонд Карнеги (Carnegie Endowment for International Peace) за публикацию этой книги, но имени автора не упомянул ни разу. Рецензия проникнута скептицизмом по поводу нового термина и его практического применения. Проблема, на взгляд Лаутерпахта, была очевидна: он опасался, что защита групп пойдет в ущерб защите личных прав, а потому она не должна оказаться первичной целью закона{210}.

Я высказал это предположение Эли. Тот ответил, что отец не называет Лемкина по имени едва ли из каких-то потаенных чувств – такова его «сдержанная академическая манера».

– Отец не был знаком с Лемкиным, тот никогда не бывал у нас дома, насколько я помню, – добавил он.

Я почувствовал, что Эли недоговаривает, и немножко на него надавил.

– У меня осталось очень смутное впечатление: кажется, отец не слишком высоко ставил Лемкина, – признал Эли. – Считал его скорее компилятором, чем мыслителем.

К тому же Лаутерпахт не одобрил концепцию геноцида.

– Возможно, он был недоволен тем, что в сферу международного права вводится такое субъективное понятие, как «геноцид», не опирающееся на практику. По-видимому, он считал такой подход нереалистичным, неосуществимым. Отец ведь был прагматиком и всегда следил за тем, чтобы вовремя остановиться, не переступить черту.

– «Субъективное понятие» – поскольку эти преступления затронули и его собственную семью? – уточнил я.

– Он, вероятно, считал, что с концепцией геноцида Лемкин зашел слишком далеко.

– Слишком далеко – потому что эту концепцию трудно применить на практике?

– Да, именно. Мой отец был очень прагматичным человеком и беспокоился, захотят ли судьи иметь дело с такими вопросами, ведь суд не может решить все мыслимые проблемы.

Опасался ли его отец, что акцент на права групп отвлекает внимание от прав личности?

– Да, этот фактор тоже следует учитывать, – согласился Эли. Он сослался на седьмое издание «Международного права» Оппенгейма, вышедшее после войны: концепция геноцида в нем оценивается весьма невысоко. Эта концепция содержит множество «прорех, натяжек и вероятных рисков»: по мнению Лаутерпахта, она означала «отход» от защиты прав индивидуума.

В конце 1944 года Лаутерпахт сдал вычитанную корректуру своей книги о правах личности. К тому времени Леон поселился с женой и дочерью в освобожденном Париже, а Эли вернулся в Кембридж. Каждая из этих семей – точнее, то, что от них осталось, – воссоединилась.

46

В феврале 1945 года Черчилль, Рузвельт и Сталин встретились в Крыму, в Ялте, и приняли ряд важных решений. Европа будет разделена. Львов, который Красная армия освободила от немцев, останется в Украине под властью Советов, а не вернется в Польшу, как того хотели американцы{211}. Вождей Рейха признали преступниками и договорились предать их суду.

Три месяца спустя сражения в Европе закончились. 2 мая Гарри Трумэн, ставший президентом после смерти Рузвельта, поставил Роберта Джексона во главе команды обвинителей на суде над главными немецкими военными преступниками. Несколько недель спустя, 26 июня, в Сан-Франциско был подписан Устав Организации Объединенных Наций: правительства вошедших в ООН стран брали на себя новое обязательство – соблюдать «основные права человека», уважать «достоинство и ценность человеческой личности»{212}.

В июне издательство Колумбийского университета опубликовало книгу Лаутерпахта о Международной декларации прав человека{213}. В поддержку своей веры в новое международное законодательство он цитирует клятву Черчилля «вернуть на престол права человека», поместить в средоточие международного правового порядка защиту индивидуальной личности. В предисловии Лаутерпахт заявляет: главная цель – положить конец «всемогуществу государства». Отклики были в основном позитивными: «Убедительно – проницательно – захватывающе – богатство идей – прагматичное и реалистичное сочетание юридической теории с политическим знанием». Но нашлись и критики, усомнившиеся в том, что отныне «законы Джима Кроу и лагеря уничтожения» перестанут быть предметом исключительно национальной юрисдикции. Раздавались голоса, называвшие идеи Лаутерпахта опасными; кое-кто видел в них возвращение к давно забытым концепциям XVII века. «Лаутерпахт – отголосок прошлого, а не пророк будущего»{214}, – порой говорили и так.

Предлагаемый в книге проект Декларации подавался как «радикальное изменение международного права». Прецедентами, на которые можно было бы опереться, Лаутерпахт почти не располагал, за исключением довольно скромных попыток французского Института международного права (Institut de Droit International), идей Уэллса и нескольких создававшихся во время войны международных комитетов. Его проект состоял из девяти статей, утверждающих гражданские права (личную свободу, свободу вероисповедания, выражения мнений, собраний, неприкосновенность частной жизни, а также равенство и т. д.). Некоторые темы Лаутерпахт обошел молчанием, в том числе не включил в Декларацию запрет пыток и не упомянул дискриминацию женщин. Столь же поразительным задним числом кажется его подход к сегрегации цветных жителей Южной Африки и к «тяжелой проблеме практического лишения гражданских прав значительных слоев негритянского населения в некоторых штатах Америки»: он соглашался с «реальной политикой», необходимой для того, чтобы эти два государства согласились подписать Международную декларацию. Другие пять статей предлагаемой Декларации охватывали прочие политические права (участие в выборах, самоуправление, права меньшинств и т. д.) и, в ограниченном объеме, экономические и социальные права на работу, образование и социальную поддержку бедных, «невиновных в своем положении». Лаутерпахт не затрагивает права собственности – возможно, учитывая дувший с востока политический ветер и политические преобразования в самой Великобритании.

Создавая хартию ООН и думая о воплощении идей, изложенных в его книге, Лаутерпахт, естественно, приветствовал саму идею трибуналов по военным преступлениям и назначение Джексона главным прокурором. Американский судья обратился к нему за помощью. Они встретились в Лондоне 1 июля{215}, и началась работа над черновиком соглашения по созданию первого международного трибунала для суда над лидерами Германии. Но даже тогда, хотя Лемберг уже год как был освобожден из-под власти немцев, Лаутерпахт еще не имел сведений о судьбе своей семьи.

В конце июля, теплым воскресным вечером, Джексон выехал из отеля «Кларидж» в Мэйфере и направился в Кембридж на встречу с Лаутерпахтом. Джексону требовался ученый совет для разрешения проблем, стоявших перед союзниками; особенно это касалось обвинений, которые могут быть предъявлены подсудимым. Подобного прецедента в юридической практике не было, и в этом вопросе существовали «упорные и глубокие» разногласия между Советами и французами{216}.

По нескольким вопросам удалось достичь соглашения между державами-победительницами. Трибунал получает юрисдикцию над лицами, а не государствами, и подсудимым не будет позволено прикрываться авторитетом государства. Назначалось восемь судей, по два от каждой страны – главный и его заместитель. Также американцы, англичане, французы и Советский Союз назначали по одному прокурору.

Тем не менее оставались разногласия в процедурных вопросах. Кто будет допрашивать обвиняемых: судьи, как это принято во французском суде, или прокуроры, как в англо-американской традиции? Самым сложным оказался вопрос о списке предъявляемых обвинений, главным образом о формулировках статьи 6 Статута Международного военного трибунала – основного инструмента нарождающегося международного суда.

Советский Союз настаивал на трех обвинениях: агрессия, злодеяния против гражданских лиц в ходе агрессии и нарушение законов войны. Американцы к этим трем обвинениям добавляли еще два{217}: ведение незаконной войны и принадлежность к преступной организации – СС или гестапо. Джексон обратился к Лаутерпахту за помощью в поиске решения. Он опасался, что советские требования будут поддержаны французами. Джексон только что возвратился из Германии, где в том числе осматривал личные помещения Гитлера, а консервативная партия во главе с Черчиллем тем временем проиграла выборы лейбористам, которые проявляли симпатию к французам и Советскому Союзу. Джексон теперь беспокоился и о том, как бы новое британское правительство не оказалось на стороне Советского Союза. Вернувшись в Лондон 28 июля, он получил от англичан новые предложения по ведению суда – к вящему беспокойству Джексона, эти предложения были предварительно одобрены французами{218}.

Такие проблемы тревожили Джексона на следующий день на пути в Кембридж. Его спутниками были сын Билл, два секретаря и состоявший в штате американской миссии юрист. Джексон пригласил Лаутерпахта на ланч в «красивом старом деревенском кабачке» – возможно, в Гранчестере, – а затем оба направились на Кранмер-роуд. Был теплый летний день, они уселись в саду, на свежескошенном газоне, «гладком как теннисный корт, очень коротком»{219}. К радости Лаутерпахта, гости обратили внимание на окутывавший сад сладостный аромат. Пока они беседовали, из соседнего сада забрел чей-то ребенок, Рахиль подала чай и кофе. Подавался ли бисквитный торт «Виктория» из «Фицбиллиз» – об этом история умалчивает.

Джексон изложил свои проблемы. Французы и англичане уже высказались в пользу советского проекта, нужно было найти наилучший способ сформулировать эти обвинения. Лаутерпахт предложил в первую очередь внести формулировки обвинения в сам текст Статута – это указывало бы на готовность к сотрудничеству и помогло бы в плодотворной работе над законом.

Термин «агрессия» он советовал заменить словосочетанием «преступления против мира», а нарушения законов войны именовать «военными преступлениями»{220}. Такие формулировки помогли бы широкой аудитории понять, за какие именно действия судят обвиняемых, и это способствовало бы широкой поддержке и укреплению легитимности процесса. Джексон охотно согласился с этим предложением.

Далее Лаутерпахт предложил ввести в международное право новый термин, охватывающий злодеяния в отношении гражданских лиц. Именно по этому вопросу советские и американские юристы разделились, и именно тут у Лаутерпахта имелся личный интерес, хотя и не высказанный вслух. Теперь он мог выразить заветную свою мысль: нельзя ли назвать злодеяния, совершенные над гражданскими лицами (как отдельными людьми), «преступлениями против человечества»?

Аналогичная формулировка применялась в 1915 году, когда британцы и американцы обличали акции турецкого правительства против армян, но та декларация не имела юридически обязательной силы. Термин также встречался в трудах Комиссии объединенных наций по военным преступлениям{221}, но опять же без юридически обязательной силы. Джексону понравилась эта идея – она казалась практичной и открывала возможность продвинуться в подготовке обвинения. Он обещал подумать.

Позднее Джексон со всей своей свитой посетил Тринити-колледж, заглянул в огромную библиотеку, названную в честь Кристофера Рена, прогулялся в закрытых для посторонних садах колледжа. Деревья ему особенно понравились. А Кэтрин Файт, одна из юристов в этой группе, была очарована «задворками» и мостиками через реку Кем: «Самое прекрасное, что я видела в Англии»{222}, – писала она матери.

47

Вернувшись в Лондон, Джексон 31 июля разослал отредактированную версию Статута. Он использовал идеи Лаутерпахта и включил в текст новые определения. Так черным по белому впервые в истории были упомянуты как подсудные деяния «преступления против человечества». «Мы должны добавить эти слова, чтобы стало ясно: мы не оставим без разбирательства преследования евреев и других как в Германии, так и за ее пределами, как до начала войны, так и после ее объявления», – пояснил Джексон коллегам{223}.

Эта формулировка расширяла действие международного права. Она означала, что в суде будут рассматриваться действия Германии против ее собственных граждан (в том числе против евреев), совершенные до начала войны. Изгнание Леона из Рейха в ноябре 1938 года и все, что случилось с миллионами других людей до сентября 1939 года, попадало в эту рубрику. Отныне государство лишалось возможности обращаться со своими подданными как вздумается.

2 августа представители союзных держав собрались в надежде достичь окончательного компромисса. Сэр Хартли Шоукросс, новый британский прокурор, любитель потрепать оппонентам перья (а также «самый красивый из британских политиков»{224}), явился вместе со своим предшественником Дэвидом Максвеллом Файфом, чье присутствие требовалось для сохранения преемственности. Обсуждение статьи 6 с поправками Лаутерпахта вызвало ожесточенные споры и было отложено на конец заседания. Советский генерал Иона Никитченко выступал решительно против и требовал устранить эти пункты, поскольку они «усложняют дело». Его заместитель профессор Арон Трайнин «с теоретической точки зрения» одобрил эти формулировки, но все же считал их расплывчатыми. Нет, их следует убрать. Джексон упорно против этого возражал. Он считал такую классификацию полезной. Эти определения, предложенные выдающимся знатоком международного права, чье имя он отказался называть, «удобны». Они помогут общественности осознать разницу между теми и иными типами преступлений. А трибунал нуждается в общественной поддержке.

Советские представители уступили и согласились с тем, что преступления против человечества войдут в международное право и эта формулировка будет нацелена на защиту отдельных людей. Неделю спустя, 8 августа, был принят, подписан и опубликован окончательный текст. Исторический момент. Статья 6(с) наделяла трибунал властью судить отдельных лиц за преступления против человечества, а именно:

убийства, пытки, порабощение, депортации и другие, совершенные в отношении гражданского населения до или во время войны; или преследования по политическим, расовым или религиозным мотивам в целях осуществления или в связи с любым преступлением, подлежащим юрисдикции Трибунала, независимо от того, являлись ли эти действия нарушением внутреннего права страны, где они были совершены, или нет{225}.

Этот параграф следует читать очень внимательно. В особенности обратите внимание на точку с запятой после слов «до или во время войны», которая еще вызовет проблемы. Лаутерпахт признавал, что формулировка чрезвычайно широка, однако не думал, что злодеяния, совершенные до войны, смогут ускользнуть из-под юрисдикции трибунала. «Статья 6(с) этого соглашения – о преступлениях против человечества – несомненное нововведение», – пояснял Лаутерпахт британскому Министерству иностранных дел, но это осознанное нововведение, созидающее новую «и фундаментальную часть международного права». Отныне международное право утверждалось не только в качестве права, действующего между государствами, но и как «закон человечества». Преступающие его, в том числе руководители государства, не могли рассчитывать на иммунитет перед лицом «возмущенной совести мира»{226}.

Шоукросс пригласил Лаутерпахта в новое британское Управление по военным преступлениям, сменившее Комиссию Макнейра, и просил поучаствовать в подготовке процесса, помочь в подборе аргументов и формулировок. Лаутерпахт согласился. Несколько дней спустя он получил записку от Джексона с благодарностью за оказанное в Кембридже гостеприимство и «скрупулезный меморандум». Хотя не все ваши идеи удалось осуществить, писал Джексон, «каждая из них помогала нам прояснить собственную позицию». Джексон выражал надежду на дальнейшее сотрудничество: «Я еще не раз побываю в Лондоне и увижусь с вами»{227}.

Статья 6 Нюрнбергского статута была огромным профессиональным и интеллектуальным достижением, но вряд ли могла дать личное утешение. Уже четыре года – ни слова из Лемберга и Жолквы. «Отец почти ничего не говорит, – объясняла Рахиль сыну, – он не любит проявлять свои чувства»{228}.

48

Через несколько дней после того, как Статут был принят, кто-то обнаружил небольшое расхождение в переводах – ту самую проблему точки с запятой. Из-за нее в русском переводе получился несколько иной смысл, чем во французском переводе и английском оригинале. Поспешно было выработано соглашение: английскую и французскую версию привели в соответствие с русской. Это было сделано 6 октября{229}, когда точка с запятой во всех версиях была заменена просто запятой.

Последствия такого решения были немаловажны. Точка с запятой указывала, что преступления против человечества, совершенные до начала войны, также подпадают под юрисдикцию трибунала, а заменившая ее запятая предполагала иное прочтение: довоенные события выводились из-под юрисдикции трибунала. Если преступления против человечества увязываются исключительно с войной, то за прежние действия наказание не предусматривается. Соответствовало ли это намерению законодателя и таков ли в самом деле смысл статьи – предстояло решать судьям.

Через несколько дней после исчезновения точки с запятой Шоукросс пожаловался Лаутерпахту еще на одну проблему: как сформулировать обвинения против конкретных подсудимых. Союзникам «с огромным трудом» давалось составление обвинительного акта, и текст этот «никак не удовлетворял» Шоукросса: «Некоторые пункты в нем едва ли выдержат суд истории, да и внимательный юридический анализ не пройдут». Возможно, Шоукросс подразумевал внезапное появление в обвинительном акте нового термина «геноцид». Его добавили в последний момент по настоянию американцев и вопреки упорному сопротивлению англичан. Лаутерпахт этого не допустил бы. «Выжмем все, что сможем, из этого не слишком удачного документа»{230}, – призывал Шоукросс Лаутерпахта.

Процесс должен был начаться в нюрнбергском Дворце правосудия в ноябре 1945 года. Союзники выявили двадцать четыре главных обвиняемых, включая Германа Геринга (вице-канцлера при Гитлере), Альберта Шпеера (министра вооружений и оборонной промышленности) и Мартина Бормана (личного секретаря фюрера).

Седьмое имя в этом списке, вероятно, привлекло внимание Лаутерпахта: Ганс Франк, генерал-губернатор оккупированной Польши, территории, включавшей Лемберг и Жолкву.

«Если бы вы смогли присутствовать на первых заседаниях, – писал Шоукросс Лаутерпахту, – вы бы нам существенно помогли». Работа не оплачивалась, но издержки обещали компенсировать.

И Лаутерпахт вновь принял приглашение.

III. Мисс Тилни из Нориджа

49

– Кто такая мисс Тилни? – спросил я маму.

– Понятия не имею, – без особого интереса сказала она.

Потом уточнила:

– Думаю, это она привезла меня из Вены в Париж летом 1939 года.

И утверждала, что больше ничего не знает. Про мисс Тилни ей сказал Леон спустя много лет после этой поездки: «Pas important». Не важно.

Насколько я мог понять, мисс Тилни забрала годовалую Рут у ее матери. Передача ребенка с рук на руки состоялась на Западном вокзале в Вене. Рита попрощалась с дочкой, мисс Тилни с младенцем отправились в Париж. Какая тяжелая минута для матери! На Восточном вокзале Парижа малышку встретил отец. Мисс Тилни оставила ему свой адрес, записанный карандашом на обрывке бумаги. Au revoir. Больше они не встречались.

– Получается, она спасла твою жизнь?

Мама кивнула.

– И ты не пыталась выяснить, кто она, повидать ее, выяснить что-то еще, поблагодарить?

– Нет.

– Ты не хотела узнать, почему она это сделала?

– Нет.

50

Способ, которым моя мать в год и три дня от роду выбралась из оккупированной немцами Вены, был, конечно, таинственным и странным. Я понимал, почему она предпочитает об этом не вспоминать.

Уже не осталось живых свидетелей, знающих подробности этой истории, и я располагал немногими «уликами». Сохранился паспорт, выданный моей матери в декабре 1938 года, – три выцветшие визы, в том числе свастики. Одна печать, 4 мая 1939 года, разрешала однократный выезд из Вены с правом возвращения. Два с половиной месяца спустя, 22 июля, в австрийском городе Фельдкирх на границе со Швейцарией (к востоку от Цюриха) поставлена выездная виза. Въездная виза, éntrée, проставлена на следующий день уже во Франции. На обложке паспорта красуется свастика, но красная буква J отсутствует. Девочка не мечена как еврейка.

Рита осталась в Вене. Это обстоятельство всегда тревожило мою мать и вызывало вопросы о причинах, по которым Рита решила – если это был ее выбор – отпустить крошечную дочь одну в Париж. Безвыходность или осознанное решение? Ответ «безвыходность» казался привлекательнее.

Кроме паспорта оставался лишь один след – пожелтевший клочок бумаги, так терпеливо дожидавшийся меня в бумагах Леона. Сложенный пополам листок размером не более двух квадратных дюймов, на одной стороне которого карандашом были уверенно выведены слова: «Мисс Э. М. Тилни, “Менука”, Блю-белл-роуд, Норидж, Angleterre». Никакого сообщения, только имя и адрес.

Два года эта желтая полоска бумаги висела над моим рабочим столом. Время от времени я на нее поглядывал, гадая, где и кем это было написано и что побудило мисс Тилни предпринять столь опасное путешествие – если она действительно его совершила. Раз Леон хранил этот клочок до конца жизни, шесть десятилетий, за этим могло скрываться что-то для меня существенное.

Норидж находится в ста милях к северо-востоку от Лондона, за Кембриджем, около Норфолк-Бродс. Дома под названием «Менука» – название явно английское, среднего класса – я не сумел отыскать.

Паспорт Рут Бухгольц. 1938

Я обратился к телефонному справочнику Нориджа и к переписи населения начала ХХ века. К моему удивлению, нашлось пять женщин по фамилии Тилни с инициалами Э. М. Двух можно было сразу списать со счетов в силу их возраста: Эдна Тилни тогда была слишком молода (родилась в 1924 году), а Эдит Тилни – слишком стара (родилась в 1866-м). Оставалось три варианта:

1. Э. М. Тилни, родилась в 1915 году в соседней деревне Блофилд.

2. Элси М. Тилни, родилась в 1893 году, в общенациональной переписи 1901 года указан возраст семь лет, проживала с родителями на Глостер-стрит, 95, Норидж.

3. Эдит М. В. Тилни, без даты рождения, в 1940 году вышла замуж за мистера Хилла.

В телефонном справочнике значилась Э. М. Тилни в Блофилде. Если это она, то ей должно было сравняться 95 лет. Я несколько раз набирал номер и наконец сумел поговорить с Десмондом Тилни (у него был чудесный норфолкский акцент).

– Моя сестра Элси Мэй умерла три года назад, – печально сообщил он.

Не ездила ли она в Вену в 1939 году?

– Не знаю, никогда о таком не слышал.

Он обещал поспрашивать и перезвонил через два дня, разочарованный: до войны его сестра не бывала за границей.

Я занялся Элси М. Тилни, 1893 года рождения. Согласно общенациональной переписи, в 1901 году она жила в отдельном доме с отцом Альбертом (продавцом канцтоваров), матерью Ханной и четырьмя братьями и сестрами.

Это имя и дата рождения дважды встретились мне в интернете. 1 января 1960 года женщина с тем же именем и того же возраста сошла в порту Саутгемптон с корабля «Стирлинг Касл» (компания «Юнион Касл»), прибыв из Дурбана в Южной Африке. В корабельной декларации мисс Тилни, Элси Мод, записана как «миссионер», вернувшаяся из Басутоленда. Четырнадцать лет спустя, в октябре 1974 года, женщина с тем же именем и того же возраста умерла в округе Дейд, Флорида.

Сайт, на котором сообщалось о смерти этой женщины, предлагал за шесть долларов узнать ее почтовый индекс. За шесть долларов я получил пять цифр и город: 33134, Майами. Поиски по фамилии и индексу обнаружили еще нескольких Тилни в округе, двое из них умерли в 1974 году – кроме Элси, еще Фредерик (так, согласно переписи 1901 года, звали младшего брата Элси Мод). Найдя в телефонном справочнике Майами еще нескольких Тилни, проживающих в том же районе, я позвонил первой из них, Джермейн.

51

– Да, я знала Элси Тилни, – коротко ответила мне Джермейн. Элси приходилась тетей ее покойному мужу, она была старшей сестрой ее свекра доктора Фредерика Тилни. Со дня ее смерти прошло сорок лет, и Джермейн мало что могла рассказать о «тете Элси», «настоящей леди», которая вошла в их жизнь в середине 1960-х.

Она занималась миссионерской работой с евангельскими христианами, а под старость перебралась во Флориду к брату. «Была тихой, замкнутой, очень правильной». Иногда присутствовала на семейных ужинах, чаще всего по воскресеньям.

Фотографии у Джермейн не было, и она мало что знала о молодости мисс Тилни, только то, что у нее в Норидже тоже был брат, проповедник по имени Альберт, и что она ездила миссионером в отдаленные края земли. «Кажется, в Северную Африку», – прикидывала Джермейн. Как она ни искала, никакой информации о жизни тетушки в военную пору и конкретно о поездке в Австрию не нашла. Тема войны вообще не затрагивалась, поскольку Джермейн имела немецкие корни.

– С самого начала мой муж Роберт собрал всю семью и заявил, что о войне мы говорить не будем, – пояснила Джермейн.

Во время войны ее свекор со свекровью принимали у себя британских солдат, временно находившихся в Майами.

Джермейн уточнила, что мне известно о брате мисс Тилни Фредерике.

– Ничего, – признался я.

А он прожил интересную жизнь, сказала она. Он приехал в Америку в 1920-х, «стал знаменитым бодибилдером, и это он открыл Чарльза Атласа, он с ним дружил».

Джермейн дала мне ссылку на автобиографию Фреда «Молодость в 73 года и далее»{231}. Я отыскал эту книгу с фотографией Фреда (впоследствии подарил ее маме на 73-летие). В книге описано бедное, тяжелое детство в Норидже с авторитарным отцом (тоже проповедником), а затем многолетняя дружба и совместная работа с Чарльзом Атласом.

Джермейн адресовала меня к своему племяннику Джону. Единственный наш телефонный разговор оборвался то ли случайно, то ли умышленно, этого я не понял. И все же он дал мне бесценный ключ.

– Элси Тилни ненавидела немцев, – внезапно и без всяких пояснений заявил Джон. – Ненавидела их до глубины души.

Что-то случилось во время войны? Подробностей он не помнил.

Вырисовывались лишь общие очертания биографии мисс Тилни: она выросла в семье проповедников, отправилась миссионером в Южную Африку, ненавидела немцев, последние годы прожила в Коконат-Гроув, Майами. Я закинул невод в архивы африканских миссий (архивы оказались более многочисленными и увлекательными, чем я себе представлял) и в итоге вышел на библиотеку Университета Витватерсранда. Там нашлись документы о деятельности мисс Тилни в Южной Африке после войны, а также несколько написанных от руки писем{232}.

Я сравнил почерк с надписью на моем клочке бумаги. Они были идентичны. Евангелический миссионер и мисс Э. М. Тилни с Блю-белл-роуд оказались одной и той же леди. В письмах проступал сильный характер, из них я узнал кое-что о жизни мисс Тилни в Португалии, а до того – во Франции, и потому обратился к французским архивам. Там нашлось еще одно письмо, единственное, от февраля 1942 года, написанное французским офицером некоему Отто Ландхаузеру, коменданту Фронтшталага 121, то есть лагеря для военнопленных в курортном городе Виттель. Речь шла о двадцати восьми интернированных женщинах, которых немцы хотели обменять на соотечественников, находившихся в британском плену. В списке женских имен – «Элси М. Тилни, г. р. 1893»{233}, подданная Великобритании, интернированная немцами в лагерь под Виттелем.

Джермейн ранее говорила мне о брате Элси, Альберте Тилни, и это открывало еще один путь поиска. Альберт, как выяснилось, сотрудничал с Суррейской часовней в Норидже, основанной Робертом Говеттом, выпускником оксфордского колледжа Вустершир. Говетт учредил эту часовню, желая как можно вернее следовать Писанию. Проповедник, по его мнению, должен был обладать тремя качествами: логикой («бесстрашно следовать за мыслью до ее рационального обоснования»), независимостью (отвергнуть «обычные доктрины постреформационного протестантизма») и простотой (применять «прямой и простой язык, который всякий может уразуметь»{234}). Я прочел опубликованную в 1954 году, к столетию часовни, брошюру{235}, в которой упоминалась также и созданная в 1903 году миссионерская группа. Там перечислялись все миссионеры, в том числе та, которая отправилась из Нориджа в Алжир в 1920 году, и прилагалось размытое черно-белое фото. На снимке – целеустремленная молодая женщина, сильные черты лица, волосы зачесаны на лоб, простое элегантное платье. После двух лет поисков я смотрел в лицо мисс Элси Тилни.

Элси Тилни. 1920

52

Суррейская часовня оказалась живой и действующей общиной в самом сердце Нориджа. Я написал по электронной почте ее нынешнему пастырю Тому Чэпмену и уже через час получил ответ: проповедник восхищался «потрясающим исследованием» и выражал надежду, что это действительно «та самая Элси Тилни!». Он переслал мое письмо доктору Розамунде Кодлинг, хранительнице общинного архива. На следующее утро я получил письмо уже от мисс Кодлинг, которая была «практически уверена», что их мисс Тилни и моя – один и тот же человек.

Доктор Кодлинг тут же обнаружила брата мисс Тилни, проповедника Альберта, и сообщила мне про один из его трактатов, «Верующие и их суждение» (Believers and Their Judgment), который в свое время можно было заказать у «мистера А. Дж. Тилни, Холл-роуд, 66, 6 п. за дюжину, 3 ш. 6 п. за сотню, пересылка бесплатно»). Последовали и другие упоминания о мисс Тилни из бюллетеня часовни. Она стойко противилась модернизму, пояснила доктор Кодлинг. А сфера работы мисс Тилни описывалась кратко и выразительно одним словом: «Евреи».

Через пару недель я отправился в Норидж – в первый раз; за ним последовали другие. Доктор Кодлинг очень хотела принять участие в поисках, поскольку и она сама, и другие члены общины впервые услышали ту историю, с которой я к ним обратился, и были в восторге от того, что появился сын «спасенной еврейки». Меня очень тепло приняли пастор и доктор Кодлинг, которая привела на нашу встречу Эрика, одного из самых старых членов конгрегации. Эрик помнил мисс Тилни, «красивую молодую женщину с мелодичным голосом». Он заговорил об этом чуть шутливо:

– Обычно же считается, что миссионерки некрасивые, так? – И поинтересовался, вышла ли она в итоге замуж (никаких документов на этот счет не нашлось).

Эрик припомнил, как мисс Тилни в воскресной школе рассказывала детям об Африке, об экзотических, неведомых краях.

– У нас висела карта Британской империи, но мы понятия не имели об африканских культурах и народе, о том же исламе, – пояснил Эрик. – Все знания об Африке мы получили от нее благодаря фотографиям, которые она привезла с собой, картинам, которые она рисовала.

По его словам, особенно «страстно» мисс Тилни говорила об Алжире. То было в середине 1930-х.

Доктор Кодлинг проводила меня в архив Суррейской часовни, хранящийся в городском архиве Нориджа{236}. Полдня мы перерывали огромный массив документов в поисках следов деятельности мисс Тилни. И многое отыскалось: она вела интенсивную переписку. А также – проницательный и владеющий языком наблюдатель – писала короткие статьи в различные евангелические журналы. Если Европа смирилась с фашизмом и антисемитизмом, то мисс Тилни избрала другой путь. Архивные материалы ясно указывали, что она жила в Париже весной 1939 года, когда в этот город приехал Леон.

С февраля 1903 года, то есть с десяти лет, Элси состояла в Суррейской общине, а в 1920 году отправилась с миссией в Алжир и Тунис и проработала там более десяти лет. В ноябре 1927 года мисс Тилни жила в городке Набул на средиземноморском побережье Туниса и работала вместе с мадам Гамати. Она описывала визиты в еврейские дома и то, как ее «великолепно» принимали{237}, когда она пыталась спасти евреев и привести их к Иисусу (об успехах на этом поприще не сообщается). Летом 1929 года она присутствовала на летней конференции Северо-Африканской миссии в Борнмуте. Кто-то сделал групповой снимок, на котором мисс Тилни держит на руках малыша, – одна из очень немногих ее фотографий, какие мне довелось увидеть{238}.

В 1930-х годах она посвятила свои усилия евреям, присоединившись к миссии Милдмей. Прощальный адрес от Суррейской часовни начинался девизом из послания апостола Павла, которым руководствовалась эта деятельность: «Прежде всего иудеев»[12]. Мисс Тилни постоянно общалась с настоятелем часовни Дэвидом Пэнтоном и вдохновлялась его статьями в издаваемой им газете «Заря» (The Dawn). Весьма вероятно, что она прочла и отклик Пэнтона на статью в «Таймс» 25 июля 1933 года по поводу речи Гитлера (эту речь, скорее всего, читал и Лаутерпахт в Криклвуде) – ту самую статью, в заголовок которой была вынесена цитата «Сражаясь против евреев, я выполняю работу Господа». Пэнтон осудил «антисемитское неистовство» фюрера как иррациональное и безумное, как ненависть «чисто расовую и фанатическую», безо всяких религиозных оснований. Взгляды Гитлера «никак не соотносятся с характером или поведением конкретных евреев», писал Пэнтон. Статья, видимо, нашла отклик у мисс Тилни, жившей тогда в Тунисе, на острове Джерба. Год спустя, весной 1934 года, она переехала во Францию и занялась новой деятельностью – «миссией среди еврейского народа в Париже»{239}.

К октябрю 1935 года мисс Тилни прочно обосновалась в Париже. Издаваемые часовней «Записки миссионера» сообщали о статье в другом периодическом издании, «Вера и труд» (Trusting and Toiling), где описывается счастливое спасение мисс Тилни от серьезной опасности: она шла вдоль широкой улицы и ступила с тротуара на проезжую часть – «какой-то джентльмен успел выдернуть ее почти из-под колес автомобиля». Самое интересное – повод для радости и ликования – спаситель оказался «ЕВРЕЕМ!»{240}.

В 1936 году мисс Тилни переехала в парижский дом, принадлежавший Северо-Африканской миссии. Она блестяще владела французским и арабским и посетила парижскую мечеть. Само здание ее не привлекло, ибо в нем проповедовалось «учение, отрицающее Евангелие», однако мисс Тилни угостилась превосходным кускусом и воспользовалась возможностью для тихой молитвы и свидетельства (вручила Евангелие от Луки «искренне обрадовавшемуся» официанту из Туниса). Она описала внутреннее убранство мечети и «экзотическую прелесть цветов, листвы и фонтанов внутреннего залитого солнечным светом двора», но чувствовала «как грустно, грустно», что все здесь «гласит об упорном отрицании нашего Господа»{241}.

1936 и 1937 годы мисс Тилни делила между Парижем и Габесом, где ее работа определялась главным образом эпидемией тифа: она посещала арабов в карантине, ухаживала за «милой и напуганной старой еврейкой», но и в этой беде умела различить светлую сторону, поскольку эпидемия «открыла двери во многие еврейские и мусульманские дома» и миссионерке довелось, например, видеть «еврейского мальчика… усердно читающего Евангелие от Матфея». В Париже она сотрудничала с баптистской церковью на авеню дю Мэн в 14-м округе. «Я имела честь помогать еврейским беженцам из Германии и быть свидетельницей их страданий»{242}, – писала она друзьям в Норидж.

В сентябре 1937 года, снова в Париже, она опрашивала в баптистской церкви еврейских беженцев из Германии и Австрии, помогая дьякону Андре Франклу, парижскому представителю Американского совета миссий к евреям (American Board of Missions to the Jews), – Франкл, внук венгерского раввина, родившийся в 1895 году, крестился и в 1914 году сражался в рядах австро-венгерской армии на Восточном фронте, как и старший брат Леона Эмиль. Мисс Тилни сообщала, что пастор баптистской церкви мсье Венсан «нараспашку открыл свою церковь и свое сердце еврейскому народу». Она выступала на собраниях в пользу евреев, работала с беженцами и участвовала в опросах, которые требовались для определения необходимой помощи{243}. В январе 1939 года, когда Леон приехал в Париж, мисс Тилни по-прежнему работала в баптистской церкви, и, вероятно, там она с ним и познакомилась, когда Леон обратился за поддержкой. О деятельности мисс Тилни время от времени сообщалось в «Вере и труде», там же можно было прочесть о тяжелой ситуации во Львове: «В Польше антисемитские погромщики напали на еврейских студентов Львовского университета»{244}.

Баптистская церковь на авеню дю Мэн стала прибежищем для изгнанников из Австрии и Германии – в их числе были ученые, врачи, многих поддерживала Служба помощи беженцам (Service d’Aide aux Réfugiés). В церкви ежедневно кормили сотни таких бедолаг, как Леон. Собрания в вечер пятницы «были особенно трогательны, поскольку большую часть присутствовавших составляли еврейские изгнанники из Германии, Австрии и Чехословакии»{245}. Семьдесят лет спустя я провел полдня в баптистской церкви с ее нынешним настоятелем Ришаром Желеном. Он поделился архивными материалами, в том числе информацией о частых крещениях евреев, которые надеялись таким образом уберечься от надвигающейся опасности. В архиве сохранилось много сведений о помощи, которую церковь оказывала еврейским беженцам и их детям, и несколько книг, описывающих славный труд Анри Венсана. Я не нашел упоминаний Леона или мисс Тилни, но несколько фотографий еврейских беженцев из Австрии и Германии произвели на меня сильное впечатление. На одной из них в преддверии храма сидела группа людей, «испытывающих трудности и ждущих, чтобы их приняли»{246}. Я представил себе в этом помещении Леона – безденежного, притихшего, одинокого в Париже.

15 июля 1939 года «Вера и труд» сообщает, что мисс Тилни работает в Париже. Неделю спустя она, подвергаясь некоторому риску, отправилась в Вену, чтобы на Западном вокзале забрать маленького ребенка. Она встретилась с Ритой, и та доверила ей свою годовалую дочку. От мамы я знаю, что, как рассказывали в семье, Рита пришла на вокзал вместе с сестрой Леона Лаурой – та привела своего единственного ребенка, одиннадцатилетнюю Герту, которая тоже должна была отправиться в Париж с мисс Тилни. В последний момент Лаура отказалась отпустить дочь, не смогла с ней расстаться. Решение понятное и все же трагическое: в октябре 1941 года Герта вместе с матерью была депортирована в гетто Лицманштадта (Лодзи). Несколько месяцев спустя обе они были убиты.

Мисс Тилни вернулась в Париж только с одним ребенком. На Восточном вокзале ее встретил Леон. Не знаю, как он благодарил ее, не знаю, виделись ли они еще хоть раз. Она записала свое имя и адрес на клочке бумаги, отдала ему, и они разъехались – каждый в свой район Парижа.

53

На этом я мог бы закончить поиски мисс Тилни, но хотелось выяснить, что было дальше и почему она сделала это, чем вдохновлялись ее дела милосердия. Она находилась в Париже и месяц спустя, когда началась война, работала в Северо-Африканской миссии и надеялась получить французское удостоверение личности (carte d’identité), что позволило бы ей остаться во Франции. Охват ее работы был широк, она всячески старалась помочь «своим еврейским подопечным»{247}, с которыми у нее сложились близкие отношения. Часто мисс Тилни ездила в Гавр и другие французские порты – пожелать счастливого пути своим «подопечным», отправляющимся в Америку.

В июне 1940 года немецкая армия вошла в Париж. Мисс Тилни оказалась отрезана от внешнего мира на несколько месяцев. Молчание встревожило ее друзей, заметки «Веры и труда» призывали молиться за мисс Тилни и за тех, «чья участь нынче горше прежнего»{248}. Часовня взялась собирать фонд ей в помощь, огромную сумму в десять фунтов, но деньги прибыли только через год, а до тех пор мисс Тилни выручала лишь поддержка американского посольства. В сентябре 1940 года она наконец сообщила, что была больна, выздоравливает, радуется солнечным дням, разгребает долги и «постоянно думает о родных и друзьях, особенно с Суррей-роуд»{249}.

Члены общины так встревожились, что обратились к лорду Галифаксу, министру иностранных дел, но безрезультатно. Архив скупо сообщает, что лорд Галифакс «свидетельствует всем свое почтение, но более ничего сделать не может»{250}. И снова молчание. Находившиеся во Франции граждане вражеских стран были интернированы; в начале 1941 года мисс Тилни, как и сотни других британских женщин, отправили в военные бараки Безансона. В мае ее перевели во Фронтшталаг 121 в Виттеле, курортном городе восточной Франции, и поселили в превращенном в тюрьму «Гранд-отеле» (теперь он входит в сеть «Клаб Мед»). Там она провела четыре года{251}.

В феврале 1942 года англичане и немцы пытались договориться об обмене пленными, но из этого ничего не вышло. Суррейская часовня отправила мисс Тилни еще два фунта на лечение зубов, а в начале 1943 года пришли тревожные известия: она страдала от недоедания. Сама она писала коротко, в основном о том, как «напряженно ждет наступления мира»{252}. В третью годовщину ее заключения начались новые, грозные события. До тех пор две с половиной тысячи иностранок находились в десяти зданиях отеля, отделенных от курорта трехметровой оградой с колючей проволокой поверху. В основном это были женщины из Великобритании, Канады и Соединенных Штатов, но в апреле 1943 года прибыла группа из четырехсот евреев – в нее входили и женщины, и мужчины, и дети{253}. По большей части их отправили сюда из варшавского гетто, поскольку у них были паспорта южноамериканских стран. Эти люди рассказывали чудовищные истории о массовых убийствах. Мисс Тилни, работавшая в комендатуре своего лагеря с анкетами и архивами, услышала от вновь прибывших, что комендант Ландхаузер получил от Алоиза Бруннера и Адольфа Эйхмана приказ собрать всех удерживаемых в Виттеле варшавских евреев и депортировать их на восток. Их паспорта отныне считались поддельными{254}.

В январе 1944 года комендант Ландхаузер перевел варшавских евреев из отеля «Провиданс» в отель «Бо Сит», отделенный от основной территории. Это вызвало в лагере большие волнения. В марте первая группа варшавских евреев, 169 человек, была погружена в поезд{255} (транспорт № 72), направлявшийся в Аушвиц. В этой группе находился и поэт Ицхак Кацнельсон; он спрятал бутылку с последними своими стихотворениями на территории лагеря, и впоследствии они были найдены. Одно из стихотворений получило широкую известность – «Песнь об убиенном еврейском народе»{256}.

Нельзя сказать, что сопротивление вовсе отсутствовало. Несколько варшавских евреев совершили самоубийство с помощью яда или выпрыгнув из окон верхних этажей отеля. Другие пытались бежать, в том числе юный Саша Кравец, обратившийся за помощью к своей учительнице английского языка мисс Тилни. Об этом я узнал из книги «Софка: автобиография принцессы», которую написала другая заключенная того же лагеря, Софка Скипвит (счастливое совпадение: она оказалась двоюродной бабушкой моего лондонского соседа). В этой книге рассказывается об исчезновении Саши Кравца незадолго до отправки поезда в Аушвиц: «Мы подозревали, что к этому была причастна мисс Тилни, средних лет женщина, работавшая в комендатуре и очень любившая Сашу»{257}.

Софка Скипвит угадала. Мисс Тилни прятала Сашу Кравца более полугода, до 18 сентября 1944 года, когда явились американские войска. «Только после освобождения лагеря выяснилось, что все это время он жил у нее в ванной», – писала Софка{258}. Другой заключенный сообщил брату мисс Тилни Альберту, что его сестра «о себе заботилась в последнюю очередь», что она сохранила отобранные паспорта и «с огромным риском для себя… шестнадцать недель прятала молодого еврея, приговоренного к отправке в лагерь уничтожения в Польше. Кто-то из заключенных выдал ее немцам, но, к счастью, обвинил в укрывательстве девушки – обвинение, которое она могла опровергнуть»{259}. Другой заключенный сказал Альберту, что спасение Саши Кравца было одним из «наиболее отважных деяний в пору этой войны», что ему не доводилось видеть женщину «столь храбрую, усердно работающую и не щадящую себя в добрых делах». Мисс Тилни, подытожил он, «едва ли не самый смелый человек, кого я видел в жизни»{260}.

После освобождения мисс Тилни еще долго оставалась в Виттеле: сначала она сотрудничала с Шестой армией США, затем получила должность «секретаря и администратора»{261} отеля «Эрмитаж», где разместилась база отдыха Седьмой армии США (и там ее тоже признавали умным и добросовестным, верным своему долгу и думающим сотрудником). Затем она вернулась в Париж, в баптистскую церковь на авеню дю Мэн, привезла из имущества других заключенных то, что удалось сберечь. И наконец мисс Тилни уехала с миссией в Южную Африку и провела там большую часть 1950-х годов. Выйдя на пенсию, она перебралась во Флориду в Коконат-Гроув, поближе к брату Фреду (еще один колоритный персонаж: в 1955 году судья в Майами вынес ему приговор за «мошенничество с помощью почты» и запретил дальнейшую продажу «напитка бодибилдера» под маркой ViBeIon, состоявшего из пивных дрожжей с овощным ароматом).

– Здесь, в Коконат-Гроув, они держались вместе, – пояснила Джермейн Тилни. – Доктор Тилни, мистер Атлас и Элси.

Мисс Тилни умерла в 1974 году, ее бумаги пропали. Я не смог даже отыскать ее могилу и обратился к специалисту по некрологам из «Майами Геральд». Та сумела установить, что мисс Тилни была кремирована и ее прах был развеян над заливом Бискейн, на атлантическом побережье Южной Флориды.

По всей видимости, она так никому и не рассказала о поездке в Вену или о своей деятельности в Виттеле – ни в Суррейской общине, ни родственникам во Флориде.

54

Мало кто из упоминавшихся Софкой заключенных еще был жив, но мне удалось разыскать Шулу Троман, художницу девяноста лет. В Виттеле она провела три года, до освобождения в 1944-м, а теперь жила в бретонской деревеньке Плумильо, поблизости от Атлантического океана. Мы договорились о встрече в Париже, в округе Марэ, в «У Марианны» – ее любимом ресторане на улице Розье. Дама явилась в ярко-красном костюме, на лице сияла улыбка, энергия била из нее фонтаном. Восхищение и любовь с первого взгляда – вот что я ощутил при виде Шулы, и это впечатление сохранилось навсегда.

В Виттель она попала в результате канцелярской ошибки. Живя во французской деревне, она подала заявление на carte d’identité, и местный чиновник, увидев в свидетельстве о рождении Британскую Палестину (отец Шулы перебрался туда из Варшавы в 1923 году), записал девушку британской подданной, а Шула не стала его разубеждать. Впоследствии она вынуждена была надеть желтую звезду, и случайно доставшееся Шуле британское гражданство спасло ей жизнь, когда немцы схватили ее в Париже.

Весной 1941 года ее отправили в Виттель, разместили на шестом этаже «Гранд-отеля».

– Большой номер с видом во двор, практически люкс, с ванной, – жизнерадостно вспоминала она.

Да и в целом пребывание в лагере было не так уж страшно, хотя случались трудные времена, особенно когда в 1943 году прибыли евреи из варшавского гетто с их «немыслимыми» историями. Шула училась рисованию у молодого лихого англичанина Морли Тромана, влюбилась в него, после освобождения они поженились. Шула вошла в тот литературный и политический круг, где находились и Софка Скипвит, и ближайшая ее подруга Пенелопа (Лопи) Брирли.

Моя собеседница показала свою совместную фотографию с Лопи, на обороте была строка из стихотворения Шарля Вильдрака. Une vie sans rien de commun avec la mort, «У жизни нет ничего общего со смертью», – надписала Пенелопа.

Порой они ставили озорные спектакли, на которых бывала и мисс Тилни, – в том числе «Вечер восточной песни».

– Это было чудесно, – вспоминала Шула, глаза ее разгорелись. – В первом ряду сидели почетные гости, в самом центре – комендант Ландхаузер, по бокам – гестаповцы. Мы не предоставили им либретто, они понятия не имели, что мы поем. Одна песня им особенно понравилась, там были слова: «Да здравствует народ Израиля! Израиль будет жить вечно!» Мы пели на иврите, и они не могли ничего понять. Весь первый ряд встал, аплодировал нам, кричал «браво», на бис вызывал. Это было так здорово.

Она расхохоталась.

– Мы распевали во весь голос, они аплодировали изо всех сил. А еще веселее стало, когда они выяснили-таки слова. И на будущее нам запретили спектакли!

Шула с симпатией говорила и о Ландхаузере, хозяине отеля, который был назначен комендантом лагеря. В Первую мировую войну он попал в плен и оказался в Англии.

– Он хорошо относился к английским заключенным, все равно, христиане они были или евреи, – пояснила Шула. – Когда нас освободили, он вручил мне свою визитку и звал в гости.

Почти сразу Шула обратила внимание на странную англичанку, старую деву – ее имя она произносила как «мисс Тилней», – к ней она относилась настороженно.

– Мисс Тилни работала в комендатуре с документами и личными делами интернированных; я ее боялась, подозревала в чем-то.

Это была женщина без возраста, седая, «очень тощая», «ушедшая в себя»; она держалась в стороне и была глубоко религиозной. Шула считала ее rétrécie – «напряженной, зажатой» – и думала, не служит ли англичанка доносчицей. Шулу это особенно беспокоило, потому что она рассчитывала скрыть свое еврейское происхождение. Но внезапно летом 1941 года ее отношения с мисс Тилни изменились:

– Я шла по коридору, а навстречу мне – мисс Тилни. Я занервничала, потому что знала, что она работала в комендатуре, и не хотела с ней иметь дело. И чем ближе она подходила, тем сильнее я нервничала. Но тут случилось нечто очень странное: подойдя ко мне, она упала на колени, схватила меня за руку и поцеловала ее. Я застыла, estomaquée – совершенно ошеломленная, – не зная, как поступить, что сказать. Мисс Тилни произнесла: «Я знаю, вы из того народа, который спасет мир, вы из народа избранного».

Шула (справа) и Лопи Брирли. Виттель. 1943

Шула поглядела на меня – мы сидели друг напротив друга за ресторанным столиком.

– Вы понимаете, как она меня напугала? Вот она я, – пояснила Шула, – надеюсь, что никто не узнает мой секрет, что на самом деле я еврейка, а не англичанка. Вы можете себе представить, как это было опасно, какие последствия могло иметь?

Она боялась, что ее переведут в разряд лиц без гражданства, а это означало депортацию в лагерь.

– А дальше мисс Тилни сказала: «Не бойтесь, я буду о вас заботиться. Я все сделаю, чтобы вас защитить». Это было так странно. Для всех остальных быть евреем казалось несчастьем, и только мисс Тилни считала это особой привилегией.

Помолчав, Шула подытожила:

– Она противостояла тем временам.

С тех пор мисс Тилни присматривала за молодой женщиной. А после освобождения Шула узнала, как англичанка спасла Сашу Кравца.

– Мы стояли во дворе отеля, свободные, растерянные, как бы на ничейной земле, под контролем англичан. Моя подруга Кролик (Мадлен Штейнберг) так горевала, когда евреев увезли в другой лагерь, а оттуда в Аушвиц. Мы думали, что забрали и Сашу. И вдруг, полгода спустя, он среди нас во дворе – очень бледный, измученный, полубезумный. Он вел себя как одурманенный наркотиками, но он был жив, спасся благодаря мисс Тилни. Потом мы узнали, как она это сделала: велела ему предупредить ее, когда будут отправлять евреев. И он подал знак, а она вызвала его к себе, и он явился, переодетый женщиной.

Шула помолчала и тихо добавила:

– Вот что сделала мисс Тилни.

И заплакала, приговаривая: «Une femme remarquable»[13]. Слова ее были едва слышны.

55

Розамунда Кодлинг из Суррейской часовни организовала мне встречу еще с одним членом общины, тоже помнившим мисс Тилни. Грейс Уэзерли приближалась к девяноста годам и поначалу отказывалась общаться со мной, потому что не доверяла юристам. Но в итоге ее удалось уговорить, и мы встретились после утренней воскресной службы. Она выделялась в толпе: сильные черты изборожденного морщинами лица, яркие блестящие глаза, чудесные снежно-белые волосы.

Да, она помнила мисс Тилни, как та приходила к ним в воскресную школу в начале 1930-х, когда приезжала из Африки.

– Я лучше помню ее брата, хотя Берт мне нравился намного меньше, – решительно заявила Грейс. – Совсем не такой сильный характер, как у сестры; порой он терялся.

Мои вопросы помогли расшевелить ее память.

– В 1935 году я сидела рядом с ней, – взволнованно, стараясь быть как можно точнее, сообщила Грейс. – Она была абсолютно бесстрашна и любила детей, вот что ею двигало.

Помолчав, она добавила:

– Вот что движет нами.

Улыбка осветила ее лицо.

– Когда я была подростком, я не то чтобы поклонялась ей – это неверное слово, – но восхищалась ею, ее бесстрашием.

Грейс слышала в общине разговоры о деятельности мисс Тилни, различные слухи.

– Говорили, она спасает еврейских детей.

Подробностей Грейс не знала: никто из детей в часовне так и не появился.

– Это было во время войны, она была за границей, там от евреев хотели избавиться. Она была бесстрашна, увидела этих несчастных детей и стала их спасать. Она совершила настоящий подвиг, рисковала собственной жизнью.

Мы оба сидели задумавшись.

– И вот вы приехали к нам! – просияла Грейс. – Я думаю, дело не только в том, что это были еврейские дети, – добавила она. – А в том, что Гитлер натворил бед. Ею двигало человеческое сострадание. Ведь христианин должен приходить на помощь любому, кто окажется в беде.

Она мысленно вернулась в прошлое и к собственной истории.

– С какими опасностями довелось столкнуться мне? – спросила она вслух. – Ничего особенного. Меня бы не схватило гестапо. А она могла потерять всё – в любой момент могла лишиться жизни.

Грейс знала, что мисс Тилни оказалась в лагере.

– Не знаю, как это случилось, – продолжала она, – но, конечно же, она подложила свинью Гитлеру на континенте, спасая тех, кого он хотел умертвить.

Она гордилась знакомством с мисс Тилни, с женщиной, которой «посчастливилось остаться в живых». И, завершая наш разговор, Грейс сказала:

– Она была милосердна, умна, щедра душой.

Пауза.

– Уж и подложила она ему свинью!

Грейс искренне радовалась, что я добрался до ее общины.

– Как прекрасно, что вы нас нашли, как прекрасно, что вы увидели свет!

56

– Тебя не интересовало, чем вдохновлялась мисс Тилни? – спросил я маму.

– Разве это что-то меняет? – возразила она.

Но мне все же хотелось понять, почему мисс Тилни это делала: поехала в Вену забирать еврейскую девочку; прятала Сашу Кравца, рискуя собственной жизнью.

Некоторые подсказки я получил от Грейс Уэзерли и ее единоверцев, а потому вновь обратился за ответом к Розамунде Кодлинг из Суррейской часовни.

– Это очень деликатный вопрос, – сказала она, и все же ответ у нее был, причем конкретный и связанный с истолкованием текста. – Причина в великой любви мисс Тилни – любви во Христе – к еврейскому народу.

Я попросил пояснить.

– Мне кажется, она буквально понимала послание апостола Павла к Римлянам.

Розамунда открыла это прославленное послание и указала строки, которые, по-видимому, спасли жизнь моей матери, а значит, а мне. Вместе мы перечитали Римлянам 1:16: «Я не стыжусь Радостной Вести, ведь она – сила Божия, спасающая всех верующих, прежде всего иудеев, а потом и язычников»[14].

Розамунда указала мне и другой стих, Римлянам 10:1: «Братия! Желание моего сердца и молитва к Богу об Израиле во спасение».

Она была уверена, что именно эти строки побудили мисс Тилни принять на себя миссию к еврейскому народу, «обратить его ко Христу». Я понимал, почему она колебалась, прежде чем высказала эту мысль, – опасалась, что меня заденет религиозная мотивация. Но Розамунда напрасно беспокоилась.

Том Чэпмен поддержал мое расследование. Он считал, что мисс Тилни руководствовалась человеческим милосердием в сочетании с сильной верой, которую разделяли и другие прихожане Суррейской часовни, в эту формулу: «Прежде всего иудеев». Предшественник Чэпмена Дэвид Пэнтон истолковывал послание буквально, видел в нем призыв сочувствовать евреям и не забывать об их ключевой роли в осуществлении Божьего замысла. По словам Тома, это прямая противоположность нацистскому кредо.

– Павел утверждает, – пояснил Том, – что христианскую веру в Бога можно доказать, проявив сочувствие к еврейскому народу.

Когда мисс Тилни поехала в Вену за еврейским младенцем, надеялась ли она, что ребенок вырастет христианином? Неловкий вопрос.

– Она прославляла еврейский народ, она хотела делать добро страдающим – всем, – ответил Том, – и это сочеталось с богословским убеждением, которое обостряло ее чувствительность именно к еврейской катастрофе.

Значит, некая смесь сострадания и богословия?

Да, и все же милосердие играет тут главную роль, а богословие его подкрепляет.

– Она знала о преследовании евреев в Германии и Австрии и категорически выступала против господствовавшего в Германии антисемитизма.

Я знал, что послание Павла вызывает неоднозначную реакцию, в том числе из-за отношения автора к гомосексуальности и положению женщин в церкви. Но я знал также об особом значении этого послания – о пророчестве, что второе пришествие Христа не настанет, пока евреи не обратятся, пока все евреи не примут Христа как Бога. В этом для мисс Тилни заключалась серьезная проблема, потому что ее христианская вера опиралась на представление о личном спасении: каждый еврей должен решать за себя, делать индивидуальный выбор. Речь всегда об одном человеке, а не о множестве. В итоге у мисс Тилни хлопот только прибавлялось – можно считать это последствием Реформации, которая предложила новое истолкование Писания, обращенное к индивидуальной совести человека и отрицающее группы.

– Так зародилась идея индивидуума в современном мире, – пояснил мне интересующийся богословием друг. – Отсюда возникла современная концепция прав человека, в средоточии которой – личность.

Как и Том Чэпмен, я понимал, что мисс Тилни вдохновлялась не только идеологией. Ее письма и статьи, решение поехать в Париж, сам факт, что она владела арабским и французским, – все указывало на нечто большее. Описывая свой визит в мечеть, она отмечала и красоту убранства, и приветливость отдельных людей. Эта женщина была верующей и непоколебимой в своей вере, но идеология не заслоняла от нее разнообразие и оттенки жизни, не отгораживала от людей, думающих иначе, – она готова была общаться со всеми.

Мисс Тилни была милосердным человеком, а не идеологом, одержимым своей миссией. Ведь она не только прятала евреев – она прилагала особые усилия, чтобы хоть кого-то спасти.

– Люди способны на подвиги лишь тогда, когда во что-то страстно верят, – сказала мне подруга, выслушав эту историю. – Ради абстрактного принципа героем не станешь: тут нужны чувства, нужна глубокая мотивация.

IV. Лемкин

Агрессия против национальных, религиозных и этнических групп должна быть признана международным преступлением{262}.

Рафаэль Лемкин. 1944

57

Теплым весенним днем некая Нэнси Лавиния Эккерли, студентка из Луисвилла, штат Кентукки, сидела на траве в нью-йоркском парке Риверсайд поблизости от кампуса Колумбийского университета. Шел 1959 год; вместе с подругой-индианкой Нэнси устроила скромный пикник. К ним подошел немолодой мужчина в элегантном костюме с бабочкой. Взгляд его показался Нэнси добрым и теплым. С заметным центральноевропейским акцентом он выговорил: «Я знаю, как сказать “Я вас люблю” на двадцати языках. Хотите послушать?»{263}

Да, пожалуйста, ответила Нэнси. Прошу вас. Он присоединился к маленькой компании, и в ходе перепрыгивавшего с темы на тему разговора выяснилось, что этот человек – автор Конвенции о геноциде. Его звали Рафаэль Лемкин, он вырос в Польше.

Так они познакомились. Нэнси стала приходить в дом на Уэст-стрит, 112, в комнату, забитую книгами и бумагами, где кое-как умещалась кушетка. Телефона не было, не было и туалета. Лемкин был одинок и болен, но этого Нэнси не знала. Он подружился с девушкой и попросил ее помочь в работе над автобиографией, «пригладить язык». Летом они вместе вычитывали рукопись. Лемкин назвал свои мемуары «Совершенно неофициально».

Издателя найти не удалось{264}, рукопись в итоге осела в нескольких десятках кварталов к югу от Колумбийского университета, в недрах Публичной библиотеки Нью-Йорка. Прошло еще много лет, и американский исследователь упомянул эту рукопись, а затем любезно прислал мне фотокопию. Я получил ее в Лондоне и с большим интересом вчитывался в машинописный текст с пометками рукой Лемкина. Сразу бросались в глаза лакуны и умолчания. Так, я заметил небольшой эпизод из студенческой поры Лемкина, разговор с не названным по имени профессором, записанный, очевидно, спустя долгое время, с пришедшим задним числом пониманием (в некоторых вариантах речь идет не об одном профессоре, а о нескольких). Обратив внимание на этот абзац в тексте, я постепенно выяснил, что Лемкин учился на том же юридическом факультете, что и Лаутерпахт, и учителя у них были общие.

58

«Я родился… и прожил первые десять лет на хуторе Озериско в четырнадцати милях от города Волковыск»{265}, – так приступил к своим воспоминаниям Лемкин. Его жизнь началась на лесной росчисти в июне 1900 года. Кроме уездного центра Волковыска, недалеко был и Белосток (а до Лемберга – несколько сотен миль). Эту территорию Россия отняла у Польши за сто лет до рождения Лемкина, в 1795 году. Территория эта называлась Белой Русью или же Литвой. К северу от нее располагалась Восточная Пруссия. Нынешняя территория Украины – к югу, собственно Россия – на востоке, а современная Польша – на западе. Хутор Озериско, ныне белорусская деревня, был так мал, что даже не попадал на карты.

Там родился Рафал[15] Лемкин, второй сын Беллы и Йосефа, средний между Элиасом и Самуилом. Его отец арендовал и возделывал землю на территории, за которую так долго сражались между собой поляки и русские, – а евреи всегда оказывались между враждующими сторонами. Жизнь – постоянная борьба, объяснял им отец. Представьте себе, что трое лежат под одним одеялом: «Когда те, что по краям, начнут перетягивать одеяло на себя, укрытым останется лишь тот, который посередине»{266}.

Лемкины жили по соседству с двумя другими семьями, дети бегали «веселой стайкой». Лемкину запомнилось идиллическое детство, с курами и прочими животными, с крупным псом по кличке Рябчик, с большой белой лошадью, под «металлический свист» кос, срезавших в полях клевер и рожь. Еды было вдоволь: черный хлеб, луковицы, картофельные запеканки. Мальчик помогал родителям по хозяйству и вместе с братьями запускал кораблики в большом озере под сенью берез, воображая себя викингом или пиратом. Время от времени идиллию нарушали царские чиновники, требовавшие соблюдения закона, который запрещал евреям владеть землей. Йосеф Лемкин обходил закон с помощью взяток{267}, платил усатому жандарму в мундире, в начищенных до блеска черных сапогах – первый представитель власти, перед которым маленький Рафал испытывал страх.

С шести лет началось изучение Библии. Мальчик читал о пророках, проповедовавших справедливость между людьми и мир среди народов. Затем он посещал занятия в соседней деревне, где его бабушка и дедушка содержали школу с пансионом, а от много читавшей матери Рафал впервые услышал басни Крылова, эти притчи о справедливости и разочаровании. До конца жизни он будет цитировать историю о лисе, которая пригласила журавля на обед и подала угощение на плоской тарелке. Журавль же в ответ пригласил лису откушать из кувшина с узким горлом. Несправедливость не окупается – такова мораль этой басни из его детства{268}.

Белла часто пела сыну – нехитрые мелодии, например, на стихи русского поэта XIX века Семена Надсона, чье стихотворение «Верь в великую силу любви» отвергало насилие. «Мир, погрязший в грязи и крови, / Верь в великую силу любви!»{269} Творчество Надсона вдохновило Сергея Рахманинова, и как раз в тот год, когда родился Лемкин, композитор превратил другое стихотворение, «Мелодия», в опус 21, № 9, романтическое произведение для фортепиано и тенора, в котором выражалась надежда на лучшее будущее человечества.

По моей просьбе коллега из Беларуси съездил в Озериско – три часа на автомобиле из Минска – осмотреть эти места. Он обнаружил несколько деревянных домов, в каждом – одинокую бабушку. Одна из них, восьмидесяти пяти лет, с улыбкой возразила, что не настолько стара, чтобы помнить Лемкина, и посоветовала сходить на заброшенное еврейское кладбище – глядишь, там найдется какой-нибудь след.

Поблизости от этой деревеньки мой друг заехал в село Мижеричи, где жила аристократическая семья Скирмунтов, издавна владевших знаменитым собранием французских и польских книг.

– Возможно, потому-то мать Лемкина знала столько языков, – прокомментировал мой друг.

Но эти годы не были сплошь безмятежными. Лемкин слышал о погромах и массовом насилии против евреев. В 1906 году, когда ему было шесть лет, в Белостоке были разом убиты сто евреев. Мальчику мерещились вспоротые, набитые перьями из перин животы, хотя этот образ скорее заимствован из стихотворения Бялика «Город резни» с подробным описанием других злодейств, совершавшихся в тысяче миль к югу, в Кишиневе{270}. Там была строка «Набитый пухом из распоротой перины распоротый живот»[16]. Лемкин был знаком с произведениями Бялика{271}, а первым опубликованным трудом самого Лемкина станет в 1926 году перевод с иврита на польский рассказа этого поэта «За оградой». Я нашел английский перевод этого рассказа в Иерусалимской университетской библиотеке – историю первой любви еврейского юноши Ноаха и украинской девушки Маринки, историю враждующих групп.

В 1910 году Лемкины переехали в другой деревенский дом, под Волковыском – главным образом ради того, чтобы дать детям образование, записать их в городские гимназии. Там Лемкин сделался поклонником Толстого («Принять идею значит жить в соответствии с ней»{272}, – повторял он), а также полюбил роман Генрика Сенкевича «Камо грядеши» о любви в Древнем Риме. Он рассказывал Нэнси Эккерли, что прочел этот роман в одиннадцать лет и спрашивал свою мать, как же полиция не вмешалась, когда римляне вздумали бросать христиан львам. В мемуарах Лемкин затрагивает схожие темы, например, обвинение евреев в «ритуальном убийстве»: это обвинение прозвучало в Киеве в 1911 году, но отразилось и на самом Лемкине, и на его соучениках-евреях – их стали дразнить и преследовать за их религию.

Озериско. Беларусь. 2012

Рафал Лемкин. Белосток. 1917

59

В 1915 году до Волковыска добралась Первая мировая война. В мемуарах – недописанных и к тому же, как я убедился, порой художественно подправленных – Лемкин сообщает, что немцы нанесли ущерб их ферме первый раз в 1915 году, когда явились, а потом в 1918-м, когда отступали, но книги Беллы уцелели. Тем временем сам он, отличный ученик с феноменальными способностями к языкам, перешел в гимназию города Белостока. После окончания войны Волковыск оказался в Польше, и Лемкин, как Лаутерпахт и Леон, сделался гражданином Польши.

Конец Первой мировой войны принес семье Лемкиных горе: в июле 1918 года всемирная эпидемия инфлюэнцы достигла Волковыска, и среди множества ее жертв оказался и младший брат Рафала Самуил.

Примерно в это время, с восемнадцати лет, Лемкин, по его словам, стал размышлять об уничтожении групп как особом преступлении. Первым событием, подтолкнувшим его к этим размышлениям, стало массовое истребление армян летом 1915 года, о чем немало писали в газетах. «Более 1,2 миллиона армян, – так он вспоминал, – убиты лишь за то, что исповедовали христианство»{273}. Генри Моргентау, американский посол в Османской империи, который затем напишет отчет о львовских убийствах 1918 года, описывал резню армян как «величайшее преступление всех времен»{274}. Россия заговорила о «преступлениях против христианства и цивилизации»{275}, и формулировку подхватили французы, слегка ее исправив, чтобы не задеть мусульман: назвали эту резню «преступлением против человечества и цивилизации». «Народ был истреблен, а виновные остались на свободе»{276}, – писал Лемкин. «Самым ужасным» злодеем в этой истории он называл одного из османских министров – Талаат-пашу.

60

Период после Первой мировой войны мемуары Лемкина почти проскакивают. Мимоходом упоминается учеба во Львове, а из биографических очерков других авторов следует, что сначала Рафал изучал филологию, но никаких подробностей я не отыскал. Тогда я снова обратился к архивам Львова и к моим украинским помощникам Ивану и Игорю. Мы надеялись найти что-то еще, но потерпели неудачу. Неужели история его жизни была вымышленной? Неужели все это Лемкин нафантазировал? Целое лето прошло в поисках, день за днем, пустышка за пустышкой, пока наконец в университетском ежегоднике не попалось упоминание о присуждении ему докторской степени летом 1926 года. Называлось имя научного руководителя, профессора Юлиуша Макаревича, того самого, который преподавал криминальное право Лаутерпахту. Удивительное и даже замечательное совпадение: эти двое, закрепившие в Нюрнбергском процессе и международном праве понятия геноцида и преступлений против человечества, учились у одного преподавателя.

Мы вернулись в городской архив и возобновили поиски. Иван систематически просматривал тома, содержащие информацию о студентах юридического факультета, – утомительная работа. Однажды осенью он подвел меня к столу, заваленному книгами, – тридцать два тома, в каждом сотни страниц.

В поисках Лемкина пришлось пролистать тысячи страниц. Ко многим томам никто не притрагивался десятилетиями, в других обнаруживались следы наших предшественников, клочки бумаги, служившие закладками. Несколько часов интенсивного чтения – и мы добрались до тома 207, списка деканата за академический год 1923–1924{277}. Иван перевернул страницу и радостно вскрикнул, наткнувшись на подпись «Р. Лемкин».

Уверенный росчерк черными чернилами подтверждал: Лемкин учился во Львове. В порыве чувств мы с Иваном обнялись; пожилая дама в розовой блузе улыбнулась нам. Лемкин оставил свою подпись в 1923 году, указав также дату и место рождения (24 июня 1900 года, Безводное), имена родителей (Йосеф и Белла), город их проживания (Волковыск), свой адрес во Львове и перечень курсов, на которые он записался в том учебном году.

Вскоре мы собрали полный комплект бумаг, от поступления в октябре 1921 года до выпуска в 1926-м. Документ от 1924 года (Absolutorium{278}) содержал полный список прослушанных курсов, а экзаменационный протокол (Protokol egzaminu) 1926 года подтверждал, что 20 мая Лемкину была присвоена степень доктора права. В документах обнаружилась и другая информация: аттестат, выданный белостокской гимназией 30 июня 1919 года; свидетельство о поступлении через три месяца на юридический факультет Ягеллонского университета Кракова; поступление на юридический факультет Львова 12 октября 1921 года.

Тем не менее, из биографии Лемкина выпал целый год, с лета 1920-го. Ни в мемуарах, ни где-либо еще он не упоминает о Кракове. Там он изучал историю государства и различные дисциплины, имеющие отношение к польской культуре, но уголовное или международное право не входили в их число. Один польский исследователь высказал предположение, что Лемкин участвовал рядовым в советско-польской войне. Сам Лемкин однажды заявил, что был ранен в 1920 году, когда маршал Пилсудский вышибал большевиков из восточной Польши. Но об этом никаких сведений нет.

Польский историк Марик Корнат сообщил мне, что Лемкина исключили из Краковского университета, когда выяснилось, что представленные им данные о службе в польской армии были неточны (он всего лишь был добровольным помощником военного судьи, а не солдатом). Уличив студента в подтасовке фактов, Краковский университет – «весьма консервативный»{279} по сравнению с либеральным Львовом – решил его исключить.

61

«Во Львове, – отмечает в мемуарах Лемкин, – я записался на факультет права». Опять-таки, подробностей он не сообщает, но, вооружившись только что найденными университетскими документами, я смог выяснить и какие курсы он посещал, и где жил.

Лемкин провел в Львовском университете пять лет, с 1921-го по 1926 год, – он поступил через два года после того, как Лаутерпахт уехал в Вену. За восемь семестров Рафал прошел сорок пять курсов. Он приступил к занятиям в сентябре 1921 года и начал с таких разнообразных предметов, как церковное право, польская судебная система и римское право, – в основном их вели те же преподаватели, что были у Лаутерпахта. В первый год Лемкин жил в западной части города, на улице Глембока (ныне Глыбока), дом 6. Польша оправлялась от долгой войны с советской Россией; наконец были проведены новые границы. Эта граница прошла примерно в 150 милях восточнее первоначальной линии Керзона, к проведению которой был косвенно причастен в 1919 году Лаутерпахт, и таким образом внутри польского государства оказалось четыре миллиона украинцев.

Четырехэтажное здание, в котором поселился Лемкин, имело своеобразные украшения: вырезанную из камня женскую фигуру над входом и резные цветы над каждым окном, словно отражение цветочного рынка, что в пору моего визита в город занимал превратившееся в пустырь пространство напротив. Поблизости – Лембергский политехнический институт, глава которого, доктор Фидлер, поднимался в 1919 году на Высокий замок вместе с Артуром Гудхартом, молодым юристом, выполнявшим поручение президента Вудро Вильсона, и предупреждал его о грядущих треволнениях.

На следующий год Лемкин изучал польское уголовное право – его преподавал переквалифицировавшийся профессор Юлиуш Макаревич, раньше преподававший Лаутерпахту австрийское уголовное право. В число прочих курсов входили международное коммерческое право, которое вел профессор Аллерханд, и право собственности, которое вел профессор Лонгшам де Берье – оба они погибнут вскоре после возвращения немцев, в 1941 году. Теперь студент жил на улице Гродецкой (ныне Городоцкая), 44, в великолепном палладианском здании на главной дороге к Опере, в тени, отбрасываемой собором Святого Юра. Недалеко и до того дома на улице Шептицких, где родился мой дед Леон.

Третий учебный год, с осени 1923-го, был посвящен уголовному праву. Еще два курса прочел профессор Макаревич. И тогда же Лемкин впервые знакомится с международным правом – его преподавал Людвик Эрлих{280}, заведовавший той самой кафедрой, на которую тщетно подавал документы Лаутерпахт. К этому моменту Лемкин снова переехал, на этот раз в более бедный, рабочий квартал за железной дорогой. Чтобы попасть туда, приходилось идти под мостом, в арку, что через двадцать лет станет воротами еврейского гетто в оккупированном немцами Лемберге. Сейчас дом 21 по Замарстыновской – темное, мрачное здание, давно нуждающееся во внимании и ремонте.

С каждым переездом жилище Лемкина становилось все хуже, как будто наш герой катился по наклонной.

62

В мемуарах Лемкин ничего не говорит об этих домах или о своей жизни во Львове. Упоминает он лишь «живописный и сенсационный» судебный процесс в Берлине в июне 1921 года, состоявшийся за три месяца до того, как Лемкин приступил к учебе. Ответчиком был молодой армянин Согомон Тейлирян, который убил приехавшего в германскую столицу бывшего министра Османской империи Талаат-пашу. Зал суда набивался битком (среди публики сидел и немецкий юноша, изучавший в ту пору право, – Роберт Кемпнер, который четверть века спустя будет помогать Лемкину в Нюрнберге). Председательствовал судья Эрих Лемберг (написание его фамилии одной буквой отличалось от названия города[17], но было ему вполне созвучно). Тейлирян – «низкорослый, смуглый и бледный»{281} студент, увлекавшийся танцами и игрой на мандолине, – утверждал, что отомстил за истребление своей семьи и других армян в Эрзеруме, своем родном городе.

Адвокат Тейлиряна ссылался на групповую принадлежность: его подзащитный – лишь представитель «огромного и многострадального» клана армян. Главным свидетелем защиты выступил Иоганнес Лепсиус, шестидесятидвухлетний немецкий миссионер-протестант, который подтвердил, что погибший имел непосредственное отношение к резне армян в 1915 году. Судья Лемберг рекомендовал присяжным освободить Тейлиряна, если они сочтут, что он действовал неумышленно, под влиянием аффекта. Присяжным понадобилось менее часа, чтобы вынести вердикт «Невиновен», который вызвал немалое волнение в обществе.

Процесс широко освещался в прессе и стал предметом академического разбирательства.

«Мы обсуждали это с профессорами»{282}, – пишет в воспоминаниях Лемкин. С какими именно – не уточняет, но передает свою озабоченность действовавшими правилами, которые позволяли Турции так жестоко обойтись со многими своими армянскими подданными и остаться безнаказанной. Лемкин сомневался в праве Тейлиряна действовать в качестве «самозваного полицейского от имени совести человечества» и пытаться установить всеобщий моральный порядок. Но еще более его тревожила мысль, что истребление беззащитных армян остается безнаказанным.

Львов, ул. Замарстыновская, 21. 2013

В последующие годы Лемкин не раз вспоминал тот разговор с преподавателями. Тейлирян поступил правильно, говорил он своим учителям. А как насчет суверенитета, спросил его один из этих не названных по имени учителей, как быть с правом государства делать со своими подданными, что вздумается? Строго говоря, профессор был прав: в ту пору международное право разрешало государству действовать по своему произволу. Это может показаться невероятным, однако не существовало никаких договоров, запрещающих Турции убивать собственных граждан. Суверенитет был вполне суверенным – абсолютным и тотальным.

Суверенитет не для этого предназначен, возражал Лемкин. Он осуществляется в международной политике, в строительстве школ или дорог, социальном обеспечении. Суверенитет не может предоставлять государству «право убивать миллионы невинных людей». А если дело обстоит так, значит, миру нужен закон, который положит конец подобному поведению.

Как рассказывает Лемкин, во время спора с профессором (реального или вымышленного) наступил момент истины:

– Пытались ли армяне обратиться в полицию, чтобы этого турецкого министра арестовали?

– Не существует закона, по которому его можно было бы арестовать, – ответил профессор.

– Несмотря на то что он непосредственно причастен к массовым убийствам? – возмутился Лемкин.

– Представьте себе человека, который разводит кур, – предложил ему профессор. – Когда ему вздумается, он этих кур убивает. И что с того? Это не ваше дело. Вы не можете ему помешать, не можете посягать на его собственность.

– Армяне же не куры! – резко возразил Лемкин.

Профессор сделал вид, будто не заметил этой юношеской вспышки, и от сравнения вернулся к реальности:

– Если вы попытаетесь вмещаться во внутренние дела государства, вы посягнете на его суверенитет.

– Значит, Тейлирян, убивший одного человека, – преступник, а этот человек, загубивший миллион жизней, – нет?

Профессор пожал плечами. Лемкин казался ему «молодым максималистом».

– Когда вы изучите международное право…

Насколько достоверен этот рассказ? Лемкин не раз еще вернется к этому разговору{283}: он утверждал, что суд над Тейлиряном повлиял на всю его жизнь. Боб Сильверс, издатель New York Review of Books, выслушал эту же историю в 1949 году, когда учился в Йельской школе права (преподаватель ему запомнился как «одинокий, одержимый, непростой, эмоциональный, держащийся особняком, экспансивный» и не столько очаровательный, сколько «пытавшийся очаровать»{284}). Лемкин рассказывал эту историю сценаристу, дипломатам, журналистам. Меня заинтересовало, кем мог быть тот неназванный профессор, с кем сложился этот судьбоносный диалог. Один ключ у меня имелся: Лемкин должен был хорошо знать преподавателя, чтобы решиться бросить ему вызов в формальной обстановке университетской аудитории.

63

Я обратился к профессору Роману Шусту, декану исторического факультета Львовского университета, который, как считалось, «знал всё» о прошлом этого учреждения. Мы встретились в тот самый день, когда Европейский суд по правам человека вернулся к обсуждению волновавшей Лемкина проблемы и постановил, что Турция не может предъявлять уголовное обвинение тем, кто называет убийства армян геноцидом{285} (как мы знаем, самого этого слова еще не существовало в 1915 году, когда истребляли армян).

Декан Шуст занимал небольшой кабинет в бывшем австро-венгерском парламенте, здание которого было передано университету.

Крупный мужчина с пышными седыми волосами и приветливой улыбкой, удобно развалившись в кресле, поглядывал на меня, явно удивляясь тому, что лондонский юрист настолько увлечен историей его города. О Лемкине он кое-что слышал, о Лаутерпахте – ничего, и проявил большой интерес к архивным материалам, которые нам с Иваном удалось найти.

– Известно ли вам, что, когда нацисты явились сюда в 1941 году, они проверили студенческие досье в поисках евреев? – негромко спросил профессор Шуст, указывая ту строчку в анкете, где Лемкин написал «моисеево», обозначив свое вероисповедание и тем самым национальность. Студенты бросились в архивы уничтожать свои документы, преподаватели – тоже, в том числе и профессор Аллерханд, у которого учились и Лаутерпахт, и Лемкин. – Знаете, что случилось с профессором Аллерхандом? – продолжал декан.

Я кивнул.

– Убит в Яновском концлагере{286}, – сам ответил на свой вопрос декан. – Прямо тут, в центре города. Немецкий полицейский расправлялся с евреем. Профессор Аллерханд попытался отвлечь его и задал простой вопрос: «Разве у вас нет души?» Полицейский обернулся, вынул пистолет и пристрелил профессора. Об этом написал в воспоминаниях другой заключенный.

Декан Шуст тяжело вздохнул.

– Попробуем выяснить, с каким профессором беседовал Лемкин.

Он пояснил, что в 1920-х годах, как и сейчас, среди сотрудников университета можно было найти людей самых разных убеждений.

– В ту пору некоторые отстраняли от занятий евреев или украинцев. А другие велели студентам-евреям занимать только задние скамьи.

Профессор Шуст заглянул в документы Лемкина.

– Оценки низкие, – отметил он. Вполне вероятно, причиной тому национальность Лемкина, вызывавшая «негативное отношение» некоторых профессоров, сторонников Национал-демократической партии.

Лидер этой партии Роман Дмовский был «архинационалистом», пояснил декан Шуст, и его отношение к меньшинствам можно охарактеризовать в лучшем случае как «амбивалентное»{287}. Мне припомнился разговор Генри Моргентау с Дмовским во Львове в августе 1919 года. Польша – только для поляков, услышал американский дипломат от Дмовского, с оговоркой: его антисемитизм не имеет религиозной окраски, это вопрос политический. Дмовский утверждал, что не имеет никаких предубеждений, ни политических, ни иных, по отношению к евреям, не являющимся гражданами Польши.

Декан заговорил о событиях ноября 1918 года, об «устранении» евреев, как он это назвал. Студенты были отданы на произвол «негативному отношению» профессоров, особенно молодых, уже не столь толерантных, как университетский люд австро-венгерской эпохи.

– Лемкин учился тут в пору, когда Львов был городом многоязыким и поликультурным, треть населения составляли евреи.

И об этом, настаивал декан, нельзя забывать.

Вместе мы разглядывали датированную 1912 годом групповую фотографию лембергских профессоров{288}.

Декан указал на Юлиуша Макаревича – в центре группы, с самой длинной бородой. Скорее всего, именно он – тот не названный по имени профессор, чье мнение так подробно излагает Лемкин, сказал мне декан, поскольку Макаревич преподавал уголовное право Лаутерпахту и Лемкину.

Мой собеседник сделал короткий звонок, и через несколько минут к нам присоединилась его коллега – Зоя Баран, доцент, главный специалист по Макаревичу. Эта элегантная и уверенная в себе женщина с большим интересом отнеслась к моим поискам и пересказала подробную статью, которую недавно написала по-украински именно о Макаревиче{289}.

Безусловно утверждать, что Макаревич и есть тот профессор, она не бралась, но считала это вероятным. Макаревич родился в еврейской семье, но со временем принял католичество. Он публиковал труды по национальным меньшинствам, которые легли в основу программы поддерживаемой им политической силы – Христианско-демократической партии Польши.

Каковы были его взгляды на меньшинства, еврейское и украинское?

– К национальным меньшинствам, не претендовавшим на управление страной, он относился терпимо, – откровенно ответила Зоя. – Что же касается славянских меньшинств, их он ненавидел, а для евреев предусматривал эмиграцию.

Она пренебрежительно махнула рукой. Макаревич считал национальные меньшинства «опасными», особенно если в каком-то регионе они составляли «основную часть» населения и тем более когда они «селились недалеко от границы». Львов считался приграничным городом, и, по мнению Макаревича, жившие здесь евреи и украинцы представляли особую опасность для только что обретшей независимость Польши.

К тому же профессор Баран полагала, что Макаревич принадлежал «к правому крылу» и отвергал договор о меньшинствах 1919 года как дискриминационный в отношении поляков. Меньшинства получили право апеллировать к Лиге Наций, если нарушались их права; поляки такой возможностью не располагали.

Макаревич был националистом, а еще он оказался выжившим там, где другие погибли. В 1945 году КГБ арестовал его и отправил в Сибирь, но благодаря заступничеству группы польских профессоров Макаревич был освобожден, вернулся уже в советский Львов и продолжал преподавать на юридическом факультете. Он умер в 1955 году{290}.

– Хотите посмотреть аудитории, где занимались Лаутерпахт и Лемкин? – предложил мне декан. Да, ответил я, очень хочу.

Юридический факультет Лемберга. Юлиуш Макаревич (с бородой) – в центре, во втором ряду. 1912

Бывший корпус юридического факультета. Львов, улица Грушевского, 4. 2012

64

На следующее утро я встретился с Зоей на проспекте Шевченко под сенью памятника Михаилу Грушевскому, самому известному украинскому историку ХХ века. Мы стояли возле здания, где некогда располагалось «Шотландское кафе» и в 1930-х годах собирались ученые решать сложные математические задачи. Зоя привела с собой аспиранта по имени Роман: он отыскал полный список предметов, которые Макаревич вел с 1915 по 1923 год в аудитории № 13 в старом здании юридического факультета по адресу Грушевского, 4 (ранее – улица святого Миколая). Короткая прогулка пешком – и мы стоим перед импозантным трехэтажным зданием XIX века, в имперском стиле, с двухцветным фасадом: первый этаж кремового оттенка, верхние крашены охрой. На стене у входа – несколько табличек с именами знаменитостей, входивших в эти двери, но ни Лаутерпахта, ни Лемкина, ни других известных юристов среди них нет.

Темные помещения кое-как освещались свисавшими с потолка стеклянными шарами – достаточно, чтобы разглядеть запущенные аудитории, потрескавшуюся и облупившуюся краску на стенах. И все же нетрудно было вообразить, как студенты-правоведы искали в этом храме порядка и правил убежища от холода и конфликтов, завладевших городом. Теперь здесь располагается факультет биологии, декан которого принял нас и проводил в зоологический музей на верхнем этаже. Замечательная коллекция была собрана еще в австро-венгерскую эпоху. Пять залов, наполненных мертвыми артефактами. Мотыльки и бабочки, затем рыба, в том числе ужасающий Lophius piscatorius, морской черт со свирепым оскалом. Стайка ящериц и рептилий, за ними – скелеты млекопитающих, больших и малых; чучело пеликана глазеет в окно с видом на город, фантастические обезьяны карабкаются на стены, птицы всех цветов и оттенков, форм и размеров свисают с потолков и красуются в стеклянных гробах; тысячи яиц, скрупулезно рассортированных по виду, размеру и стране происхождения. Парит орел, ярко-белые совы следят за его полетом. Мы полюбовались Schlegelia wilsonii, райской птицей, пойманной в Папуа – Новой Гвинее в XIX веке. Удивительной красоты создание.

– А эти птицы вдохновили новую моду на шляпы в Австро-Венгрии, – пояснил наш гид.

На головах у маленьких черно-желтых птичек – два пера, закручивающихся спиралью, одно влево, другое вправо. В этом выпавшем из истории месте особенно остро чувствовалось отсутствие во Львове музея пропавших горожан, тех, кого давно здесь нет, – поляков, евреев и армян. Зато сохранились великолепная зоологическая коллекция да воспоминания о шляпах, которые носили те, кого уже нет.

Затем нас повели в аудиторию, где учился знаменитый украинский писатель Иван Франко. Она сохранилась в том виде, какой имела в начале ХХ века. Франко, украинский писатель и политический деятель, умер в Лемберге в 1916 году в отчаянной нищете. Теперь на другой стороне улицы, напротив кабинета декана Шуста, стоит памятник ему, и аудитория носит его имя. Постучав, мы вошли. Лекция прервалась, студенты обернулись к нам. Аудитория выглядела так же, как при Лаутерпахте и Лемкине: ряды деревянных скамей, окна во внутренний двор. Яркие солнечные лучи пронзали помещение, конкурируя со светом восьми медных люстр, свисавших с потолка. Изящная и простая комната, светлая, просторная. Место, предназначенное для учебы, – место порядка и спокойствия, структуры и иерархии.

В подобной – а может быть, и в этой самой – аудитории Лаутерпахт и Лемкин изучали право. Осенью 1918 года в этом здании Макаревич прочел последнюю лекцию по уголовному праву Австро-Венгерской империи. В ноябре, когда город захлестнуло насилие, Лаутерпахт уходил с баррикад, чтобы посидеть в такой аудитории. В тот месяц власть менялась еженедельно: австрийцы – поляки – украинцы – снова поляки. Город переходил из рук в руки, а профессор Макаревич продолжал преподавать уголовное право империи, переставшей существовать.

Schlegelia wilsonii. Биологический факультет. Львов. 2011

Четыре года спустя, когда на той же деревянной скамье сидел Лемкин, Макаревич вел уже польское уголовное право. Изменилось и освещение – Лаутерпахт посещал занятия в 10 утра, а у Лемкина Макаревич стоял вечером, в пять, – но не менялась аудитория № 13. Можно уподобить ее графу Морстину, престарелому губернатору Галиции из рассказа Йозефа Рота «Бюст императора», который совершал ежедневный обряд перед бюстом императора Франца Иосифа спустя много лет после смерти последнего австрийского правителя. «Монархия, моя старая родина, была большим домом со множеством дверей и комнат для всех людей», – рассуждает граф{291}. Но ныне «дом разделили, разбили и разрушили»[18].

Власть в городе переходила из рук в руки, но Макаревич вел свои лекции. Менялась страна, менялись правительства, и студенты, и сами законы, и все же аудитория № 13 пребывала неизменной. И в более поздние годы, в пору советских законов, а затем немецких указов Ганса Франка и снова советских законов, Макаревич корректировал свой курс с учетом новых реалий. Завершив лекцию, мастер выживания выходил из здания юридического факультета, шел по улице Драгоманова, мимо университетской библиотеки, поднимался в гору, к дому 58, который он выстроил для себя. Входил в дом и оставлял весь внешний мир снаружи.

65

В 1926 году Лемкин защитил диссертацию. Примерно в то же время он закончил перевод повести Бялика и книгу о российском и советском уголовном праве, предисловие к которой написал Юлиуш Макаревич{292}. Времена были тяжелые – как в политическом, так и в экономическом смысле: маршал Пилсудский совершил переворот и сверг демократически избранное правительство. Однако альтернатива – национальные демократы Дмовского, антисемиты – казалась Лемкину еще хуже.

Через две недели после переворота внимание Лемкина привлекло очередное политическое убийство, касавшееся его довольно близко: жертвой стал антибольшевистский глава недолговечной Западно-Украинской народной республики, провозглашенной в 1918 году и тогда же скончавшейся. Генерал Симон Петлюра был застрелен в Париже на улице Расина. Что еще хуже, убийцей оказался Самуил Шварцбард, еврейский часовщик, решившийся отомстить за еврейские погромы, инициатором которых он считал Петлюру. Суд над Шварцбардом превратился в очередную сенсацию – спустя шесть лет после дела Тейлиряна, – и Лемкин пристально следил за ним по газетным публикациям{293}. В числе свидетелей фигурировали знаменитые писатели: Израэль Зангвилл от обвинения, Максим Горький от защиты, но самые важные показания дала медсестра Хая Гринберг из украинского Красного Креста, заявившая, что своими глазами видела погром в феврале 1919 года, когда солдаты Петлюры убивали евреев под музыку военного оркестра.

Присяжным понадобилось меньше часа, чтобы объявить Шварцбарда невиновным, а его преступление непредумышленным. «Нью-Йорк таймс» сообщала, что в зал суда набилось четыреста зрителей – «белобородых евреев центральной и восточной Европы, коротко стриженных девиц-эмансипе и украинцев со славянскими чертами лиц», и все они приветствовали вердикт «криками “ура” в честь Франции»{294}.

Удовлетворен таким исходом был и Лемкин: «Они не могли ни осудить Шварцбарда, ни оправдать его», – писал он{295}. Невозможно карать того, кто мстил за «сотни тысяч невинных соплеменников, среди которых были и его родители». Но суд не мог и санкционировать «готовность брать закон в собственные руки во имя моральных устоев человечества». С точки зрения Лемкина, изящным решением было объявить Шварцбарда временно невменяемым и отпустить.

Лемкин следил за судом из Варшавы, где он в ту пору работал секретарем апелляционного суда (а до того недолгое время был секретарем суда и прокурором в Бережанах, в шестидесяти милях к востоку от Львова). Эти два процесса способствовали вызреванию его мысли под руководством профессора Макаревича. «Медленно, но верно», вспоминал он, в нем крепла решимость создать новые международные установления для защиты национальных групп. Работа в варшавском суде могла послужить для него отправным пунктом, а кроме того, для приобретения «влияния и последователей» он писал книгу за книгой{296} и заслужил репутацию ученого юриста – это способствовало карьере.

К тому времени как Гитлер пришел к власти, Лемкин уже шесть лет работал прокурором. Мальчик из деревни под Волковыском вошел в избранное общество польских юристов, судей и политиков. Он опубликовал книги о советском Уголовном кодексе, системе наказаний в фашистской Италии и о революционной польской амнистии{297} – в книгах его описательная сторона превалировала над анализом. Нашелся и новый наставник – Эмиль Станислав Раппапорт, член Верховного суда Польши, основатель Вольного польского университета в Варшаве, где преподавал и Лемкин.

В то же время Лемкин участвовал в работе Лиги Наций по созданию общего уголовного права, ездил на конференции, обрастал контактами по всей Европе. Весной 1933 года, обдумывая намеченную на октябрь встречу в Мадриде, он написал брошюру, предлагая новые международные законы для борьбы с «варварством» и «вандализмом»{298}. Эти законы нужнее прежнего сейчас, утверждал Лемкин, когда в отбрасываемой Гитлером тени множатся злодейства против евреев и других меньшинств. В «Mein Kampf» он видел «план истребления», и теперь, когда раболепный рейхстаг наделил Гитлера диктаторскими полномочиями, этот план мог быть осуществлен.

Лемкин, идеалист и практик, верил в способность правильных уголовных законов предотвращать преступления. С его точки зрения, договоры о меньшинствах были неадекватны, и он выдумывал новые правила, которые защитят «жизнь народов», искал способы предотвратить «варварство», уничтожение групп, «вандализм», то есть действия, направленные против культуры и исторического наследия{299}. Эти идеи не были совсем уж оригинальными – они проистекали из концепции Веспасиана Пеллы, румынского ученого, выдвинувшего идею «универсальной юрисдикции»: он предлагал наделить национальные органы всех стран правом судить за наиболее серьезные преступления (шестьдесят лет спустя «универсальная юрисдикция» в отношении пыток вынудила сенатора Пиночета предстать перед британским судом). Лемкин не ссылается на более раннюю работу Пеллы об «актах варварства или вандализма, представляющих общую угрозу», но признает, что именно его румынский предшественник составил список преступлений, к которым следует применять «универсальную юрисдикцию» (пиратство, рабовладение, торговлю женщинами и детьми, наркотрафик). Брошюру Лемкина опубликовало официальное издательство Лиги Наций – «Педон», располагавшееся в Париже на улице Суффло.

Лемкин должен был участвовать в Мадридской конференции в составе польской делегации, но перед самой поездкой Эмиль Раппапорт сообщил ему о внезапно появившейся проблеме: министр юстиции отказался включать его в делегацию{300}, и тут не обошлось без «Газета Варшавска», ежедневного издания, сотрудничавшего с Национально-демократической партией Дмовского.

Итак, в Мадрид Лемкин не попал, но все же надеялся, что там его предложение обсудят, что с этого начнется «распространение идеи». Протоколы Мадридской встречи подтверждают, что текст Лемкина там циркулировал, однако нет никаких следов его обсуждения.

Через несколько дней после конференции Германия объявила о выходе из Лиги Наций, а «Газета Варшавска» обрушилась персонально на «прокурора Лемкина»: «Нетрудно догадаться, какие причины побудили господина Лемкина предложить этот проект, – писала газета 25 октября, – ведь он принадлежит к “расовой группе”, коей в наибольшей степени угрожают “варварство и вандализм” в некоторых странах»{301}. Газета полагала «сомнительной честью» для Польши тот факт, что один из ее представителей, господин Лемкин, оказался «автором подобного проекта».

Прошел еще год, Польша подписала с Германией пакт о ненападении и отменила Версальский договор о меньшинствах. Министр иностранных дел Бек заявил в Лиге Наций, что Польша не собирается чинить зла своим меньшинствам, но добивается равного с другими странами положения: поскольку от тех не требуют особой защиты меньшинств, то и от Польши этого требовать странно. В тот момент, когда «Нью-Йорк таймс» сообщала о таком «дрейфе в сторону Рейха», Лемкин ушел с должности государственного прокурора{302}.

66

Лемкин обустроил кабинет на Иерусалимских аллеях в Варшаве и занялся частной практикой – консультировал компании. На этом поприще он достаточно преуспел, чтобы купить небольшой загородный дом, собрать коллекцию картин и переехать в апартаменты модернистского здания по адресу улица Кредитова, 6 – поближе к центру. Отсюда он управлял своей юридической фирмой (в 2008 году, когда на здание вешали табличку в память «выдающегося польского юриста и всемирно известного ученого», там находился офис партии Народного возрождения Польши – незначительного неофашистского объединения).

Лемкин старался выдерживать темп – публиковать по книге ежегодно{303}, сосредоточившись на реформе законодательства и терроризме. Эта проблема вышла на первый план в связи с многочисленными убийствами высокопоставленных лиц (убийство югославского короля Александра I в 1934 году – его сын и наследник престола Петр будет учиться в Кембридже у Лаутерпахта – оказалось первым политическим убийством, запечатленным на пленке). Контакты Лемкина расширялись, прибывали посетители из дальних стран, делали заманчивые предложения. Профессор Малькольм Макдермотт из университета Дьюка в Северной Каролине приехал в Варшаву, чтобы договориться о переводе одной из книг Лемкина на английский, и предложил ему место преподавателя в Дьюке{304}. Лемкин отказался: его мать настаивала, чтобы сын оставался в Польше.

Белла Лемкина часто приезжала в Варшаву. Летом 1938 года она выходила сына, заболевшего двусторонней пневмонией. Вернувшись в Волковыск, она рассказывала своему внуку, племяннику Лемкина Шаулю, какая у Рафала роскошная квартира и современный лифт в доме, как его уважает варшавская интеллигенция, сколько у него замечательных друзей. Самые важные люди прислушиваются к Лемкину и его выступлениям против «варварства и вандализма», говорила она мальчику. Шауль же потом вспоминал, что кое-кто, конечно, дядю слушал, но в целом тот сталкивался с жестким сопротивлением: ему твердили, что его идеи «принадлежат прошлому», а Гитлер, мол, разжигает ненависть лишь в политических целях – на самом-то деле он уничтожать евреев и не думает, – так что пора бы уважаемому юристу отказаться от «фантастических пророчеств».

В марте 1938 года Германия аннексировала Австрию. Через шесть месяцев британский премьер-министр Невилл Чемберлен согласился с требованием Гитлера отобрать Судеты у Чехословакии и передать Германии. В это время Лемкин по работе приехал в Лондон. В пятницу 23 сентября он обедал в клубе «Реформ» на Пэлл-Мэлл с Гербертом дю Парком, членом Апелляционного суда, и к ним присоединился Джон Саймон, канцлер казначейства. Саймон рассказал сотрапезникам о встрече Чемберлена с Гитлером и пояснил, что Британия предпочла пойти на уступки, потому что не готова к войне{305}.

Через неделю, после очередной встречи с Гитлером Чемберлен открыл знаменитую черную дверь дома № 10 по Даунинг-стрит и возвестил толпе, что мир обеспечен надолго. Народ Британии, сказал он, может спокойно спать. Но через год Германия напала на Польшу. В страну вошло полтора миллиона солдат вермахта, и с ними СС и гестапо, а самолеты люфтваффе наводили ужас на жителей Варшавы и Кракова, бомбили польские города, в том числе и Львов, и Жолкву. Лемкин задержался в Варшаве на пять дней и 6 сентября, когда немцы приблизились к польской столице, уехал в Волковыск.

Он пробирался по болотистому Полесью, к северо-востоку от Львова, когда небеса смолкли и бомбежки прекратились. Он оказался между немцами на западе и продвигающимися с востока советскими войсками. С независимостью Польши было покончено, страна была разделена надвое в соответствии с пактом, подписанным Молотовым и Риббентропом, сталинским и гитлеровским министрами иностранных дел. Британия и Франция тоже вступили в войну, а Лемкин тем временем двигался на север: хорошо одетый горожанин в очках с дорогой оправой, он опасался, что на советской стороне в нем распознают польского интеллектуала и «богача». Однажды советские солдаты его задержали, но юрист сумел отболтаться.

Добравшись до Волыни, он передохнул под маленьким городом Дубно. Его приняла семья еврея-пекаря. «Почему евреи бегут от немцев?» – поинтересовался пекарь, и Лемкин пересказал ему «Mein Kampf», угрозу перебить евреев «как мух». Пекарь отмахнулся: про книгу он ничего не слышал и в реальность такой угрозы не поверил.

– Как Гитлер будет уничтожать евреев, когда ему надо торговать? Да и люди ему понадобятся для войны.

Эта война отличается от всех прежних, объяснил ему Лемкин. На этот раз цель – «уничтожение целых народов», чье место должны занять немцы. Пекаря и это не убедило. Он три года прожил под немцами во время Первой мировой войны – «ничего хорошего, но мы выжили».

Сын пекаря, парень лет двадцати с небольшим, ясноликий, встревоженный, заспорил:

– Не понимаю, как мой отец и другие горожане могут быть спокойны, когда такое делается{306}.

В этой семье Лемкин прожил две недели. 26 октября Ганс Франк был назначен генерал-губернатором оккупированной Германией части Польши, к западу от новой границы. Жолква, Львов и Волковыск отошли Советам. Лемкин оказался на советской стороне. Он поехал в Волковыск – на поезде, забитом перепуганными пассажирами. Прибыли в город, когда уже начался комендантский час, и пришлось до утра просидеть в вокзальном туалете, чтобы избежать ареста. Рано утром Лемкин задворками, избегая многолюдных улиц, отправился к дому своего брата Элиаса (улица Костюшко, 15), тихонько постучался в окно. Приложил губы к стеклу и шепнул: «Рафал, Рафал».

До конца жизни Лемкин не забудет, с какой радостью приняла его мать. Гостя уложили в постель, и он уснул под старым своим одеялом, на время позабыв о постигшем Польшу несчастье. Проснувшись, учуял запах блинов; к блинам подали свежую сметану. Белла и Йосеф чувствовали себя в безопасности и отказались эмигрировать вместе с ним. Я уже на пенсии, сказал Йосеф, а капиталистом никогда не был. Элиас всего лишь управляющий, от владения магазином он отказался, Советы его не тронут. Уехать следовало лишь самому Рафалу – в Америку, где жил брат Йосефа Исидор.

Белла тоже велела сыну уезжать. Но кое-что ее тревожило: почему он так и не женился? Для Рафала это была чувствительная тема. Много лет спустя он признается Нэнси Эккерли, что был с головой поглощен работой и у него «не оставалось времени для супружеской жизни и средств на нее». Поразительно: во всех документах и источниках о жизни Лемкина, какие мне удалось найти, нет ни намека на какие-либо близкие отношения, хотя женщины явно проявляли к нему интерес. Белла настаивала: брак – своего рода форма защиты; «одинокому, без любви» мужчине понадобится жена, когда он будет отрезан от материнской поддержки. Лемкин не принял ее совета. Как всегда, когда Белла поднимала эту тему, он припомнил строчку из «Германа и Доротеи» Гете: «Обзаведись женой, чтоб ночь стала лучшей частью твоей жизни». Я прочел эту поэму{307}, но не нашел объяснения ни одиночеству Лемкина, ни самой его привычке цитировать именно эти стихи. На уговоры Беллы он отвечал ласково, гладил ее по голове, целовал в глаза, твердил: «Ты права», – но ничего не обещал. Больше он ничего из себя выдавить не мог – оставалось надеяться, что в грядущей кочевой жизни он окажется более счастлив.

В тот же вечер Рафал покинул Волковыск. Миг прощания – беглый поцелуй, взгляд глаза в глаза, молчание. Окончательность этого расставания никто не готов был признать.

67

На том прощальном свидании осенью в Волковыске присутствовал племянник Лемкина Шауль. Поиски заняли некоторое время, прежде чем мне удалось обнаружить его в Монреале, в небольшой квартире на первом этаже видавшего лучшие дни здания, в районе, где преимущественно селились иммигранты. У этого человека была замечательная наружность: глубоко посаженные печальные глаза, интеллигентное лицо, косматая седая борода, как у персонажа Толстого. Время не пощадило этого тихого, начитанного человека.

Он сидел передо мной на диване, заваленном книгами. В свои восемьдесят с лишним лет он хотел бы поговорить о недавно скончавшейся возлюбленной, о проблемах с глазами, о том, каково живется с одной почкой (другая была «утрачена в 1953 году»; подробностей он не сообщал). Да, он помнил приезд дяди осенью 1939 года – ему тогда было двенадцать, он жил на улице, «названной в честь знаменитого польского героя». Когда они прощались, то знали, что могут больше и не увидеться.

До 1938 года Шауль жил с родителями, бабушкой и дедушкой в одном доме в Волковыске. Потом Лемкин купил родителям отдельный дом за пять тысяч злотых (около тысячи долларов). Тогда это были большие деньги, прокомментировал Шауль, значит, дядя хорошо зарабатывал своей юридической практикой. Дедушка и бабушка были «чудесные», большую часть жизни они занимались сельским хозяйством под Волковыском. Из них двоих более образованной была Белла, все время с книгой, а Йосеф преимущественно интересовался политикой, читал газеты на идише, участвовал в службе в синагоге.

– Рафал не был верующим, – уточнил Шауль, не дожидаясь моего вопроса.

Дядя приезжал дважды в год, на праздники. Перед Песахом Белла посылала Шауля в магазин «закупиться к приезду дяди». Приезд «профессора-правоведа», как его почтительно именовали, всегда становился важным событием и привносил в семейную рутину разговоры о политике и «некоторое напряжение». В прошлый раз, в апреле 1939 года, Лемкин явился с необычной – французской – газетой. К известию о том, что французским послом в Мадрид назначен маршал Петен – как представитель правого крыла, явно с целью умиротворить Франко, – родственники отнеслись по-разному.

– Дядя не любил Петена, и Франко тоже.

По мнению Шауля, Лемкин был «очень известен» в Польше. Он жил в большом доме, на центральной улице – у него даже лифт имелся! – но сам Шауль ни разу не побывал в Варшаве и не видывал друзей дяди «из высшего общества». Я поинтересовался личной жизнью Лемкина, упомянув эпизод из его автобиографии: подростком, когда он гостил в Вильнюсе, он отправился погулять на холмах с девочкой в коричневом гимназическом платье, и ему хотелось ее поцеловать, но это инстинктивное желание «было подавлено во мне чем-то, чего я не мог понять», писал он. Эти слова показались мне двусмысленными.

– Я не знаю, почему дядя не женился, – без особого интереса откликнулся Шауль. – Полагаю, такая возможность у него была, полно знакомств.

И все же в семье не было разговоров даже о возлюбленных Рафала.

Смутно Шауль припоминал какой-то эпизод в Вене, когда там находились Эдуард VIII с миссис Симпсон, но толком ему ничего не было известно.

– Наверное, подруга у него все же была, – подытожил он, так ничего и не припомнив. – Но почему же он не женился? Не знаю.

Советские власти экспроприировали дом, но позволили семье в нем остаться. Там же разместили офицера. Школа, где учился Шауль, перешла на русский язык.

– Когда в октябре 1939 года дядя приехал к нам, спасся из Варшавы, старшие говорили о том, что, если русские и немцы решили действовать заодно, будет плохо. Очень плохо. Вот что я слышал, что я запомнил.

Лицо Шауля омрачилось.

Сохранилась ли у него фотография Беллы и Йосефа?

– Нет.

Дяди?

– Нет.

Других членов семьи? Кого-то из того времени?

– Нет, – печально повторил он. – Не осталось ничего.

68

Лемкин доехал на поезде от Волковыска до Вильнюса, города, где он подростком чуть не поцеловал девочку. Теперь и Вильнюс отошел Советскому Союзу. Город был забит польскими беженцами и товарами с черного рынка: здесь можно было раздобыть паспорт, визу, «вермишель», то есть доллары, что Лемкин счел символом свободы, ведь он стремился в Америку. Он повстречал здесь знакомых по тем временам, когда сотрудничал с Лигой Наций, в том числе Бронислава Врублевского, выдающегося криминалиста, и сказал ему, что пока все усилия в борьбе против «варварства и вандализма» были тщетными, но он «непременно попытается снова»{308}.

Родители писали ему о том, как рады были повидаться. Знакомые интонации: приглушенный оптимизм, с трудом скрываемые тревоги. Также они сообщали, что друг Лемкина Беньямин Томкевич едет в Вильнюс и привезет ему подарок – небольшой пирог, еще пахнущей печью, в которой его испекла Белла. На фоне глубокого пессимизма Томкевича Лемкин кажется полным надежд: чем труднее ситуация, тем больше открывается возможностей и вызовов. Настал конец комфортной варшавской жизни, крупным гонорарам поверенного, загородным домам, красивой мебели. Он слишком привык обладать влиянием и связями, «фальшивым престижем». Эти дни миновали, и он их не оплакивал.

Красноречие и связи помогли Лемкину выбраться из Вильнюса. 25 октября он подал ходатайство о краткосрочной визе в Норвегию или Швецию. «Мне чудом удалось спасти свою жизнь, – писал он по-французски, объясняя, что ему необходимо выехать из страны. – Я сохраню благодарность до конца моих дней», – обещал он, подчеркивая, что нуждается лишь в разрешении на въезд, «моя финансовая ситуация удовлетворительна»{309} (обратным адресом указано консульство Латвии в Вильнюсе). Писал он и Карлу Шлитеру, бывшему министру юстиции Швеции, просил помочь со шведской визой; писал бельгийскому дипломату графу Картону де Виарту – нет ли возможности проехать через Бельгию; третье письмо было направлено в Северную Каролину профессору Макдермотту – все ли еще в силе приглашение занять преподавательскую должность в Дьюке? Также Лемкин известил руководительниц издательского дома «Педон» (мать и дочь), что он жив и благополучен. Получили ли они рукопись, высланную перед тем, как немцы вошли в Варшаву, – новую книгу о международных контрактах? Жизнь продолжалась.

Из Вильнюса он поехал на запад, к балтийскому побережью, ближе к Швеции. В Каунасе признался знакомому, что жизнь беженца пугает его: блуждаешь, словно призрак, в поисках надежды и чего-то прочного. Над ним сбылись три проклятия, которых он более всего опасался: «Носить очки, лысеть и превратиться в беженца». Другой знакомый, доктор Жалкаускас, судья на пенсии, спросил его, как могла Польша «исчезнуть в три недели». Всякое случается, стоически ответил Лемкин{310} (ему предстояло еще встретить старого судью в Чикаго, лифтером в отеле «Моррисон»).

Пришла посылка от матери и дочери Педон – верстка новой книги и несколько оттисков изданного в 1933 году памфлета о варварстве и вандализме. Верстку Лемкин выправил и отослал в Париж; несколько месяцев спустя книга вышла. Получив шведскую визу, Лемкин отбыл из Каунаса. По дороге он остановился в Риге и встретился за чаем с Семеном Дубновым, автором «Истории евреев в России и Польше»{311}. Затишье перед бурей, предупредил его Дубнов. Скоро Гитлер будет и в Латвии.

69

Лемкин приехал в Швецию ранней весной 1940 года. В свободном, нейтральном Стокгольме он мог приятно проводить время с приютившими его Эберштейнами и присматриваться к местным обычаям и блюдам, ожидая приглашения из Северной Каролины. Возможность добраться до Америки пароходом через Бельгию была отрезана: в апреле 1940 года немцы оккупировали Данию и Норвегию; месяц спустя пала Франция, за ней последовали Литва, Латвия и Эстония, Бельгия и Голландия. Все друзья, с которыми Лемкин успел повидаться по пути из Польши, оказались во власти нацистов. Пессимизм Дубнова был вполне оправданным: его убили недалеко от собственного дома через два года после того, как Лемкин проезжал через Ригу.

Ожидание в Стокгольме тянулось месяцами. Карл Шлитер предложил Лемкину пока что почитать лекции в университете, и с этой целью Лемкин прошел интенсивный курс шведского. К сентябрю 1940 года он овладел им настолько, что смог читать лекции о валютном контроле и написать на только что освоенном языке книгу на эту тему. Письма от родителей были редкими моментами счастья, смешанного с беспокойством за их благополучие под властью Советов.

Одержимый тревогой, Лемкин не давал себе передышки и затевал новые проекты. Его внимание приковала к себе карта Европы, где расползалось «кровавое пятно с черным пауком на белом поле»{312}. Природная любознательность Лемкина побуждала его вникнуть в суть германской оккупации. Как именно устанавливалась власть нацистов? Полагая, что ответ можно отыскать в мельчайших деталях законодательных документов, Лемкин собирал нацистские указы и декреты примерно так же, как коллекционер – марки. Профессиональный юрист знал, что официальные документы порой отражают скрытую цель, о которой не говорят вслух, и потому отдельный документ гораздо менее информативен, чем их подборка. Целое оказывается более ценным, чем сумма его частей.

Лемкин часами просиживал в центральной библиотеке Стокгольма, собирая, переводя, анализируя, отыскивая повторяющиеся паттерны поведения немцев. Немцы склонны к порядку, многие решения они облекали в письменную форму, составляли документы и оставляли бумажный след, улики, позволявшие проследить замысел. В итоге это сложится в «неопровержимое свидетельство»{313} преступления.

Лемкин обращался за помощью к другим людям, в том числе в шведскую компанию (он не уточняет ее название) с отделением в Варшаве, которая прежде пользовалась его юридическими услугами. Заглянув в штаб-квартиру компании в Стокгольме, Лемкин поинтересовался, не могут ли отделения в разных странах Европы собирать экземпляры официальной газеты, публикуемой немецкими властями на оккупированных территориях. Его знакомый согласился это организовать{314}.

Декреты, указы и другие документы хлынули со всей Европы в Стокгольм. Лемкин внимательно прочитывал каждую бумагу, делал выписки, аннотации к тексту, перевод. Кипы бумаг множились, дополняемые материалами из центральной библиотеки Стокгольма, где хранились тексты, поступавшие напрямую из Берлина.

Продираясь сквозь эти документы, Лемкин обнаружил постоянные темы, элементы «концентрированного замысла». Трудясь параллельно с Лаутерпахтом, о чьем стремлении защитить права отдельного человека он в ту пору ничего не знал, польский юрист выявил цель немцев – оптовое истребление покоренных народов. Некоторые документы были подписаны лично Гитлером и содержали идеи, высказанные уже в «Mein Kampf» относительно «лебенсраума» – необходимого немцам пространства на востоке.

Первый относящийся к Польше декрет был подписан Гитлером 8 октября, через месяц после того, как Лемкин бежал из Варшавы. Оккупированная немцами часть Польши была включена в Рейх под названием «Присоединенные восточные территории» (Eingegliederte Ostgebiete). Здесь виделась возможность «онемечить» и почву, и народ, поляков «обезглавить или оставить без мозгов»: интеллигенция ликвидировалась, население превращалось в ресурс рабского труда{315}. Следующий декрет подписал 26 октября только что назначенный генерал-губернатор Ганс Франк, ликующе заявив, что под его управлением эта территория скоро избавится от «политических агитаторов, теневых дельцов и еврейских эксплуататоров». Будут предприняты «решительные шаги», сулил Франк{316}. Экземпляр третьего декрета, от 1 августа 1941 года, о включении в генерал-губернаторство Галиции вместе с Лембергом, обнаружился в бумагах Лемкина, хранящихся в архивах Колумбийского университета.

Лемкин шел по следу, по «отчетливым отпечаткам», складывавшимся в закономерность. Первым шагом обычно было лишение гражданских прав: люди превращались в лиц без гражданства, разрывались узы, связующие евреев с государством, они лишались покровительства закона. Следующий шаг – «дегуманизация»: члены гонимой группы лишались базовых прав. Этот танец-двухходовка совершался повсюду в Европе. Третий шаг – убить нацию «в культурном и духовном смысле»: декреты, издававшиеся с начала 1941 года, указывали на окончательную цель – «полное уничтожение евреев шаг за шагом». По отдельности каждый указ выглядел не столь грозно, однако если взять их все вместе, принятые в разных странах, то проступал общий замысел. Евреи обязаны были регистрироваться, носить выделявшую их повязку со звездой Давида, то есть их легко было обнаружить и идентифицировать, а затем их переселяли в специально отведенные районы, гетто. Лемкин обнаружил указы о создании Варшавского (октябрь 1940 года), а затем Краковского гетто (март 1941-го), предусматривавшие смертную казнь для тех, кто попытается выйти из гетто без разрешения. «Почему смертная казнь?» – вопрошал Лемкин. Не способ ли это «приблизить то, что уже уготовано»?

Конфискация имущества сделала эту группу людей «беспомощной», «зависимой от пайка». Указы ограничивали содержание углеводов и белков в пайке, обитатели гетто превращались в «живые трупы», принудительный труд убивал их. Тех, кто выжил, ожидали новые меры «дегуманизации и дезинтеграции» в ожидании «урочного часа казни»{317}.

В эти материалы Лемкин погрузился с головой, когда из Северной Каролины пришло письмо от профессора Макдермотта с предложением преподавательской работы и визы.

70

На этот раз Белла и Йосеф согласились его отпустить, хотя у Рафала душа разрывалась оттого, что он не сможет «присматривать за родителями» из далекой Америки. Да и добраться до США было непросто: путь через Атлантику перерезала война, в Стокгольме ходили слухи, что и через Советский Союз проезд скоро закроется. Лемкин решил отправляться немедленно и кружным путем: в Москву, затем через Советский Союз в Японию, по Тихому океану в Сиэтл и, наконец, поездом через Штаты.

С собой он захватил очень немного личных вещей и множество документов, сложенных в большие кожаные чемоданы вместе с его собственными заметками. Были получены визы, и Эберштейны организовали прощальный ужин. Стол украсили маленькими польскими флагами, красно-белыми, – надолго запомнившаяся картина{318}.

После недолгой остановки в Латвии, откуда Лемкин бросил прощальный взгляд «в сторону Волковыска», он прибыл в Москву. Поселившись в старомодном отеле с продуваемым холлом и огромными номерами, он прогулялся по улицам, полюбовался Красной площадью, Кремлем, куполами собора Василия Блаженного, которые напомнили ему о любимых в детстве книгах, о поэте Надсоне и ласковом голосе мамы. Присматривался к плохо одетым, неулыбчивым прохожим. Поужинал в одиночестве.

Проснулся он весь искусанный: революция 1917 года, поклонником которой он вовсе не был, «не сумела отменить блох». С Ярославского вокзала он отправился по самому длинному маршруту железной дороги – десять дней до Владивостока, 3600 миль на восток. То же купе занимала польская семья с маленькими детьми. Поезд постепенно перемещался от одного маленького и тусклого советского города к другому, за окном тянулся печальный, слегка присыпанный снегом серый пейзаж, и время тянулось, лишь вагон-ресторан сулил какое-то развлечение: Лемкин дожидался, пока кто-нибудь, с виду похожий на русского, займет место, и тогда усаживался напротив и заводил разговор на языке своего детства. Сам человек общительный, он сделал вывод, что русские наиболее открыты в тот момент, когда рот их занят едой.

Через пять дней поезд, проделав половину пути, прибыл на вокзал Новосибирска, бурлящий жизнью не хуже парижского Северного вокзала или лондонской Виктории.

Два дня спустя – ярчайшее солнце, глубокого синего оттенка вода и горы вокруг озера Байкал, к северу от Монголии. Невиданный простор и чистота. Еще через два дня поезд остановился на маленькой станции, название которой было написано на русском и на идише. Так Лемкин добрался до Еврейской автономной области, созданной в 1934 году. Прогуливаясь по вагону, Лемкин приметил двух бедно одетых мужчин, читающих «Голос Биробиджана». «Горстка переселенцев, оторванных от своих корней», – записал Лемкин{319}. За семьдесят прошедших с тех пор лет ситуация мало изменилась, но по крайней мере эта область существует.

Еще двое суток – и поезд наконец въехал во Владивосток, город, «не беспокоящийся о красоте». Лемкин переночевал в скверной гостинице, а утром отправился на корабле в Цуругу, порт на западном побережье Японии, за тысячу миль от Владивостока. Среди усталых и встревоженных пассажиров Лемкин высмотрел известного польского банкира, сенатора, наследника богатой семьи. Растрепанный, неопрятный, страдающий насморком, он напоминал персонажа из «Марша Радецкого» Йозефа Рота, который не замечал, как с носа у него то и дело падает «кристальная капля»{320}.

Судно прибыло в Цуругу в начале апреля 1941 года, через два месяца после того, как Лемкин выехал из Стокгольма, через полтора года после того, как он в последний раз обнял родителей.

Подружившись с молодой парой, Лемкин добрался вместе с ними до Киото, средневековой столицы Японии, полюбовался зданиями, людьми в кимоно, старой вишней на площади напротив огромной статуи Будды. Побывали они и в театре и, хотя не понимали ни слова, оценили «выражение боли и муки», передаваемое «выразительной дрожью мышц лица и всего тела». Спектакль предварялся чайной церемонией, которая проходила в полной тишине. Прислуживавшие гостям гейши были одеты в кимоно, у каждой особый узор – проявление индивидуальности. Церемония красивая, но зеленый чай показался Лемкину чересчур горьким. Посетил Лемкин и квартал гейш, с удивлением отметив, что большинство приходивших туда мужчин женаты.

В Йокогаме он купил кимоно и сидел в нем на балконе отеля, поглядывая на огни гавани и вспоминая Волковыск. На следующий день современный пароход «Хейан Мару» принял его на борт – предстоял последний отрезок пути, до Америки. Лемкин успокоился, его чемоданы с немецкими указами благополучно покоились в трюме, а сам он свел знакомство с другим пассажиром, Тойохико Кагавой, руководителем японских христиан, чей арест годом ранее наделал много шума. Японские власти сочли преступлением извинения, которые Кагава принес китайцам от имени японского народа. Теперь японский христианин ехал в Америку, чтобы выступить там против войны. Оба собеседника сокрушались о происходящем в мире{321}.

71

После короткой остановки в Ванкувере (огни порта показались Лемкину «знамением безопасности») пароход направился в Сиэтл и в пятницу 18 апреля вошел в гавань, окруженную пиками гор в высоких снеговых шапках. Лемкин стоял на палубе и смотрел в синее небо – такое же синее, как в тот день, когда бомбили Варшаву. Багаж сгрузили на берег, пассажиры выстроились в очередь к дружелюбному таможеннику. Он оглядел чемоданы, потом беженца из Польши.

– Скверно вам пришлось в Европе?

Лемкин кивнул.

Таможенник открыл чемоданы, удивился при виде такого количества бумаг, но не стал задавать вопросы.

– Я сам из Европы. Моя матушка до сих пор живет в Шэнноне. – Он ободряюще похлопал Лемкина по плечу. – Окей, парень, ты у цели{322}.

Лемкин провел день в Сиэтле и на ночном поезде поехал в Чикаго. Вагон со стеклянным куполом позволял ему следить за сменой пейзажей: выстроенный в баварском стиле город Левенворт сменили Скалистые горы, затем национальный парк Глейшер. Поезд несся по равнинам Монтаны, прошел рядом с Фарго в Северной Дакоте. По сравнению с перепуганными европейцами и равнодушными японцами американцы выглядели расслабленными и довольными жизнью. В Чикаго Лемкин осмотрел деловой район Луп, «будто побывал во чреве гигантского кита». Попытки разговорить попутчиков провалились: «Мужчина справа лишь пробурчал очень громко: “Угу”, а человек по другую мою руку и вовсе не обращал на меня внимания, уткнувшись носом в тарелку супа». Ночной поезд сквозь сонные Аппалачи – словно спуск с небес. Во время короткой остановки в Линчберге, штат Вирджиния, Лемкин с удивлением обнаружил два входа в вокзальный туалет с надписями «Для белых» и «Для цветных».

Он спросил чернокожего носильщика: должны ли «цветные» пользоваться отдельным туалетом? В Варшаве, припомнил он, «на весь город имелся один негр», танцор популярного ночного клуба, и никто не требовал, чтобы тот ходил в отдельный туалет. Носильщик растерялся и ничего не ответил{323}.

21 апреля поезд прибыл на станцию Дарем. Теплый весенний день, в воздухе висел табачный дым и запах пота. Лемкина встречал Макдермотт. Прошло пять лет, но они легко продолжили разговор с того места, на котором остановились: про поездки и статьи, правительства и коммерцию, меньшинства. Макдермотта поразило количество чемоданов и в особенности их содержимое. Когда они добрались до кампуса, Лемкин заплакал. Впервые он позволил себе такое проявление чувств. Здесь все было не похоже на европейский университет: ни страха, ни подозрений, запах свежескошенной травы, юноши в белых распахнутых рубашках, девушки в легких летних платьях, у всех книги под мышкой, все улыбаются. Вновь обретенная идиллия{324}.

Времени отдохнуть не было: глава университета попросил Лемкина произнести за ужином речь, поведать о мире, из которого он бежал. Лемкин рассказал американцам о далеком континенте, где человек по имени Гитлер захватывал всё новые земли и уничтожал людей целыми народами. Он ссылался на историю, упоминал армян и различные примеры угнетения, обращаясь все время к немолодой леди в первом ряду, к леди с ясным взглядом и благожелательной улыбкой. «Если вы узнаете, что в сотне миль от вас убивают женщин, детей, стариков, разве вы не устремитесь на помощь?» – вопрошал он, глядя на эту леди. И в ответ получил внезапную, громовую овацию{325}.

Семестр уже близился к концу, к преподавательской деятельности приступать было поздно. Лемкин занялся своими чемоданами, бумагами, дверь в его кабинет была постоянно открыта, все время являлись словоохотливые посетители – сотрудники факультета, студенты, библиотекари, каждому было любопытно познакомиться с квадратноголовым интеллектуалом, бежавшим из Польши. Лемкин присутствовал на занятиях, поражаясь отличиям американской школы права, где разбирали сложные случаи, спорили и поощряли студентов возражать преподавателям, от европейской традиции, сосредоточенной на правилах и почтении к старшим. Американским студентам не скармливали мудрость с ложечки, они должны были искать сами и бросать вызов наставникам. Поразительно: здесь профессору не плевать на мнение студента. Как же это отличается от его юности во Львове!

Декан Клод Торак щедро предложил помощь в разборе немецких указов. К работе присоединились и библиотекари, и подружившиеся с Лемкиным преподаватели, у которых обнаруживались неожиданные связи с родными Лемкину местами. Судья Таддеус Брайсон рассказал, что назван в честь поляка Тадеуша Костюшко, героически сражавшегося за независимость Америки{326}. Поразительно, ответил ему Лемкин: его брат Элиас жил в Волковыске на улице, носившей имя того же самого человека.

72

Университет организовал Лемкину поездку с выступлениями по Северной Каролине примерно в то же время, когда Лаутерпахт проводил в США свой лекционный тур. Лемкин купил красивый белый костюм, белые туфли и носки, очень бледный шелковый галстук. В этом щегольском наряде (одну фотографию мне удалось найти) он появлялся в кампусе и путешествовал по штату, рассказывал о событиях в Европе – с тревогой и болью. Его переживания бросались в глаза, как и сильный центральноевропейский акцент.

Макдермотт предложил Лемкину съездить в Вашингтон, возобновить знакомство с коллегами по временам работы на Лигу Наций, приобрести новых сторонников и помощников в работе над немецкими документами. Лемкину приглянулся Вашингтон – «приглушенная элегантность» Шестнадцатой улицы и экстравагантность Массачусетской авеню, невычурные памятники, отсутствие претенциозности. Он побывал в польском посольстве и Библиотеке Конгресса, где повидался с сотрудником юридического отдела Джоном Вэнсом{327}, с которым познакомился четырьмя годами ранее в Гааге. Худощавый и приветливый Библиотекарь гордился пышными усами и бакенбардами, а тембр его голоса подходил для обсуждения всех печалей мира. Вэнс открыл перед Лемкиным сокровища Библиотеки Конгресса и свою телефонную книгу, в том числе свел его с полковником Арчибальдом Кингом{328}, начальником отдела военного планирования Главного военно-юридического управления вооруженных сил США. Лемкин изложил Кингу свои идеи о варварстве и вандализме – тот выслушал терпеливо, но затем высказал уверенность, что немецкие юристы, несомненно, будут соблюдать законы войны. Лемкин описал меры, которые немецкие власти применяют внутри страны и на оккупированных территориях, сослался на документы. Кинг выразил желание увидеть доказательства. Германия воюет «против целых народов», продолжал Лемкин, в нарушение международных законов. Значит ли это, что Германия официально отвергла Гаагские договоренности, спросил Кинг. Формально нет, ответил Лемкин, но неофициально – да. Он изложил полковнику расовую теорию Альфреда Розенберга. Кинг впервые слышал это имя.

Лемкин в белом костюме. Вашингтон

Германия пытается «изменить состав населения Европы на ближайшую тысячу лет», твердил Лемкин, полностью уничтожив или изгнав «некоторые народы и расы». Кинг был потрясен и обещал это расследовать.

73

В Северную Каролину, где Лемкин продолжал разбирать немецкие декреты, пришло письмо от родителей. Оно путешествовало медленно, измятый конверт с маленьким листком внутри был датирован 25 мая 1941 года. Йосеф благодарил сына за полученные письма. Сообщал, что чувствует себя лучше, сезон посадки картофеля закончен, и он больше времени проводит дома. «Пока мы ни в чем не нуждаемся». Он сообщил сыну несколько имен и адресов в США, а Белла присовокупила заверения, что у них все «абсолютно в порядке» и имеется все, что нужно. Весточка о выживании. Пиши чаще, просила Белла сына, «будь здоров и счастлив»{329}.

Несколько дней спустя, 24 июня, Лемкин слушал по радио музыку. Передача прервалась срочным сообщением: «Немецкая армия вторглась в восточную Польшу». Немцы нарушили договор со Сталиным, их войска двинулись на восток, во Львов и Жолкву, в Волковыск и далее. Лемкин знал, что за этим последует.

– Вы слышали новости об операции «Барбаросса»? – спросил кто-то, когда Лемкин вошел в здание школы права. В тот день и в следующие дни он часто слышал: «Мне очень жаль», – погрустневшие, притихшие коллеги и студенты понимали, чем грозит вторжение. Сам Лемкин, полный мрачных предчувствий, погрузился в работу.

– Держись, не отчаивайся, – подбадривал его Макдермотт{330}.

Вермахт вместе с СС продвигался на восток, расширяя империю губернатора Франка. Через неделю была захвачена Жолква, днем или двумя позже Львов, – и профессор Роман Лонгшам де Берье был убит вместе с тремя сыновьями. В тот же день был оккупирован немцами и Волковыск – он лежал к северу, за пределами генерал-губернаторства. Отныне родные Лемкина подпадали под действие немецких законов, которые он так хорошо знал. В тот день пришла и другая весть: Игнаций Падеревский, основатель современной Польши, человек, выступавший в 1919 году против договора о меньшинствах, умер в Нью-Йорке во время концертного тура (он был похоронен на Арлингтонском кладбище, а полвека спустя его останки перенесли в варшавский собор Святого Иоанна). Незадолго до последней своей болезни Падеревский выступил с публичной речью о различении добра и зла и о роли одного человека и многих: «Безусловно важно, чтобы и отдельные люди, и группы держались этого пути», – чтобы не причинять бессмысленных страданий и ненужных разрушений{331}.

В сентябре, через пять месяцев после прибытия в Америку, Лемкин провел первое занятие в школе права при университете Дьюка. В том же сентябре он отправился в Индианаполис на ежегодную конференцию Американской ассоциации юристов (American Bar Association), где прочел лекцию о тоталитарном контроле и поставил подпись под резолюцией, осуждающей немецкие злодеяния, которую подготовил Джон Вэнс{332}. Член Верховного суда Роберт Джексон произнес после ужина речь «Вызов международного беззакония». В эту речь он включил множество идей Лаутерпахта. Лемкину предстояло вскоре познакомиться с работами Лаутерпахта, однако он так и не узнает, что его коллега и тоже былой студент Львовского юридического факультета подсказал Джексону многие формулировки для этой речи.

– Германия развязала войну вопреки своим договорным обязательствам, – сообщил аудитории Джексон. Уже поэтому требование «признавать правоту обеих сторон» неприемлемо. Речь завершилась словами надежды: «Наступит царство закона, обязательного для всех суверенных наций, созданного для защиты мира в сообществе наций»{333}. Эта речь была созвучна мыслям Лемкина.

74

Через год после прибытия в Дарем Лемкин и сам произнес речь на ежегодном собрании Ассоциации юристов Северной Каролины. С ним вместе выступал английский судья Норман Биркетт. Понадобилось некоторое время, чтобы отыскать полный протокол той встречи, но в итоге мне это удалось.

Торак, декан школы права, представил собравшимся Лемкина и кратко рассказал о его бегстве из Польши: этот человек недавно узнал, что его загородный дом занят немцами, а прекрасная коллекция картин на тему отправления правосудия, в которой были представлены «все эпохи, начиная со Средних веков», экспроприирована и отправлена в Берлин. Декан зачитал короткую биографию. «Университет доктора Лемкина» основан в 1661 году в городе «Львове, по буквам – Л-в-о-в». Если кто умеет правильно произносить это название, пусть подойдет к Тораку и Лемкину в конце вечера.

Лемкин говорил о «законе и юристах в покоренных странах Европы». Говорил о той «мрачной картине» ситуации в Европе, что возникает при чтении нацистских декретов: эти указы подрывают деятельность судов, обрекают на тюремное заключение юристов, нарушают международное право. Он упомянул Ганса Франка, в чьих руках находились теперь судьбы его родителей и миллионов евреев и поляков. Станет ли Франк соблюдать права гражданских лиц в оккупированной Польше? Ответ был очевиден. Лемкин сослался на выступление Франка в Академии немецкого права в декабре 1939 года, когда тот заявил, что законом является лишь то, «что полезно и необходимо немецкому народу». Эти слова представляли собой «циничное отрицание международного права», подчеркнул Лемкин, и вызывали «глубокое негодование». В концепции Франка человек был подчинен государству, а основная цель заключалась в том, чтобы «подчинить Германии весь мир».

Лемкин воспользовался случаем, чтобы напомнить о собственных идеях «варварства» и «вандализма» и о своем участии в Мадридской конференции 1933 года. Тогда председательствующий предупредил его, что о Германии говорить не следует, но Лемкин пренебрег этим советом: «Когда я зачитывал проект (о необходимости новых законов), немецкая делегация, в которую входили председатель Верховного суда Германии и глава Берлинского университета профессор Кольрауш, покинула зал заседания»{334}.

Эта часть протокола меня удивила. Согласно официальным отчетам Мадридской встречи, там действительно присутствовали Кольрауш и председатель Верховного суда Германии (Эдвин Бумке, он же возглавлял и суд, чей приговор Лаутерпахт разбирал в том году, тот самый, который распространял запрет на отношения между немцами и евреями и на половые акты, совершенные за пределами Германии). Были в Мадриде и коллеги Лемкина Веспасиан Пелла и судья Шлитер, а также судья Раппапорт, возглавлявший польскую делегацию. Но Лемкин в числе присутствовавших не упомянут{335}.

Он не был в Мадриде, не зачитывал там свой проект, не наблюдал, как немцы покидают зал заседания. Небольшая выдумка для красного словца, не имеющая последствий, – и все-таки выдумка.

75

Когда о работе Лемкина над немецкими декретами стало известно{336}, его пригласили консультантом в Вашингтон, в совет по военной экономике. Наступила весна 1942 года, совет координировал военную экономику после Перл-Харбора и вступления США в войну. Работа в этой комиссии, которую возглавлял вице-президент Генри Уоллес, свела Лемкина с представителями высших эшелонов американской политики.

Он перебрался в Вашингтон, город, где в большей степени чувствовалось дыхание войны: бурлила энергия, повсюду встречались люди в мундирах. И тем не менее работа в совете оказалась непростой: никто не знал толком, что происходит в оккупированной Европе и что затевают немцы. Сотрудников не слишком интересовала та информация, которой был переполнен Лемкин, их поглощали собственные проблемы, и они не готовы были разделить тревогу чересчур, на их взгляд, эмоционального поляка-одиночки. От его предостережений отмахивались как от «надуманных» и «фантастических». «Разве наци в самом деле осуществляют эти планы?» – уточнил кто-то из коллег. Всем были известны истории о злодействах немцев во время Первой мировой войны, и почти все эти истории оказались вымыслом. Что в этом смысле изменилось?{337}

Лемкин, хотя и павший несколько духом, находил время для светского общения и полюбил коктейли. Ему удалось собрать вокруг себя несколько родственных душ, среди которых оказалась и Кэтрин Литтел, жена заместителя генпрокурора Нормана Литтела (архивные материалы содержат упоминания о большом количестве замужних дам, с которыми Лемкин находил общий язык). Литтелы познакомили его с вице-президентом Уоллесом, с которым они дружили (Норман Литтел записал в дневнике, что вице-президент «проявил большой интерес к собранной Ральфом Лемкиным коллекции нацистских декретов»). Лемкина попросили помочь вице-президенту с подготовкой речи, которую предстояло произнести в Нью-Йорке, в Мэдисон-сквер-гарден (один из первых набросков содержал заявление: Америка лишь тогда станет истинной демократией, когда будет готова «избрать президентом человека с иным цветом кожи»{338}, – этот преждевременный призыв Литтел посоветовал убрать, сказав Уоллесу, что ему это припомнят, если он когда-нибудь сам будет выдвигаться в президенты).

Время от времени Лемкин пытался отловить Уоллеса в огромном офисе в здании Сената и заинтересовать его работой над декретами. Но вице-президента больше волновали кукурузные поля Огайо. «Мы в долгу перед фермерами всей земли», – заявил он Лемкину и призвал сосредоточиться именно на этом. Лемкин не одобрял Уоллеса. Не добившись толку от «одинокого мечтателя», он решил обратиться выше, к самому президенту, и в этом ему помогали Литтелы – по крайней мере, так описывает ситуацию сам Лемкин.

Он подготовил меморандум, чересчур длинный. Сократите до одной страницы, чтобы Рузвельт это прочел. Но как вместить в одну страницу все злодеяния? Лемкин перечитал свой текст и решил подойти к проблеме иначе, представить Рузвельту новую идею: массовые убийства следует поставить вне закона, писал он, объявить их «высшим преступлением». Он предлагал союзникам заключить договор, в котором целью войны объявлялась бы защита уничтожаемых групп, и послать недвусмысленный ультиматум Гитлеру. Меморандум отправился к адресату, и спустя несколько недель пришел отрицательный ответ. Лемкин верно описал существующую угрозу, но пока президент не считал своевременным переходить к действиям. Нужно проявить терпение, ультиматум Гитлеру будет направлен, но позднее{339}.

Словно плакальщик на собственных похоронах, Лемкин все глубже погружался в печаль, уже не надеясь получить вести из Волковыска. Потом он встряхнулся и решил впредь не обращаться к политикам и государственным деятелям.

Он напишет книгу и воззовет напрямую к американскому народу.

76

В Северную Каролину продолжали прибывать документы из Стокгольма и из Библиотеки Конгресса, а также друзья из Европы, рассказывавшие подробности о немецком управлении (распределение пайков, строгая зависимость количества калорий от группы, к которой принадлежит человек) и передававшие слухи о депортациях и массовых казнях. Собранные Лемкиным документы были частью общей системы – машины убийств. Он использовал эти материалы в курсе лекций в Школе военного управления в Шарлотсвилле и явно произвел впечатление на студентов.

Книга задумывалась для того, чтобы распространить это знание. «Я из Миссури, расскажите мне, как и что», – на такую реакцию рассчитывал неисправимый оптимист. Он хотел убедить американский народ доказательствами и логикой, выдерживая объективный, академический тон. С этим проектом Лемкин обратился в Вашингтон, в фонд Карнеги в поддержку международного мира, и Грегори Финч, к которому попали его бумаги, дал зеленый свет{340}. Подготовьте рукопись, ответили Лемкину, и фонд Карнеги ее опубликует. Согласовали объем (200 страниц) и гонорар (500 долларов), а также небольшую сумму на оплату издержек. Момент был самый удачный: о военных преступлениях после Сент-Джеймсской декларации в октябре 1942 года заговорили на международном уровне, президент Рузвельт также обличал «варварские преступления», совершающиеся на оккупированных территориях, и утверждал, что все причастные ответят «перед законным судом». «Военные преступники» будут принуждены к капитуляции, заявил президент, индивидуальная ответственность будет установлена с помощью «всех доступных свидетельств» и будет создана Комиссия объединенных наций для расследования военных преступлений{341}.

Лемкин располагал ценными материалами и согласился предоставить собранные им немецкие декреты, но с одним условием: указывать происхождение каждого документа. На первой странице каждого документа делалась краткая надпись: из собрания Рафаэля Лемкина, подготовленного во время его работы на юридических факультетах Стокгольмского университета и университета Дьюка, а также в качестве консультанта в Совете по экономике военного времени.

Такой поворот событий несколько приободрил Лемкина, и все же его постоянно тревожила судьба родных, да и здоровье подводило. Вопреки настигшей его в сорок два года гипертонии и советам врачей, он не сбавлял темп: в Вашингтон поступала все новая информация о массовых расправах в Европе. В декабре польский министр иностранных дел в изгнании опубликовал памфлет «Массовое истребление евреев в оккупированной немцами Польше». Этот документ опирался на материалы, предоставленные Яном Карским{342} (тоже выпускником Львовского юридического факультета), который сотрудничал с подпольным сопротивлением в Варшаве.

На работу над рукописью ушел целый год – правда, Лемкин иногда позволял себе передышки. В апреле 1943 года он вместе с Литтелами присутствовал на открытии мемориала Джефферсона в Вашингтоне. Они пообщались с актерами Эдвардом Робинсоном и Полом Муни. Явился президент Рузвельт в черном плаще (толпа приветствовала его радостными криками). Рузвельт и его супруга остановились всего в нескольких шагах от Лемкина, и, как отметил Литтел в своем дневнике, «Ральф получил наилучшее впечатление, тем более что он видел президента впервые». Лемкин был поражен «духовными качествами» Рузвельта. «Вам очень повезло, – сказал он Литтелам, – вашему народу достались два лидера с безусловным талантом духовного руководства»{343}.

В ноябре Лемкин дописал свою книгу. Как он ни старался сокращать, вышло более семисот страниц, а договаривались с фондом Карнеги о двухстах. Это раздосадовало Финча. Заголовок «Правление стран “оси” в оккупированной Европе» (Axis Rule in Occupied Europe) также не сулил большой популярности в Миссури, да и где-либо еще. В предисловии Лемкин пояснял, что желает с помощью «объективной информации и свидетельств» информировать достойных граждан англосаксонского мира о чудовищных жестокостях немцев против определенных этнических групп. Его повествование сосредоточено на обращении с «евреями, поляками, словенцами и русскими». Об одной группе гонимых – гомосексуалах – Лемкин не упоминает вовсе. При этом преступниками он именует «немцев», а не «нацистов», о «национал-социалистах» упоминает лишь однажды и оговаривается, что «немецкий народ» к этим планам отнесся «благожелательно», добровольно участвовал в подобных действиях и извлекал преимущества и прибыль из их последствий. Стремление защищать группы не помешало выделить в группу немцев. Предисловие завершается благодарностью небольшой команде друзей и помощников. Посвящения нет. Дата – 15 ноября 1943 года.

«Правление стран “оси”…» никак не назовешь легким чтением. Книга разделена на три части, охватывающие «все фазы жизни» в оккупации. Первые восемь глав посвящены «технологиям немецкой оккупации» – здесь разбираются административные вопросы, роль закона и судов, проблемы экономики, труда и частной собственности. Короткая глава описывает «юридический статус евреев».

Далее в главе 9 Лемкин, отказавшись от понятий «варварство» и «вандализм», вводит новое слово, амальгаму из греческого корня genos («племя, раса») и латинского cide («убийство»).

Это слово он вынес в заголовок: «Геноцид».

В архивах Колумбийского университета я нашел немногочисленные уцелевшие бумаги Лемкина, и в том числе одинокий лист линованной желтой бумаги, исписанной карандашом: двадцать пять раз он написал слово «геноцид», вычеркивал, вставлял другие слова – «истребление», «культурное», «физическое». Попробовал вариант «метеноцид»{344}.

Посреди страницы, притаившееся среди прочих надписей, обнаружилось еще одно слово, вычеркнутое, – и линия, похожая на стрелу, ведет прочь от него. Это, по-видимому, имя: «Франк».

Геноцидом именуются действия, «направленные против отдельных лиц не как индивидуумов, а как членов национальных групп», писал в главе 9 Лемкин. «Новое понятие нуждается в новой терминологии»{345}. Эволюцию, которая привела к такому решению, проследить непросто. Годом ранее Лемкин предлагал аналогичный проект польскому правительству в изгнании (в Лондоне), используя термин ludobójstwo, кальку с немецкого Völkermord (убийство народов), – это выражение использовал поэт Август граф фон Платен в 1831 году, а затем Фридрих Ницше в «Рождении трагедии» (1872){346}. Затем без всякого объяснения отказался от этого слова в пользу «геноцида». Выбранный Лемкиным термин должен был отражать реакцию на «титанический план» Рейха – попытку навсегда изменить биологический состав оккупированных территорий. «Истребление народов и этнических групп» подразумевало полное уничтожение интеллигенции, разрушение культуры, изъятие богатств. Целые территории предполагалось освободить от населения, выморив его голодом или прибегнув к иным формам массовых убийств. Лемкин описывал стадии уничтожения народов, приводя примеры, подобно прокурору, излагающему дело.

Во второй части рассматривалось применение этих мер в семнадцати оккупированных странах, по алфавиту, от А (Албания) до Ю (Югославия). Для каждой территории подробно разбирались стадии угнетения и уничтожения групп, в том числе евреев, поляков и цыган. Инвалиды упоминаются мимоходом. Первоначальный анализ Лемкина оказался точен: сразу после оккупации группам присваивался определенный статус, и затем каждый член группы должен был обозначить себя как такового; в случае евреев – повязкой со звездой Давида «шириной не менее 10 сантиметров». Далее следовали запрет на определенные виды деятельности, конфискация имущества, затем ограничение свободы передвижения и пользования общественным транспортом. Наконец создавались гетто, куда переселялась вся группа, и попытка выйти из него каралась смертью. Из гетто на оккупированных территориях обреченные свозились в центральный, специально для этого отведенный регион, в генерал-губернаторство Ганса Франка. Там осуществлялась ликвидация: поначалу заключенных морили голодом, максимально урезая паек, потом стали расстреливать в гетто, а там нашлись и другие средства. Лемкину было известно о «специальных поездах», отправляемых по «неизвестному» адресу. По его подсчетам, уже было убито почти два миллиона человек{347}.

Черновик Лемкина. Около 1945

Этот подробный и оригинальный анализ опирался на доказательства, собранные в заключительной части книги, – на четыреста страниц переведенных на английский язык указов. Протоколы смерти, ее орудия, зафиксированные, доступные для прочтения, неопровержимые. Особенно много документов происходило из Польши и было подписано Франком, в том числе его первая прокламация: «С установлением генерал-губернаторства польские территории прочно входят в германскую сферу интересов»{348}. Лемкин, похоже, пристально следил за Франком – как за юристом, чьи взгляды были диаметральной противоположностью всему, во что верил он сам.

Хотя Лемкин был измучен физически и эмоционально, своему практическому подходу он не изменял. Существующие правила недостаточны, требуется нечто новое. Новое слово, несущее новую идею, всеобщий договор, защищающий группы от уничтожения и наделяющий все суды мира правом выносить приговор злодеям. Отныне суверенитет не будет включать право разделываться с подданными как вздумается.

77

Первые месяцы 1944 года Лемкин провел в Вашингтоне: писал статьи, консультировал и повышал квалификацию в школе права университета Джорджтауна{349} (в криминальном праве он разобрался лучше, чем в конституционном, за которое получил жалкую тройку). В то лето, ожидая издания книги, Лемкин с надеждой следил за переломом в войне. Стремительно продвигаясь на запад, Красная армия к концу июля отбила у немцев Лемберг, Жолкву и Волковыск. По пути обнаруживались следы страшных злодеяний. В августе советский журналист Василий Гроссман, корреспондент красноармейской газеты, описал увиденное в статье «Треблинский ад». Как это могло произойти? – спрашивал Гроссман. «…Что же это? Что же – наследственность, воспитание, среда, внешние условия, историческое предопределение, преступная воля руководителей?»{350}

Такие репортажи и такие вопросы начали вызывать отклик в Америке, уже подготовленной предостережениями Яна Карского и, пусть не в таком масштабе, выступлениями Лемкина. Президент Рузвельт поручил составление правительственного доклада Генри Моргентау-младшему, сыну того самого человека, который в ноябре 1918 года сообщал о Лембергском погроме евреев (погроме, выведшем на баррикады Лаутерпахта). В отличие от отца, младший Моргентау присоединил свой голос к другим, взывавшим о немедленных мерах для предотвращения «полного истребления евреев на контролируемой немцами территории Европы»{351}. Если правительство США не вмешается, бездействие обернется пособничеством. «Нью-Йорк таймс» впервые начала публиковать статьи о лагерях смерти в Польше, в том числе одна статья была посвящена убийствам в Яновском лагере во Львове{352}. Созданная Рузвельтом за несколько месяцев до того Комиссия по делам беженцев (War Refugee Board) подготовила подробный доклад «Немецкие лагеря уничтожения Аушвиц и Биркенау»{353}.

В этом ширящемся контексте вышла наконец и книга Лемкина – в ноябре 1944 года. Первой откликнулась «Вашингтон пост» 3 декабря, а месяц спустя «Нью-Йорк таймс» отвела первую страницу раздела рецензий положительному, хотя и не без оговорок, отклику. «Чрезвычайно ценный справочник», писал Отто Толишус, лауреат Пулитцеровской премии и бывший берлинский корреспондент, однако он переживал, что «сухой легализм» помешает книге завоевать ту широкую аудиторию, какой она заслуживает. Были у него и более серьезные замечания насчет тирад против немцев и утверждений, будто эти злодеяния отражают «милитаризм, проистекающий из врожденной порочности расового характера немцев», и что «подавляющее большинство немецкого народа привело Гитлера к власти путем свободных выборов» – печально, подытоживает Толишус, что Лемкин пытается защитить одни национальные группы, очерняя другую именно как группу{354}.

В целом рецензии были одобрительными, хотя не всех устраивала такая сосредоточенность на национальных группах. В архиве я наткнулся на гневное письмо Лемкину от Леопольда Кора, австрийского ученого и беженца (тоже замечательный человек, автор идеи «Малое прекрасно», которая сделалась популярной благодаря его ученику Эрнсту Ф. Шумахеру). К письму прилагалась рецензия, которую Кор решил не передавать в газеты. «Правление стран “оси”…» – труд «весьма ценный», писал в этом отзыве Кор, но столь же «опасный»{355}. Лемкин избирательно подает факты, и обвинять следовало бы нацистов, а не народ в целом. «Доктор Лемкин ни разу не упоминает национал-социализм», – протестует Кор, лишь самую малость преувеличивая: в главе о геноциде этот термин встречается, хотя и всего лишь один раз.

Кор относит эту книгу к жанру политического журнализма, а не академического исследования, поскольку Лемкин сосредотачивается на фактах, подтверждающих его концепцию, и таким образом представляет лишь одну сторону. Это «прусский метод написания истории». А самую жесткую критику заслужила глава 9, которая могла бы стать «наиболее интересной», если бы не серьезные изъяны. Настаивая на том, чтобы «основными бенефициарами» международного права были группы, Лемкин угодил в ловушку «биологического мышления», того самого, которое породило антисемитизм, а теперь производит антигерманизм. Следует говорить об индивидуальной ответственности, а не ответственности групп, писал Кор Лемкину, и нужно искать подход, который сделал бы «главным объектом заботы и защиты личность, а не группу». Ибо путь, избранный Лемкиным, «даже если не всегда заканчивается Гитлером, ведет именно к нему».

Свои жесткие замечания Кор предпочел высказать приватно, не желая «нападать на своих», как он пояснил, не ведая, что эти же самые соображения в тот момент формулирует в Кембридже Лаутерпахт, заканчивая книгу, в средоточии которой – именно права отдельного человека.

78

Прошло полгода после публикации «Правления стран “оси”…». Война в Европе закончилась, умер Рузвельт, Волковыск вновь под советским контролем. Лемкин, не получая известий о своих родственниках, погрузился в подготовку суда над военными преступниками. Президент Трумэн назначил главным обвинителем Роберта Джексона.

Лемкин связался с Джексоном{356} примерно в тот момент, когда 4 мая 1945 года в Баварии попал в плен к американцам Ганс Франк. Лемкин сообщил Джексону, что его книга находится в библиотеке Верховного суда, и приложил к письму статью «Геноцид: современное преступление»{357} (врезка к статье именовала автора поляком с «международным уровнем обзора»). Статья отражала многолетние усилия Лемкина, от брошюры для Мадридской конференции до завершающей книги: все преследовало единую цель – чтобы любой нацист, который «отважится пересечь границу», был немедленно арестован.

Джексон прочел статью и сделал множество пометок, в том числе выделил цитату, которую Лемкин приписывал фельдмаршалу Герду фон Рундштедту, одному из организаторов операции «Барбаросса»{358}. По слухам, отправляя армию на восток, фельдмаршал заявил, что величайшей ошибкой Германии в 1918 году было стремление «щадить жизнь гражданского населения вражеских стран» и что следует уничтожить как минимум треть этого населения «организованным голодом». Одного этого высказывания достаточно, чтобы выдвинуть против фон Рундштедта обвинение, полагал Лемкин{359}.

6 мая «Вашингтон пост» опубликовала передовицу{360} о предстоящем воздаянии, в которой ссылалась на книгу Лемкина. К тому времени «Правление стран “оси”…» было затребовано из библиотеки Верховного суда и оставалось в офисе Джексона более года, до октября 1946-го. Джексон поблагодарил Лемкина за обращение{361} и принялся набирать команду юристов для Нюрнбергского трибунала. В эту команду вошли и специалисты из военного министерства, консультантом которого числился Лемкин. Главным юристом в команде Джексона считался Сидни Олдерман{362}, блистательный консультант Южной железной дороги. Сидни проглотил книгу Лемкина за два выходных дня.

14 мая команда Джексона подготовила меморандум. В нем подытоживались улики, требовавшиеся для предъявления конкретным людям обвинений в «истреблении расовых меньшинств», однако термин «геноцид» не прозвучал{363}. Через два дня Джексон пригласил свою команду в Верховный суд и лично добавил геноцид к перечню вменяемых преступлений. Подробный отчет, который Джексон направил делегатам на Лондонскую конференцию, включает этот список со словом «геноцид», причем Джексон дает пояснение: «уничтожение расовых меньшинств и покоренного населения»{364}.

Лемкин прилагал все усилия к тому, чтобы оказаться в этой команде. В пятницу 18 мая его представили Олдерману, выпускнику университета Дьюка. Олдерман сказал Лемкину (ошибочно принимая его за гражданина Германии), что «Правление стран “оси”…» – «исчерпывающий» и «весьма интересный труд», который вполне может лечь в основу работы команды Джексона. Когда заговорили о том, каким образом на суде можно использовать термин «геноцид», Олдерман понял, что Лемкин «очень гордится» своим изобретением{365}. В конце того же месяца Лемкин присутствовал на встрече в Министерстве юстиции. Обсуждался непростой вопрос – роль, отводимая Управлению стратегических служб (Office of Strategic Services, OSS), предтече ЦРУ, в сборе улик против обвиняемых{366}. На собрании присутствовал и познакомился с Лемкиным 36-летний сын Джексона Билл – один из немногих людей, кому довелось сотрудничать и с Лемкиным, и с Лаутерпахтом (несколько недель спустя Билл побывал на Кранмер-роуд, в тот самый момент, когда обсуждалось включение в Нюрнбергский статут формулировки «преступления против человечества»). На Билла Джексона Лемкин произвел не слишком благоприятное впечатление: страстный человек и «в определенных вопросах знаток», но непрактичный и совершенно не разбирающийся в специфике дела, которое готовила команда. Тем не менее Джексон-младший и Олдерман сочли Лемкина достаточно сведущим, чтобы пригласить его в команду{367} (хотя, может быть, главным образом с целью присматривать за действиями Управления).

28 мая Лемкин был включен в команду Джексона и начал работать в Комиссии по военным преступлениям{368}. Разочарование настигло его уже вскоре: его идеи были отвергнуты. С ним считались как с экспертом по немецким злодеяниям, но и стиль Лемкина, и его темперамент создавали проблемы. Некоторые в группе Джексона жаловались на его неспособность к сотрудничеству, другие считали, что Лемкин не сумеет вести дело, у него отсутствует «сутяжнический инстинкт». В итоге Олдерман пришел к выводу, что Лемкин с такой задачей не справится, и завел с другим юристом команды, Телфордом Тэйлором, разговор о том, что Лемкина придется из основного состава устранить.

Вместе эти двое решили «удалить» Лемкина из внутреннего круга и держать его в резерве в качестве «энциклопедии», которая еще не раз пригодится при подготовке процесса. Итак, Лемкина отодвинули на периферию, несмотря на то что относили его к «элите беженцев»{369} и полагались на его материалы. Отправляясь в Лондон в июле, Джексон не взял с собой Лемкина. Рафаэль оставался в Вашингтоне – обиженный, но продолжающий работать в «тыловом батальоне»{370}, оттачивая формулы обвинений, которые можно было бы предъявить немцам.

79

В интернете я отыскал объявление о продаже первого издания «Правления стран “оси”…» с автографом. Выяснилось, что книга уже продана, однако букинист, узнав, как важна для меня сделанная Лемкиным надпись, дал мне контакты покупателя. Через несколько дней я получил любезное письмо из Вашингтона, от сотрудника Министерства юстиции: Эли Розенбаум, легендарный охотник на скрывающихся нацистов, прислал мне фотографию автографа: «Доктору Роберту М. Кемпнеру в знак уважения, Р. Лемкин, Вашингтон, 5 июня 1945».

Знакомое имя: Кемпнер, коллега Лемкина по Комиссии по расследованию военных преступлений, тот самый юный студент юридического факультета, который летом 1921 года сидел в зале берлинского суда и следил за процессом Тейлиряна. В 1933 году его изгнали из Рейха за участие в суде над Гитлером, а в Вашингтоне он оказался для Лемкина прямой связью с тем делом, которое так интересовало и вдохновляло польского юриста. Дата 5 июня тоже не случайна: в тот день союзники в Берлине делили между собой Германию и договаривались о наказании «главных нацистских преступников». Настала пора осуществлять соглашение, достигнутое тремя месяцами ранее в Ялте: «Всех военных преступников должно постичь скорое и справедливое наказание»{371}.

Команда Джексона собралась в Лондоне в июле и вместе с британскими, французскими и советскими коллегами составляла список обвинений, которые предстояло включить в Статут трибунала. 8 августа соглашение было достигнуто и подписано. В статью 6 вошли «преступления против человечества» – формулировка Лаутерпахта, – но не геноцид. Горько разочарованный Лемкин видел причину своей неудачи в британцах. «Вы же знаете, какие они», – так, по воспоминаниям Боба Сильверса, отозвался о британцах Лемкин во время лекции в Йеле десять лет спустя.

Но хотя в Нюрнбергский статут не включили геноцид, Лемкин понимал, что и над теми пунктами, которые вошли в статью 6, еще предстоит поработать, чтобы превратить их в конкретные обвинения, предъявляемые на суде. Таким образом, все еще оставалась надежда включить в перечень и геноцид. Как именно Лемкин добыл приглашение в Лондон для работы с командой Джексона, мне установить не удалось, но, по-видимому, сыграло свою роль ходатайство полковника Мэррея Бернейса{372}, управляющего офисом Джексона: полковник верил, что энциклопедические знания Лемкина могут пригодиться. Он был одним из немногих его сторонников и считал, что с помощью Лемкина преступления, совершенные в оккупированной Польше, будут более успешно расследованы.

Бернейс столкнулся с сопротивлением: резко возражал против командировки Лемкина в Лондон коммандер Джеймс Донован, главный консультант Управления стратегических служб. Он даже разослал секретный меморандум команде Джексона, жалуясь на «неадекватную» работу Лемкина и утверждая, что найдутся польские специалисты и получше. С точки зрения Донована, Лемкин был слишком страстным человеком, чей «эмоциональный подход» не годился в таких сложных юридических делах. Также коммандер отмечал «трудный характер»{373} Лемкина, и в этом с ним многие были согласны, однако это мнение не возобладало. Полковник Бернейс предлагал взять на себя ответственность за поведение поляка{374}, но вскоре после прибытия Лемкина в Лондон вернулся в Вашингтон. Больше желающих принять Лемкина под свое крыло не нашлось{375}, но каким-то образом он ухитрился остаться – белая ворона, неприкаянный, без надзора, без офиса и даже без собственного телефона.

80

В Лондоне Лемкин говорил с каждым, кто соглашался его выслушать, и в конечном счете это сработало против него: со всех сторон раздавались жалобы, что Лемкин сделался неуправляемым, он действует по собственной инициативе без какой-либо санкции. Ширились слухи, что он устраивал неформальные встречи с членами Комиссии ООН по военным преступлениям и столь же неформально общался с известными членами Всемирной сионистской организации. Эти жалобы достигли ушей Донована в Вашингтоне{376}, как и слухи о том, что Лемкин преследует собственные интересы и присваивает себе чужие заслуги. Последней каплей послужило известие, что Лемкин в частном порядке давал интервью прессе, а затем поставил сотрудников Джексона в неловкое положение, пожаловавшись на то, что сотрудникам Комиссии ООН по военным преступлениям не раздали экземпляры «Правления стран “оси”…».

«Чем скорее Лемкин уберется из Лондона, тем лучше», заявил Донован Телфорду Тэйлору{377}. Но Лемкин, «упертый гад»{378}, как выразился впоследствии Билл Джексон, сумел продержаться в Англии и сентябрь, и часть октября, пока продолжалась работа над проектом обвинения. Удалось ему каким-то образом и привлечь на свою сторону Сидни Олдермана{379}, и тот тоже стал продвигать термин «геноцид» вопреки сильному сопротивлению других членов команды Джексона и давлению политиков из штатов, где чернокожим и белым отводились разные туалеты. Британцы также не хотели включать в перечень обвинений геноцид{380}, их оппозицию возглавлял Джеффри Дорлинг Робертс по прозвищу Хаки, барристер-великан с пышными бровями, «королевский советник» и друг Хартли Шоукросса. Американцам Робертс нравился тем, что играл в регби за Оксфорд, а затем и в сборной Англии, но в качестве юриста они ценили его намного меньше.

Возможно, своим противодействием Робертс сыграл даже на руку Лемкину. Олдерман добился того, чтобы геноцид попал в первоначальный вариант обвинения. Британцы резко возражали против «выдуманного» и «экзотического слова», считая его неуместным в столь серьезном юридическом документе. Выпускники Оксфордского университета «не могли взять в толк, что это слово значит»{381}, сообщал Олдерман коллеге. Лемкин был «очень доволен тем», что британцы не сумели отделаться от его термина.

6 октября представители четырех держав-победительниц по общему согласию составили обвинение из четырех пунктов, последним из которых стали «преступления против человечества». Геноцид был включен в перечень, но не в рубрику «преступлений против человечества», как того хотел Лемкин, а в пункт 3, «военные преступления». К этой категории относились убийства и другие злодеяния по отношению к мирному населению оккупированных территорий, а также было сказано, что обвиняемые «осуществляли умышленный и систематический геноцид».

Нелепое упрямство Лемкина принесло плоды. Впервые его термин попал в международный документ, причем вместе с определением, взятым практически из его же книги. Геноцидом признавалось

истребление расовых и религиозных групп, направленное на гражданское население оккупированных территорий с целью уничтожить определенные расы или группы людей, национальные, расовые или религиозные, конкретно евреев, поляков, цыган и иных{382}.

Уничтожение групп прозвучит одним из пунктов обвинения в Нюрнберге, это будет миг личного триумфа Лемкина. Годами он собирал по всему миру документы, и вот его работа окупилась{383}. Но цена оказалась слишком велика. За три дня до того, как соглашение по окончательной формулировке было достигнуто, военный врач США капитан Стэнли Фогель диагностировал у Лемкина назофарингит, попросту простуду. Это оказалось достаточным предлогом для того, чтобы отозвать Лемкина в Вашингтон в тот самый момент, когда Лаутерпахт готовился к поездке в обратном направлении, из Кембриджа в Нюрнберг. В тот момент, когда обвинение было представлено трибуналу, 18 октября, Лемкин уже находился в США, усталый до смерти, но удовлетворенный.

«Я съездил в Лондон и добился, чтобы в Нюрнберге нацистским военным преступникам предъявили обвинение в геноциде, – писал он впоследствии. – Я включил геноцид в перечень обвинений Нюрнбергского трибунала»{384}.

Так в списке обвинений против нацистов оказались и геноцид, и преступления против человечества.

V. Мужчина в галстуке-бабочке

81

Среди бумаг моего деда мне попалась маленькая черно-белая фотография, почти квадратная, датированная сентябрем 1949 года. Мужчина средних лет пристально смотрит в камеру, на губах легкая улыбка, белый платок аккуратно выглядывает из нагрудного кармана полосатого пиджака, рубашка тоже белая; галстук-бабочка в горошек придает мужчине слегка легкомысленный вид.

Два года копия этого снимка висела над моим столом, рядом с запиской от мисс Тилни. Теперь, разобравшись с ролью мисс Тилни в судьбе моей семьи, я каждый день поглядывал на этого мужчину, досадуя и недоумевая. «Покажи, на что ты способен, отыщи меня», – будто подначивал он. Порой я принимал вызов и пытался что-то сделать, но душу в эти усилия не вкладывал: найти человека без имени казалось невозможным. На всякий случай я отсканировал фотографию и проверил, не найдется ли соответствия в интернете. Пусто.

Время от времени я перечитывал краткую надпись на обороте снимка: Herzlichste Grüsse aus Wien, September 1949 («Сердечные приветы из Вены, сентябрь 1949»). Подпись – уверенная и неразборчивая.

Я постарался выжать, что смог, из этих слов, маленькой красной печати, названия и адреса фотостудии, где был сделан снимок: «Foto F. Kintschel, Mariahilferstrasse 53, Wien VI». Улица с этим названием по-прежнему существовала, но студия давно исчезла.

Часами я ломал себе голову над подписью, но безуспешно. Столь же внимательно я изучил две другие фотографии этого человека. Та, на которой было указано «Лондон, 8 августа 1951», была того же размера и тоже со штампом фотостудии Ф. Кинчела, но синего цвета. В летний день этот мужчина повязал обычный галстук в косую полоску, и в нагрудном кармане у него вновь красовался платок. Кажется, он чуть-чуть косоглаз?

Третья фотография была больше двух первых, с открытку размером. На ней не было печати или иных пометок студии. Мужчина был в темном галстуке с узором ромбами, платок на месте. Надпись на обороте гласила: «Вена – Лондон, октябрь 1954». Он немного прибавил в весе, проступил второй подбородок. Да, он точно косит.

Синими чернилами он приписал: Zur freundlichen Erinnerung an einen Grossvater («На добрую память о деде»). У кого-то умер дед? Или, наоборот, этот мужчина успел стать дедом?

Когда я впервые спросил маму, кто этот мужчина, она отговорилась незнанием. Но я настаивал, и она сказала, что однажды задала этот вопрос Леону. «Он ответил, что это неважно, вот и все». И на том моя мама прекратила расспросы, хотя некоторые подозрения у нее имелись.

Итак, Леон знал, кто это, и хранил еще две фотографии того же человека: одну – сделанную в августе 1951 года, другую – в октябре 1954 года. Зачем же Леон собрал целых три фотографии, если этот человек не был для него важен?

Потом мама призналась, что эти фотографии она отыскала в бумагах Риты после ее смерти в 1986 году и переложила в домашний архив Леона, где они пролежали еще десять лет. Под нажимом мама поделилась воспоминанием из своего детства – ускользающим, смутным и все же ощущавшимся как реальность. Кажется, этот человек наведался в их парижскую квартиру на улице Броньяр после войны. Леон о чем-то спорил с Ритой, гневно, на повышенных тонах, потом они примирились. «Между моими родителями часто происходили такие ссоры – они бурно ругались, но быстро мирились».

Информация собиралась мельчайшими каплями. Возможно, именно из-за человека в галстуке-бабочке Леон уехал из Вены в январе 1939 года один. В целом обстоятельства были понятны – приход немцев, депортация из Рейха, – но чем объясняется решение Леона уехать без жены и маленькой дочери? Быть может, думал я, человек в галстуке-бабочке имеет какое-то отношение к жизни Риты после отъезда Леона. А вдруг он наци? Рита оставалась в Вене еще три года, без мужа, потом и без дочери, и успела покинуть Австрию в октябре 1941 года в последний момент перед тем, как Эйхман захлопнул дверь.

«Сердечные приветы из Вены». Сентябрь 1949

82

Время шло, а ничего нового узнать не удавалось. Я отложил фотографии в сторону, готовый сдаться. Полностью сосредоточился на Лемберге-Львове-Львуве-Львiве, Лаутерпахте и Лемкине. И вдруг – с неожиданной стороны – подсказка.

Вскоре после первой поездки во Львов я пошел на девяностолетие к своей доброй подруге. Праздник устроили в Лондоне, в Уигмор-холле, приюте классической музыки, в честь Милен Косман{385}, изящной художницы, миниатюрной женщины неиссякаемого ума и очарования, вдовы известного музыковеда Ганса Келлера{386}. Она и ее муж эмигрировали в Великобританию перед войной, разными путями: он – из Германии, она – из Австрии. В 1950-х годах они переехали в маленький дом на Уиллоу-роуд, в северном Лондоне, поблизости от Хемпстед-хит. Сорок лет спустя мы с женой приобрели там же свой нынешний дом (напротив Уиллоу-коттеджа, где живет племянник Софки Скипвит).

Ганс Келлер работал на Би-би-си, на третьем канале, что позволило ему и Милен познакомиться со множеством великих музыкантов и дирижеров ХХ века. Они общались с Фуртвенглером («Он ни в малейшей степени не был нацистом», – горячо уверяла меня Милен) и с Караяном («Приверженец наци и оппортунист», – столь же недвусмысленно высказалась она). Милен успела нарисовать Рихарда Штрауса в 1947 году, незадолго до его смерти, и этот портрет висел в Уигмор-холле вместе со множеством других ее картин, когда в этом зале собралась сотня с лишним родственников и друзей художницы.

Милен подвела меня к родственнице своего покойного мужа. Инге Тротт в девяносто один год{387} сохраняла решительный ум и, как вскоре выяснилось, склонность к дружелюбному озорству. Она родилась в Вене, а в 17 лет, в 1938 году, перебралась в Лондон. После войны работала в лаборатории лондонского Кингс-колледжа у профессора Мориса Уилкинса, который впоследствии разделил Нобелевскую премию с Фрэнсисом Криком и Джеймсом Уотсоном (Уотсону Инге доставляла в Кембридж образцы спермы). Она гордилась своим вкладом в работу, благодаря которой человечеству открылась тайна ДНК.

В разговоре мы затронули Вену, характер австрийцев, аншлюс. Инге помнила, как явились немцы: парады, унижение, семейный дом, занятый солдатами в серой форме. Я рассказал про фотографию мужчины в галстуке-бабочке, содержание надписи, неразборчивую подпись.

– Пришлите мне копию, – велела Инге. – Я попробую разобрать автограф. Возможно, вы его не понимаете, потому что это готический шрифт, – добавила она.

– Хорошо, пошлю по почте.

– Нет, – решительно возразила Инге. – Сканируйте и отправьте по электронной почте, так будет быстрее.

В тот же вечер я выполнил ее указания и на следующий день получил ответ: «Я сумела прочесть всю надпись на обороте фотографии за исключением подписи, потому что она перевернута вверх ногами». Мне было велено отсканировать подпись еще раз, правильно ее развернув.

83

И еще днем позже Инге мне позвонила.

– Его фамилия Линденфельд, – уверенно сказала она и, чуть поколебавшись, добавила: – Может быть, Линденфельс, с «с», но не думаю.

Она побранила господина Л.:

– Право, не знаю, зачем люди намеренно расписываются так неразборчиво.

Странный и драматический миг. Имя открывало передо мной новые пути расследования. Взять всех Линденфельдов и Линденфельсов, живших в Вене в 1949 году, и отобрать тех, кто жил там и в 1939 году. Это же просто, сказал я себе, понадобится лишь набор телефонных справочников за те годы.

Аспирант Венского университета помогал мне на первой стадии, а потом я обратился к профессионалу. Фрау Катя-Мария Хладек, специалист по генеалогии венских семейств, оказалась приветливой, жизнерадостной и невероятно деятельной помощницей.

Аспирант юридического факультета раздобыл телефонный справочник Вены за 1939 год. Ни одного Линденфельса, десять Линденфельдов, восемь из них – мужчины с красивыми вагнерианскими именами: Бела, Эмиль, Эрвин, Курт, Макс, Мендель, Рудольф и Зигфрид.

Следующая задача – найти справочник 1949 года для перекрестной проверки имен.

Это оказалось не так просто, но в итоге мой частный сыщик фрау Хладек отыскала экземпляр справочника и сообщила мне итог: из десяти Линденфельдов, числившихся в Вене в 1939 году, к 1949 году остался только один. Его звали Эмиль, уточнила фрау Хладек, по ее понятиям – не еврейское имя. То есть что-то тут не сходится, намекнула она.

Эмиль Линденфельд жил на Гумпендорферштрассе, 87, в VI округе Вены, поблизости от фотостудии «Кинчел» на Мариахильферштрассе. Десять минут пешком от дома – и фотографии у него в руках, прикинула фрау Хладек. В телефонном справочнике он именовался «членом городской администрации», его имя присутствовало там до 1969 года, а затем исчезло. «По-видимому, он скончался в 1968 или 1969 году», – прокомментировала фрау Хладек.

Она продолжила поиски в библиотеке венской мэрии, и там подтвердилось, что Эмиль Линденфельд жил по тому же адресу еще двадцать лет после 1949 года. «Полагаю, с большой вероятностью он – тот, кого мы ищем». Фрау Хладек преисполнилась надежд и ободряла меня, и все же пока мы не могли быть уверены, что человек в галстуке-бабочке – действительно Эмиль Линденфельд. Оставалось установить дату его смерти, и тогда фрау Хладек сумела бы получить доступ к его Verlassenschaftsabhandlung, то есть наследственному делу, где должны содержаться данные о семье, а может, найдется и фотография. Готов ли я оплатить дальнейшие поиски? Я согласился.

Мне нравились отчеты фрау Хладек – живые, полные энтузиазма. Через две недели она прислала мне электронное письмо со свежими результатами, в том числе и «весьма неожиданными», по ее словам. Эмиль Линденфельд, торговец, родился 2 февраля 1896 года в городе Копычинцы, Польша. «Польша» в деле была зачеркнута и вписано «СССР». Он умер 5 июня 1969 года в Вене.

«А теперь замечательные новости». Фрау Хладек раздобыла Totenbeschauprotokoll Линденфельда – этот документ фиксирует личные данные человека на момент смерти. Имя «Эмиль» было написано, затем вычеркнуто, сообщила она. Вместо «Эмиля» неизвестное лицо вписало другое имя: «Мендель».

Замена имени в такого рода документах случается крайне редко, пояснила фрау Хладек. В своей работе она лишь несколько раз с таким сталкивалась. Как она это понимает? Он был евреем, но не афишировал этот факт.

Фрау Хладек сочла Эмиля «тайным евреем».

Посмертный протокол снабдил фрау Хладек и другими сведениями, и она сочла нужным заглянуть также в наследственное дело Линденфельда. Это в самом деле оказалось полезным.

– Его мать – Сара Линденфельд – закончила жизнь в Лондоне, – отчиталась мне фрау Хладек. Вероятно, этим объясняется упоминание Лондона на снимках 1951 и 1954 года: Линденфельд приезжал повидаться с матерью. И еще одно: в начале войны Эмиль Линденфельд был женат на Лидии Штурм, еврейке. У них была единственная дочь Алиса. В какой-то момент в 1939 году жена Линденфельда Лидия вместе с дочкой уехала из Вены в Лондон. Явная параллель с участью Риты: к концу 1939 года и Эмиль, и Рита оказались в Вене одни, их супруги и дети выбрались, а им пришлось как-то выживать – посреди войны, под властью нацистов, в одиночестве.

По словам фрау Хладек, к моменту смерти Эмиля Линденфельда его дочь Алиса жила во Флашинге, штат Нью-Йорк. Она вышла замуж за Альфреда Зейлера, у них было двое детей, Сандра и Говард, оба родились в 1950-х годах, Еще одно совпадение: упоминание «деда» в надписи на фотографии 1954 года можно объяснить рождением Сандры в 1952 году. Для полной уверенности не хватало фотографии, но к делу фотографии не прикладывались. Однако теперь, зная имена внуков, я мог перенести поиски в Нью-Йорк.

84

Алису Зейлер в городе Флашинг, штат Нью-Йорк, я не отыскал; также не было информации и о Сандре и Говарде Зейлер, то есть внуках, – ни во Флашинге, ни во всем регионе.

Тут на помощь пришел фейсбук: среди сотен миллионов пользователей обнаружился Говард Зейлер во Флориде. В профиле он указывал, что школу закончил во Флашинге. На фотографии – мужчина пятидесяти с небольшим лет, это соответствовало дате рождения, которую установила фрау Хладек. В числе его френдов значилась Сандра, теперь под фамилией Гарфинкель.

Я написал Говарду сообщение, но ответа не получил. Тогда я стал искать Сандру Зейлер Гарфинкель и нашел адрес: Массапекуа, Лонг-Айленд, не так уж далеко от Флашинга. Номера телефона в публичном доступе не было, но его можно было получить за небольшую сумму. Теплым летним вечером, сидя в Лондоне, я набрал этот номер – не без внутренней дрожи.

Ответила женщина с сильным нью-йоркским акцентом. Я сказал, что разыскиваю Сандру Зейлер, внучку Эмиля Линденфельда, жившего в Вене. Последовало долгое молчание, и наконец:

– Это я.

Снова пауза, и затем:

– Это довольно странно. Что вам нужно?

Я рассказал ей свою историю, максимально сократив: дескать, возможно, моя бабушка была знакома с ее дедом в Вене до или во время войны.

– Ну да, моего деда звали Эмиль Линденфельд, и он жил в Вене, – сказала Сандра.

Она была настроена скептически, но не враждебно, предвзято или недружелюбно. Вкратце рассказала историю своей семьи:

– Эмиль был женат на Лидии, моей бабушке. После того как в марте 1938 года Австрию заняли нацисты, но до начала войны, Лидия уехала из Вены вместе с моей матерью Алисой. Они уехали в Лондон, там моя бабушка работала служанкой. После войны Алиса и Лидия эмигрировали в Америку, но Эмиль остался в Вене. Нам говорили, что его бы не пустили в Америку, потому что у него был туберкулез. В 1958 году бабушка Лидия умерла, и тогда Эмиль приехал в Америку. Мне было шесть лет. Он прожил у нас полтора месяца, учил меня немецкому, а потом уехал. Больше я никогда его не видела.

Есть ли у нее фотографии Эмиля?

– Да, конечно.

Возможно, и в интернете есть, добавила она. Ее мать умерла в 1986-м, но отец скончался совсем недавно.

– Он написал книгу о своем участии в войне, она есть в Сети, и там фотографии.

Сандра дала мне ссылку, и прямо под разговор я поискал в интернете книгу ее отца. Вот и она. Веселенькое название: «От гитлеровских лагерей смерти до сталинского ГУЛАГа»{388}. Читатель приглашался «заглянуть внутрь», и, продолжая беседу, я заглянул. Книга была короткая, менее 200 страниц; я быстро пролистывал их, высматривая фотографии. Со страницы 125 на меня глянуло знакомое лицо человека в темном костюме, с платком в нагрудном кармане, в темном галстуке. Под фотографией имя: Эмиль. На следующей странице была фотография Лидии, жены Эмиля, с внуками, Сандрой и Говардом.

Я извинился перед Сандрой за то, что вдруг замолчал и перестал поддерживать разговор. Три фотографии Эмиля десятилетиями лежали в бумагах моего деда, и сам я уже несколько лет пытался выяснить, кто же это был. Сандра отнеслась с пониманием, она была великодушна. Могу ли я прочитать надпись рядом с этой фотографией, спросила она. Сандра все еще не собралась с духом и не прочла книгу, опубликованную после смерти отца.

Я прочел этот текст вслух. Эмиль Линденфельд-Зоммерштейн с детства дружил с отцом Альфреда. Эмиль женился на Лидии Штурм, дочери человека, владевшего фабрикой басонных изделий в Егерндорфе (ныне Крнов), в Судетах; на фабрике производились «украшенные позументом скатерти, покрывала и тому подобное». Единственный рожденный в этом браке ребенок, дочь Алиса, в 1939 году была отправлена в Англию в рамках спасательной операции «Киндертранспорт». Вскоре за ней последовала мать, получившая разрешение на работу в качестве домашней прислуги. Одна фраза содержала намек на характер жизни Эмиля в Вене после отъезда жены и дочери: «Эмиль сумел продержаться в Вене во время нацистской оккупации, он залег на дно, держался в кругу нееврейских родственников и друзей. После войны родители Алисы не воссоединились, ее отец до конца жизни оставался в Вене»{389}.

Значит, Эмиль Линденфельд оставался в Вене один, как Рита, а потом прятался у «нееврейских родственников». Напрашивался вывод, что он либо не был стопроцентным евреем, либо притворялся неевреем. После войны Эмиль и Лидия расстались навсегда, в отличие от Леона и Риты, которые продолжили супружескую жизнь в Париже.

Читая эту краткую историю, написанную зятем Эмиля, я припомнил рассказ мамы о том, как некий мужчина (теперь я знал, что это был Эмиль Линденфельд) наведался в Париже к Рите и Леону. После его ухода родители мамы поссорились. Очевидный вывод (хотя возможны и другие гипотезы): Эмиль был любовником Риты, он приехал в Париж после войны, желая найти ее, увезти обратно в Вену. Я не сказал об этом Сандре в тот первый разговор, но потом, когда познакомились ближе, мы обсудили и эту тему. Я поблагодарил Сандру за то, что она ответила на звонок. Она попросила прислать ей на электронную почту фотографию деда, ту, которая была прикноплена к стене над моим столом. Через несколько дней Сандра написала мне. Наш разговор побудил ее разобрать бумаги Эмиля, которые были пересланы в Нью-Йорк из Вены после его смерти. У нее хранились теперь альбомы, в том числе с фотографиями довоенной поры. Если у моей бабушки оказались фотографии Эмиля, не найдутся ли в его коллекции фотографии Леона и Риты?

– Пришлите мне фотографии ваших бабушки и деда, – предложила Сандра.

Я послал снимки из паспортов, выданных Третьим рейхом. Фотография Риты сделана примерно в 1941 году, на ней Рита выглядит грустной. Я всегда считал, что печалилась она из-за разлуки с мужем и дочерью, но теперь подумал: а вдруг дело не только в этом? Что, если причиной ее грусти был как раз Эмиль?

85

На следующий же день Сандра забросала меня письмами. Она прочесала альбомы Эмиля и нашла несколько фотографий Риты и лишь одну – Леона (вместе с Ритой и моей мамой, на парижской улице. Эта фотография 1950-х годов имелась и в альбоме моей мамы).

Присланные Сандрой файлы я открывал с трепетом. Быть может, эти фотографии объяснят молчание, которым в нашей семье был окутан тот период? Черно-белые снимки (всего их было восемь) не потускнели за десятилетия. Ни одной из этих фотографий Риты я никогда не видел. И каждая была непривычной, неожиданной.

Первая – студийный портрет, слегка размытый. Рита улыбалась и выглядела гламурной красавицей – я в ней этого не угадывал. Она была красива, тщательно накрашена, решительным мазком нанесена яркая помада.

Вторая фотография удивила меня еще больше. Дата не была указана – Рита снялась вместе с матерью Леона Малкой, и это, вероятно, одна из последних, если не самая последняя фотография моей прабабушки. Фотография показалась мне знакомой: элегантно одетая Малка, ее длинные, косо приспущенные к наружному уголку веки, такие же, как у Леона. Черная блуза с простыми пуговицами, аккуратно зачесанные седые волосы. Тихое достоинство и спокойствие – эта старая женщина еще не знала, что ее ждет.

И все-таки что-то странное было в этой фотографии, которую я наполовину узнал, – и тут я сообразил, что действительно прежде видел только ее половину. У моей мамы была такая же фотография, но разорванная пополам – улыбающаяся Рита исчезла. Теперь же я убедился, что Малка на фотографии была не одна, а с Ритой.

Следующая, третья фотография: Рита в шезлонге в саду поздней весной или, может быть, летом. На четвертой – Рита одна в саду, на ней полосатый свитер, нарядные туфли на каблуках. Сад, возможно, тот же самый.

Последние четыре фотографии были сделаны в один день, снова в укромном саду. Листья на деревьях и кустах казались молодыми, упругими, полными жизни. Скорее всего, весна. И люди на фотографиях – благополучные, спокойные. Рита сидела на скамейке, а позади на траве устроились еще три женщины, и с ними Эмиль Линденфельд. Они улыбались, смеялись, болтали. Эмиль смотрел в камеру, на оставшегося неизвестным фотографа так, словно в жизни не знал тревог.

Рита и Малка в Вене. Около 1938

Рита на той же скамье – в шляпе. Неизвестная женщина, рядом с ней мужчина в шляпе и в кожаных штанах с длинными белыми гольфами (Weißstrümpfe, которые, как я выяснил, носили сторонники нацистов. Контекст важен, и в этом контексте длинные белые гольфы выглядели зловеще).

На последней фотографии из этой группы Рита стоит между двух мужчин, держа их под руки. Того, кто слева, я не знал, но справа стоял Эмиль, в кожаных штанах с белыми гольфами. Рита улыбалась, элегантная, уверенная, и снова я подумал, что такой красивой ее не запомнил (когда я показал эту фотографию тете, она сказала то же самое: «Я никогда в жизни не видала ее такой»). Ладони Эмиль засунул в карманы. Вид у него залихватский: голова слегка запрокинута, легкая улыбка, словно его застали врасплох. На Рите платье темное, с цветочным узором. Я присмотрелся внимательно (снимок был не слишком четкий) и разглядел на правой ее руке обручальное кольцо – очевидно, то, которое сейчас ношу я.

Когда были сделаны эти фотографии? До 1937 года – до того, как Рита вышла замуж за Леона, и в таком случае в них нет ничего «криминального»? Или же после января 1939 года, когда Леон уехал из Вены в Париж? Я часто пытался представить себе, как Рита жила в Вене одна, без мужа и дочери, – только с матерью, за которой нужно присматривать. По семейному преданию, из-за матери она и осталась в Вене в ту темную пору, в пору всеподавляющего несчастья. Однако фотографии дышали радостью, несовместимой с годами, когда бушевала война и венские евреи отправлялись кто в гетто, кто прямиком в лагеря уничтожения.

Возможно ли датировать эти четыре фото? Сандра сказала, что они приклеены к странице альбома. Можно попытаться их отодрать, но как бы не повредить при этом. Приезжайте в гости, пригласила она, в следующий раз, как окажетесь в Нью-Йорке. Попробуем вместе их отклеить.

Рита между Эмилем (справа) и неизвестным мужчиной. Вена

86

Несколько недель спустя я сел на поезд от Пенн-стейшн на Манхэттене до Массапекуа на Лонг-Айленде, собираясь провести день в обществе Сандры Зейлер, внучки Эмиля Линденфельда.

Менее часа по Лонг-Айлендской железной дороге. У станции в машине ждала меня Сандра, блондинка в солнечных очках. Она предложила пообедать на берегу, в рыбном ресторане. Затем мы поехали к ней домой, я познакомился с ее мужем и дочерью. Фотоальбомы Эмиля Сандра выложила заранее и сразу предъявила мне тот, где хранились фотографии Риты. Нас интересовали даты. Маленькие снимки были намертво приклеены к темным страницам: как Сандра и говорила, клей держался так же крепко, как в тот день, когда снимки разместили в альбоме. Мы очень осторожно, боясь повредить изображение, отделили один снимок. Я надеялся, что он сделан в середине 1930-х годов, прежде чем Рита вышла замуж за Леона. Так было бы проще.

Первые четыре фотографии, в том числе Малки вместе с Ритой, отошли от страницы альбома, но даты на обратной стороне не обнаружилось. Взялись за вторую группу, «садовый квартет», как назвала эти фотографии Сандра. Еще аккуратнее, чтобы не нарушить слой на обратной стороне, я отделял эти снимки от страницы.

Сзади на каждой фотографии красовалась печать студии «Фото Кутчера», IV округ Вены. И едва различимая пометка карандашом в правом верхнем углу, четыре цифры: 1941.

За несколько недель до встречи с Сандрой я выяснил, по какому адресу Эмиль Линденфельд проживал в 1941 году: это был престижный район в центре Вены за пределами кварталов, отведенных для евреев, – Эмиль не мог бы там жить, если бы числился евреем. Великолепное здание на площади Брамса, 4 было построено в конце XIX века, совсем рядом с тем домом, который некогда принадлежал Витгенштейнам.

Я побывал там. Сбоку от дома 4 был обустроен большой сад: трава, скамейка – все напоминало фон второй группы фотографий. Не здесь ли Рита и Эмиль фотографировались в 1941 году? Какими умиротворенными они выглядели, и какими близкими. Значит, в 1941 году Эмиль Линденфельд проводил время с Ритой, возможно, в этом самом саду. Месяц на обороте фотографии указан не был, но Рита уехала в октябре, пейзаж на снимке был весенний, предположительно апрель 1941 года. Неужели Рита осталась в Вене ради Эмиля? Этого мы уже не сумеем выяснить, да может быть, и не стоит. К ноябрю ее уже не было там.

Леон покинул Австрию внезапно, в январе 1939 года, один. Несколько месяцев спустя он с помощью мисс Тилни вызволил оттуда свою дочь. Рита осталась в Вене. Почему Леон уехал без дочери и почему послал за ней – этого я тоже не смогу выяснить. Но обнаруженные фотографии наводили на мысль, что отъезд Леона как-то связан с Эмилем Линденфельдом.

VI. Франк

Общество обладает приоритетом перед индивидуалистическими, либералистскими, атомистическими тенденциями эгоистической индивидуальности{390}.

Ганс Франк. 1935

87

В мае 1945 года, через несколько дней после того, как Гитлер совершил самоубийство, в то время как Лаутерпахт вместе с британскими юристами работал над формулировкой обвинений, а Лемкин добивался включения в команду Роберта Джексона, генерал-губернатор Франк ожидал прибытия американцев. Ожидал он их в приемной своей канцелярии, ныне располагавшейся в старом кафе «Бергфриден» в маленьком баварском городе Нойхауз-ам-Шлирзее. Его свита сократилась до трех человек, включая шофера Шампера. После жестокого правления в оккупированной Польше Франк вернулся поближе к родному дому в тридцати пяти милях к югу от Мюнхена.

Пока Франк ждал, американцы уже готовили обвинения против главных руководителей нацизма, включая и самого Франка{391}. Он был юристом Гитлера и одним из ведущих адвокатов национал-социализма, он попирал права отдельных людей и групп, вдохновляясь идеологией, которая ставила превыше всего любовь к Гитлеру и идеал национального единства. Пять лет он царил в оккупированной Польше, у него были жена и любовница, пятеро детей, он исписал тридцать восемь толстых тетрадей дневниковыми заметками и собрал коллекцию картин, куда входил знаменитый портрет Леонардо да Винчи. «Даму с горностаем» он даже прихватил собой в Нойхауз, и она теперь покоилась в Andachtsraum, псевдочасовне.

В пятницу 4 мая к кафе «Бергфриден» подъехал американский джип. Лейтенант Уолтер Стейн выпрыгнул из машины, вошел в здание и спросил:

– Кто из вас Ганс Франк?

88

Франк родился в Карлсруэ, поблизости от Шварцвальда, 23 мая 1900 года. Отец его был протестантом, мать – католичкой. Ганс так же, как Лаутерпахт и Лемкин, был средним ребенком из трех. Семья вскоре переехала в Мюнхен, и там Франк пошел в школу. В июне 1916 года его старший брат Карл умер от внезапной болезни, родители расстались, и следующие годы Ганса прошли между Прагой, где поселилась мать, и Мюнхеном, где работал юрисконсультом отец (пока его не лишили лицензии за обман клиентов){392}.

Первая мировая война закончилась как раз тогда, когда Франк был призван в армию. Он присоединился к националистическому вооруженному формированию, вступил в антикоммунистическую и антисемитскую организацию «Общество Туле» и посещал собрания, дававшие выход отчаянному возмущению Версальским договором. В январе 1920 года в мюнхенской пивной «Матхойзер» Франк слушал выступление Гитлера, в ту пору одного из немногочисленных членов Немецкой рабочей партии (Deutsche Arbeiterpartei, DAP), которая позже будет преобразована в Национал-социалистическую (NSDAP). Через месяц Франк присутствовал на публичной встрече с Гитлером в другой пивной, «Хофбройхауз», когда была провозглашена политическая программа нацистской партии (NSDAP), к которой Франк в итоге присоединился.

В 1923 году, учась в университете, он вступил в штурмовые отряды СА и в том же году с энтузиазмом поддержал гитлеровский путч, попытку свергнуть Веймарское правительство. Франк участвовал в марше через центр Мюнхена и установил пулеметное гнездо на восточной стороне Музейного моста. Провал путча и арест Гитлера усилили интерес Франка к «национальной» (völkisch) политике. Опасаясь уголовного преследования, он бежал в Италию. Два года спустя, вернувшись, он встретил Гитлера на мюнхенской улице{393}. Фюрер был полон веры в открывающиеся возможности.

Закончив юридический факультет университета Киля в 1926 году, Франк занялся частной практикой, также вел занятия на юридическом отделении Мюнхенского технического университета. Солидный, склонный к оппортунизму, он вовсе не казался интеллектуалом или человеком опрометчивых порывов. Но в октябре 1927 года он прочел в «Фелькишер Беобахтер» объявление о поиске адвоката для защиты членов нацистской партии на суде в Берлине. Франк подал заявление, его приняли, и так он вошел в мир политических судов.

Он сделался юридическим светилом нацистов, защищал их на десятках процессов. Одним из самых известных стал суд в Лейпциге, в сентябре 1930 года – по обвинению в измене. Трое военных обвинялись в создании нацистской ячейки в армии. Франк вызвал в качестве свидетеля защиты Гитлера, и с помощью Франка тот использовал зал суда, чтобы заявить прессе: он добивается власти исключительно законными средствами. Фактически Гитлер публично принес присягу законности (Legalitätseid). Подобные публичные акты скрепляли знакомство этих двух деятелей, хотя, надо сказать, Гитлер никогда не проявлял особого уважения к юристам, даже такой изворотливой породы, как Франк.

Карьера Франка шла в гору: в 1930 году он был избран в рейхстаг. За несколько лет до этого он женился на Бригитте Хербст – секретарше в баварском парламенте, пятью годами старше его. Подлинной сердечной любовью Франка была Лилли Грау, дочь мюнхенского банкира, который запретил им встречаться, сочтя Франка неподходящим женихом. Бригитта внешне не представляла из себя ничего особенного, но отличалась силой воли и родила мужу одного за другим двоих детей, а позднее еще троих: младший, Никлас, появился на свет в 1939 году.

По мере того как значительная часть немцев переходила на сторону Гитлера, Франк извлекал максимум выгоды из своих связей с руководством нацистов, подавая себя как «теоретика» права. В 1931 году он опубликовал большую статью о «вырожденческой юриспруденции» евреев: согласно его аргументам, еврейский подход к праву отчуждает немцев от понимания разницы между добром и злом. Когда же Гитлер сделался рейхсканцлером, следом и Франк в апреле 1933 года был назначен министром юстиции Баварии{394}.

89

Через четыре месяца после прихода Гитлера к власти, утром 13 мая, в субботу, Ганс Франк вылетел на трехмоторном самолете, принадлежащем немецкому правительству, в аэропорт Асперн на восточной окраине Вены{395} (неподалеку от аэропорта находилась и та улица, на которой стоял винный магазин Леона в округе Леопольдштадт). Газета подробно описывала, как открылась дверь самолета и по трапу на землю Австрии спустились семеро немецких министров во главе с лучащимся радостью Франком. Первый визит представителей нового нацистского правительства Германии. Рейхстаг был недавно уничтожен пожаром, прошли федеральные выборы, на которых нацисты получили большинство голосов, и были приняты новые законы, разрешившие правительству Гитлера изменять Конституцию. Многие в Австрии взирали на эти события с тревогой, в том числе и невысокого роста канцлер Энгельберт Дольфус.

Считалось, что Франк близок к Гитлеру, ведь он не раз выступал его адвокатом. Многочисленные появления Гитлера в суде до 1933 года широко освещались в прессе, и по крайней мере на одном снимке Гитлер и Франк в черной мантии адвоката стояли рядом на ступенях суда.

Такой образ работал на Франка. Годы преданной службы национал-социализму сделали его узнаваемой – и внушающей страх – фигурой. Вскоре после назначения министром юстиции он подписал пакет мер, направленных на «очищение» судебной системы Баварии. В первую очередь эти меры затрагивали евреев{396}: им запрещалось участвовать в судебном процессе, все еврейские судьи и прокуроры были уволены. Непосредственное участие Франка в этой реформе, а также его связь с Гитлером делали этот визит нежелательным, и канцлер Дольфус противился его приезду в Австрию как недружественному со стороны Германии акту. Речь, произнесенная Франком перед приездом и грозившая Австрии вторжением, если она не присоединится к новому курсу Германии, мало чем помогла делу{397}.

Гитлер и Франк перед зданием немецкого суда. 1928

Две тысячи последователей приветствовали Франка в венском аэропорту, распевая «Дойчланд юбер аллес» и «Песню Хорста Весселя», нацистский гимн. Кортеж Франка направился в венский Коричневый дом; на тротуарах стояли горожане, кто-то радостно кричал, кто-то свистел, в зависимости от политических предпочтений. Многие сторонники Франка натянули белые гольфы – символ поддержки нацистов. Вечером Франк произнес перед большой толпой речь в честь 250-летия освобождения Вены от турок (благодаря победе, одержанной польским королем Яном Собеским. В честь этой победы был возведен замок в Жолкве, и на стене этого замка я видел размещенные отважным украинским куратором Людмилой фотографии эпохи немецкой оккупации). Франк передал собравшимся личное приветствие фюрера: скоро и Гитлер прибудет в Австрию, «чтобы посетить могилу родителей»{398}.

Затем Франк встретился с журналистами. Корреспондент «Нью-Йорк таймс» отметил, что баварский министр обращался к группе из двадцати человек «так, словно перед ним двадцать тысяч»{399}. Он постоянно возвышал голос, выкрикивал возражения против любого негативного замечания о нем самом или о Гитлере. «Вопрос лишь в том, какие именно меры будут приняты», если Австрия не подчинится Германии, пригрозил он.

Из Вены Франк отправился в Грац, заявил там очередной толпе, что оскорбивший его оскорбляет Гитлера, и поехал дальше, в Зальцбург. Визит Франка вызвал в Австрии немалое возмущение, правительство Дольфуса объявило его наконец персоной нон грата. Об этой поездке Франка много писали в мире, и, скорее всего, за ней следили и Лаутерпахт из Лондона, и Лемкин из Варшавы. Дошли вести и до информированных горожан Львова и Жолквы, многие из которых интересовались политикой Австрии.

Через неделю после отъезда Франка Дольфус обратился к народу с заявлением, желая ободрить и успокоить австрийцев{400}. Его речь в переводе транслировали и в Соединенных Штатах. Австрия не станет подражать правительству Германии и дискриминировать евреев, обещал он, его страна следует современным представлениям, согласно которым «все граждане обладают равными правами». Это была прямая цитата из австрийской Конституции, составленной учителем Лаутерпахта Гансом Кельзеном и гарантировавшей всем личные права.

Визит Франка оставил заметный след, укрепив сторонников нацизма в Австрии. Год спустя Дольфус был убит группой нацистов во главе с тридцатитрехлетним Отто Вехтером, соучеником Лаутерпахта по Венскому университету. Убийца бежал в Германию{401}.

90

1935-й – еще один удачный год для Франка. Он приобрел большой загородный дом в Баварии (в Шоберхофе, поблизости от Шлирзее). Я побывал там восемьдесят лет спустя, незадолго до того, как дом снесли. Герб Франка все еще был хорошо виден под стропилами его кабинета. Франк принимал участие в разработке Нюрнбергских законов – антисемитских декретов, лишивших евреев прав гражданства, запретивших не только браки, но и внебрачные отношения между немцами и евреями.

В августе Франк председательствовал на совместном заседании Академии немецкого права (Akademie für Deutsches Recht){402}, которую сам же и основал за пару лет до того, и одиннадцатого Международного конгресса по предотвращению и наказанию преступлений (International Penal and Penitentiary Congress). Собрание проводили в здании Кролль-оперы (оно заменяло рейхстаг после пожара).

Франк основал Академию, желая предложить немецким юристам новый интеллектуальный и идеологический подход. В качестве президента Академии он выступил перед конгрессом с программной речью. Темой была международная система наказаний, что предоставило Франку возможность порассуждать о будущем уголовного права. Он дал отпор Лемкину и иже с ним – всем тем, кто добивался создания международного уголовного суда и нового списка международных преступлений. Франк был сильным оратором и сумел покорить аудиторию, хотя (как и Гитлер) он вещал пронзительно, на высоких нотах – симптом возбуждения и пристрастности.

Речь Франка была посвящена вопросам, которые чрезвычайно интересовали Лаутерпахта и Лемкина (разумеется, они на этом конгрессе не присутствовали). Зато был там Веспасиан Пелла, румынский профессор, писавший о варварстве и вандализме. А судья Эмиль Раппапорт, наставник Лемкина и член организационного комитета конгресса, отсутствовал{403}. Франк решительно выступал против универсальной юрисдикции на том основании, что она не укрепит международное уголовное право, а уничтожит его. Никакие законы или международные организации не в силах разрешить спор между большевизмом и национал-социализмом, и не существует общей политики для государств, которые не разделяют «одни и те же моральные принципы». Он раскритиковал идеи профессора Анри Доннедье де Вабра, еще одного коллеги Лемкина, называя его по имени, хотя тот и не присутствовал в зале. За несколько недель до конгресса Франк приглашал Доннедье выступить в Академии с лекцией о международных преступлениях и «агрессивной войне»{404}.

Франк отмел идеи Доннедье, поскольку для их осуществления потребовалось бы создание «сверхдержавы». А предложение француза организовать «Международный уголовный суд»? Миф! Общемировое право? «Пустая мечта». Но вот криминализовать всемирный еврейский бойкот Германии Франк был бы не прочь.

Чего хотел Франк? «Невмешательство во внутренние дела других государств» – эта идея Франка устраивала, она блокировала всякую критику в адрес Германии. И независимость судей тоже хороша, хотя и до определенного предела. Франк отстаивал сильное правительство, основанное на видении «национального сообщества», юридическую систему, вдохновленную «идеей сообщества», которое должно быть превыше всего. В новой Германии не будет личных прав: Франк провозгласил тотальное сопротивление «индивидуалистическим, либералистским, атомистическим тенденциям эгоистической индивидуальности» («полное равенство, абсолютная покорность, абсолютная утрата индивидуальности», занес в «Дневник отчаявшегося» писатель Фридрих Рек и провел параллель с «Бесами» Достоевского, где предсказывалось господство провозглашаемых Франком идей{405}).

Франк перечислил все достижения режима с 1933 года, в том числе гитлеровский новый подход к уголовному праву – пусть мир следует примеру Германии. Среди инноваций – «евгеническая профилактика», «кастрация морально опасных преступников», «превентивное задержание» любого, кто представляет собой угрозу нации или «национальному сообществу».

Тех, кому не следует иметь детей, предстоит стерилизовать («естественный процесс ликвидации», согласно формулировке Франка), нежелательные элементы выслать, принять новые расовые законы для предотвращения «смешения совершенно несовместимых рас». Перед международной аудиторией Франк воздержался от прямого упоминания евреев и цыган, но присутствовавшие хорошо понимали, о ком идет речь. Промолчал Франк и насчет гомосексуальности – с этой «проблемой» разобрались в начале того же года, включив соответствующую статью в Уголовный кодекс Рейха (в разработке этого кодекса Франк принял непосредственное участие). Любые гомосексуальные акты были объявлены вне закона.

Новая Германия будет «расово безупречной», провозгласил Франк. Она «избавится от уголовного элемента, как здоровый организм избавляется от возбудителей болезни». Последний образ позаимствован из творчества Юлиуса Штрейхера, теоретика чистоты расы, с которым Франк и Доннедье встретились за обедом в феврале.

Легко вообразить, как голос Франка достигает высшей ноты:

– Национал-социализм отверг ложный принцип гуманности! – пронзительно визжит он. – Он положил конец всякому «идеалистически гуманному» обращению. Соответствующие кары уже готовятся и вскоре будут применены, дабы прекратить любые нарушения основного долга – верности сообществу. Нацисты объявили «войну преступности на все времена».

Реакция слушателей была неоднозначной. Большинство из 463 делегатов составляли немцы, и они громко приветствовали эту речь. Другие отнеслись к ней гораздо сдержаннее. Джеффри Бинг, молодой английский адвокат (впоследствии он станет членом парламента от лейбористов и первым генеральным прокурором получившей независимость Ганы), в своем отчете выражал ужас, охвативший его при виде иностранных чиновников, криминалистов, реформаторов, которые приветствовали «чудовищные предложения» Франка{406}. Бинг недвусмысленно предупреждал: нельзя глаз спускать с новой породы юристов, завладевших Германией, с людей, подобных доктору Франку, «фанатичных провозвестников принципов подавления и запугивания».

91

Четыре года спустя, когда Германия вторглась в Польшу и разделила ее с Советским Союзом, Рудольф Гесс вызвал Франка в Силезию на личную встречу с Гитлером{407}. В результате десятиминутной беседы Франк был назначен генерал-губернатором оккупированной Германией части Польши, личным представителем Гитлера на территории, включавшей Варшаву на севере и Краков на западе, с общей численностью населения 11,5 миллионов человек. Франк занял эту должность 25 октября 1939 года. Указом Гитлера предусматривалось, чтобы Франк отчитывался ему персонально (Лемкин отметил этот момент), а вся администрация «подчинялась генерал-губернатору»{408}. Отныне Франк правил безраздельно; его жена, Бригитта, сделалась королевой.

В одном из первых интервью Франк назвал Польшу «колонией», а ее жителей – «рабами великой германской мировой империи»{409} (берлинские юристы побеспокоились о том, чтобы на новые территории не распространялось международное право, действующее на оккупированных территориях: генерал-губернаторство рассматривалось как присоединенные к Рейху земли, а значит, здесь применялось немецкое право, не ограничиваемое какими-либо международными правилами). Для вящего унижения поляков Франк со своими подручными разместился в Кракове в Вавельском замке, бывшей резиденции польских королей. С ним здесь поселились Бригитта и пятеро детей, включая младшего, Никласа, появившегося на свет за несколько месяцев до того в Мюнхене. Успевший побывать в Вене Отто Вехтер был назначен губернатором Краковского дистрикта, одним из пяти заместителей Франка.

Франк вел себя как феодальный правитель. Полякам внушалось, что они полностью в его власти: это вам не «конституционное государство», граждане которого наделены правами, никакой защиты для меньшинств тут не предусматривается. Варшава жестоко пострадала в недолгой войне, однако отстраивать ее Франк не собирался. Он сразу же издал ряд указов, многие из которых отправятся вместе с Лемкиным в полукругосветное путешествие. Распоряжения Франка охватывали большую территорию и множество тем, от дикой природы (которой обеспечивалась защита) до евреев (которые всякой защиты были лишены). С 1 декабря все евреи старше 10 лет обязывались носить на правом рукаве и уличной, и домашней одежды белую повязку шириной не менее десяти сантиметров со звездой Давида. Для экономии государственных средств евреям велено было шить эти повязки самим{410}.

С самого начала своего правления Франк вел служебный дневник (Diensttagebuch), список своих дел и достижений{411}. К тому моменту, когда ему пришлось расстаться с Краковом, накопилось по меньшей мере тридцать восемь томов улик, одиннадцать тысяч страниц ежедневных записей, которые печатали двое секретарей{412}. Самые ранние записи отражают тот дух строительства навеки, что был характерен для гитлеровского режима: согласно желанию Гиммлера «все евреи эвакуировались с новоприобретенных территорий Рейха»{413}. Жестоко обращались и с поляками. 11 ноября, опасаясь, как бы им не вздумалось отмечать старый День независимости, Франк издал декрет, грозящий смертью за попытку расклеивать праздничные плакаты{414}. Генерал-губернатор присвоил себе полную власть над жизнью и смертью и намеревался ею воспользоваться. Теперь он мог осуществить идеи, высказанные в 1935 году на Берлинском конгрессе: единственным источником права в его генерал-губернаторстве становилось «национальное сообщество», а человек покорялся воле суверена, фюрера.

92

В октябре 1940 года Франк съездил в Берлин. Фюрер пригласил его к себе домой на обед – обсудить будущее вверенных ему территорий. Среди гостей были Бальдур фон Ширах, новый губернатор Вены, и Мартин Борман, личный секретарь Гитлера. Франк отчитался о ходе работы в генерал-губернаторстве. Записанные Борманом итоги встречи перечисляют первые успехи: «Рейхсминистр доктор Франк проинформировал фюрера о том, что его деятельность в генерал-губернаторстве можно охарактеризовать как весьма успешную. Евреи Варшавы и других городов заперты в гетто, а в скором времени от них будет очищен Краков»{415}.

Усилия Франка удостоились похвалы. А что с теми евреями, которые, как Рита и Малка, оставались на старой территории Германии или в Австрии? Четверо сотрапезников обсудили роль Франка и его правительства, особенно его готовность оказать помощь в «транспортировке» этих евреев на восток. Поначалу Франк выразил обеспокоенность, но быстро капитулировал: «Рейхсляйтер фон Ширах, сидевший по другую руку от фюрера, сообщил, что у него в Вене все еще остается более 50 000 евреев, которых доктор Франк должен принять. Партайгеноссе доктор Франк возразил, что это невозможно. На это гауляйтер Кох заметил, что он еще не вывез ни поляков, ни евреев из дистрикта Цихенау и что эти евреи и поляки будут, разумеется, приняты генерал-губернаторством», – фиксирует Борман.

Франк больше не спорил. Было принято решение вывезти венских евреев на подвластную ему территорию. Франк вернулся в Краков, размышляя о скором прибытии новых подданных. Придется делать что велено.

93

Вскоре подвластная Франку территория расширилась. В результате нападения на Советский Союз в июне 1941 года (операция «Барбаросса») немецкая армия завладела той частью Польши, которая прежде досталась Советам (в том числе бывшей австро-венгерской Галицией), и все эти земли были 1 августа 1941 года включены в генерал-губернаторство. Заполучил Франк и Лемберг, который превратил в столицу дистрикта Галиция во главе с собственным губернатором Карлом фон Ляшем{416}. Франк воспользовался своими полномочиями для того, чтобы спасти нескольких арестованных в Кракове интеллектуалов, но на профессора Лонгшама де Берье в Лемберге, наставника Лаутерпахта и Лемкина, его милосердие не распространялось. Лонгшаму пощады ждать было не от кого.

Расширение территорий принесло новые проблемы. Вермахт быстро продвигался на восток, по землям, где жило множество евреев, и в итоге их численность в генерал-губернаторстве достигла 2,5 миллионов (а если добавить «полукровок», то и 3,5 миллионов). Их будущее Франк готовил рука об руку с Гиммлером, и, даже если эти двое не во всем были согласны, оппортунист Франк всегда предпочитал не доставлять начальству хлопот. Гиммлер решал, Франк исполнял.

В декабре Франк известил собравшихся в Вавельском замке ближайших сотрудников, что в Берлине состоится конференция, которая и обсудит будущее евреев. Ванзейская конференция под руководством обергруппенфюрера СС Рейнхарда Гейдриха станет началом «великой еврейской миграции»{417}. В качестве представителя Франка на нее отправится госсекретарь доктор Йозеф Бюлер, сообщил Франк своему кабинету. Он призвал коллег избавиться «от всяческой жалости» и не оставил у них сомнений в том, что подразумевается под термином «миграция»: «Мы обязаны уничтожать евреев всюду, где их обнаружим, всегда, когда это представляется возможным», – пояснил он. Это необходимо для сохранения структуры Рейха. Читая эту дневниковую запись, столь добросовестно внесенную секретарями, я задумался: неужели его секретарям не приходило в голову, что фиксировать такие планы на бумаге не очень разумно?

Ванзейская конференция состоялась в январе 1942 года{418}, в то самое время, когда Лаутерпахт обедал с Робертом Джексоном в «Уолдорф-Астории» в Нью-Йорке, а Лемкин изучал декреты Франка в маленьком кабинете, отведенном ему в университете Дарема. Отчет о конференции составил Адольф Эйхман: ее итогом стало решение «очистить жизненное пространство немцев от евреев законными средствами», с помощью метода, обозначаемого как «принудительная эмиграция»{419}. Был подготовлен список евреев, всего 11 миллионов, из них 20 процентов находились на территории Франка. «Предстоит прочесать всю Европу с запада на восток», – сообщил Бюлер Франку, вернувшись из Берлина. «Эвакуированных» из Австрии евреев – их оставалось всего 43 700 человек – доставят в «транзитные гетто», а затем повезут на восток, в генерал-губернаторство. Стариков из Германии и Австрии сначала отправят в гетто для пожилых людей в Терезиенштадт. Среди этих стариков окажутся мои прабабушки Малка Бухгольц и Роза Ландес.

Франк, желавший сыграть в этой истории заметную роль, поделился своим энтузиазмом с Бюлером, и тот доложил Гейдриху и другим участникам Ванзейской конференции о безусловной поддержке со стороны своего начальника. Генерал-губернатор будет в восторге, заявил на конференции Бюлер, «если окончательное решение этого вопроса начнется в генерал-губернаторстве». Во многих отношениях территория бывшей Польши подходит для такой задачи: налаженная транспортная система, много рабочих рук, так что устранение евреев возможно осуществить «в темпе». Административные органы генерал-губернаторства готовы оказать необходимое содействие, сказал Бюлер, завершая свое выступление на Ванзейской конференции просьбой.

Протокол Эйхмана зафиксировал – если свести к сути – это недвусмысленное предложение: давайте же решим еврейский вопрос как можно скорее, и окажите честь – позвольте нам быть в этом первыми.

94

Вернувшись в Краков, Бюлер доложил Франку, что его предложение было принято с искренней благодарностью. Его возвращение совпало с приездом в Краков итальянского журналиста Курцио Малапарте, посланного газетой «Коррьере делла сера» взять интервью у Франка. Генерал-губернатор, питавший слабость к Италии и считавший Муссолини личным другом, радушно принимал корреспондента в Вавеле, пригласил его на ужин, где присутствовали высшие чины генерал-губернаторства с женами. Среди почетных гостей находились Отто Вехтер, губернатор Кракова, и только что вернувшийся из Ванзее Йозеф Бюлер.

На Малапарте сильное впечатление произвела организация вечера, гости в туго облегающих серых мундирах с красными повязками и свастиками. Франк восседал во главе стола на высоком стуле с прямой спинкой и угощал всех прекрасным вином. Поблизости сидел Бюлер. Малапарте запомнились черные блестящие волосы Франка, высокий цвета слоновой кости лоб, выразительные глаза с тяжелыми густыми ресницами – и раскрасневшиеся щеки Бюлера, потные виски, глаза, блестевшие почтительным восторгом. Всякий раз, когда Франк задавал вопрос, Бюлер первым бросался с ответом, перекрикивая других, подольщаясь к начальнику, восклицая: «Ja, ja!»{420}

Знал ли Малапарте, что Бюлер недавно побывал на Ванзейской конференции? Заговаривал ли Бюлер о Гейдрихе, о согласованных мерах, о «тотальном решении еврейского вопроса в Европе»? Эти вопросы итальянский журналист не затрагивает в статье, которая была опубликована в «Коррьере делла сера» 22 марта 1942 года{421}. О евреях он почти не упоминает, лишь мимоходом – о вызвавшей некоторые трудности конфискации собственности, зато не жалеет красок для Франка: «Человек высокого роста, сильный, энергичный, – писал итальянец, – с изящным ртом, узким орлиным носом, большими глазами, величественным лбом, подчеркнутым ранней лысиной».

Вероятно, Франк, хорошо знавший итальянский язык, остался доволен таким описанием самого себя, вождя, «восседающего на троне Ягеллонов и Собеского». Возрождалась старинная польская традиция королевского величия и рыцарственности. «Главное мое желание, – так воспроизводил слова Франка журналист, – возвысить польский народ до почетного места в европейской цивилизации»{422}.

После ужина они удалились в частные покои Франка. Развалившись на венских диванах и в огромных обитых мягкой кожей креслах, мужчины курили, выпивали, разговаривали. Двое лакеев в голубых ливреях перемещались по гостиной, предлагая кофе, спиртные напитки, сладости. Рог изобилия: на зеленых с золотым узором лакированных венецианских столиках громоздились бутылки выдержанного французского коньяка, коробки гаванских сигар, серебряные подносы с засахаренными фруктами, знаменитый ведельский шоколад.

Франк (в центре) принимает гостей в Вавельском замке

Франк провел Малапарте в свой личный кабинет с двойной лоджией: одна с видом на город, другая внутренняя, с окнами на ренессансный двор со множеством лестниц. В центре кабинета стоял широкий стол красного дерева, совершенно пустой, отражавший огни свечей. Когда я семьдесят лет спустя осматривал это помещение, стола давно уже не было.

– Здесь я размышляю о будущем Польши, – сказал Франк итальянцу.

Вместе они вышли на внешнюю лоджию полюбоваться городом внизу.

– Это немецкая крепость, бург, – пояснил Франк, указуя воздетой рукой на тень Вавеля, резко проступавшую на ослепительной белизне снега. Малапарте описал в статье лай сторожевых собак – караул, охранявший маршала Пилсудского в его гробнице глубоко под полом замка.

Ночь была очень холодная, у Малапарте даже слезы выступили на глазах. Они вернулись в кабинет, где к ним присоединилась фрау Франк. Она подошла к итальянцу, мягко дотронулась до его руки.

– Пойдемте, – позвала она. – Я раскрою вам его тайну.

Они вышли из кабинета через боковую дверь и попали в маленькую комнату с голыми белеными стенами. Это и есть «орлиное гнездо», пояснила Бригитта, место уединенных раздумий и принятия решений. Здесь нет ничего, кроме пианино «Плеель» и деревянного табурета к нему.

Фрау Франк подняла крышку пианино и провела рукой по клавишам. Малапарте обратил внимание на толстые пальцы, вызывавшие отвращение у мужа (к тому времени отношения между супругами испортились).

– Прежде чем принять важное решение или когда он устает, грустит, иногда прямо в разгар важной встречи, он закрывается в этой келье, садится за пианино и черпает отдых и вдохновение у Шумана, Брамса, Шопена или Бетховена, – пояснила она по-итальянски.

Малапарте примолк.

– Он ведь необычайный человек, правда? – шепнула фрау Франк, и ее жесткое, алчное, покорное лицо засветилось любовью и гордостью. – Он гений, великий гений с чистой и нежной душой, – сказала она. – Только такой художник и может править Польшей.

В тот вечер в Кракове Франк не играл на пианино. Через несколько дней Малапарте имел случай послушать его игру в Варшаве, куда генерал-губернатор отправился, чтобы встретиться с Гитлером, обсудить неудачи на Восточном фронте и кадровые перестановки на своей территории. Гиммлер и Франк договорились перевести Отто Вехтера, губернатора Краковского дистрикта, на 180 миль к югу, в Лемберг, и назначить его губернатором дистрикта Галиция. Карл Ляш отстранялся от должности – его обвиняли в коррупции, к тому же ходили слухи о его любовной связи с фрау Франк и даже о том, что именно он – отец маленького Никласа{423}.

95

В первый раз, когда я встретился с Никласом Франком, мы устроились на террасе отеля «Якоб» в пригороде Гамбурга, с видом на Эльбу. Была ранняя весна, и после целого дня слушаний в суде – в Гамбурге находится Международный трибунал по морскому праву – мы сидели с бутылкой рислинга и большой тарелкой немецких сыров под благоухающей сенью дерева.

Никласу было тогда семьдесят три года, но в его бородатом эмоциональном лице проступал тот ребенок с ранних фотографий. Он производил впечатление человека ученого, доброго, вежливого, но со стальным стержнем, с сильным характером и твердыми взглядами. Ему было три года весной 1942-го, когда Малапарте посетил Вавельский замок, так что итальянского журналиста он не запомнил, но его статью о своем отце читал. Это я выяснил из книги, написанной Никласом в 1980-х годах и послужившей причиной нашей встречи. В 1987 году он опубликовал беспощадную книгу «Отец» (Der Vater), нарушив негласный закон, требовавший, чтобы отпрыски нацистских главарей чтили своих родителей и не выносили сор из избы. Сокращенный перевод на английский был опубликован под названием «В тени Рейха» (правда, Никлас позже сказал мне, что переводом недоволен, огорчен тем, какие именно главы было решено сократить). Книгу я нашел в Сети – десять пенсов плюс пересылка – и прочел за выходные. Потом я обратился к переводчику Артуру Венсингеру, вышедшему на пенсию профессору немецкого языка и литературы университета Уэсли, и тот свел меня с Никласом. (Дополнительное совпадение: переводчик Никласа Франка в пору войны учился в Академии Филлипса в Эндовере вместе с Эли Лаутерпахтом.)

Несколько недель спустя мы с Никласом встретились в Гамбурге. Я сразу полюбил этого славного человека с хорошим чувством юмора и острым языком. Он рассказал мне о детстве в Кракове и Варшаве, о жизни в Вавельском замке, о том, каково иметь такого отца, как Ганс Франк. В начале 1990-х годов Никлас с журналистским заданием поехал в Варшаву, чтобы взять интервью у Леха Валенсы, недавно избранного президентом Польши. Валенса принял его в Бельведере, в той самой комнате, где Малапарте слушал, как Франк играл на пианино.

– Помню, как я бежал вокруг стола, папа сидел по другую сторону, и я хотел, чтобы он меня обнял. Я плакал, потому что он называл меня fremdi – «чужак», словно я ему не родной. «Ты не из нашей семьи», – сказал мне отец, и я зарыдал.

Должно быть, на моем лице выразилось недоумение, и Никлас пояснил:

– Лишь позже я узнал, что мой отец считал меня не своим сыном, а сыном своего ближайшего друга Карла Ляша, губернатора Галиции, который недолгое время был любовником моей матери.

Никлас Франк с родителями. Вавель. 1941

Об этом Никлас узнал из писем и дневников матери.

– Она была настоящей писательницей, – сказал он. – Фиксировала все разговоры, в том числе разговор с моим отцом после того, как Ляша застрелили.

(Обвиненный в коррупции Ляш был смещен с должности губернатора Галиции весной 1942 года, когда его преемником стал Отто Вехтер, и то ли был тайно казнен, то ли совершил самоубийство.)

Из писем Бригитты Франк стало ясно, что отцом Никласа был все-таки Франк. Годы спустя этот факт подтвердился, когда Никлас навестил Хелен Винтер (урожденную Крафчик), бывшую в вавельскую пору личным секретарем Франка.

– Когда я подходил к ее дому, то заметил, как колыхнулась занавеска. Позже я спросил: «Фрау Винтер, похож ли я на Ляша?» Она побледнела.

Да, она высматривала Никласа, гадая, на кого он окажется похож, и с облегчением увидела, что он похож на Франка.

– Она любила моего отца, она была в него влюблена. – Никлас на мгновение замолк и добавил с непреклонной решимостью, которая мне все больше нравилась: – У них был секс. Она была очень милой женщиной.

Чувства Никласа к отцу и другим членам семьи не смягчились с годами. Сестра Франка Лили торговала семейными связями.

– Она являлась в концлагерь Плашов под Краковом, – вспоминал Никлас. – После того как краковское гетто было уничтожено, тысячи евреев отправили в Аушвиц, а остальных – в Плашов. Наша тетя Лили приходила в Плашов и говорила: «Я сестра генерал-губернатора. Если у вас есть ценные вещи, которые вы сможете мне отдать, я спасу вашу жизнь».

Откуда ему это известно?

Из писем матери.

По мнению Никласа, Бригитта Франк до 1933 года относилась к евреям неплохо. Даже после прихода нацистов к власти она продолжала иметь с евреями дело, покупая и продавая шубы и украшения, сопутствовавшие ее новому статусу. Это раздражало отца: «Нельзя же так, – говорил он. – Я министр юстиции, я скоро выгоню всех евреев, что ты с ними возишься».

А каковы были отношения самого Никласа с отцом? Ему запомнился лишь один момент близости – в том Вавельском замке, в ванной комнате отца, возле глубокой ванны.

– Я стоял рядом с ним, когда он брился, и он вдруг намазал пеной мой нос. – Эти слова Никлас произнес ностальгически. – Единственный личный, интимный момент, какой мне запомнился.

Позже я вместе с Никласом посетил Вавельский замок, мы осмотрели личные помещения Франка, семейные комнаты, ванную. Остановились перед зеркалом, и Никлас продемонстрировал мне, как отец, нагнувшись к нему, маленькому, посадил каплю пены ему на нос.

– Почти ничего не изменилось, – заметил Никлас, осматривая примыкавшую к родительской спальне ванную. Над дверью красовалась вырезанная в камне латинская надпись XVI века: Tendit in ardua virtus («Устоит в превратностях доблесть»).

96

Малапарте снова ужинал с Франком, на этот раз в Варшаве, во дворце Брюля, где Малапарте побывал в 1919 году – тогда прелюдии Шопена исполнял свежеиспеченный польский премьер Игнаций Падеревский. Теперь Малапарте сидел на диване в одном из личных покоев замка и вспоминал призрачное, залитое слезами лицо Падеревского. Как разительно отличался этот концерт, который ему довелось слушать почти четверть века спустя! Франк склонялся над пианино, бледное лицо увлажнено потом. Малапарте отметил разливавшееся по «горделивым чертам» генерал-губернатора выражение страдания, вслушался в затрудненное дыхание Франка, видел, как тот закусывает губы. Глаза Франка были закрыты, веки слегка трепетали от наплыва чувств. «Больной человек», – подумал вдруг Малапарте. Чистые, мятежные ноты шопеновской прелюдии текли из-под пальцев немца, и Малапарте, как он потом уверял, почувствовал стыд и внутреннее сопротивление.

Это описание не попало в статьи Малапарте, опубликованные «Коррьера делла сера» в 1942 году. Я цитирую его по роману «Капут» («Kaputt»), который вышел в 1946 году, когда фортуна изменила генерал-губернатору. Малапарте следил за фрау Франк, сидевшей неподалеку от мужа с вязанием на коленях.

– О, он играет как ангел, – шепнула итальянскому гостю повелительница Польши.

Музыка стихла, Франк подошел к ним. Бригитта отбросила клубок шерсти и бросилась к мужу, схватила его руку и поцеловала ее. Малапарте уж думал, женщина рухнет на колени перед своим кумиром, но она схватила и вторую руку Франка, подняла их обе напоказ гостям.

– Смотрите! – ликующе воскликнула она. – Смотрите, как выглядят руки ангела!

Малапарте присмотрелся к рукам Франка, маленьким, изящным, таким непохожим на руки его жены.

«К моему облегчению, я не разглядел на них ни единой капли крови», – писал он в романе{424}, когда стало безопасно предавать такие мысли бумаге.

В Бельведерском дворце, варшавской резиденции Франка, Малапарте присутствовал на обеде в честь Макса Шмелинга, немецкого боксера, который в 1936 году отправил в нокаут Джо Луиса в двенадцатом раунде боя на стадионе «Янки». Франк хотел выговориться.

– Дорогой мой Малапарте, – так, согласно роману, обратился к итальянцу хозяин, – немецкий народ стал жертвой чудовищной клеветы. Мы не раса убийц… Ваш долг честного и беспристрастного человека – поведать миру правду. Вы можете с чистой совестью засвидетельствовать, что немцы в Польше – это большая, мирная и деятельная семья… Вот что такое теперь Польша: честный немецкий дом.

– А что происходит с евреями? – поинтересовался Малапарте.

– Подумайте! – вклинился в разговор Людвиг Фишер, губернатор Варшавы. – Свыше полутора миллионов евреев живут теперь там, где до войны размещалось всего триста тысяч человек.

– Евреям такая жизнь нравится! – подхватил глава пресс-службы Франка Эмиль Гасснер и расхохотался.

– Мы не можем заставить их насильно жить по-другому, – добавил Франк.

– Это было бы против права нации на самоопределение, – усмехнулся Малапарте.

Франк готов был признать, что отведенное евреям Варшавы место несколько тесновато, но «грязь» – это уж их естественная среда обитания.

– Жаль, что они мрут как крысы, – добавил он и, понимая, что такие слова легко могут быть истолкованы неверно, уточнил: – Это просто констатация факта.

Затронули и проблему детской смертности.

– Сколько детей умирает в варшавском гетто? – спросили губернатора Фишера.

– 54 процента, – с поразительной точностью ответил за него Франк. Евреи, сказал он, дегенераты, они не умеют растить детей, в отличие от немцев.

И все же о ситуации в Польше складывалось дурное представление, требовалось его исправить.

– Стоит почитать британские и американские газеты, и поверишь, будто немцы в Польше только и делают, что с утра до вечера убивают евреев, – продолжал Франк. – Вы вот пробыли в Польше больше месяца и разве можете утверждать, будто при вас хоть один волос упал с головы еврея?

Малапарте не сообщает, что он ответил, когда Франк поднял хрустальный бокал, в котором смешал шампанское с красным вином в традиционный напиток немецких охотников «Кровь турка» насыщенного темно-красного цвета.

– Пейте без страха, милый мой Малапарте, это же не еврейская кровь. Prosit!

Обсудили устройство варшавского гетто.

– В гетто они пользуются полной свободой, – заявил Франк. – Я никого не притесняю.

И никого он не убивал.

– Убивать евреев – не германский метод. Это было бы тратой времени и сил. Мы депортируем их в Польшу и запираем в гетто. Там они вольны жить как хотят. В стенах польских гетто они живут, словно в вольной республике.

Тут Франку пришла в голову новая мысль:

– Вы уже побывали в гетто, майн либер Малапарте?

97

Я приобрел первое издание «Капут» на итальянском языке и убедился, что английский перевод следовал оригиналу, с полным описанием гипотетического визита Малапарте в варшавское гетто. И хотя к тому времени я уже понимал, что не всем утверждениям Малапарте можно верить, история этой вылазки достойна пересказа. Малапарте описывает, как выехал из Бельведерского дворца в одной машине с фрау Вехтер и генерал-губернатором, во второй машине ехали фрау Франк и Макс Шмелинг, и следом еще две машины с гостями. Машины остановились у ворот «Запретного города» перед краснокирпичной стеной, построенной немцами вокруг гетто, и все пассажиры вышли.

«– Взгляните, – сказал Франк, – разве это похоже на страшную бетонную стену, утыканную пулеметами, как пишут о том англичане и американцы? – и добавил, смеясь: – Евреи, бедолаги, все больны грудью, стена, по крайней мере, защитит их от ветра.

Что-то показалось мне знакомым в вызывающем голосе Франка: неясная, смиренная жестокость и печаль.

– Ужасная безнравственность этой стены, – заметил я, – состоит не в том только, что она не дает евреям выйти из гетто, а в том, что она не запрещает им входить туда.

– И все же, – сказал, смеясь, Франк, – хотя самовольный выход из гетто карается смертью, евреи выходят и входят, когда им заблагорассудится.

– Перелезают через стену?

– Вовсе нет, – сказал Франк, – выходят через подкопы, через норы, они прокапывают их ночью под стеной, а днем прикрывают листьями и землей. Они протискиваются через норы и идут в город купить съестного и одежду. Вся торговля черного рынка проходит через эти норы. Иногда кто-то из крыс попадает в ловушку, это дети восьми-десяти лет, не старше. Рискуют жизнью из спортивного интереса. Это тоже крикет, не так ли?

– Рискуют жизнью? – вскричал я.

– В сущности, им больше нечем рисковать, – ответил Франк.

– И это вы называете игрой по правилам крикета?

– Естественно, в каждой игре свои правила.

– В Кракове, – сказала фрау Вехтер, – мой муж построил вокруг гетто стену на восточный манер, с элегантными изгибами и изящными зубцами. Краковские евреи, конечно же, не могут жаловаться. Очень элегантная стена в еврейском стиле.

Все рассмеялись, стуча ногами по заледеневшему снегу.

– Ruhe, тише, – сказал солдат, с винтовкой наизготовку он стоял на коленях, спрятавшись за сугробом.

Солдат направил винтовку в сторону вырытой у подножия стены норы и прицелился. Второй солдат стоял сзади тоже на колене и наблюдал. Вдруг он выстрелил. Пуля ударила в стену возле норы.

– Промазал! – весело воскликнул солдат и передернул затвор.

Франк подошел к солдатам и спросил, в кого те стреляют.

– В крысу, – ответили оба и громко рассмеялись.

– В крысу? Ach so! – сказал Франк, вставая на колено, чтобы смотреть поверх солдатской спины.

Мы подошли тоже. Дамы смеялись и приподнимали юбки, как всегда делают дамы, услышав о крысах.

– Где крыса? – спросила фрау Бригитта Франк.

– Achtung! – сказал солдат, наводя прицел.

Из вырытой под стеной норы выглянул черный растрепанный чубчик, высунулись две руки и легли на снег. Мальчик.

Выстрел, опять мимо. Голова исчезла.

– Дай-ка сюда, – сказал нетерпеливо Франк, – ты и винтовку не умеешь держать. Он выхватил у солдата винтовку и прицелился.

Тихо падал снег».

Этот выезд в гетто был светским мероприятием в сопровождении жен, друзей, а то и детей. Я подумал об одной из спасшихся от смерти «крыс», о Саше Кравце, молодом человеке, просидевшем полгода в ванной у мисс Тилни в Виттеле, и спросил Никласа, что он думает об этом рассказе Малапарте о поездке в Варшавское гетто. Мог ли Франк в самом деле прицелиться и выстрелить в еврея? Никлас сказал, что его мать читала «Капут»:

– Я помню, она устроилась на диване, читала и очень сердилась на Малапарте. Он писал, что у моего отца очень длинные пальцы; у него действительно были длинные пальцы. Или он о маминых пальцах говорил?

– О пальцах вашего отца, – ответил я.

Пальцы Бригитты показались ему толстыми. Никлас кивнул, улыбнулся во весь рот.

– Мама разволновалась, не могла усидеть на месте, очень была расстроена. «Это неправда, – твердила она. – Он никогда не убивал евреев лично». Для нее это было утешением, оправдывало отца в ее глазах – что он никого не убивал «лично».

– Не убивал «лично»? Так этот визит в гетто – правда или вымысел?

– Мы все бывали в гетто, – ответил Никлас тихо, стыдясь.

Он помнил поездку – вроде бы в Краковское гетто, которое построил Вехтер.

– Мой брат Норман бывал в Варшавском гетто, сестра Зигрид – в Краковском. Я ездил с матерью в Краковское гетто.

Потом он поделился со мной копией домашнего кинофильма под заголовком «Краков», снятого по поручению его отца. Образы семейной жизни и генерал-губернатора за работой перемежались редкими моментами в гетто. В одной короткой сцене камера задержалась на девочке в красном платье. Глядя прямо в камеру, девочка улыбалась. Эта прекрасная, немеркнущая, полная надежды улыбка запала мне в душу. И красное платье – этот образ подхватил режиссер Стивен Спилберг в фильме «Список Шиндлера». То же гетто, такое же платье – вымысел, факт. Возможно ли, чтобы Спилберг видел этот фильм, если, как сказал мне Никлас, тот не был в общем доступе? Или это еще одно совпадение?

Я спросил Никласа, насколько правдоподобно, чтобы его отец съездил в Варшавское гетто вместе с Малапарте.

– Это могло быть, – ответил Никлас. – Не думаю, чтобы он собственноручно убил там еврея, и моя мать, безусловно, в это не верила. Вот почему эта книга так ее разволновала.

Но в семье не было единого мнения по этому важному вопросу. Старший брат Никласа Норман (ныне покойный) оспаривал воспоминания матери.

– Норман бывал в гетто вместе с Шампером, – уточнил Никлас (Шампер – шофер Франка). – Он говорил мне, что вполне может себе представить, как отец взял автомат у солдата.

98

К лету 1942 года Франк нажил влиятельных врагов и вынужден был держаться настороже. В июне и июле он произнес четыре программные речи о юридических проблемах и господстве закона{425}. Эти речи были направлены против Гиммлера, активно занявшегося осуществлением планов по уничтожению евреев: с ним Франк дошел до открытого конфликта по вопросу о том, кому принадлежит исполнительная власть на оккупированных польских территориях. Франк подчеркивал необходимость создания правовой системы, признающей господство закона, с независимыми судьями и соблюдением процесса. Выступая в знаменитых университетах Берлина, Вены, Гейдельберга и Мюнхена, Франк говорил от имени опытных судей, обеспокоенных подрывом правосудия в Рейхе. Он желал, чтобы Рейх неукоснительно подчинялся закону.

Девочка в красном платье

– Юрист всегда призна́ет, что война имеет приоритет перед всем прочим, – заявил он своим слушателям в Берлине 9 июня. Тем не менее, продолжал он, даже в пору войны следует сохранять гарантии закона, потому что людям присуще «чувство справедливости».

Поражает убежденность, с какой он все это возвещал после проведения «акций» в Польше. У Франка сложились собственные представления о справедливости, они опирались на два столпа: с одной стороны, «авторитарное правительство», с другой – «независимость судей». Закон должен быть авторитарным, но применять его следует независимым судьям{426}.

Эти четыре выступления пришлись Гиммлеру не по вкусу, и он пожаловался Гитлеру. Возможно, Франку стоило тщательнее подбирать слова. Не замедлила и ответная реакция. Прежде всего Франка допросили в гестапо, затем, во время визита в Шоберхоф, ему лично позвонил Гитлер и заявил, что отрешает его от всех государственных функций за исключением одной. «Бригитта, фюрер оставил меня генерал-губернатором», – сообщил он жене, и та, по словам Никласа, была рада, что муж сохранил свою должность.

Если Франка и беспокоил избранный Рейхом путь (в чем Никлас сомневался), эти тревоги отходили на второй план по сравнению с личными проблемами. Политика и карьера уступили место делам сердечным: внезапно из прошлого возникла Лилли Грау, возлюбленная его юности, та, на которой ему не позволили жениться. Появилась она в форме письма, известившего Франка о том, что ее единственный сын пропал на Восточном фронте. Не может ли Франк помочь в поисках? Эта просьба пробудила в генерал-губернаторе всепоглощающее желание. Он отправился к Лилли в Бад-Айблинг в Баварии, и они увиделись вновь после почти двадцатилетней разлуки. «Мгновенно в нас вспыхнуло неудержимое пламя, – записал он в своем дневнике. – Мы воссоединились с такой страстью, что обратного пути уже нет».

Неделю спустя они встретились в Мюнхене: Франк сумел удрать из Кракова и уделить Лилли безраздельно целый день и целую ночь. «Торжественное, преображающее воссоединение двух человеческих существ, воспламеняющих друг друга, которых ничто не может удержать», – писал он{427}. Я не удержался от смеха, когда впервые прочел этот пассаж.

Франк решил выпутаться из брака с нелюбимой Бригиттой и «воссоединиться» с Лилли. Через неделю после мюнхенского «воспламенения» он сочинил чрезвычайно оригинальный и бессовестный план, чтобы избавиться от Бригитты: он сослался на решения Ванзейской конференции как на предлог для развода. В тот момент, когда Малку Бухгольц отправляли в Треблинку, когда Лаутерпахтов добивали в Лемберге, а Лемкиных гнали на смерть из Волковыского гетто, Ганс Франк принялся объяснять жене, что он глубоко увяз в преступлениях, «в ужаснейших делах», и ей следует ради собственной безопасности дистанцироваться от него. Франк подробно описал ей жуткий секрет Рейха – то, что назовут «окончательным решением еврейского вопроса». Этот ужас открывал генерал-губернатору путь к личному счастью, выход из прискучившей рутины рядом с властной и неутолимой женой. Он стремится спасти ее от брака с генерал-губернатором оккупированных земель и готов принести «величайшую жертву», дать ей развод, чтобы тень «окончательного решения» не запятнала Бригитту. Массовое убийство – его выигрышный билет, Лилли, свобода и счастье{428}.

Но Бригитта отнеслась к его предложению ничуть не с большим энтузиазмом, чем Гитлер и Гиммлер – к идеям, изложенным Франком в четырех речах. Королева Польши наслаждалась роскошной жизнью в замках, в окружении охраны и слуг, и не собиралась этого лишаться. Лучше уж пойти на риск, держаться до конца и, если придется, уплатить по счетам. «Я предпочту стать вдовой рейхсминистра, чем разведенной женой», – заявила она мужу. Никлас поделился со мной подробностями разговора, которые Бригитта черным по белому занесла в дневник. Ганс рассказал ей «совершенно жуткие вещи», писала она, о которых категорически нельзя говорить вслух. Но когда-нибудь она, вероятно, поделится ими: «Подробности позже и только приватно»{429}.

Несколько дней спустя Франк сменил подход. Он вызвал Бригитту в музыкальную комнату Вавельского замка и сообщил ей, что Карл Ляш застрелился. Бригитту удивила реакция мужа: «Он говорит, что в разводе больше нет необходимости», – записала она. Вечер прошел «гармонично», эта перемена в муже «абсолютно непостижима».

Но на этом колебания маятника, устроенные Франком в то лето жене, вовсе не закончились. Две недели спустя Франк снова предложил покончить с их браком. На этот раз он обвинил Бригитту во всех своих несчастьях. «Кто-то ему сказал, что я плохая национал-социалистка, – записала жена, – а он подает это так, будто ему посоветовали развестись».

На следующий день – снова безоблачное небо. Франк купил жене драгоценное украшение в компенсацию за причиненные ей муки. Однако не прошло и месяца, как он вновь сменил курс и опять стал требовать безотлагательного развода. «Физической близости между нами больше нет», – заявил он Бригитте. О его потребностях заботилась теперь Лилли (и, по-видимому, еще одна дама по имени Гертруда).

Бригитта сохраняла завидное спокойствие во всю эту нелегкую пору, возможно потому, что муж не имел возможности от нее избавиться. По словам Никласа, фрау Франк написала Гитлеру с просьбой вмешаться и не допустить развода. Она послала фюреру фотографию счастливого семейства: мать в окружении трех сыновей и двух дочерей, истинный образец нацистской семьи.

Бригитта Франк с детьми

Фотография, видимо, сыграла свою роль. Гитлер запретил Франку и думать о разводе. Так Бригитта Франк получила полную власть над мужем.

– Мой отец любил Гитлера больше, чем всех своих родных, – со смешком пояснил Никлас.

99

Такого рода личные переживания терзали Франка, отправившегося летом 1942 года в Лемберг. Он мог контролировать всю Галицию, но только не собственную жену и не собственные чувства, и уж точно не справлялся со своими плотскими порывами.

Отмечалась годовщина включения Лемберга в генерал-губернаторство в качестве столицы только что германизированного дистрикта Галиция. Франк прибыл в город утром 31 июля после трехдневного объезда владений: Тернополь (в ту пору Тарнополь), Чортков и Залещики, затем на восток в Косов и Яремче. Последний короткий отрезок пути в северо-восточном направлении вел в город Льва. Франк путешествовал в бронированном вагоне и бронированном автомобиле: постоянно ходили слухи о готовящемся покушении. «Газета Львовска» («Gazeta Lwowska») сообщала, что при виде генерал-губернатора лица новых подданных «сияют счастьем», многие выражают ему благодарность: дети подносят цветы, женщины – букеты роз, корзины с хлебом-солью и фруктами{430}.

Сейчас Лемберг полностью и неоспоримо находился под властью Германии. Основной целью Франка было восстановить гражданское управление под твердой рукой Отто Вехтера{431}, за несколько недель до этой поездки сменившего Ляша в должности губернатора. У Франка имелись кое-какие планы на этот город теперь, когда его отняли у Советов. Поскольку Франк расходился в главных политических вопросах с Гиммлером, он непременно желал быть причастным ко всем политическим решениям. Ему казалось, для подлинного признания в качестве правителя и вождя ему требуется вся полнота власти и ответственности. С этой целью Франк ввел принцип «единой администрации», который он объяснял партийным лидерам в Кракове. На вершине этой пирамиды он поместил самого себя («фанатик», так он рекомендовался). «Главы местной СС и полиции подчиняются лично мне, полиция составляет часть правительства, главы СС и полиции в дистрикте подчиняются местному губернатору»{432}. Франк на вершине, Вехтер на одну ступень ниже.

Суть ясна: Франк должен знать все, что происходит в пределах генерал-губернаторства. Он получал отчеты обо всех действиях, в том числе о действиях карательных отрядов (айнзацгрупп), тайной полиции и службы безопасности. Ему посылали копии всех важных документов. Зная всё, он за всё нес ответственность, но верил, что его власти не будет конца, а значит, не будет и расплаты.

Поезд генерал-губернатора прибыл на главный вокзал Лемберга, откуда – каждый в свой час – уехали Лаутерпахт и Лемкин. В девять часов утра Франка встретил на станции Отто Вехтер, губернатор Галиции, высокий, светловолосый, с военной выправкой, обладатель идеальной арийской внешности по сравнению с Франком. Зазвонили церковные колокола, заиграл военный оркестр. Два губернатора проследовали вместе с вокзала в центр города, по улицам, украшенным флагами Рейха, мимо дома, где жил в детстве Леон, мимо дома, где студентом снимал квартиру Лемкин, и дома, где жил Лаутерпахт. Школьники выстроились вдоль Опернштрассе (Оперной улицы), размахивая флажками{433}. Франк ступил на центральную площадь города перед зданием Оперы (в тот год она звалась Адольф-Гитлерплац).

Франк разрезал ленточку на только что обустроенном театре Скарбека{434}, «святилище искусства». Франк с гордостью предстал перед тщательно отобранной аудиторией, которой предстояло слушать Бетховена в исполнении оркестра под руководством малоизвестного дирижера Фрица Вайдлиха (после войны он жил в Австрии в полном забвении). Франк-то мечтал, чтобы в его опере дирижировал фон Караян или Фуртвенглер, мечтал повторить тот дивный вечер в феврале 1937 года, когда он слушал музыку в Берлинской филармонии рядом с солнцеликим фюрером. Тот берлинский концерт вызвал у Франка эмоции неописуемые, и даже при воспоминании о нем он «содрогался в экстазе юности, силы, надежды и благодарности», как записано в его дневнике{435}.

Лембергская опера во время визита Франка. Август 1942

Ныне Франк с такой же страстью провозглашал со сцены: «Мы, немцы, не вторгаемся в чужие страны с опиумом и тому подобным, как англичане! Мы несем другим народам искусство и культуру»{436}. И музыку, в которой отражен бессмертный дух немецкого народа. Пришлось удовлетвориться Вайдлихом, и тот открыл концерт бетховенской увертюрой к «Леоноре» (№ 3, опус 72b), а продолжил Девятой симфонией, к которой присоединил свои голоса хор Львовской оперы.

100

На следующее утро, в субботу 1 августа, Франк побывал на мероприятиях в честь годовщины включения дистрикта Галиция в генерал-губернаторство{437}. Празднование проходило в Опере и в Большом зале бывшего парламента. Семьдесят лет спустя, когда университет пригласил меня прочесть лекцию о том давнем празднестве, я выступал в том же зале под фотографией Франка, произносящего одну из своих речей в тот момент, когда власть от военных передавалась гражданскому управлению во главе с Вехтером.

Когда Франк произносил свою речь, здание университета было украшено красно-бело-черными флагами. Франк поднялся по центральной лестнице в Большой зал, где его ждало кресло посредине сцены. Его представили публике и проводили к деревянной трибуне, увитой листьями и увенчанной орлом на свастике. Помещение было набито битком, «Газета Львовска» превозносила эту речь как весть о возвращении в город цивилизации. «Европейские правила общественного порядка» вернулись в Лемберг. Франк поблагодарил губернатора Вехтера за «превосходное руководство» в течение двух лет на посту губернатора Кракова. «Я приехал сказать вам спасибо и выразить благодарность от имени фюрера и Рейха», – обратился Франк к Вехтеру{438}, который сидел на высокой трибуне справа от него. Франк сообщил аудитории, состоявшей из партийных лидеров, что антисемитизм Гитлера вполне оправдан и что Галиция – «первоисточник еврейского мира». Контролируя Лемберг и его окрестности, можно взяться за самую сердцевину еврейской проблемы.

Франк. Большой зал парламента Галиции. 1 августа 1942

– Мы ценим, что Гитлер одарил нас Галицией, и в данном случае я не подразумеваю здешних евреев, – как всегда, слишком громко надсаживался он. – Да, некоторое их количество еще тут, но об этом мы позаботимся.

Он был умелым оратором, без сомнения, умел удержать аудиторию.

– Кстати говоря, – продолжал он, выдержав драматическую паузу и обращаясь к Вехтеру, – нынче я тут никого из этой сволочи не вижу. Как это вышло? Мне говорили, в городе раньше жили многие тысячи этих плоскостопых дикарей, а мне на глаза ни один не попался с тех пор, как я приехал.

Аудитория взорвалась аплодисментами{439}. Разумеется, Франк знал ответ на свой вопрос: вход в лембергское гетто находился в нескольких сотнях метров от кафедры, с которой он обращался к публике. Он это знал, ведь его администрация годом ранее составила карту «переселения евреев» (Umsiedlung der Juden), и там было обозначено семь кварталов гетто, куда втиснули всех городских евреев. И это декрет Франка предусматривал смертную казнь за выход из гетто без разрешения{440}.

Кто именно заключен в это гетто, Франк не знал, да этого и не требовалось, чтобы поговорить по душам с аудиторией.

– Сами скажите, разве вы дурно обращались с ними? – взывал он.

Но в конце концов евреи всем надоели. Больше они не будут шастать по землям Германии. Намек был совершенно ясен, и слова Франка вновь приветствовали «оживленными аплодисментами».

Вечером он пообщался с фрау Шарлоттой Вехтер, женой губернатора. Она провела с Франком большую часть того дня и записала в дневнике: «Франк приехал на завтрак в девять утра и тут же отбыл вместе с Отто. Я должна была поехать с ними, но не смогла. Осталась дома с Уикл. Потом я поспала. Очень устала. В четыре часа… меня вызвали к Франку, он снова желал играть в шахматы. Я выиграла дважды, и он, раздосадованный, отправился спать. Потом он вернулся и тут же уехал»{441}.

Ни слова в дневнике о других событиях того дня, о решениях, которые ее муж принял под бдительным взором генерал-губернатора и вскоре начал осуществлять.

101

Через неделю после визита Франка началась ликвидация лембергского гетто. «Большая акция» (Die Große Aktion) началась рано утром в понедельник 10 августа{442}. Многих евреев, остававшихся в гетто, а также вне его, согнали на школьную площадку и оттуда отправили в Яновский концлагерь в центре города. «В Лемберге предстоит сделать еще многое», – писал губернатор Вехтер жене 16 августа и далее в одной строке упоминал «большую акцию против евреев», а в следующей – игру в пинг-понг, прошедшую «с большим энтузиазмом»{443}. Генрих Гиммлер прибыл в Лемберг 17 августа и встретился с губернатором Вехтером и группенфюрером СС Одило Глобочником, который занимался строительством лагеря смерти в Белжеце, в пятидесяти милях к северо-востоку от города{444}.

За ужином в доме Вехтера шел разговор о будущем евреев Лемберга и окрестностей, в том числе Жолквы. Две недели спустя более пятидесяти тысяч человек будут отправлены по железной дороге в Белжец.

Среди тысяч захваченных этой Die Große Aktion были и родные Лаутерпахта, а его племянница Инка смотрела в окно, как уводят мать: миг, запечатленный детской памятью и пересказанный мне много десятилетий спустя со всеми отчетливыми подробностями – платье, высокие каблуки. Угодили в эту сеть и родители Лаутерпахта, и многие другие из его близких. Скорее всего, тогда же была уничтожена лембергская родня моего деда, в том числе и дядя Лейб с женой и детьми. Только и осталось от них, что поздравительная телеграмма по случаю бракосочетания в 1937 году Леона и Риты.

Пока происходили все эти события, «Кракауэр цайтунг» опубликовала очередную речь Франка, возвещавшую о «подлинном успехе» его правления. «Теперь практически не увидишь еврея»{445}, – похвалялся Франк. Ни в Лемберге, ни в Кракове, ни в каком-либо другом городе, городишке, деревне или селе под его властью.

102

Узнав, что меня в особенности интересует Лемберг, Никлас Франк упомянул, что знаком с сыном Отто Вехтера, губернатора дистрикта Галиция, того самого Вехтера, который в 1919 году учился вместе с Лаутерпахтом в Венском университете. Хорст занимал «иную позицию» в смысле ответственности своего отца, уточнил Никлас. Такая позиция не редкость, добавил он, пояснив, что дочка Гиммлера перестала с ним разговаривать после того, как он опубликовал свою книгу.

Никлас договорился с Хорстом Вехтером о том, что мы навестим его в Хагенберге – этот внушительный замок XVII века находится в часе езды к северу от Вены. Барочный замок высотой в четыре этажа построен вокруг закрытого двора – грозная, неприступная каменная громада, видавшая лучшие дни. Хорст и его жена Жаклин занимали несколько скудно обставленных комнат. Мне понравился тихий и тактичный Хорст, крупный мужчина в розовой рубашке, сандалиях, в очках, с седыми волосами, широкой улыбкой – судя по фотографиям, в точности как у отца. Он вел себя как гостеприимный хозяин, увлеченный (а может быть, плененный) потускневшей славой замка, приобретенного четверть века назад, когда Хорст получил небольшое наследство. Центральное отопление отсутствовало, и, хотя в печи горел огонь, ему не удавалось отогнать зимний холод от крошащихся барочных карнизов и полинявших стен.

В одной комнате, под опирающейся на балки высокой крышей, Хорст хранил библиотеку отца, «национал-социалистический отдел» семейной истории. Он предложил мне оглядеться там. Я наугад выбрал книгу с плотно забитой полки. На первой странице мелким, изящным готическим шрифтом – посвящение группенфюреру СС доктору Отто Вехтеру «с наилучшими пожеланиями в день рождения». Темно-синяя, слегка смазанная подпись, беспощадно уличающая: «Г. Гиммлер. 8 июля 1944».

Мое потрясение при виде подписи усугублялось контекстом: эта книга была не музейным артефактом, а семейной реликвией, отец Хорста хранил ее как награду за верную службу. Книга устанавливала прямую связь между семьей Хорста и нацистским руководством Германии. (В следующий раз я наткнулся на «Mein Kampf», подарок матери Хорста его отцу в период ухаживания. «Я не знал, что она сохранилась», – с явным удовольствием заметил Хорст.)

В своем кабинете Хорст держал несколько семейных альбомов и с равным спокойствием перелистывал и страницы с обычной семейной рутиной – дети с бабушками и дедушками, лыжные походы и лодочные прогулки, дни рождения, – и другие, попадавшиеся среди этой обыденности: август 1931 года, неизвестный человек вырезает на стене свастику; недатированная фотография мужчины, который выходит из здания навстречу вскинутым в нацистском приветствии рукам, подпись: д-р Геббельс; трое мужчин разговаривают на крытом железнодорожном дворе, фотография мечена инициалами А. Г. Я присмотрелся: в центре Гитлер, рядом с ним фотограф Генрих Гофман, тот самый, который познакомил Гитлера с Евой Браун. Третьего человека я не узнал. «Это, вероятно, Бальдур фон Ширах, это не мой отец», – прокомментировал Хорст. Я не был уверен, что он прав.

Снова перевернул страницу: Вена, август 1938 года. Вехтер в мундире за своим рабочим столом в замке Хофбург, задумчивый, изучает документы. На странице проставлена дата: 9 ноября 1938 года. Через несколько часов – Хрустальная ночь.

Еще одна страница: Польша, конец 1939-го или начало 1940-го, фотографии сожженных зданий, беженцы. В центре страницы – маленький квадратный снимок, толпа встревоженных людей. Видимо, действие происходит в гетто. Малапарте повествовал о том, как жена Вехтера, Шарлотта, хвалила стену краковского гетто – восточный дизайн «изящных изгибов и элегантных фортов», утверждая, что это место отведено евреям для их удобства и спокойствия. Позже я установил, что на этом снимке – Варшавское гетто, около дома 35 на улице Новолипки, рядом с проулком, ведущим на Рыночную площадь.

В этой группе я заметил мальчика и старуху, тепло одетых (день морозный), старуха и голову обмотала платком. На ее руке – белая повязка, опознавательный знак еврейки. Мальчик стоит в нескольких шагах позади, в самом центре снимка, смотрит прямо в камеру, на фотографа – которым, скорее всего, была жена Вехтера. Очередной визит в гетто, подобный описанному Малапарте. Эта женщина училась в Вене у архитектора Йозефа Хоффмана и знала толк в линиях стен.

И другие значимые снимки обнаружились в семейных альбомах. Вехтеры с Гансом Франком. Вехтер со своей дивизией ваффен-СС «Галичина». Вехтер с Гиммлером в Лемберге. Эти фотографии помещали Отто Вехтера в средоточие немецких акций; они – свидетельства международных преступлений, совершаемых с невиданным размахом. Невозможно было закрывать глаза на смысл этих улик, хотя Хорст и не желал этого признавать.

А. Г. с Генрихом Гофманом и неизвестным мужчиной (из альбома Отто Вехтера). Около 1932

Хорст, как и Никлас, родился в 1939 году и плохо помнил отца, который часто уезжал. Он старался примириться с памятью Отто, и его отношение к отцу – политическому руководителю, осужденному за военные преступления польским правительством в изгнании, – отличалось от позиции Никласа. Он изо всех сил пытался хоть как-то оправдать отца.

– Я должен найти в своем отце что-то хорошее, – признался он мне в одном из первых разговоров. Сын возложил на себя миссию реабилитировать отца вопреки грузу фактов. Наш осторожный разговор постепенно стал ровнее.

– Мой отец был хорошим человеком, либералом, он старался как мог. – Хорст упорно цеплялся за свою веру. – На его месте другие были бы хуже.

Он вручил мне подробный биографический очерк о своем отце со множеством примечаний. Я сказал, что внимательно это изучу.

– Разумеется, – поспешно ответил Хорст. – И возвращайтесь тогда.

103

Посреди массовых убийств и тревог насчет своего брака у Франка нашлось время осуществить еще одну блестящую идею: он предложил знаменитому издательству «Бедекер» составить путеводитель по генерал-губернаторству для поощрения туризма. В октябре 1942 года Франк написал краткое предисловие, которое я прочел в книге, купленной у берлинского букиниста{446}. Том в знакомом красном переплете содержал большую раскладывающуюся карту, на которой голубой линией были обведены границы владений Франка. Внутри этих границ на востоке располагался Лемберг, на западе – Краков, на севере – Варшава. В этих границах находились лагеря Треблинка, Белжец, Майданек и Собибор. «Для въезжающих в Рейх с востока, – писал в предисловии Франк, – генерал-губернаторство становится первым впечатлением от устройства земель, наконец-то напоминающих родину». А для тех, кто прибывает с запада, выезжает за пределы Рейха, эти земли станут «первым приветствием восточного мира».

Уличная сцена в варшавском гетто (из альбома Отто Вехтера). Около 1940

Карл Бедекер добавил несколько слов личной благодарности Франку, вдохновившему издательство пополнить коллекцию путеводителей этим томом. Над книгой работал Оскар Штайнгейль, при личной поддержке генерал-губернатора объездивший этот край осенью 1942 года.

Что господин Штайнгейль видел, путешествуя на поезде и на автомобиле, но предпочел оставить за пределами книги? Бедекер выражал надежду, что книга «внушает ощущение огромной организаторской и строительной работы», осуществленной Франком «за последние три с половиной года в трудных военных условиях». Гость генерал-губернаторства мог порадоваться существенным усовершенствованиям, вся провинция и каждый город «приобрели новый облик», на первый план вновь вышли немецкая архитектура и культура. Карты и планы городов модернизированы, названия германизированы – всё в соответствии с указами Франка. Из путеводителя читатель мог узнать, что площадь генерал-губернаторства составляет 142 000 квадратных километров (37 % прежней территории Польши), и в нем проживает 18 миллионов человек (72 % поляки, 17 % украинцы («русины») и 0,7 % немцы). Миллион или более евреев были уничтожены («свободен от евреев», стояла пометка на больших и малых городах). Внимательный читатель мог бы заметить допущенную авторами оплошность: упоминание о прежнем еврейском населении Варшавы (400 000 человек), к концу 1942 года исчезнувшем.

Лембергу в путеводителе уделено восемь страниц (и еще на двух страницах карта){447}. Жолква довольствуется одной страницей, хотя этот город «достоин осмотра» благодаря его германскому наследию, сохранившемуся с XVII века. Рингплац (Рыночная площадь) имеет «типично немецкие черты»; в барочной доминиканской церкви 1655 года и другой католической церкви, перестроенной в 1677 году, имеются картины немецкого художника. Поблизости – что опять-таки ободряет туриста из Германии – имеются немецкие поселения. Единственное культовое здание, не упомянутое в Бедекере, – синагога Жолквы, тоже XVII века: в июне 1941 года она была сожжена. Не заходит речь и о евреях Жолквы, о гетто, где они всё еще жили на тот момент, когда путеводитель был опубликован. Через полгода после публикации путеводителя почти все они были мертвы.

В книге не найти и намека на то, как использовались «густо поросшие лесом» районы вокруг Жолквы, на множество концентрационных лагерей, распределенных по землям Франка. Издатели кратко упоминают станцию Белжец, откуда удобно добираться в другие районы Галиции, и совсем уж мимоходом – городишко Аушвиц на рейхсштрассе № 391, то есть на главном шоссе между Варшавой и Краковом{448}.

104

Выход путеводителя совпал с иного рода публикацией – в «Нью-Йорк таймс» под заголовком «Польша обвиняет десятерых в убийстве 400 000 человек»{449}. Автор статьи выделил «адскую десятку», как он выразился, высшее руководство генерал-губернаторства, людей, которых польское правительство в изгнании объявило военными преступниками. Номером первым оказался Франк, которому предъявлялось обвинение в казни 200 000 поляков, депортации еще сотен тысяч в Германию и создании гетто. Отто Вехтер шел номером 7, с неверным инициалом Й. Должность его была обозначена как «губернатор Кракова» (этот город он покинул в марте 1942 года, когда его перевели в Лемберг). Вехтер, как сказано в статье, специализировался на «уничтожении польской интеллигенции».

Я послал копию статьи Хорсту Вехтеру, который просил меня делиться любыми материалами о деятельности его отца в Польше. Получив статью, он первым делом указал на ошибки. Автор, вслед за поляками, считал всех заместителей Франка преступниками «без разбора», сокрушался Хорст. Он пригласил меня вернуться в Хагенберг, на этот раз без Никласа, и привезти с собой фотографа. Мы обсудили события в Лемберге в августе 1942 года. Одно свидетельство принадлежало охотнику на нацистских преступников Симону Визенталю, видевшему Вехтера в лембергском гетто в первой половине 1942 года и утверждавшему, что губернатор «лично распоряжался» акцией, в ходе которой Симон был разлучен с матерью (мать была отправлена в лагерь смерти 15 августа 1942 года){450}. Хорст отнесся к показаниям Визенталя скептически: дескать, его отца даже не было в Лемберге в тот день. Позднее я обнаружил фотографию Вехтера с Франком в Вавельском замке, снятую 16 августа, на следующий день после того, как Визенталь, по его словам, видел Вехтера в Лембергском гетто{451}.

Отголоски тех событий всё еще слышались – много лет спустя и далеко от Лемберга. Я рассказал Хорсту о приговоре, вынесенном американским федеральным судом в марте 2007 года: жителя Мичигана Джона Калимона лишили американского гражданства. Судья установил, что Калимон служил в украинской полиции и участвовал в «Большой акции» (Die Große Aktion) в августе 1942 года, был непосредственно причастен к убийству евреев{452}. Принимая решение, судья опирался на экспертизу, подготовленную немецким историком Дитером Полем{453}, который в своем заключении неоднократно упоминает Вехтера. Благодаря профессору Полу я обнаружил в архиве Министерства юстиции в Вашингтоне еще несколько документов, три из которых напрямую связывают Вехтера с событиями 1942 года. Я показал их Хорсту, как он и просил.

Франк (впереди) и Вехтер (четвертый слева). Вавельский замок, Краков. 16 августа 1942

Первый документ: запись о встрече, прошедшей в Лемберге в январе 1942 года как раз перед приездом Вехтера. Запись озаглавлена «Депортация евреев из Лемберга»{454}. Речь шла о путешествии в один конец – в Белжец, в газовые камеры. «По возможности следует избегать термина “переселение”», – рекомендовал документ, чувствительный к оттенкам языка и истины. Вехтер не мог не знать о судьбе этих евреев.

Второй документ – приказ, подписанный в марте 1942 года Вехтером: запрет принимать на работу евреев по всей Галиции{455}. Приказ был опубликован за два дня до первой операции в гетто (15 марта) и вступил в силу на следующий день после отправки евреев в Белжец (1 апреля). Этим распоряжением большинство работающих евреев лишались последней связи с внешним, нееврейским миром. Лемкин рассматривал эту меру как неизбежный шаг перед геноцидом.

И если первые два документа навлекали на Вехтера серьезные подозрения, то третий был убийственен{456}. Это был короткий отчет Генриха Гиммлера Вильгельму Штуккарту, рейхсминистру внутренних дел. Датированный 25 августа отчет был направлен в Берлин, когда «Большая акция» уже шла полным ходом. «Я только что побывал в Лемберге, – писал Гиммлер Штуккарту, – и имел откровенный разговор с губернатором, бригадефюрером СС доктором Вехтером. Я прямо спросил его, хочет ли он вернуться в Вену, потому что я считал неправильным оставить этот вопрос незаданным, пока я там. Вехтер не хочет возвращаться в Вену».

Откровенный разговор, предложение уехать, сменить карьеру, выбраться. Вехтер отказался от этого предложения и сам предпочел остаться, не желая портить продвижение по службе. Он сделал этот выбор, прекрасно зная о Die Große Aktion, это подтверждается письмом, которое показал мне Хорст. 16 августа его отец писал жене, что со времени ее отъезда «во Львове пришлось многое сделать… заняться урожаем, предоставить рабочих (уже 250 000 из округа!), а также разворачивается Die Große Aktion против евреев».

Гиммлер же свое письмо заканчивает размышлением: «Остается посмотреть, как Вехтер будет вести себя в качестве губернатора Галиции после нашего разговора».

Очевидно, поведение губернатора вполне удовлетворило Гиммлера, и Вехтер оставался на этой должности в Лемберге еще два года. Он сыграл свою роль в Die Große Aktion в августе 1942 года в качестве гражданского руководителя города и области.

Письмо Гиммлера не оставляло сомнений. Когда я предъявил его Хорсту, он уставился на бумажный лист, и лицо его окаменело. Что бы он спросил сейчас у отца, если бы имел такую возможность?

– Не знаю, – пробормотал Хорст. – Это так все нелегко. Наверное, я бы ни о чем не стал его спрашивать.

Повисло молчание. Хорст прервал его очередным оправданием: отец не справился с ситуацией, с огромных масштабов катастрофой, которую не в его силах было предотвратить. На него обрушились срочные приказы. Нет, сказал я, не все тут было неизбежным: он мог не подписывать эти распоряжения, он мог вовсе не брать на себя надзор за «Акцией». Он мог уволиться.

За моим ответом вновь последовало долгое молчание, лишь снег почти беззвучно сыпал да потрескивали дрова в очаге. Неужели и такой документ не побудит Хорста осудить отца? Что говорит в нем – сыновья любовь или нечто иное?

– Не могу сказать, чтобы я любил отца, – отозвался наконец Хорст. – Я люблю деда.

Он оглянулся на портрет старика в военной форме, который висел над его постелью.

– Но у меня есть своего рода ответственность перед отцом – выяснить, что произошло на самом деле, сказать правду и сделать для него то, что смогу, – принялся рассуждать он. – Я обязан найти какой-то позитивный аспект.

Он ухитрялся как-то проводить границу между своим отцом и системой, между человеком и группой, которую тот возглавлял.

– Я понимаю, что система вся была преступна, и он был ее частью, но не считаю его преступником. Он не действовал как преступник.

Мог ли его отец уехать из Лемберга, не принимать участия в тех акциях, что происходили под надзором губернатора и его администрации?

– Невозможно выскочить из системы, – прошептал Хорст.

Сохранившиеся в Министерстве юстиции США документы утверждали обратное. Но Хорст ухитрялся фильтровать материал, характеризуя его всего лишь как «печальный» или «трагический».

Принять такую реакцию нелегко, но я ощущал печаль, а не гнев. И все же: отказываясь осуждать отца, не продолжал ли он тем самым его злое дело?

– Нет!

Приветливый, дружественный, разговорчивый Хорст тут не смог выдавить из себя ничего более. Осудить отца он отказывался. Во всем виноваты Франк и его администрация, СС, Гиммлер. Все члены этой группы виноваты, кроме Отто.

Наконец Хорст сказал:

– Вы правы: он полностью принадлежал системе.

Короткая пауза.

– Косвенно он несет ответственность за все, что произошло в Лемберге.

– Косвенно?

Хорст надолго замолчал. Его глаза увлажнились.

«Уж не плачет ли он?» – подумал я.

105

У Франка статья в «Нью-Йорк таймс», называвшая его военным преступником, вызвала гордость. В начале 1943 года он заявил на официальной встрече: «Имею честь быть преступником номер 1»{457}. Эти слова он без смущения занес в дневник. Даже когда ход войны обернулся не в пользу немцев, Франк продолжал верить, что Третий рейх простоит тысячу лет и нет необходимости хоть как-то сдерживаться в своем поведении по отношению к полякам и евреям или следить за своими высказываниями. «От них следует избавиться, – сказал он своему кабинету. – Я буду принципиально вести все касающиеся евреев дела с расчетом на то, что евреи вскоре исчезнут»{458}.

«Исчезнут». Это слово собравшиеся приветствовали аплодисментами, поощряя Франка зайти еще дальше – он ведь никогда не умел вовремя остановиться. Евреев следует устранять всюду, где они обнаружатся, продолжал он, всюду, где предоставляется такая возможность. Только так можно сохранить единство и цельность Рейха. Как именно собирается действовать его правительство? «Мы не можем расстрелять три с половиной миллиона евреев; мы не можем извести их ядом, – пояснил генерал-губернатор, – но мы можем принять необходимые меры, которые так или иначе приведут к их успешному истреблению». Эти фразы тоже записаны в его дневнике.

2 августа Франк устроил прием в Вавельском замке. Для членов партии это была возможность «сверить часы». На Восточном фронте особых успехов не было, но во всем остальном наблюдался прогресс. В марте Краковское гетто было очищено за два дня под эффективным руководством унтерштурмфюрера СС Амона Гёта{459} (британский актер Рэйф Файнс сыграет его в «Списке Шиндлера»): Франк заявил, что ему надоело любоваться этими развалинами из окон замка. В мае после восстания было сокрушено Варшавское гетто, заключительным актом стало разрушение Большой синагоги. Это осуществил группенфюрер СС Юрген Штрооп, который с гордостью изложил все детали акции в рапорте Франку{460}. Население Варшавы сократилось на миллион, и Франк выражал надежду, что в этом смысле удастся «продвинуться далее», если «полностью уничтожить» гетто.

Но ход войны переломился. Муссолини был низложен и арестован по приказу итальянского короля, а польские интеллигенты всё громче говорили о злодеяниях в Аушвице и Майданеке. Франк надеялся, что обнаружение трупов тысяч польских офицеров в массовых захоронениях Катыни, а также польских интеллигентов, убитых Советами в 1940 году, поспособствует улучшению отношений между немцами и поляками. Но так не случилось. Поляки сопоставляют Катынь с «повальной смертностью в немецких концлагерях», с неудовольствием записывает Франк, а также с «расстрелами мужчин, женщин и даже детей и стариков в виде коллективного наказания»{461}.

Прием в Вавеле стал для Франка отдушиной, и в тот ясный августовский день в дневнике появляется сформулированная ясно и кратко окончательная линия фронта: «По одну сторону свастика, по другую – евреи». Франк отчитывается о достигнутом на его территории прогрессе: «начав с 3 500 000 евреев», он добился того, чтобы осталось лишь «несколько рабочих групп». Что случилось с остальными? «Остальные, скажем так, эмигрировали»{462}. Франк сознавал свою роль и ответственность. «Мы все соучастники», – безоглядно пишет он{463}.

У него, видимо, наладились отношения с Гитлером и Гиммлером. Фюрер предложил Франку новое назначение – без капли иронии – президентом международного центра правовых исследований. Генерал-губернаторство он надежно закрепил за собой, у него была работа, были друзья, в браке наступило перемирие, но и Лилли Грау неподалеку, а еще музыка, новое сочинение, посвященное ему Рихардом Штраусом в благодарность за услугу: Франк заступился за личного шофера композитора и не позволил отправить его на Восточный фронт:

Кто этот гость, изящный этот франт?

Наш друг и губернатор славный Франк.

Слова песенки я нашел{464}, а вот ноты – нет. «Пропали», – ответили мне. Должно быть, кто-то позаботился о репутации Штрауса.

Франк ценил музыку и окружал себя произведениями искусства. На посту генерал-губернатора он бескорыстно принимал на баланс сокровища польской культуры, издавал декреты о конфискации знаменитых работ «ради их сохранности»: таким образом они становились частью культурного наследия Германии. Все делалось довольно примитивно. Что-то отправлялось в Германию, например, 31 рисунок Дюрера из собрания Любомирского в Лемберге – лично Герингу{465}. Что-то оседало в Вавельском замке и в личных апартаментах Франка. По его поручению был составлен и красиво переплетен каталог, перечисляющий все значительные произведения искусства, отнятые «в профилактических целях» у владельцев в первые шесть месяцев германского правления. Огромный и разнообразный перечень ценных, уникальных вещей: картины немецких, итальянских, голландских, французских и испанских мастеров; богато иллюстрированные книги; индийские и персидские гравюры и миниатюры; знаменитый деревянный алтарь работы Вита Ствоша[19] был по приказу Франка извлечен из Мариацкого собора в Кракове и отправлен в Германию; из музеев Кракова и Варшавы, из соборов, монастырей, университетов, библиотек и частных коллекций изымались золотые и серебряные изделия, старинный хрусталь, фарфор, даже стекло; гобелены и средневековое оружие, редкие монеты и медали.

Кое-какие лучшие образцы попадали в покои генерал-губернатора. Не все разделяли его вкус. Никлас редко входил в кабинет отца и примыкающие помещения, но запомнил особенно «уродскую картину», женщину «с повязкой на голове», волосы у нее были гладко расчесаны на прямой пробор. Франк имел обыкновение указывать сыну на этот портрет и советовал брать его за образец. «Вот так тебе следует причесываться». На руках у женщины сидел маленький белый зверек, похожий на крысу. Она рассеянно ласкала его, глядя не на зверька, а куда-то в пустоту. «Сделай такой же пробор», – слышал Никлас от отца. Это была картина Леонардо да Винчи, портрет Чечилии Галлерани – «Дама с горностаем»{466}. В последний раз Никлас видел ее летом 1944 года.

Леонардо да Винчи. «Дама с горностаем»

106

Никлас рассказал мне эту историю в те дни, когда Чечилия Галлерани отправилась в Лондон на выставку главных шедевров Леонардо да Винчи в Национальной галерее. Серым декабрьским утром я пошел знакомиться с ней – знаменитой красавицей, любовницей Лодовико Сфорцы, герцога Милана, которому она родила сына. Позировала для портрета она примерно в 1490 году (горностай выбран как символ целомудрия). В 1800 году картина попала в собрание княгини Чарторыйской, которая жила в отошедшей к России части Польши. С 1876 года она была передана музею Чарторыйских в Кракове. Там она провисела 63 года (с небольшим перерывом на Первую мировую войну, когда портрет отсылали в Дрезден), пока Франк не присвоил ее. Загипнотизированный красотой и символикой дамы с горностаем, он продержал ее у себя почти пять лет.

Никлас вспоминал картину и с ужасом, и с улыбкой. Пока он был маленьким, он пугался похожего на крысу зверька и противился указаниям отца носить волосы на прямой пробор, как Чечилия. Его старший брат Норман тоже хорошо помнил эту картину – правда, висевшей в другой комнате замка, – и для Никласа она была «одним из немногих теплых моментов в памяти», как и тот момент, когда отец плюхнул ему на нос немного пены для бритья.

В первый мой визит в Вавель кураторы как раз готовились к возвращению Чечилии Галлерани. После экскурсии по личным апартаментам Франка глава отдела фотографий отвела меня в свой кабинет и показала большой плоский ящик, обитый выцветшим бархатом. На ящике была надпись «Замок в Кракове», внутри он был устлан тонким и мятым красным бархатом.

– Наци ее забыли, когда бежали отсюда. Мы нашли ее в подвале.

Внутри на большой открытке – поздравление: «Господину генерал-губернатору рейхсминистру доктору Франку по случаю дня рождения 23 мая 1944 года от канцелярии суда с благодарностью». Восемь подписей верных слуг, которые заказали этот набор черно-белых фотографий, словно и не замечая неуклонного приближения советской армии. На снимках – роскошь Вавельского замка, убранство комнат, хранящиеся тут артефакты, и в их числе черно-белая «Дама с горностаем», окруженная красно-бело-черной символикой нацистской эры.

107

Снова в Вавель я приехал вместе с Никласом. К тому времени вернулась и Чечилия Галлерани. Директор музея и владельцы картины разрешили нам провести с ней некоторое время наедине – рано утром, до открытия музея. Семьдесят лет прошло с тех пор, как Никлас в последний раз стоял перед ней. И теперь он вновь почувствовал себя ребенком перед мощью этой картины.

В тот же вечер мы вместе ужинали в ресторане в краковском Старом городе. Мы говорили о работе писателя, о словах и о времени, об ответственности. Под конец нашего ужина из-за соседнего столика поднялась компания из трех человек. Проходя мимо нас, пожилая женщина сказала:

– Мы невольно слышали часть вашего разговора. Кажется, вы пишете интересную книгу.

Мы разговорились, они присели за наш стол – мать, дочь и муж дочери.

Мать была ученой женщиной – спокойной, достойной, профессором химии из Бразилии. Она вернулась в город, где родилась и откуда бежала в 1939 году – еврейская девочка десяти лет. Этот визит дался ей нелегко. Много ли она расслышала из нашего разговора? – прикинул я. Оказалось, далеко не все.

Дочь родилась в Бразилии, через много лет после войны. Она рассуждала более жестко, чем мать.

Никлас Франк и Чечилия. 2014

– Мне нравится Краков, – сказала она, – но я никогда не забуду, что натворили немцы. Я даже разговаривать с немцами не хочу.

Мы с Никласом переглянулись. Мать тоже посмотрела на Никласа и спросила:

– Вы еврей из Израиля?

Никлас тут же выпалил:

– Наоборот! Я немец, я сын Ганса Франка, генерал-губернатора Польши.

Повисло молчание.

Потом Никлас вскочил и выбежал из ресторана.

Спустя какое-то время мне удалось его найти.

– Они имеют право так категорически судить, – сказал он. – Мне стыдно за все то зло, которое немцы причинили им – этой матери, их семье.

Я постарался его утешить.

108

Год 1944-й был для отца Никласа нелегким. Несколько раз на его жизнь совершались покушения, в том числе одно – когда он ехал на поезде из Кракова в Лемберг. Летом союзники освободили Париж, немцы отступали на западе и на востоке, вглубь прежних своих территорий.

Особенно тревожили известия с востока и скорость продвижения Красной армии. И все же Франк находил время «позаботиться» о евреях, еще остававшихся на вверенных ему землях: их было уже не более ста тысяч. Надо с ними покончить, заявил он на краковской встрече членов партии. «Расу следует искоренить»{467}.

Через два дня после этой речи (произнесенной в начале весны) советские войска перешли границу генерал-губернаторства и стремительно приближались к Кракову и Вавельскому замку. В мае Франк праздновал день рождения, ему исполнилось сорок четыре года. Преданные коллеги преподнесли подарок: пятьдесят фотографий в обтянутом бархатом ларце, в том числе и фотографию «Дамы с горностаем».

11 июля польское сопротивление совершило дерзкое убийство главы немецкой полиции в Кракове. Франк в ответ казнил польских пленных{468}. 27 июля Лемберг пал, в него вошла Красная армия{469}. Вехтер бежал в Югославию, а племянница Лаутерпахта Инка Гельбард вновь могла безопасно ходить по улицам. Была освобождена и Жолква, и Клара Крамер вышла из укрытия под полом, где провела почти два года. 1 августа началось Варшавское восстание{470}. Однако Франк и не думал о поражении – он принимал новые меры, еще более жесткие, чем прежние.

В сентябре он озаботился находящимися в генерал-губернаторстве концентрационными лагерями. Его дневник отражает разговор с Йозефом Бюлером о лагере Майданек – впервые в дневнике появляется упоминание об одном из подобных мест смерти{471}. За два месяца до того, освободив лагерь, советские власти подготовили документальный фильм о той чудовищной ситуации, которую они застали в лагере, о мучениях, через которые прошли полторы тысячи уцелевших узников.

109

Когда советские войска приблизились к Кракову, Франк надумал, спасаясь бегством, увезти с собой портрет Чечилии Галлерани. В начале 1945 года, когда советские войска подошли к городу так близко, что стала слышна артиллерийская канонада, Франк распорядился подготовить «Даму с горностаем» к переезду в Баварию.

В эти последние недели правления Франк завершал свои дела. Он написал два эссе: «О справедливости» и «Дирижер оркестра». Он ухитрился побывать напоследок в Краковской опере на «Орфее и Эвридике». Смотрел кино, в том числе «Семь лет несчастий» (Seven Years of Bad Luck) с Гансом Мозером, знаменитым австрийским актером, некогда сыгравшим заглавную роль в киноверсии «Города без евреев»{472}. Каким блистательным выглядело тогда будущее! Впрочем, Франк забыл одно обстоятельство: Мозер отказался разводиться с женой-еврейкой Бланкой Хиршлер и настоял на своем.

Отъезд был назначен на 17 января 1945 года. Небо над Краковом было пронзительно-голубым, ни облачка, город купался в солнечном свете. Франк выехал из Вавельского замка в 13:25 в черном мерседесе (с номером EAST 23), вел машину его личный шофер герр Шампер. В сопровождающих машинах ехали ближайшие сподвижники Франка, также он прихватил с собой по меньшей мере тридцать восемь томов дневника, который вел ежедневно еще со времен жизни в Баварии, и «Даму с горностаем» – это была превентивная мера, заявит потом Франк, «чтобы ее не похитили в мое отсутствие».

Кортеж мчался на северо-запад, в Оппельн, оттуда в замок Зейхау (Сихув), где Франк несколько дней отдохнул у старого знакомого, графа фон Рихтхофена. Большая часть произведений искусства уже была отправлена туда. Бригитта и почти все дети, включая Никласа, вернулись в Шоберхоф. Через четыре дня после отъезда из Вавеля Франк и стенографы Мор и Фенске, добросовестно писавшие под его диктовку дневник, начиная с октября 1939 года, уничтожили прихваченные с собой из Вавеля официальные документы, но дневники не тронули, сохранив свидетельство о достижениях Франка.

Теперь они повернули на юго-восток, в Агнетендорф (ныне Ягнёнткув, район Еленя-Гуры), в гости к еще одному другу Франка, нобелевскому лауреату Герхарту Гауптману. Выпив чаю с этим пронацистским писателем, Франк двинулся дальше, в Бад-Айблинг, повидаться с Лилли Грау – он так нуждался в любви. А от Бад-Айблинга совсем недалеко до Нойхауза-ам-Шлирзее, родового гнезда Франка{473}.

2 февраля Франк учредил администрацию генерал-губернаторства в изгнании, цепляясь за иллюзию власти. Его новый офис располагался в доме номер 12 по Йозефталерштрассе, в бывшем кафе «Бергфриден»{474}. Там он просидел почти три месяца, издавая указы и притворяясь, будто власть все еще в его руках. Время от времени он навещал в Шоберхофе Бригитту и детей, но проводил время также с Лилли в Бад-Айблинге (по словам Никласа, она хранила верность возлюбленному еще много лет, до конца своей жизни, а после смерти на тумбочке у ее кровати нашли фотографию Франка). В апреле умер президент Рузвельт, и его место занял вице-президент Гарри Трумэн. Прошло еще три недели, и немецкое радио сообщило о смерти фюрера.

Так наступил конец войны и нацистского Рейха. В среду 2 мая Франк увидел, как американские танки продвигаются к Шлирзее. Через два дня, в пятницу 4 мая, он на прощание подарил Бригитте пачку наличных общей суммой в 50 тысяч рейхсмарок{475}. Брат Никласа Норман, присутствовавший при прощании родителей, заметил, что супруги обошлись без поцелуев или каких-либо нежных слов. По мере того как власть ускользала от Франка, им все более овладевал страх перед Бригиттой. Никлас считал, что Бригитта по крайней мере отчасти разделяет с его отцом ответственность: она поощряла мужа, извлекала всевозможные преимущества из его положения и летом 1942 года отказала ему в разводе.

– Если бы моя мать сказала: «Франк, не лезь в это, я тебе запрещаю», – он бы ее послушался.

Это прозвучало как объяснение, а не попытка оправдания.

У Никласа была своя версия этой мощной власти Бригитты над мужем – вопреки его жестокому с ней обращению.

– Он проявлял жестокость, чтобы скрыть свой секрет: гомосексуальные наклонности, – сказал мне Никлас.

Откуда ему это было известно? Из писем отца и дневника матери. «Вновь и вновь моему Гансу приходилось вести отчаянную борьбу, – поверяла дневнику свои горести Бригитта, – чтобы освободиться от юношеских связей с мужчинами». Речь шла о том времени, когда Франк жил в Италии. И этот же самый человек в 1935 году приветствовал появление статьи 175а в Уголовном кодексе Рейха – запрет гомосексуальных отношений{476}. Такие отношения «выражают склонность, противопоставляемую нормальному национальному сообществу», заявлял Франк, и их следует карать беспощадно, «иначе погибнет вся раса».

– Думаю, он сам был Lustknabe, то есть гей, – сказал Никлас.

Распрощавшись с Бригиттой, бывший генерал-губернатор вернулся в свою псевдоканцелярию. Он сидел в парадном зале старого кафе, и при нем до конца трое верных: адъютант, шофер и секретарь. Они пили жидкий кофе.

У входа в кафе притормозил армейский джип{477}. Водитель заглушил двигатель. Из джипа выпрыгнул лейтенант Седьмой армии США Уолтер Стейн, огляделся по сторонам и направился в кафе. Вошел, осмотрел помещение и спросил, кто тут Ганс Франк.

– Это я, – ответил рейхсминистр и бывший генерал-губернатор оккупированной Польши.

– Поедете со мной. Вы арестованы.

Стейн усадил Франка на заднее сиденье джипа. Дневники его разместились на переднем сиденье, и джип тронулся с места. Потом Стейн вернулся на Йозефталерштрассе и забрал пленку с фильмом: эта пленка многие годы хранилась в семье Стейна, а спустя десятилетия вернулась к Никласу. Никлас показал мне эти кадры: Франк ласкает собаку, проезжают поезда, визит в краковское гетто, девочка в красном платье.

«Дама с горностаем» еще побыла в Шоберхофе, откуда ее забрали спустя несколько недель вместе с двумя работами Рембрандта. Еще одна картина – «Портрет молодого человека» Рафаэля – исчезла. Одна из самых знаменитых в мире пропавших картин. Никлас считал, что Бригитта могла обменять ее у местного крестьянина на молоко и яйца.

– Висит где-нибудь в Баварии над камином, – подмигнул он мне.

110

В июне имя Франка появилось в списке предполагаемых ответчиков на суде над немецкими руководителями высшего уровня{478}. Включение в этот список «палача Варшавы», как стали его называть{479}, было одобрено Робертом Джексоном с подачи польского правительства в изгнании. Франка перевели в тюрьму под Мисбахом, разгромленным американскими солдатами, которым выпало освобождать Дахау. Он попытался покончить с собой: сначала перерезал вены на левом запястье, потом ржавым гвоздем проткнул горло. Потерпел неудачу и был переведен в Мондорф-ле-Бен, курортный город в Люксембурге. Франка разместили в реквизированном отеле «Палас» вместе с другими нацистскими руководителями. Начались допросы{480}.

Одним из тех, кто наведался в отель, был американский экономист Джон Кеннет Гэлбрейт, откомандированный военным министерством США. Он написал об отеле «Палас» статью, опубликованную журналом «Лайф» (а рядом – реклама витамина В в капсулах с немыслимо гламурной Дороти Ламур). Компания Франка, которая в основном прогуливалась по веранде отеля и любовалась видами, на Гэлбрейта особого впечатления не произвела. Он присматривался к особенностям каждого заключенного: отметил привычку Юлиуса Штрейхера, создателя газеты «Дер Штюрмер», время от времени прерывать прогулку и, повернувшись к ограждению, «замирать по стойке смирно, выбросив руку в нацистском приветствии». Роберт Лей, глава Немецкого рабочего фронта, смахивал на «бродягу с Бауэри»; Герман Геринг производил впечатление «не слишком умного негодяя»{481}.

В этой выдающейся компании Франк, растерзанный, сбитый с толку, часами рыдал или молился. В начале августа его допрашивал американский офицер. Ответы Франка выдают растерянность, он слабо пытается увернуться от надвигающейся расплаты. В первый период плена Франк старался приуменьшить свою роль. Его положение в Кракове было «невероятно сложным», заявил он следователю. Эсэсовцы наделялись «особыми полномочиями», и это они совершали все «ужасные злодейства»{482}. Они, а не генерал-губернатор, подавляли польское сопротивление и расправлялись с евреями. Но при этом он невольно выдавал свою осведомленность – когда твердил, будто «неустанно боролся», дабы избежать «худшего». То и дело, отвечая, он принимался плакать.

Франк сообщил, что никогда не играл активной роли в политике, занимался только юридическими вопросами (словно это могло служить ему оправданием) и что он лишился благосклонности Гитлера после тех четырех больших речей в немецких университетах. Он отрицал свою осведомленность о концлагерях в Польше, даже на территории, находившейся под его контролем. Он, мол, узнал о них из газет, уже после прихода советской армии. Аушвиц? Это за пределами его зоны ответственности. Дневники снимут с него все обвинения, для того он их и берег. «Если мои дневники передадут Джексону, я смогу доказать, что боролся в Польше за справедливость и соблюдение закона».

Так кто же виновен? «Руководство Германии». СС. «Клика» Гиммлера и Бормана. Немецкий народ невиновен. А поляки? «Это храбрые люди, славные люди». Где картины, которые он вывез в Германию? Он «сохранил их для польского народа».

Ощущает ли он ответственность? Да, его «мучит совесть», потому что ему не хватило духу убить Гитлера. Фюрер боялся его, заявил Франк следователю, потому что он «человек, одержимый страстью Матфея». Так я наткнулся на первое из неоднократных у Франка упоминаний о главной фигуре оратории Иоганна Себастьяна Баха, где центральные темы – страдание и утешение, прощение и милосердие. Эта реплика напомнила мне о том, что Франк был несомненно культурным человеком, начитанным, знатоком классической музыки, он общался с крупными писателями и композиторами.

12 августа 1945 года Франка перевели в камеру 14 при Дворце правосудия в Нюрнберге, позади судебного зала. В конце месяца обвинители составили список из 24 «военных преступников», которые должны были предстать перед Международным трибуналом{483}. Имя Франка значилось одним из первых.

Несколько дней спустя его снова допросили в присутствии двадцатилетнего военного переводчика{484}. Ныне Зигфрид Рэмлер, служивший тогда в американской армии, живет на Гавайях и плохо помнит, какие вопросы были заданы, однако самого Франка он запомнил.

– У него был сильный, пронзительный взгляд, – сказал мне Зигфрид, – и он все время смотрел прямо мне в глаза.

Франк показался ему человеком «интересным, производящим впечатление», культурным, владеющим речью, человеком с «ясным умом», но «одержимым фанатизмом», готовым «признать коллективную вину, но не свою собственную». То есть групповая ответственность вместо индивидуальной?

– Да. Всё, что он совершил, он творил в здравом уме, – уточнил Рэмлер. – Он знал, что причинил зло, это я видел.

18 октября, вскоре после того, как Лемкин завершил работу по формулировке обвинения и готовился к возвращению в Вашингтон, Франку были предъявлены официальные обвинения. Обстоятельства изменились за десятилетие с тех пор, как Франк летом 1935 года гневно выступал против самой идеи международного уголовного суда. Теперь такой суд стал реальностью, а он – узником этой реальности, и одним из восьми судей, кому предстояло произнести над ним приговор, оказался тот самый профессор Анри Доннедье де Вабр, человек с моржовыми усами, который обращался к его Академии немецкого права в 1935 году, с кем он вместе ужинал.

Это старое знакомство беспокоило советские власти, как и внезапно пробудившаяся во Франке религиозность: в конце октября, в пустой камере в дальней части Дворца правосудия, Франк прошел обряд и был принят в лоно Католической церкви. Так он приуготовился встретить лицом к лицу предъявляемые ему обвинения, в том числе в преступлениях против человечества и геноциде на территории оккупированной Польши.

Жизни Франка, Лаутерпахта и Лемкина пересеклись в нюрнбергском Дворце правосудия, и связь между ними нашла выражение в формулах обвинения.

VII. Дитя, которое остается само по себе

111

В октябре 1945 года, когда газета «Ле Монд» сообщала о возвращении Франка в лоно Католической церкви, Леон работал в отеле «Лютеция» на бульваре Распай. Отель, где недавно размещалось гестапо, теперь служил штабом множества благотворительных организаций, в том числе Еврейского комитета социальной помощи и восстановления, в котором Леон занимал должность начальника отдела. Под конец дня, заполненного разговорами с перемещенными лицами, он возвращался в маленькую квартиру на пятом этаже дома на улице Броньяр, к жене и дочери.

Из Вены вестей не было, из Лемберга и Жолквы тоже. По мере того как становились известны подробности немецкой оккупации, Леон все более страшился за судьбу матери, оставленной в Вене, за сестер, за польскую родню. В июле Рут праздновала день рождения – в семь лет она впервые праздновала его вместе с обоими родителями. У моей мамы не осталось воспоминаний о тех днях, кроме того, что это была пора не спокойствия, а тревог и смятения. Я делился с ней всем, что удавалось выяснить: рассказал обстоятельства отъезда Леона из Вены, о том, как приезжала за ней мисс Тилни, о романе Риты с Эмилем Линденфельдом и отъезде Риты из Вены в октябре 1941 года, накануне того дня, когда дверь захлопнулась.

И только после этого мама сообщила мне еще об одном документе, который лежал отдельно от прочих бумаг. Этот новый для меня документ представлял собой письмо, отправленное вслед Леону в Париж вскоре после его отъезда. Леон получил его в Париже, оно датировано 6 февраля и проливает новый свет на жизнь, которую он ранее вел в Вене.

Двенадцать заполненных элегантным почерком страниц подписал некто Леон Штайнер. Он именовал себя Seelenarzt, «врачевателем души», а также Psychographologe (психографологом). Никаких следов человека с таким именем и хоть какой-нибудь медицинской квалификацией мне обнаружить не удалось.

Писал он готическим шрифтом, и я снова обратился за помощью к Инге Тротт. Она прислала мне полный перевод текста на английский, сверенный затем моей немецкоязычной знакомой. Сразу же стало ясно, почему это письмо было отделено от других семейных документов.

Герр Штайнер предпослал своему тексту небольшое вступление:

«Этот отчет подготовлен для семьи Бухгольц благожелательным другом ввиду опасности, которая угрожала их юной любви и браку. Поскольку этот брак ныне, к счастью, движется к полному исцелению, моя рукопись предназначена быть поздравлением и остаться воспоминанием».

Далее целитель душ переходит к делу. «Дорогой герр Бухгольц», обращается он к заказчику и перечисляет меры, которые принимал для восстановления брака, давая при этом жесткий отпор критике Леона – дескать, «душецелитель Штайнер плохо справился со своим делом».

«Ваши несправедливые замечания кажутся неуместными», добавляет господин Штайнер. Он упоминает «поведение» Риты, из-за которого Леон «обрушил тяжелые обвинения на свою супругу», в связи с чем Штайнер смог приступить к психологическим консультациям лишь после «благополучного отъезда» Леона из Вены несколькими днями ранее.

Штайнер пришел к выводу, что «в результате недоразумения» Леон «преисполнился гнева и антагонизма» и покинул Вену «с твердым намерением оставить навеки свой лишь недавно созданный дом». Это решение было принято в связи с «дисгармонией» и «прискорбными конфликтами» молодых супругов. Таков был итог «досаждающих крайностей» Риты (это выражение никак не поясняется) и ее «недостатков» (тоже без подробностей).

Таким образом, из письма явствует, что отъезд Леона пришелся на пору острого конфликта с Ритой и, возможно, этим конфликтом и был вызван. После такой преамбулы господин Штайнер описывает свои попытки разрешить ситуацию с помощью «всех психоаналитических методов», какими он располагал, и подчеркивает свою решимость «ничего не упустить». Он поясняет, что и сам, вслед за Леоном, осыпал Риту упреками («она по чести заслужила их») и что в конечном счете его усилия «увенчались успехом». Несмотря даже на причиненные ей Леоном обиды, Рита «признала свои недостатки», и это открыло дверь к «полному восстановлению».

Достичь этого было нелегко, уточняет Штайнер, в связи со «сложившейся в семье неблагоприятной ситуацией». «Внешние и потенциально опасные влияния – что признается обеими сторонами – породили прискорбные конфликты» и ситуацию «дисгармонии», которая угрожала сделаться «непримиримой».

Штайнер пояснял, что успех был обусловлен той тайной силой, которую он сумел обнаружить, а именно «глубокой любовью» Леона к жене и к «чудесному дитяти, которое остается само по себе». Речь, очевидно, идет о моей матери, которой в ту пору было всего несколько месяцев. Вскоре Леон начнет тосковать по ним обеим, предсказывает Штайнер, по тем, кого он «бесконечно любит». Он также предвидит, что Рита «будет скучать по вашему обществу», ибо она уже ощутила «вновь пробуждающееся чувство любви», проявившееся в одной-единственной фразе из недавнего письма Леона. Вооружившись этим выражением привязанности, Штайнер постарался приуготовить Риту, «тоже преисполнившуюся вновь пробудившейся любви», к счастливому будущему в браке.

Целитель душ завершает свое письмо на оптимистической ноте, с надеждой, что «твердая вера в Бога» поможет и Леону, и им обоим преодолеть трудности, несомненно, ожидающие их в «новом мире». О жизни в Вене за пределами этой маленькой семьи, о немецких властях и новых законах господин Штайнер не обмолвился ни словом.

Письмо Леона Штайнера Леону Бухгольцу. 6 февраля 1939

112

Итак, что-то произошло, какие-то «прискорбные конфликты», и Леон уехал один. Что именно послужило причиной такого решения – трудно понять из столь своеобразного, уклончивого, написанного с целью самозащиты письма. Льстивые слова Штайнера местами похожи на тайный шифр, двусмысленны и нуждаются в истолковании. Инге Тротт спросила, хочу ли я знать, что, по ее мнению, означает это письмо. Да, я бы этого хотел. Она высказала предположение, что письмо намекает на сомнения в отцовстве ребенка, этого «остающегося самого по себе дитяти». Это необычный оборот речи, пояснила Инге, и такой выбор слов навел ее на соответствующее подозрение, поскольку в те времена подобного рода вещи – что у ребенка может быть другой отец, не муж его матери – не подобало высказывать прямо.

Я обсудил это письмо с живущей по соседству немкой, той самой, которая правила перевод, и она тоже признала: слова о «дитяти, которое остается само по себе» выглядят странно и, возможно, содержат в себе намек. Однако с истолкованием Инге, будто речь идет именно об отцовстве этого ребенка, она не согласилась. Учитель немецкого в школе, где учился мой сын, тоже взялся за это письмо. Он склонялся скорее к мнению моей соседки, нежели к расшифровке Инге, но сам не был готов предложить какое-либо истолкование.

Еще один сосед, автор романов, недавно получивший премию Гете за владение немецким языком, подошел к проблеме с другой стороны. «Странная штука», – сообщал он мне в письме, написанном от руки и подсунутом под входную дверь. Термин Seelenarzt, вероятно, был «уничижительным», возможно, это самоирония.

Изучив стиль письма, он пришел к выводу, что господин Штайнер был «полуинтеллектуалом» или же просто «писал затруднительно и с околичностями». Что именно он хотел выразить – с явной интонацией мстительного торжества, – понять трудно. «Во что-то он хотел ткнуть носом господина Бухгольца, так мне кажется, но теперь, когда господина Б. с нами нет, как понять, во что именно?» Сосед посоветовал мне показать письмо специалисту по немецкому языку. Я нашел двух и, не зная, кого лучше выбрать, послал письмо обоим.

Лингвист № 1 ответил, что письмо «странное», со множеством грамматических ошибок, незавершенных предложений, неверной пунктуацией. Господин Штайнер страдал каким-то «расстройством речи», полагал этот специалист и, более того, поставил конкретный диагноз: «Это выглядит как текст, написанный человеком с легкой формой афазии Вернике – такое расстройство речи возникает при травме в определенной области левого полушария мозга». Или же герр Штайнер находился под чудовищным давлением – времена-то были в Австрии нелегкие – и потому «второпях набрасывал» нерасчлененные и недодуманные мысли. «Я не вижу никаких указаний на происхождение ребенка, – завершал свой анализ лингвист, – здесь говорится лишь о семейном конфликте, в ходе которого отец ребенка расстался с семьей».

Второй специалист отнесся к господину Штайнеру более снисходительно. Сначала он счел, будто слова о жене и ребенке относятся к одному и тому же человеку, «к двум ликам женщины», но потом показал письмо жене, и та с ним не согласилась (по его словам, она имела больше опыта в истолковании подтекста). Жена, как и Инге Тротт, заподозрила намеренную двусмысленность в словах о дитяти, «которое остается само по себе»: возможно, это означало, что отец ребенка – «лицо неизвестное» или же господин Штайнер попросту не «хотел саморазоблачаться».

Мнения специалистов разошлись. Единственное, в чем они совпадали: отъезду Леона из Вены сопутствовали конфликт и сильное напряжение в семье. Это могло быть связано (а могло и не быть связано) с вопросом об отце маленькой Рут.

Мне никогда не приходило в голову, что Леон – не мой биологический дед. Это казалось совершенно немыслимым. С одной стороны, лично меня это не слишком задевало: поскольку он всегда вел себя как самый любящий дед, он остался бы моим дедом, невзирая ни на какие биологические обстоятельства. С другой стороны, моей маме, например, это было бы очень нелегко принять. Вопрос был крайне деликатный.

113

Несколько недель я думал над этим, пытался решить, как же теперь поступать. Мои размышления прервало электронное письмо из Лонг-Айленда, от Сандры Зейлер. Она тоже думала о своем дедушке Эмиле Линденфельде, о фотографиях Эмиля и Риты в венском саду 1941 года. Она поговорила с подругой; мысль оформилась.

«Если между ними что-то было, этим можно все объяснить», – писала она мне. Как и Рита, Эмиль Линденфельд предпочел остаться в Вене, хотя его жена и дочь уехали еще в 1939 году. Эти двое оставались в городе одни, без супругов и детей. Лишь два года спустя Рита и сама уехала. После войны Эмиль отправился не вслед за женой и дочерью, а на поиски Риты.

«Я весь день присматриваюсь к этой мысли», – писала мне Сандра.

Еще за несколько месяцев до этого письма, когда мы вместе отдирали фотографии со страниц принадлежавшего некогда Эмилю альбома, мы заговаривали о тесте ДНК «для полной уверенности». Тогда мы отказались от такой проверки, нам показалось это нечестным по отношению к дедам. И все же эта мысль вернулась.

Мы продолжали переписываться и в том числе обсуждали возможность провести тест ДНК. Я пообещал Сандре уточнить, как это делается. Оказалось, что это не так-то просто: выяснить, есть ли у двух человек общий дед, нелегко, было бы гораздо проще установить общую бабушку. В техническом смысле общий дед – более сложный вопрос.

Я обратился к сотруднице департамента генетики Лейстерского университета, специалисту по эксгумации массовых захоронений. Она порекомендовала мне компанию, занимающуюся подобными анализами. Тест позволял оценить вероятность того, что два разнополых человека – Сандра и я – могут иметь одного деда. Анализ проводится путем сопоставления сегментов ДНК (в единицах, именуемых сантиморганами). В тесте учитывались соответствующие сегменты, а также размеры и общее число соответствующих сегментов (или блоков) у двух и более человек. На основании этих сантиморганов и блоков можно оценить, состоят ли эти люди в родстве. Тест не дает полной уверенности, лишь приблизительную оценку вероятности. И требуется только мазок слюны.

Поразмыслив, Сандра Зейлер и я решили попробовать. Компания выслала нам набор для анализа: оплатив услугу, получаешь специальную ватку, ею трешь изнутри щеку и укладываешь в пластиковый контейнер, контейнер запечатываешь и отсылаешь в Америку, а дальше остается только ждать. Сандра оказалась храбрее меня. «Я довольно сильно потерла вчера щеку и сегодня же отправила контейнер с утренней почтой», – бодро сообщала она.

А я тянул еще два месяца. Я не был уверен, хочу ли на самом деле знать правду. Наконец я собрал образец слюны, отправил его по почте и тоже стал ждать.

Прошел еще месяц.

114

Пришло письмо от Сандры. Результаты анализа ДНК готовы и доступны на сайте. Я зашел на сайт, но не сумел разобраться в этих данных и обратился за помощью в компанию. Общавшийся со мной представитель компании по имени Макс любезно разъяснил полученные результаты: «Около 77 % еврейских генов и около 23 % европейских». Допустимая погрешность составляла 25 %, поскольку исторически евреи-ашкеназы и европейцы смешивались. Кое-кому этот результат мог бы показаться «интересным», добавил Макс, поскольку эти данные, как он выразился, «в целом подтверждают концепцию, согласно которой евреев объединяет не только религия, – это народ-нация, у которого помимо общей культуры, языка и т. д. имеется и общее генетическое происхождение». Это наблюдение Макса я комментировать не стал – слишком много вопросов оно вызывало об идентичности, об индивидууме и группе.

Наконец Макс перешел к сути. «Очень отдаленное» родство между мной и Сандрой возможно, однако по данным анализов я состою в более близком родстве с самим Максом. В обоих случаях речь идет об одном общем предке «много поколений назад».

Вероятность того, что у Сандры и меня был общий дед, «сводилась к нулю».

Для меня это стало облегчением. Наверное, я никогда по-настоящему в этом и не сомневался. Или так я говорил себе.

Итак, Леон уехал из Вены один. Возможно, это произошло потому, что он усомнился в своем отцовстве, или же потому, что не ладил с Ритой, или он был изгнан, или боялся наци, или его от них тошнило. Может быть, он уехал просто потому, что представился такой шанс, а может быть, из-за Линденфельда, а можно придумать еще миллион не менее разумных причин. По крайней мере, теперь тот факт, что он был отцом «дитяти, которое осталось само по себе», не вызывал сомнений.

Иные вопросы так и не получили ответа. Леон уехал. Несколько месяцев спустя Элси Тилни приехала в Вену, чтобы забрать ребенка, и Рита ей это разрешила, а сама осталась в полном одиночестве. Поженились Леон и Рита в 1937 году, год спустя родилась моя мать, а потом в браке случилась «дисгармония», «прискорбные конфликты» испортили отношения супругов, и они обратились к «целителю душ». Очевидно, произошло что-то, к чему я так и не получил ключа.

VIII. Нюрнберг

115

Когда я впервые вошел в зал № 600 нюрнбергского Дворца правосудия, меня поразило, каким уютным и теплым он выглядит благодаря деревянным панелям. На удивление домашняя атмосфера вместо той суровой, какую я ожидал, да и размеры зала оказались не так уж велики. Я заметил деревянную дверь прямо позади мест для обвиняемых, но в тот первый раз не придал ей значения.

И вот я вернулся вместе с Никласом Франком и с намерением пройти в эту дверь. Пока Никлас бродил по залу, я стоял под окном, чуть дальше того места, где некогда стоял длинный судейский стол. Давно исчезли и флаги четырех держав-победительниц, думал я, обходя зал по периметру, вдоль стены с широким белым экраном, позади кафедры для свидетелей, потом налево, к тому месту, где на двух рядах деревянных скамей сидели подсудимые.

Никлас открыл дверь, вышел в нее, закрыл ее за собой. Небольшая пауза – дверь снова отворилась, Никлас вернулся и направился к тому месту, где почти год сидел во время процесса его отец. Здесь прокуроры изо всех сил добивались обвинительного приговора, а подсудимые пытались оправдать свои действия и избежать веревки. Юристы обсуждали сложные моменты, свидетели свидетельствовали, судьи слушали. Звучали вопросы, а иногда и ответы на них. Внимательно изучались улики: документы, фотографии, отснятая пленка и человеческая кожа. Сильные эмоции, слезы, драма, но немало и рутины. В этом смысле – обычный судебный процесс, но на самом деле никогда прежде не было ничего подобного: впервые в истории человечества руководители государства предстали перед международным судом, обвиненные в преступлениях против человечества и геноциде, – сами эти обвинения были новы.

116

Рано утром в первый день суда, 20 ноября 1945 года, Ганс Франк проснулся в маленькой камере с открытым туалетом в тюрьме, примыкавшей к Дворцу правосудия. Примерно в девять часов охранник в белом шлеме провел его лабиринтом коридоров к тесному лифту, который и доставил Франка в судебный зал. Он прошел сквозь раздвижную дверь, и его подвели к передней скамье из двух, что были предназначены для подсудимых. Он оказался пятым в ряду от Германа Геринга, подле Альфреда Розенберга, главного специалиста по «расовой теории». Прокуроры сидели справа от Франка за четырьмя длинными деревянными столами, делегация каждой страны – за своим отдельным столом. Ближе всего к обвиняемым оказались советские прокуроры в военной форме, далее сидели французы, потом британцы, а дальше всех американцы. Позади прокуроров разместились, шумно болтая, корреспонденты различных СМИ. Над их головами немногие везунчики занимали галерею для зрителей. Прямо напротив себя Франк видел скамью судей, пока еще пустую, а перед ней в ряд сидели женщины-стенографистки.

Франк надел серый костюм и темные очки – эти очки будут на нем до конца процесса. Левую руку со следами неудачной попытки самоубийства, затянутую в перчатку, он старался держать не на виду. Был сосредоточен и с виду не проявлял никаких чувств. Следом за Франком в зал вошли еще четырнадцать подсудимых, их рассадили слева от него и на второй скамье. Позади Франка оказался Артур Зейсс-Инкварт, бывший гауляйтер Вены. Трое из списка отсутствовали: Лей успел покончить с собой{485}, Эрнст Кальтенбруннер был болен, а Мартина Бормана все еще разыскивали.

Лаутерпахт тоже находился в то утро в суде и наблюдал за подсудимыми, но Лемкин уже вернулся в Вашингтон. Оба они все еще не знали, какая участь постигла их родню, пропавшую где-то на территории Польши. И тогда они еще не знали, какую роль в судьбе их родных сыграл Франк.

Ровно в десять судебный клерк вошел в зал через другую дверь, ближе к столу судей.

– Суд идет! – возвестил он, и эти слова были переведены на немецкий, русский и французский языки с помощью шести микрофонов, расположенных над головами, и еще одной новинки – неуклюжих наушников{486}. Отворилась тяжелая деревянная дверь слева от Франка. Вошли восемь немолодых мужчин – шестеро в черных мантиях, двое советских в военной форме – и прошли к столу судей. Одного из них Франк узнал, хотя последний раз видел его в Берлине десять лет назад: Анри Доннедье де Вабр, французский юрист.

Сэр Джеффри Лоуренс{487}, член английского апелляционного суда, вел заседание и сидел в самом центре судейской скамьи. Он был лыс, смахивал на персонажа Диккенса и свое назначение получил всего за несколько недель до открытия трибунала из рук нового британского премьер-министра Клемента Эттли. Остальные семеро судей выбрали его председателем, после того как не смогли сойтись ни на какой другой кандидатуре. Вместе со своей женой Марджори сэр Джеффри поселился в доме 15 по Штилерштрассе, почти на окраине города. Красивый особняк ранее принадлежал еврею, владевшему фабрикой игрушек, а потом использовался как зал собраний СС.

Каждая из держав-победительниц назначила свою пару судей, а обвиняемые старались, как могли, что-то узнать о них. Крайним слева – если смотреть со скамьи подсудимых – сидел подполковник Александр Волчков{488}, бывший советский дипломат, а рядом с ним – угрюмый генерал-майор Иона Никитченко, военный юрист, сторонник жесткой линии, в свое время участвовавший в качестве судьи в показательных процессах 1937 года. Затем – двое британских судей, на которых Франк, возможно, возлагал некоторые надежды: Норман Биркетт, читавший вместе с Лемкиным лекции в университете Дьюка весной 1942 года, сначала был проповедником-методистом, потом членом парламента и, наконец, стал судьей, а справа от него – сэр Джеффри Лоуренс, профессиональный адвокат и судья. Далее сидел старший из американцев, Фрэнсис Биддл, сменивший Роберта Джексона в должности генерального прокурора, но тоже сотрудничавший с Лаутерпахтом. С ним рядом – Джон Паркер, судья из Ричмонда, штат Вирджиния, все еще раздосадованный тем, что не попал в Верховный суд США{489}. Французы располагались с правого края{490}: Анри Доннедье де Вабр, профессор уголовного права в Сорбонне, и Робер Фалько, член парижского Апелляционного суда; в 1940 году его уволили с должности как еврея. За спинами судей висели флаги четырех союзных держав, напоминая, кто здесь победитель. Немецкий флаг отсутствовал.

Судья Лоуренс открыл заседание. Этот процесс «занимает уникальное место в мировой истории юриспруденции»{491}, так он начал и произнес краткое вступление перед тем, как был зачитан обвинительный акт. Франк и все остальные обвиняемые, люди воспитанные, вежливо слушали. Каждый пункт обвинения предъявлялся одним из прокуроров, назначенных союзными державами. Начали американцы – с обвинения в сговоре для совершения международных преступлений. Затем эстафета перешла к британцам, и кругленький сэр Дэвид Максвелл Файф сформулировал второй пункт: преступления против мира и безопасности человечества.

Третий пункт излагали французы: военные преступления, включая геноцид. Это слово могло привлечь внимание Франка, удивить – откуда оно взялось? – ведь прокурор Пьер Мунье был первым, кто произнес это слово в зале суда. Четвертый и последний пункт прозвучал из уст советского прокурора: «преступления против человечества», тоже новый термин для Франка, впервые используемый в суде.

После того как были сформулированы пункты обвинения, прокуроры перешли к перечню ужасных деяний, убийств и иных злодейств, в которых обвинялись подсудимые. Заговорив о преступлениях против евреев и поляков, советская команда обвинителей скоро добралась и до событий во Львове, упомянула «акции» августа 1942 года – все это было прекрасно известно Франку, но Лаутерпахт мог это лишь воображать. Советский прокурор с поразительной точностью называл даты и цифры. С 7 сентября 1941-го по 6 июля 1943 года, сообщил он судьям, немцы убили более восьми тысяч детей в Яновском концлагере, прямо в центре Лемберга{492}. Читая протоколы этого заседания, я думал: припомнил ли тут Франк речь, произнесенную 1 августа в университете Лемберга, или ту игру в шахматы, что он проиграл фрау Вехтер. На кадрах кинохроники Франк не обнаруживает никакой реакции.

Первое заседание тянулось долго. Установив общие факты, прокуроры перешли к ответственности каждого из подсудимых. Сначала говорили о Германе Геринге, затем об Иоахиме фон Риббентропе, Рудольфе Гессе, Эрнсте Кальтенбруннере, Адольфе Розенберге. И, наконец, дело дошло до Ганса Франка. Его роль подытожил американский прокурор Сидни Олдерман, тот самый, что поддерживал Лемкина и его концепцию геноцида. Для того чтобы сформулировать роль Франка, ему понадобилось всего несколько фраз. Бывший генерал-губернатор знал, чего ждать, поскольку детали обвинения заранее были сообщены его адвокату доктору Альфреду Зайдлю{493}. Олдерман описал деятельность Франка до 1939 года, затем назначение генерал-губернатором. Он имел личное влияние на Гитлера, гласило обвинение, и он «санкционировал» военные преступления и преступления против человечества, а также «направлял их и в них участвовал»{494}. События в Польше, в том числе в Лемберге, оказались в центре внимания суда.

117

Лаутерпахт написал Рахили (она в это время навещала родителей в Палестине), попытался изобразить этот день, «полный эмоций», который он никогда не забудет, но о котором предпочтет не упоминать более. «Незабываемое впечатление – впервые в истории увидеть на скамье подсудимых суверенное государство»{495}.

Слушая, как советские обвинители перечисляют убийства в Лемберге, он все еще гадал, какая участь постигла его семью. Пресса отметила присутствие известного юриста, игравшего важную роль в команде бравого Хартли Шоукросса. Группа молодых британских юристов «сильно укреплена профессором Лаутерпахтом из Кембриджского университета», сообщала «Таймс», называя его «выдающимся авторитетом в сфере международного права». Накануне он добрался из Кембриджа в Нюрнберг и разместился в «Гранд-отеле» (бар в этом заведении остается неизменно прекрасным и поныне). Пропуск № 146 обеспечивал Лаутерпахту доступ во все помещения Дворца правосудия («Этот пропуск дает право проходить в особо охраняемую зону и в зал суда»).

Когда советские прокуроры заговорили о преступлениях против человечества, тем самым на первый план вышла задача защищать отдельного человека. Концепцию геноцида Лаутерпахт считал практически неприменимой и не одобрял ее, опасаясь, что новый термин как раз и помешает защите отдельных лиц: такая сосредоточенность на геноциде усилит деление на «мы» и «они», в очередной раз противопоставляя различные группы.

Лаутерпахт изучал подсудимых вблизи, в том числе и Франка, и это стало для него одним из главных впечатлений. «Стол мой располагался примерно в 15 метрах от обвиняемых», – пояснил он Рахили, то есть он мог рассматривать их почти в упор. «Большим удовлетворением» было видеть их лица, когда во всеуслышание зачитывался список преступлений{496}. Но даже Рахили он ничего не писал об ужасных фактах, которые всплыли в первый же день, о событиях в Лемберге летом 1942 года. Смотрел ли он на Франка с особым вниманием? Заметил ли Франк Лаутерпахта? Когда я спросил Эли, знает ли он, где сидел его отец – на галерее для зрителей, или рядом с британскими обвинителями, или еще где-то, – Эли сказал, что такой информации у него нет.

– Мой отец никогда не заговаривал со мной об этом, – пояснил он, – и фотографии отца в зале суда тоже нет.

Единственная фотография британской команды обвинения (опубликованная в «Иллюстрейтид Лондон Ньюз») сделана за пределами судебного зала{497}. Двенадцать хмурых мужчин в костюмах. Шоукросс сидит в центре, нога на ногу, руки скрещены на груди. Слева от него, глядя прямо на фотографа, сумрачный Дэвид Максвелл Файф, а рядом, в начале переднего ряда, – Лаутерпахт, тоже смотрит в камеру со скрещенными на груди руками. Он выглядит уверенным, даже удовлетворенным.

Мне хотелось знать, какое место занимал Лаутерпахт в судебном зале № 600. Теплым сентябрьским днем я отправился в фотоархив Getty Images в западном пригороде Лондона. Там я нашел много снимков с процесса, в том числе бесценную подборку, сделанную по заказу «Пикчер пост» – эта прекратившая свое существование газета в ту пору направила в трибунал несколько фоторепортеров. Были там контрольные листы – «снимки немецкого фотографа», с иронической улыбкой пояснил архивариус, – и множество негативов на хрупких стеклянных фотопластинках. Чтобы посмотреть их, понадобился специальный аппарат. Это занятие отняло много времени: каждую пластину требовалось вынуть из защитного прозрачного конверта, поместить в аппарат, аппарат настроить на резкость. За тот вечер, когда я упорно искал Лаутерпахта, через мои руки прошли сотни конвертиков и содержащихся внутри них стеклянных пластинок. Много часов спустя я наконец отловил Лаутерпахта в тот момент, когда он входил в суд в первый день заседаний – напряженный, в темном костюме с белой рубашкой, знакомые круглые очки высоко сидят на переносице. Он идет за Хартли Шоукроссом, который слегка пренебрежительно смотрит в камеру. Оба они должны вот-вот увидеть подсудимых.

Я продолжал перебирать стеклянные пластинки, всматриваться в крошечные лица, надеясь еще раз увидеть Лаутерпахта. В тот день в суде было столько народу, что занятие мое можно было бы сравнить с поиском знакомого лица на картине Брейгеля. И все же я нашел его, очень близко от Франка.

Фотография была сделана в первый день процесса, с верхнего уровня, она охватывает значительную часть зала. Подсудимые оказались в правом нижнем ее углу, хорошо видна крупная фигура Германа Геринга, который подался вперед, на нем чрезвычайно просторный светлый костюм. Видно еще пятерых подсудимых рядом с Герингом, дальше в кадр попадает подоконник того окна, с которого сделан снимок. Я приметил склоненную голову Франка. Он сидит рядом с Альфредом Розенбергом, который словно разглядывает что-то на коленях у Франка.

В середине фотографии я насчитал пять длинных деревянных столов, вокруг каждого стояло девять-десять стульев. Британская команда обвинителей располагалась за вторым столом слева. Там сидел Дэвид Максвелл Файф, а напротив него за кафедрой стоял советский прокурор и обращался к судьям, которых уже не было видно. Лаутерпахт уместился в конце того же стола: руки сжаты под подбородком, взгляд пристальный, вдумчивый. Он смотрит в сторону подсудимых, от Франка его отделяет всего лишь несколько столов и стульев.

У Франка в тот день хватало своих забот. Он рассказал Альфреду Розенбергу и Бальдуру фон Шираху, бывшему гауляйтеру Вены, организовавшему отправку Малки Бухгольц и еще шестидесяти пяти тысяч евреев в Терезиенштадт, что получил письмо от Бригитты. Жена сообщала, что Никлас и остальные дети просят милостыню на улице.

Шоукросс (смотрит в камеру) входит в зал суда, следом за ним Лаутерпахт. Нюрнберг. 20 ноября 1945

– Скажи, Розенберг, неужели все разрушения, все несчастья были необходимы? – задал он вопрос. – Какой смысл в этой расовой политике?{498}

Бальдур фон Ширах расслышал объяснения Розенберга: мол, он не думал, что его версия расовой политики поведет к войне и массовым убийствам. «Я искал мирного решения».

118

Франк давал показания на второй день, тоже в присутствии Лаутерпахта. Как и все подсудимые, он имел выбор между двумя заявлениями: «виновен» или «невиновен». Пятеро, выступавшие до него, заявили: «Невиновен».

– Ганс Франк! – хрипловато окликнул его судья Лоуренс и пригласил бывшего немецкого адвоката дать ответ. Марта Геллхорн, американский корреспондент, присутствовала в тот день в суде и была поражена «мелким и пошлым личиком» Франка, «острым маленьким носом», торчащим промеж розовых щек, и «прилизанными черными волосами»{499}. Устало-терпеливая мина, отметила она, словно у официанта в пустом ресторане, намного сдержаннее, чем у припадочно дергающегося Рудольфа Гесса.

Темные очки защищали глаза Франка – быть может, взгляд его мог выдать какие-то эмоции. У Франка было достаточно времени, чтобы взвесить все «за» и «против», чтобы продумать, какие улики обвинение могло обнаружить в тридцати восьми томах дневников. Если Франк и помышлял о том, что следовало бы выразить хоть какое-то чувство ответственности, хоть ту малость, которая могла бы выделить его среди других обвиняемых, то теперь он никак этого не обнаруживал.

– Я считаю себя невиновным! – четко выговорил Франк и снова уселся на жесткую скамью{500}. Я нашел фотографию: левая рука в перчатке лежит на ограждении кафедры, пиджак застегнут на все пуговицы; бывший генерал-губернатор стоит прямо и гордо, решительно смотрит в лицо судьям, а его адвокат задумчиво наблюдает эту сцену.

Британская команда обвинения в Нюрнберге (в первом ряду, слева направо: Лаутерпахт, Максвелл Файф, Шоукросс, Хаки Робертс, Патрик Дин). Illustrated London News. Декабрь 1945

«Считаю себя невиновным!» Ганс Франк. 21 ноября 1945

Ни один подсудимый не выбрал вариант «виновен». В целом они вели себя очень прилично, лишь один инцидент был спровоцирован Герингом, который вдруг вскочил и обратился с речью к трибуналу, но судья Лоуренс тут же строго его оборвал: «Садитесь и молчите!» Геринг не пытался воспротивиться, окончательно осознав в этот момент, кому здесь принадлежит власть. Судья предложил Роберту Джексону выступить со стороны обвинения.

В течение следующего часа Джексон произносил слова, принесшие ему мировую славу. Лаутерпахт, сидевший очень близко к коллеге, который вызывал у него восхищение, наблюдал, как Джексон делает несколько шагов к деревянной кафедре. Он аккуратно разложил на кафедре бумагу и ручку. С другой стороны, из-за спин немецкой команды адвокатов, пристально всматривавшихся в американца, Франк также мог изучать черты главного архитектора обвинения.

«Привилегия открывать первый в истории суд за преступления против мира налагает на меня суровую ответственность», – Джексон тщательно проговаривал каждое слово, подчеркивая его значимость{501}. Он упомянул великодушие победителей и вину побежденных, сказал о том расчетливом, умышленном и сокрушительном зле, которое было причинено и должно быть осуждено и наказано. Цивилизованный мир не может допустить, чтобы подобные деяния остались без внимания, и ни в коем случае нельзя, чтобы они повторились. «Четыре великих народа, окрыленные победой и уязвленные несправедливостью, остановили руку мщения и сознательно передали пленных врагов воле закона – величайшая дань, какую сила когда-либо платила разуму»{502}.

Джексон говорил спокойно, продуманно. Он уловил небывалую напряженность в зале суда, усилил ее, продлил, а затем указал практический путь вперед. Да, такой трибунал – «новшество и даже эксперимент», признал он, этот суд создан для того, чтобы «применить международное право и отразить величайшую угрозу». Но этот суд имеет практическое применение, он не будет лишь обсуждать сложные юридические теории и, безусловно, не станет заниматься «наказанием мелких преступлений незначительных людей». На скамье подсудимых оказались люди, обладавшие большой властью и использовавшие ее для того, «чтобы осуществить злодейства, затронувшие каждую семью в мире».

Дворец правосудия. Нюрнберг. 20 ноября 1945

Далее Джексон сообщил, что «тевтонская страсть к педантизму» побудила многих подсудимых фиксировать собственные преступления на бумаге. Он описал судьбы национальных групп, особенно евреев, «массовые хладнокровные убийства бесчисленных людей», «преступления против человечества». Эти идеи уже обсуждались с Лаутерпахтом в Нью-Йорке в 1941 году и вновь, спустя четыре года, – в саду на Кранмер-роуд. Эти же темы Джексон затрагивал в Индианаполисе в сентябре 1941 года, когда Лемкин выслушал его призыв установить «царство закона» против международного беззакония.

Джексон перешел к личности Ганса Франка, и тот вроде бы встрепенулся при упоминании своего имени. «Юрист по профессии – говорю об этом со стыдом, – участвовавший в составлении Нюрнбергских расовых законов». Прокурор упомянул дневники Франка, процитировал немного из поденных записей личных мыслей и публичных выступлений – так с самого начала обозначилась существенная роль, которую дневникам предстояло сыграть на процессе. «Я не сумею за один год извести всех вшей и евреев», – заявил Франк в 1940 году. Год спустя он с гордостью отчитывался, что отправил в Рейх более миллиона поляков. И даже в 1944 году, когда советские войска уже приближались к Кракову, Франк выполнял свою миссию и называл евреев «расой, которая подлежит ликвидации»{503}. Его дневники оказались поистине золотой жилой. Если Франк и начал подозревать, что его слова могут быть использованы против него, виду он не подавал.

Изобилие доказательств позволило Джексону закончить речь самой простой просьбой. Этот трибунал представляет собой «попытку применить закон к государственным деятелям», и полезность данного суда будет определяться тем, сумеет ли он положить конец беззаконию в тот момент, когда только что созданная Организация Объединенных Наций пытается сделать шаг навстречу мирному будущему и господству закона. Главным обвинителем, по словам Джексона, должны стать не державы-победительницы, но «сама цивилизация». Поскольку подсудимые втянули немецкий народ в «бездну злосчастья», разбудив ненависть и насилие на всех континентах Земли, то теперь их единственная надежда ускользнуть от суда состояла в том, что международное право не поспевает за человеческой этикой. Судьи обязаны дать ясно понять всем, что «сила международного права» стоит «на стороне мира», и потому люди доброй воли живут «под сенью права, но не произвола»{504}. Лаутерпахт узнал цитату из стихотворения Киплинга «Старая проблема», посвященного событиям в Англии 1689 года, в результате которых всемогущий суверен был подчинен таким же ограничениям закона, как и его подданные.

Слушая Джексона, Лаутерпахт не проявлял своих чувств. Он был прагматик, стоический и терпеливый. Речь Джексона была великолепна, сообщит он Рахили, историческая речь, «настоящий триумф»{505}. И он с удовлетворением следил за лицами Франка и остальных подсудимых, вынужденных слушать повесть о своих злодействах. Когда Джексон закончил, Лаутерпахт подошел и пожал ему руку – это соприкосновение длилось «целую минуту». Заметил Лаутерпахт и значимую лакуну в речи Джексона: хотя в мае и потом вновь в октябре, когда уточнялась формулировка обвинения, Джексон выражал поддержку Лемкину, сейчас слово «геноцид» так и не прозвучало.

119

В третий день суда Лаутерпахт покинул Нюрнберг: он возвращался в Кембридж читать лекции. С ним вместе уехал Шоукросс, который был вызван в Лондон по государственному делу, и потому вступительная речь британской команды обвинителей была перенесена на 4 декабря: Шоукросс не пожелал уступить эту честь своему заместителю Максвеллу Файфу.

Домой Лаутерпахт добрался нескоро – помешала плохая погода. Когда маленький самолет приземлился наконец в аэропорту Кройдон, Лаутерпахт уже чувствовал себя больным. Со сном у него всегда были проблемы, но теперь его ночи превратились в кошмар, наполненный подробностями, которые он услышал в зале суда. Записи из дневников Франка, страх за оставшихся во Львове и полная неизвестность, чувство ответственности, вины за то, что он не смог их уберечь, вовремя забрать в Англию. Эти личные переживания усугублялись профессиональными: Лаутерпахт был недоволен вступительной речью Шоукросса, считал, что она недостаточно структурирована и с юридической точки зрения слабовата{506}.

После великолепного выступления Джексона англичанам следовало сыграть не хуже, говорил Лаутерпахт и жене, и самому Шоукроссу, а сделать это было непросто, поскольку генеральный прокурор уже написал основную часть своей речи. Теперь Шоукросс попросил Лаутерпахта дополнить текст, и отказаться от этого поручения юрист не мог. Вопреки совету врача соблюдать постельный режим, Лаутерпахт посвятил работе целую неделю, использовав эту возможность для того, чтобы развить собственные идеи о преступлениях против человечества и о защите отдельного человека. Он собственноручно написал черновик, затем передал его своей верной секретарше миссис Лайонс, а после того как она все перепечатала, снова отредактировал текст. Окончательная версия – тридцать печатных страниц – была отправлена из Кембриджа в Лондон, а там с вокзала Ливерпуль-стрит ее забрал гонец из офиса Шоукросса.

У Эли сохранился черновик, написанный отцовской рукой. Я получил возможность прочесть рассуждение Лаутерпахта на главную тему, порученную ему Шоукроссом: о развязанной Германией войне{507}. Он привел в порядок наброски Шоукросса, а затем перешел к той теме, которая больше волновала его самого: к правам человека. Написанный Лаутерпахтом текст совершенно явно вытекает из идей, которые он излагал в опубликованной несколькими месяцами ранее Международной декларации прав человека. Суть его размышлений сконцентрирована в одной фразе: «Содружество наций и прежде требовало себе и успешно осуществляло право вмешиваться в тех случаях, когда государство попирает права человека вызывающим образом, рассчитанным на то, чтобы потрясти общечеловеческие представления о морали»{508}.

Такими словами он призывал трибунал постановить, что союзники были вправе применить военную силу для защиты «прав человека». Но этот аргумент и тогда казался спорным, и сегодня «гуманитарная интервенция» не считается безусловно оправданной. В тот самый день, когда я впервые прочел рукописный черновик Лаутерпахта, президент Обама и премьер-министр Дэвид Кэмерон пытались убедить Конгресс США и британский парламент в том, что военное вмешательство в Сирию законно, поскольку осуществляется ради защиты прав сотен тысяч жителей. Приводимые ими (безуспешно) аргументы опирались на идеи, выраженные Лаутерпахтом: концепция «преступлений против человечества» определяет злодейства такого масштаба, что другие государства вправе вмешаться для защиты. Лаутерпахт в свое время утверждал, что всего лишь развивает уже существующие, давно установленные правила. Его дерзкая по меркам 1945 года концепция теперь стала достоянием не ученых, а практикующих адвокатов.

В написанном Лаутерпахтом варианте обвинительной речи не упоминается геноцид, не говорится о «немцах» или «нацистах», о преступлениях против евреев, поляков или иных групп. Лаутерпахт не желает использовать юридически понятие групповой идентичности – ни для жертвы, ни для преступника. Почему он выбрал такой подход? Он никогда не объяснял этого подробно, хотя мне кажется, это как-то связано с пережитым в Лемберге, на баррикадах, когда он видел, как одну группу натравливают на другую. Позднее он воочию мог убедиться, как попытка с помощью закона защитить отдельные группы – например, польский договор о меньшинствах – вызывает обратную реакцию. Неудачно составленные законы могут иметь незапланированные последствия, спровоцировать те самые беды, которые стремились предотвратить. Инстинктивно я разделял позицию Лаутерпахта, проистекавшую из желания усилить защиту отдельного человека независимо от принадлежности к той или иной группе, ограничить, а не распространить потенциал трайбализма[20]. Сосредоточившись на индивидууме, а не группе, Лаутерпахт стремился ослабить межгрупповые конфликты. Это рациональный, просвещенный подход, но также – идеалистический.

Иную точку зрения наиболее убедительно отстаивал Лемкин. Он не возражал против защиты личных прав, но тем не менее считал, что такая сосредоточенность на индивидууме наивна, упускает из виду реальность конфликта и насилия: отдельные люди становятся жертвами насилия именно потому, что являются членами определенных групп, а не из-за индивидуальных своих качеств. Лемкин считал, что закон должен соответствовать подлинным мотивам и целям, выявлять те силы, которые приводят к убийству конкретных людей из конкретных уязвимых групп. Он как раз полагал практичным подходом сосредоточенность на группах.

Несмотря на общие корни и единое желание найти эффективный подход к этой проблеме, принципиально различными оказались предлагаемые Лаутерпахтом и Лемкиным решения великой проблемы: как с помощью закона воспрепятствовать массовым расправам? Защищайте отдельного человека, призывает Лаутерпахт. Защищайте группы людей, возражает Лемкин.

120

Лаутерпахт завершил набросок для Шоукросса (без рассуждений о геноциде и правах групп) и отправил его в Лондон 29 ноября. Он позволил себе скромно отпраздновать это достижение, прогулявшись в сумерках в Тринити-колледж и выпив бокал портвейна в гостиной для сотрудников университета{509}. На следующий день Шоукросс поблагодарил его любезной запиской.

Шоукросс вернулся в Нюрнберг (без Лаутерпахта), собираясь произнести вступительную речь от имени британской команды. 4 декабря генеральный прокурор кратко обратился к трибуналу после просмотра первого мучительного фильма о концентрационных лагерях. Этот фильм у многих зрителей вызвал тяжелые переживания. Жуткие черно-белые зернистые кадры послужили фоном, на котором Шоукросс сдержанно и методично перечислял акты нацистской агрессии по всей Европе. Начав с нападения на Польшу в 1939 году, он перешел к событиям 1940 года – оккупации Бельгии, Голландии, Франции и Люксембурга, – затем упомянул судьбы Греции и Югославии в начале 1941 года и, наконец, заговорил об операции «Барбаросса», то есть о войне против Советского Союза, развязанной в июне 1941 года.

Юридические аргументы Шоукросс главным образом черпал из проекта Лаутерпахта{510}. В значительной части этой речи используются формулировки кембриджского юриста в доказательство того, что сама идея преступления против человечества вполне обоснована и «содружество наций» давно уже утвердило «право вмешиваться в тех случаях, когда государство попирает права человека вызывающим образом, рассчитанным на то, чтобы потрясти общечеловеческие представления о морали». Из пятнадцати страниц этого раздела речи двенадцать были написаны Лаутерпахтом. Говоря о преступлениях против человечества и правах человека, Шоукросс в точности воспроизводил слова Лаутерпахта и решительно призывал трибунал отмести устаревшую традицию, позволявшую суверенам действовать как угодно, убивать, пытать и калечить собственных подданных.

Лаутерпахт уговорил Шоукросса предвосхитить оправдания подсудимых, которые с большой вероятностью готовились заявить: поскольку международное право не предполагает, что государства могут по международному праву оказаться виновными в преступлениях, соответственно и лица, служащие государству, не могут быть судимы. Нет, заявил трибуналу Шоукросс, государство может оказаться преступным, и в таком случае необходимо пресечь его преступления мерами «более решительными и эффективными, чем когда преступления совершаются отдельными лицами». Лица, действующие от имени и в интересах такого государства, «несут прямую ответственность» и должны быть наказаны. В первую очередь Шоукросс подразумевал Геринга, Шпеера и Франка.

Основная аргументация подготовлена Лаутерпахтом. «Государство – не абстрактное явление, – провозгласил британский генеральный прокурор формулу, которая впредь будет часто звучать в трибунале. – Его права и обязанности суть права и обязанности граждан, его действия – действия политиков, которые не должны укрываться от ответственности за неприкосновенной личиной государства». Эти радикальные формулировки, утверждающие идею личной ответственности, помещали в средоточие новой международной системы законов «фундаментальные права человека» и «фундаментальные обязанности человека». Если даже это инновация, заключил свое выступление Шоукросс, то такая инновация заслуживает всяческой защиты.

Прислушавшись к советам Лаутерпахта, Шоукросс не стал упоминать геноцид. Пока прокурор выступал в Нюрнберге, Лаутерпахт читал в Кембридже лекцию о роли этого суда в укреплении защиты отдельного человека. После этой лекции Эллис Льюис, член Тринити-холла, написал Лаутерпахту записку с похвалой «блистательному выступлению»: «Вы говорили с убеждением, умственным и сердечным, и с непредвзятостью, которой только и можно ожидать от юриста, знающего свое дело»{511}.

121

В первые недели судьям были предъявлены новые юридические формулы и неслыханные, чудовищные свидетельства. Наряду с такими документами, как дневник Франка, на судейский стол ложились жуткие артефакты – татуированная человеческая кожа, высушенная голова, – а на большом белом экране в задней части зала демонстрировались фильмы. Появление Гитлера в одной короткометражной ленте взволновало подсудимых.

– Неужели вы не ощущаете его поразительную мощь? – во всеуслышание спросил Риббентроп. – Не видите, как он повергал всех во прах?{512}

Сила его личности была erschütternd («сотрясающей»).

Другие фильмы вызывали более мрачную реакцию, особенно эпизоды, снятые в концлагерях и гетто по всей Европе. Один частный фильм (снятый немецким солдатом, участвовавшим в варшавском погроме) решили, как сообщала «Нью-Йорк таймс», сопроводить «чтением вслух дневника нацистского генерал-губернатора Польши Франка»{513}. Задумался ли Франк, слушая собственные слова и глядя на эти кадры, о том, насколько благоразумны были его действия в Варшаве, – или хотя бы о том, насколько благоразумно было решение не уничтожать дневник? Припомнил ли он приказ Гитлера «стереть Варшаву с лица земли»? И ту хвастливую телеграмму, что он отправил фюреру (ее обнаружили советские солдаты), с сообщением о чудесном зрелище – Варшаве в «венках пламени»? Или присланный бригадефюрером СС Юргеном Штроопом красиво переплетенный отчет об уничтожении гетто? Или свой визит в варшавское гетто вместе с Курцио Малапарте? Девочку в красном платье, улыбавшуюся на том кадре семейного фильма – фильма, который Франк до конца своего правления держал при себе?

Если подобные мысли и посещали бывшего генерал-губернатора, его лицо их не выдавало. Никаких эмоций, кроме порой «напряженного внимания»{514}; глаза были скрыты темными очками. Казалось, причина не в том, что Франк испытывает стыд, а просто он сосредоточился на юридической аргументации, тщательно делает заметки, готовясь протестовать против показа таких фильмов. Фильм, снятый в Варшаве, демонстрирует лишь одну сторону гораздо более сложной проблемы, заявил судьям адвокат Франка Зайдль и попросил предоставить Франку право сразу же ответить. Ходатайство адвоката было отклонено. У Франка будет шанс обратиться к трибуналу, но позже.

Эти фильмы видели также зрители, сидевшие на галерее для публики, и журналисты. Многие знаменитости побывали в этом зале во время процесса, в том числе экс-мэр Нью-Йорка Фиорелло Ла Гуардиа, писатели Ивлин Во и Джон Дос Пассос, ученые, высокопоставленные военные, даже актеры. Их любопытство пробудили ежедневно публиковавшиеся в СМИ статьи{515}, возможность увидеть воочию «мелодраматическую энергию» Германа Геринга, охорашивавшегося в своих «роскошных нарядах». Присутствовали и родственники некоторых судей и прокуроров, в их числе на галерее для публики сидела Энид Лоуренс, дочь председательствующего судьи лорда Лоуренса.

122

Энид Лоуренс (она вышла замуж за героя Битвы за Британию[21]{516} и сделалась леди Дандас), для друзей Робби, пригласила меня на чай в свою аккуратную и тихую квартиру в Кенсингтоне. Она – одна из немногих ныне живущих людей, кто может рассказать о первых днях суда как очевидец. Очень внятно, со сдержанной силой она рассказала мне о первом визите в Нюрнберг в декабре 1945 года. Энид разместилась тогда вместе с родителями. При себе у нее был маленький, умещавшийся в кармане дневник, куда она вносила карандашом записи, и теперь она обратилась к ним, чтобы освежить свою память. В Нюрнберг она приехала по делу: во время войны Энид работала на союзников, а после войны разбирала дела двойных агентов. Ей было поручено провести беседу с подсудимым Альфредом Йодлем, начальником штаба оперативного командования вермахта. «Довольно симпатичный коротышка», – отметила она, и вполне был готов к сотрудничеству. Йодль и понятия не имел, что допрашивавшая его молодая женщина была дочерью председателя трибунала и что в свободное время она осматривала достопримечательности Нюрнберга.

Энид восхищалась своим отцом, «прямым и честным», свободным от амбиций и идеологий. Судью Лоуренса не слишком интересовали доктринерские споры вокруг понятий «геноцид» и «преступление против человечества» или же тонкие различия между защитой групп и отдельных лиц. Своим назначением он был обязан настойчивости Уинстона Черчилля, с которым числился в одном и том же закрытом обеденном клубе «Другой клуб».

Свою задачу отец Энид видел попросту в том, чтобы применить закон к установленным фактам – справедливо и без проволочек. Он рассчитывал вернуться домой не позже, чем через полгода.

Роль председателя досталась ему случайно, пояснила Робби, поскольку он оказался единственным, против кого не возражали коллеги: «Русские не хотели делать главным американца, американцы не желали ни русских, ни французов, французы были против русских». Ее отец не написал подробного отчета об этом процессе, в отличие от американского судьи Биддла{517}, который издал книгу, и французского судьи Фалько{518} – его дневник был опубликован семьдесят лет спустя.

– Публикацию Биддла мой отец не одобрил, – резко сказала Робби. Решения, принимавшиеся судьями в частном порядке, должны были оставаться тайной.

Познакомилась она и с другими судьями. Генерал Никитченко? «Полностью под контролем Москвы». Его заместитель, генерал-лейтенант Волчков, с которым она порой танцевала, показался «более человечным». Он научил ее, как сказать «я вас люблю» по-русски (отец Энид поддерживал отношения с коллегой и после суда, но однажды письма прекратились и МИД порекомендовал ему «соблюдать дистанцию»). Доннедье был стар «и почти неприступен». Гораздо ближе ее отцу был Фалько, заместитель Доннедье, и после суда они оставались добрыми друзьями. Лоуренсу также нравился Биддл – образованный американец, «типичный выученик Лиги плюща».

Из обвинителей наибольшее восхищение у Робби вызывал Максвелл Файф, потому что он «держал все под контролем», – преданный своему делу юрист, присутствовавший в зале суда с первого дня до последнего. Вероятно, это был камешек в огород Шоукросса – тот являлся на слушания в ключевые моменты, но чаще отсутствовал, в отличие от Джексона, который провел в Нюрнберге весь год напролет. Углубляться в эту тему Робби не пожелала, но она была не первой, кто выражал неприязнь к Шоукроссу: его многие считали высокомерным и себялюбивым, пусть он и умелый адвокат.

В начале декабря Робби провела пять дней в зале № 600. Этот зал был просторнее привычных ей английских судов, необычным показался и перевод с помощью наушников. И сплошь мужчины – все судьи до единого, все подсудимые, все обвинители. Женщины – только стенографистки и переводчицы (одну, с пышными светлыми волосами, судьи именовали «страстной копной сена»), да немногие среди журналистов и литераторов.

Обвиняемые показались ей «запоминающейся компанией». Геринг выделялся – он этого и хотел, несомненный лидер. Гесс «бросался в глаза» своим «чрезвычайно странным» поведением, в том числе непрерывными причудливыми гримасами. У Кальтенбруннера «длинное узкое лицо, с виду очень жестокое». Йодль «казался приятным», его начальник Вильгельм Кейтель «выглядел как генерал, как вояка». Франц фон Папен «смотрелся очень неплохо». О Риббентропе много писали в лондонских газетах, потому что его имя было узнаваемым. Ялмар Шахт выглядел «достойно и опрятно». Альберт Шпеер? «Просто поразительный» самоконтроль, умение держаться. Штрейхер? «Совершенно жуткий, – с улыбкой ответила Робби Дандас. – Он выглядел жутко, все в нем было жутким».

А Франк? Да, она помнила Ганса Франка, в темных очках. Он казался незначительным, был погружен в себя. В ту пору в британской прессе была опубликована зловещая карикатура на Франка, нарисованная Дэвидом Лоу{519}, напомнила мне Робби. Сам Лоу признавал, что мнения насчет того, кому следует присвоить звание «самого омерзительного из присутствующих», расходятся, но лично он без колебаний проголосовал бы за Франка, «палача Варшавы». Прилипшая к губам Франка улыбочка и постоянное тихое бормотание тоже могли повлиять на выбор карикатуриста.

– Это он все время плакал? – вдруг переспросила Робби, и я вспомнил, что другие тоже упоминали о слезах Франка. Да, сказал я. Робби присутствовала в суде в тот день, когда показывали фильм о Гитлере, и тогда разрыдался даже Риббентроп и с ним все прочие.

Моменты чистого кошмара живо сохранились в ее памяти. Робби припомнила показания женщины – комендантши Дахау, той самой, которая «делала абажуры из человеческой кожи». Робби слегка покачала головой, словно пытаясь стряхнуть это наваждение, голос ее сделался едва слышным.

– Большую часть времени следить за процессом было скучно, а потом что-то случалось – и меня настигал ужас.

Она остановилась на полуслове.

– Это было чудовищно…

Зачитывали вслух пассажи из отчета Штроопа Франку под заголовком «Варшавского гетто больше нет».

Сидя на галерее для публики, Робби слушала и это, и строки из дневника Франка: «Тот факт, что мы приговорили 1 200 000 евреев к голодной смерти, следует упоминать лишь мимоходом»{520}. Она слышала эти слова. Она видела человеческую кожу, содранную, как сказали, с тел умерших в Бухенвальде. Она помнила разговор о том, как татуировки впечатывались в еще живую плоть.

Эти свидетельства произвели глубокое впечатление на Робби Дандас, впечатление, которое не изгладилось и спустя семьдесят лет.

– Я ненавижу немцев, – внезапно, совершенно неожиданно заявила она. – Всегда их ненавидела.

Потом что-то вроде раскаяния проступило на ее спокойном лице.

– Мне так жаль, – сказала она очень тихо, я едва разобрал слова. – Но я не смогла их простить.

123

А что Лемкин? Два месяца уже шел процесс, который вроде бы начинался вполне благоприятно для утверждения дорогих Лемкину идей, – и теперь казалось, что все его усилия пошли прахом. В первый день, к полному удовлетворению Лемкина, о геноциде упоминали французский и советский прокурор, вслед за ними американцы говорили о тех же преступлениях, однако избегали использовать его термин. Лемкина постигло разочарование: ни в ноябре, ни в декабре – за тридцать один день заседаний – слово «геноцид» не прозвучало ни разу.

Лемкин следил за процессом из Вашингтона: команда Джексона старалась держать его подальше от Нюрнберга. Мучительно было читать ежедневные протоколы, поступавшие в Комиссию по военным преступлениям, где Лемкин служил консультантом, читать журналистские отчеты – и нигде не обнаруживать термин «геноцид». Возможно, причиной тому были сенаторы из южных штатов: они давили на Джексона и его команду, страшась отзвуков, которые обвинение в геноциде могло бы иметь в местной политике, у коренных американцев и у чернокожих.

Команда Джексона применяла активные меры для того, чтобы не допустить Лемкина к процессу, и это неудивительно после того шума, который он с присущей ему строптивостью учинил в Лондоне в октябре. Его способности предпочли направить на подготовку другого суда над военными преступниками, который должен был начаться в апреле 1946 года в Токио. Тем не менее Лемкину поручили расследовать деятельность Карла Хаусхофера, который в Первую мировую войну был генералом немецкой армии, а затем стал мюнхенским профессором, был знаком со Стефаном Цвейгом. Считалось, что Хаусхофер заложил интеллектуальные основы идеологии Lebensraum, согласно которой Германия нуждалась в расширении «жизненного пространства» и для этого должна была присвоить чужие территории. Рудольф Гесс одно время состоял его ассистентом. Лемкин рекомендовал предъявить Хаусхоферу обвинение, а Джексон возражал, поскольку деятельность Хаусхофера сводилась к «преподаванию и писанию книг». Вскоре этот вопрос утратил актуальность, поскольку Хаусхофер совершил самоубийство вместе с женой{521}.

20 декабря трибунал прервал свою работу на рождественские каникулы. Доннедье вернулся в свою парижскую квартиру на бульваре Сен-Мишель, где его ждало письмо Лемкина и экземпляр «Правления стран “оси”…». Ответное письмо Доннедье, полученное Лемкиным в январе 1946 года, видимо, разожгло в польском юристе желание во что бы то ни стало принять участие в процессе. «Возможно, я буду иметь удовольствие пообщаться с вами в Нюрнберге», – приветливо писал ему французский судья. Они были знакомы с начала 1930-х годов по работе в Лиге Наций. «Я был очень рад получить ваше письмо и узнать такие новости», – тонким изящным почерком добавил Доннедье и выражал удивление тем, что письмо Лемкина прибыло с таким опозданием. «Я член Международного военного трибунала», – сообщал он (как будто Лемкин мог этого не знать){522}.

Французский юрист счел книгу Лемкина «важным трудом». Он честно признался, что не прочел ее целиком, поскольку многочисленные обязанности оставляли ему время только ее пролистать. Но главу 9 он прочел и согласился, что термин «геноцид» будет «весьма точным» и «выразительным» обозначением для «ужасных преступлений, которые разбираются в трибунале». Лемкина такая похвала обрадовала, но вместе с тем он был достаточно проницателен, чтобы распознать ее двусмысленность. В конце концов, в 1935 году Доннедье считал возможным принять приглашение Франка и посетить Берлин.

«Увы, главной их жертвой стала Польша», – продолжал свои рассуждения французский судья. Формулировка своеобразная, тем более что судья уже заслушал показания. Разумеется, Польша стала жертвой агрессии, но разве главной жертвой? Возможно, таким образом он проявлял сочувствие к польскому гражданину Лемкину. Или даже не знал, что тот еврей. Имеете ли вы известия о «нашем друге Раппапорте?» – интересовался судья (Раппапорт – тот самый член польского Верховного суда, который предупреждал Лемкина, что ему не разрешат поехать в октябре 1933 года в Мадрид. Он выжил{523} и был назначен президентом верховного трибунала Польши, который судил Амона Гёта (этот исторический персонаж сделался знаменитым благодаря фильму «Список Шиндлера»), коллегу Франка Йозефа Бюлера и коменданта Аушвица Рудольфа Хёсса. Все они получили смертные приговоры).

О себе Доннедье сообщал, что потерял на войне зятя – молодой человек погиб годом ранее, «в Сопротивлении», – и что он поддерживает контакт с Веспасианом Пеллой, который живет в Женеве и пишет книгу о военных преступлениях. Доннедье адресовал письмо в Лондон, откуда Лемкин писал ему за несколько месяцев до того, а из Лондона письмо перенаправили в Вашингтон, в тесные апартаменты Лемкина в отеле «Уордмен-парк». Теперь Лемкин знал: если он хочет, чтобы концепция геноцида обсуждалась на процессе, надо как-то попасть в Нюрнберг.

124

Когда я впервые попытался выяснить у Эли, как и когда его отец узнал о судьбе своих родителей и других близких, живших в Лемберге и Жолкве, он довольно резко ответил, что ему это неизвестно. В семье эта тема никогда не затрагивалась.

– Думаю, он оберегал меня, вот я ничего и не спрашивал.

Такое молчание было мне знакомо, его избрал и Леон, и многие другие, и окружающие его уважали. Невероятное стечение обстоятельств, в результате которого нашлась племянница Лаутерпахта Инка, всплыло только в разговоре с Кларой Крамер, которая в Жолкве жила рядом с Лаутерпахтами. В группе, прятавшейся вместе с ней, был некий Мельман, который после освобождения города отправился в Лемберг узнать, кто остался там в живых. Он наведался в еврейский благотворительный комитет и там оставил список немногих евреев, сумевших уцелеть в Жолкве; среди них было и несколько Лаутерпахтов. Этот список повесили на стене в благотворительном комитете, а Инка зашла туда, покинув монастырь, который предоставил ей убежище в пору немецкой оккупации. Девочка нашла в списке Лаутерпахтов, связалась с Мельманом и приехала в Жолкву. Там она познакомилась с Кларой Крамер.

– Мельман вернулся и привез эту раскрасавицу, – взволнованно рассказывала мне Клара. – Она была прекрасна, словно мадонна, стала моей первой подругой, когда я вышла из укрытия.

Инка была на три года моложе Клары, но это не помешало им подружиться, и много лет они оставались близки, «будто сестры». Инка рассказала Кларе о своем дяде, знаменитом кембриджском профессоре Герше Лаутерпахте. Вместе они решили разыскать его и обратились за помощью к Мельманам и некоему Патронташу, еще одному уцелевшему в Жолкве еврею, который в 1913 году учился с Лаутерпахтом в одном классе. Мельманы и Инка выехали из оккупированной Советским Союзом части Польши в Австрию и оказались в лагере беженцев под Веной. В какой-то момент – подробности Клара забыла – Патронташ узнал, что Лаутерпахт принимает участие в Нюрнбергском трибунале. Возможно, в газете прочел, предположила Клара. «Дядя Инки сейчас в Нюрнберге, и я постараюсь увидеться с ним», – сказал Патронташ Мельману.

Поскольку Патронташ жил за пределами лагеря беженцев, он мог путешествовать свободно и взялся «найти знаменитого профессора Лаутерпахта». Он поехал в Нюрнберг и встал перед входом во Дворец правосудия. Здание охраняли военные, танки. Патронташ ждал – он не имел возможности войти и не хотел привлекать к себе лишнее внимание.

– Его не впускали, – пояснила Клара, – и он просто там стоял, три недели, день за днем. Каждый раз, когда выходил человек в гражданском костюме, Патронташ тихо его спрашивал: «Герш Лаутерпахт? Герш Лаутерпахт?»

Сложив ладони, Клара жестами изобразила, как Артур Патронташ шептал это имя на ухо выходящим. Так тихо, что я едва сумел разобрать: «Герш Лаутерпахт, Герш Лаутерпахт, Герш Лаутерпахт».

Наконец кто-то расслышал его шепот, узнал имя, остановился и сказал Патронташу, что знаком с Лаутерпахтом.

– Так Инка нашла дядю.

В какой именно момент, Клара не могла точно припомнить, но это было в тот же первый месяц суда. В декабре 1945 года, в самом его конце, Лаутерпахт получил телеграмму с первыми сведениями о родных. «Подробности отсутствуют, но некоторая надежда есть. По крайней мере, насколько я понял, девочка жива», – писал он накануне Нового года Рахили в Палестину. В начале 1946 года он убедился, что девочка – единственная из его родных, кому удалось уцелеть. Весной 1946 года наладилась прямая переписка между Лаутерпахтом и Инкой.

Клара, почти извиняясь, поделилась со мной еще одним своим чувством. Ей не очень хотелось это делать, поскольку я англичанин. И все же:

– По правде говоря, в тот момент я ненавидела британцев пуще немцев, – призналась она.

– За что? – спросил я.

– Немцы хотели нас убить и хорошенько постарались это сделать. А потом я сидела в этом лагере для перемещенных лиц и мечтала уехать в Палестину, куда англичане меня не пускали. В ту пору я ненавидела их так же, как немцев.

Она улыбнулась и добавила, что с тех пор ее взгляды успели перемениться.

– В семнадцать лет такое простительно.

125

В начале 1946 года Франк нашел человека, которому он смог довериться. Вместо супруги Бригитты и любовницы Лилли Грау собеседником его стал доктор Густав Гилберт, американский военный психолог, которому было поручено следить за умственным и психическим состоянием подсудимого. Гилберт вел дневник, куда заносил многочисленные беседы с Франком. Существенные отрывки из дневника он опубликовал после окончания процесса под заголовком «Нюрнбергский дневник» (Nuremberg Diary, 1947). Франк доверился психологу настолько, что решился обсуждать с ним множество занимавших его мысли тем, как личных, так и, скажем, профессиональных. Он рассказывал о жене и любовнице, о попытке самоубийства и обращении в католицизм, о фюрере («Можете вы себе представить, чтобы человек хладнокровно задумал все это?»). Он делился яркими снами, в том числе непонятными ему самому неистовыми сексуальными фантазиями, которые порой приводили к «ночному извержению» (так описывает этот момент доктор Гилберт){524}. Гилберт в свой черед делился кое-какими полученными сведениями с другими участниками процесса: так, за обедом у Роберта Джексона он сообщил судье Биддлу, что среди подсудимых имеется три «гомо», в том числе Франк{525}.

В рождественские каникулы доктор Гилберт нанес очередной визит в тесную камеру Франка. Экс-генерал-губернатор тщательно готовился защищать себя на суде и явно сокрушался о том, что в свое время не уничтожил дневники: теперь их весьма эффективно использовали обвинители.

– Так почему же вы их сохранили? – поинтересовался доктор Гилберт.

– Я слушал… ораторию Баха «Страсти по Матфею», – ответил американцу Франк. – Когда я услышал арию Христа, мне словно какой-то голос подсказал: «Как? Ты хочешь предстать перед врагами с лживой маской на лице? Но от Бога истину не спрячешь». Нет, истина должна выйти наружу, раз и навсегда{526}.

Франк часто упоминал это монументальное произведение Баха и черпал утешение в том обещании прощения и милосердия, что звучало в «Страстях». Это побудило и меня сходить несколько раз на ораторию в Лондоне и в Нью-Йорке и даже прослушать ее в церкви Святого Фомы в Лейпциге, для которой Бах изначально ее написал. Я хотел понять, какие именно части оратории так действовали на Франка, в чем он находил утешение, когда сидел в своей камере. Самая известная ария – «Erbarme dich, Mein Gott, um meiner Zähren willen» («Смилуйся, Господи, ради рыдания моего»). Доктор Гилберт, вероятно, понимал, что Петр плачет над слабостью каждого человека и взывает от имени всего человечества, моля о милосердии к сокрушенной душе. Воспринимал ли эту мысль Баха Франк? Наверное, нет, иначе он выбрал бы какое-нибудь другое произведение. Десять лет тому назад в Берлине он выступал против самой идеи личных прав, а теперь искал прибежища в оратории, которая была прославлена именно потому, что утверждала право каждого человека на искупление и спасение.

За несколько дней до суда Гилберт заговорил с Франком о его обращении в католицизм. Франк бормотал что-то о чувстве ответственности, о потребности быть искренним. Может быть, это всего лишь истерический симптом, реакция на чувство вины? Предположение психолога не нашло ответного отклика у Франка. Американский психолог обнаружил у своего пациента следы позитивного отношения к нацистскому режиму, однако к Гитлеру Франк проявлял скорее враждебность. В начале января адвокат Франка спросил, не поддерживает ли Ватикан обвинение и не лучше ли Франку выйти из Католической церкви. Обдумывая эту проблему, Франк сказал Гилберту:

– Я словно два разных человека. Есть я сам, Франк, который сидит здесь, – и другой Франк, один из нацистских руководителей{527}.

Прикидывался он или говорил правду? Гилберт все еще сомневался.

– Иногда я пытаюсь понять, как Франк мог сотворить все это. Этот Франк смотрит на того Франка и говорит: «Ну ты и гад, Франк! Как ты мог делать такие вещи? Ты перестал контролировать свои эмоции, верно я говорю?»

Доктор Гилберт молчал и слушал.

– Вам, психологу, это должно быть интересно. Словно я не я, а два разных человека. Вот он я сам – и вот тот другой Франк, который выступал с нацистскими речами и которого теперь судят.

Гилберт по-прежнему не открывал рта. Чем меньше он говорил, тем больше раскрывался Франк.

– Это же удивительно, правда? – настаивал Франк, близкий к отчаянию.

Да, удивительно и шизофренично, размышлял про себя Гилберт, и несомненно рассчитано на то, чтобы спасти шею Франка от веревки.

126

В следующем месяце суд перешел от общего обвинения к индивидуальным делам и заслушал свидетелей. Одним из них был Самуил Райзман, бухгалтер, выживший в Треблинке. Он говорил на польском.

Свидетельство Райзмана было для меня особенно убедительным и лично значимым, поскольку именно в Треблинке убили мою прабабушку Малку. Подробности ее смерти Леон узнал лишь под конец собственной жизни, когда моя мама показала ему книгу с длинным списком тех, кто находился в Терезине. Среди тысяч и тысяч значилась также Малка Бухгольц, с примечанием: 23 сентября 1942 года она была отправлена в Треблинку. Леон ушел с книгой к себе в комнату, и мама слышала, как он плакал. На следующий день он ни словом не обмолвился об этой книге. О Треблинке он не упоминал никогда, во всяком случае, при мне.

Самуил Райзман вышел давать показания утром 27 февраля. Судьям его представили как «человека, вернувшегося с того света»{528}. Он был в темном костюме с галстуком, оглядывал присутствующих сквозь темные очки. Угловатое, морщинистое лицо словно выражало изумление тем фактом, что вот он, живой, сидит в нескольких шагах от Франка, в чьем подчинении находилась Треблинка. Глядя на этого человека, трудно было бы догадаться, какой путь он проделал, какие видел ужасы.

Спокойным, размеренным голосом он описывал путешествие из варшавского гетто в августе 1942 года, поездку на поезде в нечеловеческих условиях: восемь тысяч человек в переполненных вагонах для скота. Из них всех в живых остался он один. Когда советский прокурор спросил, что происходило в момент прибытия, Райзман описал, как всем велели раздеться и идти по Himmelfahrtstrasse, «Дороге на небеса», по короткому пути в газовую камеру, но вдруг его заметил варшавский знакомый и отвел в сторону. Немцам был нужен переводчик, но сначала ему поручили складывать одежду мертвецов в пустые поезда, отправлявшиеся от Треблинки. Два дня спустя прибыл транспорт из маленького города Венгрува, доставил в числе прочих мать Райзмана, его братьев и сестру. Он видел, как они идут в газовую камеру, и ничего не мог сделать. Еще через несколько дней ему передали документы его жены, там была фотография ее с ребенком.

– Все, что осталось от моей семьи, – заявил он в зале суда, на публичной исповеди. – Фотография.

Он подробно описал убийства в промышленном масштабе и отдельные бесчеловечные поступки. Десятилетнюю девочку направили в «лазарет» (то есть больничное отделение) вместе с двухлетней сестренкой. Караулил их немец Вилли Менц, бывший молочник, у него еще были такие маленькие черные усики (после войны Менц вернулся к былой своей профессии и занимался ей много лет, пока в 1965 году суд в Треблинке не приговорил его к пожизненному заключению). Старшая девочка бросилась на Менца, когда тот вытащил пистолет. Почему ему вдруг захотелось убить маленькую девочку? Райзман рассказал, как на его глазах Менц схватил двухлетнюю девочку, отнес ее в крематорий – путь близкий – и швырнул в печь. А потом пристрелил старшую.

Подсудимые слушали в молчании, два ряда немых, пристыженных лиц. Кажется, Франк съежился на своем месте?

Райзман продолжал таким же ровным голосом свой монолог. В «лазарет» доставили пожилую женщину вместе с дочерью. Дочь рожала. Ее уложили на траву. Охранники следили за тем, как она рожает. Потом Менц спросил старшую женщину, кого убить первой. Она попросила, чтобы первой убили ее.

– Разумеется, они поступили точно наоборот, – сказал Райзман очень тихо, но в зале суда его услышали. – Первым убили новорожденного младенца, потом – его мать, а бабушку – последней.

Райзман рассказал об устройстве лагеря, о фальшивой железнодорожной станции. Заместитель коменданта Курц Франц построил великолепный вокзал с фальшивыми вывесками. Позже к нему добавили и псевдоресторан, и расписания со временем прибытия и отбытия, с названиями городов: Гродно, Сувалки, Вена, Берлин. Словно декорация для киносъемок. Это должно было успокоить привезенных людей, пояснил Райзман, «чтобы не было никаких инцидентов».

Цель – чисто психологическая, внушить надежду перед самым концом?

– Да, – таким же ровным, невыразительным голосом подтвердил Райзман.

Сколько человек уничтожали ежедневно?

– Десять-двенадцать тысяч.

Как это осуществлялось?

– Сначала использовали три газовые камеры, потом прибавилось еще десять.

Райзман сообщил, что находился на платформе, когда привезли трех сестер Зигмунда Фрейда. Это было 23 сентября 1942 года. Он видел, как командовавший разгрузкой Курт Франц отреагировал на просьбу одной из сестер о лекарстве{529}.

Прочитав протокол этого заседания, где упоминалось прибытие сестер Фрейда из Терезина, я стал искать подробности именно об этом транспорте. Нашел, начал читать список имен, около тысячи, и в итоге нашел Малку Бухгольц. Райзман, значит, находился на платформе, когда ее привезли.

127

Я решил посетить Треблинку или то, что от нее осталось. Такая возможность выпала мне вместе с приглашением прочесть в Польше две лекции, в Кракове и в Варшаве, откуда до Треблинки всего час езды. Лекцию в Кракове я читал в институте имени Аллерханда, того самого профессора, который учил Лаутерпахта и Лемкина и был убит в Лемберге за то, что посмел спросить полицая, есть ли у него душа. В Варшаве я читал лекцию в Институте международных отношений. На оба мероприятия собралось довольно много слушателей, и мне задавали вопросы о Лаутерпахте и Лемкине, главным образом об их «принадлежности»: кто они, по моему мнению? Поляки, евреи или и то, и другое?

– Так ли это важно? – спросил в свой черед я.

В Варшаве я познакомился с польским историком права Адамом Редзиком, который рассказал мне о Станиславе Стажинском, лембергском профессоре, тоже учившем и Лаутерпахта, и Лемкина. По его словам, Стажинский невольно спас жизнь Лаутерпахту, поддержав в 1923 году другого кандидата на должность заведующего кафедрой международного права в Львовском университете. Это Адам показал мне фотографию лембергских профессоров, сделанную в 1912 году{530}, – восемнадцать человек, все с усами или с бородой, среди них Макаревич, а также Аллерханд и Лонгшам де Берье, которые погибнут от рук нацистов.

Присутствовал на моей варшавской лекции и бывший министр иностранных дел Польши Адам Ротфельд. Потом он кое-что рассказал мне о Львове, он сам родился поблизости в Перемышлянах. Мы затронули права меньшинств, договор 1919 года, еврейские погромы, Нюрнберг. Да, сказал он, вероятно, учителем, вдохновившим и Лаутерпахта, и Лемкина, был Макаревич. Парадоксально, подивился он, но именно этот человек, придерживавшийся жесткой националистической позиции, катализировал спор между Лаутерпахтом и Лемкиным, между защитой индивидуумов и групп.

Потом я вместе с сыном отправился в новый музей Варшавского восстания. В одном зале господствовала огромная черно-белая фотография Франка с семейством, она занимала целую стену. Я узнал снимок – его посылал мне несколькими месяцами ранее Никлас Франк. Ему здесь было три года, он одет в клетчатый черно-белый костюмчик, черные ботинки начищены до блеска. Мальчик держался за руку матери, к отцу он стоял спиной и казался огорченным, словно предпочел бы оказаться в каком-то другом месте.

Из Варшавы мы с сыном поехали на автомобиле в Треблинку. Пейзаж скучный – серый, плоский. Свернув с главного шоссе, мы ехали мимо деревень, церквей и всё более густых лесов. Порой это однообразие нарушала отдельно стоящая деревянная постройка – дом или сарай. Мы остановились на рынке, чтобы купить печенья и горшок с кроваво-красными цветами. В машине была карта; мы выяснили, что Треблинка находится по дороге на Волковыск.

Ничего материального не осталось от лагеря в Треблинке, торопливо уничтоженного немцами перед отступлением. Теперь там небольшой музей, несколько документов и затертых, зернистых фотографий, а еще простенький макет лагеря, воссозданный по воспоминаниям горстки уцелевших. За защитным стеклом виднелись немногочисленные указы, в основном подписанные Франком; один из них, от октября 1941 года, сулил смерть за самовольный выход из лагеря.

Другой документ был подписан Францем Штанглем, комендантом, которому посвящена пугающая книга Гитты Серени. Рядом с подписью Штангля красовалась знакомая круглая печать генерал-губернатора. Треблинка, 26 сентября 1943 года. Неопровержимое свидетельство того, что власть Франка распространялась и на лагерь. Черный кружок, неуничтожимый, точно указывающий, на ком лежит ответственность. Когда советские солдаты обнаружили лагерь, появилась статья Василия Гроссмана «Треблинский ад», грозное свидетельство из первых рук: «Земля извергает из себя дробленые кости, зубы, вещи, бумаги – она не хочет хранить тайны»{531}. Эти слова он писал в сентябре 1944 года.

От входа тянулась земляная, с притоптанной травой тропинка. Бетонные шпалы намечали линию железной дороги, по которой Райзмана, сестер Фрейда, Малку доставили до конечного пути их жизни – до станции Треблинка. Исчезли полуистлевшие рубашки, о которых писал Гроссман, и детские башмачки с красными помпонами. Кружки, паспорта, фотографии, пайковые карточки – ничего не осталось, всё закопали в лесу. Позднее расчистили место для символических шпал и платформы, чтобы воображение само совершило тот страшный путь.

Под бездонным серым небом раскинулся мемориал из грубо отесанных камней – сотни и сотни камней, подобные надгробьям или подснежникам, глубоко ушедшие в землю. Каждый камень обозначал деревню, село, городок, большой город или целый регион, откуда свезли сюда миллион человек. Треблинка стала местом размышления и поминовения, здесь надо всем господствует небо, обрамленное зелеными елями, устремленными ввысь. Лес молчит, храня свои тайны.

Потом мы в поисках еды направились в ближайший город. Мы проехали мимо заброшенного городского вокзала Треблинки, в паре миль от лагеря – этот вокзал действовал во времена Вилли Менца и прочих немецких и украинских работников лагеря. Поблизости оказался город Брок, там мы пообедали в унылом ресторанчике. Фоном негромко играло радио, по залу плыла знакомая мелодия 1980-х годов, написанная в пору беспорядков в Лос-Анджелесе: «Не думай о том, что ушло и что еще предстоит».

Леонард Коэн был популярен в те дни в Польше, его послание находило отклик.

«Всегда найдется трещина, в нее проникнет свет».

128

После того как суд заслушал показания Райзмана, начался новый этап. Первым свою защитительную речь произносил Геринг – в марте 1946 года. По мере того как приближалась очередь Франка, тот все яснее понимал, как непросто будет ему избежать виселицы: его собственные дневники были использованы для того, чтобы его «пригвоздить», как сообщал «Нью-Йоркер»{532}. Особенно часто на дневники ссылались советские прокуроры. В четверг 18 апреля настала пора Франка. Он выступал следом за Альфредом Розенбергом{533}, который пытался убедить судей в том, что термин «ликвидация» имел иное, не буквальное значение, и уж никак не подразумевал массовые убийства. Рудольф Хёсс, комендант Аушвица, выступал свидетелем по делу Розенберга, подробно отчитываясь об убийстве в газовых камерах и сожжении «по меньшей мере 2 500 000 жертв»{534} за три года. Хёсс говорил без сожаления, без какого-либо чувства, а Франк внимательно слушал. В личной беседе с доктором Гилбертом Хёсс сообщил, что основным состоянием в Аушвице было полное равнодушие. Никакие другие эмоции «нас не посещали»{535}.

По сравнению с этими персонажами Франк, возможно, рассчитывал предстать более вдумчивым, внимательным, не столь виновным, как сосед по правую руку, – если бы в такой вине существовала мера. До того момента, как Франка вызвали давать показания, он разрывался, колеблясь между двумя подходами: стоит ли решительно оправдывать свои деяния или же выбрать более тонкий подход и заявить, что о наиболее страшных вещах он вовсе не ведал. Не следовало исключать и еще один вариант: признать частичную ответственность. Что же он выбрал, приближаясь к кафедре?

Все взгляды были сосредоточены на нем. На этот раз Франк был без темных очков, но по-прежнему прятал изувеченную левую руку. Заметно нервничал и даже немного смущался. Время от времени он поглядывал в сторону других подсудимых – теперь они оказались справа от него, – словно ожидая их одобрения (и совершенно напрасно). Адвокат Зайдль начал с вопросов о карьере Франка до того, как он стал генерал-губернатором{536}. Действовал Зайдль с большой осторожностью. Читая протокол и пересматривая ту хронику, которую мне удалось раздобыть, я не мог отделаться от впечатления, что Зайдль опасается каких-то сюрпризов со стороны своего подзащитного.

Франк постепенно освоился и отвечал всё увереннее – громким, сильным голосом. Мне представилось, как он выступал с иной трибуны. Зайдль поинтересовался деятельностью Франка в Польше после того, как Гитлер направил его туда.

– Я несу определенную ответственность, – ответил Франк.

– Чувствуете ли вы себя виновным в совершении… преступлений против человечества?

– Это предстоит решить трибуналу.

Франк пояснил, что за пять месяцев процесса он узнал многое, о чем прежде был недостаточно осведомлен. Вероятно, он подразумевал показания Хёсса. Теперь же он «полностью постиг» совершавшиеся ужасные злодеяния.

– Меня преследует тяжкое чувство вины{537}.

Это прозвучало как частичное признание – и как предостережение Зайдлю. Так восприняли его слова другие подсудимые, так восприняли их и все, присутствовавшие в зале.

– Вы организовали еврейские гетто?

– Да.

– Вы ввели опознавательные знаки для евреев?

– Да.

– Вы использовали принудительный труд на территории генерал-губернаторства?

– Да.

– Вам было известно о ситуации в Треблинке, Аушвице и других концлагерях?

Это был опасный вопрос. Франк слышал свидетельские показания Райзмана и допрос Хёсса, весь этот ужас. И он выбрал уклончивый ответ:

– Аушвиц не входил в юрисдикцию генерал-губернаторства.

Строго говоря, это была правда, хотя Аушвиц находился так близко к Кракову, где была резиденция Франка, что он мог буквально ощущать вонь печей.

– Я никогда не бывал ни в Майданеке, ни в Треблинке, ни в Аушвице.

Не было возможности проверить это высказывание. Но внимательное судейское ухо должно было уловить короткую заминку – и заметить, что подсудимый не ответил на поставленный вопрос.

– Вы когда-либо участвовали в уничтожении евреев?

Франк задумался, вид у него сделался недоумевающий. Наконец он выдал тщательно продуманный ответ:

– Я скажу «да», и вот почему: после пяти месяцев суда, особенно после того, как я слышал показания свидетеля Хёсса, мне совесть не позволит возложить ответственность только на этих подчиненных людей.

Его признание вызвало у подсудимых некоторое волнение, которое Франк, очевидно, заметил. Он уточнил: сам он не был организатором лагерей смерти и никак не способствовал их созданию. Тем не менее Гитлер оставил своему народу ужасную ответственность, и эту ответственность разделяет также и Франк. Шаг вперед – и тут же шаг назад{538}.

Франку зачитали слова из его дневника: «Мы много лет боролись против евреев». Отречься от своих слов он не имел возможности. Да, он делал «ужаснейшие высказывания», дневник свидетельствовал против него, от этого не уйдешь.

– В этом смысле долг обязывает меня ответить на ваш вопрос «да».

В судебном зале воцарилась тишина.

Потом Франк добавил:

– Даже через тысячу лет этот грех не будет смыт с Германии{539}.

Для некоторых подсудимых это оказалось уж слишком. Геринг возмущенно качал головой, что-то шептал соседу, пустил по своему ряду записку. Другой подсудимый выразил недовольство тем, что Франк превращает свою личную вину в преступление всего немецкого народа. Нужно отличать индивидуальную ответственность от ответственности группы. Кое-кто из присутствовавших, услышав эту мысль, мог оценить иронию ситуации.

– Ты слышал, как он сказал, что Германия на тысячу лет опозорена? – шепнул Герингу Фриц Заукель{540}.

– Да, я слышал.

Явственно ощущалось нарастающее в этой группе презрение к Франку. Нелегко ему нынче придется.

– Небось Шпеер скажет то же самое, – буркнул Геринг. Эти двое, Франк и Шпеер, считались слабаками. Трусами.

Во время обеденного перерыва Зайдль посоветовал Франку переформулировать свое признание вины, конкретизировать его и сузить. Франк отказался:

– Я рад, что сумел всё высказать, и пусть так это и останется{541}.

Позднее в разговоре с доктором Гилбертом он выразил надежду, что сделал достаточно и, возможно, избежит смертного приговора:

– Я вполне понимал, что происходит. Думаю, на судей производит благоприятное впечатление, когда кто-то из нас говорит от всего сердца и не уклоняется от ответственности. Вы согласны? Я был счастлив, когда увидел, какое впечатление произвела моя искренность.

Другие подсудимые наливались презрением{542}. Шпеер сомневался в добросовестности Франка.

– Хотел бы я знать, как бы он высказывался, если бы его дневник не попал им в руки, – сказал он.

Ганс Фриче более всего был возмущен тем, что Франк перекладывает свою вину на весь немецкий народ:

– Он виновнее любого из нас, – шепнул он Шпееру. – Он-то действительно все это знал.

Розенберг, просидевший пять месяцев рядом с Франком, также вышел из себя:

– Германия опозорена на тысячу лет?

Да уж, Франк чересчур далеко зашел.

Риббентроп заявил доктору Гилберту, что ни один немец не имеет права так высказываться о своей стране.

– Насколько это искренне? – задавался вопросом Йодль.

Адмирал Дениц разделял позицию Фриче. Франку следовало говорить от собственного имени, индивидуально. У него нет ни малейшего права говорить за всех немцев.

После обеда адвокат Зайдль задал еще несколько вопросов, затем очередь перешла к американскому прокурору Томасу Додду, и тот затронул тему похищенных предметов искусства. Франк счел саму мысль, будто он участвовал в каких-то темных делах, оскорбительной.

– Я не собираю картины, и во время войны у меня не было времени на то, чтобы разыскивать и присваивать предметы искусства. Все ценности были описаны и до самого конца оставались в Польше{543}.

Это неправда, осадил его Додд и напомнил о гравюрах Дюрера, вывезенных из Лемберга.

– Это случилось до того, как я заступил в должность, – парировал Франк.

А как насчет картин, которые он прихватил с собой в Германию, как насчет Леонардо?

– Я берег их, но не для себя.

Эти картины слишком известны, их невозможно присвоить.

– Никто не сумел бы украсть «Мону Лизу».

Это уже был прямой намек на портрет Чечилии Галлерани. На одном конце скамьи Геринг выслушивал все это, не моргнув глазом. На другом конце кое-кто из подсудимых посмеивался.

129

Выбранный Франком курс вызвал некоторую сенсацию во Дворце правосудия{544}. Это подтвердил мне Ив Бегбедер, присутствовавший в тот день в суде. Ко времени нашей встречи ему исполнился девяносто один год; он давно вышел на пенсию и жил в Швейцарии, в Невшателе. Бегбедер сделал достойную карьеру в ООН и написал несколько работ по международному уголовному праву. Он все еще помнил, какое впечатление произвело на него, в ту пору двадцатидвухлетнего, выступление Франка. Бегбедер только что закончил юридический факультет и работал секретарем у своего дяди, французского судьи Доннедье.

Доннедье никогда не обсуждал с племянником процесс, даже в обеденный перерыв.

– Дядя был очень сдержанным человеком. Я мог задавать любые вопросы, но своим мнением он со мной не делился. Тетя такая же: всегда предпочитала помалкивать.

Бегбедер, насколько он помнил, никогда не общался лично с Лаутерпахтом и Лемкиным, но даже тогда он знал эти имена и знал, какую каждый из этих юристов выдвигает аргументацию. Однако он не слишком интересовался той битвой идей, что разворачивалась между двумя львовянами-лембержцами, между защитой индивидуума и защитой групп. «Я был слишком молод и невежественен». Теперь, спустя много лет, он осознавал важность и насущность этих идей, источника современного международного права. Доннедье и Фалько порой не слишком уважительно отзывались о Лемкине: у него «пунктик» насчет геноцида, говорили они.

Бегбедер приехал в Нюрнберг за месяц до выступления Франка. Ходили слухи, что этот подсудимый занял позицию, отличающуюся от прочих, и Бегбедер счел необходимым побывать в этот день в суде. Как ему запомнилось, Франк оказался единственным, кто хотя бы отчасти признал свою ответственность. Это действительно произвело впечатление, Бегбедер даже написал во французское периодическое издание для протестантов – Réforme – статью о «неожиданном признании вины»{545}.

– Франк, по-видимому, до известной степени признавал свою ответственность, – сказал он и мне. – Разумеется, не во всей полноте, но важен был сам факт, что он признавал ответственность, – этим он отличался от прочих, и мы все обратили на это внимание.

Я заговорил об отношениях его дяди с Франком. Упоминал ли хоть раз Доннедье о том, что был знаком с Франком в 1930-х годах и даже приезжал в Берлин по его приглашению? Ответом мне была пауза, а затем:

– Что вы имеете в виду?

Я рассказал Бегбедеру о поездке Доннедье в Берлин и выступлении в Академии немецкого права. Позднее я отправил ему копию доклада, который Доннедье читал в тот день: «Наказание международных преступлений»{546}, опять-таки ирония судьбы. Франк агрессивно раскритиковал идеи Доннедье, увидев в них «источник двусмысленности и угрозы». Я также отправил Бегбедеру фотографию, которая его сильно удивила:

– Я понятия не имел, пока вы мне об этом не сообщили, что мой дядя был ранее знаком с Гансом Франком. Это полная неожиданность для меня.

Оба они, Франк и Доннедье, были заинтересованы в сокрытии прежнего знакомства. Судья Фалько, однако, был об этом осведомлен и отмечал у себя в дневнике, что его коллега обедал с Франком и даже познакомился с Юлиусом Штрейхером. А французская социалистическая газета Le Populaire опубликовала статью под прелестным заголовком: «Нацистский судья – член Нюрнбергского трибунала»{547}.

130

Последний раз Франк выступал в суде в Страстную пятницу – накануне этого дня в Лейпциге, в церкви Святого Фомы, традиционно исполняется оратория «Страсти по Матфею». Додд написал жене, остававшейся в Штатах, что он-то ожидал от Франка «запирательства», учитывая его «скверный послужной список» в Польше, но в итоге перекрестный допрос почти и не понадобился. Франк практически признал свою вину, и это был один из наиболее драматических моментов процесса. «Он перешел в католичество, – писал Додд, – и, видимо, это на нем сказалось»{548}.

Франк держался спокойно. Он расплатился по долгам, прошел сквозь черные врата, был настроен оптимистически. Наверное, французские, британские и американские судьи оценили его искренность. Бог великодушно принял его – так он ответил доктору Гилберту на вопрос, что побудило его выбрать на суде именно этот курс.

«Последней соломинкой» стала газетная статья, уточнил Франк.

– Несколько дней назад я прочел в газете сообщение, что доктор Якоби, мюнхенский адвокат, еврей, один из самых близких друзей моего отца, был ликвидирован в Аушвице. И, когда Хёсс давал показания о ликвидации двух с половиной миллионов евреев, я понял, что этот человек хладнокровно уничтожил лучшего друга моего отца – прекрасного, доброго и честного старика – и с ним еще миллионы ни в чем не повинных людей, а я ничего не сделал, чтобы этому помешать. Конечно, я сам никого не убивал, но те речи, которые я произносил, и то, что говорил Розенберг, сделали такие вещи возможными!{549}

Как и Бригитта, он утешался мыслью, что сам никого не убивал. И надеялся, что это его спасет.

IX. Девочка, которая предпочла не помнить

131

Леон избрал путь молчания. Никогда ни слова – о Малке, о сестрах Лауре и Густе, о других членах семьи в Лемберге и Жолкве или Вене, в том числе о четырех племянницах. Одна из племянниц, Герта, одиннадцатилетняя дочь Лауры, должна была уехать вместе с мисс Тилни и моей мамой в Париж летом 1939 года, но осталась в Вене, и Леон никогда не упоминал ее имени.

Также он никогда не говорил о своей сестре Густе и ее муже Максе – они оставались в Вене до декабря 1939 года.

Я почти ничего не знал о трех дочерях Густы и Макса – старшей Дейзи, младшей Эдит и средней, которую тоже звали Герта. Знал только, что они успели покинуть Вену в сентябре 1938 года, поселились в Палестине и еще в 1950-е годы мама поддерживала переписку с двумя из них.

Когда мама собиралась вместе со мной во Львов, в первую мою поездку, она вспомнила и про своих кузин, племянниц Леона, «которых давно уже нет». У двух из них, у Эдит и Герты, были дети – может быть, попытаться их отыскать? У меня же осталось смутное представление об этой ветви семьи, и более ничего.

Но теперь я захотел найти их и выслушать их истории. По цепочке имен и старых адресов я постепенно вышел на Дорона, сына Герты, средней дочери Густы и Макса. Дорон жил в Тель-Авиве и преподнес мне сюрприз: его мать, племянница Леона Герта, была жива и благополучна, она обитала в доме престарелых поблизости от сына и с дивным видом на Средиземное море. Живая и деятельная дама девяноста двух лет каждый день играла в бридж и разгадывала не менее двух немецких кроссвордов еженедельно.

Одна лишь беда, предупредил меня Дорон: мать решительно отказывалась обсуждать с ним довоенные события, не желала ничего рассказывать о жизни в Вене до декабря 1938 года, когда она уехала. Он почти ничего не знал об этом периоде. «Загадка», – так он выразился. Но, насколько я понимал, Герта оставалась единственным живым человеком, кто знал Малку и Леона в Вене, кто мог бы что-то о них помнить. И, хотя она не желает говорить, быть может, удастся пробудить ее воспоминания. Возможно, Герта расскажет что-то о свадьбе Леона и Риты весной 1937 года или вспомнит, как годом позже появилась на свет моя мама или как сама она уехала из Вены. Она могла бы пролить свет на многие обстоятельства жизни Леона в Вене.

Тетя согласилась встретиться со мной. Согласится ли она разговаривать о том времени – этот вопрос оставался открытым.

Две недели спустя я в сопровождении Дорона стоял перед дверью жилища Герты Грубер в Тель-Авиве. Дверь открыла крошечная, прекрасно сохранившаяся женщина с великолепной копной крашеных рыжих волос. К нашему приходу она нарядилась в накрахмаленную белую блузу, щедро наложила на губы темно-красную помаду, коричневым карандашом подчеркнула брови.

Я провел два дня в компании Герты, в окружении семейных фотографий, документов и картин Вены 1930-х годов. Документы и снимки я привез с собой из Лондона, чтобы пробудить память моей собеседницы. У нее тоже нашлись кое-какие документы, в том числе маленький альбом с фотографиями, которые по большей части были мне незнакомы.

Первый снимок был сделан в 1926 году, когда Герте было шесть лет и она впервые пошла в школу, – она сфотографирована у входа в винный магазин Макса. Лето 1935 года, каникулы на Балатоне. Зима 1936 года, поездка всем классом на лыжный курорт Бад-Аусзее. Красивый мальчик-ухажер, фотография 1936 года. Следующее лето – с друзьями в поле посреди Южного Тироля, собирает цветы. Выходные в Деблинге, поездка в Югославию, на Адриатическое море, – 1937 год. Снова в Вене, в городском парке, возле лодочного пруда, начало 1938 года, перед аншлюсом. Благополучное и счастливое отрочество.

А потом нацисты захватили Австрию, присоединили ее к Германии, та прежняя жизнь оборвалась. На следующей странице я увидел семейную фотографию: Герта с родителями и сестрами перед отъездом из Вены. И бабушка Малка тоже была на этой фотографии, но скоро она останется одна. Дальше страница, на которой Герта проставила дату – 29 сентября 1938 года, тот самый день, когда она покинула Вену. Вместе с младшей сестрой Эдит она проехала на поезде из Вены до Бриндизи на юге Италии. Там они сели на корабль, доставивший их в Палестину.

Между страницами альбома была всунута фотография ее кузины и тезки, единственной дочери Лауры, сестры Леона. Я никогда раньше не видел эту девочку – очкарик, лицо тревожное, она стояла на улице рядом с куклой, у куклы длинные косы, и она, как и девочка, в шляпе. Герта, которая осталась в Вене, в последний момент изменив свое решение, Герта, которая не смогла расстаться с матерью – или мать с ней, не отпустила ее с мисс Тилни. Через два года они обе, и мать, и дочь, погибли в гетто Лодзи.

А вот и фотографии Леона в день свадьбы – только Леона, без невесты, снимок сделан в известной студии «Симонис». Четыре фотографии моей матери в Вене, в первый год ее жизни, на руках у Малки. Незнакомые мне трогательные снимки. Малка выглядит усталой, лицо измученное.

132

Отношение Герты вернее всего называть нейтральным. Она не была рада видеть меня, не была и удручена встречей. Просто признала факт моего присутствия. Она помнила дядю Леона, охотно говорила о нем, даже с энтузиазмом, глаза ее загорелись.

Герта Розенблюм (кузина Герты Грубер). Около 1938

– Да, – сказала она, – я знаю, кто ты: ты его внук.

Но и это была констатация факта, без какого-либо сопутствующего чувства. И в целом за два дня, что мы провели вместе, Герта ни разу не выразила радости, или грусти, или какой-либо промежуточной между этими крайностями эмоции. И еще одна странность: за долгие часы, что мы провели вместе, Герта не задала мне ни единого вопроса. Почти сразу выяснилось, что Герте ничего не известно об участи ее родителей. Она знала, что они погибли, но не ведала, как и когда. Я спросил ее, хочет ли она знать, что с ними произошло.

– Ему это известно? – вопрос Герты был обращен не ко мне, а к ее сыну. Она, казалось, была застигнута врасплох перспективой получить новую информацию.

– Говорит, он знает, – ответил Дорон. Они говорили на иврите, и я лишь по интонации угадывал, как мягко Дорон обходится с матерью.

Я тоже обратился с вопросом к Дорону, хочет ли его мать знать.

– Спросите ее, – пожал плечами Дорон.

– Да, – сказала Герта. Она хотела знать подробности, все до единой.

Много лет отделяло те события, которые я должен был описать, от этой встречи в Тель-Авиве, в маленькой квартире Герты.

– Ваших родителей убили, – сказал я, – семьдесят лет назад, после того как вы и ваши сестры выбрались из Вены.

Обстоятельства сложились против них, чудовищное невезение. Я выяснил, что Густа и Макс забронировали места на пароходе «Уран», который повез их и еще несколько сотен еврейских беженцев по Дунаю к Братиславе и Черному морю. Там они рассчитывали пересесть на судно до Палестины.

«Уран» покинул Вену в декабре 1939 года, но совпадение неблагоприятных обстоятельств, природных и рукотворных, ледостава и оккупации, преградило ему путь. К концу года судно добралось до Кладово, города в Югославии (ныне Сербии). Дальнейшему продвижению помешала отчаянно холодная зима, река замерзла. Эту холодную зиму Густа и Макс провели на борту битком набитого парохода – несколько месяцев, до весны, пассажирам не разрешалось его покидать. Затем их отвезли в лагерь под Кладово, и там они провели еще несколько месяцев. В ноябре 1940 года они сели на другой корабль, который возвращался в Вену, и доплыли по Дунаю до города Шабац поблизости от Белграда. Там они и находились в апреле 1941 года, когда Германия напала на Югославию и оккупировала ее. Там они и остались{550}.

Малка и Рут. 1938

В урочный час по распоряжению немецких властей они были арестованы. Мужчин и женщин разлучили. Макса отправили в Засавицу в Сербии, там мужчин с этого судна выстроили в ряд на поле и расстреляли. Это произошло 12 октября 1941 года. Густа пережила его на несколько недель или месяцев, ее отправили в концлагерь под Белградом и там убили; точная дата неизвестна, не позднее лета 1942 года.

Герта внимательно выслушала этот рассказ, к которому я приступил не без опасений. Закончив, я подождал, не будет ли у моей собеседницы вопросов, но вопросов не было. Она выслушала, она все поняла. И сочла уместным поделиться со мной своим отношением к прошлому, к памяти и молчанию:

– Я хочу, чтоб вы знали: я не все забыла, это неверно.

Так она сказала, пристально глядя мне в глаза.

– Просто я очень давно решила, что это время я вспоминать не хочу. Я не забыла. Я предпочла не вспоминать.

133

А в те два дня фотографии из ее альбома и моего ноутбука побудили память Герты приоткрыться хотя бы отчасти. Поначалу казалось, что там всё в потемках, потом замерцала искра, перешла в сияние; порой загорался яркий свет. Кое-что Герта помнила, но многое было погребено слишком глубоко, и это уже невозможно было вернуть.

Я показал ей портрет Лауры, ее тети, сестры ее матери. Пусто. Затем свадебную фотографию Леона и Риты, фотографию синагоги, где они скрепили свой брак. Эти снимки тоже не произвели впечатления. Герта сказала, что ничего не помнит, хотя на свадьбе, должно быть, присутствовала. Имя Риты ничего ей не говорило. Рита, повторял я, Регина, но искра не вспыхивала. Нет, отвечала Герта, я не помню. Словно Рита никогда не существовала. Не помнила Герта и о том, как в июле 1938 года, за пару месяцев до ее отъезда в Бриндизи, появилась на свет моя мать. Она знала, что у Леона был ребенок, но не более того. Кое-какие воспоминания возвращались, но не потоком.

Лицо Герты оживилось, когда я предъявил ей фотографию Малки.

– Моя бабушка! – сказала она. – Очень добрая женщина, очень.

Правда, ростом не вышла, добавила она.

Узнала Герта и дом на Клостернойбургерштрассе, 69, где жила с семьей. Описала интерьер («Три спальни и еще одна для прислуги, большая столовая, где всей семьей собирались на обед»). Заговорив о семейной трапезе, Герта припомнила еще кое-что – этим воспоминанием ранее поделился со мной ее сын: ей подсовывали две книги под мышки, чтобы за едой девочка не расставляла локти и держала спину прямо.

Я положил перед ней фотографию ее старого дома – снимок был сделан за несколько месяцев до того, когда мы ездили в Вену с дочерью. Ничего не изменилось, прокомментировала Герта. Она указала на большое окно в углу второго этажа:

– Отсюда мама каждое утро махала мне рукой, когда я уходила в школу.

Магазин отца располагался в цокольном этаже. Герта вновь указала пальцем на окна и подробно описала внутреннее помещение. Бутылки, стаканы, запахи. Дружелюбные покупатели.

Она вдруг сделалась почти словоохотливой, рассказала о летних каникулах на австрийских озерах, лыжных прогулках в Бад-Аусзее («дивные»), походах в Бургтеатр и Венскую государственную оперу («великолепные и волнующие»). Но когда я показал ей фотографию, на которой соседняя с ее домом улица была изукрашена свастиками, Герта заявила, что подобная картина в ее памяти не отложилась. Как и всё, что случилось в Вене после марта 1938 года, – стерлось. Герта была ровесницей Инге Тротт, которая хорошо помнила, как нацисты захватили страну и явилась немецкая армия, но Герта ничего не помнила.

Я стал копать глубже, задавать наводящие вопросы, и Герта вспомнила город Лемберг, поездку туда на поезде в гости к родственникам Малки. Жолква тоже показалась ей знакомым названием, но она не помнила, бывала ли там.

Самые яркие семейные воспоминания пробуждало имя Леона. Герта заговорила о нем как о «любимом дяде», он был ей скорее старшим братом, разница у них всего в шестнадцать лет. Он всегда был рядом, неизменная часть ее детства.

– Он был такой милый, я очень его любила. – Она примолкла, словно застигнутая врасплох собственными словами. Потом повторила, чтобы и я не пропустил мимо ушей: – Я по-настоящему любила его.

Они росли вместе, жили в одном доме после того, как Малка в 1919 году вернулась в Лемберг. Герта родилась в 1920-м – Леону, венскому старшекласснику, было шестнадцать, ее мать Густа стала в отсутствие Малки его опекуншей.

И все следующие годы Леон оставался рядом. Вернувшись из Лемберга, Малка переселилась в квартиру в том же доме, который принадлежал Максу и Густе (позднее я разыскал документы и увидел, что через несколько месяцев после аншлюса супруги за гроши продали дом местному наци). Малка тоже была постоянной фигурой в детстве Герты, от почтенной матроны исходило чувство безопасности и покоя, особенно это ощущалось, когда все собирались в дни религиозных праздников. По воспоминаниям Герты, только этими семейными сборищами и проявлялась в их жизни религия, – в синагогу они почти не заглядывали.

– Думаю, Леон очень любил свою мать, – вдруг, не дожидаясь моих вопросов, заявила Герта. – Он был к ней очень внимателен.

И Малка тоже очень заботилась о единственном сыне, который остался у нее после гибели старшего Эмиля в самом начале Первой мировой. Ее мужа, отца Леона, давно не было в живых.

Мы перелистывали страницы альбома, и лицо Герты заметно смягчалось всякий раз, когда ей на глаза попадался Леон.

Узнала она и другого молодого человека, тоже неоднократно встречавшегося на снимках, вот только имя его не могла припомнить. Это Макс Купферман, подсказал я. Самый близкий друг Леона.

– Да, верно, – подтвердила Герта. – Я его помню, он дружил с дядей, они всегда были вместе. Когда Леон приходил к нам, всегда приводил с собой Макса.

Это позволило мне задать вопрос о друзьях женского пола. Герта решительно покачала головой, а потом улыбнулась – нежно. И в глазах ее тоже проступила нежность.

– Все твердили Леону: «Когда ты женишься?» А он всегда отвечал, что вовсе не хочет жениться, никогда.

Я снова спросил: неужели у него не было девушки? Нет, ни одной Герта не могла припомнить.

– Он всюду бывал со своим другом Максом, – повторила она.

Вмешался Дорон: как по ее мнению, не был ли Леон геем?

– Мы в ту пору про такое и не знали, – ответила Герта. Тон ее оставался ровным, она не была шокирована или даже удивлена. И не ответила на вопрос сына ни утвердительно, ни отрицательно.

134

Вернувшись в Лондон, я снова заглянул в бумаги Леона, собрал все фотографии, какие сумел отыскать, – особого порядка среди них не было. Я отложил в сторону все фотографии Макса, по возможности в хронологической последовательности.

Первая – официальный снимок, сделанный в «Центральной студии» Вены в ноябре 1924 года. На обороте маленького квадрата Макс надписал «Моему другу Бухгольцу, на память». Последняя фотография в этом альбоме была сделана двенадцать лет спустя в мае 1936 года, оба они лежали на лужайке, поблизости – футбольный мяч. Макс подписался как «Макки».

За двенадцать лет, с 1924 по 1936 год, у Леона собралось несколько дюжин фотографий его друга Макса. Ни года без фотографии, а чаще – несколько в год. Двое парней в пешем походе. Играют в футбол. На мероприятии. На пляже, с девушками, стоят рука об руку. Возле автомобиля за городом, стоят рядышком.

Фотографии свидетельствовали о близких отношениях на протяжении двенадцати дет, с двадцати лет и почти до того момента, когда Леон женился на Рите, ему тогда исполнилось тридцать три. Были ли эти отношения близкими в особом смысле – не ясно. Сейчас, когда я просматривал эти фотографии с учетом того, что удалось вспомнить Герте, мне казалось, что эта близость была именно такой – он ведь говорил, что не собирается никогда вступать в брак.

Макс сумел выбраться из Вены, как и когда – этого я не знал. Он уехал в Америку, сначала жил в Нью-Йорке, потом в Калифорнии. Он переписывался с Леоном, а много лет спустя моя мама побывала в Лос-Анджелесе и повидала Макса. Он женился поздно, рассказывала она мне, детей в этом браке не было. Каким он был? Приветливым, дружелюбным, остроумным, ответила мама. И «ярким», добавила она с намекающей улыбкой.

Я еще раз заглянул в единственное письмо от Макса, обнаруженное в бумагах Леона. Письмо было отправлено в мае 1945 года, 9 числа, в тот самый день, когда Германия капитулировала перед Советским Союзом. Письмо было ответом на отправленное Леоном из Парижа месяцем ранее.

Макс писал о гибели родных, о странном ощущении выжившего, о вернувшемся оптимизме. Эти слова явственно дышали надеждой. Как и Леон, он готов был принять эту жизнь, и стакан для него был наполовину полон, а не наполовину пуст.

Последняя строка привлекла мое внимание, как и при первом чтении, хотя в первый раз, без того контекста, который предоставила мне Герта, я прочел ее иначе. Кажется, Макс льнул к памяти о венской поре, когда печатал эти слова, когда посылал другу «от всей души поцелуй» и завершал эту фразу вопросом: «Могу ли я рассчитывать на взаимные поцелуи или же они предназначены только для твоей жены?»

Леон (слева) и Макки. 1936

X. Приговор

135

После двухдневного выступления Франка выступили и остальные подсудимые, а затем прокуроры подвели итоги обвинения. Американцы предпочли не привлекать в свою команду Лемкина, однако британцы обратились за помощью к Лаутерпахту, который работал на Шоукросса. Оценив «огромную помощь», которую Лаутерпахт оказал ему со вступительной речью, Шоукросс попросил его подготовить и заключительные юридические формулировки, применив их к открывшимся фактам. «В любом случае я буду вам очень благодарен за помощь»{551}.

Лаутерпахту понадобилось некоторое время, чтобы оправиться после первой поездки в Нюрнберг. Для того чтобы восстановить силы, он погрузился в преподавание, много писал, в том числе работал над статьей, отражавшей один из сопутствовавших процессу конфликтов – противостояние «реализма» и «принципа». «Здоровый реализм» и прагматический подход необходимы, подытожил он, однако в долгосрочной перспективе важнее преданность «принципу», и победит именно она{552}. При этом Лаутерпахт не затрагивал идеи Лемкина, а если бы затронул, то, вероятно, искренне бы назвал их неверными в принципе и непрактичными.

Весной 1946 года Лаутерпахт почувствовал усталость и был близок к депрессии. Рахиль волновалась за его физическое и умственное здоровье. Бессонница расстроила его нервы настолько, что Герш подолгу переживал из-за каких-то мелочей, вроде вступительного взноса в клуб «Атенеум» на Пэлл-Мэлл. Ужасное сообщение о гибели родителей и всех близких, которое передала ему Инка, хотя и без подробностей, придавило Герша. Рахиль сообщала Эли, что по ночам его отец «горько плакал во сне», настигнутый «зверствами, о которых он так много наслушался»{553}.

Единственным лучом света была весть о спасении Инки. Лаутерпахт не пожалел времени и усилий, чтобы убедить Инку перебраться в Кембридж и поселиться вместе с ним и Рахилью. Он имел право забрать ее, поскольку оказался ближайшим ее живым родственником, но не мог пригласить в Англию Мельманов, которые опекали девочку в австрийском лагере для перемещенных лиц. Лаутерпахт понимал, что Инка предпочла бы остаться с Мельманами, поскольку именно они обеспечили ей чувство безопасности и что-то вроде семьи после пережитых «ужасных страданий». «Мы много знаем о тебе, – писал он пятнадцатилетней девочке, – потому что твой дед Арон очень тебя любил и часто о тебе рассказывал». Он готов был с уважением отнестись к ее выбору, но до известного предела. Разумеется, ей предстоит самой определять свое будущее, но все же ей следовало бы приехать в Англию, где условия жизни будут «более нормальными»{554}.

Чтобы наладить зашедшие в тупик переговоры, пришлось вмешаться Рахили. «Я понимаю твои сомнения и страхи», – писала она девочке, и все же, напоминала она, Герш – ее самый близкий родственник, брат ее матери. «Думаю, будет правильно, если ты приедешь к нам, в свой родной дом, в свою семью». И она добавила слова, которые, вероятно, и повлияли в итоге на решение Инки: «Ты будешь для нас нашим ребенком, нашей дочкой». В том же году Инка приехала в Англию и поселилась на Кранмер-роуд.

Пока еще шли эти переговоры, Лаутерпахт снова отправился в Нюрнберг, теперь уже точно зная, что его семья была истреблена теми самыми людьми, против которых он готовил обвинительный приговор. 29 мая он приехал в город и встретился с Дэвидом Максвеллом Файфом и командой британских юристов, которым было поручено подготовить заключительную речь. Эту речь предстояло произнести в суде через несколько недель, в конце июля, так что Шоукросс предложил распределить обязанности: британские юристы в Нюрнберге подберут фактический материал по каждому подсудимому, а Лаутерпахт возьмется за «юридический и исторический раздел». Его задачей было убедить судей в том, что никакие юридические тонкости не мешают признать подсудимых виновными в преступлениях против человечества и в других вошедших в формулу обвинения преступлениях. «Это будет главная часть всего нашего выступления», – заверял его Шоукросс{555}.

136

Лемкин же все еще пребывал в Вашингтоне – разочарованный и обозленный аутсайдер, которого умышленно не подпускали к делу. Убедившись, что термин «геноцид» не используется на суде, что его слово остается непроизнесенным, он попытался каким-то образом вернуться в Европу. Он понимал, что лишь он сам сумеет добиться, чтобы о геноциде заговорили, а для этого надо попасть в Нюрнберг. Он жил один, получая в качестве внештатного консультанта американского военного министерства 25 долларов за день работы, с тревогой думал об участи своих родных – известий о них так и не было – и следил за процессом по репортажам и протоколам. Он имел доступ к части материала и обратил внимание на подробности, всплывшие в дневнике Франка. Эти «поденные записи», отмечал он, сохранили «все “официальные” слова и деяния». Порой они читаются «словно скверный голливудский сценарий»{556}, эти слова высокомерного, жестокого циника, лишенного и жалости, и даже способности оценить размах своих злодеяний. Дневники побудили Лемкина обратить особое внимание на Франка.

Но жизнь его не сводилась лишь к работе и переживаниям. Он много общался – намного активнее, чем Лаутерпахт, – сделался почти что светским львом до такой степени, что «Вашингтон пост» упомянула его в статье о жителях столицы «иностранного происхождения», которых попросили поделиться своим мнением об американских женщинах{557}. Среди семерых участников опроса доктор Рафаэль Лемкин фигурирует в качестве «ученого», «глубокомысленного польского специалиста по международному праву, автора «Правления стран “оси”…».

Лемкин не упустил своего шанса поговорить об американских женщинах. Этот закоренелый холостяк счел вашингтонских дам «слишком честными, слишком искренними», чтобы привлечь его: им, на его взгляд, не хватало «столь соблазнительной тонкости европейских кокеток». Да, внешне почти все американские женщины привлекательны, поскольку и красота здесь более демократична. Европейские женщины частенько бывают «бесформенны и даже уродливы», подлинную красоту приходится искать в высших сословиях. И еще одно отличие: европейские женщины пускают в ход интеллект, покоряют мужчин, «играя роль интеллектуальных гейш», – американки этого не делают. И все же, заявил он интервьюеру, при всех изъянах американских женщин, он бы охотно «связал себя с одной из них».

Но так и не связал. Когда я попытался расспросить о сердечных тайнах Лемкина Нэнси Эккерли, его принцессу друидов из парка Риверсайд, она припомнила, что, по его словам, у него «не было на семейную жизнь ни времени, ни денег». Несколько недель спустя я получил по почте несколько страниц со стихами Лемкина – всего тридцать стихотворений, которые он показывал Нэнси. По большей части эти стихи относятся к главной работе его жизни и описывают ее туманно и счастливо, но есть немало стихов и о делах сердечных. Ни про одно из них нельзя с уверенностью сказать, что оно обращено к женщине{558}, зато два безусловно адресованы мужчинам. В «Испуганной любви» звучит вопрос:

Если я запру дверь,

Когда он стучит теперь,

Будет ли он любить меня сильней?

Другое стихотворение, без названия, начиналось такими строками:

Пусть он не противится,

Когда поцелуями

Я осыпаю его грудь.

О чем и по какому случаю написаны эти стихи, можно только гадать. Но очевидно, что в Америке Лемкин жил одиноко и мало с кем мог поделиться разочарованием в связи с ходом Нюрнбергского процесса. Возможно, надежда вернулась к нему весной 1946 года, когда в Польше под руководством его старого наставника Эмиля Раппапорта начались национальные суды и ответчикам-немцам предъявили обвинение в геноциде. Однако из Нюрнбергского процесса это слово исчезло напрочь: после того как оно столь успешно было введено в оборот в самом начале, 130 дней слушаний миновало без единого упоминания этого термина.

Итак, в мае Лемкин вновь принялся интенсивно рассылать письма тем занимающим ключевые должности людям, которые могли помочь ему и изменить в этом смысле ход процесса. Я читал эти письма – многословные, отчаянные, наивно льстивые. Но что-то в них было и человеческое, трогательное – тон хотя и обидчивый, но искренний. Трехстраничное письмо было отправлено Элеоноре Рузвельт, главе только что появившегося в ООН Комитета по правам человека, – Лемкин рассчитывал на ее сочувствие, поскольку она понимала «потребности уязвимых групп»{559}. Он поблагодарил миссис Рузвельт за то, что она отстаивала его идеи перед мужем – «нашим великим лидером», – и сообщал ей, что судья Джексон одобрил «идею формулировать геноцид как особое преступление» (тут Лемкин слегка искажает истину). Он готов допустить, что закон «не решает всех мировых проблем», но по крайней мере дает инструменты для выработки ключевых принципов. Не согласится ли миссис Рузвельт помочь в создании нового механизма для предотвращения и наказания геноцида? К письму Лемкин приложил несколько своих статьей.

Аналогичные письма получили Энн О’Хара Маккормик{560} из редакционного совета «Нью-Йорк таймс» и только что избранный генеральный секретарь ООН Трюгве Ли, норвежский юрист. Лемкин писал всем тем, с кем находил, даже с натяжкой, какие-то точки соприкосновения: например, бывшему губернатору Пенсильвании Гиффорду Пинчоту, с которым он несколькими годами ранее познакомился у Литтела, но затем утратил с ним контакт («Я очень скучаю по вам обоим», – утверждал Лемкин{561}). Глава отдела по сотрудничеству с международными организациями тоже получил письмо, причем с извинениями – «внезапный вызов в Нюрнберг и Берлин» воспрепятствовал-де продолжительному общению{562}. Лемкин обладал умением и азартом для выстраивания сети, и теперь он закладывал фундамент новой кампании.

Что за «внезапный вызов» в Нюрнберг, Лемкин не уточнял. В конце мая он отправился в Европу, вооружившись удостоверением, которое только что выдало ему Министерство обороны. Он рассчитывал, что этот документ откроет ему те или иные двери в Германии, хотя на нем и стояла печать «Пропуском не является»{563}.

На фотографии, которая появилась двумя месяцами ранее в «Вашингтон пост», Лемкин выглядит официально: белая рубашка с галстуком, пристально смотрит в камеру, губы поджаты, брови нахмурены – сосредоточен на своей цели. В удостоверении личности указано, что глаза у него голубые, волосы черные с проседью, вес 176 фунтов, а рост ровно пять футов и девять с половиной дюймов.

137

Первым делом Лемкин добрался до Лондона. Там он встретился с Эгоном Швельбом, сочувствовавшим его планам чешским юристом, главой Комиссии ООН по военным преступлениям{564}. До войны Эгон представлял в Праге антифашистов, беженцев из Германии, а теперь параллельно общался с Лаутерпахтом. Они поговорили о геноциде и ответственности, и Лемкин выдвинул идею: снять фильм, который поспособствует поиску сбежавших военных преступников. Из этой затеи ничего не вышло. Из Лондона Лемкин отправился в Германию, в Нюрнберг, и добрался туда в начале июня, разминувшись на несколько часов с Лаутерпахтом. В тот день в суде настала очередь Фрица Заукеля, он отвечал на обвинения в использовании принудительного труда в Германии. Заукель сообщил судьям о встрече с Франком в Кракове после возвращения того из Лемберга в августе 1942 года. Франк уведомил Заукеля о том, что уже направил в Рейх 800 000 поляков, но с легкостью наберет ему еще 140 000{565}. С людьми обходились как с дешевым ресурсом.

Удостоверение, выданное Лемкину в военном министерстве. Май 1946

В субботу 2 июня Лемкина пригласили на встречу с Робертом Джексоном. Он изложил цель своего приезда в Европу: помочь военному министерству оценить последствия решения выпустить эсэсовцев из фильтрационных лагерей. Более 25 000 тысяч эсэсовцев уже отпущены, сообщил Джексону Лемкин{566}. Прокурор, явившийся на встречу вместе со своим сыном Биллом, выразил удивление, поскольку СС была объявлена преступной организацией и члены ее подлежали уголовному преследованию. Втроем они обсудили также работу Лемкина, связанную с процессом в Токио, и было бы странно, если бы Лемкин не вставил в этот разговор слово «геноцид». Хотя формально он не состоял в команде Джексона, но, именуя себя его «юридическим консультантом», Лемкин лишь немного подправлял реальность{567}. Ему выдали пропуск, позволявший посещать офицерскую столовую в Нюрнберге и питаться на уровне полковника, однако я не нашел официального пропуска в судебный зал, и архивисты не смогли показать мне фотографию из зала № 600, на которой присутствовал бы Лемкин. Много часов я копался в архивах Getty Images, но тоже ничего не нашел.

Тем не менее очевидно, что Лемкин побывал во Дворце правосудия, где пытался залучить прокуроров, а также – что стало большей для меня неожиданностью – поговорить с адвокатами. Бенджамин Ференц, младший член команды Джексона, описывает растерянного, даже растерзанного Лемкина, постоянно пытавшегося привлечь внимание прокуроров. «Мы были по горло заняты», – припоминает Ференц, и никто не хотел разбираться с концепцией геноцида, «не было у нас времени об этом думать». Команда обвинения предпочла бы, чтобы ее оставили в покое и дали возможность «добиваться приговора за массовые убийства»{568}.

Более доброжелательно отнесся к Лемкину Роберт Кемпнер, которому он годом ранее, в июне 1945-го, подарил свою книгу. По воле Геринга Кемпнер лишился юридической практики в Германии, а потом и вовсе был изгнан из Рейха. Теперь он играл важную роль в команде Джексона: роли переменились: гонитель и жертва поменялись местами, и Кемпнер готовил обвинение как раз против Геринга. Кемпнер позволил Лемкину пользоваться своим кабинетом во Дворце правосудия (№ 128) как местом для отдыха и штаб-квартирой, откуда Лемкин смог возобновить свою кампанию{569}.

Через три дня после встречи с Джексоном Лемкин написал пространный меморандум, отстаивая свою концепцию геноцида. Трудно сказать, был ли этот текст написан в ответ на запрос американского прокурора – лично я в этом сомневаюсь. Документ под заголовком «Необходимость развивать концепцию геноцида на процессе» был послан Кемпнеру 5 июня. В нем довольно пространно обосновывалось, почему именно «геноцид» – наиболее точный термин для определения намерения подсудимых истребить национальные, расовые и религиозные группы. Не столь всеохватывающие термины – «массовое убийство», «массовое уничтожение» – недостаточны, поскольку не могут передать главное в этом преступлении: расовую мотивацию и желание уничтожить целые культуры. Как оскудели бы все мы, писал Лемкин,

если бы народы, приговоренные Германией к смерти, как евреи, не имели бы возможности создать Библию или породить Эйнштейна и Спинозу; если бы поляки были лишены возможности дать миру Коперника, Шопена, Кюри; греки – Сократа и Платона, англичане – Шекспира, русские – Толстого и Шостаковича, американцы – Эмерсона и Джефферсона, французы – Ренана и Родена{570}.

Он старался продемонстрировать, что озабочен уничтожением любых групп, не только евреев. В перечне жертв нацизма Лемкин выделяет поляков, цыган, словенцев и русских. Не следует подчеркивать «исключительно еврейский аспект», поскольку это позволит Герингу и прочим обвиняемым «использовать зал заседаний для антисемитской пропаганды». Обвинение в геноциде должно стать частью более общей стратегии, которая даст возможность представить подсудимых врагами человечества, а их преступление – особо опасным, превосходящим даже «преступления против человечества».

Лемкин послал отредактированную версию меморандума Томасу Додду, американскому юристу, который вел дело Франка. К этой версии он приложил новый материал, подогнав документ под интересы адресата и добавив парочку чешских имен (Бусса и Дворжака) к списку тех, кого немцы уничтожили бы вместе с народом. Он написал также новый раздел в доказательство того, что «немецкий народ – это Каин, убивший Авеля» и необходимо принудить его к пониманию того, что нацисты убивали отдельных лиц не как случайных и произвольных жертв, но ради определенной цели – «уничтожения братских народов». Письмо Лемкина завершалось предостережением: если в приговоре будет опущено обвинение в геноциде, это будет выглядеть так, «словно обвинение не привело достаточно убедительных доказательств»{571}. Никаких свидетельств о влиянии, оказанном этим письмом на Додда – в ту или другую сторону, – не осталось.

В конце июня Лемкин вновь встретился с Джексоном{572}. На этот раз он попытался убедить его предъявить обвинение в геноциде как в особом, отдельном преступлении. В США и Британии предложение Лемкина наткнулось на политическое противодействие: в Штатах – из-за традиционного отношения к чернокожим, а в Британии – из-за колониальной политики. Имелись и практические затруднения, на которые указывал Лаутерпахт: как доказать намерение уничтожить группу?

Возникли также принципиальные возражения, например те, что приводил Леопольд Кор: Лемкин угодил в ловушку «биологического мышления», сосредоточившись на группах и тем самым дав лишний повод для укрепления как антинемецких, так и антиеврейских настроений. Препятствия на пути Лемкина все еще были слишком высоки.

138

Тем не менее кое-какой результат усилия Лемкина принесли. Через четыре дня после повторной встречи с Джексоном термин «геноцид» вновь возник в протоколах заседания. Это случилось 25 июня, и неожиданным спасителем Лемкина оказался сэр Дэвид Максвелл Файф{573}, шотландский юрист, проводивший перекрестный допрос элегантного, седого, достойно державшегося дипломата Константина фон Нейрата, первого министра иностранных дел при Гитлере. Когда-то молодой немецкий дипломат застал в Константинополе резню армян, потом он был назначен рейхспротектором оккупированной Богемии и Моравии. На служебной записке, составленной Нейратом в этой должности, и сконцентрировал внимание Максвелл Файф. В августе 1940 года фон Нейрат писал о том, что следует сделать с чешским населением оккупированной территории, в том числе предлагая вариант, который сам он охарактеризовал как «наиболее радикальное и теоретически полное решение»: депортировать всех чехов и попросту заменить их немцами (предполагая, что таковых наберется достаточно).

В качестве альтернативы ему виделась «германизация путем индивидуального отбора и размножения» некоторых чехов и опять же изгнание всех прочих. Оба подхода предполагали уничтожение чешской интеллигенции.

Максвелл Файф зачитал отрывки из этого меморандума Нейрата.

– Подсудимый, – резким тоном обратился он к Нейрату и предложил тому признать себя виновным «в геноциде, то есть уничтожении расовых и национальных групп».

Лемкин, наверное, был счастлив – и его счастье удвоилось несколько минут спустя, когда Максвелл Файф сослался на «известную книгу профессора Лемкина» и под протокол прочел сформулированное Лемкиным определение геноцида.

– Именно это вы планировали, – сказал Максвелл Файф Нейрату. – Устранить чешских учителей, писателей, певцов, всех, кого вы называете интеллигенцией, – людей, которые могли бы передать следующим поколениям историю и традиции чешского народа{574}. Это и есть геноцид.

Фон Нейрат безмолвствовал. Самовольная поездка Лемкина сразу же принесла плоды.

Позднее Лемкин написал Максвеллу Файфу, взволнованно, торжественно, выразил «глубочайшую признательность» за полученную от британского прокурора поддержку концепции геноцида{575}. Ответ Максвелла Файфа – если он был – утерян. После суда прокурор написал предисловие к блистательному отчету журналиста Р. У. Купера о процессе, упомянув при этом термин «геноцид» и книгу Лемкина. «Это преступление составляло суть плана нацистов», писал он, и привело к «чудовищным» деяниям. Купер уделил целую главу «новому преступлению – геноциду», концепции, «апостолом» которой был Лемкин, «глас вопиющего в пустыне». Купер отметил, что оппоненты этого термина понимали, что он может быть применен к «исчезновению индейцев Северной Америки», то есть признал, что идеи Лемкина представляют собой «категорическое предупреждение белой расе»{576}.

Журналист упомянул Хаусхофера, «варварство», «вандализм» и Мадридскую конференцию, с которой Лемкин «был отозван в Польшу»{577} (похоже, Лемкин продолжал приукрашивать свою биографию, как в Дьюке четырьмя годами ранее). Очевидно, Лемкин использовал Купера, чтобы подобраться к Максвеллу Файфу, и скорее всего, именно этим путем слово «геноцид» вновь проникло в судебный зал.

Поскольку Шоукросс и Лаутерпахт в тот момент отлучились из Нюрнберга, Максвелл Файф мог самостоятельно развивать тему геноцида, и это могло иметь существенные последствия: в отличие от «преступлений против человечества» – концепции, которая охватывала деяния, совершенные во время войны, – обвинение в геноциде открывало возможность учесть все деяния нацистов, в том числе совершенные до начала войны.

139

Пока Лемкин дергал за все ниточки, настаивал, пробивал, Лаутерпахт писал свои части заключительной речи Шоукросса. Он сидел в одиночестве на втором этаже дома 6 по Кранмер-роуд, а не выпивал с журналистами в баре нюрнбергского «Гранд-отеля». Мне представляется – негромким фоном – Бах, «Страсти по Матфею», мысли текут одна за другой, перо летает по бумаге. Время от времени Герш переводит взгляд на окно, видит университетскую библиотеку и футбольное поле.

Он проработал над текстом несколько недель. Завершил короткое вступление и более пространные первую и третью часть обвинительной речи, изложив юридические аргументы (вторая часть, с разбором фактов и доказательств, была написана еще в Нюрнберге). Я располагал отпечатанной на машинке версией этого текста, но хотел увидеть рукописный оригинал, тот, который Лаутерпахт передал своей машинистке миссис Лайонс. Эли хранил оригинал в Кембридже, и я снова поехал в этот университетский городок. Мне уже был знаком почерк Лаутерпахта, знакомы были и его аргументы, столь ясно и логично изложенные: Лаутерпахт призывал трибунал отвергнуть доводы подсудимых о том, что-де эти обвинения были новыми и не имели прецедентов. Первые страницы были написаны с величайшей сдержанностью – все чувства, вся страсть были полностью из них удалены. В этом, как и во многом другом, Лаутерпахт был полной противоположностью Лемкину.

Но этот текст завершался иным выводом, нежели тот, который Лаутерпахт написал к началу процесса. Новый финал был неприглаженным, страстным, хватающим за душу. В нем отсутствовали, в отличие от первоначального, девять вводных страниц о задачах трибунала и нужде в справедливости. Цель трибунала не месть, писал Лаутерпахт, а осуществление справедливости в соответствии с законом, «авторитетное, обоснованное и беспристрастное установление» криминальных фактов. В задачи трибунала входило укрепление закона для защиты отдельных лиц, создание «наиболее значимого прецедента для любого грядущего международного уголовного суда»{578} (это была пророческая мысль, ибо до создания международного уголовного суда оставалось еще долгих пять десятилетий).

Вторая часть подготовленного Лаутерпахтом текста занимала более сорока страниц. Здесь ему удалось соединить многие идеи, над которыми он думал в прежние годы. Разбирая военные преступления, он выделил убийства, обращение с военнопленными, с польской интеллигенцией и советскими политруками. Не жалея сил, Лаутерпахт отстаивал мысль, что само понятие преступлений против человечества не является чем-то новым – таким образом, он опровергал собственные слова, адресованные несколькими месяцами ранее Министерству иностранных дел. Теперь эта концепция подавалась как исходный пункт, необходимый для защиты «прав человека»{579}, для того, чтобы представить отдельным лицам убежище «против жестокости и варварства государства». Определенные деяния должны быть признаны противозаконными, даже если немецкие законы поощряли их. В этом тексте Лаутерпахт поставил права человека выше прав государства. В этом и заключался новый подход – служить в первую очередь интересам отдельного человека, а не государства.

Таким образом, каждый человек получал право на защиту, и закон не мог оставаться слеп к злодеяниям. Стоит отметить, что имя Гитлера Лаутерпахт называет мимоходом, евреев упоминает лишь один раз: пять миллионов было убито «по той единственной причине, что они принадлежали к еврейской расе или иудейской вере»{580}. О событиях в Лемберге, о которых советские прокуроры подробно говорили в начале процесса, он вообще не пишет. Лаутерпахт убрал все ссылки на события, которые затрагивали его лично, не упоминал о преследовании поляков и, разумеется, не использовал термин «геноцид». Он оставался неумолимым противником идей Лемкина.

Затем Лаутерпахт сосредоточил внимание на самих подсудимых, «жалком сброде», который взывал к международному праву в надежде на спасение. Они полагались на устаревшие представления, согласно которым человек, действующий от имени государства, освобождается от уголовной ответственности. Из двадцати одного участника процесса Лаутерпахт назвал по имени пятерых, выделив Юлиуса Штрейхера с его расовой теорией и Германа Геринга, соучастника «мясорубки» в варшавском гетто.

Единственный, кого Лаутерпахт упоминает неоднократно, – Ганс Франк. И едва ли это совпадение, ведь из всех подсудимых именно Франк был ближе всего связан с истреблением всей родни Герша. Он был «непосредственным действующим лицом» в «преступлении массового убийства», писал Лаутерпахт, пусть даже не осуществлял расправу собственноручно{581}.

Франку Лаутерпахт отводит много места на последних страницах своего текста, в заключительных аккордах этой словесной симфонии. Только что созданный Устав ООН был шагом к воцарению прав человека. Он возвещал наступление новой эпохи, той, которая поместит «права и обязанности человека в самое средоточие конституционного права всего мира». Это тот Лаутерпахт, каким мы его знаем, это основная тема главного труда его жизни. Однако на этих страницах мы слышим и другой его голос, видим, как он дает волю долго накапливавшимся страстям и силам. Почерк меняется, автор то добавляет, то вычеркивает слова, прорывается гнев на подсудимых, которые даже не способны «просто признать свою вину!». Да, какие-то «скомканные заявления» прозвучали и некоторые даже имели видимость искренности, однако и они фальшивы, всего лишь «искусные уловки».

Наконец Лаутерпахт добрался до подсудимого, который был наиболее тесно связан с судьбой его собственной семьи, до того, кто в апреле отчасти попытался взять на себя ответственность. «Наглядный пример… подсудимый Франк, – писал Лаутерпахт, – который признал, что испытывает чувство глубокой вины из-за произнесенных им ужасных слов, как будто значение имели его слова, а не сопутствовавшие им ужасные дела. То, что могло бы стать искупительным свидетельством сохранившихся в нем следов человеческого, обернулось хитроумным приемом отчаяния. Он, как и другие обвиняемые, до конца прикрывался полным неведением о широко организованной и сложно переплетенной сети самых омерзительных преступлений, какими только была когда-либо запятнана история народа»{582}.

Нетипичная для Лаутерпахта эмоциональность. Да, это интересно, согласился со мной Эли, когда я указал ему на этот абзац. Ранее Эли не задумывался о подспудном смысле этих слов – «отец никогда не говорил со мной о подобных вещах, ни разу», – но теперь, столкнувшись с этим документом и выслушав мою версию контекста, он задумался об особенной связи своего отца с подсудимыми.

Он, кстати говоря, до той поры не знал и о том, что губернатор Отто Вехтер, заместитель Франка, человек, непосредственно организовавший лембергские убийства, в Вене учился вместе с его отцом. За несколько месяцев до этого разговора представилась возможность свести вместе Робби Дандас, Эли и Никласа Франка – детей судьи, обвинителя и подсудимого, – но Эли от встречи отказался.

«Пример… подсудимый Франк». Рукопись Лаутерпахта. 10 июля 1946

Лаутерпахт переживал, не откажется ли Шоукросс использовать то, что он для него написал. «Я, разумеется, склонен считать, что все написанное важно и соответствует существу дела»{583}, – признавался он генеральному прокурору, а также напоминал ему, что нужно учесть аудиторию за пределами Дворца правосудия. Если речь окажется слишком длинной, Шоукросс может передать судьям полную версию, а зачитать лишь «избранные отрывки».

10 июля секретарь Лаутерпахта сложила перепечатанный текст и эту сопроводительную записку в большой конверт и отослала Шоукроссу{584}.

140

Текст Лаутерпахта добирался поездом до Лондона, а Лемкин тем временем удвоил усилия. Помощь он в итоге получил, хотя с неожиданной стороны – от Альфреда Розенберга. Я не génocidaire, устами своего адвоката Альфреда Тома заявил судьям сосед Франка по скамье подсудимых. Доктор Альфред Тома пытался убедить трибунал в том, что вклад Розенберга в политику нацистов сводился к «в чистом виде научному» умствованию, никоим образом не связанному с геноцидом в том смысле, в каком использовал это слово Лемкин{585}. Напротив, Розенберга увлекала «борьба психологий», пояснил адвокат, и ни малейшего желания кого-то убивать, уничтожать он не испытывал. К этому неожиданному ходу защиту подтолкнула строка из книги Лемкина, где цитируется главный труд Розенберга «Миф ХХ века» (Der Mythus des 20 Jahrhunderts), который был опубликован в 1930 году{586}. Эта книга оказалась в ряду интеллектуальных обоснований расистских идей. Розенберг пожаловался на то, что Лемкин исказил его слова, выпустил ключевую фразу оригинала, а сам Розенберг вовсе не призывал одну расу истреблять другие{587}. Аргумент этот, однако, сам по себе был притянутым за уши и безнадежным.

Гадая, каким путем Розенберг мог ознакомиться с идеями Лемкина, я вдруг нечаянно нашел ответ там, где его не искал: в архивах Колумбийского университета. Среди немногочисленных сохранившихся бумаг Лемкина обнаружился экземпляр пространной защитительной речи доктора Тома. Адвокат передал ее Лемкину с надписью от руки: Ehrerbietig überreicht («С уважением представляю»){588}. Документ подтвердил неустанные усилия Лемкина, который готов был даже обращаться к подсудимым через посредство их адвокатов. И в следующие дни другие адвокаты также упоминали идеи Лемкина хотя бы затем, чтобы их оспорить.

Здоровье Лемкина тем временем ухудшилось, возможно, и из-за тревоги, вызванной полным отсутствием известий о родных. Через три дня после «антигеноцидного» выступления адвоката Розенберга Лемкин слег в постель и шесть дней вынужден был пролежать под транквилизаторами. 19 июля американский военный врач диагностировал острую гипертонию, сопровождающуюся дурнотой и рвотой. После обследования пациента направили в больницу. Несколько дней он провел в армейском госпитале № 385, затем еще один врач рекомендовал ему безотлагательно вернуться в США{589}. Этим советом Лемкин пренебрег.

141

Лемкин находился в Нюрнберге 11 июля, когда доктор Зайдль завершал защиту Франка. Адвокат столкнулся с очень непростой задачей, осложнявшейся и признанием коллективной вины, которое Франк сделал в апреле, и теми уликами, что сочились из дневника генерал-губернатора. Кроме того, Зайдль представлял в суде также Рудольфа Гесса и успел навлечь на себя недовольство судей: не передал им английский перевод своей речи и постоянно возвращался к Версальскому договору, по сути, валя на него всю вину за чудовищные деяния своих клиентов{590}.

Доктор Зайдль стремился как-то смягчить первоначальное признание Франка и свести к минимуму впечатление от множества уличающих его подзащитного дневниковых записей: «за одним исключением», напомнил Зайдль судьям, эти пассажи – всего лишь расшифровка сделанных секретарями стенограмм, а не дословная запись под диктовку{591}. Трудно судить о том, насколько они точны, ведь Франк никогда не проверял лично записи своих стенографов. Это всего лишь слова, они не могут служить доказательствами дел или фактов. Но Зайдль вынужден был согласиться с тем, что речи Франка клонились к определенной «точке зрения» по еврейскому вопросу и что он «не делал тайны из своих антисемитских взглядов» (тут, конечно, адвокат очень мягко выразился). Обвинение не установило «причинной связи» между словами Франка и мерами, которые принимала служба безопасности, настаивал Зайдль, к тому же тайная полиция не находилась под контролем его клиента.

Более того, продолжал адвокат, существующие записи указывают на то, что против наихудших эксцессов Франк возражал. Да, на территории генерал-губернаторства совершались ужасные преступления, не в последнюю очередь в концлагерях, и Франк этого ни в малейшей степени не отрицал, однако его вины в этом нет. Напротив, он «пять лет вел борьбу против жестоких и крайних мер»{592}, жаловался фюреру, однако безуспешно. В поддержку своих утверждений Зайдль представил многочисленные документы.

Франк молча, с ничего не выражающим лицом слушал эти оптимистические речи. Порой он ерзал, и некоторые зрители отмечали, что он клонит голову ниже, чем на ранних стадиях процесса.

Франк не мог проверить слухи об Аушвице, развивал свою мысль доктор Зайдль, поскольку лагерь находился вне его территории. А применительно к Треблинке, которая находилась как раз на территории Франка, адвокат избрал другую линию защиты: разве строительство и функционирование концлагеря на подвластной Франку территории само по себе приравнивается к «преступлению против человечества»? Нет, восклицал доктор Зайдль. Оккупировав другую страну, Германия вправе была «сделать необходимые шаги» для поддержания общественного порядка и безопасности{593}, и Треблинка являлась одним из таких шагов, а не актом, за который Франк должен нести ответственность. Свидетельские показания Самуила Райзмана доктор Зайдль обошел молчанием.

Избранный адвокатом подход вызвал решительный отпор со стороны Роберта Кемпнера. Прокурор явно был возмущен. Аргументы Зайдля «совершенно не относятся к делу», заявил он судьям, и не подкреплены доказательствами{594}. Судья Лоуренс согласился с этим возражением, но доктор Зайдль невозмутимо продолжал свою речь.

Судьи слушали бесстрастно. Тремя месяцами ранее, в апреле, Франк произнес слова, в какой-то мере выражавшие коллективную, если не личную ответственность. Теперь его адвокат свернул в другую сторону. Очевидно, остальные подсудимые повлияли на Франка и вынудили его действовать солидарно со всей группой.

142

Адвокаты завершили свои выступления в конце июля. Теперь двадцати одному подсудимому оставалось лишь подготовить краткое последнее слово. Но перед этим еще раз выступали прокуроры.

Четыре команды обвинения выступали с заключительной речью в том же порядке, в каком в начале слушаний – со вступительной. Американцы, открывавшие этот раунд, сосредоточились на первом пункте обвинений и обвинении в заговоре{595}. За ними последовали британцы со вторым пунктом – преступления против мира и безопасности человечества – и общим обзором юридических оснований дела, подготовленным Лаутерпахтом{596}. Далее французские и советские прокуроры – о военных преступлениях и преступлениях против человечества{597}.

Первым, в пятницу 26 июля, выступал Роберт Джексон{598}. Лемкин в тот момент находился еще в Нюрнберге и с нетерпением ожидал услышать что-то о геноциде; Лаутерпахт оставался в Кембридже. Джексон напомнил трибуналу основные факты: война, способы ее ведения, порабощение населения на оккупированных территориях. «Самым крупномасштабным и чудовищным» из этих деяний было преследование и уничтожение евреев, «окончательное решение», которое привело к убийству шести миллионов человек. Подсудимые «хором заявляли», что не ведали об этих страшных фактах. Подобное оправдание Джексон назвал нелепым. Геринг отстаивал свое неведение «об эксцессах», он якобы не подозревал о программе уничтожения, и это при том, что собственноручно подписывал «десятки декретов». Гесс выдавал себя за «невинного посредника»: он-де попросту передавал распоряжения Гитлера, даже не читая. Фон Нейрат? Министр иностранных дел, «который мало что понимал в международных делах и ничего не ведал о международной политике». Розенберг? Философ нацистской партии, «не имевший представления о насилии», которое породила его философия.

А Франк? Польский генерал-губернатор, который «царил, но не правил». Он достиг высших эшелонов власти, этот «фанатичный» юрист укреплял власть нацистов, принес беззаконие в Польшу и сократил ее население до «жалких остатков». Вспомните слова Франка, обратился Джексон к судьям: «Пройдет тысяча лет, но эта вина Германии не изгладится»{599}.

Речь Джексона заняла полдня – мощная, убедительная и отточенная, – однако с точки зрения Лемкина в ней зияла огромная прореха: Джексон так ничего и не сказал о геноциде. Лемкин понимал, чем это грозит: если ему не удалось привлечь на свою сторону главного прокурора, не остается надежды на то, что его союзниками выступят американские судьи Биддл и Паркер. Тем важнее становилась задача убедить англичан – Лемкин еще не знал, что подготовленный Лаутерпахтом для Шоукросса черновик также не содержал упоминаний о геноциде.

143

После обеда к кафедре вышел Шоукросс, и его речь продлилась до конца этого дня и заняла утро следующего. Он разбирал факты, «преступления против мира» и неприкосновенность человеческой жизни{600}.

Когда Шоукросс готовился к выступлению, Лаутерпахт понимал, что его черновик будет существенно отредактирован британской командой юристов в Нюрнберге, которых беспокоило, какой оборот принимает процесс. «Нас очень тревожит то, как судьи обсуждают предстоящий приговор», – сообщил Шоукроссу полковник Гарри Филлимор. В неформальной обстановке, за обедом и так далее, судьи давали понять, что готовы оправдать двух или трех подсудимых и что довольно многие ускользнут от смертной казни. Такая перспектива глубоко удручала Шоукросса. «Можно допустить, чтобы один-двое избегли смертной казни, но оправдание любого из подсудимых и незначительные наказания кому-то еще превратят судебный процесс в фарс», – добавил Филлимор{601}.

Шоукросс предупредил Лаутерпахта, что подготовленная им длинная речь «вызывает определенные затруднения». Чтобы избежать этих «затруднений» и перестраховаться, генеральный прокурор решил посвятить больше времени изложению фактов, а значит, сократить юридическую аргументацию Лаутерпахта: «Если бы я не последовал совету Файфа и что-то пошло не так, это со всей очевидностью сочли бы моей виной»{602}. И Шоукросса не устроило предложение зачитать речь частично и передать ее судьям в полной письменной форме. Нет, он использует то из черновика Лаутерпахта, что ему подойдет. В итоге три четверти из семидесятисемистраничной речи Шоукросса было посвящено фактам и поддерживающим обвинение доказательствам. На юридическую аргументацию осталось шестнадцать страниц, из которых двенадцать полностью принадлежали Лаутерпахту. Сокращения были существенными, но, как вскоре обнаружил Лаутерпахт, имелись и дополнения.

Шоукросс начал с хронологии, от довоенного периода, когда подсудимые составили заговор для совершения преступлений, и дальше перешел к войне{603}. В его речи прослеживались события по всей Европе: идя за бумажным следом собранных Лемкиным декретов и других документов, Шоукросс начал путь из Рейнской области в Чехословакию, потом в Польшу, далее на запад в Голландию, Бельгию и Францию, на север в Норвегию и Данию, на юго-восток через Югославию и Грецию и, наконец, на восток в Советский Союз. Военные преступления, сказал он, были одновременно «и целью, и источником других преступлений». Совершались и преступления против человечества, но эти уже исключительно в ходе войны. Так Шоукросс сделал именно то, чего опасался Лемкин: отнес основные преступления к военному периоду и промолчал обо всех злодеяниях до 1939 года.

И все же в этой речи был один блистательный и определивший исход дела момент. Шоукросс предъявил судьям один-единственный акт убийства, десять лет ужаса, спрессованные в одном событии, в нескольких мощных строчках. Он зачитал свидетельские показания Германа Гребе, немца, управлявшего фабрикой под Дубно, на территории, где властвовал Франк, – поблизости от фабрики находился и тот дом пекаря, где Лемкин укрывался несколько дней в сентябре 1939 года. Шоукросс выбрал бесстрастную интонацию, он говорил медленно, с кристальной ясностью подчеркивая каждое слово:

Без крика и слез эти люди разделись и стояли семьями. Они поцеловались, попрощались и ждали знака другого человека из СС, который стоял возле ямы, тоже с кнутом в руках{604}.

В судебном зале сгустилось молчание. Время замедлилось. Постепенно эти слова доходили до сознания каждого. Писательница Ребекка Уэст, находившаяся на галерее для прессы, заметила, как ерзает на своем месте Франк – словно маленький мальчик, которого отругал учитель.

За четверть часа, что я стоял поблизости, я не услышал ни одной жалобы или мольбы о пощаде. Я наблюдал за семьей из восьми человек – муж и жена лет около 50 и с ними дети в возрасте примерно года, 8 и 10 лет и две взрослые дочери, наверное, 20 и 24 лет. Старая женщина с белоснежными волосами держала годовалого ребенка на руках, пела ему, щекотала. Малыш радостно гулил. Родители смотрели на него со слезами. Отец держал за руку десятилетнего сына и что-то тихо ему говорил, мальчик тоже старался не заплакать.

Шоукросс сделал паузу и оглядел судебный зал, посмотрел и на обвиняемых. Заметил ли он, как Франк, с поникшей головой, уставился взглядом в деревянный пол?

Отец указал на небо, погладил сына по голове и что-то, по-видимому, пытался ему объяснить.

Миг «живого сострадания», как напишет впоследствии Ребекка Уэст{605}.

144

Затем Шоукросс занялся непосредственно Франком{606}. Эти злодеяния происходили на подвластной ему территории, и этого уже достаточно было бы для обвинительного приговора, но Шоукросс копал глубже.

Ганс Франк – баварский министр юстиции – уже в 1933 году получал доклады об убийствах в Дахау.

Ганс Франк – один из наиболее авторитетных юристов нацистской партии, член ее центрального комитета, одобрившего бойкот евреев.

Ганс Франк – министр, в марте 1934 года выступавший по радио с оправданием расистского законодательства.

Ганс Франк – подсудимый, просивший судей поверить, что слова в его дневнике написаны в неведении страшных фактов.

– Проклятый англичанин! – пробормотал Франк в адрес Шоукросса, достаточно громко, чтобы его услышали на другом конце судебного зала{607}.

Ганс Франк – юрист, устно и письменно поддерживавший «чудовищную политику геноцида».

Последняя фраза отсутствовала в наброске Лаутерпахта. Шоукросс добавил ее – и затем неоднократно повторил термин Лемкина. Геноцид был общей целью нацистов. Геноцид по отношению к цыганам, польской интеллигенции, евреям{608}. «Геноцид, осуществляемый в разных формах» против различных групп в Югославии, Эльзас-Лотарингии, Нидерландах и даже Норвегии.

Увлеченно, эмоционально Шоукросс описал технологию геноцида, ту схему действий, которая завершалась умышленным убийством целой группы людей в газовой камере, или расстрелом, или же непосильным трудом. Он упомянул «биологические способы» сокращения рождаемости: стерилизацию, кастрацию, аборты, отделение мужчин от женщин. Свидетельств более чем достаточно, продолжал он, и они доказывают, вне всякого сомнения, что каждый подсудимый был осведомлен о «политике геноцида», каждый виновен, каждый – убийца. Единственное приемлемое наказание – «высшая мера».

Эти слова вызвали смятение на скамье подсудимых.

Итак, Шоукросс использовал термин Лемкина, однако не применил его во всей полноте значения. Лемкин хотел криминализировать все групповые убийства начиная с 1933 года, задолго до начала войны. Шоукросс применял этот термин в более узком смысле: геноцид, как он пояснил, это сугубое «преступление против человечества», однако тоже совершающееся в связи с войной. Это ограничение было навязано статьей 6(с) Статута трибунала, той злосчастной запятой, проникшей в текст в августе 1945 года. Чтобы некое действие было квалифицировано как преступление, требовалось увязать его с войной. Это «чрезвычайно важная дефиниция», заявил суду Шоукросс, и таким образом одной рукой отобрал то, что давал другой, – не позволил концепции геноцида раскрыться полностью. Когда я читал эту речь, я осознавал последствия: из юрисдикции трибунала изымались все события, произошедшие в Германии и Австрии до сентября 1939 года. Разорение и изгнание, постигшее Леона в ноябре 1938 года, такие же и худшие несчастья миллионов других людей – конфискация имущества, изгнание, арест, убийство, – все исключалось из юрисдикции трибунала.

В то же время Шоукросс многое почерпнул у Лаутерпахта. Подсудимые не могли бы сослаться на то, что закон обратной силы не имеет, поскольку все перечисленные прокурором действия – убийства, порабощение, преследования – считались преступлениями в большинстве государств. Тот факт, что германские законы их допускали и даже поощряли, не оправдывал подсудимых, поскольку эти действия задевали все мировое сообщество. Это были «преступления против международного права», а не внутреннее дело государства. До тех пор международное право оставляло обращение с подданными на усмотрение государства, но теперь подход изменился:

«Содружество наций и прежде требовало себе и успешно осуществляло право вмешиваться в тех случаях, когда государство попирает права человека вызывающим образом, рассчитанным на то, чтобы потрясти общечеловеческие представления о морали»{609}.

Если придется воевать для предотвращения «жестокого обращения тирана с подданными», это будет законная и справедливая война. А раз допустимо гуманитарное вмешательство в форме войны, как же можно утверждать, будто незаконным будет «вмешательство в форме судебного процесса»? Шоукросс нашел правильный подход. Он отметает аргументы подсудимых, будто преступление, подпадающее под международное право, может совершить лишь государство, а не отдельный человек. Такого принципа международного права не существует, и те, кто помогал государству совершать преступления против человечества, не уйдут от ответственности и не укроются за спиной государства: «Человек превыше государства»{610}.

Итак, британский прокурор включил в свою речь основные идеи Лаутерпахта, но мимоходом упомянул и концепцию Лемкина, где фигурировали группы и геноцид. Закончил же Шоукросс ровно на той ноте, какую подсказал ему Лаутерпахт: подчеркнув роль отдельного человека как «основной единицы любого права»{611}. Рассуждения о геноциде были самостоятельным дополнением Шоукросса к черновику Лаутерпахта, и я обратил внимание на еще одну поправку: Шоукросс вычеркнул все упоминания о Франке на последних страницах черновика. Без сомнения, они показались ему слишком личными и яростными.

145

Вслед за Шоукроссом выступал пожилой, хрупкий французский прокурор Огюст Шампетье де Риб{612}, который после краткого вводного слова передал микрофон своему коллеге. Шарль Дюбо формулировал доводы не столь жестко, как английский прокурор, но все же и французская делегация ясно дала понять, что обвиняемые подлежат уголовному преследованию как сообщники в государственных злодеяниях Германии. Вновь Франка ткнули носом в его же слова: он ведь признал, не так ли, что ответственность членов правительства тяжелее, чем рядовых исполнителей приказа?

Как и Шоукросс, французы требовали наказания за геноцид. Уничтожение людей происходило «на систематической и научной основе», миллионы погибли всего лишь из-за принадлежности к определенной национальной или религиозной группе, уничтожались без разбора мужчины и женщины, мешавшие, как считалось, «гегемонии немецкой расы». Геноцид был «почти тотально осуществлен» в лагерях, происходил он и в других местах по распоряжению гестапо и при поддержке – в той или иной форме – со стороны подсудимых{613}.

Французский прокурор отверг утверждение доктора Зайдля, будто люди, действовавшие по поручению государства, не отвечают за преступления этого государства. «Ни один из подсудимых не является “изолированным индивидуумом”», – заявил судьям Дюбо. «Бейте их беспощадно», – заклинал он: их, то есть Франка и всех прочих, кто указами и речами поддерживал чудовищные дела. Все они виновны, осудите их, приговорите к смерти{614}.

Его тему подхватили советские прокуроры. Можно было подумать, что атака спланирована заранее. Генерал Роман Руденко, крепкий, жесткий как с виду, так и по своей манере выступать, занялся подсудимыми индивидуально. Он презирал нюансы, теоретические сложности, иронию{615}. Когда он обличал немцев за вторжение в Польшу, у него, кажется, и воспоминания не мелькнуло о встречной операции Советского Союза с востока. Он препарировал жестокое правление Франка, напомнил трибуналу о львовских событиях августа 1942 года. Нашлись дополнительные свидетельства, новый советский доклад о преступлениях в Лемберге, показания Иды Вассо, француженки, работавшей в детском приюте. Вассо рассказала о том, как детей использовали в качестве мишеней, о терроре, продолжавшемся до июля 1944 года, до последнего дня немецкой оккупации. Конечной целью было полное уничтожение, а не что-то меньшее.

– Напрасны все попытки лишить нас права покарать тех, кто ставил себе целью порабощение и геноцид, – заявил Руденко судьям{616}. Он напомнил им о дневниках Франка, о ликующих посулах полного освобождения территории от евреев. Франк знал о лагерях, а значит, подлежал «высшей мере». В 1940 году Франк имел глупость заявить Зейсс-Инкварту, что память о его делах в Польше будет «жить вечно»: никакого позитивного наследия он не оставил.

Я вспомнил фотографию Отто Вехтера, висевшую, по воле его сына, рядом с обрамленным снимком Зейсс-Инкварта.

– Зейсс-Инкварт был моим крестным, – как-то признался мне Хорст. – Мое второе имя – Артур.

146

Примерно в то время, когда я читал речь Руденко, в значительной степени сосредоточенную на событиях во Львове, из Варшавы прибыла небольшая посылка с ксерокопией тонкой, давно забытой брошюры Гершона Таффета, школьного учителя, жившего в Жолкве{617}. Эта книжечка была опубликована в 1946 году, когда Руденко выступал перед трибуналом.

Таффет живописно излагал историю города, уничтожение еврейского населения, катастрофические события 25 марта 1943 года, о которых рассказывала мне и Клара Крамер. В тот день, писал Таффет, 3 500 обитателей гетто погнали по восточно-западной улице города в борок – маленький лес, где играли некогда Лаутерпахт, Леон и другие ребята. Улица была усыпана шляпами, обрывками бумаги, фотографиями, кое-где уже лежали и трупы. Далее Таффет приводит рассказ очевидца о самой казни:

После того как их раздели догола и тщательно обыскали (особенно женщин), их выстроили над разверстыми могилами. Один за другим они принуждены были ступать на перекинутую через ров доску, чтобы, когда прогремит выстрел, убитый падал прямо в братскую могилу… По окончании акции могилы засыпали… несколько дней после акции земля, покрывавшая могилы, шевелилась, казалось, она взбухает{618}.

Некоторым предлагали выбор, но они его отвергали:

Поступок Симхи Турка, уважаемого жителя Жолквы, можно привести в пример супружеской и отцовской преданности. Немцы сказали ему, что он, как ценный специалист, будет пощажен, если оставит на гибель семью. Он же демонстративно взял одной рукой руку жены, другой – руку своего ребенка, и все вместе они пошли на смерть с высоко поднятыми головами.

Таффет описывает гибель целой этнической группы, чьи предки поселились в Жолкве еще в XVI веке. Из пяти тысяч евреев, числившихся в городе на 1941 год, пишет он, «уцелело около семидесяти». Он приводит список выживших, в который входят Клара Крамер, супруги Мельман, Гедало Лаутерпахт. Обнаружился в этом списке и господин Патронташ, одноклассник Лаутерпахта, который отыскал его в Нюрнберге и связал с Инкой. Из этой брошюры я выяснил, что господин Патронташ, шептавший у Дворца правосудия имя Лаутерпахта, звался Артуром. Лейб Флашнер, дядя Леона, в списке отсутствует. Нет никого из пятидесяти с лишним Флашнеров, живших прежде в городе.

Таффет сумел все же найти хоть какую-то надежду на будущее. Он особо выделяет двух своих современников и земляков. Один из них был убит в Лемберге в ходе большой акции августа 1942 года. Второй – «доктор Хенрик Лаутерпахт, признанный специалист по международному праву, профессор Кембриджского университета»{619}.

147

Нюрнбергские прокуроры завершили свои выступления требованием смертной казни для всех подсудимых. У судей оставался примерно месяц на решение главным образом технических вопросов, связанных с проблемой виновности различных организаций Третьего рейха. Важно отметить, что в связи с этим возникла и проблема коллективной ответственности СС, гестапо и правительства, но больше всего спорили о том, следует ли включать в список виновных организаций генштаб и верховное командование. Затем предстояло выслушать краткое последнее слово каждого подсудимого, и на том слушания заканчивались, а судьи удалялись на совещание. Вынесение приговора предполагалось в конце сентября.

Портрет Отто Вехтера (основное фото) и Артура Зейсс-Инкварта (внизу справа). Замок Хагенберг. Декабрь 2012

Разрыв между концепциями Лаутерпахта и Лемкина стал очевиден, причем идеи Лаутерпахта о преступлениях против человечества и о правах отдельного человека полностью проросли в процесс и придали ему определенное направление. Трибунал явно склонялся к тому, что Нюрнбергские законы, убийства, произошедшие с января 1933-го и до сентября 1939 года, Хрустальная ночь и все прочее не входят в его юрисдикцию.

Такая перспектива удручала Лемкина. Он все еще надеялся повернуть течение вспять, добиться внимания к своей концепции геноцида, чтобы трибунал смог осудить и деяния, предшествовавшие войне. Кое-какие причины для такого оптимизма имелись: после многих месяцев молчания обвинение в геноциде вновь прозвучало на суде благодаря Дэвиду Максвеллу Файфу, который пренебрег аргументами скептиков, в том числе и Лаутерпахта. Последним оплотом сопротивления оставались американцы, но и тут появилось слабое звено, как я выяснил в архиве Колумбийского университета.

Среди бумаг Лемкина я обнаружил пресс-релиз офиса Джексона от 27 июля, то есть выпущенный на следующий день после того, как он выступал перед трибуналом, не используя при этом термин «геноцид»{620}. Документ под заголовком «Специальный пресс-релиз № 1» сообщает, что британцы упомянули геноцид во время допроса Нейрата и что этот же термин «будет применяться в выступлениях французов и русских».

В пресс-релизе высказывалось соображение, что, если трибунал вынесет приговор за геноцид, будет установлен прецедент «для защиты подобных групп людей во всем мире, даже когда преступление совершается правительством против собственных граждан». Кто-то в американской делегации решил поддержать Лемкина, и Лемкин сохранил копию документа, который поощрял его не ослаблять напор.

Внезапный шанс отстоять свою правоту представился ему на международной конференции, которая была запланирована в августе в Кембридже. Лемкину дали понять, что его усилия могут принести плоды и концепция геноцида обретет поддержку, если он сумеет добиться соответствующей резолюции на этой конференции.

148

Ассоциация международного права – почтенная институция, существующая с 1873 года. Штаб-квартира находится в Лондоне, однако ее корни уходят в американскую землю. Регулярные конференции прекратились в 1938 году и возобновились спустя семь лет: сорок первая конференция открылась 19 августа 1946 года в Кембридже. Триста юристов-международников съехались из всех европейских стран – за исключением Германии, от которой не было зарегистрировано ни одного участника{621}.

Среди присутствовавших было много известных, даже знаменитых юристов, в том числе те, чьи имена я узнал, начав путь из Лемберга 1919 года. Там был Артур Гудхарт, тот самый, что поднимался на гору и смотрел оттуда на Львов. Там был наставник и друг Лаутерпахта сэр Арнольд Макнейр. Приехал Эгон Швельб, с которым Лемкин встречался в Лондоне. Ожидали сэра Хартли Шоукросса, но неблагоприятная погода помешала ему добраться с запада Англии. Имя Лаутерпахта внесено в официальный список по алфавиту на пять строк выше Лемкина (который указал как свой адрес «Международный военный трибунал», Нюрнберг, без номера дома или комнаты). Впервые, насколько я мог установить, Лаутерпахт и Лемкин оказались в одном городе и в одном здании.

Слабое здоровье едва не помешало Лемкину прибыть на конференцию. Ему стало плохо после приземления самолета из Нюрнберга в аэропорту Кройдон в Южном Лондоне{622}. Требовалось немедленно сбить рискованно высокое давление, но Лемкин отмахнулся от совета отдохнуть и помчался в Кембридж на открытие конференции. Он должен был выступать первым в день открытия, после вступительного слова лорда Портера, судьи, председательствовавшего на конференции. Портер призвал собравшихся юристов «быть практичными» в своей работе и «сдерживать лишний энтузиазм», поскольку им предстоит решать множество задач. Неуместная пропаганда «может вызвать отчуждение», предупредил он всех. Типичный британский прагматизм{623}, столь ненавистный Лемкину.

Внять призыву лорда Портера Лемкин не пожелал и с присущей ему страстностью заговорил о геноциде, о тех свидетельствах, что всплыли на Нюрнбергском процессе, о необходимости практических решений, о ключевой роли уголовного права. Он высказался против чересчур общих деклараций прав человека, в том числе и о той, которая будет вскоре обсуждаться на первой Генеральной ассамблее Организации Объединенных Наций. Как можно относить к числу международных преступлений пиратство и фальсификации, вопрошал он риторически, а уничтожение миллионов людей – нет? Он требовал, чтобы участники конференции «объявили геноцид международным преступлением», и напомнил всем присутствующим о том, что было написано в «Правлении стран “оси”…». «Каждый, кто причастен преступной философии геноцида, – сказал он собравшимся, – должен быть судим как преступник»{624}.

Лемкина вежливо выслушали, и он ждал ответа. Несколько ораторов выразили общее одобрение, но никто не откликнулся на призыв к жестким мерам. Если Лаутерпахт там присутствовал (одновременно он готовился к поездке в Копенгаген), то, судя по протоколу, не чувствовал потребности выступить против Лемкина. Возможно, он угадал настроение в зале и поступил благоразумно: подготовленная на той же неделе резолюция не содержала упоминания геноцида или иных международных преступлений.

Вновь разочарованный, Лемкин поехал в Лондон и оттуда направил Максвеллу Файфу благодарность за «моральную и профессиональную поддержку». На Кембриджской конференции его идеи «встретили холодный прием», писал он, но сдаваться он был не намерен:

Мы не можем бесконечно твердить миру: не убивайте членов национальных, расовых и религиозных групп; не кастрируйте их; не принуждайте к абортам; не отбирайте их детей; не вынуждайте женщин рожать детей для ваших потребностей; но мы можем сейчас, воспользовавшись уникальной оказией, сказать миру коротко и ясно: «Прекратите геноцид»{625}.

Эта неудача спровоцировала новый поток писем. К судье Паркеру, младшему члену американской делегации, Лемкин обращается довольно оптимистично: «Полагаю, мне удалось убедить аудиторию в пользе такой юридической концепции», – пишет он, как всегда, не теряя надежду{626}.

И хотя Лемкин этого не знал, но кое-кого ему удалось привлечь на свою сторону еще раньше. 26 августа, в тот самый день, когда он писал Максвеллу Файфу, «Нью-Йорк таймс» опубликовала передовицу, в которой разъяснялось, что геноцид представляет собой преступление «с четким методом и явно выраженными последствиями»{627}. Остается лишь включить этот термин в международное право, сообщала газета читателям, и эту задачу «профессор Лемкин уже отчасти осуществил».

149

Лемкин вернулся в Нюрнберг как раз вовремя, чтобы выслушать краткое последнее слово подсудимых. Доктор Гилберт наблюдал за своим двадцать одним подопечным – все они выглядели напряженными и несколько угнетенными после того, как на протяжении месяца выслушивали ужасную повесть об СС и родственных ей организациях, и тем не менее выражали «оскорбленное недоумение по поводу того, что прокуроры по-прежнему относят и их к преступникам»{628}. Заключительная речь Максвелла Файфа представляла собой решительное осуждение «демонических планов» нацистов. Отбросив рекомендованную Шоукроссом сдержанность, он резко и саркастично разоблачал «чудовищное преступление геноцида»{629}, проистекающее из идеологии Гитлера и прозвучавших в «Mein Kampf» призывов к беспощадной борьбе между группами.

Лемкин готов был поверить, что сумел привлечь на свою сторону англичан, оставив американцев в одиночестве. Несмотря на формулировки пресс-релиза, выпущенного Джексоном в июле, его коллега, американский прокурор Телфорд Тэйлор ни разу не упомянул о геноциде (он выступал после Максвелла Файфа){630}. Французы, напротив, стали использовать геноцид как всеохватывающий термин, применяя его ко всем преступлениям, в том числе к рабскому труду и концлагерям{631}. Советский прокурор Руденко назвал СС геноцидной организацией, то есть каждый член этой организации считался соучастником геноцида{632}. Это заявление могло потенциально иметь далеко идущие последствия.

Наконец в последний день августа обвиняемым была предоставлена возможность обратиться к суду. Первым выступал Геринг, он заступался за немецкий народ, говорил, что народ свободен от вины, и при этом утверждал, что и ему самому не были известны ужасные факты{633}. Гесс, как всегда, бормотал что-то непоследовательное, но все же сумел достаточно оправиться, чтобы заверить судей: доведись ему начать все сначала, он бы «действовал в точности так, как действовал»{634}. Далее произнесли последнее слово Риббентроп, Кейтель и Кальтенбруннер, за ними Розенберг, который, к удивлению Лемкина и многих других, признал геноцид преступлением, однако преступлением, которое защищало немецкий народ как группу{635}. Одновременно он отрицал собственную причастность к геноциду или каким-либо другим преступлениям.

Седьмым по счету выступал Франк. Многие в зале № 600 гадали, как он выскажется, вернется ли к первоначальному признанию частичной ответственности. На этот раз Франк заявил, что все подсудимые отвернулись от Бога, не представляя себе последствий этого. В результате он сам «все более и более погружался в вину»{636} и даже порой чувствовал, будто духи умерших проносятся по залу суда, миллионы, погибшие «без суда и следствия». Франк надеялся, что ему на руку сыграет решение не уничтожать дневники и добровольная «выдача» их в последний момент, когда он утратил свободу.

Вернувшись к теме коллективной ответственности, которую он затрагивал несколькими месяцами ранее, Франк сказал, что не желает «оставлять после себя в этом мире какую-либо скрытую вину, за которую не ответил». Да, он несет ответственность за определенные дела. Да, он признает «определенную степень вины». Да, он был «поборником Адольфа Гитлера, его движения и его Рейха».

А дальше последовало «но», чрезвычайно широкое, всеохватывающее. Франк чувствовал потребность вернуться к тому, что было сказано в апреле, к словам, которые тревожили его и нуждались в исправлении. Речь шла о «тысячелетии» – о слове, за которое уцепились и Джексон, и Шоукросс, и прочие обвинители, но Франк осознал, что его неправильно поняли. Он подумал и понял, что поступил неосторожно и впал в заблуждение, произнеся эти слова. Прошло некоторое время, и он увидел иную реальность, ту, в которой Германия уже расплатилась дорогой ценой. Так что теперь он заявил:

– Любая вина, какую мог навлечь на себя наш народ, уже полностью изглажена{637}.

Весь судебный зал внимательно слушал продолжение этой речи. Вина Германии уничтожена «поведением противника по отношению к нашему народу и его солдатам». Такое поведение было полностью исключено из рассмотрения суда, напомнил Франк, и правосудие вышло одностороннее. «Страшнейшие массовые преступления» совершались в отношении немцев русскими, поляками и чехами. Вновь – быть может, безотчетно – Франк выстраивал мировоззрение, в котором одна группа бьется против другой. Обернувшись в сторону своих товарищей, Франк завершил речь вопросом:

– Кто взыщет за эти преступления против немецкого народа?{638}

Вопрос повис в воздухе. Так одним махом было устранено прежнее признание хотя бы частичной вины.

После Франка выступало еще четырнадцать подсудимых. Ни один не пожелал признать вину.

Когда закончилась последняя речь, судья Лоуренс объявил, что следующее заседание пройдет 23 сентября. В этот день будет оглашен приговор.

150

Слушания закончились, а Лемкин так и не получил известий о своей семье. Лишь в середине сентября, во время перерыва перед вынесением приговора, он узнал наконец, какая участь постигла Беллу и Йосефа. Информацию Лемкин получил от своего брата Элиаса, с которым свиделся в Мюнхене. Тогда он и узнал, что его семья стала частью «документов Нюрнбергского процесса».

Элиас спасся благодаря счастливому стечению обстоятельств – подробно эту историю пересказал мне его сын Шауль. Шаулю в июне 1941 года было двенадцать лет, он жил с родителями в Волковыске, на каникулы они решили поехать в гости на старую территорию Советского Союза: «Мы отдыхали на даче, тетя сказала, какие-то слухи о войне, и мы включили радио». Так они узнали, что Гитлер разорвал пакт со Сталиным, начал операцию «Барбаросса». Неделю спустя немцы захватили Волковыск. Белла и Йосеф, а также все остальные близкие, оставшиеся в городе, попали в ловушку.

То, что задумывалось как короткие каникулы, превратилось в трехлетнее пребывание в глубине Советского Союза. Они знали, что дядя Рафал благополучно добрался до Северной Каролины. Но теперь гибель Беллы и Йосефа, злосчастное решение оставить их, не очень уже здоровых, дома стало причиной разрыва между Рафалом и Элиасом.

– Мой дядя был вне себя: как мы посмели их бросить! Но мы же не знали, что произойдет, – Шауль и семьдесят лет спустя чувствовал потребность оправдаться. – Мы просто поехали в гости. Никто, даже сам Сталин, не знал, что вот-вот начнется война.

Шауль вместе с родителями просидел в Москве до июля 1942 года. Затем у них истекла виза, и они на поезде поехали за Урал, в Уфу, столицу автономной республики Башкирия{639}. В 1944 году они вернулись в Москву, а после окончания войны выехали в Польшу и в итоге оказались в лагере для перемещенных лиц в Берлине; там-то Рафал их и нашел.

– Дядя позвонил нам в Берлин в августе 1946 года, из Нюрнберга, – вспоминал Шауль. – Он посоветовал отцу не засиживаться в Берлине: русские могут блокировать город.

С помощью американцев Лемкин организовал переезд своих родственников из Берлина в другой лагерь, мюнхенский. Шауль лежал в больнице – ему удалили аппендикс, – когда в середине сентября дядя приехал к ним.

– Он пришел ко мне в больницу вместе со своей секретаршей мадам Шарле, американкой, служившей в армии; она немного говорила по-русски, очень приятная женщина. Дядя очень хорошо выглядел, был нарядно одет. Мы обнялись, и он сказал: «Тебе надо в Америку».

Они поделились той мизерной информацией, какой располагали о событиях в Волковыске.

– Мой отец Элиас выяснил, что к приходу Советов летом 1944 года уцелело немного евреев, наверное, не более пятидесяти-шестидесяти.

Одни и те же события, повторявшиеся в Жолкве, Дубно и десятках тысяч больших и малых городов по всей Центральной Европе, отражены в камнях Треблинки. Шауль говорил об этом кротко, но свет в его глазах померк:

– Что было с остальными, это мы уже знали. Один еврей написал нам письмо. Бабушку и дедушку забрали неизвестно куда. Их уже не было в живых.

Сохранилась ли у Шауля фотография Беллы и Йосефа? Нет. Он выяснил, что последний транспорт из Волковыска отправился в январе 1943 года в Аушвиц, но его бабушку с дедушкой увезли раньше и в другое место, поближе.

– Беллу и Йосефа отправили в Треблинку, недалеко.

Он произнес эти слова с глубокой, застарелой, усталой печалью, а потом спохватился:

– Как зовут того знаменитого журналиста, который написал «Жизнь и судьба»?

– Василий Гроссман.

– Точно. Он написал и о Треблинке. Я читал эту статью и думал о бабушке и дедушке.

Шауль считал, что дядя Рафал так и не узнал, что его родители погибли именно в Треблинке.

– Эта информация появилась намного позже, когда уже и его не стало.

Рассказ Шауля послужил своего рода рамкой для другой, моей личной истории. Так я узнал, что моя прабабушка Малка Флашнер, которая жила в Жолкве на одной улице с Лаутерпахтом, погибла в Треблинке на той же дороге, что и старшие Лемкины.

– Одно хочу сказать о том времени, – внезапно приободрился Шауль. – Немцы в больнице были со мной очень милы, очень вежливы. По сравнению с жизнью в Польше Германия оказалась для евреев прямо раем.

Если Шауль и затаил недобрые чувства, он хорошо их контролировал.

– Конечно, дядя Рафал смотрел на это иначе, – продолжал он. – В больнице было много немцев, но дядя и глядеть на них не желал. – Шауль посмотрел мне прямо в глаза и завершил свою мысль: – Он их ненавидел. Хуже чумы. Он ненавидел их.

151

Лаутерпахт провел сентябрь в Кембридже, дожидаясь приговора, который, как он надеялся, должен был обеспечить защиту отдельным людям и поддержку Международному биллю о правах человека. Он был не столь многоречив, как Лемкин, и внешне воли эмоциям не давал, но на самом деле так же сильно переживал и тревожился. Процесс дался ему нелегко, но Герш не желал показать этого даже сыну, который провел с ним часть сентября перед тем, как вернуться к учебе в Тринити (Эли перешел на второй курс).

Задним числом Эли задавался вопросом, не изменился ли в чем-то его отец в ту пору. И суд, и судьба родных сказались на нем и, должно быть, повлияли на его работу. По мнению Эли, именно тогда он стал лучше или, по крайней мере, более осознанно понимать труд своего отца.

– Я не только больше был вовлечен в эту работу умственно, я стал осознавать кое-что еще: что это особенно трудное время для отца.

В Кембридже со дня на день ждали Инку, и это обостряло чувство утраты, но вместе с тем укрепляло надежду.

– Конечно, эмоционально отец с головой ушел в этот процесс, – подтвердил Эли.

Герш мало говорил на эту тему и «никогда не рассказывал о своих родителях, ни разу». Об этом Эли задумался недавно, когда обнаружил, что никогда не задавал сам себе тех вопросов, с которыми пришел к нему я. Он принял сложившуюся ситуацию, принял избранную отцом манеру поведения. Ни трудности, ни боль не находили выражения в словах – для этого имелись другие пути.

Я спросил, как отец отнесся к термину «геноцид». Он не одобрял этот термин, ответил Эли, считал его «непрактичным». Возможно, даже опасным. В то время Лаутерпахт, среди прочих, общался и с Эгоном Швельбом, тем самым человеком, который в мае 1946 года поддержал Лемкина. Эли считал, что Швельб полностью разделял подход его отца к личным правам и восхищался умом и работой Герша. В одном письме Швельб завел разговор о вере Лаутерпахта в «тесную связь» между закрепленной Нюрнбергским процессом концепцией «преступлений против человечества» и «идеей фундаментальных прав человека и их защиты в уголовном праве». Это письмо Швельба также указывало, что Лаутерпахт «не был особенно благосклонен к так называемому геноциду», и даже приводило объяснение этому: Лаутерпахт считал, что «избыточный акцент на преступлении массового убийства, убийства народа, приглушает понимание того, что и одного человека убить – преступление»{640}.

Швельб также знал о том, что Лаутерпахт и по-человечески не слишком добро относится к Лемкину. Не то чтобы между ними был антагонизм – Лаутерпахт, несомненно, ценил «напор, идеализм и искренность доктора Лемкина». Это похвальные, однако малозначащие слова. Кембриджский профессор не видел в бывшем польском прокуроре подлинного ученого, человека с серьезными интеллектуальными способностями, а для него это было важно. Лаутерпахт и Швельб пришли к единому мнению: нужно «урегулировать отношения» между преступлениями против человечества и геноцидом в пользу первой концепции. Урегулировать – то есть промолчать. Лучше всего трибуналу больше не упоминать слово «геноцид».

152

Никласу Франку было в сентябре 1946 года семь лет – достаточно, чтобы уловить тревожную атмосферу, царившую в доме в последние недели перед вынесением приговора. В сентябре его свозили в Нюрнберг, и мальчик впервые за год с лишним увиделся с отцом. Об этом визите у него сохранилось отчетливое, но без сантиментов воспоминание.

К тому времени семейство Франка осталось без средств к существованию и как могло добывало провизию и сведения о ходе процесса. Бригитта, практически не имевшая связи с мужем, общалась с баварским журналистом, который каждый вечер подводил итоги заседания на германском радио.

– Мы слушали его каждый вечер в семь часов, – припоминал Никлас.

Время от времени журналист наносил им визит, иногда приносил шоколад – редкое лакомство для детей, а в обмен старался получить какие-то крохи информации для своей радиопрограммы. Никласу запомнилась одна подробность: журналист был евреем.

– Мать писала отцу в тюрьму: «Мне нравится этот Гастон Ульман, я бы хотела, чтобы он навестил тебя в тюрьме»{641}.

Никлас посмеялся над этой дикой идеей.

– А дальше она писала: «Он еврей, но мне кажется, он не лишен сердца». – Никлас выдержал паузу. – Вот что она писала. Можете себе вообразить? «Он не лишен сердца». Нюрнбергский процесс близился к завершению, моя мать слушала радио и знала обо всех совершенных немцами преступлениях, и все же была способна такое написать.

Он покачал головой.

– Немыслимо! – И снова пауза.

– Моего отца следовало судить, это было совершенно правильно. – От этой уверенности Никлас не отступался никогда.

В апреле, когда Франк произносил свою речь на суде, он хотя бы отчасти признал за собой вину.

– Это было правильно, однако было ли это искренне? – Никлас так и не избавился от сомнений, тем более что в августе его отец вновь изменил свою позицию. – Подлинный его характер обнаружился в повторном заявлении, – беспощадно подытожил Никлас: главная черта его отца – слабость.

В сентябре вся семья отправилась в Нюрнберг. Никлас показал мне фотографию: мать в крупной черной шляпе, черном плаще, из-под которого виднеется юбка, птичьи ножки, на лице улыбка – Бригитта куда-то поспешно ведет его и сестру.

– Думаю, это было 24 сентября. Мама повела меня; нас, детей, было пятеро. Мы вошли во Дворец правосудия, в большой зал, длиной метров двадцать, наверное. По правую сторону были окна, в другом конце зала я увидел и узнал Геринга с его родными. Мы сели, мама усадила меня на колени, мы говорили с отцом сквозь стеклянное окно с маленькими дырочками.

Как держался тогда его отец?

– Он улыбался, старался выглядеть бодрым. И я запомнил, что мой отец мне солгал.

То есть?

– Он сказал: «Еще два-три месяца, и мы отпразднуем Рождество дома, в Шлирзее, и мы будем снова все вместе и очень счастливы». Я подумал: зачем же он лжет? Я же слышал в школе, знал от товарищей, к чему все идет. Нельзя лгать семилетке, это запоминается на всю жизнь.

До приговора оставалась неделя. По воспоминаниям Никласа, он не сказал отцу ни слова. Ни одного.

– Я не попрощался с ним. Свидание продолжалось минут шесть-семь, не больше. Мы не плакали. Но мне было очень грустно. Грустно от того, что он мне солгал. Не сказал правду о том, что с ним на самом деле может произойти. Грустно от того, что нам предстояло.

153

Приговор был вынесен чуть позже, чем ожидалось, – через неделю после визита семьи Франков. Чтение заняло два славных, золотых осенних дня, 30 сентября и 1 октября. В городе усилили меры безопасности, прибавилось танков вокруг Дворца правосудия. Был строго ограничен вход в битком набитый судебный зал.

Путь из камеры в старом кирпичном здании позади Дворца правосудия – оно давно снесено – до судебного зала был недолгий. Военные полицейские в белых шлемах провели Франка по крытому коридору в лифт, затем подъем, и через раздвижную дверь он вышел в зал, сел в первом ряду подсудимых, посередине. Как всегда, Франк надел темные очки и следил за тем, чтобы затянутая в перчатку левая рука не оказалась на виду.

Бригитта Франк с Никласом (слева). Нюрнберг. Сентябрь 1946

Лаутерпахт прилетел из Англии за два дня до приговора. Он прибыл вместе с группой высокопоставленных британцев, в которую входил лорд Райт, глава британской Комиссии по военным преступлениям. Был с ними и Хаки Робертс, тот самый юрист, который годом ранее возглавлял борьбу против Лемкина и концепции геноцида{642}. Все они остановились в «Гранд-отеле». В день вынесения приговора за ними прибудут машины ровно в 9:15 и доставят всю группу во Дворец правосудия.

Лемкин 30 сентября был в Париже на мирной конференции{643}. Он надеялся убедить ее делегатов и добиться, чтобы в заключительный текст были внесены слова о геноциде. Здоровье его вовсе не улучшилось: вновь пришлось обратиться в американский военный госпиталь. Там, лежа на больничной койке, он и услышал приговор по радио.

Леон также находился в Париже, неподалеку, работал с вернувшимися во Францию беженцами и перемещенными лицами. Многие в отеле «Лютеция» с огромным интересом ожидали исхода процесса.

Чтение приговора разделили на две части. Первый день, понедельник, 30 сентября, был посвящен общему обзору фактов и юридическому обоснованию; виной каждого подсудимого в отдельности занялись на второй день{644}. Что касается фактов, судьи разделили их на аккуратные рубрики – пусть искусственные, однако вполне убедительные, что устраивало юристов. Сложные переплетения исторических событий и человеческих поступков упрощались до нарратива, который четко описывал захват власти нацистами, акты агрессии в Европе, преступное ведение войны. 453 открытых заседания понадобились для полного обзора этих двенадцати лет хаоса, насилия, убийств. Были заслушаны 94 свидетеля – 33 от обвинения и 61 от защиты.

Судьи оперативно разобрались с организациями. Руководители нацистской партии, гестапо, служба безопасности, СС, в том числе ваффен-СС, элитные войска общей численностью в полмиллиона человек – круг виновных лиц оказался очень широк. СА, кабинет министров Рейха, генштаб и верховное командование вермахта были освобождены от ответственности – полумера, юридический компромисс.

Далее судьи занялись актами заговора, агрессии и военных преступлений. Заметное место в приговоре заняли преступления против человечества, и впервые в истории эта концепция была утверждена в международном праве. Зал в тишине внимал повести убийств, грабежа, жестокого обращения, принудительного труда, преследований – все это отныне рассматривалось как международные преступления.

Франку и другим подсудимым, наверное, мучительно было вслушиваться в этот перечень, пытаясь угадать свою судьбу. Обвинение осталось недовольно тем, что три организации были выведены из списка преступных, но для подсудимых то был луч надежды: не качнулся ли маятник в другую сторону? Как обернется дело для Франка? Достаточно ли он сделал, чтобы спасти свою шею от петли? Достаточно ли было первоначального признания коллективной вины, или же он все испортил, в дальнейшем отступившись от своих слов? Его тревогу не могло не усилить выступление советского судьи Никитченко, который вновь процитировал слова из дневника Франка, иллюстрируя заключительную главу нацистской истории и преступлений против человечества: «Тысяча лет!» – снова и снова.

Трибунал использовал формулу, которую составил Лаутерпахт, а огласил Шоукросс: международные преступления «совершаются людьми, а не абстрактными организациями». Международное право может быть осуществлено, лишь если эти люди понесут наказание{645}. У каждого человека есть обязательства перед международным правом, «которые выходят за пределы послушания национальным законам, навязанным конкретным государством».

О геноциде же в первый день речи не заходило, несмотря на поддержку, обещанную британскими, французскими и советскими прокурорами и вопреки пресс-релизу Джексона. Ни один из восьми выступавших в этот день судей не использовал термин Лемкина и никто не упоминал иную функцию права – защищать группы. Наверное, Лемкин, лежавший на больничной койке в далеком Париже, был горько разочарован, хотя еще мог надеяться на следующий день.

Причину, по которой о геноциде не говорили в первый день, отчасти приоткрывают слова судьи Никитченко. Советский судья пояснил, что преступлениями против человечества можно считать лишь действия, совершенные после начала войны в сентябре 1939 года{646}. Нет войны – нет и преступлений против человечества. Таким образом, трибунал исключал из рассмотрения все, что случилось до сентября 1939 года, даже самые ужасные злодеяния. Попытка Лемкина поставить вне закона любые зверства, независимо от времени их совершения, провалилась из-за той запятой, внедренной в статью 6(с) Статута трибунала, – не зря Лемкин опасался последствий этого сделанного задним числом исправления. Таким образом, и вынужденное бегство Леона из Вены в январе 1939 года, и все, что было причинено его близким и сотням тысяч других жертв до сентября 1939 года, оказывалось неподсудным.

Судьи понимали, какими проблемами это обернется. Политические оппоненты были истреблены в Германии до войны – об этом напомнил тот же судья Никитченко. Многие были заточены в концлагеря, подвергались жестокому обращению, были убиты. Политика террора осуществлялась в широчайших масштабах, организованно, систематически. Задолго до войны 1939 года в Германии происходили беспощадные репрессии и убийства гражданских лиц. Были «несомненно установлены» меры, направленные против евреев, – опять же до войны. И тем не менее, сколь бы «ужасны и отвратительны» ни были эти действия, вставленная в текст статьи запятая исключала их из юрисдикции трибунала. Мы ничего больше не можем сделать, решили судьи{647}.

Первый день чтения приговора нанес сокрушительный удар надеждам Лемкина. Лаутерпахт, присутствовавший в зале суда, напротив, мог быть спокоен. Занавес, отделивший сентябрь 1939 года от всего, что ему предшествовало, был непроницаем – таковы последствия правил, утвержденных Нюрнбергским статутом, такова логика закона. Практически мыслящий Лаутерпахт предусмотрел этот вывод в проекте, подготовленном для Шоукросса в июне. Лемкин – человек страстный – отчаянно возражал против этого в Кембридже месяцем позже.

После первого дня слушаний все участники разошлись по кабинетам, домам, тюремным камерам и отелям и попытались осмыслить всё, что прозвучало, и предугадать, что произойдет на следующий день. Ребекка Уэст, выйдя из Дворца правосудия, отправилась в небольшую деревню поблизости от Нюрнберга. Там она повстречала немку, а та, узнав, что перед ней английская писательница, присутствовавшая на суде, принялась горько жаловаться на политику нацистов. Они размещали возле ее деревни иностранных рабочих, «две тысячи жутких дикарей, подонки земли, русские, прибалты, балканцы, славяне»{648}. Эта женщина интересовалась процессом и нисколько не возражала против того, чтобы над бывшими правителями произнесли приговор, но с какой же стати главным прокурором назначили еврея? Когда Ребекка переспросила, кого она имеет в виду, немка назвала Дэвида Максвелла Файфа. Ребекка попыталась рассеять это заблуждение, однако женщина резко возразила: «Кто, кроме еврея, назовет сына Давидом?»

154

На следующее утро ровно в 9:30 судья Лоуренс вошел в зал заседаний, готовый вынести отдельный приговор каждому подсудимому из двадцати одного. Он прихватил с собой записку, набросанную на бланке Британской комиссии по военным преступлениям, кратко обозначив основные пункты обвинения и приговор. Позднее Марджори Лоуренс вклеит эту бумагу в семейный альбом.

Прежде всего судьям предстояло обосновать решение о виновности или невиновности каждого подсудимого. Лоуренс заговорил внушительно и мрачно.

Франк сидел в середине первого ряда, пряча за темными очками глаза. Лаутерпахт сидел за столом британской команды, очень близко от подсудимого, непосредственно виновного в убийстве его родителей, брата и сестры, дяди и тети. Лемкин приник к радиоприемнику в Париже.

Лоуренс начал с Геринга, который во время процесса порой «смахивал на содержательницу борделя»{649} и часто, как отмечала с галереи для прессы Ребекка Уэст, пройдя сквозь раздвижную дверь, оглядывался «с изумленным выражением лица». Виновен по всем пунктам.

Далее сэр Джеффри Лоуренс разобрался со следующими пятью подсудимыми. Все признаны виновными. За Розенберга взялся советский судья Никитченко{650}. Попытки Розенберга оправдаться и объяснить истинный смысл расовой политики не засчитаны. Виновен.

Наступила очередь Франка. Он сидел неподвижно, уставившись в пол. Судья Биддл, к тому времени запутавшийся в романе с Ребеккой Уэст{651}, зачитал подготовленный текст. Решение было принято уже тремя неделями ранее, хоть Франк и не знал об этом. Биддл кратко изложил деятельность своего коллеги-юриста с того момента, как он в 1927 году вступил в нацистскую партию, его роль главы Академии немецкого права и назначение генерал-губернатором. За отсутствием улик Франк избежал приговора по первому из предъявленных обвинений: не удалось доказать его причастность к объявлению агрессивной войны. На минуту Франк мог почувствовать облегчение.

Биддл добрался до пункта три (военные преступления) и пункта четыре (преступления против человечества){652}. Оба обвинения относились к событиям в Польше после начала войны, то есть подпадали под юрисдикцию трибунала. Франк участвовал в уничтожении Польши как национальной общности, он эксплуатировал ресурсы этой страны и направлял их на ведение войны, жестоко подавляя сопротивление. Он создал царство террора. На подвластной ему территории появились концлагеря, среди них «печально известные Треблинка и Майданек». Были ликвидированы тысячи поляков, в том числе «ведущие представители» интеллигенции. Сотни тысяч направлялись на принудительный труд в Германию. Евреев сгоняли в гетто, подвергали различным видам дискриминации, морили голодом и уничтожали.

Судья учел высказанное Франком признание в «ужасном чувстве вины» за те злодеяния, что творились на вверенной ему территории. Однако в конечном счете защита Франка сводилась к попыткам доказать, что он не несет ответственности, поскольку происходившее было ему неподконтрольно или же вовсе неизвестно.

– Можно допустить предположение, что некоторые преступления совершались на территории генерал-губернаторства без ведома Франка, – подытожил Биддл, – или даже иногда вопреки его противодействию.

Он также готов был допустить, что не все преступные политические решения исходили от генерал-губернатора. Тем не менее Франк «сознательно и добровольно» участвовал в терроре, экономической эксплуатации Польши, в действиях, которые привели многие тысячи людей к голодной смерти. Он участвовал в депортации более миллиона поляков в Германию и в программе, предусматривавшей уничтожение по меньшей мере трех миллионов евреев{653}.

Все это означало, что Франк виновен в военных преступлениях и преступлениях против человечества.

Слово «геноцид» Биддл не использовал.

Франк сидел тихо и внимательно слушал все остальные приговоры. Из двадцати одного подсудимого трое были оправданы{654}: Ялмар Шахт, бывший президент рейхсбанка, ушел от ответственности, поскольку не удалось доказать, что он был осведомлен о планах агрессивной войны. По этой же причине оправдали и Франца фон Папена, который на протяжении полутора лет занимал при Гитлере должность вице-канцлера. Ганс Фриче, мелкая сошка из геббельсовского Министерства пропаганды и недостаточная замена для своего покойного босса, был оправдан, поскольку не удалось доказать, что он намеренно подстрекал к жестокости немецкий народ. Кроме Франка еще несколько подсудимых были признаны виновными в совершении преступлений против человечества, но ни одному не предъявили обвинение в геноциде. Само это слово не произносилось.

Сделали перерыв на обед. После перерыва подсудимым предстояло выслушать приговоры. Франк, как и все остальные, пока что поздравлял троих оправданных.

155

После перерыва все взгляды вновь устремились на ту маленькую деревянную дверь за скамьями для подсудимых. Вновь «открывается – закрывается – открывается – закрывается», как сообщал читателям «Таймс» Р. У. Купер: подсудимые входят один за другим и оборачиваются лицом к судьям.

Без десяти три слушания возобновились, Впервые на этом длившемся год процессе восемнадцать признанных виновными и ожидавших лишь конкретного приговора подсудимые рассматривались не как единая группа, но как отдельные личности. Их не заводили в зал всех вместе – каждый ждал своей очереди снаружи, у лифта. Каждый входил в зал, выслушивал приговор и выходил.

Те, кто не был в тот день в зале № 600, лишены возможности увидеть этот самый драматический момент суда: из уважения к человеческому достоинству подсудимых их не снимали, когда они выслушивали приговор. Франка вызвали седьмым. Из первых шести пятеро получили смертный приговор: Геринг, Риббентроп, Кейтель, Кальтенбруннер и Розенберг{655}. Рудольф Гесс избежал петли и был приговорен к пожизненному заключению.

Настала очередь Франка подняться на лифте и пройти через раздвижную дверь. Входя в зал, он в растерянности повернулся не в ту сторону, встал спиной к судьям. Конвоирам пришлось его развернуть. Ребекка Уэст обратила на это внимание{656}. Было ли это формой протеста? Нет, она истолковала это как «очередное проявление» смятения. Теперь, стоя лицом к судьям, он выслушал приговор и даже, как некоторые сочли, достаточно храбро. Судья Лоуренс ограничился короткой формулировкой:

– На основании пунктов обвинения, которые были доказаны, трибунал приговаривает вас к смерти через повешение.

«Tod durch den Strang», «смерть от веревки», – прозвучало в наушниках Франка{657}.

Ему не суждено было узнать, что старинное знакомство с Анри Доннедье сулило небольшую надежду на избавление: француз пытался спасти ему жизнь и до конца настаивал на пожизненном заключении вместо казни, однако все семеро коллег высказались против. Судья Биддл даже выразил удивление, с какой стати французский коллега проявляет «странную снисходительность» к немецкому юристу, окончательно уличенному международному преступнику{658}. Возможно, американский судья, как и Ив Бегбедер, не знал, что в 1935 году Доннедье побывал в Берлине по приглашению Франка.

Выслушав приговор, Франк вернулся в свою камеру. Его, как и всех остальных, навестил доктор Гилберт. Франк вежливо улыбнулся психологу, но не сумел прямо смотреть ему в глаза. Остатки уверенности покинули его.

– Смерть через повешение, – очень тихо произнес Франк. И кивнул, словно соглашаясь. – Я заслужил это, и я этого ждал{659}.

Больше он ничего не сказал и не стал объяснять ни доктору Гилберту, ни членам своей семьи, с которыми позже увиделся, почему он выбрал именно такой путь.

Черновая запись сэра Джеффри Лоуренса. 1 октября 1946

156

Приговор принес Лаутерпахту облегчение. Его формулировка «преступления против человечества» была поддержана трибуналом и сделалась частью международного права. Элементом нового законодательства и правоприменения станет отныне защита отдельного человека и концепция индивидуальной ответственности за самые страшные преступления. Государственный суверенитет не будет больше служить безусловным убежищем для преступников такого масштаба, по крайней мере теоретически.

Вскоре после вынесения приговора Лаутерпахт получил от Шоукросса записку: «Надеюсь, вы чувствуете удовлетворение своим решающим вкладом в то, что может существенно повлиять на дальнейшее формирование международных отношений»{660}. Если Лаутерпахт и чувствовал удовлетворение, он никогда не выражал его публично и даже в частных разговорах – ни с сыном, ни с Инкой.

Лемкин же отреагировал совсем иначе. Он был возмущен умолчанием о геноциде, процесс стал для него, как он уже говорил раньше, «Нюрнбергским кошмаром»{661}. При вынесении приговора даже не упоминалось, что такое обвинение прозвучало и что три из четырех держав-победительниц его поддержали (мой собственный опыт участия в международных судах свидетельствует о том, что упоминание в решении прозвучавших, пусть и непринятых аргументов дает некоторое утешение проигравшей стороне и к тому же открывает путь к новым дискуссиям). Лемкина также приводил в ужас тот факт, что довоенные преступления остались вовсе вне сферы юридического внимания.

Столкнувшийся ближе к концу дня с Лемкиным Генри Кинг, младший член американской команды, запомнил польского юриста «небритым», чуть ли не в разодранной одежде. Лемкин поведал коллеге, что это «самый черный день его жизни»{662}. Хуже, чем тот, месяцем ранее, когда он получил известие о гибели родителей.

Леон узнал о приговоре в Париже. На следующее утро жившая по соседству молодая женщина Люсетта, водившая мою восьмилетнюю мать в школу, застала Леона за молитвой. Этот ритуал он совершал каждое утро, чтобы, как он позднее объяснит моей матери, сохранить «чувство принадлежности к исчезнувшему народу».

Мне Леон никогда не говорил, как он воспринял этот процесс или приговор, считал ли это воздаяние адекватным.

Но он был счастлив, что я выбрал профессию международного юриста.

157

Двенадцать подсудимых были приговорены к смерти без права апелляции, в их числе Франк, Розенберг и Зейсс-Инкварт. Долго ждать смертной казни через повешение им не пришлось. Римский папа просил помиловать Франка, но его ходатайство было отклонено{663}. Судью Лоуренса не тревожили сомнения: по словам его дочери Робби, ее отцу уже не раз доводилось приговаривать к виселице преступников-англичан.

– Он считал это справедливым наказанием для людей, которые творили очень дурные дела, – пояснила Робби, – он приветствовал отмену смертной казни в Британии, но не думаю, чтобы он хоть раз усомнился в том, что это наказание было уместно в том случае, для тех подсудимых.

Между днем вынесения приговора и днем казни судья Лоуренс получил письмо от Трумэна: американский президент благодарил за «верную службу», какую судья сослужил «укреплению международного права и справедливости»{664}.

Две недели спустя, утром 16 октября, передовица «Дейли экспресс» сообщила: «Первым в час дня казнен Геринг»{665}, а за ним еще десять приговоренных. Автор статьи совершил странную ошибку: на самом деле Геринг как раз избежал петли, покончив с собой незадолго до назначенного часа казни.

Первым повесили Риббентропа. Франк после самоубийства Геринга передвинулся в этой иерархии на пятое место. Казнь происходила в спортивном зале Дворца правосудия. Франка сопровождал католический капеллан американской армии Сикст О’Коннор. Приговоренного провели через двор в спортивный зал; когда ему на голову накидывали черный капюшон, он закрыл глаза, несколько раз нервно сглотнул. Сказал несколько последних слов{666}.

Корреспондент «Таймс» Р. У. Купер находился во Франции, когда в тот же день, чуть позже, пришло известие о казни. «Мы узнали об их конце, сидя в маленьком французском ресторанчике», – писал он в воспоминаниях. Музыканты наигрывали «Insensiblement», в будущем – любимую мелодию Джанго Рейнхардта. Фотографии повешенных, в том числе Франка, появились на последней странице вечерней газеты, все посетители ресторана могли ими полюбоваться.

– Ça, c’est beau à voir[22], – пробормотал один из посетителей. – Ça, c’est beau{667}.

И небрежно перелистнул страницу.

158

В нескольких сотнях миль оттуда, в Баварии, в небольшой деревне Нойхауз-ам-Шлирзее Бригитта Франк забрала своих младших из детского сада – в тот самый день, после казни.

– Мама явилась в весеннем платье с цветочными узорами и объявила нам, что отец ушел на небеса, – вспоминал Никлас. – Мои сестры и брат заплакали, а я молчал, потому что теперь я понимал: это произошло. Думаю, тогда и начался наш великий раскол, тогда я и начал отходить от своей семьи.

Спустя годы Никлас разыскал Сикста О’Коннора, капеллана, сопровождавшего Франка в тот спортивный зал. «Ваш отец шел на виселицу, улыбаясь, – сообщил ему капеллан. – Даже в тюремной камере Нюрнберга ваш отец испытывал страх перед вашей матерью».

Никлас никогда не забывал этот день и часто мысленно возвращался к нему. Мы вместе посетили опустевшее тюремное крыло Дворца правосудия, посидели в камере – в такой же был заключен его отец.

– Вот еще занятная подробность, – сказал Никлас. – Когда за отцом пришли, чтобы вести его на виселицу, когда открыли дверь, застали его на коленях.

Никлас и сам опустился на колени, чтобы мне это продемонстрировать.

– Он сказал священнику: «Отче, когда я был маленьким, мама каждый день крестила меня перед уходом в школу». – Никлас перекрестился. – «Пожалуйста, перекрестите меня сейчас», – попросил он священника.

Никлас задумывался о том, было ли и это поведение отца показным.

– Возможно, в такой момент, незадолго до виселицы, до смерти… он знал, что не увидит ночь с 16 на 17 октября, и, возможно, это была действительно искренняя просьба, последний и единственный в его жизни честный поступок.

Никлас немного помолчал.

– Он хотел вернуться в невинное детство, стать снова тем, кем он был, когда мать крестила его.

Еще немного помолчав, Никлас добавил:

– Сейчас я впервые понял. Думаю, он хотел снова стать ребенком, тем, кто еще не совершил никаких преступлений.

Тем не менее Никлас был уверен в том, что частичному признанию вины, которое его отец сделал на суде, недоставало искренности, и не считал повешение слишком жестокой карой.

– В целом я противник смертной казни, – без лишних эмоций подытожил он, – однако не применительно к моему отцу.

В одном нашем разговоре Никлас припомнил письмо, написанное его отцом адвокату Зайдлю накануне казни.

– Он писал: «Я не преступник», – с отвращением процитировал Никлас. – Так что на самом деле он взял обратно все то, в чем признался на суде.

Когда мы обсуждали последнюю встречу отца с сыном, разговор Франка со священником, молчаливую мощь Бригитты Франк, Никлас сунул руку в нагрудный карман и вытащил кожаный бумажник.

– Он был преступником, – тихо проговорил он, доставая из бумажника маленькую черно-белую фотографию, потертую и потускневшую. Протянул ее мне.

На фотографии – тело его отца, распростертое на скамье, безжизненное: снимок сделан через несколько минут после казни, на груди – табличка.

– Каждый день я смотрю на эту фотографию, – сказал Никлас, – чтобы напомнить себе, чтобы убедиться: он мертв.

Ганс Франк после казни. 16 октября 1946

Эпилог. В лесу

У Нюрнбергского трибунала были важные последствия.

Через несколько недель после его окончания Генеральная ассамблея ООН собралась на севере Нью-Йорка. В повестке дня 11 декабря 1946 года стояло обсуждение резолюций, которыми утверждался новый мировой порядок. Две резолюции непосредственно проистекали из Нюрнбергского процесса.

Готовясь к принятию Международного билля о правах человека, Генеральная ассамблея подтвердила как неотъемлемую часть международного законодательства признаваемые Статутом Нюрнбергского трибунала принципы международного права{668}. Резолюция № 95 Генеральной ассамблеи ООН поддержала идеи Лаутерпахта и потребовала предоставить отдельному индивиду место в новом международном укладе.

Далее Генеральная ассамблея приняла резолюцию № 96{669}. Ее положения выходили за пределы того, на чем остановились судьи в Нюрнберге, – отметив, что геноцид отрицает «право на существование целых групп людей», Ассамблея признала: «Геноцид является преступлением, подлежащим действию международного права». Судьи не отважились ступить на эту территорию, но правительства узаконили принцип, отражающий труд и стремления Лемкина.

Благодаря этой резолюции Лемкин оправился от «самого черного дня своей жизни». К нему вернулись силы, он подготовил черновой вариант Конвенции по геноциду и старался убедить власти разных стран поддержать этот инструмент правосудия. Нелегкая битва длилась более двух лет. 9 декабря 1948 года Генеральная ассамблея приняла Конвенцию о предупреждении преступления геноцида и наказании за него{670}, то есть первый договор о правах человека в современную эпоху. Этот договор вступил в силу еще два года спустя, и тем самым Лемкин получил возможность посвятить последние десять лет своей жизни борьбе за то, чтобы новые страны присоединялись к Конвенции. К 1959 году, когда Лемкин скончался в Нью-Йорке от сердечного приступа, к Конвенции присоединились уже Франция и Советский Союз. Великобритания подписала ее в 1970 году, а США решились в 1988-м, после возмущения, которое вызвал визит президента Рейгана на могилы офицеров СС на кладбище в Битбурге в Западной Германии.

Лемкин умер бездетным. Считается, что на похоронах его было мало народу, однако Нэнси Эккерли запомнилось это иначе. «На похоронах было вовсе не пять-шесть человек, как некоторые рассказывают – наверное, ради драматического эффекта», – сказала она мне. Причем среди провожавших Лемкина было и «несколько женщин под вуалями». Он покоится во Флашинге, штат Нью-Йорк.

Герш Лаутерпахт сразу после вынесения приговора вернулся в Кембридж, к ученым занятиям, семье, племяннице. Опубликованный им «Международный билль о правах человека» послужил источником для Всеобщей декларации прав человека, принятой Генеральной ассамблеей ООН 10 декабря 1948 года вслед за Конвенцией по геноциду. Лаутерпахт был разочарован тем, что Декларация не имела обязующей силы закона, однако надеялся, что она проложит путь более жестким документам. Таким документом стала Европейская конвенция по правам человека, подписанная в 1950 году{671}. Участник Нюрнбергского процесса прокурор Дэвид Максвелл Файф сыграл ключевую роль в разработке этого текста, учредившего первый международный суд по правам человека, куда могли обращаться отдельные люди, а не только правительства. За этим последовали и другие региональные и общемировые инструменты международного права, однако так и не был подписан договор о правах человека, аналогичный осчастливившей Лемкина Конвенции о геноциде. В 1955 году Лаутерпахт был избран представителем Великобритании в Международном суде в Гааге – вопреки сопротивлению иных лиц, которые сочли его недостаточно «британским» для такой должности. Он умер в 1960 году, до истечения срока своих полномочий, и похоронен в Кембридже.

Лаутерпахт и Лемкин, два студента из Львова-Лемберга, – их идеи охватили весь мир, их наследие простирается вширь и вглубь. Концепции геноцида и преступлений против человечества развивались параллельно, отражая отношения между индивидуумом и группой.

Минуло полвека, прежде чем идея международного уголовного суда воплотилась в реальность, несмотря на то, что государства толкали и тянули каждое в свою сторону и никак не могли прийти к консенсусу в вопросе наказания международных преступлений. Существенная перемена произошла наконец в июле 1998 года, катализатором ее послужили злодеяния, совершавшиеся на территории бывшей Югославии и в Руанде. В то лето более 150 государств на конференции в Риме утвердили статут Международного уголовного суда{672}. Я сыграл второстепенную роль в этих переговорах, работал вместе с коллегой над преамбулой, вступительными, вдохновляющими словами договора. Работая за кулисами, мы добавили в преамбулу одну строку, утверждавшую «долг каждого государства распространять уголовную юрисдикцию на всех виновных в международных преступлениях». Это с виду малозначащее замечание благополучно сохранилось в итоге переговоров, и таким образом впервые государства признали за собой подобную ответственность перед международным правом. Сменилось три поколения после того, как в 1935 году в Берлине Анри Доннедье де Вабр и Ганс Франк спорили о необходимости такого суда, и вот международный суд был наконец учрежден и наделен властью судить геноцид и преступления против человечества.

Через два месяца после того, как было достигнуто соглашение о создании Международного уголовного суда, в сентябре 1998 года Жан-Поль Акайесу оказался первым подсудимым, представшим перед этим судом по обвинению в геноциде{673}. Затем в Международном уголовном суде начался процесс по Руанде.

Несколько недель спустя в ноябре 1998 года британская палата лордов постановила, что сенатор Аугусто Пиночет, бывший президент Чили, не может претендовать на иммунитет, но подпадает под юрисдикцию британских судов, поскольку пытки, в которых он обвинялся, являются преступлением против человечества{674}. Впервые в истории такое постановление вынес национальный суд.

В мае 1999 года сербский президент Слободан Милошевич стал первым действующим главой государства, которому было предъявлено обвинение в преступлениях против человечества за вменяемые ему деяния в Косово{675}. В ноябре 2001 года, когда Милошевич ушел с должности президента, к прежнему обвинению был добавлен пункт о геноциде в связи с массовыми убийствами в Боснии, в Сребренице{676}.

Прошло еще шесть лет. В марте 2007 года американский окружной судья лишил Джона Калимона американского гражданства{677}. Почему? Потому что в августе 1942 года Калимон служил во вспомогательных украинских войсках, которые сгоняли евреев во время «Большой акции». Он участвовал в преследовании гражданского населения, в преступлении против человечества.

В сентябре 2007 года Международный суд в Гааге постановил, что Сербия, вопреки своим обязательствам перед Боснией и Герцеговиной, не препятствовала геноциду в Сребренице{678}. Так впервые государство было осуждено международным судом за нарушение Конвенции о геноциде.

В июле 2010 года президент Судана Омар Аль-Башир стал первым действующим главой государства, осужденным Международным уголовным судом за геноцид{679}.

Два года спустя, в мае 2012 года, Чарльз Тэйлор стал первым главой государства, осужденным за преступления против человечества{680}. Он был приговорен к пятидесятилетнему тюремному сроку{681}.

В 2015 году Комиссия международного права ООН начала активную работу над проблемой преступлений против человечества, и эта работа с большой вероятностью приведет к созданию новой конвенции наряду с Конвенцией по предотвращению геноцида и наказанию за него{682}.

Дела не прекращаются, не прекращаются и преступления. Сегодня я работаю с делами о геноциде или преступлениях против человечества, ответчиками по которым являются Сербия, Хорватия, Ливия, Соединенные Штаты, Руанда, Аргентина, Чили, Израиль и Палестина, Великобритания, Саудовская Аравия и Йемен, Иран, Ирак и Сирия. По всему миру множатся обвинения в геноциде и преступлениях против человечества, пусть даже идеи, вдохновлявшие Лаутерпахта и Лемкина, осмысляются теперь во многом иначе.

Сложилась неформальная иерархия. В годы после Нюрнбергского процесса термин «геноцид» закрепился в политических кругах и публичном дискурсе в значении «преступление преступлений»{683}: защита групп вновь была поставлена выше защиты отдельного человека. Может быть, сказалось удачно выдуманное Лемкиным слово, но, как и опасался Лаутерпахт, началось соревнование среди жертв, и при этом преступление против человечества стало рассматриваться как меньшее из двух зол{684}. Этим непредвиденные последствия параллельных усилий Лаутерпахта и Лемкина не исчерпываются. Доказать сам факт геноцида сложно, и я своими глазами видел в различных процессах, что необходимость доказать намерение полностью или частично уничтожить группу, как того требует Конвенция о геноциде, вызывает прискорбный психологический эффект. Усиливается чувство солидарности между членами группы-жертвы и негативное отношение к группе-агрессору. Сосредоточенный на группах термин «геноцид» закрепляет разделение на «мы» и «они», фиксирует чувство групповой принадлежности и может невольно поспособствовать созданию той самой ситуации, которую концепция геноцида призвана предотвратить: поскольку одна группа противопоставляется другой, меньше остается надежды на примирение. Боюсь, что внедрение этого термина отрицательно сказалось на преследовании военных преступлений и преступлений против человечества: все пострадавшие стремятся получить звание именно жертвы геноцида и давят на прокуроров, требуя предъявить такое обвинение. Для некоторых маркировка «жертвы геноцида» превращается в «основной элемент национальной идентичности»{685}, и при этом мы не видим, чтобы исторические споры продвигались к разрешению или массовые убийства происходили не столь часто{686}.

Меня не удивляет, когда в передовице одной из крупнейших газет, посвященной столетию резни армян в Турции, высказывается мнение, что термин «геноцид» не так уж полезен, поскольку он «пробуждает национальный гнев, а не способствует беспощадному исследованию истории, в котором нуждается страна»{687}.

Но вопреки этим аргументам я вынужден признать, что само по себе чувство групповой принадлежности – факт. Еще в 1882 году социолог Людвиг Гумплович в книге «Борьба рас» (Der Rassenkampf) отмечал: «Каждый человек рождается в мир уже как член группы»{688}. Это мнение оказалось устойчивым. «Наша кровожадная природа не может быть изменена, – писал век спустя биолог Эдвард Уилсон, – поскольку борьба между группами была той главной движущей силой, что сделала нас теми, кто мы есть»{689}. По-видимому, фундаментальное свойство человеческой природы таково, что «люди чувствуют потребность принадлежать к группам и, присоединившись к какой-либо группе, превозносить ее над другими».

Отсюда проистекает серьезная проблема для нашей системы международного права. Эта система сталкивается с явным противоречием: с одной стороны, люди погибают потому, что принадлежат к определенной группе, с другой же стороны, признание этого факта на уровне закона повышает вероятность конфликта между группами, поскольку укрепляет чувство групповой принадлежности. Возможно, Леопольд Кор был прав, когда в том частном, но категоричном письме Лемкину предсказывал, что концепция геноцида в итоге усугубит те самые ситуации, которые Лемкин пытался смягчить.

А что сталось с главными героями этой истории?

После освобождения из Виттеля мисс Тилни некоторое время работала на американскую армию, затем вернулась в Париж, прожила там еще два года и уехала в Англию. В 1950-х годах она снова пустилась в миссионерский путь, на этот раз в Южную Африку, а в 1964 году эмигрировала в США. Ее жизнь завершилась в Коконат-Гроув, штат Майами, подле брата Фреда, бывшего бодибилдера и продавца шарлатанских средств. Мне говорили, что и Чарльз Атлас входил в число ее знакомых. Она умерла в 1974 году. В 2013 году я отправил собранный о мисс Тилни материал в Иерусалим, в музей «Яд ва-Шем», вместе с двумя свидетельствами: одно подписала моя мать, другое – Шула Троман. 29 сентября 2013 года мисс Тилни была признана Праведником народов мира.

Саша Кравец, спасенный мисс Тилни от депортации в Аушвиц, после освобождения из Виттеля эмигрировал в Соединенные Штаты. В 1946 году судно из Бремена доставило его в Нью-Йорк. Я не сумел найти никаких сведений о том, что было с ним в дальнейшем.

Эмиль Линденфельд остался в Вене. Последние два года войны он прятался у неевреев – родных и друзей – как «подводная лодка». В 1961 году он снова женился и умер в 1969 году в Вене, там и погребен.

Отто Вехтер после войны прятался, затем его принял Ватикан. В 1949 году он сыграл эпизодическую роль в фильме «Сила судьбы» (La Forza del Destino), который снимался в Риме. Там же, в Риме, он и умер в том же году при таинственных обстоятельствах. Он находился под покровительством австрийского епископа Алоиза Худаля и все еще числился в бегах: польское правительство требовало его выдачи по обвинению в убийстве более 100 000 поляков во Львове{690}. Его сын Хорст живет вместе с женой в замке Хагенберг и считает своего отца добрым и достойным человеком, вовсе не преступником, вопреки всё новым свидетельствам, в том числе о похищении картины Брейгеля и других шедевров из государственного музея в Кракове в декабре 1939 года{691}.

Никлас Франк стал известным журналистом, одно время руководил иностранным отделом в журнале «Штерн». В 1992 году он поехал в Варшаву взять интервью у только что избранного президентом Польши Леха Валенсы и побывал в том здании, где жил в детстве. Никлас не сказал Валенсе, что стол, за которым они сидели во время интервью, тот самый, вокруг которого он однажды бежал к отцу, но встретил неласковый прием. Никлас живет с женой в Гамбурге, у них есть дочь и трое внуков.

Летом 2014 года я ездил во Львов вместе с Никласом Франком и Хорстом Вехтером. Мы снимали фильм «Наследие нацизма. Что натворили наши отцы?» и в том числе посетили разрушенную синагогу в Жолкве, массовые захоронения поблизости и ту университетскую аудиторию, где Ганс Франк в присутствии Отто Вехтера произнес 1 августа 1942 года свою «тронную речь». Никлас – мы этого не ожидали – вытащил из заднего кармана брюк распечатку речи и зачитал ее, На следующий день мы все втроем посетили церемонию в память погибших воинов дивизии ваффен-СС «Галичина», которую Отто Вехтер набрал весной 1943 года, – этих павших чтит маргинальная националистическая группировка, организовавшая мероприятие. Хорст сказал мне, что для него это было лучшей частью поездки: люди, и молодые, и старые, подходили к нему и говорили добрые слова о его отце.

Его не смутило, что многие из них одеты в униформы СС со свастикой?

– А что тут такого? – удивился Хорст.

Леон и Рита Бухгольц прожили остаток жизни вместе, в Париже, в квартире, которую я знал с детства, поблизости от Северного вокзала. Леон дожил до 1997 года – его жизнь длилась почти век. Их дочь Рут в 1956 году вышла замуж за англичанина и переехала в Лондон. Она родила двух сыновей, из них я старший, обзавелась букинистическим магазином в центре Лондона, главным образом продавала иллюстрированные детские книги. Я изучал право в Кембридже и там же в 1982 году прошел курс по международному праву у Эли Лаутерпахта, сына Герша. Летом 1983 года Леон и Рита приехали в Кембридж на вручение диплома, и мы вместе побывали на вечере в саду у Эли. Там была и мать Эли, вдова Герша Лаутерпахта, – я отчетливо запомнил, как она завязывала волосы в пучок. Не знаю, пообщалась ли она с Леоном, а если да, то затронули ли они общие семейные связи с Веной, Лембергом, Жолквой, – в любом случае Леон ничем со мной не делился.

Осенью 1983 года я отправился в Америку и провел год в Гарвардской школе права. Весной 1984 года мне написал Эли Лаутерпахт и посоветовал подать заявку на вакансию научного сотрудника в новом центре по международному праву, который он организовал при Кембриджском университете. И тогда, и потом еще четверть века, за которые профессиональное товарищество переросло в дружбу, мы не знали, что наши предки сто лет назад жили на одной улице. Лишь тридцать лет спустя мы выяснили, что отец Эли и моя прабабушка жили в Жолкве на противоположных концах Восточно-западной улицы.

Это мы узнали благодаря приглашению во Львов.

А что же сказать о самом Львове? Впервые я приехал туда в 2010 году и с тех пор возвращаюсь ежегодно. Эпоха расцвета миновала сто лет назад, но и сейчас это прекрасный город, хотя и с темным, тайным прошлым – нынешние жители занимают места, покинутые другими. Линия зданий, шорох трамваев, запах кофе и вишен – все те же. Национальные группы, что сталкивались на улицах города в ноябре 1918 года, по большей части исчезли, сейчас доминируют украинцы. И все-таки память сохраняется – ее ощущаешь в кирпичах домов, особенно если заглянуть в книгу Виттлина; ее можно увидеть своими глазами, если присмотреться внимательнее: в крыльях льва, который «смотрит с вызовом»{692} с карниза над входом в дом 14 на Рыночной площади, придерживая лапой книгу, раскрытую на словах: Pax Tibi Marce Evangelista Meus («Мир тебе, Марк, мой евангелист»). Эту память обретаешь при виде выцветших польских табличек с названиями улиц и тех кривых вмятин в косяках дверей, что остались от висевших мезуз; она мерцает в окне старой аптеки «Под венгерской короной» на площади Бернардинцев – некогда самой красивой аптеки во всей Галиции и Лодомерии, да и сейчас она хороша, особенно ночью, когда светится и продолжает работать.

После стольких поездок во Львов я лучше понимаю слова той студентки, которая подошла ко мне в первую мою поездку и приглушенным голосом постаралась объяснить, насколько важное личное значение имела для нее моя лекция. В сегодняшнем Львове, забывшем и Лемкина, и Лаутерпахта, вопросы происхождения и идентичности сложны и опасны. Город – все та же «чаша желчи», какой он не раз становился в прошлом.

Разговор с этой молодой женщиной, затронувший моих предков, был не единственным, когда я во Львове слышал нечто подобное. В ресторане, на улице, в университете, в кофейне, в случайном разговоре я вновь и вновь замечал, как намеками касаются вопросов идентичности и происхождения. Например, меня познакомили с профессором Рабиновичем, замечательным преподавателем права из Львовского университета: он и в самые темные времена учил фундаментальным принципам прав человека. «Вот с ним вам и надо поговорить», – твердили мне со всех сторон, и я угадывал деликатный намек на общность национальности.

Кто-то сказал, что мне, наверное, стоит отобедать в «Золотой розе» в средневековом центре города, между ратушей и зданием архива, под сенью развалин синагоги, построенной в 1582 году и разрушенной немцами летом 1941-го{693}. «Золотая роза» позиционирует себя как еврейский ресторан – диковина, учитывая отсутствие еврейского населения в современном городе. В первый раз, проходя мимо вместе с сыном, мы заглянули в окно и увидели гостей, которые словно явились прямиком из 1920-х годов: многие были в широкополых черных шляпах, и другие детали костюма тоже соответствовали ортодоксальным еврейским требованиям. Мы пришли в ужас: туристическое место, где можно надеть маскарадные костюмы – черные лапсердаки и шляпы висели прямо у входа. Из меню, в котором не указаны цены, можно выбрать традиционные еврейские блюда, но можно заказать и свиную сосиску. После ужина официант предлагает вам поторговаться.

Сидя в этом ресторане (через пять лет я собрался наконец с духом и вошел), я вновь подумал, к кому я ближе – к Лаутерпахту или Лемкину, или же занимаю равноудаленную позицию, или разделяю идеи обоих. С Лемкиным ужинать было бы, наверное, занимательнее, а Лаутерпахт более интеллектуально строг. Оба они оптимистически верили в силу закона, который способен творить благо и защищать людей, а также считали, что ради этой цели закон нужно исправлять. Оба признавали ценность отдельной человеческой жизни и необходимость принадлежать к сообществу. Фундаментально они расходились в вопросе о том, как наиболее эффективно обеспечить защиту этих ценностей: нужно ли для этого сосредоточиться на отдельном человеке или на группе.

Лаутерпахт так и не признал концепцию геноцида. До конца жизни он отмахивался и от этой идеи, и, пусть более вежливо, от ее создателя, хотя и признавал его энтузиазм и амбиции. Лемкин же опасался, что разделенные концепции защиты прав отдельного человека и защиты групп и предотвращения геноцида придут в противоречие. Можно сказать, что эти двое постоянно спорили.

Я же видел преимущества обеих систем и колебался между двумя полюсами, в интеллектуальном чистилище. В итоге я решил направить свою энергию на то, чтобы уговорить мэра Львова принять нужные решения и увековечить память обоих юристов, а тем самым и вклад города в становление международного права. Скажите мне, где следует установить памятные доски, ответил мэр, и мы позаботимся о том, чтобы это было сделано. Укажи мне дорогу, укажи мне путь.

Я бы взял Виттлина, творца оптимистических идиллий, проникнутых идеей гармонии между друзьями, той гармонии, что превозмогала разделение между группами, – поэта, создавшего миф о Галиции и о городе утраченного детства моего деда. Я мог бы начать с Замковой горы и устремиться туда, откуда все началось, в центр, к Рыночной площади, где дом под крылатым львом. Меж враждующих партий я бы пронесся как ветер, мимо дома Лаутерпахта на Театральной улице, с металлическими воротами, вдоль улицы Третьего мая к дому Инки Кац, к тому окну, из которого она смотрела, как забирают ее мать; мимо кафедры международного права в университете, где недавно появились портреты Лаутерпахта и Лемкина, а затем к старому зданию университета, вверх, мимо дома Юлиуша Макаревича, вверх по кружащим улицам в сторону великого собора Святого Юра, и остановился бы на площади, где Отто Вехтер набирал свою дивизию СС «Галичина». Чуть дальше – там, на горе, – я бы помедлил миг перед домом на улице Шептицких, где родился Леон.

А затем – снова вниз по улице к зданию, где жил Лемкин в тот год, когда поспорил с профессором об армянской резне и о праве государств убивать собственных граждан; далее к старому парламенту Галиции, где в августе 1942 года Франк произносил свою смертоубийственную речь, к Опере, перед которой дети приветствовали Франка с флагами со свастиками; во двор школы имени Собеского, куда согнали евреев; под железнодорожный мост в гетто, к первому дому Лемкина, в одну из сдаваемых внаем комнат самого бедного городского района. А оттуда рукой подать до Яновской, где Мауриций Аллерханд дерзнул спросить охранника лагеря, имеет ли тот душу, и заплатил жизнью за несколько слов; далее к большому вокзалу, откуда я мог бы уехать в Жолкву, а если бы решился, то и в Белжец, и на край света.

Я в самом деле поехал в Жолкву, там меня встретила Людмила, историк этого бедного опустелого города. Она проводила меня в некое место на окраине, на которое не обращают внимания власти, да и жители по большей части тоже. Из кабинета Людмилы в старом замке Жолкевских мы двинулись по Восточно-Западной улице, по прямой линии, которая должна была привести на росчисть в лесу. Мы начали путь с заросшего травой небольшого пустыря на западном конце этой длинной улицы, где стоял некогда дом моей прабабушки Малки, прошли мимо чудесных католических и украинских церквей и развалившейся, берущей за душу синагоги XVII века, к тому дому, под половицами которого пряталась Клара Крамер, – точно напротив старой деревянной церкви, – через перекресток от места рождения Герша Лаутерпахта. Мы прошли еще километр, затем второй, через поля, сквозь ворота на тропинку с тонким дробленым песком под дубами, где слышны лишь кузнечики и лягушки и пахнет землей, а дальше – в пестрый осенний лес, где, наверное, играли в детстве Леон и Герш Лаутерпахт. Мы сошли с песчаной тропинки на траву, к кустам, и достигли той росчисти.

– Мы на месте, – сказала тихо Людмила. Два небольших озера в глубоких песчаных карьерах наполнились темной водой, грязью, колыхался тростник. Одинокий белый камень отмечал это место – установленный не городом в знак скорби или покаяния, а частным лицом в знак памяти. Там мы сидели на траве и смотрели, как солнце уходит в темноту, смотрели на тихую, неподвижную воду, до краев наполнившую отверстия в земле. Там, глубоко, неприкосновенные уже семь с лишним десятилетий, лежат останки трех с половиной тысяч человек, о которых давно забытый Гершон Таффет написал летом 1946 года свою книгу: каждый из них – отдельный человек, все вместе – группа.

Там, на дне, смешались кости дяди Леона – Лейба и дяди Лаутерпахта – Давида. Они лежат здесь друг подле друга потому, что имели несчастье оказаться членами уничтожаемой группы.

Солнце согрело воду, взгляд поднимался вертикально по стволам деревьев, прочь от черной воды в голубизну неба. Там, на краткий миг, я понял.

Благодарности

Все шесть лет работы над этой книгой я опирался на помощь множества людей и организаций из самых разных стран. Иногда это была существенная и длительная во времени помощь, в других случаях вклад отдельного человека был неформальным и сводился к одному воспоминанию или даже к использованию одного слова. Но я глубоко благодарен каждому, кто принял участие в этом проекте, который вырос в нечто гораздо большее, чем мне виделось во время первой поездки во Львов.

Особенно многим я обязан родственникам четырех главных героев этой истории. Моя мать Рут Сэндс замечательно, потрясающе отзывалась, когда раскрывались обстоятельства прошлого, причиняющие глубокую боль. Тетя Анни Бухгольц, дружившая с моим дедом на протяжении двух с лишним десятилетий, щедро делилась воспоминаниями. Другие члены семьи – мой отец Аллан Сэндс, его многолетний друг Эмиль Ландес, он же племянник моего деда, Дорон Пелег, Альдо и Жаннет Наури помогли добавить детали к смутной поначалу картине. Большой радостью были многие часы общения с сэром Элиху Лаутерпахтом, моим давним учителем и наставником. Шауль Лемкин, последний из этой семьи, кто еще помнил Рафала, был столь же щедр в разговорах со мной, как и Никлас Франк, – мог ли я думать, что обзаведусь таким другом. Также я благодарен Хорсту Вехтеру за великодушие, с каким он предоставил мне столько материалов и своего времени.

В некотором смысле можно было бы сказать, что пятым героем этой книги стал город Львов. А может быть, и не пятым, а первым. Два человека были для меня главными провожатыми по тайнам города, его архивам и его кофейням, и оба они теперь мои дорогие друзья: доктор Иван Городоский из Львовского университета, умный, скрупулезный, думающий и творящий чудеса молодой юрист – из тех юристов, кто, несомненно, приумножает славу этого города, и доктор София Дяк, директор Львовского центра истории города, которая нашла честный, тонкий и увлекательный способ раскрыть передо мной исторические богатства Львова. Среди многих других, кого я не могу даже перечислить, назову по крайней мере профессора Петро Рабиновича и профессора Оксану Головко, поддерживавших меня на всем пути; доктора Игоря Земана, который был призван в армию, обороняющуюся против России, как раз в тот момент, когда завершал свою работу о Лемкине и Лаутерпахте; Алекса Дуная, профессора Зою Баран и Людмилу Байбулу, отважного и великодушного архивариуса Жолквы: если бы не она, я бы не узнал о борке и его тайне.

Коллеги по лондонскому Университетскому колледжу и в первую очередь декан Хейзель Дженн и профессор Шерил Томас, глава исследовательского направления, неустанно поддерживали мой затянувшийся проект, и мне постоянно оказывали помощь своим умом и трудом блистательные молодые исследователи колледжа – Реми Рейхгольд, для которого не существует невозможного в поиске документа; Мариам Кизилбаш и Луи Виверос, выверявшие примечания; Дэвид Швайзер, разбиравшийся с немецкими реалиями и языком; Дария Зигмунт, которая одолела польские реалии и в том числе нашла оригинал «Моего Львова» Виттлина, а также Хеджаз Хезбулла, который наткнулся на золотую жилу в архиве Лиги Наций. За другие города и университеты отвечали Тесса Барсак (Париж), Ноа Амирав (Иерусалим), Мелисса Голке и Шон Лайонс (Джорджтаун), Эрис Сигмунд (Сиракузы) и Асим Мехта (Йель).

Я опирался на великодушную помощь со всего мира. Во Франции Люсетт Фингерцвайг поведала мне более полную и личную историю «Армии преступлений», а пастор Ришар Желен открыл передо мной архивы баптистской церкви 14-го округа. Катрин Труйе из фонда Шарля де Голля прокомментировала фотографию, сделанную в 1944 году; Даниэла Грейе впустила меня в архив Медона, а Жан-Мишель Пти и Раймон Бетремье посвятили меня в историю города Куррьера.

В Польше Марек Корнат из Института польской истории при Академии наук рассказал мне о непродолжительной учебе Лемкина в краковском Ягеллонском университете, доктор Януш Фьолка показал мне многие места в Кракове и его окрестностях, Аркадиуш Радван, Ян Фотек, Гжегож Пизонь и Александра Поляк из института имени Аллерханда связали меня с семьей Мауриция Аллерханда, который учил Лемкина и Лаутерпахта, а доктор Адам Редзик из Варшавского университета оказался главным специалистом по истории Львовского университета в интересовавшую меня эпоху. Ева Салкевич-Маннерлин помогла мне составить представление о круге польских специалистов по международному праву в период между двумя мировыми войнами, а Анна Михта и Иоанна Виневич-Вольска провели для меня экскурсию по королевскому замку Вавель. Агнешка Беньчик-Миссала вычитала некоторые разделы рукописи, а Антония Ллойд-Джонс помогала переводить с польского.

В Австрии удача привела меня к непревзойденному сыщику-генеалогу Кате-Марии Хладек. Чрезвычайно полезную информацию представила Маргарет Витек, руководящая ныне гимназией Бригиттенауэр, где в свое время учился мой дед; не отказали в помощи послы Гельмут Тихи, Эмиль Брикс и Элизабет Тихи-Фиссльбергер и смотрительница Музея «Третьего человека» Карин Хёфлер. В Венском университете исследовательскую часть вел Макс Вельде.

И в Германии тоже передо мной открывались двери архивов благодаря Дирку Роланду Хаупту (Министерство иностранных дел) и Райнеру Хюле (Нюрнбергский центр по правам человека). Судебный зал в Нюрнберге мне удалось осмотреть по рекомендации Анны Рубезаме, Микаэлы Лиссовски и посла Бернда Борхардта (из Международной нюрнбергской академии), также Хенрика Центграфа (из Мемориала Нюрнбергских процессов). Доктор Норберт Кампе лично знакомил меня с Домом Ванзейской конференции. Лакуны в моем понимании немецкого отчасти были заполнены королевским адвокатом Даниэлем Александером, профессором Йозефом Байером (университет Констанцы), Сабиной Боз, Дэвидом Корнуэллом, профессором Клаусом фон Хойзингером (Кельн), доктором Джеффри Плоу и Эдди Рейнольдсом.

Что же касается Нюрнбергского процесса, большую ценность для меня представляли рассказы очевидцев – Ива Бегбедера, леди Дандас, Бенджамина Ференца и Зигфрида Рамлера. Личные документы сэра Джеффри Лоуренса, которые его жена Марджори свела в дневник, были предоставлены мне лордом и леди Оуксли и королевским адвокатом Патриком Лоуренсом.

В Вашингтоне я воспользовался теми фактами и знаниями, что предоставляются Мемориальным музеем Холокоста, и помощью Рэя Фарра, Анатоля Стека и Лесли Свифта. В Министерстве юстиции США Эли Розенбаум и доктор Дэвид Рич, последние охотники за нацистами, отыскали важнейшие документальные свидетельства.

Биография и характер Элси Тилни стали отчетливо проступать благодаря помощи образцового архивариуса Розамунды Кодлинг из Суррейской часовни и пастора Тома Чэпмена. Многими деталями меня снабдили Сьюзен Мейстер, Крис Хилл, Элинор Бречер, автор некрологов в «Майами Геральд», Жанетт Винтерсон и Сьюзи Орбак, Сильвия Уитмен и Жермен Тилни.

Технику тестирования ДНК разъяснили мне Макс Блэнкфилд из «Фэмили три» и доктор Тури Кинг из Лейстерского университета.

Карты подготовлены Скоттом Эдмондсом, Тимом Монтеньолом, Алексом Тейтом и Викки Тэйлор из «Интернешнл мэппинг», султанами картографии. Фотографиями занимались мой добрый друг Джонатан Кляйн, владыка пикселей, и Мэттью Батсон, оба сотрудники Getty Images, а также Диана Матар, способная остановить мгновение.

Международное сообщество писателей, ученых, библиотекарей, архивариусов и музейных работников во всем проявляло профессиональную солидарность. Вот неисчерпывающий перечень имен: Элизабет Асбринк Якобсен (Стокгольм), профессор Джон Баррет (университет Сент-Джонс), Джон Купер (Лондон), профессор Дэвид Крейн (юридический колледж Сиракузского университета), профессор Джонатан Дембо (библиотека имени Джойнера при университете Восточной Каролины), Мишель Детройт (основанный Джейкобом Райдером Маркусом Еврейский архив Америки), Таня Элдер (Американское еврейское историческое общество), Кристин Эшельман (Исследовательский центр имени Томаса Додда при университете Коннектикута), профессор Донна-Ли Фриз (университет Дикина), доктор Джоанна Гомула (Кембридж), профессор Джон-Поль Химка (университет Альберты), доктор Мартин Хаузден (университет Брэдфорда), профессор Стивен Джейкобс (университет Алабамы), Валентин Джутнер (Кембридж), доктор Ярослав Кривой (университет Западного Лондона), Кристен Ла Фоллетт (Колумбийский центр устной истории), профессор Джеймс Лефлер (университет Вирджинии), Маргерит Мост (юридическая библиотека Гудсона, школа права университета Дьюка), Никлас Пенни (Национальная галерея), доктор Дэн Плеш (Лондонская школа восточных и африканских исследований, SOAS); профессор Дитер Поль (университет Клагенфурта), доктор Раду Попа (университет Нью-Йорка), Эндрю Сангер (Кембридж), Сабрина Сонди (Юридическая библиотека имени Артура Даймонда при Колумбийском университете), Зофья Сулей (библиотека Уильяма Каллена при университете Витватерсранда), Франческа Трамма (фонд Коррьера делла сера), доктор Керстин фон Линген (Гейдельбергский университет), доктор Ана Филипа Врдоляк (Технологический университет Сиднея), почетный профессор Артур Венсингер (университет Уэсли).

Старые и новые друзья и коллеги поддерживали меня и делились знаниями. Стюарт Проффит помог запустить сам ход мысли, который привел меня к этой книге. Джеймс Кэмерон и Хишам Матар всегда оказывались рядом, когда были нужны. Андриана Фабра, Сильвия Фано, Аманда Голсуорси, Дэвид Кеннеди, Шон Мерфи, Бруно Симма и Джерри Симпсон прочли черновые главы. Ювал Шейни помог разыскать давно пропавших членов моей семьи и давно забытую рукопись.

Джеймс Кроуфорд помог мне (в очередной раз!) увидеть за деревьями лес. Новыми прозрениями делились со мной Дэвид Чэрап, Финола Двайер, Дэвид Эванс, Ник Фрейзер и Аманда Поузи, когда мы трудились над фильмом «Наследие нацизма. Что натворили наши отцы?». Исполнение «Песни о добре и зле» при участии Лорана Наури, Гийома де Шасси, Ванессы Редгрейв, Эммы Паллант, Валери Безансон и Кати Риман также привело к неожиданным открытиям. Ева Хоффман помогла мне понять, как осмыслять судьбы и переживания, а Луи Бегли (чей роман «Ложь военного времени» послужил для меня одним из первых источников вдохновения), Робби Дандас, Майкл Кац (с ним меня познакомил Алекс Улам), Клара Крамер, Зигфрид Рамлер, Боб Силверс, Нэнси Стейнсон (Эккерли), Шула Троман и Инге Тротт великодушно поделились со мной опытом своей жизни. Аня Хулберт устроила встречу с Чечилией Галлерани, а Том Генри подсказал литературу об этой даме Леонардо; Лиз Джоби следила за стилем, Марко де Мартино обогатил мои представления о Курцио Малапарте, Кристин Дженнинг собрала материал о давних конференциях, Сара Берштель нашла лингвистов, Горан Розенберг открыл мне Швецию, Деннис Маркс и Сэлли Гроувс разобрали по косточкам Рихарда Штрауса, а Джонатан Склар предупредил о том, что творится с разумом на грани коллапса. В Дарлингтоне Силия Атертон и Вон Линдси обустроили для меня рабочее место.

Я бы не смог завершить рукопись, если бы Луиза Рэндс, моя коллега и добрый друг на протяжении трех с лишним десятилетий, не взяла на себя набор и тщательную научную сверку, если бы она не превратила бесконечный поток интервью в понятные слова, черным по белому, которые можно было использовать в работе.

Мой прекрасный, великодушный, утешительный литературный агент Джилл Кольридж посвятила неприлично много времени презентации этих взаимно переплетенных историй, прежде чем передать эстафетную палочку Джорджии Гаррет, под чьей эгидой я ныне счастливо пребываю. Им обеим и всем прекрасным сотрудникам агентства «Роджерс, Кольридж и Уайт» моя глубочайшая благодарность. А также я перебрасываю благодарности через Атлантический океан, в Нью-Йорк, Мелани Джексон, которая сумела сразу же выбрать того единственного издателя, который способен все правильно сделать для моей книги. И вот совпадение: у Мелани имеется личный, семейный интерес к этой книге, в которой фигурируют ее дед и отец (в том числе мне удалось получить информированный ответ на вопрос, почему ее отец назвал Лемкина в письме 1947 года «упертым гадом»).

Виктория Уилсон в «Альфред А. Кнопф» оказалась идеальным редактором: бдительная, стратегически мыслящая, наводящая трепет, заботливая, недоверчивая – она постоянно указывала мне, как важно не торопиться в работе, я бесконечно благодарен ей за то, что она научила меня ладить со временем. Позднее мне повезло поработать также с Беа Хемминг в «Вайденфельд и Николсон», и ее проницательные, глубокие мысли намного улучшили текст даже на этой завершающей стадии. Все оставшиеся в нем ошибки – моя и только моя вина.

И, наконец, самая глубокая благодарность моей семье, ближнему кругу пятерых, полностью погрузившихся в радости и печали Львова. Историк Лео объяснил мне, кто такие пиетисты; Лара, занимающаяся социальными науками, указывала, как подводит меня ложное сознание; художница Катя находила непривычный ракурс для восприятия мест и реалий.

И Наталия, что делает нашу маленькую компанию немыслимо счастливой, не упуская из виду при этом наши особенности и странности, благодаря которым мы все такие разные! Как выразить словами благодарность той, которая выдержала натиск моей одержимости? Спасибо тебе, спасибо, спасибо!

* * *

Переводчик и редактор русского издания выражают особую благодарность научному консультанту Марианне Кияновской, чьи краеведческие комментарии помогли создать более точные образы Львова и Жолквы; переводчику книги на украинский язык Павло Мигалю; Оксане Довгополовой, передавшей нам украинское издание; Наталье Мирской и Константину Вантуху, сделавшим ряд ценных замечаний по тексту, и всем, кто так или иначе способствовал выходу этой книги.

Источники

В процессе работы над книгой я пользовался обширными и разнообразными источниками. Некоторые документы обнаружены недавно и еще не были опубликованы – например, из львовских архивов, то, что касается биографии Лаутерпахта и Лемкина, – однако чаще мне предоставлялась возможность опираться на чужой труд, на ресурсы, которые стали доступны благодаря чьим-то самоотверженным усилиям. Разумеется, я ссылаюсь на эти работы в примечаниях, но хотелось специально отметить некоторые источники, выдающиеся качеством и значением.

Жизнь моего деда Леона Бухгольца я восстанавливал главным образом по личным и семейным архивам и воспоминаниям – в первую очередь по воспоминаниям моих мамы и тети. Я также получил доступ в Государственный архив Австрии (Österreichisches Staatsarchiv); Центральный архив исторических документов Варшавы (Archiwum Główne Akt Dawnych); Архив документов австрийского Сопротивления в Вене (Dokumentationsarchiv des österreichischen Widerstandes Vienna); Венский городской и земельный архив (Wiener Stadt und Landesarchiv); воспользовался сайтом JewishGen; архивом «Яд ва-Шем», включая центральную базу данных о жертвах Шоа, и собранием Мемориального музея Холокоста (США).

Городу Лембергу-Львову посвящена обширная литература как научно-исторического характера, так и личного. Среди ученых работ я особенно оценил статьи в прекрасно изданном труде Джона Чаплицка «Львов: город на перекрестке культур» (John Czaplicka. Lviv: A City in the Crosscurrents of Culture, Harvard University Press, 2005). Что же касается мемуаров, читатель, разумеется, успел неоднократно заметить ссылки на «Мой Львов» Юзефа Виттлина (Jozef Wittlin. Mój Lwów. Czytelnik, 1946). Эта книга впервые вышла на английском языке в прекрасном переводе Антонии Ллойд-Джонс с фотографиями Дайаны Матар (City of Lions. Pushkin Press, 2016). Основным источником по событиям поры немецкой оккупации для меня стали работы историка Дитера Поля, в том числе «Иван Калимон, украинский полицай, и нацистская антиеврейская политика во Львове. 1941–1944. Доклад отделу специальных расследований Министерства юстиции США от 31 мая 2004» (Dieter Pohl. Ivan Kalyomon, the Ukrainian Auxiliary Police, and Nazi Anti-Jewish Policy in L’viv, 1941–1944: A Report Prepared for the Office of Special Investigations, US Department of Justice, 31 May 2005) и «Национал-социалистическое преследование евреев в Восточной Галиции 1941–1944» (Nationalsozialistische Judenverfolgung in Ostgalizien 1941–1944. 2nd ed. Oldenbourg, 1997). Я с благодарностью воспользовался статьями и книгами Филиппа Фридмана «Истребление евреев Львова. 1941–1944» (Philip Friedman. The Destruction of the Jews of Lwów, 1941–1944) в сборнике «Путь к исчезновению: эссе о Холокосте» (Roads to Extinction: Essays on the Holocaust / ed. Ada June Friedman; Jewish Publication Society of America. 1980. P. 244–321); Кристофа Мика «Несопоставимый опыт: поляки, украинцы и евреи Львова под советской и германской оккупацией 1939–1944» (Christoph Mick. Incompatible Experiences: Poles, Ukrainians, and Jews in Lviv Under Soviet and German Occupation, 1939–1944 // Journal of Contemporary History. 2011. Vol. 46, no. 2. P. 336–363); Омера Бартова «Истребленные» (Omer Bartov. Erased. Princeton University Press, 2007), а также Рэя Брэндона и Вэнди Лауэр «Шоа в Украине» (Ray Brandon & Wendy Lower. The Shoah in Ukraine. Indiana University Press, 2008).

Среди прочих мемуаров я читал «Семейные истории» Роуз Чорон (Rose Choron. Family Stories. Joseph Simon/Pangloss Press, 1988); «Дневник Львовского гетто» Давида Кахане (David Kahane. Lvov Ghetto Diary. University of Massachusetts Press, 1990); Вольдимира Меламеда «Евреи во Львове» (Voldymyr Melamed. The Jews in Lviv. TECOP, 1994); Элияху Йонса «Дым в песке: евреи Львова в пору войны 1939–1944» (Eliyahu Yones. Smoke in the Sand: The Jews of Lvov in the War Years, 1939–1944. Gefen, 2004); Яна Кота «Каштановая рулетка» (Jan Kot. Chestnut Roulette. Mazo, 2008) и Якоба Вейсса «Мозаика Лемберга» (Jakob Weiss. The Lemberg Mosaic. Alderbrook, 2010). Замечательная картографическая и фотографическая коллекция Центра городской истории Восточной и Центральной Европы во Львове (http://www.lvivcenter.org/en/) оказалась легко доступным и богатым ресурсом, и немало ценностей можно отыскать, если хорошенько порыться, в Государственном архиве Львовской области.

Близлежащий город Жолква/Жулкев не удостоился столь обширной литературы, на какую имел право рассчитывать в силу своей древности. Исторические данные за 1930-е и 1940-е годы я черпал из брошюры Гершона Таффета «Холокост евреев Жулкева» (Gerszon Taffet. The Holocaust of the Jews of Zółkiew. Lodz: Central Jewish Historical Committee, 1946); из воспоминаний Клары Крамер «Война Клары: история выжившей девочки» под редакцией Стивена Гланца (Clara Cramer. Clara’s War: One Girl’s Story of Survival. Ecco, 2009) и из статьи Омера Бартова «Белые пространства и черные дыры» (White Spaces and Black Holes) в вышеупомянутой книге «Шоа в Украине».

О Герше Лаутерпахте и его биографии написано немало. Исходным пунктом для меня стал энциклопедически оснащенный труд его сына Эли Лаутерпахта «Жизнь Герша Лаутерпахта» (Elihu Lauterpacht. The Life of Hersch Lauterpacht. Cambridge University Press, 2010). Также я прочел статьи, опубликованные в посвященном Лаутерпахту номере журнала (The European Tradition in International Law: Hersch Lauterpacht // European Journal of International Law. 1997. Vol. 8, no. 2). Эли Лаутерпахт предоставил мне доступ к личному архиву своего отца, в том числе показал записные книжки, фотографии, корреспонденцию и другие документы, среди которых оказались собственноручно составленные его отцом черновики двух нюрнбергских речей сэра Хартли Шоукросса (1945 и 1946 года).

О Рафаэле Лемкине и о термине, который он придумал, написано еще больше. В первую очередь я полагался на мемуары самого Лемкина, долгое время остававшиеся неизданными, и изучал рукопись, хранящуюся в Публичной библиотеке Нью-Йорка, но затем смог воспользоваться изданием, которое подготовила Донна-Ли Фриз: «Совершенно неофициально» (Totally Unofficial. Yale University Press, 2013). Чрезвычайно полезен оказался первопроходческий труд Джона Купера «Рафаэль Лемкин и борьба за конвенцию о геноциде» (John Cooper. Raphael Lemkin and the Struggle for the Genocide Convention. Palgrave Macmillan, 2008), первая полномасштабная биография великого юриста (недавно она была переиздана в бумажной обложке). Я также немало почерпнул из книги Уильяма Кори «Эпитафия Рафаэля Лемкина» (William Korey. Epitaph for Raphael Lemkin. Jacob Blaustein Institute, 2001) и из великолепной подборки статей, изданной Агнешкой Беньчик-Миссала и Славомиром Дебски «Лемкин: герой человечества» (Agnieszka Bieńczyk-Missala & Sławomir Dębski. Lemkin: A Hero of Humankind. Polish Institute of International Affairs, 2010). Неменьшие богатства обнаружились в прекрасной статье Джона Баррета «Рафаэль Лемкин и “геноцид” в Нюрнберге» (John Barret. Raphael Lemkin and «Genocide» at Nuremberg, 1945–1946) в сборнике «К шестидесятилетию принятия Конвенции о геноциде» (The Genocide Convention Sixty Years After Its Adoption / ed. Christoph Safferling and Eckart Conze. Asser, 2010. P. 35–54.)

К числу важных для меня источников относятся также книга Саманты Поуэр «Адская проблема» (Samantha Power. A Problem from Hell. Harper, 2003) и две книги Стивена Леонарда Джейкобса «Идеи Рафаэля Лемкина о нацистском геноциде» (Steven Leonard Jacobs. Raphael Lemkin’s Thoughts on Nazi Genocide. Bloch, 2010) и «Лемкин о геноциде» (Lemkin on Genocide. Lexington Books, 2012), также я успел прочесть в рукописи значительный труд Дугласа Ирвина-Эриксона «Рафаэль Лемкин и геноцид: политическая история “геноцида” в теории и законе» (Douglas Irvin-Erickson. Raphaël Lemkin and Genocide: A Political History of «Genocide» in Theory and Law. University of Pennsylvania Press, готовится к изданию). Архив Лемкина разбросан по ряду хранилищ в Соединенных Штатах: Американское еврейское историческое общество хранит собрание Raphael Lemkin Collection, P-154; его бумаги, маркированные как Raphael Lemkin Papers, MC-60, находятся в Американском еврейском архиве в Кливленде; есть Lemkin Papers в Публичной библиотеке Нью-Йорка, следует также заглянуть в Библиотеку редких книг и рукописей Колумбийского университета и в Исследовательский центр Томаса Додда в университете Коннектикута.

Первой и оставившей наиболее глубокое впечатление биографией Ганса Франка, которую я прочел, была книга его сына Никласа, вышедшая на немецком языке в 1987 году под названием «Отец» (Der Vater. Bertelsmann), а затем в сокращенном (чересчур сокращенном, по мнению Никласа) переводе на английский: «В тени Рейха» (In the Shadow of the Reich. Alfred A. Knopf, 1991). Мне пригодилась книга под редакцией Станислава Пиотровского «Дневник Ганса Франка» (Hans Frank’s Diary / ed. Stanisław Piotrowski. PWN, 1961), и я прочел в английском переводе некоторые фрагменты текста «Под сенью виселицы» (In the Shadow of Gallows), который Франк писал перед смертью в нюрнбергской тюремной камере, а его жена издала в Мюнхене в 1953 году. Целиком текст доступен лишь на немецком языке. Пиотровский утверждает, что рукопись и подписанная Гансом Франком перепечатка были изменены, а именно некоторые фразы выпущены, а другие «обращены против польского народа».

Чрезвычайно полезны оказались скрупулезный труд Мартина Хауздена «Ганс Франк: жизненное пространство и холокост» (Martyn Housden. Hans Frank: Lebensraum and the Holocaust. Palgrave Macmillan, 2003) и книги Дитера Шенка «Ганс Франк: гитлеровский придворный юрист и генерал-губернатор» (Dieter Schenk. Hans Frank: Hitlers Kronjurist und Generalgouverneur. Fischer, 2006) и Леона Голдензона «Нюрнбергские интервью: разговоры с подсудимыми и свидетелями» (Leon Goldensohn. The Nuremberg Interviews: Conversations with the Defendants and Witnesses. Alfred A. Knopf, 2004). Подробное описание повседневной жизни Франка можно найти в его дневниках (Diensttagebuch), выдержки из которых на английском языке приводятся в томе 29 «Суда над главными военными преступниками в Международном военном трибунале». Желающему разобраться в ходе самого Нюрнбергского процесса ничто не заменит внимательного чтения протоколов заседания и документального описания представленных судьям улик – все это составляет сорок два тома «Суда над главными военными преступниками в Международном военном трибунале» (Trial of the Major War Criminals Before the International Military Tribunal. Nuremberg, 1947), доступно по адресу http://avalon.law.yale.edu/subject_menus/imt.asp. Я многое почерпнул из официального доклада Роберта Джексона на Международной конференции по военным трибуналам (1945), а также из архива Джексона в Библиотеке Конгресса, отдел рукописей, и из четырех альбомов, которые подготовила к печати Марджори Лоуренс и которые остаются собственностью частного архива семьи Лоуренс в Уилтшире.

Среди отчетов о процессе, написанных современниками, некоторые заслуживают быть выделенными. Р. У. Купер «Нюрнбергский суд» (R. W. Cooper. Nuremberg Trial. Penguin, 1946) – личные впечатления корреспондента лондонской «Таймс», почти столь же захватывающие, как «Нюрнбергский дневник» военного психолога США Густава Гилберта (Gustav Gilbert. Nuremberg Diary. Farrar, Straus, 1947). К обязательному чтению я отнесу три статьи Дженет Фланнер в «Нью-Йоркере», перепечатанные в «Мире Дженет Фланнер» (Janet Flanner’s World / ed. Irving Drutman. Secker & Warburg, 1989); эссе Марты Геллхорн «Пути славы» (Martha Gellhorn. The Paths of Glory) в сборнике «Лицо войны» (The Face of War. Atlantic Monthly Press, 1994) и «Теплица с цикламенами I» (Greenhouse with Cyclamens I) Ребекки Уэст в «Бикфордовом шнуре» (Rebecca West. A Train of Powder. Ivan R. Dee, 1955). Я также обращался к свидетельствам двух судей: Робера Фалько в книге «Судья в Нюрнберге» (Robert Falco. Juge à Nuremberg. Arbre Bleu, 2012) и Фрэнсиса Биддля в «Недолгой власти» (Francis Briddle. In Brief Authority. Doubleday, 1962). Изобилие исторических сведений предоставляет нам Телфорд Тэйлор в «Анатомии Нюрнбергского процесса» (Telford Taylor. The Anatomy of the Nuremberg Trials. Alfred A. Knopf, 1993), а весьма полезным дополнением к нему служит книга Энн и Джона Тьюса «Нюрнбергский процесс» (Ann Tusa & John Tusa. Nuremberg Trial. Macmillan, 1983).

Следует также перечислить ряд академических работ: Ана Филипа Врдоляк «Права человека и геноцид: наследие Лаутерпахта и Лемкина в современном международном законодательстве» (Ana Pilipa Vrdoljak. Human Rights and Genocide: The Work of Lauterpacht and Lemkin in Modern International Law // European Journal of International Law. 2010. Vol. 20. P. 1163–1194); Уильям Шабас «Геноцид в международном праве» (William Schabas. Genocide in International Law. Cambridge University Press, 2009); Джеффри Робертсон «Преступления против человечества» (Geoffrey Robertson. Crimes Against Humanity. Penguin, 2012); Шериф Бассиуни «Преступления против человечества в международном праве» (Cherif Bassiouni. Crimes Against Humanity in International Law. Martinus Nijhoff, 2012); Севан Гарибян «Преступление против человечества с точки зрения основополагающих принципов современного государства: рождение и признание концепции» (Sevane Garibian. Le crime contre l’humanité au regard des principes fondateurs de l’Etat moderne: naissance et consecration d’un concept. Bruylant, 2009); Джерри Симпсон «Закон, война и преступление: суды над военными преступниками и возрождение международного права» (Jerry Simpson. Law, War and Crime: War Crime Trials and the Reinvention of International Law. Polity, 2007).

Кое-что я позаимствовал из моих собственных опубликованных книг: «От Нюрнберга до Гааги» (From Nuremberg to The Hague. Cambridge University Press, 2003), «Суд за преступления против человечества» в соавторстве с Марком Латимером (Justice for Crimes Against Humanity. Hart, 2003) и «Беззаконный мир» (Lawless World. Penguin, 2006).

Карты[23]

Карты на с. 10–11, 566–571: International Mapping, Элликотт (штат Мэриленд);

с. 25, 31, 42, 46, 51, 54, 57, 61, 63, 68, 72, 77, 82, 88, 93, 109, 173, 177, 214, 220 (внизу), 223, 269, 273, 283, 285, 351, 361, 366, 437: профессор Филипп Сэндс, королевский адвокат;

с. 59, 289, 307, 311, 320, 324, 387, 486: Никлас Франк;

с. 82: Людмила Байбула;

с. 99, 102, 126, 133, 150, 383, 457: профессор сэр Элиху Лаутерпахт, королевский адвокат;

с. 113: Степан Гайдучок;

с. 182: Суррейская часовня (Норидж);

с. 194: Шула Тропан;

с. 201: Ганс Кнопф/журнал Collier’s;

с. 207 (вверху): Ярослав Кривой;

с. 207 (внизу): YIVO (Исследовательский институт идиша);

с. 220 (вверху): профессор Адам Редзик;

с. 246, 447: Американско-еврейское историческое общество, Нью-Йорк (штат Нью-Йорк), Бостон (штат Массачусетс);

с. 257: фонд Рафаэля Лемкина, библиотека редких книг и рукописей Колумбийского университета;

с. 327, 329, 341: NAC (Польский государственный архив);

с. 335, 337, 472: Хорст Вехтер;

с. 348: библиотека изображений Getty Images;

с. 373, 439, 495: Патрик Лоуренс, королевский адвокат;

с. 383, 385: Getty Images;

c. 423, 428, 430: Герта Пелег;

с. 501: Ullstein Bild Archive East.

Примечания

1

Пер. А. Шибаровой (М.: Текст; Книжники, 2011). – Здесь и далее знаком * отмечены примеч. ред., если не оговорено иное. Цифрами отмечены авторские примечания, помещенные в конце книги.

2

В дальнейшем используется название Аушвиц, когда речь идет о временах немецкой оккупации.

3

Виттлин, вероятно, имеет в виду еврейский погром, учиненный во Львове поляками 22 ноября 1918 года, во время которого была сожжена синагога. Он не растравляет раны именно «этих воспоминаний» и пишет обо всем остальном, поэтому здесь нет противоречия. – Примеч. науч. ред.

4

Главная особенность Клепарова, где росли черехи, – теплая (из-за обилия работавших на угле фабрик) и влажная (из-за близости к реке Полтве) земля. Две войны и технический прогресс уничтожили фабрики с паровыми котлами, река Полтва была заключена в трубу и наполнена сточными водами, климат в Клепарове сделался обычным, и сорт исчез. Львовяне говорят, что череха во Львове была как идиш, – это почти поговорка. – Примеч. науч. ред.

5

Снайдер Т. Кровавые земли: Европа между Гитлером и Сталиным. Дулiбы, 2015.

6

Ошибка автора: в 2010 году закончена реконструкция взлетно-посадочных полос, а новый терминал построен двумя годами позже. – Примеч. науч. ред.

7

На склонах горы Гарай – песчаная земля, жители города часто брали там песок для мелкого строительства. Место было выбрано для массового расстрела по той же причине – в песчаной земле легко копать рвы и могилы. – Примеч. науч. ред.

8

Имеется в виду – как только город перешел от украинцев к полякам: украинское Львiв, польское Lwów. – Примеч. науч. ред.

9

В действительности погибло от 80 до 100 человек. Точное количество жертв не установлено. Подробнее об этом см.: Gauden Grz. Lwów – kres iluzji. Opowieść o pogromie listopadowym 1918. – Примеч. науч. ред.

10

Деликт – противоправное действие, вторгающееся в личную или имущественную сферу личности и причиняющее ей ущерб.

11

Улица Сикстуская в 1938–1940 годах называлась Защиты Львова – по-польски Obrony Lwowa, что породило созвучное название улица Обороны, или же Защитников Львова. – Примеч. науч. ред.

12

Рим 1:16, перевод Российского библейского общества (2012).

13

Замечательная женщина (фр.).

14

Перевод Российского библейского общества (2012).

15

Имя Рафал используется, когда речь идет о детстве и юности Лемкина, о его общении в кругу родных. В остальных случаях – общепринятое Рафаэль.

16

Перевод В. Е. Жаботинского.

17

Фамилия судьи – Lehmberg.

18

Пер. А. Кацуры.

19

Вит Ствош (немецкий вариант имени – Файт Штосс) – немецкий скульптор XV века, в течение 20 лет работал в Кракове над алтарем для церкви Успения Пресвятой Девы Марии (Мариацкого костела). По преданию, после завершения своего шедевра мастер Вит отправился пешком из Кракова в Нюрнберг и пропал по дороге (об этом написаны поэмы К.-И. Галчиньского «Вит Ствош» и Д. Самойлова «Последние каникулы»).

20

Трайбализм – форма групповой обособленности, для которой характерны представление о доминирующей роли своего этноса, внутренняя замкнутость и враждебное отношение к другим группам.

21

Битва за Британию – важнейшее авиационное сражение Второй мировой войны, длившееся с июля по октябрь 1940 года, поднявшее боевой дух британцев и ставшее одним из первых поражений Рейха.

22

Прекрасное зрелище… Прекрасно (фр.).

23

Отсылаем читателя к ресурсу «Улицы Львова» (www.lvivcenter.org/uk/streets), где на шести языках указаны все без исключения исторические названия (польские, немецкие, советские, украинские и т. д.), даты переименований и изменения протяженности улиц. Следует также учитывать, что во время войны и после нее менялась нумерация домов, чем объясняется ряд несовпадений с довоенным временем.

Комментарии

1

R. W. Cooper. The Nuremberg Trial. Penguin, 1946. P. 272.

2

Никлас и я посетили зал заседаний № 600 16 октября 2014 года в сопровождении съемочной группы. Мы участвовали в съемках документального фильма «Наследие нацизма. Что натворили наши отцы?» (What Our Fathers Did: A Nazi Legacy), исследующего отношения сыновей с отцами.

3

Nicolas Abraham. Notes on the Phantom: A Complement to Freud’s Metapsychology (1975) // Nicolas Abraham and Maria Torok. The Shell and the Kernel / Ed. Nicholas T. Rand. University of Chicago, 1994. P. 1:171.

4

Joseph Roth. Lemberg, die Stadt // Werke / Ed. H. Kesten. Berlin, 1976. P. 3:840. Цит. по: Lviv: A City in the Crosscurrents of Culture / Ed. John Czaplicka. Harvard University Press, 2005. P. 89.

5

Joseph Roth. Lemberg, die Stadt // Werke / Ed. H. Kesten. Berlin, 1976. P. 3:840. Цит. по: Lviv: A City in the Crosscurrents of Culture / Ed. John Czaplicka. Harvard University Press, 2005. P. 89.

6

Ян II Казимир Ваза (1609–1672), король польский и великий князь литовский.

7

Józef Wittlin. Mój Lwów. Czytelnik, 1946; Mein Lemberg. Suhrkamp, 1994; Mi Lvov. Cosmópolis, 2012.

8

Иван Франко родился 27 августа 1856 года в селе Нагуевичи, сравнительно недалеко от названных позже в его честь поселка Ивано-Франково и города Ивано-Франковска, умер 28 мая 1916 года в Лемберге.

9

J. Wittlin. Mój Lwów; перевод в кн.: Antonia Lloyd Jones. City of Lions. Pushkin Press, 2016. P. 32. Далее ссылки на этот перевод.

10

J. Wittlin. Mój Lwów; перевод в кн.: Antonia Lloyd Jones. City of Lions. Pushkin Press, 2016. P. 7–8.

11

David Kahane. Lvov Ghetto Diary. University of Massachusetts Press, 1990. P. 57.

12

1 апреля 2011 года Международный суд постановил, что это дело не входит в его юрисдикцию.

13

J. Wittlin. City of Lions. P. 5.

14

Он был арестован в 1947 году и умер в 1950 году. Czuruk Bolesław – The Polish Righteous // www.sprawiedliwi.org.pl/en/family/580,czurukboleslaw.

15

Michael Melnyk. To Battle: The History and Formation of the 14th Galicien Waffen-SS Division. 2nd ed. Helion, 2007.

16

Андрей Шептицкий (29 июля 1865 – 1 ноября 1944); Philip Friedman. Roads to Extinction: Essays on the Holocaust / Ed. Ada June Friedman. Jewish Publication Society of America, 1980. Р. 191; John Paul Himka. Metropolitan Andrey Sheptytsky // Jews and Ukrainians / Ed. Yohanan Petrovsky-Shtern and Antony Polonsky. Littman Library of Jewish Civilization, 2014. Р. 337–360.

17

Государственный архив Львовской области.

18

Центральный архив исторических документов в Варшаве.

19

Станислав Жолкевский (1547–1620).

20

В виде файла.

21

Joseph Roth. The Wandering Jews / Trans. Michael Hofmann. Granta, 2001. Р. 25. На русском языке: Рот Й. Дороги еврейских скитаний. М.: Текст-Книжники, 2011. (Похожее описание города находим также в романе Йозефа Рота «Марш Радецкого». М.: Терра-Книжный Клуб, 2001. – Ред.)

22

Кадастр землевладельцев Жолквы, 1879. Львовский исторический архив. Ф. 186, оп. 1, документ 1132, том B.

23

Лондонский мирный договор был подписан 30 мая 1913 года Болгарией, Османской империей, Сербией, Грецией, Черногорией, Италией, Германией, Россией и Австро-Венгрией.

24

Бухарестский мирный договор подписан 10 августа 1913 года Болгарией, Румынией, Грецией и Черногорией.

25

Lemberg Taken, Halicz As Well // New York Times, 5 September 1914.

26

Stefan Zweig. Beware of Pity / Trans. Anthea Bell. Pushkin, 2012. Р. 451. На русском языке: Цвейг С. Нетерпение сердца. М.: АСТ, 2017.

27

Письмо директора Австрийского государственного архива автору от 13 мая 2011 года.

28

Сен-Жерменский мирный договор подписан 10 сентября 1919 года в числе прочих Австрией, Британской империей, Францией, Италией, Японией и Соединенными Штатами. Статья 93 предписывает: «Австрия безотлагательно передает союзным и действующим совместно с ним государствам соответствующие архивы, реестры, планы, нотариальные акты и документы любого рода, относящиеся к гражданской, военной, финансовой, судебной или любой иной форме управления на уступленных территориях».

29

J. Roth. Wandering Jews. P. 55.

30

Бруно Крайский (22 января 1911 – 29 июля 1990, канцлер Австрии 1970–1983).

31

См. примеч. 39 к главе 2.

32

J. Wittlin. City of Lions. P. 4, 28.

33

J. Roth. Wandering Jews. P. 56–57.

34

Neue Freie Presse, 13 May 1933. P. 1 / www.anno.onb.ac.at/cgicontent/anno?aid=nfp&datum=19330513&zoom=33.

35

Howard Sachar. The Assassination of Europe. 1918–1942: A Political History. University of Toronto Press, 2014. Р. 202.

36

Otto Tolischus. Polish Jews Offer Solution of Plight // New York Times, 10 February. 1937. P. 6.

37

Guido Enderis. Reich Is Jubilant, Anschluss Hinted // New York Times, 12 March 1938. P. 4; Austria Absorbed into German Reich // New York Times, 14 March 1938. P. 1.

38

Friedrich Reck. Diary of a Man in Despair / Тrans. Paul Rubens. New York Review of Books, 2012. Р. 51.

39

Hitler’s Talk and Seyss Inquart Greeting to Him // New York Times, 16 March 1938. P. 3.

40

Doron Rabinovici. Eichmann’s Jews / Тrans. Nick Somers. Polity Press, 2011. Р. 51–53.

41

Биография Отто фон Вехтера, подготовленная Хорстом фон Вехтером, запись от 11 июня 1938 года.

42

Еврейское культурное сообщество Вены, предположительно основанное в 1852 году, существует и поныне (http://www.ikgwien.at).

43

D. Rabinovici. Eichmann’s Jews. Р. 57–59.

44

База данных «Яд ва-Шем» (Юлиус Ландес, дата рождения 12 апреля 1911 года), информация получена из Центра документации австрийского сопротивления.

45

Frederick Birchall. Poland Repudiates Minorities’ Pact, League Is Shocked // New York Times, 14 September 1934. P. 1; Carole Fink. Defending the Rights of Others. Cambridge University Press, 2004. Р. 338–341.

46

См. Jean Brunon & Georges Manue. Le livre d’or de la Légion Étrangère: 1831–1955. 2nd ed. Charles Lavauzelle, 1958.

47

Janet Flanner. Paris, Germany // New Yorker, 7 December 1940; Janet Flanner’s World / ed. Irving Drutman. Secker & Warburg, 1989. Р. 54.

48

Augur. Stalin Triumph Seen in Nazi Pact; Vast Concessions Made by Hitler // New York Times. 1939. 15 сентября. P. 5; Roger Moorhouse. The Devils’ Alliance: Hitler’s Pact with Stalin, 1939–1941. Basic Books, 2014.

49

Robert Kershaw. War Without Garlands: Operation Barbarossa, 1941/42. Ian Allan, 2008.

50

D. Rabinovici. Eichmann’s Jews. Р. 103.

51

D. Rabinovici. Eichmann’s Jews. Р. 103.

52

В базе документов по адресу: www.bildindex. de/obj16306871.html#|home.

53

D. Rabinovici. Eichmann’s Jews. Р. 104.

54

D. Rabinovici. Eichmann’s Jews. Р. 104.

55

Third Man Museum // www.3mpc.net/englsamml.htm.

56

Свидетельство Анны Унгар (урожд. Шварц) о депортации из Вены в Терезиенштадт в октябре 1942 года. USC Shoah Foundation Institute // www.youtube.com/watch?v=GBFFlD4G3c8.

57

Свидетельство Генри Штарера о депортации из Вены в Терезиенштадт в сентябре 1942 года. USC Shoah Foundation Institute // www.youtube.com/watch?v=HvAj3AeKIlc.

58

В базе документов.

59

Подробности о поезде, на котором была отправлена Малка Бухгольц, см.: www.holocaust.cz/hledani/43/?fulltextphrase=Buchholz&cntnt01origreturnid=1; полный список имен: www.holocaust.cz/transport/25bqterezintreblinka/.

60

Самое подробное расследование о Франце Штангле можно найти в книге: Gitta Sereny. Into That Darkness. Pimlico, 1995; свидетельство из первых рук о Треблинке: Chil Rajchman. Treblinka: A Survivor’s Memory / Trans. Solon Beinfeld. MacLehose Press, 2011.

61

Этот эпизод можно посмотреть: www.youtube.com/watch?v=JXweT1BgQMk.

62

Claude Lanzmann. The Patagonian Hare / Тrans. Frank Wynne. Farrar, Straus & Giroux, 2013. Р. 424.

63

www.holocaust.cz/hledani/43/?fulltextphrase=Buchholz&cntnt01origreturnid=1.

64

Clara Kramer. Clara’s War: One Girl’s Story of Survival / with Stephen Glantz. Ecco, 2009.

65

Gerszon Taffet. The Holocaust of the Jews of Zółkiew / Тrans. Piotr Drozdowski; Central Jewish Historical Committee. Lodz, 1946.

66

Maurice Rajsfus. La rafl e du Vél d’Hiv. PUF, 2002.

67

Телефонный разговор автора с месье Бетремье, 2 августа 2012 года.

68

UGIF создан указом департамента правительства Виши по делам евреев от 29 ноября 1941 года с целью собрать в одном союзе все еврейские организации Франции. Указом от 9 августа 1944 года союз был распущен.

69

Asher Cohen. Persécutions et sauvetages: Juifs et Français sous l’occupation et sous Vichy. Cerf, 1993. Р. 403.

70

Raul Hilberg. La destruction des Juifs d’Europe. Gallimard Folio, 2006. Р. 1209–1210.

71

Американский еврейский объединенный распределительный комитет («Джойнт») был основан в 1914 году и продолжает работать поныне (www.jdc.org); Mouvement National des Prisonniers de Guerre et Déportés было основано 12 марта 1944 года во главе с Франсуа Миттераном, в этом движении слились три прежние организации французского сопротивления. См.: Yves Durand. Mouvement national des prisonniers de guerre et déportés // Dictionnaire historique de la Résistance / Ed. François Marcot. Robert Laffont, 2006; Comité d’Unité et de Défense des Juifs de France был создан под конец 1943 года в противовес UGIF. См.: Anne Grynberg. Juger l’UGIF (1944–1950)? // Terres promises: Mélanges offerts à André Kaspi / Ed. Hélène Harter et al. Publications de la Sorbonne, 2009. Р. 509, n. 8.

72

Это основанное в 1927 году кафе стало прославленным местом встречи писателей, художников, певцов. Там бывали Пикассо, Симона де Бовуар, Жан-Поль Сартр.

73

Nancy Mitford. Love in a Cold Climate. Hamish Hamilton, 1949. На русском языке: www.livelib.ru/work/1000445733/about-lyubov-v-holodnom-klimate- nensi-mitford.

74

Francs-tireurs et Partisans de la Main d’Oeuvre Immigrée основаны в 1941 году. См.: Stéphane Courtois, Denis Peschanski, Adam Rayski. Le sang de l’étranger: Les immigrés de la MOI dans la Résistance. Fayard, 1989. Военный трибунал, судивший 23 участников Сопротивления, заседал с 15 февраля 1944 года в отеле «Континенталь».

75

Лицевая и оборотная сторона плаката представлены: www.fr.wikipedia.org/wiki/Affiche_rouge#/media/File: Affiche_rouge.jpg.

76

Bonheur à tous,

Bonheur à ceux qui vont survivre,

Je meurs sans haine en moi pour le peuple allemande,

Adieu la peine et le plaisir,

Adieu les roses,

Adieu la vie, adieu la lumière et le vent.

77

Письмо Макса Купфермана Леону Бухгольцу от 9 мая 1945 года (в базе данных).

78

Робер Фалько, французский юрист (1882–1960). Диссертация, написанная им в 1907 году, была посвящена «правам и обязанностям зрителей в театре».

79

Robert Borel. Le crime de genocide principe nouveau de droit international // Le Monde, 5 decembre 1945.

80

Hersch Lauterpacht. The Law of Nations, the Law of Nature, and the Rights of Man (1943) // Problems of Peace and War / Ed. British Institute of International and Comparative Law, Transactions of the Grotius Society 29. Oceana Publications, 1962. Р. 31.

81

Elihu Lauterpacht. The Life of Hersch Lauterpacht. Cambridge University Press, 2010. Р. 272.

82

Центральный архив исторических документов в Варшаве.

83

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 372.

84

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 19.

85

Lemberg’s Derby // Wanganui Chronicle, 2 July, 1910. Р. 2.

86

Charles Eldridge Griffen. Four Years in Europe with Buffalo Bill. University of Nebraska Press, 2010. Р. xviii.

87

J. Wittlin. City of Lions. Р. 26, 32.

88

Lemberg Battle Terrific // New York Times, 4 September, 1914. P. 3.

89

Russians Grip Galicia // New York Times, 18 January, 1915.

90

Great Jubilation over Lemberg’s Fall // New York Times, 24 June, 1915.

91

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 20.

92

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 19.

93

Государственный архив Львовской области. Ф. 26, оп. 15, д. 171, с. 206 (1915–1916, зима); д. 170 (1915–1916, лето); д. 172, с. 151 (1916–1917, зима); д. 173 (1917–1918, зима); д. 176, с. 706 (1917–1918, лето); д. 178, с. 254 (1918–1919, зима).

94

Manfred Kridl, Olga Scherer-Virski. Survey of Polish Literature and Culture. Columbia University Press, 1956. Р. 3.

95

Государственный архив Львовской области. Ф. 26, оп. 15, д. 393.

96

Timothy Snyder. The Red Prince: The Secret Lives of a Habsburg Archduke. Basic Books, 2010.

97

C. Fink. Defending the Rights of Others. Р. 110 (контекст: 101–130).

98

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 21.

99

Варшавский договор (соглашение между Петлюрой и Пилсудским) был подписан 21 апреля 1920 года, но не имел существенных последствий.

100

1,100 Jews Murdered in Lemberg Pogroms // New York Times, 30 November 1918. P. 5.

101

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 23.

102

Antony Polonsky. The Jews in Poland and Russia. Vol. 3: 1914–2008. Littmann, 2012; The Jews of Poland Between Two World Wars / ds. Yisrael Gutman et al. Brandeis University Press, 1989; Joshua Shanes. Diaspora Nationalism and Jewish Identity in Habsburg Galicia. Cambridge, 2014.

103

Asher Biermann. The Martin Buber Reader: Essential Writings. Palgrave Macmillan, 2002.

104

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 21.

105

Профессор Юзеф Бузек (1873–1936).

106

Israel Zangwill. Holy Wedlock // Ghetto Comedies. William Heinemann, 1907. Р. 313.

107

Stefan Zweig. The World of Yesterday. Pushkin, 2009. Р. 316. На русском языке: Стефан Цвейг. Вчерашний мир. Воспоминания европейца / Пер. Г. Кагана. М.: Колибри, 2015.

108

Stefan Zweig. The World of Yesterday. Pushkin, 2009. Р. 313.

109

Речь в Конгрессе США 8 января 1918 года // Margaret MacMillan. Paris, 1919. Random House, 2003. Р. 495.

110

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 20.

111

R. F. Leslie, Antony Polonsky. The History of Poland Since 1863. Cambridge University Press, 1983.

112

Rights of National Minorities. 1919. 1 April; С. Fink, Defending the Rights of Others. Р. 203–205.

113

С. Fink. Defending the Rights of Others. Р. 154 (примеч.: 136).

114

Norman Davies. White Eagle, Red Star: The Polish-Soviet War, 1919–1920. Pimlico, 2003. Р. 47.

115

David Steigerwald. Wilsonian Idealism in America. Cornell University Press, 1994. Р. 72.

116

Ясное представление об этом см.: С. Fink. Defending the Rights of Others. Р. 226–231, 237–257.

117

Статья 93 предусматривала: «Польша принимает и соглашается включить в договор с основными союзными и соединенными державами такие условия, какие эти державы сочтут необходимыми для защиты интересов жителей Польши, отличающихся от большинства населения расой, языком или религией».

118

Договор о защите меньшинств между союзными державами и Польшей. Версаль. 28 июня. 1919. Ст. 4 и 12: www.ungarischesinstitut.de/dokumente/pdf/191906283.pdf.

119

C. Fink. Defending the Rights of Others. Р. 251.

120

Henry Morgenthau. All in a Lifetime. Doubleday, 1922. Р. 399.

121

Arthur Goodhart. Poland and the Minority Races. George Allen & Unwin, 1920. Р. 141.

122

H. Morgenthau. All in a Lifetime, app.

123

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 16.

124

Karl Emil Franzos. Aus Halb-Asien: Land und Leute des ostlichen Europas. Vol. 2. Berlin, 1901; Alois Woldan. The Imagery of Lviv in Ukrainian, Polish, and Austrian Literature. Czaplicka, Lviv. Р. 85.

125

Bruce Pauley. From Prejudice to Persecution: A History of Austrian Anti-Semitism. University of North Carolina Press, 1992. Р. 82.

126

Hugo Bettauer. The City Without Jews. Bloch, 1926. Р. 28.

127

B. Pauley. From Prejudice to Persecution. Р. 104.

128

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 26.

129

Hans Kelsen. Tribute to Sir Hersch Lauterpacht. ICLQ 10 (1961), репринт в: European Journal of International Law. 1997. Vol. 8, no. 2. P. 309.

130

Hans Kelsen. Tribute to Sir Hersch Lauterpacht. ICLQ 10 (1961), репринт в: European Journal of International Law. 1997. Vol. 8, no. 2. P. 309.

131

Norman Lebrecht. Why Mahler? Faber & Faber, 2010. Р. 95.

132

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 22.

133

Arnold McNair. Tribute to Sir Hersch Lauterpacht. ICLQ 10 (1961), репринт в: European Journal of International Law. 1997. Vol. 8, no. 2. P. 311; Паула Гитлер, опрос 12 июля 1945 года // www.oradour.info/appendix/paulahit/paula02.htm.

134

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 31.

135

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 31.

136

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 41.

137

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 43.

138

А. McNair. Tribute to Sir Hersch Lauterpacht. Р. 312.

139

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 330.

140

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 44.

141

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 55.

142

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 49.

143

Philippe Sands. Global Governance and the International Judiciary: Choosing Our Judges // Current Legal Problems. 2003. Vol. 56, no. 1. P. 493; E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 376.

144

A. McNair. Tribute to Sir Hersch Lauterpacht. Р. 312.

145

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 40.

146

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 157.

147

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 36.

148

Adolf Hitler. Mein Kampf. Jaico Impression, 2007. Р. 60.

149

Antony Alcock. A History of the Protection of Regional-Cultural Minorities in Europe. St Martin’s Press, 2000. Р. 83.

150

Нюрнбергские законы (Nürnberger Gesetze), принятые рейхстагом 15 сентября; Anthony Platt and Cecilia O’Leary. Bloodlines: Recovering Hitler’s Nuremberg Laws from Patton’s Trophy to Public Memorial. Paradigm, 2005.

151

Martti Koskenniemi. Предисловие к: Hersch Lauterpacht. The Function of Law in the International Community. Repr. ed. Oxford, 2011. P. xxx.

152

Lassa Oppenheim. International Law: A Treatise. Vol. 2: Disputes, War, and Neutrality / Ed. Hersch Lauterpacht. 6th ed. Longmans, 1944.

153

Репринт в: H. Lauterpacht. International Law. Vol. 5: Disputes, War, and Neutrality. Parts IX–XIV. Cambridge University Press, 2004. Р. 728–736.

154

Oscar Janowsky Papers (без даты: 1900 и 1916–1933). Гл. 17, с. 367 (в базе данных); см. James Loeffler. Between Zionism and Liberalism: Oscar Janowsky and Diaspora Nationalism in America // AJS Review. 2010. Vol. 34, no. 2. P. 289–308.

155

Janowsky Papers (без даты: 1900 и 1916–1933). Гл. 17, с. 389.

156

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 80–81 (к Лаутерпахту обращался профессор Пауль Гуггенхейм).

157

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 82.

158

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 88.

159

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 86.

160

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 424.

161

Times Higher Education Supplement, 5 May 1995.

162

G. P. Walsh. Debenham, Frank (1883–1965) // Australian Dictionary of Biography. 1993. Р. 602.

163

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 85.

164

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 95.

165

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 104.

166

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 106.

167

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 105.

168

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 134.

169

Письмо Лаутерпахта Джексону, декабрь 1940 года; E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 131–132.

170

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 142.

171

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 135.

172

An Act to Promote the Defense of the United States. Pub. L. 77–11, H. R. 1776, 55 Stat. 31, вступил в силу 11 марта 1941 года.

173

Text of Jackson Address on Legal Basis of United States Defense Course // New York Times, 28 March 1941. Р. 12; редакционная статья на с. 22.

174

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 137.

175

Письмо Давида Лаутерпахта Гершу Лаутерпахту, без даты // Личный архив Эли Лаутерпахта.

176

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 152.

177

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 153.

178

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 153.

179

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 152. 25 марта 1941 года Югославия присоединилась к Оси, но вскоре была оккупирована Германией.

180

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 156.

181

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 166.

182

Письмо Арона Лаутерпахта Гершу Лаутерпахту от 4 января 1941 года // Личный архив Эли Лаутерпахта.

183

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 152.

184

Christoph Mick. Incompatible Experiences: Poles, Ukrainians, and Jews in Lviv Under Soviet and German Occupation // Journal of Contemporary History. 2011. Vol. 46, no. 336. P. 355; Dieter Schenk. Der Lemberger Professorenmord und der Holocaust in Ostgalizien. Dietz, 2007.

185

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 176.

186

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 180 и примеч. 43.

187

Punishment for War Crimes: The Interallied Declaration Signed at St James’s Palace. London. (Наказания за военные преступления: Союзническая декларация, подписанная в Сент-Джеймсском дворце 13 января 1942.); Nine Governments to Avenge Crimes // New York Times, 14 January. 1942. Р. 6 (полный текст).

188

О создании Комиссии ООН для расследования военных преступлений было объявлено 17 октября 1942 года. Dan Plesch. Building on the 1943–1948 United Nations War Crimes Commission // Wartime Origins and the Future United Nations / Ed. Dan Plesch, Thomas G. Weiss. Routledge, 2015. Р. 79–98.

189

David Maxwell Fyfe. Political Adventure. Weidenfeld & Nicolson, 1964. Р. 79.

190

Poland Indicts 10 in 400,000 Deaths // New York Times, 17 October 1942.

191

State Bar Rallied to Hold Liberties // New York Times, 25 January 1942. Р. 12; на сайте: www.roberthjackson.org/theman/bibliography/ouramericanlegalphilosophy/.

192

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 184.

193

«Mr V», a British Melodrama with Leslie Howard, Opens at Rivoli // New York Times, 13 February 1942.

194

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 183.

195

Annual Digest and Reports of Public International Law Cases (1938–1940) / Ed. Hersch Lauterpacht. Butterworth, 1942. 9:x.

196

Jurisdiction over Nationals Abroad (Germany) Supreme Court of the Reich (in Criminal Matters). Постановление от 23 февраля 1938. // Там же. 9:294, x.

197

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 188.

198

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 183.

199

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 201.

200

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 204.

201

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 199.

202

Hersch Lauterpacht. Law of Nations, the Law of Nature, and the Rights of Man // Там же. Р. 252.

203

В базе данных.

204

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 220.

205

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 234.

206

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 229.

207

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 229.

208

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 227.

209

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 247.

210

Cambridge Law Journal. 1945–1946. Vol. 9. P. 140.

211

Serhii Plokhy. Yalta: The Price of Peace. Viking, 2010. Р. 168.

212

Устав Организации Объединенных Наций: преамбула. Сан-Франциско. 26 июня 1945.

213

Hersch Lauterpacht. An International Bill of the Rights of Man. Columbia University Press, 1944.

214

Hans Morgenthau. University of Chicago Law Review. 1945–1946. Vol. 13. P. 400.

215

Письмо Джексона Лаутерпахту, 2 июля 1945 года // Архив Герша Лаутерпахта («Я так благодарен вам за множество любезностей, которые вы мне оказали вчера, и миссис Лаутерпахт за прекрасный час чаепития. Вашу заботу о Джексоне-младшем мы также искренне оценили»).

216

Официальный доклад Роберта Джексона на Международной конференции по военным преступлениям (Report to the International Conference on Military Trials. 1945. Р. vi (далее цитируется как «Доклад Джексона»)).

217

Версии определения «преступлений», предложенные советской делегацией 23 и 25 июля 1945 года, и новая версия определения «преступлений», предложенная американской делегацией 25 июля 1945 года // Там же. С. 327, 373, 374.

218

Новая британская редакция определения «преступлений», подготовленная британской делегацией и одобренная французской делегацией 28 июля 1945 года // Там же. С. 390.

219

Письмо Кэтрин Файт матери от 5 августа 1945 года // War Crimes File, Katherine Fite Lincoln Papers, container 1 (Correspondence File) / Harry S. Truman Presidential Museum and Library.

220

Письмо Уильма Джексона Джейкобу Робинсону от 31 мая 1961 года (в базе данных); E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 272, примеч. 20.

221

Plesch and Shanti Sattler. Changing the Paradigm of International Criminal Law: Considering the Work of the United Nations War Crimes Commission of 1943–1948 // International Community Law Review. 2013. Vol. 15. P. 1, особенно 11 и сл.; Kerstin von Lingen. Defining Crimes Against Humanity: The Contribution of the United Nations War Crimes Commission to International Criminal Law, 1944–1947 // Historical Origins of International Criminal Law: Volume 1 / Ed. Morten Bergsmo et al.; FICHL Publication Series 20. Torkel Opsahl Academic EPublisher, 2014.

222

Письмо Кэтрин Файт матери от 5 августа 1945 года.

223

«Замечания по предполагаемому определению преступлений» и «Новая редакция определения преступлений», поданные американской делегацией 31 июля 1945 года // Доклад Джексона. С. 394–395; «Могу лишь сказать, что термин предложен известным специалистом по международному праву» // Там же. С. 416.

224

Заседание Конференции 2 августа 1945 года // Доклад Джексона. С. 416.

225

Хартия Международного военного трибунала // Доклад Джексона. С. 422.

226

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 274.

227

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 272.

228

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 266.

229

Протокол соглашений и хартия, 6 октября 1945 года // Доклад Джексона. С. 429.

230

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 275.

231

Frederick Tilney. Young at 73 – and Beyond! Information Incorporated, 1968. Фредерик, ставший резидентом Соединенных Штатов 20 июня 1920 года, заслужил похвалы рецензентов за «ценные советы по поддержанию физической формы» и за «пропаганду свежих овощей и фруктовых соков».

232

Архив находится в библиотеке Виллема Каллена в университете Витватерсранда, Иоганнесбург. Здесь я нашел шесть писем, написанных или полученных мисс Тилни с 27 августа 1947 по 6 октября 1948 года // www.historicalpapers.wits.ac.za/inventory.php?iid=7976.

233

В базе данных.

234

Роберт Говетт (14 февраля 1813 – 20 февраля 1901). W. J. Dalby. Memoir of Robert Govett MA // Приложение к публикации комментированного Говеттом «Послания к галатам» (1930).

235

www.schoettlepublishing.com/kingdom/govett/surreychapel.pdf.

236

Norfolk Records Office. Архив разделен между тремя собраниями: FC76; ACC2004/230 и ACC2007/1968. Онлайн-каталог доступен по адресу: www.nrocat.norfolk.gov.uk/Dserve/dserve.exe?dsqServer=NCC3CL01&dsqIni=Dserve.ini&dsqApp=Archive&dsqCmd=show.tcl&dsqDb=Catalog&dsqPos=0&dsqSearch=(CatalogueRef==‘FC%2076’).

237

North Africa Mission Newsletter. March/April 1928. P. 25.

238

North Africa Mission Newsletter. September/October 1929. P. 80.

239

Surrey Chapel. Missionary Prayer Meeting Notes. May 1934.

240

Surrey Chapel. Missionary Notes. October 1935.

241

Elsie Tilney. A Visit to the Mosque in Paris // Dawn. December 1936. P. 561–563.

242

Trusting and Toiling, 15 January 1937.

243

Trusting and Toiling, 15 September & 15 October 1937.

244

Trusting and Toiling, 16 January 1939.

245

André Thobois. Henri Vincent. Publications Croire et Servir, 2001. Р. 67. Цитируется рассказ очевидца, опубликованный в: Le Témoin de la Vérité. April – May 1939.

246

André Thobois. Henri Vincent. Publications Croire et Servir, 2001. Р. 80.

247

Trusting and Toiling, 15 April 1940.

248

Trusting and Toiling, 15 July 1940.

249

Surrey Chapel. Заметка после молитвенного собрания 6 августа 1940 года; Foreign Mission Band Account. 1940; Trusting and Toiling, 15 October 1940.

250

Surrey Chapel Foreign Mission Band.

251

О лагере Виттель см.: Jean Camille Bloch. Le Camp de Vittel: 1940–1944 // Les Dossiers d’Aschkel, undated; Sofka Skipwith. Sofka: The Autobiography of a Princess. Rupert Hart-Davis, 1968. Р. 233–236; Sofka Zinovieff. Red Princess: A Revolutionary Life. Granta Books, 2007. Р. 219–261. Об этом лагере также снят документальный фильм: Joëlle Novic. Passeports pour Vittel. Injam Productions, 2007 (доступен на DVD).

252

Surrey Chapel Foreign Mission Band Account. 1942; Trusting and Toiling, 15 March 1943.

253

J. C. Bloch. Le Camp de Vittel. Р. 10 et seq.; S. Zinovieff. Red Princess. Р. 250–258; см. также: Abraham Shulman. The Case of Hotel Polski. Schocken, 1981.

254

J. C. Bloch. Le Camp de Vittel. Р. 18, 22 и примеч. 12–13.

255

J. C. Bloch. Le Camp de Vittel. Р. 20.

256

S. Zinovieff. Red Princess. Р. 251. Софка постоянно делала списки с «Песни об убиенном еврейском народе» и раздавала их знакомым. «Больше их нет! И больше не быть им на этой земле!» (пер. Ефрема Бауха).

257

S. Skipwith. Sofka. Р. 234.

258

S. Skipwith. Sofka. Р. 234.

259

Trusting and Toiling, 15 December 1944.

260

Trusting and Toiling, 15 December 1944.

261

Письмо полковника Трарра мисс Тилни от 18 апреля 1945 года; письмо капитана Флимана мисс Тилни от 22 мая 1945 года.

262

Raphael Lemkin. Axis Rule in Occupied Europe. Carnegie Endowment for International Peace, 1944. Р. xiii.

263

Nancy Steinson. Remembrances of Dr Raphael Lemkin (без даты, в базе данных).

264

Raphael Lemkin. Totally Unofficial / Ed. DonnaLee Frieze. Yale University Press, 2013. Р. xxvi.

265

Raphael Lemkin. Totally Unofficial / Ed. DonnaLee Frieze. Yale University Press, 2013. Р. 3.

266

Raphael Lemkin. Totally Unofficial / Ed. DonnaLee Frieze. Yale University Press, 2013. Р. 3.

267

John Cooper. Raphael Lemkin and the Struggle for the Genocide Convention. Palgrave Macmillan, 2008. Р. 6.

268

R. Lemkin. Totally Unofficial. Р. 17.

269

J. D. Duff. Russian Lyrics. Cambridge University Press, 1917. Р. 75.

270

Paul R. Mendes Flohr. Jehuda Reinharz. The Jew in the Modern World: A Documentary History. Oxford University Press, 1995. Р. 410.

271

Hayyim Bialik, Raphael Lemkin. Noach i Marynka (1925). Wydawnictwo Snunit, 1986.

272

R. Lemkin. Totally Unofficial. Р. xi.

273

R. Lemkin. Totally Unofficial. Р. 19.

274

Vahakn N. Dadrian. The History of the Armenian Genocide: Ethnic Confl ict from the Balkans to Anatolia to the Caucasus. Berghahn Books, 2003. Р. 421.

275

Ulrich Trumpener. Germany and the Ottoman Empire, 1914–1918. Princeton University Press, 1968. Р. 201.

276

R. Lemkin. Totally Unofficial. Р. 19.

277

Государственный архив Львовской области, ф. 26, оп. 15, д. 459, с. 252–253.

278

Государственный архив Львовской области, ф. 26, оп. 15, д. 459, с. 252–253.

279

Marek Kornat. Rafał Lemkin’s Formative Years and the Beginning of International Career in Interwar Poland (1918–1939) // Rafał Lemkin: A Hero of Humankind / Ed. Agnieszka Bienczyk-Missala and Sławomir Debski. Polish Institute of International Affairs, 2010. Р. 59–74; электронное письмо профессора Корната автору от 3 ноября 2011 года.

280

Людвик Эрлих родился 11 апреля 1889 года в Тернополе, умер 31 октября 1968 года в Кракове.

281

New York Times, 3 June 1921; New York Times, 4 June 1921. P. 1.

282

R. Lemkin. Totally Unofficial. Р. 20.

283

Herbert Yahraes. He Gave a Name to the World’s Most Horrible Crime // Collier’s, 3 March 1951. P. 28.

284

Роберт Сильверс, интервью с автором 11 декабря 2011 года, Нью-Йорк.

285

Алту Танер Акчам против Турции (дело № 27520/07), Европейский суд по правам человека, постановление от 25 октября 2011 года.

286

Яновский концлагерь создан в октябре 1941 года в северо-западном пригороде Лемберга, рядом с фабрикой, по адресу Яновская улица, 134. Leon Weliczer Wells. The Janowska Road. CreateSpace, 2014.

287

Роман Дмовский родился 9 августа 1864 года, умер 2 января 1939 года.

288

Adam Redzik. Stanisław Starzynґski, 1853–1935. Monografie Instytut Allerhanda, 2012. Р. 54.

289

Zoya Baran. Social and Political Views of Julius Makarevich // Historical Sights of Galicia: Materials of Fifth Research Local History Conference. 2010. 12 ноября. Львов: Львовский университет имени Ивана Франко, 2011. Р. 188–198.

290

Юлиуш Макаревич родился 5 мая 1872 года, умер 20 апреля 1955 года.

291

Joseph Roth. The Bust of the Emperor // Three Novellas. Overlook Press, 2003. Р. 62. На русском языке: Йозеф Рот. Бюст императора // ИЛ. 1998. № 3.

292

Rafael Lemkin and Tadeusz Kochanowski. Criminal Code of the Soviet Republics (in collaboration with Dr Ludwik Dworzad, Magister Zdziław Papierkowski, and Dr Roman Piotrowski, preface by Dr Juliusz Makarewicz). Seminarium of Criminal Law of University of Jan Kasimir in Lwów, 1926.

293

J. Cooper. Raphael Lemkin. Р. 16.

294

Slayer of Petlura Stirs Paris Court // New York Times, 19 October 1927; Paris Jury Acquits Slayer of Petlura, Crowded Court Receives the Verdict with Cheers for France // New York Times, 27 October 1927.

295

R. Lemkin. Totally Unofficial. Р. 21.

296

R. Lemkin. Totally Unofficial. Р. 21.

297

www.preventgenocide.org/lemkin/bibliography.htm.157.

298

Raphael Lemkin. Acts Constituting a General (Transnational) Danger Considered as Offences Against the Law of Nations (1933) // www.preventgenocide.org/lemkin/madrid1933english.htm.

299

Vespasian Pella. Report to the Third International Congress of Penal Law. Palermo, 1933. Cited in: Mark Lewis. The Birth of the New Justice: The Internationalization of Crime and Punishment, 1919–1950. Oxford University Press, 2014. Р. 188, citing Troisième Congrès International de Droit Pénal, Palerme, 3–8 avril 1933, Actes du Congrès. 737, 918.

300

R. Lemkin. Totally Unofficial. Р. 23. Хотя Раппапорт не назван по имени, он соответствует описанию звонившего у Лемкина.

301

Gazeta Warszawska. 1933. 25 października.

302

R. Lemkin. Totally Unofficial. Р. xii.

303

Keith Brown. The King Is Dead, Long Live the Balkans! Watching the Marseilles Murders of 1934 / Delivered at the Sixth Annual World Convention of the Association for the Study of Nationalities. New York, Columbia University. 2001. 5–7 April // www.watson.brown.edu/files/watson/imce/research/projects/terrorist_transformations/The_King_is_Dead.pdf.

304

R. Lemkin. Totally Unofficial. Р. 155.

305

R. Lemkin. Totally Unofficial. Р. 28.

306

R. Lemkin. Totally Unofficial. Р. 54.

307

Комментарий см.: Charlton Payne. Epic World Citizenship in Goethe’s «Hermann und Dorothea» // Goethe Yearbook. 2009. Vol. 16. P. 11–28.

308

R. Lemkin. Totally Unofficial. Р. 64.

309

Письмо Лемкина «господину директору» (имя не указано) от 25 октября 1939 года; копия с расшифровкой подготовлена Элизабет Асбринк Якобсен.

310

R. Lemkin. Totally Unofficial. Р. 65.

311

Simon Dubnow. History of the Jews in Russia and Poland: From the Earliest Times Until the Present Day. Jewish Publication Society of America, 1920.

312

Jean Amery. At the Mind’s Limits. Schocken, 1986. Р. 44.

313

R. Lemkin. Totally Unofficial. Р. 76.

314

J. Cooper. Raphael Lemkin. Р. 37.

315

Декрет приводится в: R. Lemkin. Axis Rule. P. 506; R. Lemkin. Totally Unofficial. Р. 77.

316

R. Lemkin. Axis Rule. Р. 524.

317

R. Lemkin. Totally Unofficial. Р. 78.

318

R. Lemkin. Totally Unofficial. Р. 82.

319

R. Lemkin. Totally Unofficial. Р. 86.

320

R. Lemkin. Totally Unofficial. Р. 88.

321

R. Lemkin. Totally Unofficial. Р. 96.

322

R. Lemkin. Totally Unofficial. Р. 96.

323

R. Lemkin. Totally Unofficial. Р. 100.

324

J. Cooper. Raphael Lemkin. Р. 40.

325

R. Lemkin. Totally Unofficial. Р. vii.

326

Анджей Тадеуш Бонавентура Костюшко (февраль 1746 – октябрь 1817), военный и политический деятель Речи Посполитой и США.

327

R. Lemkin. Totally Unofficial. Р. 106.

328

R. Lemkin. Totally Unofficial. Р. 108.

329

Переписка на идише, 25 мая 1941 года, коробка 1, папка 4 // Raphael Lemkin Collection, American Jewish Historical Society, New York.

330

R. Lemkin. Totally Unofficial. Р. 111.

331

Address on the observance of the golden anniversary of Paderewski’s American debut, 1941 // Ignacy Jan Paderewski. Victor Recordings (selections) (1914–1941).

332

The Legal Framework of Totalitarian Control over Foreign Economies / Paper delivered at the Section of International and Comparative Law of the American Bar Association. October 1942.

333

Robert Jackson. The Challenge of International Lawlessness: address to the American Bar Association. Indianapolis. 1941. 2 October // American Bar Association Journal. Ноябрь 1941. P. 27.

334

Law and Lawyers in the European Subjugated Countries: address to the North Carolina Bar Association // Proceedings of the 44th Annual Session of the North Carolina Bar Association. Май 1942. P. 105–117.

335

Actes de la 5ème Conférence Internationale pour l’Unifi cation du Droit Pénal. Madrid, 1933.

336

Ryszard Szawłowski. Raphael Lemkin’s Life Journey // Bienczyk Missala and Debski. Hero of Humankind. 43 // American Jewish Historical Society. MS60, box 5, folder 7.

337

R. Lemkin. Totally Unofficial. Р. 113.

338

Norman M. Littell. My Roosevelt Years. University of Washington Press, 1987. Р. 125.

339

R. Lemkin. Totally Unofficial. Р. 235, xiv.

340

J. Cooper. Raphael Lemkin. Р. 53.

341

Franklin Roosevelt. Statement on Crimes. Заявление 7 октября 1942.

342

Jan Karski. Story of a Secret State: My Report to the World. Updated ed. Georgetown University Press, 2014. На русском языке: Карский Я. Я свидетельствую перед миром. История подпольного государства. М.: АСТ, 2012.

343

N. M. Littell. My Roosevelt Years. P. 151.

344

Rare Book and Manuscript Library. Columbia University.

345

R. Lemkin. Axis Rule. P. 79.

346

Ideokratien im Vergleich: Legitimation, Kooptation, Repression / Ed. Uwe Backes and Steffen Kailitz. Vandenhoeck & Ruprecht, 2014. P. 339; Sybille Steinbacher and Fritz Bauer Institut. Holocaust und Völkermorde: Die Reichweite des Vergleichs. Campus, 2012. P. 171; Валентин Джетнер, электронное письмо автору от 8 января 2014 года.

347

R. Lemkin. Axis Rule. P. 89.

348

Указ о создании генерал-губернаторства от 26 октября 1939 года // Там же. С. 524.

349

Georgetown Law School, final grades, 1944–1945, box 1, folder 13 // Lemkin Collection, American Jewish Historical Society.

350

Vasily Grossman. The Hell of Treblinka // The Road. MacLehose Press, 2011. Р. 178. На русском языке: Гроссман В. С. Повести, рассказы, очерки. М.: Воениздат, 1958.

351

Report to Treasury Secretary on the Acquiescence of This Government in the Murder of the Jews / prepared by Josiah E. Dubois for the Foreign Funds Control Unit of the US Treasury. Отчет 13 января 1944. Джон Пеле Моргентау и Рэндолф Пауль встретились с президентом Рузвельтом 16 января 1944 года и представили ему проект указа о формировании комитета по делам беженцев с целью «немедленного спасения и облегчения участи евреев Европы и других жертв преследования». Rafael Medoff. Blowing the Whistle on Genocide: Josiah E. Dubois, Jr., and the Struggle for a US Response to the Holocaust. Purdue University, 2009. Р. 40.

352

US Board Bares Atrocity Details Told by Witnesses at Polish Camps // New York Times. 1944. 26 ноября. P. 1; 700,000 Reported Slain in 3 Camps, Americans and Britons Among Gestapo Victims in Lwow, Says Russian Body // New York Times. 1944. 24 декабря. P. 10.

353

The German Extermination Camps of Auschwitz and Birkenau // American Jewish Joint Distribution Committee Archive. 1 ноября 1944.

354

Twentieth Century Moloch: The Nazi Inspired Totalitarian State, Devourer of Progress, and of Itself // New York Times Book Review. 1945. 21 января. P. 1.

355

Кор – Лемкину, 1945 // Cleveland, American Jewish Archives, MS60, box 1, folder 11.

356

Лемкин – Джексону, 4 мая 1945 года // Washington DC, Library of Congress, Manuscript Division, Jackson Papers, box 98, folder 9.

357

Raphael Lemkin. Genocide: A Modern Crime // Free World. 1945. Vol. 9. P. 39.

358

John Q. Barrett. Raphael Lemkin and «Genocide» at Nuremberg. 1945–1946 // The Genocide Convention Sixty Years After Its Adoption / Ed. Christoph Safferling and Eckart Conze. Asser, 2010. 36n5.

359

Лемкин – Джексону, 4 мая 1945 года.

360

Washington Post, 6 May 1945. P. B4.

361

Джексон – Лемкину, 16 мая 1945 года // Jackson Papers; J. O. Barrett. Raphael Lemkin and «Genocide» at Nuremberg. Р. 38.

362

Reminiscences of Sidney S. Alderman / Ed. H. B. Phillips. Columbia University Oral History Research Office, 1955. Р. 817; J. Q. Barrett. Raphael Lemkin and «Genocide» at Nuremberg. Р. 39.

363

Draft Planning Memorandum of 14 May 1945 // Jackson Papers, box 107, folder 5; J. Q. Barrett. Raphael Lemkin and «Genocide» at Nuremberg. Р. 39.

364

Planning Memorandum Distributed to Delegations at Beginning of London Conference, June 1945 // Jackson Report. P. 68.

365

J. Q. Barrett. Raphael Lemkin and «Genocide» at Nuremberg. Р. 40.

366

J. Q. Barrett. Raphael Lemkin and «Genocide» at Nuremberg. Р. 40–41.

367

Reminiscences of Sidney S. Alderman. Р. 818; J. Q. Barrett. Raphael Lemkin and «Genocide» at Nuremberg. Р. 41.

368

J. Q. Barrett, ibid.

369

J. Q. Barrett, ibid; Reminiscences of Sidney S. Alderman. Р. 842, 858.

370

J. Q. Barrett, ibid, at n. 27.

371

Декларация о капитуляции Германии и взятии на себя союзниками верховной власти в Германии, Берлин, 5 июня 1945, статья 11(а): «Главные руководители нацистов, которые будут определены представителями союзников, и все лица, которые будут поименованы или обозначены по званию, должности или роду деятельности представителями союзников как подозреваемые в совершении военных преступлений или подобных злодеяний или же в пособничестве им или же в отдаче соответствующих распоряжений, будут задержаны и переданы представителям союзников».

372

J. Q. Barrett. Raphael Lemkin and «Genocide» at Nuremberg. Р. 42.

373

J. Q. Barrett. Raphael Lemkin and «Genocide» at Nuremberg. Р. 42.

374

J. Q. Barrett. Raphael Lemkin and «Genocide» at Nuremberg. Р. 42.

375

J. Q. Barrett. Raphael Lemkin and «Genocide» at Nuremberg. Р. 43.

376

J. Q. Barrett. Raphael Lemkin and «Genocide» at Nuremberg. Р. 43–44.

377

Донован – Тэйлору, меморандум 24 сентября 1945 года // Jackson Papers, box 4, folder 106; J. Q. Barrett. Raphael Lemkin and «Genocide» at Nuremberg. P. 42.

378

Уильям Джексон – Роберту Джексону, 11 августа 1947 года // Jackson Papers, box 2, folder 8; J. Q. Barrett. Raphael Lemkin and «Genocide» at Nuremberg. P. 53.

379

О более поздних спорах в США см.: Samantha Power. A Problem from Hell: America and the Age of Genocide. Rev. ed. Flamingo, 2010. Р. 64–70.

380

Telford Taylor. The Anatomy of the Nuremberg Trials. Alfred A. Knopf, 1993. Р. 103; J. Q. Barrett. Raphael Lemkin and «Genocide» at Nuremberg. Р. 45.

381

Reminiscences of Sidney Alderman. Р. 818; J. Q. Barrett. Raphael Lemkin and «Genocide» at Nuremberg. Р. 45.

382

Обвинительный акт, составленный 8 октября 1945 года. Судебный процесс над главными военными преступниками в Международном военном трибунале. Нюрнберг, 1947. № 1. С. 43.

383

Note from US Army Dispensary, 5 October 1945 // American Jewish Historical Society, Lemkin Collection, box 1, folder 13.

384

R. Lemkin. Totally Unofficial. Р. 68; J. Q. Barrett. Raphael Lemkin and «Genocide» at Nuremberg. Р. 46.

385

Милен Косман, художница, родилась в 1921 году в Германии, в Готе; в Англии – с 1939 года.

386

Ганс Келлер, музыкант и музыкальный критик, родился 11 марта 1919 года в Вене, умер 6 ноября 1985 года в Лондоне. Личное свидетельство об аншлюсе и собственном аресте см. Hans Keller. 1975 (1984 Minus 9). Dennis Dobson, 1977. Р. 38 et seq.

387

Инге Тротт, общественная активистка, родилась в 1920 году в Вене, умерла в 2014 году в Лондоне.

388

Alfred Seiler. From Hitler’s Death Camps to Stalin’s Gulags. Lulu, 2010.

389

Alfred Seiler. From Hitler’s Death Camps to Stalin’s Gulags. Lulu, 2010. Р. 126.

390

Hans Frank. International Penal Policy: доклад, сделанный 21 августа 1935 года рейхсминистром на пленарной сессии Академии немецкого права на Одиннадцатом международном конгрессе по предотвращению и наказанию преступлений.

391

Jackson Report. Р. 18–41.

392

Martyn Housden. Hans Frank: Lebensraum and the Holocaust. Palgrave Macmillan, 2003. Р. 14.

393

Martyn Housden. Hans Frank: Lebensraum and the Holocaust. Palgrave Macmillan, 2003. Р. 23.

394

Martyn Housden. Hans Frank: Lebensraum and the Holocaust. Palgrave Macmillan, 2003. Р. 36.

395

Neue Freie Presse. 1933. 13. Mai. P. 1; Germans Rebuked Arriving in Vienna // New York Times, 14 May 1933.

396

M. Housden. Hans Frank. Р. 49.

397

Germans Rebuked Arriving in Vienna.

398

Austrians Rebuff Hitlerite Protest // New York Times, 16 May 1933. P. 1, 8.

399

Turmoil in Vienna as Factions Clash // New York Times, 15 May, 1933. P. 1, 8.

400

Vienna Jews Fear Spread of Nazism // New York Times, 22 May 1933.

401

Howard Sachar. The Assassination of Europe, 1918–1942: A Political History. University of Toronto Press, 2014.

402

Proceedings of the XIth International Penal and Penitentiary Congress Held in Berlin, August, 1935 / Ed. Sir Jan Simon van der Aa. Bureau of International Penal and Penitentiary Commission, 1937.

403

Hans Frank. International Penal Policy. App. 1 (список участников).

404

Henri Donnedieu de Vabres. La répression international des délits du droit des gens // Nouvelle Revue de Droit International Privé. 1935. Vol. 2. P. 7 (Доклад перед Академией немецкого права. Берлин. 27 февраля 1935).

405

F. Reck. Diary of a Man in Despair. Р. 42.

406

Geoffrey Bing. The International Penal and Penitentiary Congress, Berlin, 1935 // Howard Journal. 1935. Vol. 4. P. 195–198; Nazis Annoyed: Outspoken Englishman // Argus (Melbourne), 23 August. 1935. P. 9.

407

M. Housden. Hans Frank. Р. 78.

408

Декрет фюрера и рейхсканцлера об управлении оккупированными польскими территориями от 12 октября 1939 года. Раздел 3(2).

409

William Shirer. The Rise and Fall of the Third Reich. Arrow, 1991. Р. 944. На русском языке: Ширер У. Взлет и падение Третьего рейха. М.: АСТ, 2015.

410

M. Housden. Hans Frank. Р. 126. Цитируется запись в дневнике Франка от 10 ноября 1939 года.

411

Извлечения из дневника Франка в: Trial of the Major War Criminals. Р. 29; Stanisław Piotrowski. Hans Frank’s Diary. PWN, 1961.

412

На суде Франк ссылался на 43 тома дневников (Trial of the Major War Criminals, 12:7), но представитель Польши в трибунале Станислав Пиотровский отмечает, что было представлено лишь 38 томов и «трудно установить, были ли некоторые тома утрачены к тому моменту, как Международный трибунал начал заседать в Нюрнберге». S. Piotrowski. Hans Frank’s Diary. Р. 11.

413

Trial of the Major War Criminals, 3:580. Заседание 14 декабря 1945.

414

M. Housden. Hans Frank. Р. 119.

415

Дневник Франка от 2 октября 1940; цит. по: Trial of the Major War Criminals, 7:191. Заседание 8 февраля 1946.

416

Карл Ляш родился 29 декабря 1904 года, погиб 1 июня 1942 года.

417

Дневник Франка от 16 декабря 1941 (заседание кабинета генерал-губернаторства); цит. по: Trial of the Major War Criminals, 22:542. 1 октября 1946.

418

Mark Roseman. The Villa, the Lake, the Meeting: Wannsee and the Final Solution. Allen Lane, 2002.

419

Протоколы доступны на сайте Дома Ванзейской конференции: www.ghwk.de/wannsee/dokumentezurwannseekonferenz/? lang=gb.

420

Curzio Malaparte. Kaputt // New York Review Books. 2005. Р. 78. На русском языке: Курцио Малапарте. Капут / Пер. Г. Федорова. Ad Marginem, 2015.

421

Curzio Malaparte. Serata a Varsavia, sorge il Nebenland di Polonia // Corriere della Sera. 22 marzo 1942.

422

C. Malaparte. Kaputt. Р. 68.

423

Niklas Frank. In the Shadow of the Reich. Alfred A. Knopf, 1991. Р. 217, 246–247.

424

С. Malaparte. Kaputt. Р. 153.

425

M. Housden. Hans Frank. Р. 169–172. Речи были произнесены в Берлине (9 июня), Вене (1 июля), Мюнхене (20 июля) и Гейдельберге (21 июля).

426

N. Frank. Shadow of the Reich. Р. 219.

427

N. Frank. Shadow of the Reich. Р. 208–209.

428

N. Frank. Shadow of the Reich. Р. 212–213.

429

N. Frank. Shadow of the Reich. Р. 213.

430

Gazeta Lwowska, 1 sierpnia 1942. P. 2.

431

Dieter Pohl. Nationalsozialistische Judenverfolgung in Ostgalizien, 1941–1944. 2nd ed. Oldenbourg, 1997. Р. 77–78.

432

Дневник Франка о съезде окружных штандартенфюреров НСДАП в Кракове 18 марта 1942 года; цит. по: Trial of the Major War Criminals, 29:507.

433

Gazeta Lwowska, 2/3 sierpnia 1942. Последняя страница.

434

Gazeta Lwowska, 2/3 sierpnia 1942. Последняя страница.

435

Gazeta Lwowska, 2/3 sierpnia 1942. Последняя страница.

436

М. Housden. Hans Frank. Р. 40–41, цит. по: Niklas Frank. Der Vater. Goldmann, 1993. Р. 42–44.

437

Дневник Франка от 1 августа 1942; цит. по: Trial of the Major War Criminals, 29:540–542.

438

Дневник Франка от 1 августа 1942; цит. по: Trial of the Major War Criminals, 29:540–542.

439

Дневник Франка от 1 августа 1942; цит. по: Trial of the Major War Criminals, 29:540–542.

440

Декрет от 15 октября 1941 года, подписанный Гансом Франком, статья 1, параграф 4(b): «Евреи, без разрешения покинувшие район, к которому они приписаны, подлежат смертной казни».

441

Дневник Шарлотты Вехтер, запись от 1 августа 1942 года (суббота) // Личный архив Хорста Вехтера.

442

Dieter Pohl. Ivan Kalymon, the Ukrainian Auxiliary Police, and Nazi AntiJewish Policy in L’viv, 1941–1944: a report prepared for the Office of Special Investigations, US Department of Justice. Доклад 31 мая 2005. P. 92; D. Pohl. Nationalsozialistische Judenverfolgung in Ostgalizien. Р. 216–223.

443

Письмо Отто Вехтера Шарлотте 16 августа 1953 года // Личный архив Хорста Вехтера.

444

Служебный календарь Генриха Гиммлера: Peter Witte. Der Dienstkalender Heinrich Himmlers, 1941/42. Wallstein, 2005. Р. 521 (понедельник, 17 августа 1942 года, 18:30).

445

Дневник Франка от 18 августа 1942.

446

Karl Baedeker. Das Generalgouvernement: Reisehandbuch. Karl Baedeker, 1943.

447

Karl Baedeker. Das Generalgouvernement: Reisehandbuch. Karl Baedeker, 1943. Р. 157–164.

448

Karl Baedeker. Das Generalgouvernement: Reisehandbuch. Karl Baedeker, 1943. Р. 10, 137.

449

Poland Indicts 10 in 400,000 Deaths.

450

Simon Wiesenthal. The Murderers Among Us. Heinemann, 1967. Р. 236–237 («Я видел его в начале 1942 года в гетто Львова. Он лично руководил операцией 15 августа 1942 года, когда 4000 пожилых людей были схвачены в гетто и отправлены на вокзал. Моя мать была среди них»).

451

Narodowe Archiwum Cyfrowe (NAC, Национальный электронный архив Польши) // www.audiovis.nac.gov.pl/obraz/12757/50b358369d3948f401ded5bffc36586e/.

452

United States vs. John Kaymon, a.k.a. Ivan, Iwan, John Kalymon/Kaylmun. Case No. 0460003, US District Court, Eastern District of Michigan, Judge Marianne O. Battani, Opinion and Order Revoking Order of Admission to Citizenship and Canceling Certificate of Naturalization. Решение о депортации от 29 марта 2007. Решение о депортации было подтверждено Апелляционным советом по вопросам иммиграции 20 сентября 2011 года, но Калимон умер 29 июня 2014 года, раньше, чем его успели депортировать. См.: Krishnadev Calamur. Man Tied to Nazis Dies in Michigan at Age 93 // NPR, 9 July 2014.

453

Dieter Pohl. Ivan Kalymon, the Ukrainian Auxiliary Police… Р. 16, 27.

454

Запись датирована 10 января 1942 года, речь идет о «депортации» евреев из Львова, подписана полковником Бизанцем.

455

Приказ от 13 марта 1942 года о запрете приема евреев на работу, вступил в силу 1 апреля 1942 года.

456

Генрих Гиммлер – госсекретарю группенфюреру СС Штуккарту, 25 августа 1942 года.

457

Дневник Франка от 25 января 1943 // Warsaw, International Military Tribunal. Nazi Conspiracy and Aggression. US Government Printing Office, 1946. 4:916.

458

Дневник Франка от 16 декабря 1941; цит. по: Trial of the Major War Criminals, 29:503.

459

Амон Гёт, родился 11 декабря 1908 года, казнен 13 сентября 1946 года на основании приговора Верховного суда Польши в Кракове.

460

Отчет Штроопа («Варшавского гетто более не существует»). Май 1943. Доступен в интернете: www.jewishvirtuallibrary.org/jsource/Holocaust/nowarsaw.html.

461

Дневник Франка от 2 августа 1943; цит. по: Trial of the Major War Criminals, 29:606 (29 July 1946).

462

Дневник Франка от 2 августа 1943; цит. по: Trial of the Major War Criminals, 29:606 (29 July 1946).

463

Дневник Франка от 25 января 1943.

464

Michael Kennedy. Richard Strauss: Man, Musician, Enigma. Cambridge University Press, 1999. Р. 346–347.

465

Trial of the Major War Criminals, 4:81 (18 December 1945).

466

«Дама с горностаем» (1489–1490), портрет Чечилии Галлерани (1473–1536), любовницы Лодовико Сфорцы. Горностай – символ целомудрия; Леонардо якобы верил, что эта картина (ныне в собственности фонда Чарторыйских) способствует увековечиванию любви.

467

Дневник Франка от 18 марта 1944. Reichshof; Trial of the Major War Criminals, 7:469 (15 February 1946).

468

M. Housden. Hans Frank. Р. 209; Дневник Франка от 11 июля 1944.

469

Timothy Snyder. The Reconstruction of Nations: Poland, Ukraine, Lithuania, Belarus, 1569–1999. Yale University Press, 2003. Р. 177. На русском языке: Тимоти Снайдер. Реконструкция наций. Летний сад, 2013.

470

Norman Davies. Rising ’44: The Battle for Warsaw. Macmillan, 2003.

471

Дневник Франка от 15 сентября 1944 (разговор с доктором Бюлером).

472

«Город без евреев» (Die Stadt ohne Juden, 1924, реж. Ганс Карл Бреслауэр). Ганс Мозер играл советника Бернарта.

473

M. Housden. Hans Frank. Р. 218.

474

M. Housden. Hans Frank. Р. 218; Дневник Франка от 2 февраля 1945.

475

N. Frank. Shadow of the Reich. Р. 317.

476

Статья 175(a) была принята 28 июня 1935 года, она предусматривала наказание за «грубый разврат» (Schwere Unzucht) и переквалифицировала мужеложество в уголовное преступление. См.: Burkhard Jellonnek. Homosexuelle unter dem Hakenkreuz: Die Verfolgung von Homosexuellenim Dritten Reich. F. Schöningh, 1990. Франк предостерегал об угрожающей только что созданному Рейху «эпидемии гомосексуализма». Richard Plant. The Pink Triangle: The Nazi War Against Homosexuals. Henry Holt, 1988. Р. 26.

477

M. Housden. Hans Frank. Р. 218.

478

Первая встреча британской и американской делегаций прошла 21 июня 1945 года; тогда же был составлен список из десяти потенциальных ответчиков, предложенный Дэвидом Максвеллом Файфом и отобранный по принципу общеизвестности этих лиц. T. Taylor. Anatomy of the Nuremberg Trials. Р. 85–86.

479

T. Taylor. Anatomy of the Nuremberg Trials. Р. 89.

480

Ann Tusa and John Tusa. The Nuremberg Trial. Macmillan, 1983. Р. 43–48.

481

John Kenneth Galbraith. The «Cure» at Mondorf Spa // Life, 22 October 1945. P. 17–24.

482

Ганс Франк, разговор с офицером армии США 4–5 августа 1945 года: www.holocaustresearchproject.org/trials/HansFrankTestimony.html.

483

29 августа 1945 года главные обвинители обнародовали «первый список военных преступников, которые предстанут перед Международным трибуналом». Т. Taylor. Anatomy of the Nuremberg Trials. Р. 89 (в этом списке значилось 24 человека).

484

Протокол допросов Ганса Франка в Нюрнберге 1, 6, 7, 10 и 13 сентября, а также 3 и 8 октября 1945 года (допрашивал полковник Томас Хинкель) // www.library2.lawschool.cornell.edu/donovan/show.asp?query=Hans+Frank.

485

T. Taylor. Anatomy of the Nuremberg Trials. Р. 132, 165.

486

T. Taylor. Anatomy of the Nuremberg Trials. Р. 143; A. Tusa and J. Tusa. Nuremberg Trial. Р. 109–110.

487

Trial of the Major War Criminals, 1:1 (Members and alternate members of the Tribunal).

488

Francis Biddle. In Brief Authority. Doubleday, 1962; Praeger, 1976. Р. 381.

489

Francis Biddle. In Brief Authority. Doubleday, 1962; Praeger, 1976. Р. 372–373.

490

A. Tusa and J. Tusa. Nuremberg Trial. Р. 111; Guillaume Mouralis. Предисловие // Robert Falco. Juge à Nuremberg. Arbre Bleu, 2012. Р. 13 (примеч. 2), 126–127.

491

Trial of the Major War Criminals, 2:30.

492

Trial of the Major War Criminals, 2:30. Р. 64.

493

T. Taylor. Anatomy of the Nuremberg Trials. Р. 132.

494

Trial of the Major War Criminals, 2:75.

495

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 277.

496

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 277.

497

Illustrated London News, 8 December 1945.

498

Gustave Gilbert. Nuremberg Diary. New York: Farrar, Straus, 1947. Р. 42.

499

Martha Gellhorn. The Paths of Glory // The Face of War. Atlantic Monthly Press, 1994. Р. 203.

500

Trial of the Major War Criminals, 2:97.

501

Trial of the Major War Criminals, 2:97. Р. 98.

502

Trial of the Major War Criminals, 2:97. Р. 99.

503

Trial of the Major War Criminals, 2:97. Р. 120.

504

Rudyard Kipling. The Old Issue // Collected Poems of Rudyard Kipling. Wordsworth Poetry Library, 1994. Р. 307–309.

505

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 277.

506

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 276.

507

В базе данных.

508

Hersch Lauterpacht. Draft Nuremberg Speeches // Cambridge Journal of International and Comparative Law. 2012. Vol. 1, no. 1. P. 48–49.

509

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 276.

510

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 276.

511

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 278.

512

G. Gilbert. Nuremberg Diary. Р. 66; см. также: John J. Michalczyk. Filming the End of the Holocaust: Allied Documentaries, Nuremberg, and the Liberation of the Concentration Camps. Bloomsbury, 2014. Р. 96.

513

Janet Flanner. Letter from Nuremberg // New Yorker, 5 January 1946; Janet Flanner’s World. Р. 46–48.

514

Janet Flanner. Letter from Nuremberg // New Yorker, 17 December 1945; Janet Flanner’s World. Р. 99.

515

Janet Flanner. Letter from Nuremberg // New Yorker, 17 December 1945; Janet Flanner’s World. Р. 98.

516

Сэр Хью Дандас (22 июля 1920 – 10 июля 1995).

517

F. Biddle. In Brief Authority.

518

R. Falco. Juge à Nuremberg.

519

David Low. Low’s Nuremberg Sketchbook No. 3 // Evening Standard, 14 December 1945. Доступно по адресу: www.cartoons.ac.uk/record/LSE1319.

520

Trial of the Major War Criminals, 3:551.

521

A. Tusa and J. Tusa. Nuremberg Trial. Р. 294.

522

Доннедье – Лемкину, 28 декабря 1945 года // American Jewish Historical Society, Lemkin Collection, ящик 1, папка 18.

523

Law Reports of Trials of War Criminals, Selected and Prepared by the UN War Crimes Commission. Vols. 7, 14 // www.loc.gov/rr/frd/Military_Law/lawreportstrialswarcriminals.html.

524

G. Gilbert. Nuremberg Diary. Р. 22.

525

T. Taylor. Anatomy of the Nuremberg Trials. Р. 548.

526

G. Gilbert. Nuremberg Diary. Р. 81–82 (Дневник за 22 декабря 1945).

527

G. Gilbert. Nuremberg Diary. Р. 116 (Дневник за 10 января 1946).

528

Trial of the Major War Criminals, 8:322.

529

Trial of the Major War Criminals, 8:322. Р. 328.

530

Stanistaw Starzyn´ski. Р. 55.

531

V. Grossman. Road. Р. 174.

532

J. Flanner. Letter from Nuremberg. 17 December. 1945. P. 107.

533

Trial of the Major War Criminals, 11:553.

534

Trial of the Major War Criminals, 11:553.. 415.

535

G. Gilbert. Nuremberg Diary. Р. 259.

536

Trial of the Major War Criminals,12:2–3.

537

Trial of the Major War Criminals,12:2–3. Р. 7–8.

538

Trial of the Major War Criminals,12:2–3. Р. 19, 13.

539

Trial of the Major War Criminals,12:2–3. Р. 19, 13.

540

G. Gilbert. Nuremberg Diary. Р. 277.

541

G. Gilbert. Nuremberg Diary. Р. 277.

542

G. Gilbert. Nuremberg Diary. Р. 277–283.

543

Trial of the Major War Criminals, 12:14, 40.

544

Ив Бегбедер, разговор с автором 29 июня 2012 года.

545

Yves Beigbeder. Le procès de Nurembourg: Frank plaide coupable // Réforme, 25 Mai. 1946.

546

Hans Frank. International Penal Policy.

547

R. Falco. Juge à Nuremberg. Р. 42.

548

Christopher Dodd. Letters from Nuremberg: My Father’s Narrative of a Quest for Justice. Broadway Books, 2008. Р. 289.

549

G. Gilbert. Nuremberg Diary. Р. 280.

550

Gabrielle Anderl and Walter Manoschek. Gescheiterte Flucht: Der Jüdische ‘Kladovo-Transport’ auf dem Weg nach Palästina, 1939–42. Verlag für Gesellschaftskritik, 1993. См. также: The Darien Story // The Darien Dilemma. www.dariendilemma.com/eng/story/darienstory/; Dalia Ofer and Hannah Weiner. Dead-End Journey. University Press of America, 1996.

551

Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 293.

552

British Year Book of International Law. 1946. Vol. 23. P. 1–53.

553

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 278.

554

Лаутерпахт – Инке Гельбард, 27 мая 1946 года // Личный архив Эли Лаутерпахта.

555

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 294.

556

Raphael Lemkin’s Thoughts on Nazi Genocide / Ed. Steven Jacobs. Bloch, 2010. Р. 261.

557

G. Reynolds. Cosmopolites Clock the American Femme; Nice, but Too Honest to Be Alluring // Washington Post, 10 March 1946. P. 4.

558

Копии предоставлены Нэнси Стейнсон.

559

Лемкин – Элеоноре Рузвельт, 18 мая 1946 года // American Jewish Archives, Raphael Lemkin Papers, ящик 1, папка 13, лист 5–6.

560

Лемкин – Маккормик, 19 мая 1946 года // American Jewish Archives, Raphael Lemkin Papers, ящик 1, папка 13, лист 7–9.

561

Лемкин – Пинчоту, 20 мая 1946 года // American Jewish Archives, Raphael Lemkin Papers, ящик 1, папка 13, лист 15–16.

562

Лемкин – Дерварду Сэндиферу, 20 мая 1946 года // American Jewish Archives, Raphael Lemkin Papers, ящик 1, папка 13, лист 13–14.

563

Удостоверение, выданное военным министерством 22 мая 1946 года // American Jewish Archives, Raphael Lemkin Papers, ящик 1, папка 12; Peter Balakian. Raphael Lemkin, Cultural Destruction, and the Armenian Genocide // Holocaust and Genocide Studies. 2013. Vol. 27, no. 1. P. 74.

564

Швельб – Лемкину, 24 июня 1946 года // Columbia University, Rare Book and Manuscript Library, Rafael Lemkin Papers.

565

Trial of the Major War Criminals, 15:164.

566

J. Q. Barrett. Raphael Lemkin and «Genocide» at Nuremberg. Р. 48.

567

R. Lemkin. Totally Unofficial. Р. 235.

568

S. Power. Problem from Hell. Р. 50.

569

Columbia University, Rare Book and Manuscript Library, Rafael Lemkin Papers.

570

Columbia University, Rare Book and Manuscript Library, Rafael Lemkin Papers.

571

The significance of the concept of genocide in the trial of war criminals // Thomas Dodd Papers, Box/Folder 387:8580, Thomas J. Dodd Research Center, University of Connecticut.

572

J. Q. Barrett. Raphael Lemkin and «Genocide» at Nuremberg. Р. 47–48.

573

J. Q. Barrett. Raphael Lemkin and «Genocide» at Nuremberg. Р. 48–49.

574

Trial of the Major War Criminals, 17:61.

575

J. Cooper. Raphael Lemkin. Р. 70.

576

R. W. Cooper. Nuremberg Trial. Р. 109.

577

R. W. Cooper. Nuremberg Trial. Р. 110.

578

H. Lauterpacht. Draft Nuremberg Speeches. Р. 68.

579

H. Lauterpacht. Draft Nuremberg Speeches. Р. 87.

580

H. Lauterpacht. Draft Nuremberg Speeches. Р. 74.

581

H. Lauterpacht. Draft Nuremberg Speeches. Р. 76.

582

H. Lauterpacht. Draft Nuremberg Speeches. Р. 110.

583

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 295.

584

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 295.

585

Trial of the Major War Criminals, 18:90, 92–94.

586

Trial of the Major War Criminals, 18:90, 92–94. Р. 112–113.

587

Trial of the Major War Criminals, 18:90, 92–94. Р. 114–128.

588

Columbia University, Rare Book and Manuscript Library, Lemkin Papers.

589

Office of the Registrar 385th Station Hospital APO 124, US army, Abstract Record of Hospitalization of Raphael Lemkin // American Jewish Archives, Lemkin Papers, box 5, folder 7, p. 23.

590

Trial of the Major War Criminals. 17:550–555.

591

Trial of the Major War Criminals. 18:140.

592

Trial of the Major War Criminals. 18:140. Р. 160.

593

Trial of the Major War Criminals. 18:140. Р. 160.

594

Trial of the Major War Criminals. 18:140. Р. 152.

595

Trial of the Major War Criminals.  19:397–432.

596

Trial of the Major War Criminals.  19:397–432. Р. 433–529.

597

Trial of the Major War Criminals.  19:397–432. Р. 530–618; 20:1–14.

598

Trial of the Major War Criminals.   19:397.

599

Trial of the Major War Criminals.   19:397. Р. 406.

600

Trial of the Major War Criminals.   19:397. Р. 433–529.

601

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 295.

602

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 296.

603

Trial of the Major War Criminals. 19:437–457.

604

Trial of the Major War Criminals. 19:437–457. Р. 507.

605

Rebecca West. Greenhouse with Cyclamens I // A Train of Powder. Ivan R. Dee, 1955. Р. 20.

606

Trial of the Major War Criminals. 19:446.

607

M. Housden. Hans Frank. Р. 231.

608

Trial of the Major War Criminals. 19:497.

609

Trial of the Major War Criminals. 19:497. Р. 471–472.

610

Trial of the Major War Criminals. 19:497. Р. 529.

611

Trial of the Major War Criminals. 19:497. Р. 472.

612

Trial of the Major War Criminals. 19:497. Р. 530–535.

613

Trial of the Major War Criminals. 19:497. Р. 550.

614

Trial of the Major War Criminals. 19:497. Р. 562.

615

Trial of the Major War Criminals. 19:497. Р. 570.

616

Trial of the Major War Criminals. 19:497. Р. 570.

617

G. Taffet. Holocaust of the Jews of Zółkiew.

618

G. Taffet. Holocaust of the Jews of Zółkiew. Р. 58.

619

G. Taffet. Holocaust of the Jews of Zółkiew. Р. 8.

620

Columbia University, Rare Book and Manuscript Library, Lemkin Papers.

621

International Law Association. Report of the Forty-First Conference. Cambridge, 1946. Р. xxxvii – xliv.

622

Записка о Р. Лемкине (без даты, подготовленная при участии Лемкина) // Cleveland, American Jewish Archives, MS60, ящик 5, папка 7.

623

Report of the Forty-First Conference. P. 8–13.

624

Report of the Forty-First Conference. P. 25–28.

625

J. Q. Barrett. Raphael Lemkin and «Genocide» at Nuremberg. Р. 51.

626

J. Cooper. Raphael Lemkin. Р. 73.

627

«Genocide» // New York Times, 26 August 1946. P. 17.

628

G. Gilbert. Nuremberg Diary. Р. 417.

629

Trial of the Major War Criminals. 22:229.

630

Trial of the Major War Criminals. 22:229. Р. 271–279.

631

Trial of the Major War Criminals. 22:229. Р. 300.

632

Trial of the Major War Criminals. 22:229. Р. 321.

633

Trial of the Major War Criminals. 22:229. Р. 366–368.

634

Trial of the Major War Criminals. 22:229. Р. 373.

635

Trial of the Major War Criminals. 22:229. Р. 382.

636

Trial of the Major War Criminals. 22:229. Р. 384.

637

Trial of the Major War Criminals. 22:229. Р. 385.

638

Trial of the Major War Criminals. 22:229. Р. 385.

639

Разговор с Шаулем Лемкиным.

640

Швельб – Хамфри, 19 июня 1946 года // New York, United Nations Archives, Predecessor Archives Group, United Nations War Crimes Commission, 1943–1949, PAG3/1.3, box 26; цитируется в: Ana Filipa Vrdoljak. Human Rights and Genocide: The Work of Lauterpacht and Lemkin in Modern International Law // European Journal of International Law. 2010. Vol. 20, no. 4. P. 1184n156.

641

Гастон Ульман (Вальтер Ульман, 5 января 1898 – 5 мая 1949) – журналист, радиоведущий, см. Maximilian Alexander. Das Chamäleon. R. Glöss, 1978.

642

T. Taylor. Anatomy of the Nuremberg Trials. Р. 103.

643

J. Cooper. Raphael Lemkin. Р. 73.

644

Trial of the Major War Criminals. 22:411–523.

645

Trial of the Major War Criminals. Р. 466.

646

Trial of the Major War Criminals. Р. 497.

647

Trial of the Major War Criminals. Р. 498.

648

R. West. Greenhouse with Cyclamens I. Р. 53–54.

649

R. West. Greenhouse with Cyclamens I. Р. 6, 58–59.

650

Trial of the Major War Criminals. 22:541.

651

Lorna Gibb. West’s World. Macmillan, 2013. Р. 178.

652

Trial of the Major War Criminals. 22:542–44.

653

Trial of the Major War Criminals. 22:542–44.

654

Trial of the Major War Criminals. Р. 574, 584.

655

Trial of the Major War Criminals. Р. 588–589.

656

R. West. Greenhouse with Cyclamens I. Р. 59.

657

J. Cooper. Raphael Lemkin. Р. 272.

658

David Irving. Nuremberg: The Last Battle. Focal Point, 1996. Р. 380 (цитируются Notes on Judgement – Meetings of Tribunal: Final Vote on Individuals, 10 September 1946 // University of Syracuse, George Arents Research Library, Francis Biddle Collection, box 14).

659

G. Gilbert. Nuremberg Diary. Р. 432.

660

E. Lauterpacht. Life of Hersch Lauterpacht. Р. 297.

661

Письмо Лемкина Энн О’Хара Маккормик от 19 мая 1946 года // American Jewish Archives, Lemkin Papers, ящик 1, папка 13.

662

William Schabas. Raphael Lemkin, Genocide, and Crimes Against Humanity // Agnieszka Bienczyk Missala and Slawomir Debski. Hero of Humankind. Р. 233.

663

Pope Asks Mercy for Nazi, Intercedes for Hans Frank // New York Times, 6 October 1946.

664

Трумен – Лоуренсу, 12 октября 1946 года // Семейный альбом Лоуренсов, в базе данных.

665

Семейный альбом Лоуренсов.

666

Kingsbury Smith. The Execution of Nazi War Criminals // International News Service, 16 October 1946.

667

J. Cooper. Raphael Lemkin. Р. 301.

668

Резолюция Генеральной ассамблеи ООН № 95 («Подтверждение принципов международного права, признанных Статутом Нюрнбергского трибунала»), принятая на 55-м пленарном заседании 11 декабря 1946 года.

669

Резолюция Генеральной ассамблеи ООН № 96 («Преступление геноцида»), принятая на 55-м пленарном заседании 11 декабря 1946 года.

670

Конвенция о предупреждении преступления геноцида и наказании за него, принятая Генеральной ассамблеей ООН 9 декабря 1948 года, вступила в силу 12 января 1951 года.

671

Конвенция о защите прав человека и основных свобод, 4 ноября 1950 года // 213 United Nations Treaty Series 221.

672

Римский статут Международного уголовного суда, 17 июля 1998 года // 2187 United Nations Treaty Series 90.

673

Обвинение против Жана-Поля Акайесу, дело № ICTR964T, решение судебной палаты 2 сентября 1998 года.

674

R v. Bow Street Metropolitan Stipendiary Magistrate, Ex Parte Pinochet Ugarte (No. 3) [1999] 2 All ER 97.

675

Обвинение против Слободана Милошевича и др. Дело № IT9937, обвинительный акт (ICTY, 22 мая 1999 года).

676

Обвинение против Слободана Милошевича, дело № IT0151I, обвинительный акт (ICTY, 22 ноября 2001 года).

677

Соединенные Штаты против Джона Калимона, 29 марта 2007 года.

678

Дело о применении Конвенции по предотвращению и наказанию преступления геноцида (Босния и Герцеговина против Сербии и Черногории), приговор, ICJ Reports. 2007. Paras. 413–415, 471(5).

679

Обвинение против Омара Хассана Ахмада аль-Башира ICC02/0501/09, второй ордер на арест (Досудебное совещание, I, 12 июля 2010 года).

680

Обвинение против Чарльза Гэнки Тэйлора, SCSL0301T (Судебная палата II, 18 мая 2012 года).

681

Обвинение против Чарльза Гэнки Тэйлора, CSL0301T, приговор (Судебная палата II, 30 мая 2012 года). С. 40.

682

Professor Sean Murphy. First Report of the Special Rapporteur on Crimes Against Humanity. 2015. 17 February. UN International Law Commission, A/CN.4/680; также Crimes Against Humanity Initiative, Whitney R. Harris World Law Institute, Washington University in St Louis School of Law // www.law.wustl.edu/harris/crimesagainsthumanity.

683

David Luban. Arendt on the Crime of Crimes // Ratio Juris. 2015. Готовится к выходу. ssrn.com/abstract=2588537.

684

Elissa Helms. «Bosnian Girl»: Nationalism and Innocence Through Images of Women // Retracing Images: Visual Culture After Yugoslavia / Ed. Daniel Šuber and Slobodan Karamanic. Brill, 2012. Р. 198.

685

Christian Axboe Nielsen. Surmounting the Myopic Focus on Genocide: The Case of the War in Bosnia and Herzegovina // Journal of Genocide Research. 2013. Vol. 15, no. 1. P. 21–39.

686

Timothy Snyder. Bloodlands: Europe Between Hitler and Stalin. Basic Books, 2010. Р. 405, 412–413.

687

Turks and Armenians in Shadow of Genocide // Financial Times, 24 April 2015.

688

Louis Gumplowicz. La lutte des races. Guillaumin, 1893. Р. 360.

689

Our bloody nature // Edward O. Wilson. The Social Conquest of Earth. Liveright, 2012. Р. 62.

690

Требование о доставлении д-ра Густава Вехтера в суд по обвинению в военном преступлении от 28 сентября 1946 года: «Данное лицо несет ответственность за массовые убийства (расстрелы и казни). Под его управлением в качестве губернатора дистрикта Галиция более 100 тысяч граждан Польши лишились жизни». Вехтер был внесен в список военных преступников (UN CROWCASS list, file no. 78416, 449, File Bd. 176, в Институте национальной памяти (Варшава) доступно в USHMM, RG15.155M (Протоколы следствия и документы Главной комиссии по расследованию нацистских преступлений в Польше, дело д-ра ОТТО ВЕХТЕРА Густава, гауляйтера дистрикта Краков, на тот момент дистрикта Галиция, обвиняемого в отдаче приказов о массовых казнях и акциях против еврейского народа)).

691

См.: Diana Błońska. O Muzeum Narodowym w Krakowie w czasie drugiej wojny światowej // 28 Klio. Czasopismo poświęcone dziejom Polski i powszechnym. 2014. Р. 85, 119, примеч. 82: «Музей понес значительные и невосполнимые потери по вине жены губернатора Краковского дистрикта фрау Вехтер, родом из Вены, 35 лет, волосы темно-каштановые. Она ограбила все отделы музея с целью украсить дворец “Под Баранами”, служивший штаб-квартирой губернатора, отобрав наиболее редкие картины и самые красивые предметы антикварной мебели, военные коллекции и т. д., несмотря на то что директор музея отговаривал ее использовать для этой цели шедевры. Среди недостающих экспонатов значатся такие картины, как Брейгель “Битва Масленицы и Поста”, Юлиан Фалат “Сватовство охотника” и другие; многие были возвращены в чрезвычайно поврежденном состоянии». Цитируется по: Архив Краковского государственного музея, офис Феликса Коперы, письмо в отдел личных дел Краковской городской администрации. 25 марта 1946 года. «Мне неизвестно, включена ли в список военных преступников Лора Вехтер, жена краковского губернатора, проживавшая во дворце Потоцких, известном как “Под Баранами”. Она нанесла нам большой урон, забрав для украшения резиденции предметы искусства, в том числе шедевры Юлиана Фалата и чрезвычайно ценную картину Брейгеля “Битва Масленицы и Поста” – эта картина, а также произведение Фалата утрачены. Я сообщил ее имя местному суду, который требовал от меня информацию о разграблении музея, и, не будучи уверен, внесено ли имя фрау Вехтер в список, настоящим я сообщаю о ее деятельности, нанесшей ущерб музею». Цит. по: Письмо польской военной миссии по расследованию военных преступлений Германии в Бад-Зальцуфлен от 9 декабря 1946 года // Там же. С. 407–446.

692

J. Wittlin. City of Lions. P. 11–12.

693

Jan Kot. Chestnut Roulette. Mazo, 2008. P. 85.

Content

Филипп Сэндс
Восточно-западная улица. Происхождение терминов ГЕНОЦИД и ПРЕСТУПЛЕНИЕ ПРОТИВ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА

К читателю

Главные действующие лица

Пролог. Приглашение

I. Леон

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

II. Лаутерпахт

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

III. Мисс Тилни из Нориджа

49

50

51

52

53

54

55

56

IV. Лемкин

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

V. Мужчина в галстуке-бабочке

81

82

83

84

85

86

VI. Франк

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

VII. Дитя, которое остается само по себе

111

112

113

114

VIII. Нюрнберг

115

116

117

118

119

120

121

122

123

124

125

126

127

128

129

130

IX. Девочка, которая предпочла не помнить

131

132

133

134

X. Приговор

135

136

137

138

139

140

141

142

143

144

145

146

147

148

149

150

151

152

153

154

155

156

157

158

Эпилог. В лесу

Благодарности

Источники

Карты

Примечания