Денис Миллер.

Держи на Запад!

Часть 1

Осень 1865 года

1

Когда из салуна вышли двое и неспешно направились в сторону речки, я на них сперва особого внимания не обратил – мало ли, может, проветриться захотелось. В салуне небось душновато. Но вот когда один из них, проходя мимо нашего дома, мазнул по мне деланно-безразличным взглядом, я насторожился; сразу почему-то вспомнилось, что револьвер и карабин сейчас не со мной, а в комнате.

Впрочем, я тоже вида не подал и даже позу не сменил, сидел как сидел в кресле на веранде, закинув ноги на табурет, под одной рукой на полу чайник и кружка, под другой – стопка журналов «Сайентифик американ». Такой вот послеполуденный отдых фавна.

Улица наша, Пото-авеню, пока невелика; на ней всего несколько домов и пешие прохожие бывают редко. Те, кто собирался в дальнюю дорогу до Техаса или Нью-Мексико, проходили и проезжали обычно сразу после рассвета, а те, кто собирался да пока не собрался, гуляли обычно от луга, где накапливались фургоны, до салуна и обратно. Жителям же Форт-Смита наши выселки были мало интересны и появлялись они здесь исключительно по делам, а для прогулок и пикников у них был берег реки Арканзас и остров прямо напротив пристаней.

Парни догуляли до конца улицы, туда, где дорога переходила в брод через речку Пото, полюбовались на наведенную рядом паромную переправу, а сами то и дело посматривали назад, на наш дом и подходы к нему. И вот с чего бы это такой к нам интерес? Грабить у нас особо и нечего, мы не банк, а личные счеты сводить – с кем? Я им вроде не интересен, смотрели они на меня как на мебель, а больше никого в доме не было. Был еще Джейк, но он как раз сейчас наверняка точил лясы с салунщиком. Зачем далеко ходить, могли бы разобраться с ним прямо в салуне. Значит, и Джейк им не нужен? Кроме того, в штатном расписании нашего отделения «Вестерн-Континентал» числились еще Норман Ирвинг и Фокс Льюис, но они сейчас были где-то в районе Форт-Гибсона.

Оценив подступы к нашему дому с запада, парни неспешно пошли по улице обратно. У салуна даже шаг не замедлили, пошли дальше, но поодаль остановились, развернулись друг к другу лицом и вроде как увлеклись разговором, а сами в мою сторону так и поглядывают: оценивают, значит, подступы еще и с востока. Ну-ну…

Рассмотрев все, что их интересовало, парни не торопясь направились в город, а я, расслабившись, потянулся за чайником: сейчас нападать не будут, можно отдыхать дальше.

Городок наш Форт-Смит – второй по величине в Арканзасе после Литл-Рока, из чего, глянув с моей веранды, вы сразу можете заключить, что крупными городами земля арканзасская не славится. Прямо перед моими глазами, почти строго на севере за пустырем, где наш сосед Макферсон собирался развести фруктовый сад, виднелось городское кладбище, а за кладбищем – невысокие стены форта, над которыми торчал флагшток с звездно-полосатым флагом. Справа от него по берегу реки Арканзас растянулся сам городок, распланированный на безупречно-геометрические кварталы. Как они впоследствии, при расширении города, собираются вписывать в эту ровную сетку нашу кривоватую Пото-авеню – я даже не представляю, но как-то собираются же, иначе бы не обзывали отрезок дороги до границы штата так помпезно.

Река Арканзас около Форт-Смита немного более поздних времен. Дом телеграфистов находится где-то там внизу карты, где заканчивается пунктир границы с Индейской территорией

Большой кусок земли по северной стороне Пото-авеню от самой речки Пото облюбовал для себя Джейми Макферсон. Он собирался поставить там дом, магазин, да еще и садик завести с яблонями и персиками, но пока только начинал строиться. Чисто теоретически наша контора могла распоряжаться таким же куском земли по южной стороне Пото-авеню, но нам столько земли было не нужно, мы большое хозяйство заводить не собирались. В планах была постройка сарая для хранения всякого рода телеграфного оборудования, это событие нам обещали не раньше, чем через месяц.

Наш участок и участок Макферсона от всей прочей Пото-авеню отделяла перекинутая над улицей растяжка. Растяжка за лето порядком выгорела на солнце, но с моего места отлично читалась: «Вы вступаете в штат Арканзас», а ниже надпись буквами поменьше, ради которой растяжка и городилась: «Промочить горло можно здесь» и стрелка налево. С обратной стороны на растяжке, как я помню, значилось: «Вы покидаете штат Арканзас» и «Не упустите последний шанс промочить горло», и снова стрелка в сторону салуна «Первый и последний шанс».

Именно поэтому около моего кресла стоит чайник, хотя вся улица в курсе, что не чай я там пью. Правда, желающих домотаться, почему мой чай так обильно пенится, когда я его наливаю в кружку, на нашей улице нет, но факт остается фактом: я нарушаю закон, распивая на Индейской территории спиртные напитки. Потому что да, вы правильно поняли: наш дом и хозяйство Макферсона формально никакого отношения ни к штату Арканзасу, ни к городу Форт-Смиту, ни к Пото-авеню не имеют. Мы сами по себе.

Над моей головой над входом в дом висит вывеска, извещающая о том, что здесь располагается офис «Вестерн-Континентал», известной по всему Западу телеграфной компании. Да, на Индейской территории теперь тоже есть телеграф! Длина телеграфной линии Индейских территорий чуть больше десяти метров – от столба на северо-восточном углу нашего участка (того самого, на котором закреплен один конец растяжки) до телеграфного аппарата, установленного в доме. Кроме того, мы отвечаем еще и за линию, проведенную от телеграфного пункта города Форт-Смита до этого столба, но это тоже не бог весть какое расстояние.

Первой нашей трассой по Индейским территориям должен был стать маршрут от Форт-Смита до Техаса по почтовой дороге. Длина этой трассы невелика – каких-то сто девяносто с небольшим миль, это расстояние до войны почтовая карета преодолевала за тридцать шесть часов. Мы сделали проект трассы еще в июне, но наши эскизы и расчеты, а заодно и все приготовленные к работе провода, изоляторы и прочее оборудование уже который месяц пылятся без дела. Сначала вожди чокто, которые всеми руками были «за», попросили малость повременить, пока индейцы вернутся по домам с войны; работу по обустройству телеграфа вожди собирались включить в работы по благоустройству дорог, на которых согласно принятому до Гражданской войны закону каждый мужчина (за исключением фермеров, учителей и школьников) должен был отработать несколько дней в году. «Вестерн Континентал» предложила: пусть воины спокойно сидят по домам и празднуют возвращение в семейном кругу, а мы просто наймем в Форт-Смите негров, которых тут хватает, и сделаем все сами. Нам, если честно, такой вариант был более выгоден, чем вариант с индейцами, потому что орава негров, во-первых, лучше управляется, во-вторых, лучше работает, а в-третьих, не будет чехарды с рабочими, которые приходят поработать на три дня, а будет нормальная рабочая обстановка. За два месяца с неграми управимся, а с индейцами не меньше полугода промаемся.

Но эти индейцы… индейцы все поняли совсем не так. То есть, вожди, вероятно, поняли все правильно, но вот простой народ решил, что не иначе как белые собираются всех освобожденных негров Юга переселить на Индейские территории – и, кстати, среди белых такие разговоры были: а действительно, чего это всякие черномазые будут пейзаж портить? Пусть выметаются: хотят, в Африку, а хотят – на Запад. Сделаем им там территорию вроде Индейской, и пусть себе живут отдельно от белых. Понятно, что индейцам такая перспектива не нравилась. Их и без того начали уплотнять, переселяя на Индейскую территорию тех индейцев, что ранее переселились в Канзас и Техас, да еще, в перспективе, и диких индейцев с западных земель тоже предполагалось переселять сюда же.

Однако «Вестерн Континентал» никого переселять не собиралась.

Тем не менее, на Индейских территориях умы пришли в смятение и началась заварушка. Довольно серьезная, надо сказать, потому что доходило до нападений на форты.

Только начало утихать, и в «Вестерн Континентал», что поделать, согласились на рабочих-индейцев, как новая напасть; в газетах об этом прознали и задали резонный вопрос: как может уважающая себя телеграфная компания пользоваться рабским трудом? За что воевали, спрашивается?

Дело в том, что формально Индейские территории к США не относятся, и освобождение всех рабов на Юге было не про них писано: все эти чокто, чикасо и чероки продолжают владеть своими неграми, как и до войны. И если по индейским законам индеец, владеющий хотя бы двумя рабами, на дорожные работы должен был приводить одного, то тут возникает вопрос об использовании рабского труда. И, одновременно, у негровладеющих индейцев возникает встречный вопрос: привести негра я обязан, а работать ему запрещено? Это что же, я буду вкалывать, а раб на пригорочке курить? Тут тоже умы пришли в смятение, но слава богу, хоть на форты не нападали.

Тогда в «Вестерн Континентал» придумали компромисс: нанимаем в Арканзасе ирландцев. Они, конечно, мало чем от негров отличаются, но по крайней мере вроде как белые и не рабы. Вожди чокто над этим вариантом глубоко задумались. Вариант всем был хорош, если б не широко известная склонность ирландцев к выпивке. Ох, развернется контрабанда самогона… Но, кажется, ничего лучше не придумать.

Пока длилась эта тягомотина с трассой Форт-Смит – Техас, начальство решило, что нечего нам без дела сидеть и ждать у моря погоды, а потому неплохо бы поработать. Меня и Джейка оставили на хозяйстве, с тем, чтобы, как только вопрос с рабочими утрясется, сразу и приступать к прокладке линии, а Норман прихватил с собой Фокса и отправился готовить проект трассы к Форт-Гибсону. Вот они уже скоро вернутся, а я все еще посиживаю и жду, когда наконец чокто согласятся с предложением об ирландцах. Хорошо еще, Норман навыписывал технических журналов за три последние года, есть что почитать и есть о чем размыслить.

Отделение «Вестерн Континентал» на Индейской территории, как я говорил, невелико, всего четыре человека.

Наш начальник – инженер Норман Ирвинг. Он в войну был лейтенантом в Корпусе Связи Союза: обеспечивал бесперебойную телеграфную связь в войсках северян, но куда чаще проникал к линиям южан, чтобы перехватить их переговоры. По его виду и не подумаешь, что он такой отчаянный разведчик: почти постоянно кажется, что он не очень уверен в себе. Однако когда надо – действовать решительно он умеет.

Наш младший монтер Фокс Льюис, напротив, воевал за Юг. Сам-то он уверяет, что был не более чем конным курьером, но вот я, посмотрев, как он стреляет, почему-то не очень ему верю: с такими-то талантами – и просто с депешами на лошадке кататься? Но выглядит Фокс совершенным молокососом, так что поверить в его слова можно с легкостью.

Другой монтер, Джейк Шерман, происходит из приличной филадельфийской квакерской семьи, пацифист, трезвенник и все такое. В войне участие принимал в качестве санитара, несколько месяцев провел в плену у южан в лагере Кахаба. Только когда пообщаешься с ним подольше, обнаруживаешь, что и квакер из Джейка хреновый, и пацифист своеобразный… правда, чтобы он пил что-то крепче пива – я не замечал.

Четвертый работник нашего отделения – это я, но обо мне вообще разговор особый, и лучше я расскажу о себе как-нибудь в другой раз.

А еще есть Дуглас Маклауд, который в «Вестерн Континентал» не работает, но постоянно у нас последнее время околачивается, если, конечно, не занят делами. Норман уверяет, что Маклауд – индейский агент, но наглядевшись на индейских агентов во время переговоров насчет рабочих, я в это тоже почему-то слабо верю. Хотя по-индейски он разговаривает бойко, этого отрицать нельзя. Но здешние агенты не сочиняют статей для английских журналов и бульварных книжек тоже на досуге не пишут.

Вот прямо сейчас он идет от города: выглядит так, будто только что выпрыгнул из журнала мод, шляпа, галстук, запонки – все безукоризненно, и только на башмаки осела рыжая пыль; что поделать, асфальт в Арканзасе еще долго укладывать не будут.

Я помахал ему издали рукой, подождал, пока он взойдет на веранду, и спросил:

— Ты около кузни с двумя парнями разминулся. Они тебе не знакомы?

Дуглас качнул головой: нет. Он сходил в дом за стулом и стаканом, налил «чая» и сел, далеко вытянув ноги.

— А что, они меня спрашивали? — поинтересовался он, сделав первый глоток пива.

— Не спрашивали. Но прогуливались здесь по улице для того, чтобы внимательнее рассмотреть наш дом. Вот я и думаю: по чью они душу?

— Если и по мою, то в лицо они меня не знают, — ответил Дуглас. — Глянули, как на незнакомого.

— Что-нибудь можешь сказать?

— Деревенщина из Кентукки. Скорее всего, воевали за Союз. Оружие… — он на секунду помедлил, оценивая, — …готовы стрелять в любую секунду.

— В городе, на глазах у армейских? — усомнился я.

— Не на глазах, — поразмыслив, ответил Дуглас. — Но где-нибудь в укромном закоулке – пожалуй.

— Бандиты, — подвел я итог.

— Похоже на то, — согласился Дуглас.

— Денег тут у нас заметных нет, — сказал я скорее вопросительно, чем утверждающе.

— Деньги есть в салуне, — проговорил Дуглас.

— Но смотрели они не на салун, а на наш дом.

— Возможно, им нужен именно дом, — сказал Дуглас. — Но пока никак не пойму для чего. А вот если им нужны люди, в этом доме проживающие… — он посмотрел на меня изучающе, как будто подозревал в чем-то.

— Вряд ли я, — открестился я от подозрений. — На меня они тоже без интереса смотрели.

— Джейк? Мистер Ирвинг? Фокс?

— Джейка они могли видеть в салуне, скорее всего.

Дуглас посмотрел на салун, потом отставил стакан в сторону. Пару минут спустя он вернулся из салуна с Джейком. При Джейке был галлонный бидон с очередной порцией «чая». Он поставил бидон на пол около нас, а сам тоже вынес стул и кружку.

Парней, которые заходили недавно в салун, Джейк увидел мельком и внимания на них сначала не обратил: они расспросов не вели, помалкивали. Джейк и подумал было, что это ребята пришли перехватить рюмку-другую с луга, где формировался очередной караван через Индейскую территорию. Правда, ему не понравилось, что они, пока свою порцию пили, через окно на наш дом пялились, поэтому, когда они из салуна вышли, тоже через окно за ними понаблюдал, и их маневры вокруг нашего дома ему показались подозрительными. Тогда он подозвал мальчишку, сына салунщика, и попросил проследить, где эти парни живут, и осторожно разузнать, кто такие. Мальчишка унесся через пустырь и кладбище к кузне вдогонку за парнями.

— Проследить – это ты хорошо додумался, — сказал Дуглас. — Ну что ж, подождем разведчика.

Следующие полчаса мы тихо-мирно пили пиво, изредка переговариваясь разве что о погоде. Дуглас полистал было журнал, но его гуманитарному уму наука и техника были неинтересны, поэтому журнал он отложил.

— В Кентукки у нас мистер Ирвинг воевал, а Фокс оттуда родом, — проговорил он задумчиво.

— Ты тоже в Кентукки родился, — отозвался Джейк. — И что? Может быть, Кентукки вовсе и ни при чем, а причем то, что у Фокса какие-нибудь враги в Арканзасе завелись, или у мистера Ирвинга в Теннесси.

— Думаю, эти парни – братья или близкие родственники, — продолжал размышлять Дуглас.

— Вроде не похожи, — усомнился Джейк.

— Голоса похожи, — объяснил Дуглас. — Когда шли мимо меня и разговаривали, можно было перепутать, кто о чем говорит.

— О чем хоть говорили? — спросил я.

— В той столовой, где обедали вчера, плохо кормят и надо бы поискать другую.

— Да, негусто.

Мы помолчали.

— Почта едет, — сказал Дуглас, глядя в начало улицы.

В самом деле, там появился всадник – молодой индеец на пегой лошади. И индейца, и лошадь мы хорошо знали, ибо последнюю пару месяцев они проезжали у нас перед домом раза два в неделю, а порой и чаще, причем иногда у нашего дома останавливались. После войны еще не наладилось почтовое сообщение, регулярные рейсы Сент-Луис – Форт-Смит – Техас планировали начать не раньше зимы, а пока почта шла в Техас окольными путями и оказиями. Однако на Индейскую территорию тоже какая-то корреспонденция шла, поэтому ту часть писем, что предназначалась для земель чокто и чикасо, раз в неделю забирал на форт-смитской почте парень из Скаливилля. Если в тот момент на почте оказывались письма для нас или Макферсона, парень захватывал и их, потому что формально наш с Макферсонами огрызок Пото-авеню именовался поселок «Риверсайд, Индейская Территория». Правда, обычно забирали нашу почту мы сами, потому что чаще бывали в городе.

— Добрый день, — сказал нам индеец по-английски, притормозив около нас.

— Халито, — сказали мы.

Джейк встал и забрал у парня конверт.

— Посидишь с нами? — приветливо предложил он.

Парень глянул на чайник и на бидон и отказался. Впрочем, он обычно перехватывал глоток-другой виски где-то в городе, пока поджидал почтовую карету из Сент-Луиса.

Потом индеец пересек улицу и поздоровался с вышедшей из дома миссис Макферсон – уже не первой молодости худощавой метиской. Миссис Макферсон передала ему конверт и тряпочную сумку, набитую битком, и «почтовый индеец» отбыл за порядком обмелевшую речку Пото.

Джейк, посмотрев на имя на большом конверте, вручил письмо мне. Это был ответ из Патентной комиссии.

— Ну что, — сказал я Джейку. — Можем продавать вентилятор.

Летом, в жуткую жару, я задумался: почему это я нигде не вижу вентиляторов? Нет, в какой-нибудь разоренной войной арканзасской глуши оно вроде бы и понятно, но вентиляторов не было и в сравнительно благополучном Новом Орлеане. Что, неужели еще не изобрели? Порасспросил Нормана и Джейка. Норман что-то такое вроде видел, но не был в том уверен, а когда я нарисовал, что имею в виду, сказал, что видел совсем не такое. Тогда я сел и нарисовал эскиз, а потом с помощью Джейка сделал вертушку: ничего особенного, три лопасти из листового железа и деревянный подшипник. Посидели, покрутили, пришли к выводу, что да – ветерок будет, и задумались о приводе. Конечно, проще всего присобачить к вертушке электромоторчик, а провода воткнуть в розетку. И я, возможно, этот самый моторчик собрал бы и присобачил, да вот только электророзеток в Форт-Смите нету. И как я понимаю, не только в Форт-Смите. Электрический ток сейчас можно найти только в телеграфных проводах, и сколько там того тока? А городить целый генератор ради запитки одного вентилятора… э, ребята, давайте-ка поищем более простой путь. В конце концов, на электричестве свет клином не сошелся.

Прикинули так и этак, и в результате подвешенный на потолке вентилятор у нас раскручивала медленно опускающаяся гиря. Конструкция получилась довольно громоздкой на мой взгляд, но Джейк восхитился и начал прикидывать, почем наш вентилятор лучше продавать, если, конечно, мы изобрели его именно для продажи, а не просто для того, чтобы на него любоваться. Разумеется, мы сами даже мелкосерийное производство вентиляторов не осилили бы, но в Форт-Смите есть мастера и мастерские, и мы могли бы продать патент на изобретение кому-то из этих мастеров. Вот прямо с этого момента, когда у меня в руках оказался конверт из Патентного бюро, можно было потенциальных покупателей на презентацию новейшего образца бытовой техники и приглашать.

— Завтра и займусь, — кивнул Джейк, — если, разумеется, ничего такого особенного не случится, — он посмотрел в сторону пустыря: — Вон Шейн уже возвращается.

В самом деле, малолетний сын салунщика уже вприпрыжку пересекал пустырь, направляясь к нам. Парней он не упустил, проследил до самого дома, где они остановились, и порасспросил знакомых. Фамилия приезжих Такманы, они не братья, а кузены, прибыли вчера вроде бы со стороны Литл-Рока и расспрашивали в городе о команде телеграфистов, в мае этого года прибывшей в Форт-Смит. То есть о нас.

Джейк наградил разведчика монеткой, а я прошел в комнату, которая у нас считалась операционным залом, и вызвал форт-смитского телеграфиста, чтобы задать ему вопрос: а не заглядывали ли в их контору двое парней, которые интересуются нашей командой? И узнал: да, заглядывали. Ни о ком конкретно не спрашивали, но фамилиями нашими поинтересовались. А узнав фамилии, спросили, где нас можно найти. Без конкретного упоминания кого-либо по имени.

— Понятно, — проговорил Дуглас. — Значит, их интересует не дом.

Пока я сидел на ключе, в комнату подтянулись Дуглас с Джейком и прислушались к тому, что я проговаривал вслух.

— Вот что за пакостные люди! — в сердцах сказал Джейк. — Нет бы, как приличным людям зайти, спросить, кто им нужен… так нет же! А мы тут головы ломай!

— Ну так бандиты же, — сказал я, вставая. — Чего ты от них хочешь? А когда наши ребята вернутся?

— Уже на этой неделе могут, — ответил Дуглас.

— Да как бы вообще не сегодня, — добавил Джейк.

2

Хотя на улице было не очень жарко, вентилятор наш работал, а господа Шиллер, Джонс и Квинта созерцали, как лопасти разгоняют воздух. Мы с Джейком разворачивали перед ними широкие радужные перспективы. Да, конечно, потолочный вентилятор – не самая необходимая вещь в хозяйстве разоренной войной страны. Но в стране с таким жарким климатом – вещь безусловно нужная, и человек, который наладит производство вентиляторов, непременно разбогатеет. Конечно, вещь это дорогая и не каждому по карману, но в салунах и магазинах наверняка оценят, насколько созданный механизмом ветерок станет привлекательным для посетителей.

Господа Шиллер, Джонс и Квинта слушали и на ус мотали. Немец сидел с совершенно непроницаемой мордой, у валлийца работа ума была прямо написана на лице (в уме, похоже, шли уже прикидки, как сэкономить на материалах), а Квинта больше интересовался тем, что у меня лежит на рабочем столе, чем самим вентилятором. Вообще-то Джейк Квинту не звал, тот сам приперся с Шиллером и Джонсом, пронюхав как-то о нашей презентации; был этот мужик типичной темной личностью: вроде как говорил, что поляк, но, похоже, польского языка не знал. Своей мастерской он не имел, мастерил по мелочи всякую упряжь, а больше отирался среди проезжих не то в качестве «купи-продай», не то просто приятного разговора ради.

Вот Квинта и внес первое предложение:

— Если у меня будет десять таких вентиляторов и деньги на проезд до Нового Орлеана… ну и на гостиницу там, то к апрелю я продам сотню. — Подумал и добавил: – Самое меньшее.

— Кто ж тебе деньги-то доверит? — пробормотал еле слышно Джонс.

— Я доверю, — сказал Дуглас. Он сидел за столом, что-то писал, и наша презентация его как будто совсем не касалась. Однако вот прислушивался, получается. — Я Квинту знаю не первый год и думаю, что у него продавать вентиляторы получится лучше, чем у нас всех вместе взятых.

— Если он такой умный, почему такой бедный? — резонно спросил Джонс.

— Женился неудачно, — объяснил Квинта. — Теперь моя бывшая жена – богатая женщина. А я от переживаний ушел на войну и решил геройски погибнуть. Потом успокоился малость и сообразил: ну погибну я – какая с того этой стерве печаль? Ну и война кончилась – надо бы какое-нибудь дело начинать. Отдохнул и хватит.

— Андерсонвиль, — вдруг сказал Джейк.

На него оглянулись.

— Я тебя около Виксбурга видел, — объяснил Джейк. — Когда мы парохода на север ждали, из Андерсонвиля полсотни ребят подвезли. На какой пароход вас погрузили?

— На «Султану», — ответил Квинта. — Только мне в Хелене совсем плохо стало, так что меня сгрузили, чтобы хоть на суше помер. А оно видишь как получилось? Я выжил, а «Султана»-то тю-тю…

— Везучий, — проговорил Джейк. — Мы с Дэном тоже везучие. Тоже с «Султаны». В огне не сгорели, в воде не утонули.

Тут разговор малость отклонился от темы нашей презентации, потому что память о злосчастной «Султане» была еще слишком свежа.

В апреле этого года пароход «Султана», битком набитый в основном освобожденными из южных тюрем военнопленными, взорвался в нескольких милях от Мемфиса, штат Теннесси. В числе этих бывших военнопленных был и Джейк, а меня подобрали на пароход прямо из Миссисипи за несколько часов до катастрофы. При взрыве пароходного котла и обрушении труб и палуб разом погибло человек восемьсот, а потом еще примерно столько же утонуло, спасаясь, или, уже спасшись, погибло от ожогов или переохлаждения. Нам с Джейком повезло, мы выбрались из этой передряги живыми и здоровыми. Тогда и подружились и вместе нанялись в «Вестерн Континентал», а уж «Вестерн Континентал» забросил нас сюда, в Форт-Смит.

Квинта, тяжелобольной и истощенный после Андерсонвиля, который на фоне прочих южных тюрем для военнопленных был страшнее всех, выжить в катастрофе «Султаны» не имел никаких шансов. Так что да, повезло человеку.

— Я, как малость окреп, подумал: а уйду-ка я на Запад, — сказал Квинта. — Но в Форт-Смите притормозил: ну куда я прусь, ни денег, ни здоровья… А на вентиляторах неплохо можно заработать. Хорошая идея, — он снова посмотрел в сторону моего стола. — Вы еще что-то изобретаете?

— Это для телеграфа, — соврал я. — Да и не получится ничего путного, — добавил я самокритично. — Во всяком случае, в ближайшей перспективе.

— Ага, фигню какую-то изобретает, — неодобрительно отозвался о моем творчестве Джейк. — Пусть лучше морозильник изобретет, а то только сказки рассказывать мастер.

— Морозильник? — заинтересовался Квинта.

— Ну да, — объяснил Джейк. — Вы на его последней лекции, об электрическом доме, не были? Ох, он там понарассказывал… Вот например, если надо что на льду держать, то на кухне будет не обычный рефрижератор, а электрический, который не надо льдом наполнять, он сам себе лед замораживает.

— Так ведь машины для изготовления льда уже существуют, — сказал Квинта.

— Они большие, — возразил Джейк.

Оптимизм Квинты сделал свое дело: Шиллер и Джонс решили заняться изготовлением вентилятора.

Мы проводили господ предпринимателей до тележки, на которой они приехали, причем Дуглас напросился к ним в экипаж, чтобы уехать в город, а потом вернулись к своим делам: я – изобретать электрическую клавиатуру типа QWERTY, а Джейк – вытачивать для нее из кости клавиши. Буквопечатные аппараты на телеграфе уже применялись, но клавиатура для них напоминала рояльную. Лично мне было неудобно. И потом я держал в дальней перспективе переделать аппарат Юза в пристойную электрическую пишущую машинку – уж больно мне от руки писать не нравилось. Скорее всего, где-то в Штатах какие-то неизвестные мне господа сейчас тоже изобретали механическую пишущую машинку – но когда ж они ее изобретут? Точных дат я не помнил. Ладно, попробую изобрести сам. Я, по крайней мере, представляю, как это в принципе должно выглядеть.

— И вот что-то мне фамилия Такман напоминает, — вдруг промолвил Джейк, не отрываясь от костяшек.

— Фамилия как фамилия, — ответил я, монтируя контакты. — Вот если бы фамилия была Мицубиси – тогда да, было бы о чем задуматься.

— А что, есть такая фамилия – Мицубиси? — спросил Джейк.

— Если и есть, то где-нибудь в Японии, — проговорил я.

— Эти ребята – точно не японцы, — сказал Джейк. — Но что это за фамилия – Такман?

Часа через три пришла телеграмма из Форт-Смита. Я подумал было, что поступило какое-то ЦУ из головной конторы (к нам других телеграмм пока не приходило), но в сообщении было только три слова: «Фокс арестован. Маклауд»

«За что?», — отстучал я.

«Убил Такманов»

— Вот они, значит, по чью душу приехали… — сказал Джейк и просветлел лицом: – А точно! Помнишь, как нам в Льюисбурге Фокса подбросили? Его же собирались обвинить в убийстве лейтенанта Такмана!

— В Харрикейн-стейшн, — поправил я. — Помню.

Когда наша «телеграфная команда», состоящая в ту пору из трех человек, чинила линию между Литл-Роком и Дарданеллами, мы повстречали кавалерийский патруль, который только что поймал нескольких малолетних бушвакеров – конфедератских партизан. Ничего особенного парнишкам не грозило, война была кончена, подержали бы в тюрьме недельку да и отпустили по домам, но вот один из них был настолько неосторожен, что при свидетелях убил лейтенанта Такмана – по отзывам патрульных, большую сволочь, но все же… Губить малолетку из-за этой сволочи патруль не хотел, и его отпустили с нами, чтобы мы увезли его поближе к Индейской территории. Ну вот, мы и увезли. А у лейтенанта Такмана оказались родственники.

Несколько минут спустя мы с Джейком уже шагали в город. Навстречу нам, как мы увидели почти сразу же, катил на извозчике Норман. Вид у Нормана был уж очень благодушный, создавалось впечатление, что об аресте Фокса он не в курсе.

— Куда вы так торопитесь? — удивился он, когда мы поравнялись.

— Разворачивайся, — сказал Джейк негру-кучеру и обратился к нашему начальнику: – Фокс влип.

— Во что? — удивился Норман. — Я его на пристани полчаса назад оставил, он должен был подождать, пока наши вещи разгрузят. Что с ним могло случиться?

— Тут на днях вокруг нашего дома два парня вились, кого-то искали. Ну вот он их и пострелял. А подробностей пока не знаем. Маклауд телеграфировал, — доложил я, когда вся наша компания ехала в город.

— Боже ты мой! — только и промолвил Норман.

3

Ближе к пристаням уже чувствовалось нездоровое оживление. Это только сценаристы киновестернов полагают, что на Западе стрельба на городских улицах была обычным явлением. Постреливали, конечно, бывало, но не в центре города и среди бела дня, и вот чтобы разом два покойника – это тоже далеко не каждый день. Во всяком случае, у нас в Форт-Смите.

На нас оглядывались, и очень скоро мы узнали подробности: Норман едва покинул пристань, как туда заявились оба Такмана – не иначе как им кто-то сообщил, что Фокс Льюис только что выгрузился с пришедшего от Форт-Гибсона плота. Были Такманы слегка навеселе и громко говорили о всяких бушвакерах, которые почем зря стреляют в северных офицеров и это им в благословенном Арканзасе сходит с рук. Фокс на них и внимания поначалу не обратил, занятый перегрузкой багажа на нанятую телегу, потом оглянулся на шум («побледнел как смерть», — сообщили очевидцы) и тут же выхватил револьвер. Пах-пах! — никто и глазом не успел моргнуть, как оба Такмана уже лежат совершенно мертвые, а Фокс, оглянувшись, понял, что удрать не удастся: рядом форт, на пристани полно офицеров, да и народ вокруг сильно возбудился свершившимся убийством, помогать бежать никто не будет. И он сдался.

Сейчас он сидел в гарнизонной тюрьме и ему грозил военный суд, об этом нам сообщил Дуглас, которого мы нашли в форту около офицерских казарм.

— Военный суд? — переспросил я. Я ничего не понимал в здешних законах, но мне показалось, что военный суд – это куда серьезнее обычного, гражданского. У меня военное правосудие прочно ассоциировалось с расстрелом.

— Так что, разве не в Ван-Бюрене судить будут? — спросил Джейк.

— Не довезут, — сумрачно ответил Дуглас и кивнул на накапливающуюся во дворе толпу. — На днях около кладбища солдата убили, вы же знаете.

— Так Фокса ж в городе не было! — воскликнул Джейк.

— А все равно: раз бушвакер, так повесить, — ответил Дуглас. — Если в Ван-Бюрен повезут – отобьют у охраны да линчуют. А в гарнизонную тюрьму, конечно, не полезут. Так что судить надо здесь.

К нам подошел озабоченный майор Хоуз, которого мы хорошо знали, потому что он, как и мы, был заинтересован в прокладке телеграфных линий на Индейской территории, и все взаимодействие с армией наша контора осуществляла через него.

— Говорил я, подведет вас этот конокрад, — сказал он, поздоровавшись. — Он, оказывается, офицеров как зайцев стреляет.

— Эти, сегодняшние, разве офицеры были? — спросил я.

— Один – да. Ну, по крайней мере, до апреля.

Дуглас оставил нас с Хоузом и отправился побеседовать с военным начальством. Вернувшись, он сказал:

— Меня назначили адвокатом Фокса и разрешили с ним поговорить, — он перевел взгляд на Джейка. — Тебе поручение: потрись среди народа и узнай об этих Такманах все, что можно узнать.

— Так это же сплетни, — возразил Джейк. — Разве что серьезное так узнаешь?

— Сгодятся и сплетни, раз ничего другого нет, — он перевел взгляд на меня.—  А ты пока забери на пристани ваш багаж, отвези домой и поищи среди вещей Фокса чистую и новую рубашку. Если не найдешь, придется покупать, — он посмотрел на темнеющее вечернее небо, прикидывая, что надо успеть за ночь. — И мыло с полотенцем захвати. Мы же хотим, чтобы Фокс выглядел как приличный мальчик, а не бродяга из зарослей?

— И бритву, — подсказал Норман.

— А что, ему есть что сбривать? — удивился я.

— Переоденься в приличный костюм, захвати мне тоже чистую рубашку и сразу же возвращайся, можешь пригодиться мне здесь, — продолжал давать ЦУ Дуглас. — А вы, мистер Ирвинг, тоже езжайте домой, приведите себя и свой мундир в порядок и попробуйте поспать. Завтра утром вы мне понадобитесь.

О ЧЕМ РАССКАЗАЛ ФОКС ЛЬЮИС ДУГЛАСУ МАКЛАУДУ В ГАРНИЗОННОЙ ТЮРЬМЕ ГОРОДА ФОРТ-СМИТ, ШТАТ АРКАНЗАС

В тех краях, где я родился, долгое время враждовали Такманы с Линделлами. У нас ведь как? Поссорятся два семейства из-за фигни какой-нибудь, да и начинают друг друга подстерегать и отстреливать. Женщин не трогают, а парней могут стрелять и с пятнадцати, и с двенадцати лет – только подвернись случай.

Вот и Линделлы с Такманами поссорились не знаю даже из-за чего и убивали друг друга лет сорок, а может быть, и все пятьдесят. Специально засад обычно не устраивали, а просто если встретятся на узкой дорожке – так сразу и палят друг в друга. Разве что по воскресеньям не стреляли, потому что воскресенье – день Господень, и полагается в церковь ходить, а церковь у нас одна. Вот значит, только в церкви они без перестрелок и обходились: Линделлы справа от прохода сидят, Такманы слева, и все равно за спинами, около входа кто-нибудь из молодых Линделлов и Такманов стоят и присматривают. У нас, говорят, первое время возражали: мол, нехорошо в церкви оружие наготове держать, — а потом как-то привыкли.

Мама моя, когда осиротела, у Линделлов жила: считалась воспитанницей, а на самом деле прислуга. Потом замуж, конечно, за отца вышла, я родился. А когда мне было лет семь, Такманы застрелили предпоследнего Линделла, и остался только Билли Линделл, мальчишка совсем: пятнадцать или около того. Ну и женщины Линделл остались, но женщины не в счет. А Такманов много еще оставалось. Билли Линделл решил уехать в Цинциннати, потому что понятно было, что одному ему против Такманов не сдюжить. Вот он потихоньку собрался, пошел на берег реки Огайо, чтобы на лодку сесть, а там, так получилось, Такманы как раз беглого негра ловили. Негра-то они вроде не поймали, а вот Билли убили, и не осталось больше Линделлов.

Как не стало Линделлов, Такманы вроде как заскучали, потому что до нашей семьи стали слухи доходить, будто они поговаривают, что и я – Линделл. Ну, через восемь месяцев после свадьбы родился, так что не иначе, как моя мать с кем-то из молодых Линделлов внебрачно согрешила. Мама как услыхала, так в ближайшее воскресенье перед церковью как следует их отчитала, что позорят порядочную женщину. Да надо сказать, я в отцовскую породу пошел, и это разве что слепому видно не было, эти-то злосчастные Линделлы были чернявые. Ну и пристыдили Такманов всей общиной; затихли они.

А потом, уже незадолго до войны, в округе дифтерит начался, ну и у нас тоже: я заболел, мама и двое наших маленьких. Я-то выжил, а мама и малыши померли. Отец после этого сильно пить начал, сердце у него и не выдержало. И вот возвращаюсь я домой после похорон, а Джефф Такман у нас дома все углы обшаривает. Я за ружье схватился: уходи, говорю. А он смеется: ты, говорит, малолетка, один с хозяйством не справишься, тебе опекун нужен. Я, говорит, твоим опекуном и буду, Линделл.

А у нас хозяйство, не сказать, чтобы очень богатое было, но лошади хорошие, и Джефф Такман все с завистью на нашего Огонька посматривал; Огонек еще так, в полную силу и не вошел, но для скачек у него все задатки были.

И вот как он сказал: опекуном буду, Линделл, так я и понял – мне теперь не жить. И выстрелил. А он – он не верил, что выстрелю по живому человеку, я ж совсем сопляк был…

Ну и сбежал я в город Сент-Луис, а там как раз в Пони-Релай набирали. Меня брать не хотели, все ж таки работа опасная, я управляющему и рассказал… о Такмане.

А потом вы знаете. Война, а под конец войны я оказался у бушвакеров в Арканзасе. И, значит, в мае решили мы сдаваться. Вернее, отряд наш раскололся: одни решили сдаваться и идти по домам, раз амнистия и все такое, а у других и домов-то не было, решили бушвакерствовать и дальше. Еще и угрожали: Дан, был такой, обзывал дезертирами тех, кто сдаться решил, и говорил, что любого повесит, если, значит, попадется ему такой дезертир в одиночку.

Я-то сдаться тоже задумал, и уж почти и сдался, а там, перед тем, как оружие складывать – смотрю: Дик Такман на меня смотрит. «Ой, — говорит, — какая приятная встреча! Нед Льюис собственной персоной!»

Пришлось стрелять. Ну и, разумеется, тут уж о сдаче и речи быть не могло, но хоть сбежать тогда сумел, повезло. А в этот раз и бежать оказалось некуда.

Конец рассказа Фокса

4

Когда я вернулся с Пото-авеню, уже совсем стемнело. Возбужденная толпа, малость успокоенная уверениями в том, что бушвакера ни в какой Ван-Бюрен не увезут, а будут судить здесь, начала потихоньку рассасываться. Для большей уверенности несколько мужчин из тех, кому больше всех надо (а может, просто заняться нечем) остались следить, а остальные разбрелись по домам, обсуждая по дороге запредельный уровень бандитизма в послевоенном Арканзасе, и как надлежит бороться с убийцами, стреляющими средь бела дня мирных жителей.

Надо сказать, в городе и окрестностях было неспокойно. Убийства каждый день – это, конечно, перебор, в таком небольшом городке, как Форт-Смит, и народу-то не напасешься, чтобы каждый день кого-нибудь убивать, но вот вломиться в одиноко стоящий дом или пограбить кого на темной дороге – этого хватало, и я с трудом уговорил ломового возчика отвезти на ночь глядя с пристани на Пото-авеню имущество компании, а потом ждать, пока я соберу нужные вещи. В обратную дорогу я, помимо револьвера, еще и дробовик прихватил, а возчик, похоже, перехватил солидную порцию в салуне, так что когда около дороги шагов за двести до кузни замаячила какая-то подозрительная тень, возчик жизнерадостно крикнул туда:

— А вот щас пальнем и проверим, бушвакер или нет! Мистер Миллер, стреляйте!

— Мистер Миллер, не стреляйте, — попросили из темноты. — Это мы так, на всякий случай посматриваем, не явится ли банда выручать своего…

— Какая банда? — спросил я, недоумевая. — Вы что, ребята? Это же Фокс, наш монтер.

— Так бушвакер же, — возразили из темноты.

— Ребята, бушвакером он был в войну, — сказал я. — А сейчас единственная банда, с которой он знается – это мы, телеграфисты. А вот те парни, которых он пострелял – они кто? Ходили тут, что-то вынюхивали… вон, в салуне спросите, если не верите. Честные люди так не шляются.

— Ну, ты скажешь, — проворчал кто-то в темноте.

— Я, положим, могу и ошибаться, — согласился я. — Я все-таки недавно в эту страну приехал. Но мистер Ирвинг и Джейк – они что, вчера родились и в людях не разбираются?

— Может, и разбираются, — согласились в темноте. — Но мы все-таки тут погуляем.

— Гуляйте, — пожал я плечами. — Ночь нынче красивая…

Возчик подвез меня до Третьей улицы, а потом свернул направо, а я пошел вперед, к форту. У ворот прямо на пыльной траве сидели несколько человек. Я замедлил шаг, чтобы рассмотреть при неясном свете керосинового фонаря, нет ли там Джейка.

— Мистер Миллер? — окликнули меня от ворот. — Проходите, вас ждут.

Я с сопроводившим меня солдатом пересек опустевший двор. Гарнизонная тюрьма находилась в подвале под казармами. Уж не знаю, со всеми ли ожидающими суда обходились так гуманно, или же это Дуглас выхлопотал для Фокса такое послабление, но содержали нашего Фокса не в общем обезьяннике, отгороженном решеткой, а в отдельной камере. Фокс сидел на нарах; когда я вошел, глянул на меня и снова уставился в стену перед собой. Дуглас устроился за столом: строчил что-то в своем блокноте при свете лампы, досадливо морщась, когда крошилось острие карандаша. На столе лежал нож и ворох карандашных опилок. Стену подпирал провост-сержант; морда у него была равнодушная, он явно ожидал, когда Дуглас закончит все свои дела и покинет камеру. Лежащий на всеобщем обозрении нож сержанта ничуть не беспокоил.

— Ага, — сказал Дуглас, увидев меня. — Очень хорошо. Подожди пару минут, я сейчас допишу.

Я положил сумку на нары и пристроился постоять рядом с провостом. Подождать пришлось и в самом деле несколько минут, потом Дуглас передал мне стопку исписанных страниц:

— Найдешь мистера Делла, думаю, сейчас он уже дома. Вот тут верхняя страница – письмо для него, а остальное надо бы к утру отпечатать. Поможешь там, если что понадобится, а утром принесешь листовки сюда.

Я подался было на выход, но тут в камеру ввалился Джейк: в одной руке большое ведро с водой, в другой – широкий таз.

— О, — сказал Дуглас. — А Дэн уже смену белья доставил. Помоги Фоксу помыться, а мы пойдем, пожалуй, — он убрал нож в карман и встал.

— Я и сам могу помыться, — негромко сказал Фокс.

— Не сомневаюсь, — согласился Дуглас. — Но как бы не пришлось после твоего мытья перемывать шею и уши. Сам был такой в твои годы. Так что пусть Джейк присмотрит, мне спокойнее будет. Утром ты должен быть чист, как ангел.

Джейк молча закатывал рукава рубахи.

— Ничего, — утешил я Фокса. — Вообрази себя миллионером. В богатых банях специальные люди есть – банщики. И помоют, и массаж сделают, и пивка поднесут.

— Пиво запрещено, — равнодушно проронил провост.

— А массаж я тебе потом сделаю, как от виселицы отмажем, — пообещал Фоксу Джейк. — Дэн рассказывал, у них в России в бане массаж розгами делают.

— Какими еще розгами? — возмутился я. — Вениками из веток.

— Ой, большая разница, одним прутом или связкой, голым или с листьями? — возразил Джейк. — Давай, Фокс, раздевайся, пока вода не остыла. Не строй из себя барышню.

И мы покинули камеру, оставив несчастного Фокса на позор и поругание. Уж если Джейк за что-то взялся – так он все сделает как надо.

— Не потеряешься? — насмешливо спросил меня Дуглас.

— Обидеть пытаешься? — хмыкнул я и пошел вперед. Несколько шагов спустя я оглянулся. Дуглас исчез, как будто растворился в чернильной тьме. Ну да, на такие дела он тоже мастер.

Мистера Делла, редактора газеты «Новая Эра», дома не оказалось: он был в редакции. Мне выделили в провожатые малолетнего члена семьи, чтобы я не обходил квартал по улице, а прошел дворами, по короткому маршруту. Ох, лучше бы я пошел в обход, потому что это только днем кажется, что так короче, а ночью то и дело во что-нибудь врубаешься. Мой провожатый знал тут каждую штакетину, он обошелся без потерь, а я разок хорошо вломился в какую-то деревяшку плечом и перед Валентином Деллом предстал слегка помятым.

С Деллом, похоже, Дуглас договорился заранее, потому что редактор, прочитав письмо, кивнул и принялся на работу. Я постоял-посмотрел, как он набирает текст, посматривая в листочки Дугласа, а потом сказал, что если буду нужен, меня можно позвать. Делл кивнул, не отрываясь от дела, и я завалился спать на каких-то пыльных ящиках, вместо простыней подостлав старые газеты.

Думаю, Делл решил, что ему проще самому все сделать, чем вводить в курс работы меня, потому что проснулся я утром от того, что вчерашний юнец, входя, громко стукнул дверью. Он поставил на стол кувшин с кофе и миску с оладьями.

— Поднимайтесь, мистер Миллер, позавтракаем – и пойдем в форт, — бодро сказал Делл. На нем ночной недосып сказался мало, разве что глаза покраснели, а так он был так же бодр и энергичен, как обычно.

— Доброе утро, — пробормотал я. — А не опоздаем?

— Не опоздаем, есть еще время, — ответил мне Делл, а отроку, который сунул нос в только что отпечатанные листки, сказал: – Потом почитаешь, живо принеси воды умыться. Почему тебе всегда напоминать надо?

Юнец подхватил ведро и ненадолго исчез, а я, пока он бегал за водой, вытряхнул пиджак. Вот вроде по пыльным чуланам не шлялся и на ящики газетки подстилал, а все равно, нашлось пыли на небольшое облачко.

Позавтракав, мы с Деллом пошли в форт, неся в руках стопки заказанных Дугласом листовок. Дробовик я оставил в типографии: таскаться с ним по городу мне показалось неуместным.

Линчевательные настроения вроде немного притихли, а может быть, народ еще толком не проснулся и как следует не разогрелся. Все же заметная агрессивность чувствовалась, и, возможно потому, военные власти решили проводить суд не при закрытых дверях, а в присутствии зрителей. Поскольку помещений, которые могли вместить столько народу, в городе не было, залом заседания стал двор форта. Для главных действующих лиц на широкой веранде офицерской казармы поставили столы и стулья, для особо уважаемых зрителей тоже принесли стулья, а остальные пристроились кто как. Нам с мистером Деллом достались сидячие места: мы, может быть, и не были особо уважаемыми, но определенно являлись заметными фигурами в здешнем обществе. Норман сидел рядом с нами, а Джейк сел прямо на землю в проходе между стульями и приготовился слушать, а пока активно участвовал в обсуждении проблемы бушвакерства в Арканзасе и окрестностях.

Суд начался. Председательствовал полковник Миликен, обвинителем стал капитан Картер, а в качестве защитника представили «агента департамента внутренних дел капитана Маклауда». Нет, вы слыхали? Не просто агент, а еще и капитан! И хотя здесь в Штатах порой создается впечатление, что любой может прицепить к своему имени офицерское звание, не отучившись в Вест-Пойнте, все же то, что Дуглас своим званием мало где козыряет, наводило меня на мысль: Дуглас у нас не индейский агент, а какой-нибудь секретный. Фэбээровец под прикрытием. Хотя ФБР, кажется, еще не учредили…

Привели Фокса. Джейк в роли банщика постарался на славу: в такой степени отмытости Фокса я еще не видал. Золотистые волосы слегка распушились, синие глаза засияли ярче – словом, хоть сейчас рисуй с него ангела. На свои девятнадцать с небольшим Фокс не выглядел: никак не больше семнадцати. Дитё.

У него спросили имя.

— Эдвин Фокс Льюис, — ломким голосом ответил подсудимый.

— Здесь в Арканзасе вы известны как Фокс Льюис?

— Да, сэр.

Фокс коротко, без всяких лирических отступлений отвечал на вопросы обвинителя: родился в Кентукки; да, воевал на стороне Конфедерации; да, в мае этого года убил лейтенанта Ричарда Такмана; да, вчера убил Джозефа и Сэмуэла Такманов.

После этого обвинитель сообщил, что есть свидетели всех трех убийств, но поскольку обвиняемый эти деяния не отрицает, нет смысла отнимать у суда лишнее время. На этом он счел свои обязанности выполненными, и к делу приступил Дуглас.

Прежде всего он пригласил в качестве свидетеля Нормана.

Норман под присягой сообщил, что упомянутый Фокс Льюис был нанят в «Вестерн Континентал» в мае этого года для работы с лошадьми, за месяцы работы проявил себя добросовестным и честным работником, с готовностью изучал новые профессиональные навыки и в настоящее время может исполнять обязанности телеграфного оператора и помощника монтера. Летом вместе с мистером Шерманом проделал сложнейший маршрут от переправы Кольбера на Ред-ривер до Форт-Доджа в Канзасе, а поскольку мистера Шермана недалеко от Форт-Доджа ранили, прошел маршрут до Форт-Флетчера самостоятельно.

— Да ну, — сказали из «зала». — Кто подтвердит?

— Я, — сказал Дуглас. — От Доджа до Флетчера он со мной шел.

Зал загудел. Тут было много тертого народа, который хорошо представлял, что такое маршрут по западному Канзасу в последнюю пару лет, когда в тех краях начались волнения среди индейских племен.

— Господа, — воззвал полковник Миликен, стукнув молотком по столу. — Соблюдайте тишину, а то прикажу провост-сержанту очистить зал суда.

— Последние недели, — дополнил Норман, — мы вместе с обвиняемым составляли проект телеграфной линии до Форт-Гибсона и в Форт-Смит вернулись только вчера вечером.

Дуглас спросил, не было ли разногласий между обвиняемым и работниками «Вестерн Континентал» на политической почве, не высказывал ли обвиняемый ненависти в адрес работников фирмы, которые в войну служили на стороне Союза.

— Нет, никогда. И по другим поводам никаких разногласий не было. Льюис – исполнительный и не склонный к пререканиям работник.

— Благодарю вас, — сказал Дуглас. — Теперь, если позволит суд, я бы хотел опросить свидетелей обвинения. Мистер Дэвис был свидетелем двойного убийства на городской пристани…

— Да многие были свидетелями!

— Господа!.. — напомнил полковник Миликен.

Мистер Дэвис был приведен к присяге и рассказал, где находился в момент убийства: стоял в пяти шагах позади обвиняемого (это если смотреть со стороны подходящих от Первой улицы Такманов) и ждал, когда подъедет его экипаж. Поэтому он видел одновременно и Такманов, и обвиняемого, который стоял около наемной повозки и ждал, когда грузчик перенесет вещи с плота. Смотрел обвиняемый в сторону реки, на плот. Того, что сзади подходят будущие жертвы, обвиняемый не видел, признал свидетель. До самого момента, когда один из Такманов не закричал: «Ну, Льюис, тебе конец!».

— То есть, сначала Сэмюэл Такман крикнул: «Льюис, тебе конец!», — уточнил Дуглас, — а только после этого обвиняемый обернулся и увидел Такманов?

— Да, сэр, — подтвердил мистер Дэвис. — У меня еще мысль мелькнула, что сейчас стрельба начнется, и меня пристрелят, как пить дать.

— То есть, сначала обвиняемый услышал угрозу, а только потом выстрелил?

— Да, сэр.

Дуглас поблагодарил этого свидетеля и вызвал следующего.

Сержант Верман был свидетелем того, как в мае этого года обвиняемый застрелил Ричарда Такмана.

— Прежде чем мы перейдем к обстоятельствам смерти Ричарда Такмана, — сказал Дуглас, — мне бы хотелось спросить вас, не слыхали ли вы от Ричарда Такмана до того дня каких-либо слов о присутствующем здесь Фоксе Льюисе или о каких-либо других людях с фамилией Льюис.

— Да, сэр, — ответил сержант. — До того дня, как лейтенанта Такмана убили, он неоднократно заявлял, что будет уничтожать всех Льюисов на свете, потому что у них, Такманов, с Льюисами кровная вражда.

— Всех Льюисов? В том числе и солдат армии Союза?

— Доказательств нет, сэр, если о наших Льюисах, — доложил Верман. — Поэтому утверждать ничего не буду. А что конфедератских Льюисов убивал – да, я это видел.

После этого Дуглас расспросил о том дне, когда Ричарда Такмана убили, установил, что Фокс собирался сдаваться вместе с остальными конфедератами ровно до той секунды, как увидел лейтенанта Такмана, а стрелять начал только потом.

Я видел, как менялось настроение в «зале» суда. Сначала многие были настроены резко против Фокса, и их устраивало только одно решение судьи: повесить. Потом у многих из этих зрителей появились скептические улыбочки: «Как же! Неужели вы в это верите?».

Но когда Дуглас начал задавать вопросы Фоксу, все притихли: уже появилось желание услышать правду о том, что произошло.

— Вы родились в Кентукки?

— Да, сэр.

— Когда вы покинули штат?

— Незадолго до войны, после смерти отца.

— Куда вы переехали?

— Сначала в Сент-Луис, сэр. Там мне повезло наняться курьером в Пони-Релай. А дальше уже куда начальство пошлет.

Те из зрителей, кто раньше Фокса не знал, пожалуй, зауважали подсудимого: молодые парни, в любую погоду доставлявшие почту через огромное пространство между Миссури и Калифорнией, уже были легендой. Люди видели перед собой ангелоподобного юношу, пытались представить, каким он был четыре года назад, а уж потом представить, как этот мальчик скачет через дикие земли, кишащие индейцами, вооруженный лишь легким револьвером, на норовистой, полуобъезженной лошади – сто миль за рейс, лошади меняются каждые десять-пятнадцать миль, а всадник скачет, и на отдых у него есть только те минуты, когда его седло перекидывают с усталой лошади на свежую.

— Где вы были, когда началась война?

— В Техасе, сэр. Нас, курьеров, мобилизовали чуть не в самую первую очередь.

— Понятно. Скажите, а этих Такманов вы, когда жили в Кентукки, знали?

— Да, сэр.

— Ричард Такман уже тогда относился с неприязнью к Льюисам?

— Нет, сэр. Не буду говорить, что он такой уж дружелюбный был, но вот чтоб с ненавистью к нам относиться – этого не было.

— То есть до того дня, когда вы покинули Кентукки, никакой родовой вражды между Такманами и Льюисами не было?

— До самого того дня – никакой вражды, сэр. У Такманов была вражда с Линделлами, но последнего Линделла они убили, когда мне семь лет было.

— И когда вы в мае этого года увидели Ричарда Такмана, это оказалось для вас неожиданностью?

— Да, сэр.

— А почему вы выстрелили?

— Само собой получилось, сэр. Он так на меня смотрел, что я даже не помню, как и выстрелил.

— То есть его взгляд показался вам угрожающим?

— Да, сэр.

— И пока длилось замешательство после выстрела, вы ухитрились сбежать?

— Да, сэр.

— Если бы вы не встретили Ричарда Такмана, вы сдались бы?

— Да, сэр. Кто не хотел сдаваться, те ушли с Даном.

Дуглас старательно создавал образ «хорошего мальчика», и хотя я точно знал, что Фокс на самом деле не такой паинька, даже я проникся. Что уже говорить о людях, которые Фокса как следует не знали! Некоторые женщины прослезились, мужчины, само собой, плакать не собирались, но поглядывали по сторонам: как, этого славного паренька мы собирались повесить? По рукам ходили листовки, которые мистер Делл всю ночь печатал: в них Фокс повествовал о своей сиротской доле и тяжкой трудовой деятельности. Само собой, Фоксу в жизни бы не написать такого трагически прочувствованного текста, это у нас Дуглас специалист бить по самым тонким и нежным местам читателей. С точки зрения двадцать первого века «повествование Фокса» было лютым трэшем, но в середине девятнадцатого века читатель любил поплакать над жизненными переживаниями героев, и чем более толсто эти переживания описывались, тем было лучше.

А что уж говорить о речи, которую Дуглас произнес в защиту Фокса! Я заслушался. Дуглас восславил меткость людей, выросших в Кентукки; раз уж зашла речь о Кентукки, рассказал пару баек про Дэниэла Буна; приплел каким-то образом генерала Гранта и о нем рассказал парочку историй; поведал историю смертельной вражды Такманов и Линделлов, возникшей из-за какой-то пустяковины вроде козы, длившейся десятилетиями – и завершившуюся только с убийством пятнадцатилетнего мальчика…

В общем, когда он свою речь закончил, судья уже преспокойно мог вынести вердикт: «Не виновен – самозащита» – и граждане, которые до заседания суда требовали смертной казни, сейчас заорали «Ура!» и выражали свой восторг иными способами. Фокса подхватили на руки и поволокли в сторону ближайшего кабака.

— Напоят ведь до полусмерти, — меланхолично заметил Норман, глядя вслед. — Парень молодой, меры своей не знает…

— Я прослежу, — пообещал Джейк и поспешил следом.

— Ну вот, — к нам подошел Дуглас. — А вы нервничали… Вы как хотите, а я домой и спать. Устал как собака, — он широко зевнул и помахал стоящему у ворот форта извозчику: – Эй, бой, сюда.

— Я тоже, пожалуй, домой, — решил Норман.

— А я в типографии дробовик забыл, — признался я.

* * *

Автор перечитал, что он тут написал, и жутко расстроился. Ну кто, кто так пишет? Суд, какие-то показания, всякое такое. А надо как?

Джейк с маузером в одной руке и маузером в другой руке стоит на стреме (и фиг с ним, что маузеров еще не начали производить)…

Дуглас в индейском прикиде и боевой раскраске снимает часовых…

Дэн и Норман, готовые встретить погоню огнем из гатлинга…

И мистер Квинта, направляющий погоню по ложному пути…

Вот как надо вынимать Фокса с кичи!

Правда, таких романов Автор все равно писать не умеет.

Поэтому Дэн просто заберет у мистера Делла дробовик и без приключений вернется на Пото-авеню.

Нечего и говорить, что следующие сутки-полтора прошли в конторе «Вестерн Континентал» на индейской территории под знаком расслабухи: Норман, конечно, ознакомился со всеми директивами, которые прислало за время его отсутствия руководство компании, но не проявил никакого энтузиазма, чтобы кинуться их исполнять. Дуглас, позевывая, накропал очерк для английского журнала и снова отправился спать, Дэн томно полистывал «Сайентифик американ» на веранде, Джейк приволок из города пьяненького Фокса и почему-то ушел на рыбалку вместе с Джейми Макферсоном. Как он там рыбачил, бог весть, если он трезвенник, а у Джейми ловля рыбы – это явно синоним выражения «наклюкаться»…

В общем, чтобы не поддаваться упадническим настроениям, Автор решил рассказать вам немного о «Пони Экспрессе», оглядываясь на который создал для Фокса «Пони Релай».

Все началось с объявления:

Wanted: Young, skinny, wiry fellows not over eighteen. Must be expert riders, willing to risk death daily. Orphans preferred

(Требуются молодые тощие выносливые парни не старше восемнадцати лет. Должны быть отличными наездниками, готовыми ежедневно рисковать жизнью. Сироты предпочтительны.)

Вернее, такова легенда. На самом деле, историки не нашли той самой газеты, в которой в 1860-м году якобы было напечатано такое объявление. Есть подозрение, что это объявление изобрел какой-то досужий журналист в начале XX века. А когда начинаешь копаться в биографиях известных курьеров Пони Экспресса – обнаруживаешь, что там были не только безусые юнцы, но и парни постарше. Ну, если покопать еще глубже, то можно обнаружить, что некоторые курьеры работали на Пони Экспресс чуть ли не трех лет от роду – просто потому, что когда легенда о Пони Экспресс начала широко тиражироваться, самозванцы постарше уже успели помереть. Или потому, что и до и после банкротства «того самого» Пони Экспресс подобные службы еще кое-где организовывали – тех местах, куда еще не добрался телеграф.

В первой половине XIX века, если вам понадобилось вдруг попасть из Нью-Йорка в Калифорнию, самый простой и быстрый способ – это сесть на пароход, доехать до Панамы, которая тогда не была отдельной страной, а только областью Колумбии, совершить переход через болотистый перешеек, и, если вы не померли от желтой лихорадки или малярии, сесть на пароход, который доставит вас в Сан-Франциско. Впрочем, зачем вас понесет в этот забытый богом и людьми мексиканский поселок на краю света? До самого 1848 года там жило никак не больше тысячи человек, и, вероятно, еще долго бы там прозябало ненамного больше жителей, если бы… если бы в Калифорнии не нашли золото. А самый ближний к золотому месторождению порт – как раз Сан-Франциско и оказался. Город начал расти как на дрожжах, и одновременно как на дрожжах начало расти население Калифорнии. Но в поселок на краю света не так-то просто попасть. С учетом скорости движения почты и транспорта ближе всех оказалась Австралия, и австралийские старатели прибыли первыми. Нет, чисто географически ближе, конечно, Нью-Йорк, но вот способов побыстрее попасть из Соединенных Штатов в Калифорнию пока не существовало. Что уж говорить о каком-нибудь Денвере или Солт-Лейк-сити! Чтобы известие о золотой лихорадке добралось до них, оно должно было сперва добраться до Нью-Йорка, а уж только потом через полконтинента до территории Колорадо или Юты.

Старый добрый способ передвижения – в фургонах, запряженными волами, — никто не отменял, но это было долго, очень долго: месяцы пути.

Десять лет спустя, в 1858 году, Калифорния была уже не сонной сельской окраиной, а штатом с энергичной, динамичной экономикой, да и население Сан-Франциско перевалило уже за 50 тысяч человек, а всего штата – за 350 тысяч. Понятно, что связь через перешеек теперь мало устраивала калифорнийцев: бизнес требовал совсем других скоростей. На востоке были железные дороги и телеграф; в Калифорнии они тоже появились. Беда только, что восточный телеграф и калифорнийский не были связаны друг с другом, ибо между ними простиралась не одна сотня миль и даже не тысяча.

В 1857 году конгресс США созрел для того, чтобы заняться обустройством континентальной (а не пароходной) почтовой связи с Калифорнией. Из девяти фирм выбрали компанию Джона Баттерфилда. Он должен был пройти так называемым южным маршрутом: от Миссури на юг, с небольшим смещением на запад, через Форт-Смит в Арканзасе, далее пройти по Индейской территории, миновать Эль-Пасо в Техасе, далее на запад параллельно границе с Мексикой до Форт-Юмы в Калифорнии, и только там уже на север, к Сан-Франциско, итого 2812 миль. Было построено 139 станций, закуплено 250 дилижансов, 1800 лошадей и мулов, и начиная с сентября 1858 года вы за двести долларов могли совершить путешествие из Типтона, штат Миссури, до Сан-Франциско. Двести долларов, конечно, сумма немаленькая, но если вам не нужно было ехать на такое большое расстояние, а всего лишь требовалось съездить в соседний город, то пятнадцать центов за милю – вполне пристойная цена.

Почта и путешественники проезжали этот маршрут за 22–25 дней в зависимости от погоды.

В принципе, компания Баттерфилда могла бы использовать свои станции, чтобы организовать еще более быструю доставку – посредством не дилижансов, а легких всадников, но ей пока было не до этого: она терпела убытки, и в 1860 году компанию купил «Уэллс-Фарго».

Тем временем кто-то внимательно посмотрел на карту и задал резонный вопрос: а чего это мы посылаем почту по такому длинному маршруту? Можно же короче! Вот, если от Сент-Луиса не на Техас направляться, а прямиком на запад!

Конюшня в Сент-Джозефе – самый восточный пункт маршрута

Компания Russell, Majors & Waddell взялась за дело, имея в виду сначала представить лайт-версию, с наездниками, а уже потом к налаженной станционной системе добавить дилижансы. Поэтому на дилижансах она пока сэкономила, а лошадей закупила всего 400 голов, причем вовсе не только мустангов, как нынче утверждается в легендах. Для восточных станций купили американских кавалерийских лошадей, для самых западных – местную калифорнийскую породу, а в центральной части маршрута нормальных лошадей было не достать, так что да, пришлось брать что есть: неприхотливых, но полудиких лошадок. Средний рост животных был 14,2 hands (даже не буду переводить эту меру длины на русский, а сразу поставлю сантиметры: 147). До звания приличной лошади эти твари не дотягивали – пони, одно слово. Если всадник ухитрялся сесть в седло и выехать за ворота загона, лошадь считалась объезженной.

Понятно, что ездить на таких конях (и в таких местах, добавлю) нормальные люди не соглашались. Обычная плата для неквалифицированного рабочего – а для курьера, что ни говори, особой квалификации, кроме умения ездить верхом, и не надо – в те времена была 12–30 долларов в месяц. Компания задрала планку до сотни. Занятно, что ветераны Пони Экспресса, которых опрашивали много лет спустя, все как один жаловались на плохую зарплату. Вот и гадай, то ли сотня баксов тоже относится к мифам и легендам, то ли из этой сотни дрались немилосердные штрафы: за драки, сквернословие и пьянки. Один из создателей компании был человек религиозный и правильный – и требовал от курьеров клятвы, что они от всего этого будут воздерживаться.

Курьеры Пони-экспресс

В среднем расстояние от Сент-Джозефа в Миссури до Сакраменто в Калифорнии покрывалось за 11 дней. Переправка полуунции корреспонденции стоила пять долларов (на линии Баттерфильда пересылка этой же полуунции стоила десять центов). Понятное дело, что при такой плате и бумагу для писем старались брать потоньше, и писать поубористее. Потом цену скостили до доллара за полуунцию, но компанию это спасти уже не могло: во-первых, право на дилижансную связь отдали не им, а конкурентам, а во-вторых, с обеих сторон наступал телеграф. В-третьих, началась война, и восточнее Солт-Лейк-Сити работу пришлось прекратить.

Контора в Сакраменто – самый западный пункт

В общем, 24 октября 1861 года из Нью-Йорка в Калифорнию прошла первая телеграмма, а два дня спустя Пони Экспресс объявил о банкротстве, проработав всего полтора года. Возможно, он и вовсе канул бы в небытие, как многие другие курьерские фирмы Запада, но у одного из владельцев фирмы был знакомый, а у знакомого был десятилетний сынок, на которого лихие наездники Пони Экспресс произвели неизгладимое впечатление. Вероятно, ему очень хотелось, когда немного подрастет, тоже стать таким же курьером. Увы, не успел. Однако, когда он вырос, он организовал грандиозное шоу, показывающее простакам из восточных штатов, насколько круты люди Запада. Речь идет о знаменитом Буффало Билле, который как никто другой поработал в славном деле распространения легенд о Диком Западе. И курьеры Пони Экспресс стали частью представления – а значит, тоже попали в легенды.

Буффало Билл

5

Завтраками нашу контору снабжала миссис Макферсон; ничего такого особо изысканного, но мы, в конце концов, не в Париже живем, а для Форт-Смита еда были нормальная: то яичница с беконом, то оладьи с патокой, а то и просто разогретые остатки вчерашнего ужина – чего еде пропадать. Главное, что за умеренную плату заботу об утренней трапезе с нас снимали, а горячим кофеем или кипяточком у соседки можно было разжиться в любой час светлого времени суток. Мы же у себя, пока тепло, печку топить не собирались. Ночами уже было прохладно, но не до такой степени, чтобы не спасло дополнительное одеяло.

Норман дал мне спокойно позавтракать, а потом уж осведомился:

— Послушайте, Миллер, что вы сотворили с казенной аппаратурой? На ней же теперь работать невозможно.

— Наоборот, — возразил я. — Именно сейчас с ней стало возможно работать нормально. Просто я ее пока отсоединил от линии.

Я сел за свою клавиатуру, положил перед собой номер «Сайентифик американ» и в бодром темпе настучал несколько абзацев из журнала. Норман, который сосредоточенно слушал звуки морзянки, озадаченно спросил:

— Это сколько же слов в минуту?

— Не мерил, — сказал я. — Не так уж и много, я все-таки не виртуоз. Просто идет выигрыш во времени за счет того, что клавиши расположены компактно. А на этом рояле, — я с презрением ткнул в клавиатуру аппарата Юза, — слишком много уходит времени на движение руки от одной буквы к другой.

— Это великолепно, — заявил Норман и потыкал пальцем в клавиши на моей клавиатуре. — Надо брать патент.

— Угу, — сказал я. — А принимать кто с такой скоростью будет? Аппарат захлебывается, — я показал в сторону приемной части аппарата Юза. — А человек записать не успеет тоже. Запатентовать, конечно, надо, но без принтера толку от этого патента… а как сделать принтер, я пока не знаю.

Услышав слово «принтер», подошел Дуглас.

— А принтер обязательно для ленты делать? — спросил он, показывая на узкую полоску, заправленную в приемный аппарат Юза. На этой полоске пишущий узел печатал текст телеграммы, потом ленточка наклеивалась на бланк.

— Необязательно, — сказал я. — Наоборот, будет гораздо лучше, если текст можно будет печатать на листе бумаги. Тогда можно будет использовать аппарат как пишущую машинку.

— А покажи-ка еще раз, как ты это делаешь, — просил он.

Я отстукал еще пару абзацев и показал Дугласу, какие именно.

— Очень интересно, — заявил он, отодвинул меня и сел на мое место. Естественно, у него не получилось так ловко перепечатывать текст, потому что расположение литер он запомнил не сразу, да и навыка печатать всеми пальцами у него тоже не было. Тем не менее минут пять спустя он оторвался от этого занятия с явным сожалением.

Потом мы с Норманом увлеклись обсуждением вопросов, связанных с конструированием принтера, и Дуглас, потеряв к нашей беседе интерес, переключился на Фокса:

— Я напишу про тебя роман!

— На хрена это? — с подозрением спросил Фокс.

У Дугласа наступило что-то вроде каникул: в Форт-Смите были завершены переговоры с вождями с Индейских территорий, и агент Маклауд временно освободился от роли племенного дипломата и переводчика. Пока ему никаких ЦУ начальство из Департамента внутренних дел не присылало, зато издатель из Нью-Йорка высказал пожелание увидеть серию книжек про героические будни фронтира. Вот Дуглас Фокса на роль героя и присмотрел.

— А ничего, что я бушвакер? — кинул Фокс.

— Ничего, — ответил Дуглас. — Даже романтичнее будет: непонятый изгой…

— Чего-чего? — скривился Фокс.

— Сирота. Вендетта. Пони-Релай. Мобилизация и потом бушвакерство.

— Угу, — меланхолично добавил Джейк. — Как с Даном встретились, обязательно надо написать. Считай, своих перестрелял.

— Ничего не своих, — возразил Фокс. — Эти, что с Даном были – они, знаешь, тоже не ангелочки. Покуражились бы над дезертиром да повесили. А то я их не знаю.

— Путешествие до Денвер-сити не забудь, — напомнил я, вставляя огрызок карандаша в удлинитель. — И побольше приключений по дороге, а то вы с Джейком как-то слишком легко отделались.

— И квартеронок каких-нибудь добавьте, Маклауд. — вставил Норман, листая справочник. — В романе главное – любовная линия.

— Рано ему еще квартеронок, — сурово заявил Джейк.

— Ничего не рано! — возразил Фокс.

— Во-первых, как стрелять всяких Такманов – так не рано. А во-вторых, есть куча отличных романов без любовной линии, — встрял я.

— Например? — спросил Дуглас.

— «Остров сокровищ», — бухнул я.

— Кто автор? — заинтересованно спросил Дуглас.

Я сообразил, что ляпнул что-то не то.

— Э-э… не думаю, что вы это читали. «Робинзон Крузо», вот! — заявил я, лихорадочно пытаясь вспомнить, когда был написан «Таинственный остров» – тоже ведь нет любовной линии, разве нет?

— О да, — согласился Дуглас. У меня появилось впечатление, что «Робинзона Крузо» он за шедевр классики не считает.

— Но вообще, — продолжил я. — Предположим, у нас есть герой сериала… серии книг. В каждой книге он расследует какое-нибудь преступление. Если еще в это расследование и любовную линию вводить, получится, что он или в каждой книжке должен себе новую девушку заводить, или же мусолить отношения с одной и той же без какой-либо надежды для читателя, что он когда-нибудь на ней женится…

Я с ненавистью посмотрел на карандаш: снова сломался. Эх, где вы, механические карандаши двадцать первого века! В девятнадцатом веке механические карандаши тоже были, но на мой вкус, ими было неудобно пользоваться. А бросить все и изобретать цанговый карандаш я не был готов. Нет, конструкцию я представлял себе отлично, но вот кто, извините, мне все это делать будет? Ручки у меня так себе, не очень умелые, а упрашивать Джейка помогать в изобретательстве… да ну, не настолько мне тот цанговый карандаш и нужен, пусть лучше Джейк мне принтер поможет сделать. Так что я взял ножик и ножиком начал затачивать все подвернувшиеся огрызки карандашей. Точилки для карандашей уже тоже существовали, но отдавать кровных десять баксов за такую фигню у меня рука не поднималась.

— Чего б такого нашему Фоксу расследовать? — призадумался Джейк. — Да и следователь из него… эх, висельник! Его самого расследовать надо.

— Нечего во мне расследовать, — огрызнулся Фокс.

— Да необязательно преступление, — попробовал успокоить его Норман. — Просто каких-нибудь приключений в романе описать. Вот, например, в Денвер-сити ты съездил…

— Угу, — заметил Джейк меланхолично. — Попадется потом книжка начальству из «Вестерн Континентал», и погонят нас всех со службы поганой метлой: нас с Фоксом – за то, что в самоволку смотались за тридевять земель, мистера Ирвинга – за то, что нас покрывал… а Дэна – за то, что казенный аппарат Юза раскурочил.

— Да я аккуратненько, — заверил Дуглас, строча что-то в блокнотике. — Начальство носу не подточит: даром я, что ли, столько отчетов написал. Маршрут-то от переправы Кольбера до Форт-Флетчера пройден? Пройден. Отчет начальником принят? Принят. Вы даже какую-то премию получили.

Хваленый маршрут от Ред-ривер до Форт-Флетчера был совершен единственно с той целью, чтобы Фокс, который нашел среди вещей покойного Дана квитанцию денверского банка, смог добраться до Колорадо. Вернувшись из Колорадо, Фокс смущенно отмалчивался, что он там в банке получил.

— Кстати, а что там в Денвере-то было? — спросил я, орудуя ножиком.

— Да ничего ж! — воскликнул Фокс. — Я ведь говорил.

— «Ничего» бывает разное, — возразил я. — После того, как ты банду Дана пострелял, у тебя в «ничего» часы попали и несколько золотых колец.

— Да там действительно фигня! — вскинулся Фокс. — Неужели вы думаете, что если б там действительно что ценное было, я бы не поделился? Джейка вон ранили из-за меня, а вы с мистером Ирвингом нашу самоволку прикрывали… Но там в самом деле ничего ценного не оказалось. Бумаги, карта и горсточка самородков.

— Золотых?

Все-таки слово «самородок» имеет магическую силу: мы все уставились на Фокса.

— Если бы! — буквально взвыл он. — Даже не серебряных! Платина и какой-то падалиум.

— Как-как? — переспросил Норман, наклонив голову.

У меня в мозгах всплыло: «Металлы платиновой группы: рутений, родий, палладий, осмий, иридий».

— Палладий, наверное, — уточнил я.

— Это что-то вроде платины, — вспомнил Норман. — Даже не знаю, на что он пригоден. Разве что на посуду для химлабораторий, как и платина.

— Не так уж и плохо, — сказал рассудительно Дуглас. — Если, конечно, несложно организовать разработку.

— Оно где-то у черта на рогах в Монтане, — пояснил Фокс. — Мужик несколько лет околачивался там среди кроу около горы Медвежьи зубы, серебро искал, но все что нашел – карман с этой вот обманкой. Кармашек!..

— Да, негусто, — пробормотал Норман. — Была б там жила… Да и жилу имело бы смысл разрабатывать, если бы она очень богатая была. Платина ведь дешевая, предложение превышает спрос.

— В общем, зря я съездил, — подвел итог Фокс.

— Бумаги все-таки не выбрасывай, — посоветовал я, снова возвращаясь к черчению. — Платина будет в цене повышаться, в следующем веке карта может пригодиться.

— Ты думаешь? — пробормотал Дуглас, тоже уже делая какие-то пометки в блокноте.

— Химическая промышленность будет развиваться, посуды для нее понадобится много. Опять же ювелирка…

— Да кому нужны платиновые украшения? — спросил Норман. — Она же некрасивая, примерно как сталь.

— Ничего, — отмахнулся я. — Вопрос моды. Вот придет кому-нибудь в голову, что платиновый портсигар или зажигалка – это очень мужественно, брутально и вообще круто, и все городские франты кинутся их покупать.

— Хорошая идея, кстати, — Дуглас поднял голову от блокнота. — Я как раз ломаю голову, что бы такое двоюродному дедушке подарить…

— Дикое, но симпатичное? — не удержался я.

— Вот-вот, — кивнул Дуглас. — Закажу-ка я портсигар из платины… — поразмыслил он вслух.

— Обязательно с гравировкой, — подсказал я, — чтобы индеец в перьях и с трубкой мира.

— Индеец – это само собой, — согласился Дуглас. — И навру, что собственноручно намыл эту платину в Монтане.

— Про Монтану бы я все-таки помолчал, — проговорил я, — на всякий случай.

— Вообще-то Монтана большая, — заметил Дуглас, — но ладно, скажу, что намыл в Орегоне.

* * *

Если читатель уже предвкушает, что Дуглас щас запустит моду на ювелирку из платины, а наши герои сядут на месторождение в Монтане и начнут его усиленно разрабатывать, то Автор сразу сообщает: фигушки!

То есть, конечно, в британских аристократических кругах потихонечку пошли в ход всякие ювелирные цацки из брутальной платины, но вот насчет монтанского месторождения у героев при всем желании не срастется. К сожалению, в Монтане платина прямо по поверхности земли не рассыпана, и сейчас, в XXI веке ее добывают в довольно глубокой шахте, причем не так уж давно, всего лет двадцать или тридцать. Увы, но Фоксова добыча была всего лишь случайным карманом.

Так что портсигар для Дугласа сделают, скорее всего, из русской платины – именно Россия в девятнадцатом веке более всего платины добывала (примерно до 95 процентов мировой добычи) и почти все продавала за границу. Что с этим металлом делать – в России пока не знали. Сначала платину, встречающуюся на Урале рядом с золотом, попросту выкидывали. Сибирские и уральские охотники увесистый металл использовали вместо дроби. Потом в России наладили выпуск платиновых монет – в 3, 6 и 12 рублей достоинством. Потом выпуск монет прекратили, а платину начали сбывать в Европу.

На Западе находили все больше и больше способов применения платины в промышленности, не только как химпосуды, но и в качестве катализаторов.

До второй половины девятнадцатого века из-за сложностей обработки ювелиры практически не обращали на платину внимания; однако научный и технический прогресс на месте не стоял – платина становилась все более знакомым металлом, и ей находились самые разные применения.

Где-то около 1900 года стоимость платины сравнялась с золотом. Теперь ювелиры с чистой совестью могли предлагать изделия из столь же драгоценного металла, как и золото. Вид платины пока не всем нравился, но реклама на что? К тому же ювелиры использовали сплавы платины с золотом, палладием, иридием, медью, получая разные оттенки белого металла. Платина вошла в моду.

В первую половину двадцатого века половину потребляемой платины забирали ювелиры.

Кстати сказать, в двадцать первом веке ювелирам идет только около трети добываемой платины. Остальное потребляет промышленность.

6

Наши каникулы быстро закончились. Сначала нам наконец дали добро на работы в землях чокто, и мы начали подготовку к работе. В нашем дворе начали накапливаться фургоны, ящики, бочки, а нанятые ирландцы накапливались в основном в салуне по соседству. Денег у них было мало, а аванс Норман не выдавал, поэтому все рабочие пребывали в относительно трезвом состоянии и раздражали салунщика своей слабой покупательной способностью: шума много, а толку чуть.

В это время как-то незаметно исчез Дуглас, успев, правда, перед этим снарядить в Новый Орлеан мистера Квинту. За последние месяцы снабжение в Форт-Смите заметно улучшилось, и пристойный костюм для нашего торгового представителя удалось без проблем купить в городе. Теперь он бродягу не напоминал и казался темной личностью более высокого полета. Господа Шиллер и Джонс дали ему в дорогу семь только что сделанных вентиляторов, и два он сумел пристроить на каких-то сомнительных условиях еще по дороге: один в Наполеоне, другой в Натчезе.

С первой бригадой на территорию чокто должен был отправиться я, а Норман тем временем собирался нанять еще ирландцев и двинуться за мной, но буквально в последнюю минуту это переиграли: в Ван-Бюрене собиралось что-то вроде форума по вопросам образования, куда должны были прибыть гости из Литл-Рока, и мое присутствие показалось желательным. Насколько я понимаю, местная интеллигенция собиралась похвастаться моими футурологическими лекциями. Меня попросили подготовить небольшой доклад на тему, как я вижу образование в будущем веке. Мне очень хотелось ответить, что в гробу я его видал, но Норман сказал, что людей подводить нельзя. Фокс выразился в том духе, что главное – научить человека стрелять, а Джейк возразил, что если парня выучить стрелять, остальному можно уже не учить – грабить и убивать он сам научится.

В общем, Норман, прихватив Фокса, отправился в земли чокто вместо меня, а я остался готовиться к докладу. Поскольку моим способностям нанимать ирландцев Норман не доверял, это и прочие хозяйственные проблемы он возложил на Джейка. Потом я прочитаю доклад и со второй бригадой ирландцев двинусь на помощь Норману: из-за этой волокиты с рабочими все сроки телеграфизации Индейских территорий давно полетели к черту.

Наш дом на Пото-авеню опустеет, и мы заранее договорились с Макферсоном, чтобы он присматривал за домом и прогонял всех, кто пожелает в пустом доме поселиться. Кроме Дугласа, само собой. Если Дуглас снова объявится – ему в доме жить можно.

Перед самой отправкой Нормана из центрального офиса нам прислали уведомление, что в Форт-Смит едут три оператора для организации телеграфных пунктов на Индейских Территориях. Норман, прочитав сообщение, призадумался и сказал, что чувствует какой-то подвох.

— Ничего, — оптимистично заявил Джейк. — Загоним на столбы – и пусть линию монтируют.

Норман согласился и отбыл за реку Пото.

Между делом я научил принтер аппарата Юза поспевать за моей клавиатурой, но на этом мои конструкторские подвиги пришлось закончить. Правда, письмецо в Патентное бюро насчет клавиатуры я оформить успел.

От Нормана несколько дней спустя из Скалливиля пришла депеша: «Ради бога, наймите повара!» Надо полагать, тот мужик, который тут уверял, будто готовит так, что пальчики оближешь, на самом деле оказался не способен даже бобы сварить. Я озаботил Джейка и этой проблемой, а сам сел сочинять доклад для учительского форума.

Господа Джонс и Шиллер сделали еще пять вентиляторов. Из Натчеза пришла заявка на две штуки. Мистер Квинта, не успев добраться до Нового Орлеана, затребовал еще двадцать: то, что у них там на югах называлось зимой, в других, менее благословенных местах сошло бы за лето, и вентиляторы вполне оказались к месту. Шиллер вяло начал подумывать о расширении мастерской. Джонс приехал ко мне посоветоваться насчет механизации производства.

Пришлось посвятить пару дней технологическим тонкостям, и я, к удивлению моему обнаружил, что идея разделения труда пока еще мелкими американскими промышленниками не овладела: у Джонса изготовлением приводного механизма занимались два человека, причем каждый делал механизм от и до, а у Шиллера было то же самое: двое работников каждый от и до изготавливали вертушку, а потом еще и упаковочные ящики сами делали. Я честно вспомнил все, что знал о принципах организации производства, потому что о механизации говорить пока было рано. Так или иначе, а предприятие все равно придется расширять: при тех темпах, которыми вел продажи мистер Квинта, медленное наращивание производства с десяти вентиляторов до двадцати в месяц, которое предполагали изготовители, представлялось неуместной роскошью. И это ведь самое прохладное время года. Что же начнется весной? А поскольку я отдал Шиллеру и Джонсу патент не за конкретную сумму, а за долю в будущих прибылях, мне прямая выгода была в том, чтобы они производили вентиляторов побольше. Конвейерной линии, разумеется, мы пока наладить не могли, но технологический процесс на отдельные операции разбили и выяснили, где нужен более или менее квалифицированный работник, а где хватит и мальчишки-подмастерья. Вот по одному подростку в каждую из мастерских и наняли: и платить меньше, чем взрослому, и уволить можно без особых объяснений. А там уже после рождества посмотрим, как дело у мистера Квинты дальше пойдет.

Город Ван-Бюрен, куда мы с мистером Деллом отправились на учительскую конференцию, отстоит от Форт-Смита на такое плёвое расстояние, что в двадцать первом веке, наверное, города уже слились в одно целое: пару-тройку миль по почтовой дороге, паром через Арканзас-ривер – и мы уже на месте. Чисто теоретически это был главный город округа и именно здесь находился суд, где должны были судить Фокса, если бы, конечно, его до Ван-Бюрена довезли живым. Фактически же народу в городке было в два или три раза меньше, чем в Форт-Смите, и местная школа, где проходила конференция, была настоящим сараем. Когда-то давно, задолго до войны, здесь преподавал знаменитый местный поэт, адвокат и масон Альберт Пайк. Об этом мистере Пайке я уже много наслышался, хотя лично встречать не приходилось. Был он страстным агитатором за дело Юга, и, возможно, именно благодаря ему индейцы так называемых цивилизованных племен вступили в войну на стороне Конфедерации. Пайк был назначен бригадным генералом и получил под командование три индейских кавалерийских полка, но с военными подвигами у него не заладилось: в битве при Пи-ридж его разбили. У Пайка и в молодости, когда он принимал участие в американо-мексиканской войне, были проблемы с субординацией – он дуэлировал с собственным командиром; вот и во время гражданской войны началось тоже самое: его арестовали, обвиняя в неправильном использовании средств, в том, что его подразделение оставило позиции – в общем, он мог неплохо огрести за неповиновение и государственную измену, но на его счастье, ему удалось доказать, что все эти обвинения необоснованны. Тем не менее он подал в отставку еще в 1862 году и с той поры занимался исключительно политикой. Ну и индейцам продолжал головы дурить, само собой.

Мое присутствие на учительской конференции было воспринято с вежливым безразличием. Ну подумаешь, телеграфист! Зато белый. На конференцию съехались представители учителей со всего западного Арканзаса и Индейской территории, так что в числе делегатов были индеец-врач и индианка-учительница. Афроамериканцы тоже присутствовали: черный священник и очень светлая мулатка, которая не так давно закончила образование в Огайо и вернулась на Юг. Учительницей она ни дня не работала, но была полна решимости.

Естественно, что уровень грамотности был ниже всего именно среди негров: на Юге обучение грамоте рабов было преступлением; получать образование могли только свободные «цветные», да и то не везде.

Зато лучше всего с грамотностью обстояло, как ни странно, у индейцев: например, до войны на территории чероки действовало тридцать общественных школ, при этом, если исключить черных рабов, на этой территории проживало примерно 18 тысяч человек. И, замечу, только чтением и письмом, будь то на языке чероки или английском, обучение у индейцев не ограничивалось: в семинарии неподалеку от Тахлеки, столицы земель чероки, изучались греческий, латинский, немецкий и французский языки, химия, ботаника, зоология, геология и астрология, география, история, политическая экономия и философия. Преподавателей приглашали из Йельского университета. Разумеется, такой уровень образования давался не в каждой индейской школе; у чикасо, не мудрствуя лукаво, в основном предпочитали давать школьникам прикладные знания, пригодные для ведения сельского хозяйства. Однако незадолго до войны на индейских землях начался экономический кризис, правительство США задерживало выплаты, и часть школ пришлось закрыть. В войну же закрылись все школы. Школу в Форт-Кофе, которая находилась недалеко от Форт-Смита, отдали под казармы, а потом она сгорела во время военных действий. В Академии Армстронга (на Западе слово «академия» означает не совсем то, что в русском языке), расположенной неподалеку от Ред-ривер, сейчас обосновалось правительство нации чокто. В общем, всю работу по образованию среди индейцев придется разворачивать заново.

Мой доклад сенсацией конференции не стал. Особо в футурологию я вдаваться не стал, просто обратил внимание присутствующих на поступь технического прогресса, и подчеркнул, что даже простому рабочему понадобятся некоторые технические и научные познания для работы на новейших машинах и оборудовании. Когда я сказал, что довольно скоро в конторах все делопроизводство будет вестись не записями от руки, а с помощью пишущих машинок, меня недоверчиво спросили: «Это что же, в каждой конторе будет своя типография?».

— Нет, — ответил я и показал размеры пишмашинки: – вот такая машина будет стоять на столе, и специально обученная барышня будет печатать текст писем и прочих документов.

— Барышня? А не мужчина-клерк? Женщина справится с машиной?

— А там большой физической силы и не надо, — ответил я. — На рояле ведь женщины играют? Ну так пишущая машинка не сложнее рояля.

Под конец меня со смехом спросили, не предвижу ли я появление механических учителей, я ответил, что не в ближайшую сотню лет, и покинул место докладчика. В комнате было тесно, и когда программа дня закончилась, я с удовольствием вышел на довольно свежий воздух.

Солнце уже зашло, а сумерки заметно омрачали низкие темные тучи. С неба сыпалось что-то вроде дождика, и было неуютно думать, что мне сейчас предстоит искать на пристани какого-нибудь перевозчика, чтобы перевез на лодке на тот берег, а потом еще топать по раскисшей дороге несколько миль. Хорошо еще, что на каких-нибудь бушвакеров по такой погоде вряд ли наткнешься. Я, правда, был вооружен, но развлекаться стрельбой мне не хотелось.

Мистер Делл, как я знал, собирался поприсутствовать и на втором дне конференции, поэтому я слегка удивился, когда обнаружил, что он тоже идет на пристань. Оказалось, ночевать он собирался дома, в Форт-Смите. Как известно, бешеной собаке семь верст не крюк, а тут до его дома было даже меньше; ну так и не проблема, полагал он, отмахать и завтра из Форт-Смита сюда и обратно.

— Тем более, — добавил он, глядя вперед, — что мы как раз успеем на пароход, и идти через лес нам не придется.

В самом деле, пароходик с громким именем «Принцесса» как раз подал последний гудок, и мы успели взойти на борт, чтобы проехать несколько миль с комфортом, не шарахаясь от тени какого-нибудь куста. Мне, правда, еще предстоял путь до нашей конторы по пустынной Пото-авеню, но полмили по знакомой дороге всяко лучше, чем три с половиной по незнакомой.

Мистера Делла вышел поприветствовать сам капитан: не столько из почтения к редактору местной газеты, сколько из желания узнать о последних новостях. Заодно и уточнить, где на Индейской территории находится какой-то Риверсайд. Капитан про этот Риверсайд никогда не слыхал, и понятия не имел, где ему высаживать направляющихся туда пассажиров – в Форт-Смите или в Форт-Гибсоне, а может, где-нибудь между ними. Мистер Делл тоже затруднился. Вроде как в новостях с Индейской территории такое название ему не попадалось.

Я сонно посматривал в сторону буфета, потому что было вроде как неприлично ни с того ни с сего оставить собеседников и ринуться заказывать кофе, но слова «Риверсайд» и «Индейская территория» все же дошли до моего сознания и соединились там в нечто осмысленное.

— Погодите, — сказал я. — Пассажиры до Риверсайда? Телеграфисты?

— Вы знаете, где это, мистер Миллер? — обернулся ко мне Делл.

— Конечно. Это тот кусок Пото-авеню, который находится на Индейской территории, — объяснил я.

— Вот видите, все прояснилось! — обрадованно сказал капитан кому-то за моей спиной.

Я обернулся и понял, что загнать новоприбывших операторов на столбы монтировать линию вряд ли получится.

— Мисс Мелори, мисс Уильямс, этот джентльмен знает, где ваш Риверсайд!

7

Телеграф в то время был, пожалуй, чуть ли единственной возможностью для образованной женщины зарабатывать себе на жизнь.

Это в двадцать первом веке секретарь в офисе – почти всегда женщина, бухгалтерия – дамское царство, да и остальные офисные работники в большинстве не мужчины. А в 1865 году и производств-то таких не было, чтобы ради них держать большой штат конторских работников. Мелкому частному предприятию вполне хватало для конторской работы одного человека, и этим человеком обычно был сам хозяин или кто-нибудь из его семьи. Государственные структуры, вроде департамента казначейства, Патентного бюро, управления почт, от женского труда не отказывались, потому что им можно было платить меньше, чем мужчинам, но и сами эти конторы были сравнительно невелики, и много женщин принять не могли. Так что доля женщин в конторском персонале того времени была примерно 2 %.

Иное дело телеграф. Первые женщины-телеграфисты появились еще в 1840х годах, и с тех пор количество телеграфных операторов в юбках продолжало расти. Особенно женщины-операторы были востребованы в сельских районах, где можно было платить низкое жалование, а образованные мужчины искали места подоходнее. С началом войны заметная часть операторов-мужчин ушли в армию, и освободившиеся места начали занимать женщины. Однако не успела война закончиться, как у телеграфистов-мужчин возник вопрос: а справятся ли хрупкие женщины с тяжким трудом оператора? Вот раньше справлялись, а сейчас, когда они начали занимать должности с более высокой оплатой, — конечно, не справятся! Как раз сейчас, в 1865 году, в профильном издании «Telegrapher» велась полемика на эту тему. Наши телеграфисты с Пото-авеню, впрочем, повода для полемики не видели: почему не справятся, это ж не по столбам лазить? Джейк вообще считал работу на ключе чисто бабской (главным образом потому, что это у него плохо получалось).

Так что можно вернуться к рассказу Дэна.

* * *

Пока пароход неспешно полз до Форт-Смита, я мучительно пытался сообразить, что делать с новоприбывшими операторами, причем самым первым вопросом было: что делать с ними сразу по прибытии в город.

И пошлые шуточки можете оставить при себе.

Мне надлежало устроить их где-то на ночлег – а время было уже ночное. Черт, да даже извозчика сейчас уже не найдешь, так что Пото-авеню отпадала совершенно; одно счастье, что гостиница расположена рядом с пристанями, на Первой улице.

Однако стоило мне заикнуться о гостинице, как я увидел, что мистер Делл с сомнением повел носом.

— Не совсем подходящее место для дам, — пробормотал он. — Давайте попробуем устроить молодых леди у миссис Морз.

— Я ее практически не знаю, — возразил я. — Как я постучусь к ней в дом среди ночи?

— Я постучу, — предложил Делл.

— Погодите, — вмешалась мисс Мелори. — Как я поняла, этот Риверсайд на самом деле находится на окраине города? Почему мы не можем отправиться прямо туда? Форт-Смит не такой уж большой город, через полчаса, вероятно, мы будем на месте.

— Полмили по пустынной загородной дороге, — объяснил я.

— Ну…, — призадумалась на секунду мисс Мелори и решительно предложила: – Давайте все-таки пойдем в Риверсайд!

— О, пожалуйста! Давайте пойдем в Риверсайд! — воскликнула маленькая юная миссис Уильямс. — Мне так хочется добраться наконец до места.

Мы с Деллом переглянулись.

— Я вас провожу, — решил он.

И, когда пароход наконец добрался до форт-смитской пристани, поднял чемодан. На мою долю достались два саквояжа: один побольше, другой поменьше.

Пароход не собирался двигаться дальше вверх по Арканзас-ривер в темное время суток и особого шевеления на причале не вызвал: и завтра утром все дела сделать успеют. Поэтому моя слабая надежда найти хоть какое транспортное средство не оправдалась. Пришлось идти пешком.

Улицы были тихи и безлюдны. К тому же с уличным освещением в городе пока было хреново; редкие фонари попадались разве что около салунов, а в основном приходилось пробираться в потемках, чуть-чуть разбавленных освещенными окнами.

К нашему счастью, когда мы подходили к Третьей улице, из салуна вывалилась группа мужчин и двинулась впереди нас в том же направлении.

— Это не ваши ли работники, мистер Миллер? — резонно спросил Делл. — Вроде по говору – ирландцы.

Я окликнул ребят. Получилось громче, чем я хотел бы, но зато ирландцы меня услышали и остановились.

Да, это были именно те парни, кого нанял Джейк. Поскольку на завтра планировался выезд бригады на Индейскую территорию, они решили попрощаться с Форт-Смитом. Поскольку наличных средств не хватило, попрощаться как следует не получилось: ребята разве что немного разогрелись. Однако в кредит им не наливали, так что они потянулись обратно на Пото-авеню, где стояли фургоны, которые станут их домом на ближайшие недели.

Естественно, бушвакеров с таким сопровождением на пустынной дороге можно было не опасаться, ибо дорога, на которой распевают во все горло ирландские песни, пустынной не может считаться по определению.

С дамами, впрочем, ребята вели себя учтиво и деликатно, у меня, как у начальника, забрали саквояжи, да и Делл, отдав чемодан в могучие руки, мог с чистой совестью отправиться домой.

Собаки Макферсона услышали нас, еще когда мы не успели далеко отойти от кузни, и всю дорогу пению аккомпанировал недружный лай. Но зато когда мы миновали салун, все парни петь перестали, а начали усиленно шикать друг на друга и громогласно призывать к молчанию: люди спят. Люди, может, и не спали, но решили не возражать.

На ночлег рабочие располагались в нашем доме, в операционном зале, но нас с леди учтиво пропустили вперед, а потом уже, толкаясь и шепотом переругиваясь, ввалились все остальные.

Операционный зал сейчас напоминал ночлежку. Все телеграфное оборудование мы, собираясь уезжать, заранее укрыли фанерными футлярами, бумаги убрали в шкаф, мелкие вещи собрали в ящики и отволокли в кладовку. Так что сейчас на столе стояла кое-какая посуда, а на полу валялись вещмешки рабочих, теплая одежда и одеяла. Честно признаюсь, порядком в комнате и не пахло.

Дамы мои, увидев этот бардак, не дрогнули.

— Здесь по крайней мере тепло, — промолвила мисс Мелори и протянула руки к догорающей печке.

Из задней комнаты выперся в одних подштанниках Джейк. Гневную речь на тему, что ирландцы уже перебудили всю улицу и даже индейцев за рекой, он начал еще в коридоре, а вопрос: «Миллера там не видали?» он договаривал, уже в полной растерянности разглядывая дам.

Я, опомнившись, поспешно затолкал его обратно в коридор, а потом и в заднюю комнату.

— Кто это?? — в панике зашептал он, хватаясь за одежду и путаясь в брючинах.

— Операторов прислали, — сообщил я, поспешно собирая свои вещи.

Джейк выразился неподобающе для квакера.

— Ночевать они будут в этой комнате, — сказал я.

Джейк поневоле согласился. Другого варианта не было.

Надо сказать, дом наш первоначально предназначался для салуна, но в самый последний момент выяснилось, что граница индейской территории проходит примерно в ста футах дальше от реки Пото. Поэтому нам удалось задешево купить дом, а Джейми Макферсон и по сию пору сокрушается, что припоздал и дом ему не достался.

Дом нашей конторе великоват, в нем два этажа, но пользуемся мы только нижним. Самая большая комната на первом этаже запланирована была, естественно, для распивочной, но мы приспособили ее под операционный зал, а я еще и под свое конструкторское бюро. Заднюю часть дома делил напополам коридор, выходящий к задней двери. Слева от коридора была комната Нормана, а в его отсутствие мы с Джейком перетаскивали туда свои раскладушки. Себе под жилье мы присмотрели комнату справа, но как-то так получилось, что там все прибавлялось и прибавлялось ящиков, мешков и прочего имущества, а руки у нас не доходили все это разобрать, поэтому мы в присутствии Нормана использовали как спальню большую комнату: на ночь ставили раскладушки, а днем убирали. И Фокс ночевал с нами.

Второй этаж, где должны были по плану располагаться номера для проезжающих, а может быть, рабочие места практикующих при салуне шлюх, на отдельные комнаты так и не разделили. Там было голо, пыльно и неуютно. Здесь поселился Дуглас: поставил раскладушку около лестницы, стол и стул. Ящики из-под мясных консервов исполняли роль шкафчиков для вещей, несколько вбитых в стену гвоздей – роль вешалок. В отсутствие Дугласа постель плотно прикрывалась от пыли листами серой упаковочной бумаги, а щегольские костюмы – простынями. Разбираться с обустройством второго этажа мы собирались ближе к весне.

Ясное дело, что когда в последние дни похолодало, топить мы стали только в двух комнатах: в зале и у Нормана. Отсюда следовал вывод, что девушки будут ночевать в задней комнате, а нам следует выселиться в зал.

Джейк поспешно убирал наши пожитки, а я пригласил девушек перейти в заднюю комнату и в два приема перенес их вещи. Они смирно присели на койку Нормана и тревожно осматривались по сторонам.

— Это мистер Шерман, — запоздало представил я Джейка. Джейк выпрямился, не то коротко поклонился, не то боднул воздух, снова наклонился и поволок свою койку в коридор, роняя по дороге подушку и одеяла.

— Мы не ожидали вашего прибытия, — снова объяснил я, — а то бы приготовили вам жилье получше.

— О, мы понимаем, — певуче откликнулась мисс Мелори.

— Все прекрасно, — шепотом заверила миссис Уильямс.

Из зала слышался голос Джейка, который велел ирландцам расчистить место для двух раскладушек.

Я достал из шкафа стопку чистого белья. Слава богу, прачка на днях вернула из стирки, а то пришлось бы краснеть.

Появился Джейк, сгреб с раскладушки мою постель и унес.

В продуктовом ящике нашелся пирог с персиковым вареньем и кусок бекона – странное сочетание, но Джейк заботился, чтобы бекон у нас не переводился, а остальное – как бог пошлет. Ну вот сегодня послал так. Чайник на печке был горячий. Мы с Джейком обычно просто разбавляли в кипятке ложку сгущенки вместо чая, поэтому банку сгущенки я тоже поставил на стол. Проверил кружки – чистые. Дамам, конечно, надо бы не кружки, а чашки, но мы чашками как-то не запаслись.

Угощение получилось какое-то жалкое.

— О, мы не голодны, — соврала мисс Мелори.

Вошел Джейк со свернутой постелью и положил на пустую раскладушку; судя по белизне простыней, забрал с койки Дугласа. Он посмотрел на скромный ужин и удалился в зал, откуда после минутного перешептывания принес краюху хлеба и крохотный, в несколько дюймов, кусочек колбасы.

— Парни уже все сожрали! — доложил он мне гневным шепотом. — Открыть ящик в фургоне?

— Нам хватит, — твердо сказала миссис Уильямс.

Мы с Джейком пожелали спокойной ночи и покинули помещение. Джейк зачем-то отворил дверь в комнату напротив.

— Слушай, как бы намекнуть… — замялся он, нагнулся и вытащил в коридор ведро. Ведро было новое, почти не пользованное, с крышкой, и мне стало его жалко отдавать для таких нужд. Но ничего более подходящего на роль ночного горшка в нашем хозяйстве пока не водилось. Я взял ведро и постучался к девушкам.

— Для мусора, — сказал я отворившей дверь мисс Мелори.

— О, спасибо, — слегка покраснела она.

Застилая в зале свою раскладушку, Джейк спросил меня:

— Что делать будем? Отложим выход?

Я представил завтрашний день. Девушки, которых надо устраивать, ирландцы, которых надо занимать какой-то работой, а то они найдут на свою голову приключений…

— Ты выезжай с бригадой, — сказал я. — А я тут разберусь и потом вас догоню.

Остаток ночи прошел как единый миг: коснулся ухом подушки, натянул одеяло на плечи – а Джейк уже тянет одеяло с меня: «Утро, пора вставать!». Я попробовал открыть глаза. Мешала зажженная керосиновая лампа. Яркая, черт! Джейк оставил мое одеяло в покое:

— Подъем, подъем! Пора в поход, труба зовет! — обернулся он к спящим ирландцам и начал одеваться.

Я сел в постели, пытаясь проснуться.

— Ну что ж ты так орешь? — простонал я.

— А иначе вы будете до полудня спать, — объяснил Джейк. — Давайте, ребята, поднимайтесь! Сейчас погрузимся в фургоны – и можете спать дальше. Ну, кроме возчиков, конечно. Подъем! — заорал он.

Den de lam’ ram sheep begin to blow,

Trumpets begin to soun’

Joshua commanded de children to shout

An’ de walls come tumblin’ down

Dat mornin’, — пробормотал я.

— Бог ты мой, Дэн, — обернулся ко мне Джейк. — Где ты этого набрался?

— Это разве не из библии?

— Нет! Это негры такое поют.

— Значит, набрался от негров, — заключил я, нашаривая штаны.

В комнате все понемногу расшевелились, оделись, начали собирать вещи в дорогу. Возчики пошли запрягать волов. Я кое-как оделся и вышел во двор. Свежий воздух помог проснуться, но ей же богу, на улице рассветом еще и не пахло.

Джейк стоял на крыльце, подгоняя полуспящих ирландцев.

— Джейк, — укорил я, — ну ночь же! Зачем ты нас поднял?

— Да какая ночь! Светает, — возразил Джейк и ткнул пальцем куда-то в сторону Ван-Бюрена. Небо в той стороне слегка посерело, но назвать это рассветом мог лишь полный оптимист. Хотя вот у Макферсонов тоже светилось окошко: нашей команде готовили завтрак. И вскоре каждый из нас получил по порции тушеной оленины с кукурузной кашей. Или нет, это называлось не кашей, а как-то по-французски, но, на мой взгляд, особой разницы не было.

Строгая миссис Макферсон зорко смотрела, не надо ли кому добавки, а ее негритянка Шеба щедро наливала кофе в протянутые кружки.

Я поставил свою миску около печки, а сам давал последние указания Джейку, нудя у него над ухом. Однако Джейку все было пофигу, если перед ним была жратва, и он только угукал и кивал, воспринимая информацию.

Девушки выглянули было из своей комнаты, но я попросил их подождать, пока бригаду не выпроводим в дорогу. Пришлось также предупредить миссис Макферсон, что я сегодня никуда не еду, так как неожиданно прибыли леди-операторы. Так-то мы договорились, что после нашего отбытия Шеба наведет в доме порядок (потому что возвращаться из поездки в тот бедлам, который царит в нашем операционном зале после гостевания ирландцев, мне лично не хотелось), но сейчас планы придется слегка подкорректировать: Шеба, конечно, придет прибирать, но не завтра и не послезавтра, а именно сегодня после завтрака.

Понемногу людей в комнате становилось все меньше. Я выпроваживал дожевывающих рабочих. Волы выволакивали на улицу фургоны, и ирландцы громогласно разбирались, где кто едет. Джек вынул из фургона уложенный туда накануне днем мой саквояж и вернул мне: а то багаж бы уехал, а я остался, потому что напрочь про саквояж сейчас забыл.

— В общем, я вас догоню через пару дней, — сказал я на прощание.

— Угу, — с сомнением ответил Джейк, крепко пожал мне руку и поспешил догонять уехавший уже к самой переправе последний фургон.

К этому времени посветлело; стало понятно, что и днем будет ненамного светлее: плотные низкие тучи закрывали все небо. С туч на нас сыпались редкие капли, которые и дождем-то назвать было трудно. Но где-то в верховьях реки Пото явно прошел хороший дождь, потому что она заметно поднялась.

Джейк запрыгнул в фургон, когда передние колеса уже въехали в воду.

Я смотрел вслед: похоже, на самом глубоком месте брода намок дощатый настил повозки, и ехать Джейку придется в сырости. Впрочем, по такой сырой погоде и на сухих досках было бы неуютно. Но ничего: завернутся в армейские прорезиненные одеяла, которых мы закупили по дешевке солидный запас, и как-нибудь до Нормана доедут. А там уже работа не даст мерзнуть.

Я поежился, зевнул и вернулся в дом. Поспать уже не удастся, а если и удастся, то явно не сейчас.

Миссис Уильямс стояла на коленах около печки и щипала от полена лучинки на растопку неизвестно чьим ножом Боуи. Мы растопку заготавливали таким же способом, но у нас была обычная арканзасская «зубочистка», сработанная местным кузнецом, а у миссис Уильямс был нож добротной шеффилдской работы.

Мисс Мелори прибирала на столе: огрызки, крошки и прочее она смахнула на пол, и теперь вытирала столешницу моим шейным платком. Ну, из всех тряпок, что остались валяться в комнате, мой платок, конечно, почище будет. И потом, мне и в самом деле давно пора купить себе новый шейный платок. Этот на концах уже непростительно обтрепался.

Дров около печки оставалось немного, и я пошел на двор за новой партией. Кстати, и пометку в памяти сделал, что перед отъездом надо бы купить дров, потому что оставалось их буквально на несколько дней.

Да много чего надо бы купить, раз уж в доме остаются жить девушки, а денег у них мало. Были бы деньги, они бы в нашу глухомань не поехали – логично же? У меня и самого денег оставалось мало: я поистратился на мою изобретательскую деятельность. Ближайшие месяца два мне предстояло провести на работах в землях чокто, а зачем там много денег? Так что о презренных долларах я не беспокоился до той минуты, пока не сообразил, что никакой зарплаты до возвращения Нормана девушки не получат. Ну, положим, с Макферсонами я мог договориться, что эти недели они будут кормить девушек в кредит. Но в доме ведь нет почти никаких вещей, даже нормальной посуды! Широкая оловянная тарелка, две кружки, одна из которых с отломанной ручкой. Чайник уехал вместе с Джейком. Бидон – вместе с Фоксом. Ведро я вчера собственноручно выдал мисс Мелори. Да… Еще одно ведро точно придется покупать. А лучше два. И тазик. Или ведро, тазик и кастрюлю?

Так ничего не сообразив, я вернулся с дровами в зал, а там уже в печке горел огонь, и миссис Уильямс подкладывала в печку последнее полено, а мисс Мелори сгребала метлой в кучу самый крупный мусор.

— Те пункты, в которых нам предстоит работать, еще хуже выглядят? — спросила, не оборачиваясь, мисс Мелори.

— Нет никаких пунктов, — ответил я. — Этот – единственный. Когда мы проведем линию до Техаса, будут устроены пункты в Скалливиле, Богги-депо и в Академии Армстронга. Однако не думаю, что вы там будете работать.

— Почему? — спросила мисс Мелори.

— Мы договорились с вождями чокто, что обучим индейских телеграфистов для работы в этих пунктах, — объяснил я. — Скорее всего, учеба уже началась.

— То есть для нас рабочих мест нет? — повысив голос, спросила мисс Мелори. — Мы приехали в такую даль, чтобы нас уволили?

— У меня нет права вас увольнять, — возразил я. — А начальник сейчас уже за Скалливилем и до возвращения тоже, вероятно, вас увольнять не будет. До его распоряжения ваше рабочее место здесь, — я ткнул пальцем в пол.

— А вы? — спросила миссис Уильямс. — Разве не вы остались здесь за главного?

— Если бы вы приехали на день позже, — объяснил я, — вы бы застали пустой дом. Я должен был уехать с бригадой. Если бы вы были мужчинами, вы бы уехали вместе со мной. Но в качестве монтеров вы совершенно бесполезны, значит, остаетесь здесь.

— Совершенно бесполезны? — переспросила мисс Мелори холодным тоном.

— А что, вы наденете «кошки» и полезете на столбы? — спросил я.

— Нет, — сказала миссис Уильямс тихо.

— Да и вообще не стоит вам туда ехать. Места совершенно дикие, опасные. По уму, так и здесь вам жить довольно опасно, лучше было бы снять квартиру в городе.

— Нет, — повторила миссис Уильямс. — Этот дом нас устроит.

— Поэтому лучше осмотритесь в доме и прикиньте, что необходимо вам на ближайший месяц. А может быть, и два, потому что я не знаю, как там дела пойдут. Денег у меня не так много, а хозяйство у нас весьма скромное.

— Погодите, — сказала миссис Уильямс. — А как насчет жалованья?

— Никак, — сказал я. И объяснил свои соображения по финансовым вопросам.

Девушки переглянулись.

— То есть ближайший месяц мы должны жить на ваши деньги? — уточнила мисс Мелори.

— Нет! — сказал я. — Не должны! Мы тут наше хозяйство вели вскладчину, но поскольку предполагалось, что все равно в разъездах будем – многого для дома просто не покупали, обходились походным снаряжением. Сейчас все снаряжение уехало, в доме осталось то, что не пригодится в дороге. Если у вас есть свои деньги – тратьте свои. Когда мы вернемся – ребята скинутся на хозяйство, возместят. Но я опасаюсь, своих денег вам не надолго хватит. Потому что вы сами видите, в доме даже посуды нормальной не хватает.

Мисс Мелори смотрела на меня так сурово, как будто я ей непристойное предложение сделал. И, наверное, она бы что-нибудь в этом смысле сказала, только меня спасло появление миссис Макферсон с корзинкой в руках, а вместе с ней и Шебы, тоже с корзинкой. Я представил всех друг другу, и, кажется, нарушил какие-то правила приличия, потому что и мисс Мелори, и миссис Макферсон посмотрели на меня с укором. Я пробормотал по-русски что, мол, гимназиях не обучался, и индеанка, будто извиняясь за меня, сообщила:

— Мистер Миллер совсем недавно приехал из России.

— Никогда бы не подумала, — вежливо заметила миссис Уильямс. — Вы отлично говорите по-английски.

— О да, — лицемерно согласилась с нею мисс Мелори.

С женщинами лучше не спорить, поэтому я взял миску с ложкой, прихватил одеяло и вышел посидеть на крыльцо: здесь, конечно, было зябко и сыро, зато никто не будет укорять взглядами из-за недостаточно отточенных манер.

Холодная каша была почти несьедобна, я выковыривал из нее кусочки мяса и строил планы на ближайшее будущее. Дамы в это время, похоже, тоже строили планы. Во всяком случае, к тому времени, когда я выковырял из каши последние мясные волокна, миссис Макферсон еще наш дом не покинула. Сидеть на крыльце мне надоело, поэтому я оставил миску на крыльце и пересек наискось улицу.

Обсудив проблему с мистером Бобом Келли, нашим соседом-салунщиком, я осознал, что многого просто не учитывал. Да, ни Келли, ни семейство Макферсонов не откажутся прокормить девушек несколько недель в кредит, так что об этом беспокоиться не надо. А вот то, что девушки остаются одни в доме – это нехорошо. Еще не дай бог кто подумает, что в доме бордель…

Борделей на Пото-авеню пока не было, но клиентуры было в избытке. Прежде всего, те ребята, что стояли лагерем на лугу, ожидая, пока обоз соберется побольше, чтобы двигать на Техас. А во-вторых, всяческого рода бушвакеры, которым как-то не с руки было появляться в самом городе и которые предпочитали дальше окраины в Форт-Смит не заходить. Келли делал бизнес (не только питейный, я полагаю) в основном на этих людях и вполне понимал их запросы. Виски и прочие горячительные напитки – это, конечно, хорошо, но очень часто мужская душа требовала и более возвышенных развлечений. А со шлюхами на Пото-авеню пока не сложилось. Городские дамы легкого поведения наш район презирали: у них прекрасно шли дела и на Первой улице. Сейчас самой денежным клиентом был солдат в синем мундире, которому регулярно платили жалование, и всякие сомнительные бродяги продажных девок мало привлекали. Понятно, что работать на наших выселках были согласны разве что те шлюхи, что потеряли товарные качества. А Келли для салунщика был слишком переборчив: ему здесь сифилис ни к чему. Да посудите сами, в доме, кроме него, два молодых племянника да еще двое сыновей подрастают – вот-вот девицами интересоваться начнут. Нет уж, семья дороже, обойдется салун как-нибудь и без девочек.

Одно время сексуальные услуги в нашем районе оказывала компания девиц, которые во время войны следовали за полком конфедератов (а после окончания войны следовать стало не за кем), но их фургон оправился дальше в Техас с последним караваном. Пока они не уехали, Джейк очень беспокоился о нас с Фоксом, предостерегал и рассказывал разные ужасы про армейских проституток. Я, вообще-то, и без его рассказов этими бабами брезговал, ибо столько все равно не выпью.

А вот наши девушки выглядят очень хорошо. Слишком хорошо, чтобы чувствовать себя в безопасности от бандитов.

— Если вдруг будут ломиться к вашим дамам, — сказал Келли, — мы, конечно, порядок наведем. Но надо бы, чтобы ваши операторы в обморок от выстрелов не падали.

— Не упадут, — ответил я без особой уверенности. — Смелые девушки.

— Представил бы, — подсказал Келли.

— Пошли! — я завернулся в одеяло и направился к двери. Келли застегнул сюртук, подхватил шляпу и поспешил за мной.

Наши дамы, оказывается, уже давно позавтракали, да не кашей, которой кормили нас, неотесанных мужчин, а какими-то мудреными блинчиками и пирожками. Теперь же девушки составляли список покупок, которые позволили бы им продержаться несколько недель без денег. Миссис Макферсон им в том помогала.

— Это наш сосед мистер Келли, — представил я салунщика и, кажется, опять все сделал не так. Однако я решил не заморачиваться и заглянул, что они там написали.

— Самое главное забыли – дрова, — сказал я тут же.

— Мой кузен завтра привезет дрова и поколет, — сказала миссис Макферсон. — А рассчитаетесь потом.

— Оружие надо, — тогда сказал я. — Нельзя, чтобы в доме оружия не было.

— У нас есть оружие, — ответила тихая миссис Уильямс.

— Покажите, пожалуйста, — не поверил я.

Мисс Мелори вышла в заднюю комнату и вернулась с парой деринджеров.

— Вы умеете с ними обращаться? — спросил я.

Мисс Мелори молча вышла на крыльцо и выстрелила в воздух. Меня эта демонстрация удовлетворила, Келли не очень.

— Я вам, пожалуй, один из своих дробовиков одолжу, — заявил он.

Миссис Макферсон утвердительно качнула головой:

— Да, это будет нелишним.

Девушки переглянулись. Кажется, мысль иметь в доме дробовик была и у них, но они не решались об этом спросить.

Я снова опустил глаза в список, а потом решил: ну что я? Это же не беспомощные барышни только-только из монастырского пансиона. Похоже, в деле выживания эти девушки понимают больше, чем я. Я достал кошелек, прикинул, сколько мне понадобится на то, чтобы добраться до наших, для страховки добавил еще доллар, и остаток денег вручил мисс Мелори. И, похоже, опять совершил что-то неприличное, поскольку она восхитительно порозовела, и глаза у нее расширились от гнева.

Я не стал ждать, пока она мне скажет спасибо, и занялся делами: снял ящик с телеграфного аппарата и подключил его к проводу. Тут же на стол поставил свою клавиатуру, но подключать ее не стал. Вряд ли девушки будут ею пользоваться, но пусть попрактикуются, если захотят, в искусстве машинописи. В будущем пригодится.

Глядя на меня, с молчаливого согласия миссис Макферсон начала уборку Шеба. Я задвинул свою раскладушку в угол, сложил на нее свои манатки и велел мои вещи не трогать, а если что, передвигать вместе с раскладушкой. И ушел в правую заднюю комнату разбирать накопившееся там барахло.

Ну, я думаю, многим доводилось разбирать кладовки, подвалы и чердаки, куда отправляются ненужные на данный момент вещи. Труд этот сродни кладоискательству или археологическим раскопкам, но по степени героизма тянет на подвиги Геракла, тот их раздел, где говорится об авгиевых конюшнях. А в нашем родимом Риверсайде и окрестностях – еще и опасное. Если вы подумали о змеях – то в домах их обычно не бывает. А вот коричневый отшельник может встретиться и в доме, а потому за давно нетроганное барахло в кладовках лучше голыми руками не браться: вдруг там вас поджидает паук, чем-то похожий на безобидного российского косиножку. Не так давно у нас в Форт-Смите такой паук цапнул парня, у того рука вспухла так, что кожа лопнула, и руку пришлось ампутировать, чтобы парню жизнь сохранить. Положим, оно далеко не всегда так экстремально с паучьими укусами случается, но на себе как-то экспериментировать без особой нужды не хочется. Так что я был осторожен и не забывал в сомнительных закоулках сперва почистить веником.

Как много интересных вещей может найтись в кладовке, даже если мы в доме еще и полугода не прожили! Про стопку новеньких одеял я, положим, знал. Мы купили немного больше, чем надо было, и один десяток даже распаковывать не стали, просто отложили на потом. А вот солдатский котелок, который сопровождал Джейка в странствовании по Арканзасу, Индейской территории и Канзасу, был приятной неожиданностью. Джейк еще неделю назад носился по всему дому и искал, а потом решил, что его сперли с заднего крыльца переселенцы – они могли спереть, и мы вещи старались по двору не разбрасывать. А вот котелок и не сперли. Он, оказывается, спокойно стоял себе и ждал, пока Джейк отрихтует солидную вмятину на боку, а потом его как-то нечаянно завалили ветошью, загородили ящиком с гвоздями, и, как траурный венок, положили сверху колечко из остатков кабеля. Кусков кабеля не хватило бы, чтобы пересечь ручей, который впадал в Пото неподалеку от наших задворков, но не выкидывать же?

Кабель и гвозди я перетащил пока на чердак, одеяла отложил в сторону, где должны были накапливаться вещи, которые могли пригодиться в хозяйстве в ближайшие недели, а котелок отложил в другую сторону: вечером отрихтую и потом привезу Джейку, он будет счастлив.

Так я постепенно разбирал хлам в комнате, кое-что откладывая, кое-что оттаскивая на чердак, а подопечные мои, наконец наговорившись и наработавшись, сообщили мне, что сей же минут уезжают с миссис Макферсон в город знакомиться с людьми и делать необходимые покупки.

В других краях, говорили мне, мистер Келли и миссис Макферсон считались бы людьми второго сорта: ну как же, ирландец! Женщина смешанной крови! Но чем дальше на запад от Миссисипи, тем менее важными становились такие подробности. И мистер Келли, и миссис Макферсон были уважаемыми людьми в Форт-Смите, а если б в этом кто-то усомнился, то и Боб Келли, и Джейми Макферсон живо сумели бы его убедить в своей правоте.

* * *

Сто пятьдесят лет назад выражение «коренной (native) американец» означало совсем не то, что сейчас.

Сейчас так называют индейцев – потому что кто может быть коренней на земле Америки, чем они?

Однако в XIX веке индейцев в расчет не принимали, а потому коренными считали себя белые: те, кто на этой земле родился, а еще лучше – и отцы их, и деды родились тут же. С этой точки зрения, Джейк, предки которого были среди первых жителей Филадельфии в конце семнадцатого века, Норман, чьи предки поселились в Вирджинии и Мериленде в начале восемнадцатого века, и Фокс, чей прадед чуть не родился на борту корабля, но все-таки потерпел с появлением на свет до нью-йоркской пристани, — все они были чистой воды коренными американцами, белыми, англоязычными, протестантского вероисповедания, васп, как порой любят называть таких американцев.

Автора могут поправить: мол, аббревиатура WASP правильно расшифровывается: белый, англосакс, протестант, но тут особой ошибки нету, потому что низинные шотландцы и валлийцы, для которых английский язык стал родным, хотя по происхождению они были не англосаксами, а кельтами, тоже без проблем вписывались в эту формулу.

В начале XIX века население в Штатах начало расти прямо-таки взрывными темпами. В этом были виноваты высокая рождаемость, присоединение огромных территорий, которые раньше принадлежали Франции и Мексике, но более всего – нарастающая иммиграция из Европы. В 1800 году американцев было примерно четыре миллиона. А в одном только 1854 году в Штаты приехало 428 тысяч человек. К началу гражданской войны в Штатах уже жило тридцать два миллиона.

И ехали из Европы вовсе не васпы, а всякие разные немцы, шведы, итальянцы. В 1840х годах в Европе было неспокойно, революции прокатились от Франции до Венгрии. Кому доставало средств – те бежали от такой веселой жизни в сытую Америку.

В конце 1840х из-за «картофельного голода» в Штаты ломанулись ирландцы. Их и до того набиралось до двух третей иммиграционного потока, а в период с 1845 по 1849 прибыло около миллиона человек. Нищие, шумные и беспокойные ирландцы воспринимались коренными американцами примерно как у нас воспринимаются цыгане: воры, мошенники и вообще ненадежный криминальный элемент. Вдобавок ко всему ирландцы еще и католиками были, а для честных протестантов это считалось вроде как язычники. Плохообразованные васпы отказывались принимать католиков за христиан и подозревали католических священников в изуверских кровавых ритуалах.

Папа римский, полагали они, спит и видит, чтобы захватить свободную и протестантскую Америку, а понаехавшие католики – это все его армия.

Это предубеждение против католиков держалось еще и в двадцатом веке. Когда Джон Кеннеди решил баллотироваться в президенты, его вероисповедание работало против него: «Как это: католик – президент Соединенных Штатов? Вы серьезно?»

В общем, ирландцы – это вроде бы и белые, но как негры. И таблички при входе в какой-нибудь бар: «Ирландцам и собакам вход запрещен» – были достаточно распространенным явлением.

Ясное дело, признавать равными себе этих самых понаехавших коренные васпы не желали.

В Нью-Йорке в 1849 году Чарльз Аллен основал тайное общество «Орден звездного знамени» (Order of the Star Spangled Banner). Членом «Ордена звездного знамени» мог стать мужчина возрастом от 21 года, протестантского вероисповедания, готовый беспрекословно выполнять распоряжения руководства ордена. Орден напоминал масонские ложи: существовал обряд посвящения (называвшийся «Видение Сэма»), пароли и тайные жесты, по которым члены общества узнавали друг друга. На вопросы посторонних об ордене предписывалось отвечать: «Ничего не знаю». Из-за этого редактор газеты New York Tribune Хорас Грили дал им прозвище «незнайки» (Know Nothings).

Замечу, что это в России масонство воспринимается как нечто зловещее и строящее козни всему хорошему на свете. В Америке же это скорее закрытый клуб, куда принимают только своих.

Прозвищем «незнайки» члены «Ордена звездного знамени» начали гордиться. С их рекламных плакатов смотрел «Гражданин Незнайка – младший сын дяди Сэма», идеальный американский гражданин».

Гражданин Незнайка

«Незнайки» работали на общее дело кто как мог: одни организовывали банды и устраивали настоящие войны с ирландскими бандами, другие рекламировали Know Nothings, выпуская под такой маркой самые разные ходовые товары: чай, конфеты, мыло, даже зубочистки, третьи занимались политикой и пытались законодательно сократить иммиграцию и ограничить права уже въехавших.

Однако ближе к началу войны в среде «незнаек» начались разногласия по поводу отношения к рабству, и политическое влияние движения постепенно уменьшилось.

И, надо сказать, политические страсти по поводу иммигрантов разыгрывались главным образом на Севере. А на Юге чаще всего не имели ничего ни против дешевых ирландских рабочих рук, ни против католиков – потому что после покупки Луизианы американцами стали католики французского и испанского происхождения. И, само собой, были они не менее коренными, чем васпы.

8

Насколько я могу судить, выезд девушек в город под руководством миссис Макферсон получился удачным: и покупки необходимые сделали, и полезные знакомства завели, что было немаловажно, потому что кому попало торговцы обычно кредит не открывают, да и погода была не то, что вчера – морось кончилась, ветер разогнал тучи, и сразу стало понятно, что осень в Арканзасе – это почти лето. И даже лучше лета, потому что летом в этих краях натуральное пекло.

Я все же затопил в задней комнате печку, но исключительно для того, чтобы проверить, в рабочем ли она состоянии, а так спокойно можно было днем не топить, разве что в сырую погоду. Местные поговаривали, что оно и всю зиму может так быть, но морозы и снегопады все-таки порой случаются. Юг, что тут сказать. Если примерить здешние координаты к родимой Евразии, то Форт-Смит находится где-то на широте пресловутой Кушки. А может, даже и чуть южнее, я по карте подробности не вымерял. Вообще, если выйти на улицу в Москве или Петербурге да спросить первых подвернувшихся прохожих: какой город севернее, а какой южнее из трех – Ашхабад, Неаполь, Вашингтон, — практически все, наверное, ответят, что севернее Вашингтон, южнее Ашхабад, а насчет Неаполя, пожалуй, затруднятся. Между тем как раз Ашхабад из этих трех городов самый северный, а Вашингтон – самый южный. Граница между США и Канадой от Великих озер до Тихого океана как по линеечке проходит по 49 параллели. В России 49 параллель проходит по северному пригороду Волгограда. Вот и получается, что здешние северные штаты имеют по русским меркам климат очень южный.

И если я не сумею разбогатеть на изобретенном вентиляторе – то разве что потому, что кто-нибудь более шустрый успеет изобрести кондиционер. Но мне насчет кондиционера пока никаких мудрых мыслей не приходило.

Я пошуршал по дому, ликвидируя очевидный холостяцкий бардак (главным образом пряча все, в чем могли усмотреть беспорядок женские глаза), и наскоро соображал, что бы такое придумать для благоустройства. Сколотил пару полочек и низкую скамеечку из обрезков досок. Полочки получились так себе, но пусть Джейк, когда вернется, сделает лучше, я не гордый. Подозреваю, что девушкам надо было еще и другую какую-нибудь простейшую мебель, но они постеснялись меня просить, а я больше ни до чего не додумался.

Под вечер я объяснил девушкам, как печатают на клавиатуре QWERTY, попутно объяснив про десятипальцевый слепой метод. Они попрактиковались немного, а потом сели читать. Норман, поняв, что Форт-Смит – вроде как постоянный адрес, навыписывал книжек и журналов, решив наверстывать все то, чего не прочитал за годы войны, так что книг у нас накопилось уже много. Девушки выбрали журнал, где печатался из номера в номер последний роман Диккенса и начали поочередно читать вслух. Меня Диккенс усыплял, если честно, поэтому я листал «Сайентифик американ» и делал себе заметки в блокнот, если видел что-нибудь, что можно использовать в изобретательстве. Керосиновая лампа у нас была только одна, так что уединиться я не мог, все расположились за одним столом, и мне помимо воли приходилось слушать, что там за проблемы в романе «Наш общий друг», а девушки украдкой подглядывали, что там за картинки в моем журнале.

И чувствовал я себя полным дураком, а потому долго не выдержал: ушел в освобожденную от хлама комнату, куда заранее выволок свою раскладушку, и вроде как лег спать, а на самом деле ворочался и прислушивался, как негромко переговариваются в зале девушки.

Утром я сразу после завтрака ушел в город – уточнить, когда будет следующий почтовый дилижанс в сторону Индейской территории, а заодно попросить, чтобы предупредили кондуктора, что на Пото-авеню надо подобрать пассажира. Почтовое сообщение вроде как начало налаживаться, но пока об ежедневных дилижансах и разговора не было, они проходили по маршруту от Типтона, Миссури, до Далласа, Техас, примерно раз в неделю. Вот и сейчас выяснилось, что дилижанс надо ждать сегодня вечером, а может быть, и даже завтра утром – точнее не скажешь.

На обратном пути я заскочил к Шиллеру и Джонсу, посмотреть, как они справляются с производством после недавней оптимизации, и завис там часа на три, обсуждая дальнейшую рационализацию производства. Мистер Квинта прислал отчет, в котором, помимо всего прочего, расписал, когда и сколько вентиляторов ему потребуется, а также ставил нас в известность, что в Новом Орлеане он завел контору по продаже вентиляторов, потому что солидной фирме не к лицу, когда продажи ведутся прямо из гостиничного номера. Поэтому денег за уже совершенные продажи он не прислал, пустив их на аренду и оформление конторы. Отсутствие денег нас немного обеспокоило, но, тщательно изучив отчет, мы пришли к выводу, что для того, чтобы вписаться в наполеоновские планы Квинты, производство надо расширять еще быстрее, чем мы на днях запланировали. Вопрос только, на что. Шиллер и Джонс уже влезли в такие долги, что это грозило банкротством. Если б я знал, что так получится, я бы, ей-богу, постеснялся навязывать им свой вентилятор. Но, как ни странно, оптимизма мои компаньоны не теряли и вдумчиво обсуждали, где можно взять в кредит материалы. Вся экономика Форт-Смита находилась сейчас в такой дыре, что разоренными могли считать себя все подряд. Поэтому я не стал вносить нотку пессимизма и отправился домой собираться в дорогу.

Я был морально готов, что придется не спать ночь, чтобы караулить, не катит ли по Пото-авеню дилижанс, поэтому прибытие его еще задолго до вечерней зари оказалось приятной неожиданностью. «Едет!» – заорал откуда-то с крыши юный Шейн Келли, которого я попросил присматривать за дорогой.

Я подхватил свой саквояж, неловко попрощался с дамами и вышел на середину улицы, а то вдруг кондуктора не предупредили, что надо взять пассажира. Оно не принципиально – дилижанс и так притормозил бы у переправы через речку Пото, но приятнее же не догонять, а сесть в повозку прямо у крыльца, ведь правда?

Однако дилижанс уже и сам останавливался, и я тут же понял почему: открылась дверца и наружу выскочил тощий юноша, а кондуктор, сидящий на козлах рядом с кучером, показал ему рукой на нашу контору.

— Стоп! — моментом сообразив, кто это, сказал я и схватил юнца за рукав. — Кто такой?

— Дик Корби! — доложил юнец.

— Телеграфный оператор? — уточнил я.

— Да, а что?

— Лезь обратно, поедем дальше, — я развернул его и пихнул в сторону двери.

Кондуктор навис сверху, намекая, что неплохо бы заплатить вперед. Я сунул ему в ладонь свои монетки.

— Где-то за Скалливилем телеграфисты линию прокладывают.

— А за этого доплатить? — резонно возразил кондуктор.

Я обернулся к Дику Корби.

— А у м-меня денег больше нет, — признался тот. — Четвертак остался…

— Давай свой четвертак, — велел я, выгреб из кармана остатки мелочи и отдал кондуктору.

— Не хватит, — поставил он меня в известность.

— Два варианта, — предложил я. — Или высаживаешь нас обоих, когда деньги кончатся, или довозишь в долг до телеграфистов, а там я сколько надо у ребят возьму.

— Садитесь, — сказал свысока кондуктор. — Мы подумаем.

Залезая в экипаж, я оглянулся. Миссис Уильямс и мисс Мелори стояли на веранде и тревожно смотрели на нас. Я махнул рукой и улыбнулся. Мисс Мэлори строго качнула головой. Миссис Уильямс так и не шевельнулась.

В дилижансе, кроме нас, оказались двое пассажиров: молодой офицер, который смерил меня полусонным взглядом и отвернулся к окну, и средних лет господин, очень похожий на карикатурного дядю Сэма, только что без козлиной бородки.

И поехали мы с Диком Корби вглубь Индейской территории. Дик, похоже, об этих краях ничего не знал, и кажется, как и я когда-то, полагал, что вот до реки Пото – условно цивилизованный Арканзас, а за рекой – дикие индейцы сидят за каждым кустом, готовые снять скальпы с подвернувшихся под руку бледнолицых. Поэтому он то и дело поглаживал карман с пистолетом и тревожно посматривал в окошко.

Я не стал говорить ему, что основная опасность в этом районе исходит не столько от индейцев, сколько от бывших вояк, без разницы, какой они расы, которые все никак не могли угомониться и вернуться в мирной жизни. Многим и возвращаться было некуда, а многие уже и помыслить не могли, что на пропитание и выпивку можно заработать трудом, а не разбоем. И что пистолетик Дику при такой встрече не поможет – тоже решил не говорить.

Дилижанс наш продвигался вперед не так чтобы быстро. До войны почта пролетала маршрут от Форт-Смита до Техаса за полтора дня, сейчас дай-то бог и в трое суток уложиться бы. И дороги стали хуже без постоянного надзора, и экипажи были ветхие, потрепанные жизнью, потому что новые дилижансы на такой маршрут было жалко ставить. И, похоже, кучер изыскивал любой предлог, чтобы поменьше ехать ночью: вот добрались мы около полуночи до Скалливиля и встали – вроде как ось ремонтировать, потому что на следующем перегоне она наверняка обломается. И стояли почти до рассвета, а чем там кучер с кондуктором занимались – неизвестно, разве что ремонтировали какую-то другую ось, не относящуюся к нашему экипажу. Пассажиры же так и сидели, подремывая, в дилижансе. Незадолго до рассвета заглянул кондуктор, спросил, не хочет ли кто кофею, но желающих не нашлось.

— Тогда через четверть часика и тронемся, — объявил кондуктор и скрылся в доме, который служил здесь почтовой станцией.

Тронулись мы в путь, положим, не через четверть, а не раньше чем через полчаса, когда небо над арканзасской границей слегка посерело. Когда стало совсем светло, я достал из кармана книжку и попробовал читать, но трясло так сильно, что удовольствия от этого было ни на грош. Любоваться в окошко на пейзажи было скучно – я на них еще летом насмотрелся. Дик Корби пялился в окно не отрываясь.

— О! — сказал он вдруг заинтересованно. — А это кто?

Поскольку несколько всадников, которые нас окружили, были не индейцы, а белые, он не испугался. Между тем дорогу нам эти граждане перекрыли и дилижансу волей-неволей пришлось остановиться.

Я положил руку на свой револьвер и замер. Дилижанс был крайне плохим укрытием – тонкие стенки простреливались насквозь. Бандитам даже особо и целиться не надо, все равно любым выстрелом кого-нибудь из пассажиров зацепят. Самым оптимальным способом разрулить возникшую проблему было поднять руки и сдать ценности. В этом случае была опасность получить по зубам, потому что у меня никаких ценностей и не было. Но если у кого-то не выдержат нервы и начнется стрельба…

— Эй, вы слыхали? — заорал сверху кучер. — Недавно один парень застрелил в Форт-Смите двух янки и его оправдали.

— Да слыхали, — отозвался кто-то из бушвакеров. — Из бывших наших, Фокс Льюис.

— Ну да! — заорал кучер. — Он сейчас на телеграфе работает. Одной пулей трех мух убить может.

— Ага-ага, — насмешливо ответил кто-то.

— Ну так потом не жалуйтесь, что вас тут семеро, а патронов потрачено шесть! — закончил речь кучер.

И тут меня черт дернул высунуться в окно и вежливо попросить:

— Ребята, а может не будем портить друг другу такое прекрасное утро?

Ребята хмуро посмотрели на меня.

— Телеграфист, что ли? — спросил один.

— Ага.

Старшой сплюнул и сипло сказал своим ребятам:

— Ладно, пусть проезжают, — и когда дилижанс тронулся, добавил в сердцах: – Да эти телеграфисты совсем обнаглели! Кого они на работу берут? — и чувствовалось, что проблема кадров в «Вестерн Континентал» его проняла буквально до селезенки. Что-то там еще было помимо обиды за пропущенный дилижанс.

Я расслабился, сел поудобнее и увидел, что Дик Корби смотрит на меня округлевшими как пятаки глазами. А офицер, наш попутчик, глаза наоборот сузил. Как будто к стрельбе приготовился.

— Интересно, чем ему так досадили телеграфисты? — спросил я, как будто не заметил взгляда попутчика. — В этих краях и телеграфа-то еще нет, мы только начали работу.

Офицер тоже расслабился и улыбнулся:

— Возможно, они ему чем-то в войну насолили.

Я пожал плечами.

— Надеюсь, на остаток дороги мы свою долю приключений уже получили.

И в самом деле, дальше мы ехали без них, если не считать, что несколькими милями дальше нам с Диком включили счетчик.

Дилижанс наш, едва замочив колеса, перекатился через какой-то ручей, и кондуктор постучал по крыше:

— Эй, телеграфисты! От этого места едете в кредит!

— Спасибо! — крикнул в ответ я.

Не выкинули из транспорта, а везут дальше – уже счастье. И хотя, по моим расчетам, ехать оставалось уже совсем ничего, я помимо воли начал считать мили, прикидывая, сколько надо будет брать в долг у ребят.

Однако сначала мы остановились на почтовой станции, и кондуктор снова предложил нам позавтракать. К этому времени все уже достаточно проснулись, чтобы захотеть есть, но, похоже, воспользоваться услугами местного общепита никто не собирался, разве что наш второй попутчик сходил налил горячей воды, которая до звания кипятка не дотягивала, и растворил в ней немного припасенной с собой сгущенки. Заедать это он решил зачерствевшей булкой. Офицер достал кусок бекона и отмахнул несколько ломтей.

Дик Корби тоскливо посмотрел и на бекон и на сгущенку, но я уже тянул из своего саквояжа альраухметтвурст, который взял вчера в кредит у знакомого немца-колбасника, краюху хлеба и знаменитые персиковые пирожки миссис Макферсон.

Так, пожевывая кто во что горазд, мы и двинулись дальше.

И вот вы решите теперь такую задачу:

Из Форт-Смита отправилась команда телеграфистов со средней скоростью пять миль в день (потому что не просто на телегах ехала, а еще и работала). Несколько дней спустя вдогонку первой бригаде отправилась вторая, со скоростью две мили в час в светлое время суток (эти только ехали). И два дня спустя одинокий телеграфист (зачеркнуто) два одиноких телеграфиста пустились догонять своих на неторопливом дилижансе. Вопрос: успеют ли двое телеграфистов догнать вторую бригаду раньше, чем та догонит первую? Будете смеяться, но и Джейк, и я увидели Нормана практически одновременно.

Сначала наш кондуктор крикнул:

— Кажется, ваших догоняем!

Я высунулся из окошка насколько мог – и точно, впереди съезжали на обочину фургоны второй бригады, а на столбе над ними работал монтер. К этому столбу и подкатил с шиком наш дилижанс, и я выпрыгнул из него как раз тогда, когда Джейк подходил к Норману, который с недовольным видом, будто наш приезд чем-то нарушил его планы, отрывался от каких-то записей в своем блокноте.

— Норман, дай в долг три доллара! — крикнул я вместо приветствия.

— Два доллара сорок центов, — поправил кондуктор.

Норман все с тем же недовольным видом вынул из жилетного кармана небольшое портмоне и отсчитал мне требуемую сумму. Я с благодарностями вручил долг кондуктору и получил взамен Дика Корби и два наших саквояжа.

— Ну бывайте, телеграфисты! — крикнул кучер, и взмахнул кнутом. Дилижанс тронулся дальше.

— Это кто? — спросил Норман, оглядывая Дика с головы до ног.

— Это оператор, — объяснил я.

— Один? — уточнил Норман.

— О, так тут такая история вышла! — вмешался Джейк, который, не иначе, все время поездки готовился рассказать эту историю, а я тут ему бессовестно мешаю.

— И почему это ты дилижансом ехал? — продолжил расспросы Норман. — Хотя подождите. Пусть сперва вторая бригада едет вперед. Там столбы надо вкапывать, так вот пусть и начинают.

Джейк отошел распорядиться.

— Ты не беспокойся, мне мистер Миллер все и расскажет, — в спину ему крикнул Норман.

— Эх, — разочарованно махнул рукой Джейк. Все-таки он вечером с живописными подробностями расписал прибытие телеграфисток Фоксу. А я с не менее живописными подробностями рассказал Фоксу, почему Дик Корби так истерически захихикал, когда услыхал его имя. Очень ему смешно показалось, что Фокс Льюис – это не я, такой наглый в общении с бушвакерами, а вот этот тонкокостый юнец, похожий на переодетую девушку.

Фоксу и Норману, как оказалось, тоже нашлось что нам рассказать. Не далее как вчера Норман обнаружил, что провод в одном месте ветром сорвало, и надо было вернуться на четверть мили назад, чтобы починить. Фокс уверял, что он и один справится, но Норман поехал вместе с ним, потому что монтер на столбе – это очень хорошая мишень. Лучше уж подстраховать.

И как в воду глядел, потому что эти семеро как раз на них и выскочили. Норман завел было переговоры, но Фокс – это ж Фокс, его возмутило, как это отдавать невесть кому часы, и хрен с ним, что они из «падалия», все равно жалко: часы ж! И стрельнул разок, а Норман как раз в это время толкнул его на землю, так что Фокс промахнулся: попал не по главарю, а по сигарке, что тот курил. Отстрелил по самые усы.

Главарь стоит, только глазами лупает от потрясения, а Норман тем временем из кустов ведет разъяснительную беседу, что, мол, монтер у него сам бывший бушвакер, малость нервный после того, как его чуть не повесили, а стреляет так, что у удирающей мыши хвостик отстрелить может, — и не разойтись ли нам, господа, по-хорошему? Война кончилась, с боевыми действиями надо бы завязывать.

Господа рассудили, что, пожалуй, лучше разойтись. Кажется, с этими телеграфистами больше убытку будет, чем прибытку, тем более, что позиция у Нормана с Фоксом лучше оказалась, хрен их в тех кустах разглядишь.

— Хороший стрелок ваш монтер, — сдержанно похвалил главарь, выплюнув искалеченную сигарку.

— Других не держим, — ответил Норман.

На том и расстались.

— Ты промахиваться совсем не умеешь? — спросил я Фокса, выслушав этот рассказ.

— Промахнулся ж… — нехотя возразил он. — А в сигару нечаянно попало. Зря только патрон потратил, баловство это, а не стрельба.

— Фокси, — сказал я ласково. — Душегуб ты малолетний. Тебе что – людей совсем не жалко?

— Люди работают, — возразил Фокс. — А которые ищут, чего б пограбить – те барахло, а не люди.

И начали мы работу… ну, Фокс-то с Норманом уже более-менее впряглись уже в процесс, а нам еще пришлось втягиваться. Ирландцы наши работали как звери: ямы копали, столбы ставили, провода натягивали – чем быстрее маршрут пройдем, тем быстрее деньги получим. И так ведь от графика отстаем: линия Форт-Смит – Техас должна была еще в сентябре заработать. Поэтому производительность труда мы подымали как могли, в основном на возможностях схитрить и столбы не ставить: порой мы прикидывали, что быстрее – столб вкопать или с удобно стоящего дерева пару веток спилить и на него провода перекинуть. Норман грозился, что если что – заставит вернуться и переделать, и бдел, чтобы скорость – скоростью, а качество линии не страдало.

Дика Корби получил под свою команду Джейк и усердно дрессировал его, стараясь побороть в юном операторе страх высоты: на столбы Дик лазать пока боялся. У Фокса была своя команда: четверо молодых индейцев, из которых тоже следовало сделать операторов и монтеров. Высоты индейцы не боялись, работали как все, схватывая телеграфные премудрости на лету, а вечерами осваивали работу на ключе, соревнуясь на скорость. Меня и Джейка индейцы игнорировали, с Норманом были вежливы, но и только, а вот Фокса уважали. Что с того, что Фокс был на голову ниже любого из них и был белым? Ну, положим, и сами-то они не были чистокровными – так, примерно половинка на половинку, а у одного и вовсе одна восьмая индейской крови, так что веснушками и рыжиной в волосах он вполне мог с Фоксом сравниться. Но Фокс был конфедератом, как и они, наездником из Пони-Релай, известным своей лихостью, и метким стрелком – а это на Западе уважали не только индейцы.

Репутация человека в этих диких краях складывалась большей частью из покойников, которые числились на счету человека, и у Фокса таки было чем похвастаться: как минимум три убийства из самозащиты (об убийстве самого первого Такмана и ликвидации банды Дана вряд ли кто был в курсе, а что там было во время войны, Фокс нам не рассказывал). Поскольку мы с Джейком о своих покойниках предпочитали помалкивать, да и Норман тоже не любил распространяться о своих военных подвигах, никакой особенной репутации нам не полагалось. Оно и к лучшему. Не будут надоедать безбашенные идиоты, которым хочется упрочить свое реноме за счет дуэли с крутым стрелком.

Впрочем, вернусь к индейцам. Вожди, похоже, направили на ответственную работу наиболее грамотных ребят, и ученостью эти парни Фокса явно превосходили и порой беззлобно над ним посмеивались. А может, и не так уж беззлобно: скоростью работы на ключе они с ним сравниться пока не могли, и пытались затруднить работавшего на приеме Фокса то латинским текстом, то французским, а иной раз и на языке чокто. Не тут-то было. Фокс никогда не смущался, если принимаемые точки и тире складывались в белиберду, и скорости приема никогда не снижал. Вот закончится передача – тогда и будем разбираться, что там за текст. Латынь и французский разберет Норман, а текст на языке чокто Фокс собирался показать смотрителю ближайшей почтовой станции. Смотрителями обычно были люди не простые, если там что не так написано, шутникам не поздоровится.

* * *

В 1809 году будущий преподобный Эдвин У. Дуайт увидел сидящего на ступенях Йельского колледжа смуглого юношу, расстроенного тем, что ему не дано здесь учиться. Это был Генри Опукахайа (в те времена писали Obookia), которого два года назад увезли с Гавайев на корабле «Триумф» в качестве юнги. С тех пор Генри научился говорить по-английски – и хотел учиться еще.

Будущий преподобный проникся состраданием и отвел юного гавайца к своему родственнику – президенту Йельского университета Тимоти Дуайту IV.

В доме этого достойного господина Опукахайа провел несколько лет, изучая английскую грамматику и программу американских государственных школ того времени. В 1815 году, в возрасте двадцати трех лет Опукахайя принял христианство, что было неудивительно, ибо его наставник был сторонником активного миссионерского движения и стал одним из основателей American Board of Commissioners for Foreign Missions (ABCFM, Американский совет уполномоченных по иностранным миссиям) — первой в США организации, созданной для распространения христианства во всем мире.

Опукахайа не только принял христианство, но и проникся мыслью, что свет христианства надо принести и на погрязшую во тьме язычества далекую родину. Однако не было еще переводов священного писания на гавайский язык, да собственно, и письменного гавайского языка еще не было.

Эдвин Дуайт в 1818 году записал, что Опукахайа начал составлять словарь гавайского языка и систематизировать грамматику и орфографию, переводить Книгу Бытия. Его заметки оказали большую помощь американским миссионерам, которые отправились в 1819 году на Гавайи. Там работа Опукахайи была продолжена, и уже в 1834 году появилась первая гавайская газета.

Однако сам Опукахайя на родину не вернулся. Он хотел, да – но в 1818 году заболел лихорадкой и умер в возрасте 26 лет. Он был похоронен около школы в городе Корнуолл, которая была основана в немалой степени благодаря его усилиям.

В 1817 году ABCFM основал семинарию, где юноши из языческих народов могли получить образование и стать переводчиками, учителями, лекарями, а заодно миссионерами и проповедниками христианства. Местом для школы выл выбран небольшой городок Корнуолл в Коннектикуте – из-за набожности жителей и готовности пожертвовать своими усилиями, деньгами и имуществом на благочестивые цели, а также трудолюбивых людей доброго характера.

Чтобы найти деньги на школу, Опукахайа собрал своих соотечественников: Томас Хоопу, Джордж Тамори, Уильям Теноу и Джон Онори; они записали свои биографии и издали брошюрку о четырех юношах, которые хотят учиться на благо своего народа.

Портреты для брошюрки рисовал двадцатишестилетний Сэмюэль Морзе, будущий отец американского телеграфа и автор «азбуки Морзе».

К слову сказать, биографии молодых гавайцев были не такими уж и скудными и банальными, типа: родился, нанялся на американский корабль, приехал в Штаты. Во всяком случае Джорджу Тамори было о чем написать.

В 1804 году король островов Кауаи и Хиихау, Каумуалии, заплатил капитану торгового судна «Хазард» Джеймсу Роуэну, чтобы тот отвез в США шестилетнего сына Humehume, также называемого Джордж якобы в честь тогдашнего принца Уэльского, для получения образования. Как утверждают, плата состояла в грузе сандалового дерева примерно так на 7–8 тысяч долларов. Как говорят, короля обуяла такая дорогостоящая жажда просвещения не просто так: матерью Хумехуме была неизвестная простолюдинка, а законной королеве этот нежданный родственник почему-то не нравился. Возможно, проблема была и вовсе не в напряженной семейной жизни короля, а в сложной политической: в том же самом 1804 году король жаловался капитану Лисянскому, пожаловавшему туда на корабле «Нева», на короля Камеамеа I, у которого были непомерные аппетиты (двенадцатью годами спустя король Каумуалии по той же причине просился под протекторат Российской империи, однако это совсем другая история).

Вернемся, однако, к Хумехуме. «Хазард» проследовал через Тихий океан, побывал в Китае, потом направился в Индийский океан, обогнул Южную Африку и прибыл наконец в Новую Англию. Чему там и как учил мальчика капитан Роуэн – не очень понятно, вроде бы он собирался сделать его столяром, но Хумехуме под именем Джордж Принс вступил в Корпус морской пехоты США и был направлен на USS Wasp. Летом 1814 года «Васп» принимал участие в нескольких сражениях в Ла-Манше, в одном из которых Джордж Кинг получил ранение. После выздоровления он поступил в Военно-морской флот и был направлен на USS Enterprise.

О нем услыхал Генри Опукахайа, разыскал и уговорил помогать миссионерам. Шутка ли – герой войны и практически настоящий принц!

В 1816 году Джордж поселился в доме преподобного Джедайи Морзе (отца Сэмуэла). К этому времени он был грамотен – известно его письмо отцу, в котором он высказывает надежду на скорое возвращение.

В это время ВМС США решило, что Джордж не был уволен должным образом и может быть направлен для обучения в Вест-Пойнт. Джордж не согласился и вместе с друзьями начал учиться в Корнуолле. Ему пришлось заново учиться гавайскому языку, который он прочно забыл. Учеником он был проблемным, потому что полагал, что его королевский статус должен учитываться окружающими. В 1819 году он оправился на Гавайи с поминавшимися ранее миссионерами, но не как помощник миссионера, подобно другим гавайцам, а как частный пассажир.

Едва высадившись на гавайской земле, Джордж после молниеносного ухаживания женился на восемнадцатилетней метиске Элизабет Пек Дэвис, так что с отцом после многолетнего отсутствия встретился уже женатым человеком. Радость встречи была омрачена: король Каумуалии уже стал вассалом воинственного соседа. Забегая вперед, можно сказать, что жизнь Джорджа была коротка и неудачна: после смерти отца он попробовал поднять восстание, которое жестоко подавили, а его отправили в изгнание, где он в возрасте 28 лет умер от гриппа и был похоронен в общей могиле.

Впрочем, вернемся к школе в Корнуолле.

В первый год обучения в школе было двенадцать учеников: семь гавайцев, один индус, один бенгалец, индеец и два англичанина. Во второй год было двадцать четыре: четверо чероки, два чокто, один из племени абенаков, два китайца, два малайца, бенгалец и индус, шесть гавайцев и двое с Маркизских островов, а также три англичанина.

Учеба сочеталась с обязательным посещением богослужений и полевыми работами, собственно на классные занятия отводилось семь часов в день. Программа включала математику, астрономию, географию, навигацию, геодезию, химию и теологию, кузнечное дело, а также, кроме английского, французский и древнегреческий языки и латынь.

С 1817 по 1826 годы в школе получили образование около ста человек. За время учебы от разных болезней умерло семеро, шестеро из них – полинезийцы.

Среди студентов были довольно яркие личности:

Дэвид Браун, чероки, на четверть белый, происходил из влиятельной семьи, его отец был вождем и судьей. Он помогал разрабатывать грамматику и орфографию языка чероки.

Дэвид Картер был сыном Натаниэля Картера, которого захватили в плен в резне в долине Вайоминг в Пенсильвании. Сестер удалось выкупить, а Натаниэль остался в племени и женился на женщине чероки. Впоследствии Дэвид стал редактором газеты «Чероки Феникс» и главным судьей нации чероки.

Джон Ванн (сын белого и знатной индианки) — тоже впоследствии был редактором «Чероки Феникс»

МакКи Фолсом и Израэл Фолсом (сыновья белого и знатной индианки) помогали в создании алфавита чокто, учебников чокто и в переводе Библии на язык чокто.

Эдин Гибс, делавар с примесью белой крови, впоследствии был учителем и миссионером среди чокто.

Wah-che-oh-heh, осейдж, позже принявший имя Стивена ван Ренссилера в честь своего спонсора, впоследствии посещал Университет Майами (в Огайо). Позже был кузнецом и переводчиком в своем племени.

Kul-le-ga-nah, он же Buck Watie, он же Илайес Будинот (в честь своего спонсора) посчитал дату лунного затмения 2 августа 1822 года, используя только информацию, предоставленную в его учебнике. Тоже позже был редактором «Чероки Феникс».

Вот так они и учились, пока вдруг не разразился скандал, после которого этот образовательный проект свернули под тем предлогом, что мол южным детям не подходит климат.

Каждый год в мае школой проводилось мероприятие, называемое public exhibition, что в данном случае надо бы перевести как итоговый смотр. Желающих поприсутствовать каждый раз приезжало много, поэтому мероприятие проводили в церкви Корнуолла – самом вместительном здании города. Ученики рассказывали что-нибудь на своих родных языках, а потом на английском. Держались они с необыкновенным изяществом, и белые юноши по сравнению с ними выглядели неотесанными.

Джон Ридж описывается в воспоминаниях как «благородный юноша, красивый по внешности, очень изящный, идеальный джентльмен во всем». Его отец, майор Ридж, получивший это звание во время войны с семинолами, был очень богатым человеком. Он отправил сына в Корнуолл на свои средства, и на public exhibition приезжал в роскошном экипаже с вышколенными лакеями. Это был рослый человек в высоких белых сапогах и отделанной золотыми кружевами одежде, примерно с четвертью белой крови.

Его жена тоже имела какую-то долю белой крови, и сын, по уверениям современников, мало походил на индейца.

Джон был в школе одним из лучшим учеников, и ему было поручено написать эссе для президента Монро. Он так же писал стихи; сохранилось его стихотворение, написанное в 1819 году:

On The Shortness of Human Life

Like as a damask Rose you see,

Or like the blossom on the tree,

Or like the morning to the day,

Or like the Sun,

Or like the Shade,

Or like the Gourd which Jonas had:

Even such is MAN! Whose thread is spun,

Drawn out and cut, and so, ’tis done.

Withers the Rose,

The Blossom blasts,

The flower fades,

The morning hastes,

The sun is set, shadows fly,

The gourd consumes, — so mortals die.

В городе Корнуолле очень гордились миссионерской школой, она привлекала внимание к мало чем примечательному городу (населения там в лучшие времена было чуть больше двух тысяч, и эти лучшие времена приходились на первую половину 19 века). В Коннектикуте в то время туристам рекомендовалось посетить, в числе прочих достопримечательностей, три учебных заведения: Йельский колледж, школу для глухонемых и корнуолльскую миссионерскую школу. Учеников приглашали в лучшие дома, в том числе Джона Риджа и его кузена Илайеса Будинота. Когда в 1822 году Илаейс по состоянию был вынужден покинуть школу и вернуться домой, он, как и некоторые другие оставившие школу ученики, стал переписываться с детьми полковника Бенджамина Голда, одного из самых влиятельных горожан, который много сделал для организации и работы школы.

У Джона Риджа был только один недостаток: он слегка хромал из-за болезни тазобедренного сустава. Расхворавшегося по дороге в школу юношу поместил у себя в доме управляющий школой Нортруп, и его семья приняла в больном самое искреннее участие. Настолько искреннее, что несколько лет спустя Джон известил свою семью о желании жениться на Саре Нортруп.

Дом управляющего Нортрупа (современная фотография).

Для сравнения, школа выглядела примерно так:

Реконструкция по сохранившимся рисункам.

Как поговаривали, женитьбу поощряла миссис Нортруп: семья Риджей была намного богаче. 27 января 1824 года Джон и Сара поженились, по тогдашнему обычаю, в доме родителей невесты. Однако в городе восприняли весть об этой свадьбе иначе: «Невесту выпороть, жениха повесить, тещу утопить!» – стали поговаривать в округе.

Исайя Брюс, редактор газеты American Eagle, издевался над мужчинами Корнуолла, которых затмили смуглые соперники, называл этот брак плодом усилий преподавателей школы и расписывал позор и унижение родственников молодой женщины, которая сделалась «скво».

Голды и семь других видных семейств Корнуолла ответили на издевательства Брюса возмущенными письмами в Connecticut Journal.

Этот брак вызвал огромный общественный резонанс в Коннектикуте. Казалось немыслимым, чтобы белая девушка стала женой индейца не в результате плена, что порой случалось на фронтире, а по собственной воле. Некая Эмили Фокс из Корнуолла написала стихотворение «The Indian Song, Sarah and John». В стихотворении расписывалось, как возвышенные чувства и мечты Сары Нортруп были разрушены, когда она обнаружила, что отныне ей придется следовать за Джоном на охоту, завернувшись в грязное одеяло, среди толпы немытых дикарей. Стихотворение предостерегало молодых девушек, что индейцы завлекают их в ловушку.

Молодожены же предпочли покинуть город и уехали в земли чероки, изрядно разочаровавшись в добросердечности янки; Джон Ридж избавился от иллюзий насчет отношения белых американцев к индейцам.

Вскоре горожанам стало известно, что «скво» живет в огромном поместье, ходит в шелках и бархате и имеет множество слуг.

А в доме Бенджамина Голда начались проблемы: девятнадцатилетняя дочь Харриет, младшая из четырнадцати детей, объявила, что хочет выйти замуж за Илайеса Будинота.

Вся родня кинулась уговаривать Харриет, однако она была непреклонна. В лучших традициях тогдашних любовных романов она слегла и начала чахнуть. Возмущенный старший брат сжег под ее окнами чучела, изображавшие жениха и невесту, послал Илайесу письмо с рисунком виселицы и вообще собирался застрелить «этого индейца» при встрече.

Преподобный Джозеф Харви, один из сотрудников школы, уговаривал Харриет отказаться от намерений, пока дело не получило огласки, чтобы не опозорить семью. Харриет в ответ заявила, что ее цель в жизни – заниматься миссионерством среди язычников, и этого она достигнет, выйдя замуж за Илайеса.

Она записала в то время:

«We have vowed, and our vows are heard in heaven; color is nothing to me; his soul is as white as mine; he is a Christian, and ever since I embraced religion I have been praying that God would open a door for me to be a missionary, and this is the way.»

«Мы поклялись, и наши клятвы услышаны на небесах; цвет кожи для меня ничего не значит; его душа такая же белая, как моя; он христианин, и с тех пор, как я приняла религию, я молилась о том, чтобы Бог открыл мне дверь, чтобы стать миссионером, и вот этот путь».

Подруги Харриет, девушки из церковного хора, оплакали ее как мертвую и носили по ней траур, но упорство семьи Голдов было сломлено упорством Харриет, и 28 марта 1826 года они с Илайесом обвенчались.

Дом семейства Голд, где произошло венчание Харриет и Илайеса (современная фотография)

Город еще не перестал гудеть после этого брака, как среди учеников обнаружились еще несколько юношей, собравшихся жениться на белых девушках: Майлз МакКи, наполовину чокто, Дэвид Картер, наполовину чероки, и Джеймс Террел, осейдж. Их поспешно исключили из школы и отослали домой, а саму школу постепенно прикрыли, тем более, что и вожди племен, чьи дети в школе учились, высказывали недовольство: белая невестка была вовсе не таким ценным приобретением для племени, как белый зять, да и потом: кем будут внуки? В племенах с матрилинейным принципом наследования, как у чероки и чокто, этот вопрос был немаловажен. Дети знатнейших индейских юношей не будут членами племени? В общем, для индейцев такие браки тоже были жутким мезальянсом.

Вот так и закончилась история школы в Корнуолле.

9

Ноябрь и декабрь среди холмов южной Оклахомщины – это вам не заснеженные нижегородские поля. Русскому человеку назвать это время зимой довольно трудно – осень, причем довольно ранняя. С погодой нам повезло, дождливых дней было мало. В декабре по утрам иной раз в ведрах с водой был тоненький ледок, но зато, как солнышко подымалось повыше, становилось достаточно тепло, чтобы можно было работать в одной рубашке. Чиггеры – мелкая кусачая дрянь, которая донимала все лето и из-за которой в этих краях на травке не поваляешься, — после первых холодных ночей пропали. Змеи тоже вроде бы залегли в спячку, хотя вечерами у костра мы продолжали пугать друг друга россказнями о змеиных свадьбах, змеином короле и о Самой Большой Гремучке, которую встречали в этих местах. У страха, понятное дело, глаза велики, так что Самая Большая Гремучка выходила подлиннее анаконды. В реале же нас пока бог миловал близко знакомиться с гремучками и мокасиновыми змеями, что сейчас, что когда мы работали в здешних краях летом. В смысле, змей в Оклахоме много, и мы в этом не раз убеждались, но вот кусать они никого из наших работников не кусали, хотя наши ирландцы были довольно беспечны, потому что святой Патрик изгнал змей с их острова. Я тоже был когда-то беспечен, но очень быстро от этого излечился, когда – это еще было в мае – сунул в сапог ногу и почувствовал внутри что-то «змеистое». На мое счастье, это была всего лишь змея-подвязка, для человека неопасная, но привычку надевать сапоги не глядя мне пришлось пересмотреть.

Наш прославленный партизан Фокс во время ужинов делился способами приготовления жаркого из мокасинки, однако когда ему было предложено продемонстрировать умение на практике, отговорился тем, что, мол, не сезон сейчас мокасинок есть. То есть, конечно, если голод прижмет, то в любое время года можно, но вот самые вкусные они в апреле.

— А вам что сейчас – мяса не хватает?

Мяса нам в общем-то хватало. Вернее, только мясо у нас из жратвы и было в изобилии, а вот муки было маловато, вместо кофе какая-то коричневая фигня, точного состава которой мне и знать на всякий случай не хотелось, а ящик со сгущенкой наши бравые ирландцы нашли где обменять на виски и устроили себе выходной день по такому поводу. Был еще бекон – на случай, если с мясом будут перебои, но перебоев как-то не случалось: в наш котел попадала то оленина, то дичь помельче. Повар обещал, если подвернется случай, какой-то деликатес из бизоньих языков, но бизоны, похоже, про это прослышали и вблизи техасской дороги не появлялись. Поэтому на индейских фермах мы то и дело покупали бычков. А Норман разок очень выгодно купил нескольких лонгхорнов из проходящего стада – и тут же случился бунт на корабле. Не со стороны ирландцев – эти жрали все, что им давали, и жаловались только на отсутствие спиртного. А вот Фокс, после смены увидевший покупку, забыв о субординации, наорал на Нормана: какого черта он у скотокрадов покупает? Нам что, нужны проблемы из-за ворованных коров?

— Да с чего ты взял, что это скотокрады?

— Да кто еще? — Фокс ткнул пальцем в направлении давно прошедшего стада. — Вот куда они скот гонят?

— На север, — ответил Норман.

— Ага, — сказал Фокс. — В декабре.

Смысл его сарказма был для нас малоочевиден. Ну да, декабрь. Прохладно, конечно, но снега нет и, похоже, не предвидится, трава сочная, коровы ее едят с удовольствием.

— Это здесь снега пока нет, — объяснил Фокс. — А в Миссури и снег может быть, и морозы. Рано коров гнать туда. Продавать будут, значит, военным, в Форт-Гибсоне или, может, в Форт-Смите.

— Но воры-то почему?

— Стадо маленькое, — пояснил Фокс. — Отбили где-то часть стада и распродают по дешевке.

Маленькое? На мой взгляд – так и очень большое, но Фоксу виднее.

Он со своими учениками-индейцами внимательно изучил клейма на купленных коровах, посовещался и доложил, что ничего страшного, коровы техасские.

— Но больше так не делайте, мистер Ирвинг. Здесь вам не Восток, тут шерифа ждать не станут, — попросил Фокс, успокоившись.

— Так индейская ж территория, — возразил один из молодых ирландцев, который случился поблизости и наблюдал за развитием событий. — Эти индейцы не имеют права разбираться с белыми.

— Так они и не будут разбираться, — ответил Фокс. — Был человек – и нету человека, и никто не видал, куда он пропал. Это белые толпу будут собирать, чтобы человека повесить. А индейцы все тихо сделают.

Вот так, с мелкими происшествиями, которые трудно было бы назвать приключениями, мы и добрались до Блю-ривер. Городка тут не было, только почтовая станция да на противоположном берегу – дом тестя почтаря. Как это часто в здешних краях водится, почтарь с тестем держали лавочку, кузню и паром через речку. Летом, помнится, в качестве парома выступала лодка-плоскодонка, а фургоны пускали через реку вброд. Сейчас вода поднялась, поэтому фургоны пришлось переправлять на широком плоту. На левом берегу располагался Форт-Куллох, построенный в начале войны Альбертом Пайком для защиты Техаса. Когда Пайк разругался с начальством и покинул армию, оказалось, что этот самый форт никому вообще-то и не нужен. Там начали кучковаться беженцы и образовался довольно большой временный лагерь. Когда мы проезжали по этой дороге летом, беженцы уже начали понемногу разъезжаться по домам, а сейчас там и вовсе жалкая кучка народа осталась, в основном женщины с ребятишками, кому было не под силу куда-то идти на своих двоих.

На правом берегу реки была низина, порой переходящая в болото. Где-то в этом болоте я летом рассказывал отряду индейцев про их российское происхождение. И сейчас как вспомню, так вздрогну, каким беспечным идиотом я тогда был.

Это болотце подкинуло нам маленький неприятный сюрприз: зря мы по нему летом околачивались, сейчас оно превратилось в мелкое озеро и, понятное дело, копать в нем ямы под столбы было нельзя. Пришлось давать крюк вместе с дорогой. А дальше мы разделились: я продолжил работы вдоль техасской дороги, а Норман забрал половину рабочих и Джейка с Диком и отправился прокладывать отводок линии до недалекого Форта Уашита на землях чикасо. В форте сейчас по новой обустраивалась армия США, ей требовался телеграф и телеграфный оператор, так что Дик Корби, мелькнув в моем повествовании, тут же его и покинул.

Доведя линию примерно до границы с землями чикасо, я и сам с остатками рабочих свернул, как и было договорено, с дороги, не дожидаясь Нормана, чтобы проложить ветку до Академии Армстронга. Такое странное название столица нации чокто носила не просто так: до войны тут действительно располагалась школа-интернат для мальчиков. Когда началась война, учеников отправили по домам, а в добротном большом двухэтажном здании обосновалось правительство чокто. Вожди чокто тоже хотели себе телеграф, и мы его им обеспечили, оставив там в качестве операторов двоих из индейцев, подопечных Фокса, которые работали на ключе лучше других.

Мы вернулись к дороге, встретились с Норманом, который, закончив свой отводок, тоже вернулся к линии на Техас. Где-то впереди уже замаячила Ред-ривер. Ее еще не было видать, но рабочие начали во всеуслышание рассуждать, как хорошо было бы, если б они вот пересекли реку, — и сразу бы получили заработанные денежки. В их истомленных воздержанием организмах зрела убежденность, что в Техасе под каждым деревом бьет источник вожделенной влаги, и нужны только деньги, чтобы получить к этому источнику доступ.

Норман и сам понимал, что удерживать толпу возбужденных ирландцев на техасском берегу нет необходимости, пусть получают расчет и проваливают с богом, вот только съездить в Шерман и получить в банке переведенные туда фирмой деньги он был не способен; он не мог сейчас ездить верхом, да и вообще сидеть, и предпочитал возлегать подобно римскому патрицию из-за чирея на заднице. Вся команда непочтительно ржала над этим прискорбным событием, лишь иногда спохватываясь и состраивая сочувствующие морды. Норман и сам смеялся над собой – а что оставалось делать? Однако поехать в Шерман он категорически не мог.

Поэтому поехал я, как официальный заместитель Нормана – надо ж оправдывать звание техника. В качестве боевой поддержки мне был придан Фокс, с напутствием присматривать друг за другом.

Около переправы Кольбера было шумно. Шум создавали в основном лонгхорны, которых несколько ковбоев с криками гнали через реку. Лонгхорны протестующе мычали так, что за этим хором и звук выстрела-то было не различить, но нехотя заходили все дальше в воду и, что поделать, выбирались на оклахомский берег. Здесь несколько деловитых парней отсекали часть стада и направляли в сторону.

— Индейцы берут плату за переправу коровами, — объяснил Фокс, увидев, что я не понимаю смысл происходящего. — Денег ни у кого нет.

— Скажешь, тоже скотокрады? — я разглядывал мокрых с головы до ног ковбоев, которые заставляли стадо переходить реку.

— Да и гадать нечего, наверняка.

Мы переправлялись через Ред-ривер как белые люди, на пароме.

На техасском берегу чуть не у самой воды у дороги торчало строение со знакомой вывеской «Первый и последний шанс». На пороге, подпирая плечо косяком, стоял хозяин – это если судить по фартуку поверх костюма. Не будь фартука, я бы принял этого господина за проезжего джентльмена, настолько его городской костюм не сочетался с окружающей местностью.

Нам в салуне делать было нечего, и мы скромненько наладились было ехать в город Шерман, но салунщик нас окликнул:

— Фокси Кид? Ты, что ли?

Пришлось спешиться и засвидетельствовать почтение. Мы честно признались, что денег на выпивку нет, но салунщик отмахнулся:

— За счет заведения!..

Когда Фокс бывал в этих краях в прошлый раз, ему еще не по возрасту было околачиваться в салунах. Теперь он не то чтобы сильно повзрослел, но у него появилась репутация. Свет его репутации падал и на меня. Я был представлен салунщику, получил порцию виски и сидел-помалкивал, пока хозяин заведения расспрашивал Фокса о приключениях последней пары лет. Фокс был немногословен и ничего нового я не узнал: да, партизанил, да, теперь в «Вестерн Континентал», нет, ничего такого, с теми парнями в Форт-Смите случайно получилось…

Мы обрадовали хозяина известием, что у него тут скоро случится нашествие жаждущих ирландцев (салунщик только хмыкнул), и направились в недалекий Шерман.

В городе Фокса наверняка тоже помнили, и по дороге туда он застенчиво поглядывал на меня, стесняясь своей нечаянной славы. Знал бы он, что ждет его в Шермане! Но ни у него, ни у меня никаких предчувствий не было.

Мы, как подобает героям вестерна, въехали в техасский городок – тихий, мирный. Редкие обыватели посматривали на нас внимательными взглядами. В любом порядочном киновестерне это означало бы, что город насторожился и готов к неприятностям, но здесь вероятнее всего, начинали прикидывать, кто с нас может поиметь хоть немного денег. Однако мы проехали мимо седельщика и портного, мимо борделя и двух салунов, мимо местного подобия универмага и мимо гостиницы и спешились только около Первого национального банка. Пока Фокс привязывал наших лошадей у поилки, я прошел в помещение и остановился у стойки, для пущей безопасности оснащенной решеткой.

Молодой человек с безукоризненным пробором принял мои бумаги и углубился в тщательное их изучение. Пока он читал, вошел Фокс и встал около меня, с интересом посматривая по сторонам. По стенам были развешены рекламные картинки, листовки, какие-то перечни и списки. За спиной у молодого человека стоял сейф, в духе времени не просто железный прочный ящик, но ящик с каким-то орнаментом на дверке. Кодовые замки, похоже, уже изобрели, но сейф все равно не произвел бы на обывателя двадцать первого века никакого особенного впечатления: ну ящик… ну очень тяжелый ящик… все равно не надо быть специалистом-медвежатником, чтобы такой сейф вскрыть, если сильно потребуется. Это вам не бронированное хранилище, где дверь толще, чем весь вот этот так называемый сейф.

Банковский служащий все копался в бумагах и законную зарплату нашей ораве ирландцев что-то выдавать не спешил.

За моей спиной открылась входная дверь, и молодой голос жизнерадостно спросил:

— Говорят, здесь банк грабят?

Я на всякий случай медленно, чтобы ничего такого не подумали, повернулся. На пороге стоял парень возрастом немного старше нашего Фокса, а ростом и размахом плеч – куда внушительнее. Одежда на нем была сборная – от синих военных штанов до вполне гражданской выгоревшей вельветовой куртки, но знак на груди неопровержимо свидетельствовал о том, что перед нами представитель власти.

— Разве так банки грабят? — спросил я, улыбнувшись. — Мы и оружия-то не доставали.

— Ага, вижу, — парень сунул свой револьвер обратно в кобуру и прошел в помещение. — О, Льюис! Слышал, сейчас на телеграфистов работаешь?

— Это мистер Миллер, наш техник, — представил меня Фокс и, устремив на парня взгляд, призадумался. Было очевидно, что он и парня-то этого с трудом признает, а уж имени точно не знает.

— Карл Вебер, — представился парень, поняв его затруднение. — Присматриваю тут за порядком.

— Вебер… — протянул негромко Фокс.

Парень бросил на него внимательный взгляд, но промолчал.

— У нас тут все в порядке, — улыбнулся я, чтобы сгладить неловкость. — Пока, — и посмотрел на банкира.

Тот поспешно начал открывать свой бронированный ящик.

— Сейф неправильно стоит, — заметил я. — Зачем всем и каждому видеть, сколько в нем наличности?

— Действительно, Купер, — согласился Карл. — Вы бы ширмочку какую-нибудь придумали. А то в соблазн людей вводите.

— Здесь где-нибудь можно вкусно пообедать? — спросил я, пока порозовевший от наших замечаний банкир отсчитывал деньги.

— Да вон, через улицу, — Карл кивнул на дом напротив, где висела не только вывеска «Гранд-отель», но и «Ресторан». — Я как раз тоже собирался сходить поесть, да тут вызов поступил, — он кивнул на банкира.

Я так понял, что у них тут имеется какой-то свой вариант тревожной кнопки.

— Ваша контора далеко? — уточнил я.

— Через стену, — Карл ткнул пальцем налево. Ага, наверное, туда веревочка с колокольчиком проведена: банкир где-то у себя под столом дергает, шериф спешит на помощь.

— Мы с Фоксом что – так подозрительно выглядим? — спросил я.

Карл смерил меня взглядом, как будто до того не оценивал ситуацию.

— Вообще – да, — признал он. — У нас тут телеграфисты в костюмчиках и при галстуках, да еще и янки, а тут явились двое южных парней прямиком из прерии…

— А что, ваши телеграфисты линию от Далласа до Шермана тоже в костюмчиках и при галстуках вели? — усмехнулся я.

— Они прямо с дороги в банк не ходили, — ухмыльнулся в ответ Карл.

Банкир с оскорбленным видом выложил на стол стопку гринбаксов и ткнул пальцем в ведомость: расписывайтесь, мол. Я тщательно пересчитал и расписался, как обычно, по-русски, и в скобочках повторил по-английски мелким чертежным шрифтом – D. Miller.

— Странная подпись, — заметил Карл, заглядывая мне через плечо.

— Он русский, — пояснил сбоку Фокс. — У них буквы другие.

Я распределил деньги по внутренним карманам куртки и тепло попрощался с банкиром, покидая его негостеприимную контору. Мы с Фоксом умылись и сполоснули руки из конской поилки, утерлись лоскутом, который нам вынес из своей конторы Карл, а потом все трое направились в местный ресторан.

— А что не так с этим Вебером? — тихо спросил я у Фокса, улучив момент, когда его поблизости не было.

— Да с ним все так, — шепотом ответил Фокс. — Просто его отца и дядю, как я слыхал, в начале войны тут неподалеку линчевали.

— За что?

— Они юнионисты были.

Во всех американских ресторанах и столовках, в которых мне до сей поры довелось побывать, действовала система table d’hôte, что в очень вольном переводе значит «жрите что дают». Перед входом в ресторан на доске мелом обычно писали, какой обед там сегодня подают и сколько это стоит, и если вас что-то не устраивает, вы идете мимо. Но нас с Фоксом устраивало все, что не было похоже на стряпню нашего отрядного повара. Я бы даже на жареную змею согласился, так мне надоела вечная маисовая каша с тушеным мясом.

Мы вошли в ресторан при «Гранд-отеле» и сели за один из четырех столов.

Самым знаменитым рестораном в США считается «Дельмонико»: его постоянно поминают как олицетворение невероятной роскоши и сервиса. Говорят, там при входе стоят колонны, привезенные из Помпей. Говорят, официанты там так тихи и вышколены, что кажется, будто все появляется на столах волшебным образом. Говорят, там нету этого табльдота, а посетителям преподносят меню, и посетитель может выбрать, что ему есть: какие-нибудь замысловатые трюфеля с фуагрой или простую картошку с бифштексом. Говорят, что эту самую картошку с бифштексом там готовят так, что всякие принцы уэльские и прочие герцоги, воспитанные на трюфелях, готовы отказаться от титулов и принять американское гражданство, лишь бы жить в Нью-Йорке и ходить в «Дельмонико» есть эту картошку.

В Техасе, впрочем, хорошим стейком никого не удивишь, а вот по картошке я очень соскучился, так что гарнир из ресторана шерманского «Гранд-отеля» для меня был как этот самый дельмониковский деликатес. И еще пирожки с персиками. И наконец кофе, похожий на кофе.

Добродушный Карл сидел с нами за одним столом и развлекал приятным разговором. Например, рассказом о том, как до войны жутко завидовал Фоксу. Ну еще бы, Карл был тогда обычным школьником, а Фокс, хоть и младше по возрасту, был наездником из «Пони-Релай», взрослым самостоятельным человеком, который мог пить виски, сквернословить и драться, и никто бы ему слова не сказал, разве что шериф. Мальчики из «Пони-Релай» – «о, это были настоящие отпетые парни!», — ухмыльнулся Карл.

— Ты пил тогда виски? — изумленно спросил я Фокса, занятого вкуснейшей едой, которую мы видали за последний месяц.

— Неа, — ответил тот. — Только ругался и дрался.

Вот в это я вполне мог поверить, сквернословить Фокс умел, как и драться.

— А вы в каком полку воевали? — спросил меня Карл.

— Я не воевал, — ответил я. — Я полгода только, как в эту страну приехал.

— Немного больше, — прикинул Карл. — «Султана» в апреле взорвалась, а сейчас декабрь.

— Ну, восемь месяцев, — машинально поправился я. — Какая разница? Войны, считай, и не застал, — и тут до меня дошло: – Погоди, а ты откуда про «Султану» знаешь?

Карл усмехнулся, отодвинул тарелку и встал из-за стола. Без слов покинул ресторан, пересек улицу и скрылся в своей конторе. Минуту спустя вернулся с книжкой в руке и шлепнул ее на скатерть перед нами. Это была дешевенькая книжка, такие по десять центов продавали, из тех бульварных приключенческих романов, какие любит почитывать Джейк, и какие, по слухам, пишет Дуглас. Вернее, не по слухам, а точно. Потому что если вот этот писатель М. Дуглас, как значилось на обложке, не наш приятель Дуглас Маклауд – я готов съесть собственную шляпу даже без соуса, и фиг с ним, что настоящего «стетсона» в этих краях пока не купить.

— «Лис с кентуккийских холмов», — прочитал я название и пролистнул до оглавления, где по теперешней моде не просто писалось «глава первая» или «глава вторая», а еще и расписывалось, о чем в главе говорится. Фокс вскочил со стула и завис над моим плечом, по складам разбирая аннотации к главам.

— Там в последней главе Лис встречается с доктором Миллером, русским ученым, который приехал в Штаты, чтобы изобретать электрические машины, — подсказал Карл, улыбаясь.

— Электричество – это он любит, — пробормотал Фокс, читая оглавление.

— Я не доктор, — признался я Карлу.

— А я думал – вы выдумка, — признался Карл. — Мало ли что там про Фокса написали? Вот про то, как он до войны в Пони Релай работал – много выдумано, не было таких людей среди курьеров, которые на нашем участке работали. Да я понимаю, что писатели многое выдумывают, чтобы читать интереснее было…

— Тут только до мая, — сообщил Фокс, дочитавший оглавление до конца. — Вот как мы с вами у Поттса познакомились, и все, — он вроде как успокоился.

— Там на последней странице написано – «Продолжение следует», — обнадежил его Карл.

— Что?! — встрепенулся Фокс. — Он что же, каждый мой шаг расписывать будет?

— Похоже на то. Так что лучше надпиши Карлу книжку: «От старого знакомого на добрую память…» – что-нибудь такое, — посоветовал я.

— Да, — попросил Карл. — Надпиши.

Он отошел к конторке, где хозяин гостиницы вел свою бухгалтерию и принес бумагу и чернильницу, поставил перед Фоксом. Фокс с несчастным видом взялся за перо.

— Что писать-то, повтори, — попросил он убитым голосом.

Я не торопясь продиктовал, Фокс накарябал жутким почерком, расписался и затих, рассматривая книжку. Похоже, его начало разбирать любопытство: что же конкретно написал в книжке Дуглас.

— Такую же купить еще можно? — спросил он.

Карл покачал головой:

— К нам в магазин по одной присылают. Это разве что специально заказывать, — он пододвинул книжку ко мне и попросил: — И вы распишитесь, док… то есть мистер Миллер.

— Не беспокойся, — утешил я Фокса, берясь за перо. — Уверен, что стопка книг ждет нас дома в Форт-Смите. А если не ждет – то заставим Маклауда, чтобы он эту стопку обеспечил, — я начертал автограф и вернул книжку Карлу.

— Стопку?! — У Фокса покруглели глаза. — Это что же? И Джейк будет читать… и мистер Ирвинг…

— И весь Форт-Смит, я уверен, — добил Фокса я. — Шутка ли – не каждый день про горожан в книжках пишут.

Фокс не иначе как представил, как весь Форт-Смит от новорожденных младенцев до негров преклонных годов читает «Лиса с кентуккийских холмов», и ему явно поплохело. Он побледнел и спросил дрожащим голосом:

— Убить мне его нельзя, он же меня от петли спас… но может быть, можно Маклауду ногу прострелить… или руку… — просительно добавил он, увидев как я неодобрительно помотал головой.

— Разве что морду ему набить, — посоветовал я.

— Угу, — опечалился Фокс. — Набьешь ему морду… Он вон какой лось здоровенный!

Часть 2

Зима

1

— Может быть, вам помочь, сэр? — вежливо спросил незнакомый голос.

— Не надо, — пропыхтел Дуглас. — Это мы так, греемся.

— О да, — флегматично согласился незнакомец. — Холодно нынче. Зверски холодно.

Дуглас попробовал сбросить с себя противника, но не получилось.

— Ладно, — признал он. — Сдаюсь. Хватит. А то еще решат, что ты всерьез пытаешься меня задушить, и пристрелят.

Бивер разжал руки и отодвинулся.

— Нервные какие… — пробормотал он, поднимаясь на ноги и отряхивая шубу.

Дуглас сперва сел, потом подобрал меховую шапку и натянул ее на подмерзающие уши, а уже потом встал, отряхивая куртку от песка. Снега, увы, на берегу Арканзас-ривер не было, мороз упал на раскисшие от дождя луга и поля, и городок Ван-Бюрен выглядел жалко и печально из-за серого неба, замерзшей грязи и закутанных людей, которые выходили из натопленных домов разве что по самым неотложным делам.

Если порассудить, так и Дугласу с Бивером лучше было бы поджидать паром в тепле, но до гостиницы было далековато: можно не заметить вовремя, как паром придет и уйдет, а сегодня он больше возвращаться не будет, в этом все были уверены. В салун же с Бивером заходить не стоило. Бивер был слишком экстремален для обычного арканзасского салуна. Тут, правда, видывали индейцев-джентльменов и даже индейцев-офицеров и ко всему привыкли, однако магическая фраза «индейцам здесь не наливают» не оказывала на Бивера никакого влияния. Бивера в салунах всегда было слишком много, даже если ему и не наливали, хотя остальные помещения на него так не реагировали.

Незнакомец, предлагавший Дугласу помощь, стоял неподалеку и смотрел через реку.

— А вон и дилижанс! — сказал он. — Недолго нам осталось мерзнуть…

Арканзас-ривер казалась темной и негостеприимной. На мелководье в затишках образовывался лед, но там, где было течение, вода оставалась чистой, хотя и казалась густой, как ртуть. В этих краях и не знали, что такое скованная льдом река: морозы обычно были непродолжительными, и вода не успевала как следует промерзнуть, как снова наступала оттепель.

На противоположный берег выкатилась из-за кустарника карета, запряженная четверткой лошадей, постояла у воды, двинулась туда, двинулась сюда, а потом стало понятно, что дилижанс уже стоит на пароме и потихоньку приближается к Ван-Бюрену. На время переправы пассажиры предпочли остаться в карете, чтобы хоть как-то избежать ледяного ветра на середине реки.

— Когда ж уже потеплеет? — пробормотал незнакомец, зябко кутаясь в видавшую виды шинель.

— Завтра, — сказал Дуглас, нюхнув морозный воздух.

Незнакомец перевел взгляд на Бивера, его мнение о погоде казалось авторитетнее. Индеец же! У индейцев особое чутье.

— Я сегодня не смотрел на барометр, — заявил Бивер.

— Да вон туча же, — показал Дуглас куда-то на далекий горизонт. — К утру подойдет сюда, снегопад начнется, потеплеет.

— То есть завтра еще и снегу навалит? — уточнил незнакомец.

— По колено, — согласился Дуглас.

Паром приближался. Из недалекого салуна вывалилась группа людей и направилась к пристани. Дуглас с Бивером и незнакомец тоже покинули затишок у стены склада и спустились к реке.

Паром ткнулся в берег. Осторожно вывели лошадей, чтобы не поскользнулись на обледеневших досках да не перевернули дилижанс; потом на опустевший паром потянулись новые пассажиры. Паромщик встречал каждого протянутой ладонью, принимал монеты и смахивал их одеревеневшей рукой в жестяную коробку.

— Никого не ждем! — сипловато покрикивал он, но вряд ли его слова были слышны шагов за двадцать. — Сегодня другого рейса не будет!

— Да вряд ли кто соберется, — успокаивали его. — Скоро вон стемнеет…

Положим, темнело не столько от времени суток, сколько от облачности. В другой день паром мог сделать еще пару рейсов туда-сюда, но сегодня и желающих покинуть Ван-Бюрен было поменьше, чем в обычный день, и у паромщика не было желания гробить здоровье ради нескольких монет. Почтовый дилижанс он обязан был переправить, а остальное – как получится.

— В дилижансе офицер ехал, так он сказал, что сегодня ночью термометр опускался ниже нуля! — сообщал паромщик. Неизвестно, как он эти «ниже нуля» понимал, но звучало это внушительно.

— По Цельсиусу, — тихо пробурчал Бивер чисто из вредности, хотя любому мало-мальски образованному человеку было понятно, что мороз нынче стоял на Арканзас-ривер около нуля по Фаренгейту.

— Допрыгаешься, — пригрозил так же тихо Дуглас. — Искупают тебя в речке.

— Уж не ты ли?

— Да я-то просто стоять и смотреть буду, а желающие найдутся.

Бивер хмуро посмотрел на остальных пассажиров – да, эти могут. Поэтому он заткнулся и стал наблюдать, как паромщик с помощником перетягивают трос; известно же: на то, как другие работают, можно смотреть бесконечно.

На середине реки было ветрено, и пассажиры жались друг к другу, насколько позволяли приличия. Толку от этого было мало, и все обрадовались, когда паром добрался до берега. Паромщик с помощником тут же исчезли куда-то, не иначе греться, а пассажиры с тоской смотрели в сторону Форт-Смита и уговаривали негра, подрабатывающего при переправе извозчиком, довезти их до города. Негру удаляться от теплой печки не очень хотелось, но двойной тариф был весьма убедителен. Негр запряг в фургон пару древних коняг, и этот импровизированный «омнибус» поплелся в город с черепашьей скоростью. Парусина фургона давала иллюзию защищенности от мороза и ветра, но все пассажиры с радостью «омнибус» покидали, чтобы поскорее оказаться в теплых домах.

От форта негр хотел повернуть свое транспортное средство в обратный путь, но Дуглас с Бивером с помощью еще одной монетки уговорили его навестить Пото-авеню, так что вскоре они стояли перед дверью телеграфной конторы.

— Странно, — заметил Дуглас, дернув за дверную ручку. — Раньше они дверь не запирали, — он постучал.

— Может быть, дверь плотно не закрывается, — предположил Бивер. — Открывается сама собой.

— Раньше не открывалась.

За дверью послышались шаги, чья-то рука отодвинула засов и дверь приоткрылась.

— Э-э… — Дуглас не ожидал увидеть в этом доме молодую женщину. — Добрый день, мэм. Могу я видеть мистера Ирвинга или мистера Миллера?

Девушка внимательно рассмотрела его лицо.

— Мистер Маклауд, если я не ошибаюсь? — спросила она.

— Совершенно верно, — подтвердил Дуглас.

Девушка глянула на Бивера и распахнула дверь шире:

— Заходите быстрее, не выстуживайте дом.

В большой комнате мало что изменилось: куда-то унесли один из столов и стулья, но зато чертежные доски стояли на местах, прикрытые от пыли упаковочной бумагой, на одной стене висела большая карта Северной Америки, на другой – карта поменьше, на которой была Индейская территория.

— Я видела ваше лицо на снимке, мистер Маклауд, — сказала девушка, показав на фотографию, висевшую над столом начальника. — Меня зовут мисс Мелори, я оператор.

— А это мой друг майор Бивер, он будет заниматься инженерными работами где-то на землях чикасо.

— Очарован… — неловко пробормотал Бивер.

— Насколько я понимаю, мистера Ирвинга и мистера Миллера сейчас нет?

— Они сейчас тоже где-то на землях чикасо, — объяснила девушка.

— Как жаль, — сказал Дуглас. — Мы хотели напроситься на постой, но раз так получилось, пойдем к Келли.

— Не стоит, — возразила мисс Мелори. — Мистер Келли сильно простужен, его старший племянник тоже болеет, не надо доставлять им лишнее беспокойство. Я знаю, что вы обычно останавливаетесь в этом доме, но боюсь, на втором этаже сейчас ненамного теплее, чем на улице. Если вас устроит ночлег здесь, в зале…

— Устроит, — поспешно сказал Бивер, которому не хотелось тащиться в такой мороз до города и там еще искать ночлег.

— …тогда вам стоит снова растопить печь, потому что здесь тоже не жарко, — закончила мисс Мелори. — А мы пока накроем стол к обеду.

— Мы?

— В этом доме сейчас еще живет моя подруга миссис Уильямс и миссис де Туар с малолетним племянником. Сейчас я вас представлю.

Миссис де Туар приехала из Техаса, чтобы разыскать свою дочь, миссис Шарлотту Мур. Муж миссис Мур высказывал юнионистские взгляды, из-за чего семья была вынуждена покинуть родные края. Они планировали добраться до Каира, где у мистера Мура была родня, но, как позже выяснилось, этого не получилось: до миссис де Туар доходили слухи, что ее дочь в совершенно бедственном состоянии находится в Форт-Смите. После окончания войны миссис де Туар, хоть и имела весьма ограниченные средства, двинулась на розыски дочери и внуков. В Форт-Смите оказалось, что Шарлотта умерла, а ее дети в числе других сирот были эвакуированы на Север. Зато в семье шапочно знакомых людей старая дама обнаружила внука своего брата, тоже сироту. Мальчика она забрала себе, но дальнейшие поиски собственных внуков пришлось вести главным образом перепиской – средств оставалось очень мало, с ними не будешь разъезжать из города в город по следу большой группы эвакуированных. Даже снимать угол в Форт-Смите было трудновато, поэтому она с большой благодарностью переселилась на Пото-авеню, чтобы стать чем-то вроде дуэньи для молодых телеграфисток. Сейчас все три дамы пребывали в глубочайшей тревоге: вот-вот вернется начальник, мистер Ирвинг, и как он отнесется к тому, что в доме лишние жильцы, а его комната стала спальней операторов?

— Он вас не съест, — заверил дам Дуглас. — Норман Ирвинг – добрейшей души человек и настоящий джентльмен.

Обед проходил в комнате, которую Дуглас помнил сильно захламленной. Сейчас здесь, наоборот, лишних вещей не было, обстановка казалась убогой и скудной. На застеленную казенным одеялом складную кровать положили стопки одежды, сверху стояла рабочая шкатулка с нитками и иголками. Постель для внука старой дамы устроили на продолговатом ящике с армейской маркировкой. Вещи были разложены в ящиках из-под фруктов или повешены на гвоздиках. Посреди комнаты стоял стол без скатерти и стулья. Сервировка тоже не блистала богатством, хотя сам обед не был таким уж скудным: миссис Макферсон углядела в окно прибытие гостей и прислала еды с запасом.

Пока обедали, Дуглас пару раз выходил подложить дров в железную печку, стоявшую в зале, но все равно зал оставался прохладным и неуютным по сравнению с комнатой миссис де Туар. Чернила в чернильницах, правда, льдом не покрывались – и то прекрасно. Поэтому после обеда остались посидеть в теплой комнате.

Дамы собрали со стола посуду, протерли столешницу и положили самодельную скатерть – еще не законченную, но все равно создающую уют. Зажгли керосиновую лампу, потому что в комнате заметно потемнело. Дамы рукодельничали. Миссис де Туар и мисс Мелори чинили старую одежду, а миссис Уильямс делала очередной фрагмент для скатерти: у нее были шестигранные пяльцы, на которых были натянуты в разных направлениях нитки, и на пересечениях ниток она завязывала маленькие помпончики. На помпончики шли нитки, нащипанные из совсем ветхих лоскутов, которые уже не годились на заплатки.

Бивер развлекал общество рассказами о Вашингтоне, где был не далее как две недели назад. Дуглас потомился бездельем, а потом спросил, не было ли почты на его имя – он давал адрес в Риверсайде для корреспонденции.

— Да, — сказала мисс Мелори со странным выражением лица и встала. Они с Дугласом вышли в зал, и девушка указала ему на прикрытый листом газеты большой ящик: – Вот это ваша почта. А это почта мистера Ирвинга и мистера Миллера, — она показала на куда более скромных размеров коробку.

Дуглас с интересом заглянул в свой ящик. Несколько посылок было из нью-йоркского издательства и из лондонского «Стренда», кое-что от вашингтонского начальства… Он нагнулся, выгрузил пакеты с книгами и журналами, чтобы зря не таскать туда-сюда, а остальное перенес к свету и погрузился в изучение писем. Вскоре он вовсе перестал принимать участие в разговоре из вежливости и не слышал, о чем там трепался Бивер. Все относящееся к его работе в качестве индейского агента Дуглас сердито откладывал в особую стопку – с этим будет разбираться утром, это не горит. Литературно-журналистское – тоже не горит, откладывал в другую стопку. Личного-семейного было мало, это Дуглас прочитал в первую очередь и тоже отложил: отвечать родственникам будет завтра. И оставались еще ответы на вопросы, которые он задавал большею частью наугад, весьма смутно понимая, о чем надо спрашивать – вот это он читал внимательно. Бессвязные вопросы начали увязываться в интересную структуру еще летом, вызывая в нем глубочайшее недоумение. Рациональных объяснений наблюдаемому явлению попросту не существовало. Вернее, наоборот: поначалу у Дугласа было рациональное объяснение, но чем больше он узнавал, тем больше понимал, что его первое предположение ошибочно. А второе не лезло ни в какие рациональные рамки. Можно было бы взять и написать фантастический роман – и читатели бы приняли его на ура, но ужас ситуации был в том, что сейчас Дуглас сам ощущал себя героем фантастического романа. Это герою романа дозволительно высказывать самые невероятные гипотезы и объяснять абсурд ситуации абсурдными логическими построениями. А вот реальный человек в таком положении чувствовал себя неуютно.

— …Нет, с него спокойно можно снимать скальп, он и не заметит, — объяснил Бивер дамам.

Дуглас, не выходя из задумчивости, поймал ладонь Бивера в опасной близости от своей шевелюры и прижал ее к столу. Ножа в ней, естественно, не было.

— Куда-то ты слишком далеко ушел, — Бивер смотрел на него серьезно и очень внимательно. — Вот так уйдешь к Большой Бабушке – и не вернешься.

— Плохие новости, мистер Маклауд? — спросила миссис Уильямс.

— Нет, — наконец ожил Дуглас. — Просто я, похоже, устал с дороги.

— О, а вы не простыли на морозе? — встрепенулась миссис де Туар. И завертелось: тут же все собрались его лечить и отогревать, и он от греха подальше убрался в зал, заявив, что его просто клонит в сон. Бивер пошел за ним, и они, подкинув еще дров в печку, занялись подготовкой ко сну. За одной из раскладушек пришлось идти на второй этаж. Там было зверски холодно и темно; Дуглас нашарил свою койку, сбросил ее вниз на Бивера, который потащился ему помогать, и поспешно закрыл дверь в эту ледяную пустыню.

Бивер постель себе постелил, но ложиться не стал и снова ушел посидеть в компании, готовой слушать его россказни. Дуглас минут десять почитал при свете, падающем из открытой печной дверки, а потом внезапно решил: пора спать! И уснул сразу же, как только плотно замотался в одеяло, выставив наружу только нос.

Сквозь сон он пару раз слышал, как подходил к печке Бивер, стукал дверцей, подкладывал поленья; негромко ворча, ругал Юг и южные дома, совершенно не приспособленные к морозу. Во второй подход Бивер накинул на Дугласа куртку и сам начал устраиваться спать, свивая кокон из одеял и своей шубы.

Посреди ночи подошла подкинуть дров в печь миссис Уильямс.

— Вы не спите? — удивился разбуженный ее шагами Дуглас.

— Мороз, — прошептала она. — С печами-то в доме не очень жарко, а без печей тут к утру все промерзнет. Уж лучше я подежурю.

— Южане… — пробормотал Бивер и повернулся на другой бок.

Когда Дуглас проснулся, за окном валил снег, да так густо, что почти не проглядывался дом Макферсона через улицу. Если на улице и потеплело, то в доме – вовсе нет, поэтому первым делом Дуглас занялся печкой, а уже потом всеми прочими делами. Чайник, увы, остался в комнате миссис де Туар, поэтому пришлось обходиться кружкой: сначала подогрел воды для бритья, и только потом заварил кофе из своих дорожных запасов.

Под кофеек чтение начальственных писем пошло веселее. Там, в Вашингтоне, были удовлетворены тем, озабочены этим, а заодно просили поподробнее отчитаться об участии в форт-смитской конференции по делам индейцев. Дуглас Маклауд не имел на этой конференции никакого официального статуса, да его и не считали в комиссии по индейцам настолько серьезным человеком, чтобы присвоить ему официальный статус, потому что он слыл чудаком, готовым рискнуть скальпом ради нескольких строчек в какой-нибудь этнографической статье. И Дугласа это вполне устраивало, потому что давало ему свободу действий. Правда, из-за этой внешней бесполезности в мае его чуть не изгнал из министерства только что назначенный секретарь по внутренним делам Джеймс Харлан. Харлан, как подобает новой метле, тут же начал увольнять всех, кто высказывал нелояльные слова после нападения на Форт-Самнер, тех, что недостаточно эффективно работал, и тех, чьи слова и поступки не укладывались в представления Харлана о приличиях. Так, например, он выгнал со службы поэта Уолта Уитмена, так как нашел его «Листья травы» оскорбляющими мораль. Да еще и заявил: «Если президент прикажет мне восстановить его на службе, я уйду в отставку скорее, чем он вернется!».

К моральным качествам Дугласа Маклауда Харлан, слава богу, никаких претензий не имел, а эффективность своего подчиненного вовремя успел доказать полковник Магнус. Так что Дуглас на конференции был неофициальным помощником, большей частью в качестве переводчика, если не справлялись официальные индейские агенты майор Сноу и мистер Эббот, которые работали среди шауни, осейджей и других приглашенных из Канзаса племен. Языков криков, семинолов, чокто и чикасо Дуглас не знал, но их делегаты по большей части очень хорошо владели английским. Как и чероки, на языке которых Дуглас мог не только говорить, но и писать, только это никому не пригодилось на конференции.

Комиссия по южным договорам должна была встретиться с индейцами и подготовить основу для заключения новых договоров. Старые договора с племенами были аннулированы вскоре после начала войны, в 1862 году. Вот только заявил это председатель комиссии Деннис Н. Кули не тем индейцам, которые в самом деле поддерживали Южные штаты (нелояльных Союзу индейских делегатов допустили на конференцию только неделю спустя), а как раз тем представителям племен, которые остались верными Союзу. А возражения в том смысле, что северяне, вообще-то, сами покинули Индейскую территорию и отошли в Канзас и Миссури, оставив лояльных Союзу индейцев на произвол судьбы, никого из представителей американской стороны не интересовали. Племена заключили договора с Конфедерацией? Заключили. А то, что внутри племен по поводу присоединения были глубочайшие разногласия и даже вооруженные конфликты – это никого не интересовало.

Теперь же правительство США требовало от племен выполнения условий. Прежде всего, мир внутри племен, между племенами и с Соединенными Штатами. Навоевались, хватит. Вторым условием была помощь правительству США в поддержании мира среди индейцев Великих равнин. Отмена рабства и включение вольноотпущенников в племена на равных. Выделение части племенных земель для переселения племен из Канзаса. Организация консолидированного правительства племен. И, наконец, никаких посторонних белых на Индейской территории, только члены семей, должностные лица, назначенные правительством и лица, получившие специальное разрешение. И только после выполнения этих условий можно приниматься за пересмотр довоенных договоров.

Более всего собравшимся индейцам не нравились пункты о включении негров в племя и о создании общего для всех племен правительства – этак и национальную идентичность можно потерять! И вообще, все эти пункты так просто принять нельзя, надо сперва обсудить их в племени.

В итоге, сентябрьская конференция в Форт-Смите принесла плоды весьма скромные: делегаты согласились с пунктом о мире между племенами и Соединенными Штатами, признали, что находятся под юрисдикцией США, отменили и отреклись от договоров, которые они заключили с Конфедерацией. Представители США, в свою очередь, обещали племенам мир, дружбу и защиту.

Возможно, у специального комиссара правительства США Эли Паркера и были свои соображения, но он их во всеуслышание не высказывал, и Дуглас от него ни слова по поводу новых договоров не услыхал.

* * *

Автор заглядывает в биографию Эли Паркера, которого порой в русскоязычных статьях называют одним из двух индейских генералов, участвовавших в Войне Севера и Юга. Да, все правильно, к концу войны Эли Паркер действительно носил звание бригадного генерала, только, маленький нюанс, с пометкой brevetted, то есть такие звания на русский язык переводят как «временно повышен до». Была в американской армии того времени такая своеобразная награда, не дающая реальной генеральской власти. Эли Паркер был дважды повышен до бригадного генерала: и в волонтерской армии США, и в регулярной. А после войны Паркер опять стал полковником – до того самого часа, как при выходе в отставку снова получил бревет-ранг бригадного генерала.

Однако индейцем Эли Паркер был вовсе не «почетным», а самым настоящим. Он приходился внучатым правнуком известному оратору племени сенека Красному Мундиру. Эли родился в 1828 году в Индиана-Фоллз, штат Нью-Йорк, а позже, как и его семья, стал членом группы Тонаванда (это часть племени сенека, которая отказалась переселяться в Висконсин и выбила себе место под резервацию на крайнем западе штата Нью-Йорк). Его родителями были Элизабет и Уильям Паркер, а этот последний был не только мельником, но и христианином, поэтому его сын получил не только индейское имя Hasanoanda, но и христианское Эли Сэмюэл. Родители придавали большое значение образованию своих детей, и Эли учился в миссионерской школе и одинаково хорошо говорил на английском и языке сенека, а потому, когда возникли земельные претензии к племени, отправился вместе с двоюродным дедом, Джимми Джонсоном, вождем их группы, в столицу штата Нью-Йорк город Олбани.

Там он забрел в книжный магазин, а одновременно туда же занесло мистера Льюиса Моргана, который был на десять лет старше.

Морган не так давно организовал на пару с однокашником адвокатскую контору, но тут же обнаружил, что клиентов попросту нет: кризис. Другого человека такое невезение смутило бы, но у Моргана была богатая родня и он мог себе позволить не задумываться о деньгах. Он, похоже, и не задумывался. Пописывал эссе, участвовал в литературном кружке «Гордиев узел». Потом классические темы надоели и Морган со товарищи, говоря современным языком, сменили фэндом: переключились со времен Александра Македонского и Древней Греции на родные осины… о, то есть, на местные индейские мотивы. Кружок переименовали в Орден ирокезов, потом в Великий орден ирокезов, а потом в Новую конфедерацию ирокезов. И начали фанатеть по ирокезам. О которых ровно ничего, кроме воспоминаний дедушек, не знали, поскольку дедушки и прадедушки как следует расчистили штат Нью-Йорк не только от ирокезов, но и от прочих индейцев. При этом благородные предки совершенно не думали о потомках и не собирали сведения о культуре и прочей этнографии краснокожих, а потому как бы ни хотелось Моргану заделаться настоящим реконструктором (в нашем понимании этого слова), но материалов по нужной теме просто не было. Увы, но давно прошли те времена, когда по штату Нью-Йорк бродили всякие чингачгуки и ункасы. Теперь информацию можно было только по крохам разыскивать в старых архивных записях.

И вот Морган поехал в Олбани поработать в архивах, а в обычном книжном магазине встретил настоящего живого ирокеза (сенека входили в Лигу Ирокезов). Надо полагать, в такую находку он вцепился как клещ.

Эли познакомил нового друга с дедушкой… в общем, дело закончилось тем, что Морган и его друзья из Новой Конфедерации ирокезов помогли группе Тонаванда отстоять свою землю и организовать резервацию, хотя это случилось далеко не сразу. Заслуги Эли как переводчика, юриста и дипломата в этом деле племя высоко оценило, дав ему титул сахема и имя Донехогава, «Хранитель западной двери Длинного дома ирокезов». Эли тогда было двадцать четыре года. Морган был усыновлен Джимми Джонсоном и получил возможность изучать вожделенные культурные особенности жизни ирокезов прямо на живых объектах. Его этнографические работы стали классикой. Например, Энгельс в своей книге «Происхождение семьи, частной собственности и государства» то и дело обращается к исследованиям Моргана (книга, кстати, на мой взгляд, очень интересная).

Эли тем временем при финансовой поддержке Моргана закончил колледж. Он прошел трехлетнюю юридическую практику и хотел стать адвокатом, но это ему не разрешили: не потому, что он был индейцем, а потому, что считался негражданином Соединенных Штатов. То, что негражданами в то время были практически все индейцы – это же не имеет никакого отношения к делу, не правда ли?

В общем, надо было выбирать другую профессию. И Эли Паркер с помощью стипендии Новой конфедерации (а точнее, большей частью за счет Моргана) закончил Политехнический институт Ренселлера по специальности «гражданское строительство» и стал работать на канале Эри.

А потом началась война.

Эли Паркер загорелся идеей создать ирокезский полк, но губернатор штата Нью-Йорк Эдвин Д. Морган ему отказал. Эли попробовал вступить в армию США в качестве инженера, но военный министр Саймон Камерон сказал, что индейцев на службу не примет. Тогда Паркер обратился к другу и коллеге Улиссу Гранту, тот на свой страх и риск произвел его в капитаны и направил в Виксбург в качестве главного инженера. Впоследствии Паркер был адъютантом Гранта, адьютантом штаба армии, а позже военным секретарем Гранта в чине подполковника. Документы о капитуляции генерала Ли при Аппоматтоксе подготавливал именно Паркер.

2

Бивер завозился и начал просыпаться, когда Дуглас сварил себе вторую кружку кофе.

— Совесть имей! Невозможно же спать под такие запахи!

— Это ты совесть имей, — невозмутимо ответствовал Дуглас. — Наши хозяйки давно встали, но стесняются тебя разбудить, ходят на цыпочках и говорят шепотом. А минут через пять они уже сядут завтракать, — добавил он, заметив, что через улицу, увязая по колено в снегу, пробирается с корзиной Чак Макферсон. Дуглас подождал, пока Чак взойдет на крыльцо конторы, а потом открыл дверь и забрал у парнишки его ношу, выдав за героизм мелкую монетку. На улице вроде бы была уже не лютая стужа, а скорее бодрящий морозец, но все равно стоило побыстрее закрыть дверь. Бивер за спиной ворчал по поводу сквозняков и не торопился спускать ноги с кровати.

Дуглас отнес корзину дамам, помог передвинуть стол, пообещал, что через пару минут доставит Бивера к завтраку. Когда он вернулся в зал, Бивера там не было, а дверь на улицу была прикрыта неплотно. Дуглас дверь прикрыл и подбросил дров в печку.

С улицы появился Бивер, стряхивающий снежные хлопья с волос и рубашки.

— На улице-то как хорошо! — заявил он с воодушевлением.

— Угу, — согласился Дуглас.

Бивер нашел в своем саквояже щетку и наспех причесал длинные блестящие черные волосы. Дуглас как-то спросил его, почему Билл, такой весь из себя цивилизованный, не подстрижет волосы до приличной цивилизованному человеку длины, но услышал только небрежное: «А, по моей морде все равно видно, что я не белый! А дамам нравится…»

Несколько минут спустя они уже сидели за столом, и Бивер, уже чувствовавший себя совершенно как дома, рассказывал о том, какие блинчики пекут у них в Ноламоме – пальчики оближешь!

Он хотел задержаться с дамами и после завтрака, но Дуглас вывел его из комнаты, сказав, что им необходимо посовещаться.

— Ну, совещайся, — предложил Бивер, остановившись посреди зала.

— Ты, как я полагаю, планируешь задержаться тут до рождества?

— Да, а что? Мне вовсе не хочется встречать рождество без единой знакомой души рядом.

— Ну, познакомиться для тебя – не проблема… — заметил Дуглас. — Только ты учти, что к рождеству в этот дом прибудут еще четверо жильцов. Как минимум.

Бивер обвел взглядом зал, явно прикидывая, куда здесь поставить еще четыре раскладушки. Места, конечно, хватало, но вряд ли будет особенно уютно.

— И что ты предлагаешь?

— Переселиться на второй этаж.

На втором этаже Бивер высказался категорично, но нецензурно.

— Вот именно, — согласился Дуглас. — Поэтому вот отсюда и туда у нас будет коридорчик, а вот так две комнаты и вот так – тоже две.

— Будет? — переспросил Бивер, уже подозревая неладное. — А кто будет строить?

— Инженер у нас ты, — сказал Дуглас. — Тебе сподручнее. А мне надо отчет писать.

Однако устраниться от строительства Дугласу не удалось. То есть, конечно, поначалу у него еще получилось поскрипывать пером, но когда Бивер, определив размер работ конкретнее, уточнил, где брать стройматериалы, Дуглас собрался было отвести его к Джейми Макферсону, у свойственника которого выше по реке Пото была лесопилка. Бивер отмахнулся и сказал, что сходит познакомиться с соседом и без него. Впрочем, минут через пятнадцать Бивер вернулся вместе с Джейми, и вот тут бумажная работа для Дугласа закончилась. Оказалось, что нужны гвозди, а столько гвоздей у Джейми нет, и Бивер тут же собрался ехать в город на одолженной у Джейми лошади. Пока он еще не уехал, рассудили, что там же надо бы и печки для второго этажа приобрести, потому что без печек зимой как-то неуютно, да и койки бы неплохо купить: а то вернутся хозяева – и что же, им на полу спать? Опять же дверные петли, ручки и тому подобная мелочевка тоже вроде как нужны… Поэтому список покупок еще немного подкорректировали, и Бивер наконец уехал, а Дуглас с Джейми начали перетаскивать на второй этаж доски, благо у Макферсона был запас: он и сам строился, но не прямо сейчас, потому что из-за морозов решил сделать что-то вроде рождественских каникул, а пока мороз кончится – успеет еще подвезти.

Дамы опасливо выглядывали из-за приоткрытой двери и спрашивали, не могут ли чем помочь. Дуглас отклонял помощь и советовал дверь поплотнее закрыть, чтобы не простудиться.

Вернулся с гвоздями Бивер и подключился к работе, а заказанные печки, кровати и прочую мелочь подвезли уже после обеда в большом фургоне. Приехавший с фургоном приказчик предъявил Дугласу счет, получил взамен чек и дал команду выгружать.

— Хорошо быть богатым, — заметил Бивер как бы мимоходом.

— Я вообще-то здесь с лета околачиваюсь – и ни разу еще за квартиру не платил, — ответил Дуглас.

Бивер собственноручно сгрузил с фургона большую коробку и с помощью Дугласа доставил ее в задние комнаты.

— Вот, — сказал он дамам. — Рождественский подарок. Я понимаю, что еще рано, но…

В коробке оказался набор обеденной посуды: надо полагать, Бивер заметил, что мисс Мелори и миссис Уильямс едят с одной тарелки, потому что иначе пришлось бы кормить с одной тарелки гостей.

К вечеру Бивер с Дугласом установили печку в новой комнате и развели огонь. В операционном зале, выстуженном за день, было ненамного теплее, чем на улице, хорошо еще, что на улице уже было ближе к нулю по Цельсию, а не по Фаренгейту. Весь день стремительно теплело; «šaawaki» – говорил, мечтательно улыбаясь, Бивер, подразумевая южный ветер.

За ночь повлажневший снег немного приморозило, но утром стало ясно, что никакого белого рождества (до него оставалось меньше суток) уже не будет: едва выглянуло солнце, снег начал таять и таять.

— Мистер Ирвинг сегодня вернется, — сообщила мисс Мелори. Она храбро улыбалась, но ей, похоже, все-таки было не по себе: возвращается начальник, и как он посмотрит на здешнее самоуправство?

— Очень хорошо! — Дуглас сделал вид, что не заметил ее смятения. — Значит, будет двойной праздник.

— Да, — неуверенно согласилась мисс Мелори. — Макферсоны предлагают объединиться, но, наверное…

— Просто замечательно! — заявил Дуглас. — Тогда надо бы подготовить нашу большую комнату для праздника, у Макферсонов нам всем будет тесновато.

У Макферсонов и в самом деле жилье было тесное. Джейми размахнулся в первую очередь ставить магазин и всякие хозяйственные постройки, а до жилых помещений, запланированных на втором этаже над магазином, еще очередь не дошла – ютились в крохотной временной хибаре.

— Но мистер Ирвинг, возможно…

— Мистера Ирвинга, если что, мы берем на себя. Вот Бивер его уболтает.

Бивер кивнул. Что ему там какой-то Норман Ирвинг, когда он генерала Гранта смог уговорить зачислить его в военные инженеры.

Они с Дугласом продолжили строительные работы и почти все закончили, когда фургон, прибывший со стороны реки Пото, свернул во двор конторы и послышался голос Джейка, который нехорошими словами поминал какого-то мистера Кейна, который что-то там обещал построить еще два месяца назад и ни хрена не построил. Минуту спустя Джейк осекся на полуслове и смущенно извинился: «Простите, мэм…».

Дуглас пошел вниз приветствовать прибывших, Бивер потащился за ним знакомиться. Первым они увидели Нормана: тот неуверенно заглядывал в операционный зал и, кажется, подозревал сквоттерский захват пустого жилища.

— Готовимся к рождеству, — объяснил Дуглас.

— А, это хорошо, — одобрил Норман и перевел взгляд на Бивера. Дуглас познакомил их и повел Нормана осматривать новые помещения. Когда он вернулся, перед Бивером стоял Дэн и пытался проявлять вежливость.

— Halito (Привет! — на языке чокто), — сказал Дэн.

— Howisakisiki (Добрый день! — на языке шауни), — ухмыльнулся Бивер.

— Ak akostiníncho (Не понимаю – на языке чокто), — озадачился Дэн.

— Прекратите, — сказал Дуглас. — Бивер шауни, языка чокто не знает, — объяснил он и познакомил: – Билл Бивер – Дэн Миллер.

— Привет! — обрадовался Дугласу Дэн. — Книжки про Лиса из Кентукки привез?

— Конечно, — улыбнулся Дуглас.

— А к смерти приготовился?

— А Фокс сильно злится?

— А то!

Тут издалека вмешался Джейк:

— Дэн! Где ты там пропал? Кто за тебя мулов распрягать будет?

Дэн унесся. Вскоре они с Фоксом вдвоем отводили мулов и лошадей за салун Келли – там у него было что-то вроде платной конюшни. Проходя мимо, Фокс увидел вышедшего на крыльцо Дугласа и демонстративно отвернулся.

3

Все-таки праздники – это здорово! Я, если честно, про рождество с ребятами боялся даже заговаривать: хватит, упомянул уже в ноябре про День благодарения. Ребята очень удивились, узнав, что это их американский старинный праздник. Ну да, праздники урожая много где справляют, или там за военную победу бога поблагодарить, но вот чтобы именно в последний четверг ноября – это вовсе не обязательно, любой день сойдет, а если за победу благодарение, так можно даже и не осенью. Норман, правда, припомнил, что покойный президент Линкольн подписал пару лет назад бумагу, чтобы вся страна в один день бога благодарила, но с этой войной все равно в один день праздновать не получилось бы. Так что насчет давней традиции – это, получается, мифы двадцатого века.

Но рождество, сказали ребята, — это же совсем другое дело! Это домашний праздник, и мы торопились домой, в Форт-Смит, хотя никто нас в том Форт-Смите не ждал. Ну разве что две совершенно незнакомые девушки, да еще, возможно, случаем приблудившийся Дуглас Маклауд. Так что мы спокойно могли праздновать рождество где получится, только вот этого нам не хотелось. Может быть, кому-то покажется жутко романтичным рождество в чистом поле около костра – но только мы за последние недели этой романтики досыта наелись и всею душою рвались под надежную крышу в домашнее тепло.

Правда, на предпоследних милях нашей дороги домой нам начало казаться, что никак мы до Рождества в Форт-Смит не успеем. Холода нас не устрашили, хоть мы из-за здешнего климата слегка расслабились и забыли, что зимой бывают морозы: закутались во все, что у нас было, напоминая французов под Москвой, и продолжали путь, теша себя соображением, что в этих краях морозы долгими не бывают. Джейк вздумал было предаться воспоминаниям о зиме в северном Иллинойсе, но я затмил его россказнями о русских морозах, когда твердыми становятся водка и ртуть. Джейк в твердую водку сперва не поверил, обратился к Норману: «Ну ты посмотри, как он врет!..», однако Норман подтвердил: бывают такие морозы. И для того, чтобы их прочувствовать, даже не обязательно ехать в Россию.

А вот метель нас остановила. Плотная белая пелена загородила нам обзор, куда ехать – стало непонятно, а когда малость прояснилось, снега уже оказалось столько, что хрен поймешь, где дорога, где обочина. Заблудиться бы мы не заблудились – не в голой степи, все-таки, ориентиров много, но нечаянно свернуть с дороги на бездорожье – приятного мало. Вот тут мы от души поминали собственную экономию, из-за которой прокладывали провод не вдоль дороги, а кое-где и напрямик: вспоминай теперь, где спрямили и почему.

Однако восточная Оклахома – это вам не Заполярье, и снег, так обильно выпавший, бурно начал и таять, так что утром двадцать четвертого декабря стало совершенно очевидно, что мы успеем добраться до родимой Пото-авеню еще дотемна – и даже в том случае, если снег снова пойдет. А если парома по какой-то причине не будет – бросим фургон на берегу и вплавь доберемся: что нам та речка Пото! Нас мог остановить разве что торнадо, но торнадо сегодня вроде как отдыхали.

И Фокс, который обычно лошадок предпочитал беречь, в этот день гнал, как будто мы почту везли… ну, на самом деле, не как почту, на нашем фургоне почтовой скорости не выжмешь… но таки быстро гнал. И Норман сперва почти неслышно запел, поймав праздничный настрой, а потом Джейк и Фокс подключились – и мы помчались к Пото-авеню, горланя рождественские песни.

Над нашим домом курился дымок от печей, и показалось мне на какое-то мгновение, что нас там очень ждут. Паромщик-чокто Джон ЛеФлор, один из многочисленных кузенов миссис Макферсон, приветливо улыбнулся нам:

— Так и думали, что к рождеству вернетесь.

Джейк, пока переправлялись, малость порасспросил о новостях. Впрочем, на нашем конце Пото-авеню новостей особых и не было, разве что Джон получил от племени разрешение построить мост и уже начал подвозить стройматериалы.

Ну и на улице тоже вовсю строились.

Джемми Макферсон заметно продвинулся в строительстве: недалек тот день, когда его семья переедет из крохотной времянки в комнаты над магазином. На втором этаже потолка еще нет, а на первом – вывеска уже висит: похоже, Джемми развернул торговлю.

Рядом с нашим домом, напротив салуна Келли, тоже какая-то стройка. И дальше по улице, но от парома плохо видно.

— А что это там строят?

— Салун, а там столовая, а там вроде бордель…

Кажется, словом «бордель» Джейка перемкнуло: как это Кейн смеет строить кому-то бордель, когда он еще не построил нам сарай! И хотя было вовсе не обязательно, что бордель строит именно Кейн, все же в этом определенно было оскорбление лично для Джейка, уж не знаю почему.

Мы завернули в наш двор под его ругань, а Норман спрыгнул с фургона еще на улице и пошел к парадной двери: не иначе, не терпелось познакомиться с новым персоналом. Это он зря, как оказалось, потому что наши девушки вышли нас встречать на заднее крыльцо, поближе к фургону, и с ними какая-то незнакомая немолодая дама, из-за юбок которой застенчиво выглядывал ребятенок лет пяти.

Джейк поперхнулся недобрым словом и поспешно извинился, увидев строгий взгляд мисс Мелори. Мисс Мелори, впрочем, смотрела не на него и даже не на меня. Под ее взглядом Фокс порозовел так, что заалели уши.

— Нед Льюис, — холодным учительским тоном, как будто второгодника к доске вызывала, вымолвила она. — Что это вы тут делаете?

— Работает он у нас, мэм, — ответил Джейк. — Нареканий вроде нет. У вас есть на него жалобы?

Фокс между тем внимательно разглядывал крохотную миссис Уильямс. Очень внимательно. Как будто глазам своим не верил.

— Вы знаете, что в войну Нед Льюис был… — начала мисс Мелори, но Джейк кивнул:

— …бушвакером. Да, знаем.

Я, поздоровавшись с дамами, осторожно просочился в дверь, чтобы вернуть Нормана. Что-то мне не нравилось, как мисс Мелори смотрит на Фокса. Однако в операционном зале вместо Нормана обнаружился незнакомый индеец в добротных синих армейских штанах, шерстяной клетчатой рубахе и с волосами, заплетенными в длиннющую толстую косу – любая девушка позавидует. Я попробовал было с ним поговорить, чтобы расширить свой запас слов, но он оказался не чокто. Появился Дуглас, за его спиной замаячил Норман, заорал со двора Джейк и пришлось возвращаться к нашим мулам, я только знак сделал Норману: «Выйди, мол», но он, похоже, и сам собирался выходить.

За время моего отсутствия мисс Мелори Фокса не убила, и мы с ним занялись делом.

— Ты знаешь эту леди? — спросил я тихо, поглядывая в ту сторону, где Норман знакомился с дамами.

Фокс кивнул.

— Мы ее похищали, — сообщил он.

— Зачем???

— Телеграфисты много секретов знают, — объяснил он. — Вот думали: увезем и порасспросим как следует. Она тогда к востоку от Литл-Рока работала…

— И что?

— А ничего, — признался Фокс. — Не ее надо было воровать, а парня из Льюисбурга. Парня ж можно избить, если он слов не понимает, а леди разве стукнуть можно? Да еще следить, чтобы Дан с дружками снасильничать не вздумали… Не, морока. Прям камень с плеч упал, когда ее янки обратно отбили.

— А миссис Уильямс ты откуда знаешь?

Фокс призадумался, а потом сказал решительно:

— Показалось. Просто похожа.

Что там толковал Норман мисс Мелори, я не знаю, но когда мы вернулись в дом, леди начала держаться с Фоксом помягче, а потом я и вовсе выкинул сложные отношения в нашем коллективе из головы, потому что надо было к празднику готовиться. Будь мы по-прежнему в доме вчетвером (ну еще и Дуглас со своим приятелем Бивером), так наверняка все было бы по-простому: много жратвы и выпивки. И все. Но тут наша контора была вроде как центром праздника на нашем краю Пото-авеню, а потому следовало соответствовать: соорудили в операционном зале длинный стол, Джемми с Джейком наспех сколотили лавки, потому сидеть было не на чем. Елку не ставили, потому что это немецкий обычай, а немцев на нашей улице пока не завелось. Правда, богатые господа начали заимствовать у немцев эту моду, но богатых господ на нашей улице тоже вроде не водилось. К тому же миссис де Туар вспомнила несколько кошмарных случаев, когда от свечек на елках загорались юбки на женщинах – в общем, мы по давнему обычаю обошлись венками из вечнозеленых веток, хотя, на мой взгляд, в этом было нечто траурное.

Дел до рождества надо было переделать еще много, занятий всем хватило. Дуглас с Фоксом доделывали межкомнатные перегородки, мы с Бивером устанавливали печи, кровати, наводили хоть самый приблизительный порядок. Норман засел было читать, что там начальство за эти недели прислало, потом плюнул, прошелся по улице посмотреть новостройки и, если получится, познакомиться с новыми соседями, и вернулся с известием, что около будущей столовой есть уже вполне настоящая цирюльня-баня-прачечная, и он договорился, что воды нагреют на нас на всех. Он велел Джейку собрать наше грязное бельишко и отнести прачке, пусть простирнет и подсушит что успеет, чтобы нам рождество встречать в чистом. После чего Норман дезертировал с трудового фронта, заявив, что ему уже надоело мыться из чайника, и он страстно мечтает принять ванну – и мечта его через несколько минут исполнится!

Когда подошел мой черед мыться, я обнаружил, что здешняя баня – это три дощатые кабинки за цирюльней, куда за десять центов принесут ведро горячей воды, и комнатка классом выше, где за доллар можно было полежать в настоящей ванне. И да, горячая ванна – это настоящее блаженство, а чистое и свежеотуюженное белье – это настоящий праздничный подарок.

Мы пригласили цирюльника Тима Брауна и его жену-прачку Мегги присоединиться к нам для празднования, но они предпочли отказаться, и в чем-то я их понимаю: вряд ли мулатам так уж уютно было бы отмечать рождество в компании белых.

Ближе к ночи хлопоты касались уже только праздничного стола. Между плитой миссис Макферсон и нашим операционным залом бегали женщины, нагруженные всякими вкусностями. Бросив салун на попечение племянников и старшего сына, эвакуировался к нам Боб Келли с младшим отпрыском. Чувствовал себя Келли из-за затяжного бронхита хреново, и стоять за стойкой все равно не мог. Племянники перетащили к нам большое кресло, усадили в него дядю и заботливо укутали одеялами, младший отпрыск принес саквояж, в котором позвякивали бутылки с «микстурой от кашля». По предварительной оценке, «микстуры» должно было всем хватить, а если и не хватит – так салун вон через улицу наискосок. Но виски и прочих горячительных напитков на столе не будет ни капли: как можно, мы ж на Индейской территории!

Миссис де Туар переживала, что не может сегодня вечером отправиться в церковь, как это положено у католиков. У некоторых протестантов, может быть, это тоже было положено, но никто особо не переживал: если живешь в городе, то можно и в потемках по церквям ходить, хотя по нынешним лихим послевоенным временам лучше не стоит, мало ли у какого дурного человека возникнет мысль сделать себе рождественский подарочек, ограбив беспечного прохожего. А уж за городом точно лучше сидеть по домам, не то выезд в церковь придется превращать в целую военную кампанию. Так что на всякие богослужения решили отправляться завтра днем. Тут у нас разные религии водились, оказалось: Дуглас и Келли тоже были католиками, мисс Мелори и Норман принадлежали к епископальной церкви, Фокс – евангельский христианин, миссис Уильямс была из методистов, Бивера крестили у моравских братьев, миссис Макферсон – у баптистов, а Джемми относил себя к пресвитерианской церкви. И, кстати сказать, не все протестанты признавали рождество: пресвитериане, например, рождество за праздник не считали, но Джемми Макферсон был не настолько благочестив, чтобы отказаться от лишнего повода попировать. То есть, к моему изумлению, и праздник рождества оказался в Штатах традицией не такой давней и всеобщей, как она кажется из XXI века.

До меня начали доматываться, как празднуют рождество русские. О том, что я атеист, я уже давно привык помалкивать, куда проще сказать, что у нас отдельная церковь, русская.

— У нас рождество не сегодня ночью, а седьмого января, — прежде всего сказал я.

— Это с чего вдруг? — удивился Джейк.

— По старому стилю, — объяснил я.

Джейк по-прежнему не понял.

— Это в шестнадцатом веке обнаружили, что календарь не очень точный – ну и поправили. В Европе поправили, у нас тоже, а вот в России – нет, — пояснил Дуглас.

Норман между тем впал в задумчивость.

— Разве седьмого? — пробормотал он. — Юлианский новый год вроде на наше тринадцатое января сдвинут…

— Ага, с тринадцатого на четырнадцатое, — подтвердил я.

Норман вообще завис.

— Дэну лучше знать, — мягко сказал Дуглас, и Норман пришел в себя:

— Да, пожалуй, — согласился он, выбросив проблему из головы.

Наконец все угощение выставили на стол, сели вокруг и ожидающе уставились на Нормана. Мэром наш поселок Риверсайд пока не обзавелся, а в отсутствие мэра Норман получался самым большим начальником, поэтому на него и возложили задачу компенсировать непосещение ночного богослужения; всунули в руки евангелие и заставили читать:

«…Когда же Иисус родился в Вифлееме Иудейском во дни царя Ирода, пришли в Иерусалим волхвы с востока и говорят: где родившийся Царь Иудейский? Ибо мы видели звезду Его на востоке и пришли поклониться Ему…»

И мы внимательно слушали, а на столе нас ожидали немудреные местные разносолы: индейка, окорок, оленина, картошка, пироги, соленья. «Микстура от кашля» тоже была уже приготовлена, а для тех, кто не хотел крепкого – «чай», для совсем же непьющих был заготовлен компот из персиков.

Когда Норман закончил главу, все неловко переглянулись – вроде как маловато оказалось торжественности, глава короткая, надо бы еще. Но рождественские службы у всех разные ведь, что бы такое придумать…

— «Чу, ангелы-герольды поют…» все знают? — спросил Норман. Этот рождественский гимн был старинный, и знали его все, даже я, потому что это была одна из тех песен, что пелись нами на пути к Форт-Смиту. Мы спели и сели за стол.

Все оживленно заговорили, как будто до того никакой возможности говорить не было.

Вот так и дальше пошло: выпьем-закусим-выпьем-споем… ну, теперь уже никто внимания не обращал, знают ли все песню, не знают. Кто знал, те подхватывали, кто не знал, продолжал закусывать. Сначала пели исключительно благочестиво-рождественское. Тут к изумлению моему выяснилось, что песня «Звенят колокольчики», которая в XXI веке ну прямо-таки неразрывно связана с рождеством, на самом деле рождественской песней не является. Более того, миссис де Туар даже настаивала, чтобы ее не пели в присутствии детей, потому что эта песня хоть и не была непристойной, все же была слишком фривольной. «Вот дети уйдут спать, тогда и пойте», — сказала миссис де Туар. Да пожалуйста, согласились все, потому что подходящих песен и кроме «Колокольчиков» пока хватало. Даже на индейском языке нашелся рождественский гимн – Дуглас с Бивером спели, как пели у них в школьном хоре: сначала куплет на гуронском, потом куплет по-французски, а потом снова на гуронском, и снова по-французски:

Ehstehn yayau deh tsaun we Iesus ahattonnia

O na wateh wado: kwi nonnwa ’ndasqua entai

ehnau sherskwa trivota nonnwa ’ndi yaun rashata

Iesus Ahattonnia, Ahattonnia, Iesus Ahattonnia.

Ayoki onki hm-ashe eran yayeh raunnaun

yauntaun kanntatya hm-deh ’ndyaun sehnsatoa ronnyaun

Waria hnawakweh tond Yosehf sataunn haronnyaun

Iesus Ahattonnia, Ahattonnia, Iesus Ahattonnia.

Крепитесь вы, люди, Иисус родился!

И вот убежал дух, поработивший нас,

не слушайте его, ведь он смущает наши умы!

Иисус родился, родился, Иисус родился!

Духи, несущие нам послание, небесный народ,

идут сказать: будьте на вершине жизни!

Мария родила, так возрадуйтесь!

Иисус родился, родился, Иисус родился!..

И с такими умиленными мордами эти рослые парни выпевали свое «аттонья», что в моем затуманенном «микстурой» мозгу зародилась мысль научить их петь «В лесу родилась елочка»: наверняка у них получится истинно-детсадовская серьезность исполнения этой песенки, которой мы лишаемся, переступив школьный порог.

— А вы что, в одной школе учились? — спросил я, когда они, допев, потянулись к стаканам.

— Угу, — кивнул Дуглас.

— У нас в Ноламоме школа старинная, миссионерская, еще с колониальных времен, — объяснил Бивер. — Всех учат: и белых, и красных, и черных. Лучшая школа на пять округов вокруг. А может, и на шесть.

Дуглас кивнул:

— Не во всяком восточном колледже такое образование дают, как в нашей сельской школе.

— Так ты что – миссионер? — спросил я.

— Да нет, какой из меня миссионер… — Дуглас отхлебнул «микстуры» и присоединился к распевающим очередной гимн, а Бивер, который пробавлялся компотиком, но веселел на глазах, начал учить окружающих его детишек орать боевой индейский клич. Сначала они орали его шепотом, а потом взрослые погнали разошедшуюся малышню из-за стола, и боевые кличи зазвучали во всю глотку – то со второго этажа, а то с улицы. В детских шевелюрах стали появляться перья, и я сначала никак не мог понять, откуда они их берут, а потом догадался, что они добрались до запаса гусиных перьев в нашем канцелярском шкафчике. Потом в дело пошла боевая раскраска – сначала просто из сажи, а потом Дуглас со смешком сбегал за своим запасом косметики и детские лица украсили полосы кармина, белил и берлинской лазури. Бивер, воровато оглядываясь, сооружал Шейну Келли «ирокез», фиксируя его персиковым джемом, выдавленным из пирожка. Как этих вождей краснокожих будут завтра отмывать – не представляю.

Праздник продолжался, и никому уже не было никакого дела, к какой конфессии кто принадлежит, жалели только, что танцев не устроить: и музыки нет, и дам маловато. Джейк предложил Фоксу побыть за даму, ему, мол, не привыкать, на прошлое рождество, как-никак, бойкой юной мисс был, до сих пор иной раз майор Хоуз поминает. Фокс предложение проигнорировал, но долго обижаться не стал, потому что был увлечен тихим разговором с миссис Уильямс.

Мало-помалу сонных детишек собрали и отправили по постелям. Миссис Макферсон увела своих домой, а заснувшего младшего Келли оттащили на ящик, где спал уже внучатый племянник миссис де Туар. Теперь мы могли петь «Колокольчики» и другие песни, где зимние забавы описывались несколько вольно. Мне, впрочем, было все равно, потому что слов я все равно не знал.

Последнее, что я помню – это Джейк в обнимку с Фоксом и Джемми поют «О, Сюзанна!». Дамы давно нас покинули, в своем кресле, откинувшись назад, спит Келли, Бивер спит, положив голову на стол, и его распушенные волосы черным водопадом спускаются до пола, а Дуглас сидит, прислонившись спиной к стене, курит сигару и только по слегка стеклянному его взгляду можно догадаться, что он в стельку пьян.

Хотя нет, это предпоследнее. А последнее – это я волевым усилием увел себя на второй этаж, чуть не рухнул на спящего Нормана, но все-таки благополучно добрался до своей койки, замотался в стылые одеяла и отрубился.

Так мы встретили рождество.

4

После рождества начались будни.

Мы с Норманом разобрали поступившую от начальства почту и написали ответы. Мисс Мелори помогала нам в роли добросовестного секретаря. Мы хотели и миссис Уильямс припахать в секретарши, но у нее оказалась проблема с грамотностью, так что Норман даже выразил недоумение, как ей удалось получить удостоверение телеграфного оператора.

— Война была, — коротко и дерзко ответила мисс Мелори, защищая подругу.

— Это да, — промямлил Норман, — но надо нам что-то с этим делать. У нас в конторе числится шесть человек, а грамотны только мы с вами, мисс Мелори. Мистер Миллер, конечно, человек образованный, но иностранец, и порой пишет… — он с извиняющимся вздохом посмотрел на меня, — …совершенно бессмысленные фразы. Но он техник, а не оператор. Мистер Шерман и Фокс – невеликие грамотеи, но им простительно, они монтерами зачислены. А вот безграмотный оператор… — Норман помялся, — …при первой же проверке будет уволен. Мужчину я бы еще мог послать оператором куда-нибудь в форт на Индейской территории, но посылать одинокую девушку туда нельзя. Подтягивайте грамматику, — сказал Норман миссис Уильямс, будто прописывал лекарство: – Читайте побольше. Спрашивайте, если непонятно, не стесняйтесь.

Миссис Уильямс кивала, не скрывая слез.

— Успокойтесь, — встрял я. — Вас пока еще никто не увольняет.

Переживала миссис Уильямс ровно до того часа, пока Норман не спохватился, что надо не отчетом заниматься – отчет пару дней потерпит, а финансовые вопросы решать. Финансовые вопросы же были такими, что сам черт ногу сломит – ну, во всяком случае, нам так казалось. Необходимо было ликвидировать задолженности, которые возникли, пока наши операторы сидели без зарплаты. Надо было компенсировать Дугласу хоть часть денег, которые он великодушно потратил на благоустройство нашего быта. И надо было с самим домом что-то делать, потому что из главной конторы пришло письмо, в котором Норману выговаривали за покупку слишком большого для телеграфной конторы строения. Для нужд «Вестерн Континентал» вполне достаточно операционного зала и сарая для хранения разного оборудования, остальное извольте продать или сдать в аренду. Начальство принимало во внимание, что сарая пока нет, а контора находится на племенной территории чокто, и так просто вопросы с недвижимостью не решить, однако же выражало надежду, что с нового года Норман с этой проблемой разберется – или стоимость дома будут вычитать из его жалованья. И отговорки насчет того, что остальная площадь дома используется как жилье для сотрудников, в расчет приниматься не будут. «Вестерн Континентал» напоминал, что не обязан обеспечивать жильем своих работников.

— Та-ак, — произнес Норман, переварив проблему. — Пригласите сюда миссис де Туар.

В результате миссис де Туар брала в аренду дом (за исключением операционного зала) и сдавала в нем комнаты работникам нашей конторы и всяким примкнувшим к ним Маклаудам и Биверам, мы избавлялись от множества бытовых проблем, которые с радостью перевалили на плечи этой достойной женщины, она получала крохотный доход…

И разобраться, кто сколько кому и за что должен, помогла миссис Уильямс, которая математику явно знала лучше, чем грамматику, да и практической сметкой была явно не обделена.

— Купи для леди учебник бухгалтерии, — посоветовал я Норману. — Счетовод нам все равно рано или поздно понадобится, так лучше воспитаем в своем коллективе, чем приглашать неведомо кого со стороны.

Так и решили: миссис Уильям начала исполнять в нашей конторе обязанности счетовода и кассира, и Норман собирался в ближайшее время оформить доверенность, чтобы она могла получать в банке деньги в его отсутствие.

Кстати, о деньгах. Я наведался к Шиллеру и Джонсу и обнаружил, что работа кипит – ого-го! Квинта наконец прислал деньги за проданный товар, и господа фабриканты тут же выплатили самые горящие долги: чуть побольше за материалы и чуть поменьше – на зарплату работникам. Поэтому материалы в кредит им начали поставлять с большей охотой, а чтобы наняться в мастерские, выстроилась настоящая очередь. Джонс арендовал (в кредит) у соседа большой сарай и расширил производство. Однако причитавшегося мне процента я все равно не получил.

— У вас есть постоянное жалованье, — сказал Джонс, — а семью кормить не надо. Нет, ну если вы настаиваете…

Я решил не настаивать: заструившийся от Квинты ручеек денег был слишком хилым, а вложения в производство все еще оставались огромными, и Шиллер с Джонсом все еще продолжали залазить в долги.

Зато я пригласил Шиллера и Джонса посмотреть на мое новое изобретение. Когда они пришли, я торжественно сдернул тряпку и продемонстрировал уродца: это была пишущая машинка… или нет: это была пишущая машинища – механическая и размером с добрый рояль, потому что мы с Джейком об оптимизации и миниатюризации пока не думали, а думали в основном о работоспособности. У нее не было верхнего регистра. У нее не было лентопротяжного механизма. У нее и ленты-то красящей тоже не было, потому что мы обходились листом копирки, проложенной между листами белой бумаги. Еще у нее не было рычага для перевода каретки на новую строчку, да и автоматического выставления межстрочного интервала тоже не было, приходилось выставлять вручную. Зато она работала: печатала буквы, пусть даже эти буквы я по своей природной косорукости выставил кривовато.

Бивер, который собирался покинуть нас только третьего января, при этой демонстрации присутствовал.

— Это металлолом, — сказал он, когда я усаживался перед клавиатурой. Поскольку мы с Джейком, не имея нормальной мастерской, лепили машинку из того, что у нас было, и так, как мы умели, в чем-то Бивер был прав. Выглядела машина страшненько.

Однако когда я нашлепал примерно полстраницы, Бивер присел рядом с машиной и вглядывался в ее недра, наблюдая, как ходят детали.

— О мой бог! — выдавил он из себя. — Чего вы тут наворотили! Что за дикая компоновка?

— Нет там еще никакой компоновки, — ответил я, стуча по клавишам. — Так, воспоминание о будущем…

— Мы не потянем производство этой машины, — признался Джонс, жадно разглядывая механизм.

— Да сейчас тут тянуть нечего, — сказал я. — Через несколько месяцев? Когда я эту штуку доведу до ума?

Джонс переглянулся с Шиллером:

— Надо подумать…

Бивер, продолжая вглядываться в нутро машины, проговорил задумчиво:

— У меня есть для вас хороший совет, Миллер. Увольняйтесь. Немедленно.

Я уставился на него, а Норман неожиданно поддержал Бивера:

— Действительно, как я не подумал? «Вестерн Континентал» может заявить, что разработка этой машины принадлежит им, потому что вы работаете на «Вестерн Континентал». Машина перспективная, прибыль явно будет достаточно велика, чтобы фирма оставила это без внимания.

Опаньки!.. Вот об этом я не подумал. А ведь и правда, присвоить изобретение работника для крупной фирмы – обычная практика.

— Уволиться недолго, — сказал я. — А жить на что? Я, знаете ли, привык кушать каждый день.

— Но тебе ведь за вентилятор что-то причитается? — спросил Дуглас.

Я искоса глянул на Джонса:

— Теоретически – да.

Джонс выразительно вздохнул.

— Мистер Ирвинг, — сказал я официально. — Я увольняюсь.

— С первого января, — согласился Норман. — Но отчет за последние месяцы мы пишем вместе.

Пружинка в машинище как будто ждала этого вердикта, треснула с громким щелчком, и печать моя застопорилась на полуслове.

— Все, презентация закончена, — подвел итог я.

После ухода гостей я в глубокой задумчивости подергал несколько деталей, как будто решал, как машинищу чинить, а на самом деле в голове была пустота и растерянность: как это так, ребята здесь, а я непонятно где и непонятно кто?

Я начал разбирать то, что нагородил, потому что в любом случае это был криво слепленный уродец, собранный исключительно для того, чтобы понять, как должна работать пишущая машинка. Чудо, что я вообще смог напечатать на ней несколько абзацев. Штанги, на которых крепились свинцовые литеры, выпрошенные в типографии мистера Делла, покривились, а местами и поперекручивались: неудивительно, что не выдержала пружина.

Бивер завязал свою роскошную гриву в хвост и подсел ко мне, расспрашивая подробности – что и зачем я тут нагородил. Я потыкал карандашом, как указкой, в нутро машинищи, объясняя, назначение узлов, потом в процессе объяснения понял, какую лажу я тут нагородил вместо простого решения, потянулся за бумагой, чтобы набросать эскиз… в общем, мы с Бивером и присоединившимся Норманом вскоре ползали по полу, тыкали пальцами в эскизы, вертели в руках демонтированные узлы и объясняли друг другу, как на самом деле должна работать эта штуковина.

— Кажется, я зря надумал увольняться, — упав духом, признался я. — Ересь тут сплошная, а из меня изобретатель – как из козы барабанщик.

— Ну почему… — вяло возразил добрый Норман.

— Да ну, — Бивер великодушно похлопал меня по плечу. — Так же не бывает, чтобы с самого начала – и все отлично работало. Я бы даже сказал наоборот: если что-то с самого начала отлично работает – обязательно жди какой-нибудь грандиозной подлянки.

— Если по-честному, — сказал я, — так я должен оформить вас соавторами изобретения.

— Нет, не надо, — покачал головой Норман. — Лично я увольняться еще не готов. Мне пока никто никаких денег не выплачивает за вентиляторы.

— Мне тоже, — буркнул я.

— Когда у тебя будет своя фирма, возьми нас с Ирвингом к себе, — предложил Бивер. — И будем в расчете.

— Я похож на человека, у которого будет своя фирма? — вопросил я Дугласа, который покуривал, прислонившись к стене, и свысока разглядывал нас. Дуглас дернул плечом, вроде как выражая сомнение.

Я уныло собирал в ящик разобранную машинищу. Беседа с Бивером и Норманом уронила мое самомнение ниже плинтуса. Вот они – инженеры, а я так просто, за компанию пришел посидеть. В конструировании, еще может быть, что-то и понимаю, но технологий производства не знаю, а без знания технологии – какое может быть конструирование? Так, абстрактное рисование.

Бивер тыкал пальцем в эскизы узлов и говорил Норману, что надо брать отдельные патенты вот на это, это и это. Норман кивал. Дуглас смотрел на меня сочувствующе… а может быть, это мне только показалось.

Новый год на Пото-авеню прошел не так торжественно, как рождество. Мы, конечно, собрались за столом, однако Келли встал на вахту в салуне, а Макферсоны, напротив, почти все загрипповали, так что праздник получился тихим – до той минуты, пока не началась стрельба в салуне.

Я кинулся к окну, однако у моих друзей были более здоровые инстинкты, и они прежде всего побежали за оружием, благо бежать было недалеко, оружие у нас не только по комнатам лежало, но и в операционном зале в шкафчике. Когда они вооружились, в салуне уже стояла гробовая тишина.

— Сходим посмотреть? — предложил Дуглас, оглянувшись на Бивера. — Ирвинг, Льюис, прикроете. Миллер… ты только не высовывайся, ради бога!

Бивер уже удалился через заднюю дверь, Дуглас последовал за ним.

Джейк оттянул меня в угол и сунул в руки дробовик. У него в руках остался карабин.

— Эх, маловато оружия в доме! — прошептал он.

Фокс погрозил ему кулаком: заткнись, мол.

Норман меланхолично поглядывал в окно.

— Фокс, присмотри за тылами, — проронил он. Фокс тоже удалился в сторону задней двери.

В салуне загомонили и народ попер оттуда на свежий воздух: кто-то перед входом на улице остался, а кто-то поспешно удалялся. Непонятно откуда возникший Бивер взошел на наше крыльцо и открыл дверь.

— Все в порядке, — сообщил он. — Келли сам справился.

— И покойника забирайте! — заорал перед салуном Келли, срываясь на густой бронхитный кашель. — Ваш дружок – вам его и хоронить!

Мы вернулись к столу, но праздничное настроение уже было сбито.

— Весело год начинается, — промолвил Норман.

Я все еще посматривал в окно. На улице все еще толклись люди, появились откуда-то лошади, а потом несколько всадников сперва проскакали мимо нас к Пото – ага, разогнались, паром-то не работает, а вброд по высокой воде не попрешь, — а затем вернулись и через участок, где начинали строить столовую, ускакали куда-то на юг.

— Банда какая-то, — сказал вернувшийся Дуглас. — Денег нет, так думали, заставят Келли даром угостить. Он угостил, а они обнаглели. Ну и… — он ухмыльнулся.

— И война уже когда закончилась, — задумался Норман, — а ощущение, что банд больше становится.

— А и будет больше банд, — высказался Джейк. — Сразу после войны затишок был, потому что люди все-таки устали. Передышка нужна была. Ну а сейчас отдохнули, раны зализали… Осмотрелись.

— И что? — с интересом спросил Дуглас.

— И то. Не знаю, как там сейчас на севере, а здесь на юге, люди говорят, можно прямо в гроб ложиться, потому что как жить – неизвестно. Война ж прошлась, столько денег в трубу вылетело – жуть. Народу погибло много – кому хозяйство восстанавливать? И на какие, спрашивается, шиши?

— Налоги еще, — тихо подсказал Фокс.

— Ага, — согласился Джейк. — А налоги – это вообще последний гвоздь в гроб. Я вон и не южанин, и земли у меня нету, а вот как новости послушаю, так руки сами собой в кулаки сжимаются. Это что ж творится?

— Vae victis, — угрюмо сказал Норман.

— Это как?

— Горе побежденным, — перевел Норман.

— Вот именно, что горе, — подтвердил Джейк.

— Можно на железную дорогу наняться, что на запад строят, — проговорил Фокс. — А потом осесть где-нибудь в тех краях, в Канзасе или Небраске…

— Вот я до войны в Канзасе бывал, — вспомнил Джейк, — какие там у индейцев фермы! По тысяче акров, богатые. Когда там, в Канзасе воевали, беженцы к индейцам бежали, там и мирно, и еда была. Ваши шауни, — оглянулся Джейк на Бивера.

— Сейчас шауни по всему западу рассеяны, до самой Мексики, а я из тех шауни, что остались на старом месте, в Огайо, — ответил Бивер.

— Нет там уже индейских ферм, — сообщил Дуглас. — Еще до войны вытеснять начали, а теперь и вовсе всех индейцев из Канзаса на юг погонят. На земли чероки.

— А вот не надо было из Огайо уходить! — бросил Бивер.

— Слушай, ты не выступал бы. Не у всех же была возможность сделать как у нас в Ноламоме.

— А как сделали у вас в Ноламоме? — поинтересовался я.

— Вожди продали племенную землю его деду, — Дуглас показал на Бивера. — У него дед белый, усыновленный сахемом.

— О, значит ты – богатый наследник? — спросил Норман.

— Нет, — рассмеялся Бивер. — я мордой не вышел, слишком смугленький. Наследник у нас вот, — он ткнул пальцем в Дугласа. — Блондинчик!

— Если женюсь на одной из внучек или правнучек старого Джека, — поправил Дуглас.

— Куда ты денешься, — хмыкнул Бивер. — Даже если на стороне жену найдешь, ее удочерят, и не открутишься.

Я посмотрел через окно на улицу перед салуном. Там снова было безлюдно, люди или разошлись, или снова втянулись в салун.

— Пойти, что ли, Келли навестить?

— Я с тобой, — сказал Дуглас.

— А я спать, — проговорил Норман.

— Я, пожалуй, тоже, — согласился Бивер. — Неудачные какие-то посиделки получились.

В салуне настежь были распахнуты все двери, но все равно сильно пахло пороховым дымом; на полу перед стойкой были рассыпаны толстым слоем ведра два опилок. За стойкой управлялся младший племянник Келли, тоже Боб, а около его левой руки прямо на всеобщем обозрении лежал обрез, один из двух, которые салунщик обычно держал под стойкой.

— Как дядя? — спросил Дуглас.

— Запихали его в постель, — ответил Боб, доставая из специального отсека бутылку, предназначенную для угощения «своих». — Во всяком случае, попытались, — поправился он, прислушавшись к многоногому топоту прямо над головой. На втором этаже, похоже, укладывание Келли в постель сопровождалось жестокой дракой. На озабоченное беганье домочадцев вокруг заболевшего главы дома что-то было мало похоже. — Куда ему с таким кашлем на сквозняках стоять?

Он выглянул в коридор и крикнул Шейну, тащившему из кухни на второй этаж пузатый чайник:

— Закрой дверь!

Мальчишка без слов спустился на пару ступенек, закрыл на засов заднюю дверь и снова пошел наверх.

Виски «для своих» было много лучше того пойла, которым арканзасские салунщики снабжали все остальное население – но оно, мне кажется, и не только в Арканзасе так.

Деликатно не поминая недавнее происшествие, мы обсудили перспективы развития бизнеса. Чтобы устранить возможность появления конкурентов в самой непосредственной близости, Келли на последние деньги прикупил для старшего племянника второй участок на Пото-авеню и еще одну лицензию на продажу спиртного, так что второй салун на нашей улице тоже принадлежит семейству Келли и торговать там начнут со дня на день.

— Да на том же участке только сарайчик да навес! — наивно удивился я.

— Ну да, — согласился Боб. — На первое время хватит, а потом наторгуем и дом поставим.

— Что, так просто? — спросил я. — У людей же денег нет, все разорены.

— Это на жратву у людей денег может не быть, — философски ответил Боб, — а на выпивку – всегда найдутся.

5

Третьего января мы провожали Бивера на почтовый дилижанс. Бивер особо не мудрил, а просто попросил паромщика Джона не сильно торопиться с переправкой почты, и когда дилижанс проехал мимо, просто подхватил в охапку свою шубу (надевать ее было не по погоде, по моим ощущениям было примерно +10 по Цельсию), подцепил свой саквояж и быстрым шагом поспешил к парому. Мы помахали ему вслед и вернулись к своим делам: писать отчет, проверять снаряжение, подгонять мистера Кейна строить сарай… у всех работа нашлась.

И все больше и больше становилось очевидно, что эти все работы не имеют ко мне никакого отношения – я становился все больше и больше чужим. Нет, никто меня не презирал за дезертирство и разговаривали со мной как всегда, но меня постепенно все больше и больше исключали из круга забот нашей конторы. Ребята готовились к прокладке линии до Форт-Гибсона – а меня туда не возьмут. Ну положим, из дому меня никто не выгоняет и даже более того, Норман попросил в его отсутствие присматривать за домом и помогать нашим девушкам, но все это было не то.

Загрустив, я не нашел ничего лучшего, как позаимствовать у Нормана новый рулон кальки, изуродовать его, и в последний вечер перед отъездом на Индейскую территорию принес свое новое изобретение в наш операционный зал, он же столовая, и объявил, что после ужина будет маленькое представление. Все с интересом посматривали, как я натягиваю на стене простыню.

— Театр теней? — предположил Норман.

— Что-то вроде, — ответил я, вставляя одну из наших керосиновых ламп в темный футляр.

— Вторую погасить? — с готовностью спросил Дуглас.

— Пока нет. Рассаживайтесь вот здесь, поближе, а то будет плохо видно.

Народ с готовностью подчинился, пересаживаясь и шушукаясь.

— Фенакистископ? — попробовал догадаться Норман.

— Что-то вроде.

— Какая-то разновидность зоотропа? — не унимался Норман.

— Да подожди минутку, сейчас увидишь.

У меня зародилось подозрение, что я изобрел велосипед. Разумеется, кинематограф изобрели в XIX веке, но не сейчас, а уже ближе к концу. Однако принцип наверняка уже знали, останавливало только отсутствие прозрачных пластиков для пленки. Калька, которую я использовал вместо целлулоида, вряд ли могла заменить нормальную кинопленку, пусть я даже для большей прозрачности и пропитал ее минеральным маслом.

— Туши свет, — вздохнул я. Пусть мне сейчас скажут: то, что я нагородил – давно известно, но мультик я рисовал сам!

Дуглас погасил лампу, и все уставились на освещенный квадратик на простыне. Я закрутил ручку. Устройство приборчика было простейшим: кленка перематывалась с одной бобины на другую. Практически все, что я знал про скорость прокручивания кино – это миф о двадцать пятом кадре. Значит, мне нужно было прокручивать в секунду ровно двадцать четыре кадра, и в этом я сегодня полдня тренировался. И, кажется, не зря.

Мультик был черно-белый и простейший по рисовке. Сначала зрители увидели черный овальчик. Потом из овальчика наполовину вылез червяк.

— Змея! — выдохнул Фокс.

— Червяк, — поправил я.

Червяк покрутил головой в разные стороны и вылез полностью, явив собой что-то вроде коротенькой синусоиды. Из-за края экрана пришла птичка, склевала червя и ушла за другой край экрана. Птичкой я гордился – она была пределом моих художественных способностей.

Зэ, как говорится, энд.

— Еще! — азартно сказал Дуглас. — Можно?

Я взялся за другую ручку и прокрутил мультик обратно. Птичка, пятясь, появилась из-за края экрана, выблевала червяка и ушла. Червяк наполовину залез в норку, покрутил головой, как бы говоря: «ну и дела!» и побыстрее смылся.

Норман смотрел не на экран, а на проектор.

— Незамкнутая лента… — пробормотал он. — Ты же что-то такое говорил на первой лекции!

— Да он много чего наговорил на первой лекции, — проворчал Джейк, — только про фотографии.

— Вот когда научимся печатать фотографии на прозрачной пленке, тогда и будет то, про что я говорил на первой лекции, — пообещал я. — А пока – только так.

Я прокрутил мультик еще несколько раз, а потом пленка порвалась.

— Можно склеить? — спросила меня мисс Мелори.

— Можно, — согласился я. — Но оно снова будет рваться. Надо что-то придумать, чтобы пленка была прочнее.

— Длиннее представление можно сделать? — спросил Джейк. — А то раз-два и кончилось!

— Можно и длиннее, только меня рисовать не заставляйте.

— Я умею рисовать, — несмело сказала мисс Мелори.

— Вот и отлично. К вашему возвращению, — сказал я ребятам, — мы попробуем сделать представление подлиннее.

— Патент не забудь взять, — напомнил Норман. — Эта штука с большим потенциалом.

— Ты думаешь, такое еще не патентовали? — спросил я с сомнением. — Потенциал-то большой, не спорю, но не может же быть, чтобы я первый додумался. Простейшая же вещь!

— Про аппарат не знаю, а незамкнутую ленту для оптических иллюзий вряд ли кто патентовал, — сказал Норман.

— У меня денег не хватит, на все патенты оформлять, — возразил я.

А Норман взял и выписал мне чек. Насколько я понимаю, на большую часть того, что у него было накоплено.

— Потом как-нибудь вернешь.

— Спасибо! — выдохнул я.

Однако Норман не хотел слушать мои благодарности.

— Между прочим, нам завтра в дорогу, — напомнил он собравшимся. — Все собрались?..

И хотя нерешенных вопросов до того вроде как не было, все потянулись проверять, готовы ли они в дорогу.

Утром два фургона, на парусине которых лично мною через трафарет было написано «Вестерн Континентал – телеграф – ОКЛАХОМА» отправились в дорогу – но не на запад, к речке Пото, как казалось бы логично, а наоборот, на северо-восток, к переправе на Ван-Бюрен. Линию до Форт-Гибсона решено было вести не от Форт-Смита, а от Файетвилля, городка к северу от Ван-Бюрена, поэтому и получилось так, что вместо того, чтобы отправиться на Индейскую территорию, ребята сперва от нее начали удаляться. Из-за этого и рабочих собирали не на Пото-авеню, а у постоялого двора, ближайшего к ван-бюренскому парому. Там фургонов прибавится, и они займут паром надолго.

— Что это за слово такое – оклахома? — спросил Дуглас, когда все мы, проводив ребят, сели завтракать.

— Ну… — неопределенно ответил я, — мне вот почему-то не нравится название «Индейская территория». И длинно, и неконкретно.

— Ага, — покивал Дуглас. — Давай еще и Арканзас переименуем. И Миссисипи.

— Зачем? Они-то как раз конкретно названы – не перепутаешь. А вот почему здесь – Индейская территория, а какая-нибудь Дакота – это не индейская территория? Там же этих индейцев – полно!

— И от кого ты это слово услышал? — поинтересовался Дуглас.

— Ну… — затруднился я, — …от кого-то услышал.

— Такое ощущение, что вы мистера Миллера допрашиваете, мистер Маклауд, — вмешалась мисс Мелори.

— Да что вы, — белозубо улыбнулся Дуглас. — Это я так… пробую постичь логику нашего изобретателя. Это у тебя профессиональное или национальное? — спросил он меня.

— Сложный конгломерат, — хмуро ответил я.

— Зря ты не пишешь романов, — сказал Дуглас. — Прославился бы.

— Я неграмотный, — буркнул я и встал из-за стола.

— Обиделся, что ли?

— Да нет, — обернулся я. — Просто чувствую себя по-дурацки. Ребята работать выехали, а я остался… не пришей собаке хвост.

— Это – не работа для предприимчивого человека, — заявил Дуглас. — От твоих изобретений больше толку будет, чем от такой работы. Всякий может провода через прерии тянуть.

— Во-первых, не всякий, — возразил я. — Ты вот вряд ли возьмешься. А во-вторых, эта работа меня все эти месяцы кормила. А кто меня теперь кормить будет? У меня сейчас чувство, что я сменил должность техника в большой компании на место городского сумасшедшего. Эмметт Браун чертов! — буркнул я и хлопнул дверью.

Я прогулялся по Пото-авеню и каким-то образом приземлился на скамейку под навесом у нового салуна.

Джо, старший племянник Келли, поставил передо мною кружку пива и пододвинул блюдо с нарезанным копченым мясом. Я на мясо посмотрел без особого аппетита: оно было густо просолено, и от него сильно хотелось пить. Собственно, для того в салунах и заведена бесплатная закуска.

— Арахису лучше дай, — попросил я. — Он у тебя есть, я видал.

— Так то же для негров, — удивился Джо.

— И что, белым нельзя?

Джо поставил передо мной тарелку с орехами.

— Вроде не голодаем, — немного обиженно проворчал он.

— Я просто люблю орехи, — примирительно сказал я.

— Ну не такие же!

— И эти сойдут.

Засиживаться с пивом я все равно не стал, вернулся к себе на второй этаж и занялся разбором эскизов – это дрянь, бестолковщина, выкинуть, и это, а вот это – это надо подумать…

У себя в комнате мирно поскрипывал пером Дуглас, кропая очередную нетленку. Через часок он сделал перерыв и заглянул ко мне, разминая пальцы в стиле «мы писали, мы писали, наши пальчики устали». Я как раз увлеченно листал подборку «Сайентифик американ»: ведь видел же!.. видел же что-то такое… идиот, что же я закладку там не сделал?.. кто знал, что это мне понадобится!

— А кстати, в каком году ты родился? — небрежно, как о пустяке, спросил Дуглас.

Я на полном автомате ответил:

— В тысяча девятьсот… — и осекся. Поднял голову и посмотрел на Дугласа: – В тысяча восемьсот…

— В тысяча девятьсот, — уверенно сказал Дуглас.

— Ты с ума сошел? — спросил я.

Дуглас, ухмыльнувшись, покачал головой:

— Неа, не сошел.

— Ты только подумай, о чем ты говоришь, — мягко, как с тяжелобольным на голову, заговорил я. — Какой у нас сейчас год? Тысяча восемьсот шестьдесят шестой. Как я могу родиться в году, который еще не наступил?

— Не знаю, — так же мягко ответил Дуглас. — Но другого решения у этой задачки просто нет.

— У какой задачи? — спросил я шепотом.

— Кто ты такой и откуда взялся, — тихо ответил Дуглас.

— Вообще-то из России, — сказал я.

— Может быть, может быть, — покивал Дуглас. — Вопрос только, из России какого века?

— Все-таки ты сошел с ума, — проговорил я.

— Неа, — возразил Дуглас. — Если бы ты просто приехал из России, ты бы знал, что новый год по юлианскому стилю наступает в ночь с двенадцатого на тринадцатое января григорианского стиля. А в ночь с тринадцатого на четырнадцатое новый год будет наступать только в двадцатом и двадцать первом веке. И не далее как несколько минут назад ты проговорился, что родился в тысяча девятьсот… каком?

— А оговориться я не мог? — спросил я. — Подумаешь, цифры перепутал! Мне ведь английский язык не родной.

— Угу, — согласился Дуглас. — Только ведь вопрос о том, кто ты такой, я себе не на рождество задал, а еще в мае месяце. Уж очень ты оказался странный, никак я тебя объяснить не мог.

— Нет во мне ничего странного, — без особой уверенности проговорил я.

— Погоди, — бросил Дуглас, — я сейчас.

Он побренчал чем-то в коридорчике у лестницы, зашел к себе в комнату и принес оттуда стул и пухлую тетрадь. Тетрадь он положил на стол и вышел. Я открыл тетрадь. Писано было не по-английски.

Дуглас пришел с сигарой в зубах, сел на стул и начал ее вдумчиво зажигать.

— Шифр? — спросил я.

— Язык шауни.

Дуглас выдохнул облачко дыма и подтянул тетрадь к себе:

— Итак, тридцатого апреля прошлого года я пошел на кладбище Элмвуд в городе Мемфисе, штат Теннесси, — начал он. — Стояла прекрасная погода, омраченная только тем, что в этот день, как и в несколько предшествующих, хоронили очень много людей…

— Слушай, если ты мне читаешь свой новый роман… — оборвал его я. — Ты не растекайся, говори конкретно. Хоронили погибших на «Султане» и мы с Джейком пошли на похороны, а потом решили посидеть на природе, чтобы в госпиталь не сразу возвращаться. И тут к нам привязался один очень настырный журналист. Я что, уже тогда показался тебе загадочным?

— Нет, — ответил Дуглас. — Я просто хотел записать еще парочку историй спасшихся с «Султаны». Может быть, что-нибудь интересное услышу, думал я. Подозрительные обстоятельства какие-нибудь.

— Ты о диверсии думал?

— Да все о ней думали. И вот только после того, как я начал вас с Джейком расспрашивать, я обратил внимание, какой ты странный.

— Да разве что говорил с акцентом… — поразмыслил я.

— Акцент – это да, но у тебя еще и запас слов странный.

— Это как?

— Ну вот не знаю, замечал ли ты, но в Англии и в Штатах вроде как говорят на одном языке, но порой некоторые вещи называют разными словами.

— Американский английский и английский английский, ясное дело, — проворчал я.

— Я, когда в Англию приехал, то и дело спотыкался на какой-то мелочи, которую не так, как у нас, называют.

— Да, я понял.

— И вот ты тоже спотыкался, я заметил. Но не в тех местах, где спотыкался бы англичанин. То есть ты английский язык учил не в Америке и не в Англии, а где-то еще.

— Так в России же.

Дуглас покачал головой.

— Не-ет. Понимаешь, когда иностранцев учат какому-то языку по учебнику, там попадаются только определенные, стандартные фразы.

— Лондон из зэ кэпитал оф Грэйт Бритэн, — усмехнулся я. — Ай трэвелинг он зе рива!

— Вот-вот, — кивнул Дуглас. — У Джека зеленый мяч. Где Джек играет с зеленым мячом? Он играет с зеленым мячом в парке. С кем он играет зеленым мячом? Джек играет зеленым мячом с Бетти. Такие вот штампованные фразы, которыми в жизни никто обычно не говорит. А вот у тебя явно была разговорная практика, ты говоришь бегло, ты нахватался слов больше, чем может дать любой русский учебник… у кого-то, для кого английский язык родной, но весьма своеобразный. Какой-то диалект, который развился где-то вдали от Англии или Штатов. Я было подумал об Австралии, но у австралийцев, как говорят, акцент напоминает речь кокни, а ты вот говоришь совершенно не похоже на кокни.

— И о чем это говорит?

— Да пока ни о чем, — легко ответил Дуглас. — Это так, маленький камушек из той горы странностей, что я наблюдал.

— А второй камешек?

— Твоя прическа, — ответил Дуглас.

— А что не так с моей прической?

— Сейчас, пожалуй, все так, — усмехнулся Дуглас. — А вот в апреле… Судя по длине волос, ты был у парикмахера не более чем за месяц до того. И, опять же судя по длине волос, это была именно прическа, а не простое бритье головы: сзади совсем коротко, спереди длинно… В Америке так не носят.

Я кивнул. То, что в Штатах 1865 года называлось короткой стрижкой, на самом деле лучше описывалось фразой «укоротил лохмы».

— А это о чем говорит?

— Да тоже пока ни о чем. Я просто удивился, где ты в Штатах нашел парикмахера, который тебя так подстриг. Дальше – больше. Рассказываете вы с Джейком свою историю спасения, и показываете мне огниво.

— Огниво как огниво…

— Ну… — протянул Дуглас. — Пожалуй. Меня только удивило, почему там написано «Сделано в Китае». Странный какой-то Китай, где пишут по-английски. Возможно, где-нибудь в Коннектикуте или Массачусетсе есть городок с названием Китай, но все равно я не вижу смысла в такой надписи. Почему не название фирмы-изготовителя?

Меня самого заинтересовало, почему это на моем огниве не написан изготовитель, но я сдержался, не стал доставать огниво и исследовать его курам на смех. Мне никогда в голову не приходило разглядывать, что там написано. Я и надписи-то «Маде ин Чина» не помню.

— Ах-ха-ха, думаю, какой интересный иностранец! — продолжил Дуглас. — Как бы мне его поближе рассмотреть? А приглашу пожить у меня! И тут повалило…

— Что повалило?

— Странности, — улыбнулся Дуглас.

— Да какие странности?

— Тебя уложили спать, ты заснул. И я смог поближе рассмотреть твои штаны.

Я поежился. Там же и надпись Маде ин…», и сведения об изготовителе, и даже состав и режимы стирки, чистки и глажки. Вся та фигня, которую придумали писать на ярлычках одежды где-то в двадцатом веке.

— Застежка… — мечтательно произнес Дуглас.

И застежка-«молния», обреченно сообразил я. Которую еще нескоро изобретут.

— А твоя рубашка… — вспомнил Дуглас. — Из какой она ткани? Похоже на хлопок, но не хлопок. Я вытянул ниточку и поджег. Не горит так хлопок. И про пуговицы я ничего не понял: из чего они?

Я промолчал.

— И только до твоих подштанников мне не удавалось добраться, — ухмыльнулся Дуглас. — Ты же их практически из рук не выпускал, даже если и снимал иногда. Я, чтобы мерку снять, должен был подкрадываться к веревке, как индейский скаут, я уговорил нашу домохозяйку сшить тебе новое белье, я, наконец, подарил тебе обновки – и в моем распоряжении оказалась только ночь, чтобы изучить твои подштанники.

— Ну и что там в моих трусах обнаружил? — с усмешкой спросил я. — Линялую тряпку?

— Я украл у тебя дюйм резинки из трусов, — признался Дуглас.

Я чуть не подавился смехом, хотя, если честно, смешного тут было мало. Вот так прокалываются штирлицы. А Дуглас-то у нас – настоящий Шерлок Холмс. Контрразведчик самый натуральный.

— Слушай, — сказал я. — А ты кто такой? Эту фигню, что ты индейский агент, ты нашим дамам можешь рассказывать. Ты, конечно, в индейских делах хорошо разбираешься, но ты – не индейский агент. Я видел агентов, общался с ними. Не похож ты на агента.

— Я – специальный индейский агент, — с самой серьезной мордой объяснил мне Дуглас. — Если где в индейских делах какой-нибудь провал – туда посылают меня.

— Угу, — не поверил я.

— Я действительно числюсь в индейской комиссии департамента внутренних дел, — уверил меня Дуглас.

— Угу, — кивнул я. — Числишься. А фактически работаешь-то кем?

Дуглас хмыкнул.

— Я – специальный следователь комиссии по борьбе с коррупцией.

— С коррупцией? — удивился я. — А не со шпионажем?

— Во время войны было – и со шпионажем, потому что одно с другим очень часто связано, — сказал Дуглас.

— И ты, наверное, решил, что я шпион.

— Нет. Появилась было такая мысль, но я ее отмел почти сразу.

— Почему?

— Что я – шпионов не видал? Ты умный, но ты не хитрый. В шпионы не годишься.

— Ну конечно, — согласился я. — Куда логичнее объявить меня пришельцем из будущего. Ты подумай, что твое начальство скажет.

— Я-то подумал, — признался Дуглас. — Пусть лучше мое начальство о тебе ничего не знает. Потому что иначе сидеть будем в одном сумасшедшем доме. Может быть, даже в одной комнате.

— Я-то почему?

— А на всякий случай. Кто о тебе вспомнит? Родни нет, из фирмы ты уволился…

— Слушай, а с чего это ты решил, что мои штаны – из будущего? Может, у нас России продвинутые технологии…

— С американскими ярлыками? — ухмыльнулся Дуглас. — Но вообще-то по первости я так и подумал. Подумаешь, американские штаны с русскими застежками. Их же в Калифорнии пошили, а там Россия рядом. Ну, сравнительно недалеко, — поправился он, увидев мой взгляд. — Ты уехал, а я начал справки наводить… В Штатах, знаешь ли, русские встречаются. И тут оказывается, нет в России таких застежек. И резинок тоже нет. И вообще ты неправильно пишешь по-русски. Я одну бумажку твою из мусора подобрал, ты там телеграфное руководство конспектировал, — объяснил Дуглас. — И, оказывается, пишешь-то ты по-русски, а не на каком-нибудь болгарском языке, который, говорят, похож на русский по письменности, но ты не употребляешь буквы «ер» и «ять», которые в русском языке очень распространены. «Ер» – это немая буква, а «ять» практически звучит как Е, — объяснил мне зачем-то Дуглас. — Если будет какая-нибудь реформа орфографии, эти буквы исчезнут, сказали мне. А пока – это просто безграмотный человек писал, тем более, что вот и почерк – как у малообразованного человека. Оказывается, и в России, как у нас, образованный человек прежде всего отличается хорошо поставленным почерком. Писать каракулями могут позволить себе вельможи, почерк которых найдется кому разобрать, или же практически безграмотные люди. Все же прочие стараются писать аккуратными буквами – хотя бы просто из уважения к тому, кто будет это читать.

Дуглас помолчал.

— И вдруг недавно я узнаю, что этот самый безграмотный Дэн Миллер пытается изобрести пишущую машинку, потому что ему не нравится писать от руки. И на изобретенной вот буквально только что клавиатуре этот самый Дэн Миллер набивает текст так быстро, что аппарат Юза не успевает его принимать. Интересный навык у безграмотного человека. Однако Дэн Миллер – в самом деле необразованный человек в европейском смысле. Да и по российским представлениям, образованный человек знает латынь и французский язык. А Дэн Миллер – не знает. Зато он разбирается в электротехнике и имеет интересные представления о науке и технике. Лекции эти его взять… Ладно, технику я не буду трогать, я в ней ничего не понимаю, — махнул рукой Дуглас. — Дэн Миллер еще в мае не имел ни малейшего представления о том, как выглядит человек, переболевший оспой, хотя в России эта болезнь отлично известна. Дэн Миллер воду пьет только после кипячения, чтобы не заболеть дизентерией, хотя все врачи говорят, что болезни передаются через вдыхание гнилостных миазмов.

— А комаров он обвиняет в малярии и желтой лихорадке, — пробормотал я.

— Да, Ирвинг об этом упоминал, — кивнул Дуглас. — Я тоже комаров не люблю. И чиггеров.

— Про чиггеров я не знаю, — признался я. — А вот клещи переносят энцефалит и болезнь Лайма.

Дуглас позаимствовал мой карандаш и что-то написал в своей тетради. Надо полагать, про энцефалит и болезнь Лайма с клещами. Потом с прокурорским видом посмотрел на меня:

— Дэн Миллер предпочитает ходить гладко выбритым, но еще в мае не умел бриться самостоятельно. И в то же самое время, когда его брил Джейк, так напрягался, как будто прежде его никто никогда не брил. Это мне Джейк так сказал.

— Джейк – трепло, — отозвался я. — Мне просто не нравится, когда меня хватают за лицо. Да еще при этом размахивают перед глазами очень острым предметом.

— Но бриться-то тебе пришлось учиться?

— Да, — признал я.

— Ирвинг сказал, будто ты в мае говорил ему, что читал роман Майн Рида «Всадник без головы».

— А что? — спросил я, подозревая неладное.

— Сначала он подумал, что ты перепутал авторов и имеешь в виду «Сонную лощину».

Я смутно припомнил, что вроде как слыхал про такое кино, но смотреть его не стал, поэтому сейчас промолчал.

— А совсем недавно один английский журнал объявил, что начал публикацию романа Майн Рида. Именно «Всадник без головы», — сказал Дуглас. — И кого ты там называл Ирвингу из американских писателей, переведенных на русский язык?

— Не помню, — буркнул я.

— А вот Ирвинг запомнил, что ты назвал ему совершенно неизвестного ему писателя. Некоего Марка Твена. Я навел справки: никто про такого писателя не слыхал.

— Значит, я ошибся, — вставил я.

— И не успел я получить отрицательные ответы, как Генри Клапп-младший прислал мне вдогонку второе письмо: мол, только он отослал мне первое письмо, как следующей почтой ему приносят весточку от Артемиуса Уорда, в котором он рекомендует к публикации рассказ своего друга, калифорнийского журналиста Марка Твена. Прекрасный рассказ, очень смешной. Клапп сразу отдал его в печать. Он мне даже этот номер The Saturday Press прислал. Я вот теперь думаю: а кто написал «Остров сокровищ»? Вернее, кто напишет?

— Роберт Льюис Стивенсон, — буркнул я.

— Американец?

— Нет.

— Когда?

— Я не помню.

— Да, конечно, — посочувствовал Дуглас, — не можешь же ты помнить всех писателей, пишущих на английском языке…

— Я и про русских-то писателей не знаю, кто, когда и что написал за последние полтора века, — согласился я.

— Полтора века, значит? — тихо спросил Дуглас.

Я кивнул.

Дуглас прикрыл глаза.

— Это ужасно, — немного спустя проговорил он. — Я вот представил, как я вдруг очутился в совершенно чужой стране… во Франции, например… и на дворе начало семнадцатого века.

— Лучше представь, что на дворе сейчас начало седьмого века, — посоветовал я. — Потому что ты плохо представляешь, как рванет технический прогресс.

Дуглас открыл глаза.

— Седьмой век? — переспросил он. — Ну тогда это не так страшно. Я, пожалуй, попробую завоевать себе королевство.

— Вперед, — пригласил я.

6

Добившись от меня ответа, Дуглас притих, задумчиво глядя перед собой. Было похоже, что он так увлекся обоснованием своих выводов, что о логичном продолжении своих выводов так и не подумал. Ну вот, он доказал мне, что я пришелец из будущего, и я это признал. А дальше-то что?

— Но как? — наконец выдавил он из себя. — Я бы понял, если бы ты очутился в будущем. В конце концов, в истории Рип ван Викля ничего особо невероятного нет: человек впал в особо длинный сон и проснулся через сто лет. Вероятно, такого сна можно добиться с помощью каких-то медикаментов вроде морфия, хотя я не представляю, зачем этого добиваться. Но как попасть в прошлое? Оно уже прошло, его нет… Или есть?

— Я не знаю, — выговорил я.

— Но как-то ты объясняешь себе, как оказался в прошлом?

— Нет.

— Совсем никак?

— Совсем, — ответил я. — Мне достаточно того факта, что я здесь. Пытаться его как-то объяснить – это прямая дорога в психушку.

— То есть, в ваше время возможности путешествовать во времени нет?

— Насколько я знаю – нет, — ответил я. — Возможно, физики-теоретики думают иначе, но технически и технологически – нет, это невозможно. Только в фантастических романах.

— А есть фантастические романы о путешествиях в прошлое?

— Навалом, на все вкусы.

— А объяснения на свой вкус ты не нашел?

— Разве что такое, какое прочитал когда-то давно, не помню у кого… Может быть, в ваше время этот рассказ уже написали, — проговорил я и рассказал историю о том, как какого-то человека приговорили к смертной казни, вывели на эшафот и уже голову на плаху положили. Палач замахнулся – но в это время прискакал гонец, привез помилование от короля. Узника освободили, он зажил счастливо, совершил несколько путешествий в другие страны, разбогател, женился, вырастил детей и внуков… а потом жизнь его прервал топор палача, потому что все, начиная с гонца с помилованием, пригрезилось ему, пока палач замахивался и опускал топор. — Вот и я склонен думать, что и «Султана», и Арканзас, и все-все-все мне только причудилось, пока грузовик с бизоном врезается к нам в бок.

— Что-что? — спросил Дуглас, и я рассказал ему, как я умер в Арканзасе двадцать первого века и очутился в Миссисипи века девятнадцатого.

Дуглас снова глубоко задумался, а потом сказал:

— Мне как-то не по себе, когда я ощущаю себя частью твоей предсмертной иллюзии.

— Не ощущай, — разрешил я. — Может быть, это я – твоя иллюзия, а ты умираешь где-то на Великих равнинах. В том-то и дело, что объяснений можно подобрать много, а проверить их никак нельзя. Ну так зачем голову ломать?

И я рассказал ему про бабочку, нечаянно растоптанную во время экскурсии к динозаврам – просто так, чтобы его отвлечь от размышлений, кто чья иллюзия.

— Если представлять время, как измерительную ленту рулетки, — проговорил Дуглас, — мысль о путешествии в пространстве воспринимается как-то легче.

Я пожал плечами. Примерно так я и воспринимал время – в виде шкалы, разбитой на века и тысячелетия. Ученые, возможно, воображают себе более сложные фигуры, какие-нибудь многомерные миры, но у меня довольно примитивное воображение, оно разве что тессеракт представить может. Хотя, наверное, как раз тессеракт никакого отношения к путешествиям по времени не имеет.

На лестнице послышались шорохи, и по нашему коридорчику прокатилась какая-то жестянка. Хитрый Дуглас поставил сторожок, чтобы никто нас не подслушал. Я подозреваю, что он и без банки бы эти шорохи услыхал, но мало ли: вдруг разговором увлечемся.

— Ой, — произнес голос невидимой мисс Мелори. — Я тут что-то уронила…

— Ничего страшного, — откликнулся Дуглас, вставая. — Это я виноват, забыл банку выкинуть. А что, обедать пора?

И больше о хронопутешествиях мы в этот день не говорили. После обеда мы затеяли рисовать мультфильм и очень вдумчиво этим занимались, обсуждая сценарий и раскадровку, так что до самого рисования не дошло, разве что несколько эскизов сделали. Я думал, Дуглас продолжит разговор, когда мы пойдем спать, но было похоже, что на сегодня с него хватит: он быстро погасил у себя лампу и затих. У человека не нервы, а стальные канаты.

Утром, когда я проснулся, Дуглас как ни в чем не бывало сидел за столом и поскрипывал перышком.

— Я всю ночь вашему царю доказывал, что я родился в Шотландии, — не оборачиваясь, сказал Дуглас. — Главное, по-гэльски доказывал, а ваш царь меня уличал, что говорю с индейским акцентом, и не иначе как я шпион ирокезов, которые собираются захватить Европу.

— А какой царь, он не представился?

— А какой ваш царь мог жениться на Елизавете Английской?

— Иван Грозный, наверное, — прикинул я.

— Ну так он женился, — сообщил Дуглас.

— А откуда он гэльский знал? — спросил я.

— Так ведь русские – это шотландцы, — сообщил Дуглас.

— С каких пор?

— С тех пор как половина клана Россов уплыла на восток и основала там страну Россию. И город Петербург назвали в честь Питера Росса.

— Первый раз слышу про какого-то Питера Росса.

— Я тоже. А самое смешное – я действительно шпионил для ирокезов, — добавил Дуглас.

— Интересные тебе сны снятся, — заметил я. — Никаких романов не надо.

— Больше всего меня беспокоит ирокезский акцент, — заявил Дуглас, закрывая тетрадь и оборачиваясь ко мне. — А то в самом деле, еще выдаст ненароком. Вашего ж царя недаром, наверное, «Ужасным» прозвали…

— Во всяком случае, Варфоломеевских ночей он не устраивал. И terrible – это неправильно перевели. Он не Ужасный. Formidable или threatening, что-то вроде этого.

— Тоже неплохо, — отметил Дуглас. — У тебя какие планы на сегодня?

— После завтрака смотаюсь к Джонсу, посмотрю, как у них там дела, да и посоветоваться надо. А что? Хочется примотать меня веревками к стулу и выпытывать подробности о будущем?

— Что тебя пытать? Ты и сам постоянно проговариваешься, — улыбнулся Дуглас. — Мне только интересно, на каких бабочек ты успел понаступать за эти месяцы.

— Мне тоже. Надеюсь только, из-за того, что я гуляю по Форт-Смиту, не получится так, что мои родители не встретились и не поженились.

— О чем это ты?

— Напомни мне, чтобы я, когда будет время, рассказал тебе историю Марти МакФлая, одного из самых знаменитых путешественников во времени. Вот кто умел наступать на бабочек.

* * *

Автор задумался о бабочках: уж очень их любят авторы фантастических рассказов. Потоптался какой-нибудь придурок там, где топтаться вроде как не положено, и ход истории нарушился, она больше не соответствует тому, что написано в учебниках. Предположим, какой-нибудь хронотеррорист придушит младенца Гитлера в колыбельке – и фсё, никакой больше Второй мировой войны, мир и благолепие. А то, что войны обычно возникают из-за экономических и политических причин, в расчет такие хронотеррористы часто не принимают. Не будет Гитлера, во главе нацистской Германии встанет другой человек, делов-то. И это он покончит с собой в конце апреля 1945 года, когда Берлин будет лежать в развалинах… ну, может быть, в марте или мае, не так важно.

И вообще, у Автора впечатление, что прошлое – пластично. Это когда оно еще «настоящее» кажется, что вот убери из него эту деталь – и все, будущего уже не будет. А лет сто-двести спустя посмотришь: что, Наполеона убили еще когда он школьником был? Ой, тоже мне проблема, мало ли в той Франции школьников. И глядишь, какой-нибудь император-гасконец уже ведет победоносные свои войска прямо на Москву – ну и Бородино, Березина, Эльба и Святая Елена все равно в наличии.

Ну что там может изменить Дэн? Живет в самом натуральном по американским меркам Волчехренске, на мировую политику не влияет, прогрессорством не занимается… вы же не принимаете за прогрессорство его вентиляторы? Их бы и без него изобрели, пусть и на пару лет позже.

А теперь представим мир, в котором пароход «Султана» не выловил из Миссисипи нечаянного попаданца.

Нет Дэна – Джейк не принимал живейшего участия в вынимании недоутопленника из реки, не пытался по его бессвязным репликам угадать, что он: поляк или венгр, сошел с ума или так просто, временно перевозбудился. А поэтому с того места, которое занимал от самого Виксберга, не ушел, и рухнувшая при взрыве котла труба убила его спящего.

Несколько человек из тех, кого в «нашей» реальности Джейк разбудил после взрыва, получили шанс спастись. А в реальности «без Дэна» они проснулись слишком поздно.

Девушке, прыгнувшей в воду в реальности «без Дэна», Джейк не помог забраться на доску, и она, побарахтавшись в мокрых юбках, вскоре ушла на дно.

Костер, который Дэн с Джейком разожгли на острове, стал маяком и тоже спас нескольких человек, которые в других обстоятельствах проплыли бы мимо, упустив шанс выбраться на сушу, или потеряли последнюю надежду и сдались, потому что сил держаться на воде уже не было.

Обессиленные люди, которых Джейк с Дэном собирали на берегу, перетаскивая к костру, к утру неминуемо погибли от переохлаждения, если б их оставили на месте. Они и у костра не все выжили, но без костра – погибли бы все.

Зато майор Грин в реальности «без Дэна» выжил бы. Некому было полоснуть его от души саблей, а Мэрфи, послонявшись около квартиры Дугласа, доложил бы, что журналист ночевать домой не пришел, и Грин нагрузил бы своего вестового другой задачей. Был у Мерфи примерно такой же талант, как и Фокса: стрелять без промаха, и Мэрфи, засев в кустах, преспокойно бы застрелил Дугласа там, около кладбища Элмвуд.

И Грин укатил бы в Луизиану, нашел бы дом на заброшенной плантации, а мозаичного дракона не нашел, потому уж очень мало осталось от того дракона, и потому похитил бы из городка Вернона Оливию Сент-Люк, чтобы она объяснила, что означает нарисованная бабушкой закорюка. Сами понимаете, жизнь Оливии, после того, как она догадалась о тайнике, уже больше ничего не стоила, и она умерла в мае 1865, приняв пулю в грудь как избавление от мучений и издевательств.

Немногим раньше Норман, получивший в Литл-Роке задание починить телеграфную линию, приближался к дому Поттса, по дороге обзаведясь подарочком в виде Фокса. Пока он ехал в Арканзас, на пароходе он не отвлекался на обучение телеграфным премудростям Дэна и Джейка, а потому «Квартеронку» дочитал, и в Литл-Роке купил ей на смену десятицентовую книжку, которую и забыл при ночлеге у Поттса, но возвращаться не стал, потому что книжка того не стоила. Так что когда во двор к Поттсам заявилась банда Дана, Норман как раз стоял у крыльца, демонстрируя всему окружающему миру свои офицерские синие штаны. Он схватился было за оружие, но его остановили несколько пуль.

Дэна не было, и у Мэрфи не было причин следить за командой телеграфистов, поэтому некому было застрелить из рощи Дана. И Фоксу прострелили руку, когда он потянулся за брошенным револьвером, а потом, когда его малость попинали сапогами, Фокса повесили, как это Дан и обещал. И мертвого уже Нормана повесили рядом, просто для компании.

Вот такие бабочки.

7

Если внимательно изучить карту США образца 1865 года, трудно найти большой город, более бесперспективный для организации производства, чем Форт-Смит. Правда, по тем временам большим городом считался населенный пункт, в котором более двух с половиной тысяч жителей, а на Юге особой необходимости в больших городах и не было: вся экономика была завязана на сельское хозяйство, а сельское хозяйство было чаще всего монокультурным: производили немного еды для населения, но в основном занимались выращиванием хлопка, или табака, или сахарного тростника – в зависимости от того, чем было выгоднее заниматься в данной местности. Для первичной переработки хлопка в каждом мало-мальски большом хозяйстве была джин-машина, а потом очищенный хлопок увязывали в тюки и отправляли в дальние края, поэтому большие города возникали в местах, где имелась возможность переправить груз дальше водным или железнодорожным транспортом до больших портов, до фабрик. Так что городки на Юге по большей части до звания большого города не дотягивали: церковь, магазин, почта, салун, несколько ремесленников, мастерящих нехитрую хозяйственную утварь для округи – и все, зачем городить больше? Однако в больших городах к инфраструктуре добавлялись какие-нибудь железнодорожные мастерские, судоремонтный заводик, а заодно уж места для увеселения окрестных плантаторов: театры, гостиницы, рестораны.

Форт-Смит вряд ли бы попал в категорию больших городов, если б его назначение сводилось только к нуждам окрестных хлопкоробов, однако здесь сошлись несколько транспортных потоков: здесь протекала река Арканзас, здесь проходила дорога из Техаса в Миссури, отсюда же можно было двигаться прямо за запад до Альбукерке… то есть, в городе, помимо местных, всегда был разный проезжий люд. Иные города в войну обезлюдели, Форт-Смит же, наоборот, в последние военные годы разбух так, что на всех хлеба не хватало. Если посчитать не только местных, а и беженцев, и ожидающих оказии переселенцев, да еще и военных приплюсовать, — получалось, что город завалил уже тысяч за пять.

Так что чисто теоретически работников для промышленного производства в городе найти было можно, тем более, что других рабочих мест в городе было маловато. Проблема, однако, состояла в том, что вывоз продукции был возможен в основном только по реке Арканзас, а река Арканзас в районе Форт-Смита была несудоходна три месяца в году, а для крупных пароходов – так и все шесть. В летние месяцы на нее было больно смотреть; арканзасские судоводители славились тем, что могут провести пароход там, где курица вброд реку перейдет, но и они спасовали, когда мест, удобных для куриных прогулок, становилось слишком много.

Как раз в летние месяцы спрос на наши вентиляторы поднимется, а Джонс с Шиллером будут сидеть на горе произведенных товаров, не имея возможности переправить их поближе к покупателям. Везти гужевым транспортом до ближайшего парохода или паровоза было слишком дорого. Железная дорога до Форт-Смита непременно доберется, но вряд ли в ближайшие несколько месяцев.

Обсуждая с Шиллером и Джонсом предстоящий нам маркетинговый кризис, мы от избытка чувств попинывали время от времени ящик с готовым изделием.

— Да тут половина воздуха! — в сердцах сказал я. — Если не больше… Мы торгуем не вентиляторами, а арканзасским воздухом!

— Ну что поделать… — сокрушенно молвил Шиллер. — Лопасти… противовес… Мы же не можем продавать товар в разобранном виде.

— Почему нет? — спросил я.

Шиллер и Джонс переглянулись.

— Квинта же сам подвешивает вентилятор при продаже, — сказал я. — Ну сделает лишнюю операцию – соберет вентилятор из присланного набора узлов. А мы во-первых, экономим на сборке, во вторых, экономим на упаковочных материалах, в третьих, экономим на транспортных расходах.

— На транспортных расходах не экономим, — возразил Джонс. — Мы платим перевозчику не за объем груза, а за вес.

— Все равно немного экономим, — отозвался Шиллер, — раз на упаковку меньше материалов пойдет.

— Зато мы, не отвлекаясь на сборку, можем до конца навигации произвести больше вентиляторов…

— Ненамного, — прикинул Джонс.

— Ну хоть на чуть, — согласился я. — Зато ящики меньшего объема будет легче сплавлять по реке в лодке, когда пароходы остановятся.

Живое лицо Джонса показало, что его мнение о моих логистических способностях колеблется где-то около нулевой отметки.

— Надо спросить Квинту, что он думает по этому поводу, — заключил Шиллер.

Спросили. В ответ получили телеграмму: «Согласен. Пришлите инструкцию сборки». Разумеется, инструкцию пришлось сочинять мне. «Вставьте шплинт А в отверстие Б», как-то так. Я вовремя вспомнил про шоаррский спам и испытал свою инструкцию на Дугласе. Дуглас, чертыхаясь и поминая мои писательские способности, собрал вентилятор по инструкции, заодно исправляя ошибки в моем тексте. Я попросил мисс Мелори переписать все набело и отослал инструкцию Квинте.

Пока Дуглас развлекался сборкой, я, наблюдая его мучения, помянул детскую игрушку «конструктор». Тут же выяснилось, что Дуглас такой игрушки не знает, так что я засел за чертежи, чтобы прикинуть, сколько и каких деталюшек понадобится, чтобы собрать хоть что-нибудь мало-мальски осмысленное. Самая первая мысль, когда думаешь об игрушечном конструкторе – это автомобиль… ну, по крайней мере, для меня это так. Однако я, пораскинув мозгами, решил изобразить подъемный кран. И изобразил. А потом долго и нудно сверлил в тонких кусочках фанеры дырочки, чтобы у меня был настоящий конструктор. Ясное дело, надо было бы все это из металла делать, но я, сразу признаюсь, работы по металлу не потянул бы. Нет уж, дырочки проще в дереве нарезать. Для образца сойдет, а там посмотрим.

Пока я возился с конструктором, в голове Дугласа постепенно утряслась мысль, что я из будущего, и он задался вопросом, что день грядущий нам готовит. И сразу же выяснилось, что я о предстоящих полутора столетиях знаю позорно мало. Особенно о первом полувеке.

— В 1866 году что происходило?

— Не знаю. Никогда не интересовался.

— В 1860-х?

— Да не знаю я! Гражданская война в США, отмена крепостного права в России. Все!

— В 1870-х?

— Не знаю!

— В 1880-х? В 1890-х? Да вообще о конце XIX века ты что-нибудь знаешь?

— Ты много знаешь о начале XVIII века? Что, где, когда? — встречно спросил я.

Дуглас прикинул, что он знает о начале XVIII века, а может быть, сообразил, как мало знает о событиях начала XVIII века Джейк, поэтому следующий вопрос стал менее категоричным:

— Хоть что-нибудь… Ну вот о Марке Твене и этом Стивенсоне ты что-то помнишь. Они – что и когда писали?

Я рассказал о Томе Сойере и Геккльбери Финне что помнил, потом об острове сокровищ и приключениях принца Флоризеля – последнее в основном я помнил по фильмам, в чем и признался.

— Брет Гарт еще такой был, американский писатель, — вспомнил я. — Про золотоискателей писал.

— А, знаю, — сказал Дуглас. — Журналист из Калифорнии, он несколько лет назад написал о резне на острове Тулуват.

— Кто кого резал? — спросил я.

— Виджиланты индейцев, — ответил Дуглас. — Женщин, детей и стариков. Погибло человек двести, точного числа никто не знает.

— О, — только и сказал я.

— Так что, этот Гарт прославится как писатель?

— Да, — ответил я. По аналогии с Брет Гартом я вспомнил о Джеке Лондоне, о ком и сказал: – Был еще Джек Лондон. Он прославился рассказами про Аляску.

— Так он, наверное, только в России и известен, — заметил Дуглас, — раз про вашу Аляску писал?

— Чего это нашу? — спросил я. — Аляска – американский штат… — тут я запнулся, потому что Дуглас поднял на меня голову от своего блокнота, где делал записи, и внимательно посмотрел на меня. — А что, вы Аляску разве еще не купили? — спросил я неуверенно. За последние месяцы я, конечно, не раз смотрел на карты США, только меня как-то мало волновало, чья там Аляска. У меня общее впечатление было, что ее продали хрен знает когда. Не при Екатерине, как пела когда-то группа «Любе», про Екатерину – это ошибка, я читал. Аляску продавали при Александре, не помню каком по номеру, их вроде как три штуки было. Выходит, не продали еще.

Дуглас расстелил передо мной карту северной Америки.

— Ну-ка расскажи, где проходят границы Соединенных Штатов. Может, мы еще треть британской Канады отвоевали или остатки Мексики… А?

Я неуверенно посмотрел на канадские и мексиканские границы.

— Да вроде нет, все на своих местах… Только про остатки Мексики я что-то не понял.

— Ты что-нибудь про мексиканскую войну слыхал? — спросил Дуглас.

— Слыхал, — ответил я. — Но подробностями не интересовался. Это ж когда было!

— Вот это все, — показал Дуглас на карте, — раньше было мексиканским.

Нехиленький кусочек отхватили Штаты у Мексики, примерно две трети территории. Правда, этот отхваченный кусочек был большей частью не сильно-то людным, но Калифорния или, скажем, Техас – это были, прямо скажем, не такие уж плохие места.

— Нет, такие куски территории Штатам больше не подворачивались, — ответил я. — Аляску вот прикупили разве что.

— Я еще могу понять, почему вы захотели ее продать, — промолвил Дуглас, разглядывая карту. — Но вот нафиг мы ее купили?

— Коррупция, сэр!

— Да, видимо, — сказал Дуглас и сделал очередную пометку в своем блокноте. Кажется, я только что сохранил Аляску для Будущей России. Хотя… зная родное российское головотяпство – вряд ли надолго.

— А, и еще Гавайи, — вспомнил я. — Чьи сейчас Гавайи?

— Да вроде бы свои собственные, — не очень уверенно ответил Дуглас.

— Ну вот будет пятидесятый штат, — сказал я. — Правда, не знаю когда.

Дуглас рассматривал карту.

— У нас сейчас тридцать шесть штатов. Будет – сорок восемь. Значит, остальные штаты создадут из территорий. И что, мормонам дадут создать свой штат?

— Юта, — ответил я. — Правда, там теперь не только мормоны живут.

— А индейцы тоже получат свой штат?

— Резервации они получат, — ответил я. — А это будет штат Оклахома, — я ткнул пальцем в карту.

— И жить в нем будут белые, — заключил Дуглас.

Я пожал плечами:

— Проблемы индейцев шерифа не интересуют.

— Понятно, — проговорил Дуглас, внимательно разглядывая карту, как будто на ней уже были обозначены те самые будущие двенадцать штатов. — Резервации, значит… и никаких государств чокто, чероки…

— Нет, конечно. Все – граждане США, и всё.

— Ну хоть граждане, — пробормотал Дуглас. — Сейчас и этого нет. А негры – тоже граждане или их в Африку выселили?

— Выселишь их, — проговорил я. — Граждане, разумеется, и так усиленно качают гражданские права, что быть белым уже вроде как порой и неприлично.

— Сгущаешь краски, признайся, — заявил Дуглас.

— Сгущаю, — согласился я. — Но самую малость.

Об истории двадцатого века у меня познания были побольше, и блокнот Дугласа наполнялся, пока не закончился.

На том Дуглас меня пока и отпустил. Начальника над ним никакого не было, за повышение процента раскрываемости никто душу не тряс, и Дуглас мог себе позволить допрашивать меня вдумчиво, методично и до ужаса флегматично, как будто он каждый месяц по попаданцу из других времен и миров допрашивает. Потрясти его мне удалось только дамскими модами: я в силу своих способностей нарисовал девушку в топике и мини-юбке и рассказал, что даже самые приличные и скромные девушки не стесняются появиться в таком виде на улице.

— Врешь! — не поверил Дуглас.

— Да ни капельки!

Дуглас поразмыслил.

— Как же вы приличную женщину от проститутки отличаете? — наконец выдал он.

— Да как тебе сказать… — затруднился я. — В основном, по поведению.

— Я вообще-то полагал, что дамы в будущем просто предпочтут ходить в штанах.

— Ходят, — подтвердил я. — Не всем же мини к лицу… к фигуре, вернее. Да и погода не всегда летняя. Так что и в штанах ходят, и в юбках подлиннее – кто как.

Дуглас все еще рассматривал мой рисунок.

— А в ваше время групповой брак так же распространен, как и брюки? — спросил он, и увидев мое замешательство, объяснил свой вопрос: – Вот у нас блумеры носят в основном феминистки, а у них есть разные теории насчет свободной любви…

— Групповой брак, — ответил я, — не распространен. А свободной любви навалом.

— И незамужняя женщина может родить ребенка, не опасаясь, что ее изгонят из общества?

— Еще и пособие получит, как мать-одиночка, — ответил я.

Дуглас поразмыслил еще немного.

— И проституция как профессия еще сохранилась? — озадаченно спросил он.

* * *

Модные журналы начала девятнадцатого века предлагали дамам платья якобы в античном стиле: нечто такое, похожее на ночнушку, и из тех же легких тканей. Особо продвинутые особы даже смачивали ткань водой, чтобы все интересующиеся могли в подробностях рассмотреть грудь. Более скромные, наоборот, прикрывались шалями. Теоретически такие платья предполагали отсутствие нижнего белья, чтобы все окружающие могли любоваться прекрасной фигурой дамы. Практически же далеко не у всех дам была настолько безупречная фигура, чтобы ее хотелось прилюдно демонстрировать, и тут начинались всякие портновские ухищрения, которые мало-помалу загубили всю идею прозрачного античного платьица на корню. Да и погоды во Франции и Англии стояли в общем-то не древнегреческие, и когда несколько прелестниц, попорхав в тончайшем муслине в зимний сезон, в быстром времени отдали богу душу, скончавшись от воспаления легких, дамское сообщество снова обратилось к более теплым и тяжелым тканям, которые потребовали других фасонов. Теперь в моду вошли широкие юбки, подметающие пол, и слои накрахмаленных нижних юбок, для большего объема проложенное подкладками из соломы или конского волоса. Широкие юбки требуют подчеркнуто тонкой талии, и на следующие сто лет воцарился корсет. Едва только его начали носить, начали протестовать доктора: внутренние органы пережимались, смещались, и здоровья дамам это не прибавляло.

В 1849 году американский популярный медицинский журнал Water-Cure Journal призвал своих читательниц придумать стиль одежды, который был бы не так вреден для здоровья. Читательницы прислали много эскизов одежды, в основном вдохновляясь модными в то время турецкими мотивами. В следующем же году на курортах страны появились модницы, которые щеголяли в коротких, по колено, юбках с надетыми под них широченными шальварами (по-русски широкие штаны, носимые в южной Азии, обычно называются шароварами). Модницы сперва носили такие наряды во время лечебных процедур в чисто женских компаниях, а потом начали появляться и в людных местах.

В это время в штате Нью-Йорк издавался журнал для женщин «Лилия», первоначально посвященный борьбе за трезвость, а потом включивший в свой круг интересов и прочие женские проблемы вроде равноправия с мужчинами, избирательного права и рабства, в том числе рабства женщин среди мужчин. Ну и тема одежды, само собой, оказалась для этого журнала интересной. Издательница журнала Амелия Дженкс Блумер не только начала носить «турецкий» костюм повседневно, но и распропагандировала его через «Лилию», причем на волне интереса количество подписчиков увеличилось с 500 человек до 4 тысяч. Шальвары, рекламируемые журналом, почти сразу получили прозвище «блумеры».

По всей стране женщины проявляли интерес к блумерам, а особенно они пришлись по нравам западным женщинам, поскольку предоставлял большие удобства при путешествиях на просторах Запада. Тем не менее, эта мода не была так уж широко распространена, и Запад завоевали, если так можно выразиться, женщины не в блумерах, а обычных юбках. У многих поселенок, скажем прямо, попросту не было лишних денег на модные изыски, и форсить в турецких шальварах не всем было по карману. Поэтому в случае необходимости женщины просто поддевали под свои повседневные юбки мужнины штаны – и, естественно, старались их лишний раз посторонним не демонстрировать.

Блумеры попробовали внедрить среди фабричных рабочих: например, руководство текстильных фабрик в Лоуэлле, Массачусетс, организовали банкет для работниц, которые перешли на этот, без сомнения более безопасный на производстве, вид одежды.

Во время войны некоторые медицинские сестры, в основном со среднего Запада, работали в госпиталях в блумерах, но вообще мода на женские штаны начала утихать. Блумеры слишком уж начали ассоциироваться с феминизмом, а феминизм – с вызывающим поведением: в газетах появлялись карикатуры, на которых дамы в блумерах представали в самом развязном виде. Сами феминистки не одобряли женщин, которые носили блумеры, не разделяя феминистических идей: им казалось, что модницы дискредитируют идею.

Ортодоксальное духовенство встречало блумеры в штыки. Неортодоксальное же… вот лучше бы оно тоже блумеры не приветствовало, пожалуй.

Было, к примеру, такое «сообщество Онеида», основанное Джоном Хамфри Нойесом в 1848 году. Нойес получил теологическое образование и собирался стать священником, но впал в ересь, как посчитали его профессора. Сам же Нойес объявил себя совершенным, свободным от греха и напрямую подчиненным богу. Мало-помалу он собрал вокруг себя группу единомышленников и основал коммуну, где было общее имущество, общие доходы и, заодно, практиковался групповой брак. Жизнь в коммуне предоставляла женщинам такие права и свободы, которых не давало американское общество. Она не обязана была заниматься домашним хозяйством и детьми – хозяйство и дети тоже считались общим делом. Она могла заниматься любой работой, если ее способности и здоровье позволяли это делать. Она могла наравне с мужчинами участвовать в деловой и религиозной жизни сообщества. Она могла сделать себе короткую стрижку и носить блумеры. Наконец, она могла свободно выбирать сексуальных партнеров – или вообще отказываться от секса, если так ей хотелось. И, как вы понимаете, столь вольные нравы в коммуне тоже вложили свое полешко в костер, который уничтожил столь радикальную моду.

8

Вечером, незадолго до ужина, когда девушки рисовали кадры мультфильма, Дуглас просматривал свои записи и чиркал в блокноте, готовясь к очередному допросу попаданца из будущего, а я возился с деталями конструктора, очередная почтовая карета остановилась у нашего крыльца, и перед нашими глазами появился типичный молодой янки, хоть ты к нему этикетку приклеивай «Саквояжник, маде ин Коннектикут или Массачусетс».

И точно, открыл он рот, и даже я понял, что это янки.

— Добрый день! — сказал он, обращаясь к Дугласу, видимо, выделив его как самого приличного в нашей компании человека. — Я хотел бы видеть начальника телеграфной конторы.

— Добрый день, — отозвался Дуглас и бросил взгляд на меня.

Я встал.

— Мистер Ирвинг сейчас на землях чероки, — сообщил я. — В его отсутствие обязанности начальника исполняет миссис Уильямс.

Янки бросил на миссис Уильямс пренебрежительный взгляд и спросил меня:

— А вы?

— А я с нового года в конторе не работаю, — ответил я.

Янки снова перевел взгляд на Дугласа.

— Это мистер Маклауд, журналист, он снимает комнату в этом доме.

— Остальные работники?

— Мисс Мелори – наш оператор, — представил я. — Миссис де Туар следит за хозяйством. Монтеры и чернорабочие сейчас вместе с мистером Ирвингом.

— Ага, — понял расстановку сил янки. — Ну что ж. Я – Эбенезер Хикс, назначен сюда техником. Так что я принимаю обязанности заместителя начальника на себя, — и посмотрел на миссис Уильямс: – можете сдать мне ключи от конторы, документы и показать мне мою комнату.

Миссис Уильямс встала.

— Ваша комната на втором этаже, вторая справа дверь от лестницы, — сказала она. — А вот принять на себя обязанности заместителя вы сейчас не можете. Мистер Ирвинг не отдал мне никаких распоряжений на этот счет.

— Вы это серьезно? — с улыбкой спросил Хикс.

— Разумеется.

Хикса, похоже, обманула внешность нашей маленькой миссис Уильямс. Она, конечно, и ростом невелика, и слишком юная, но запугать ее не так уж просто.

— Не может быть, — сказал ей ласково Хикс, — чтобы такая прелестная дама хорошо разбиралась в телеграфном деле.

— Если мне что-нибудь будет неясно, я спрошу у мистера Миллера, — ответила миссис Уильямс. — Давайте подождем распоряжений мистера Ирвинга.

Хикс оглянулся на меня. Я делал вид, что целиком увлечен доводкой деталей конструктора. Дуглас, наоборот, отложил блокнот и разглядывал Хикса с головы до ног. Мне бы под таким взглядом было неуютно. Хиксу же было все равно, а может, он вид такой делал.

Мисс Мелори начала сворачивать художественные работы, я тоже сложил свои детальки в ящик – подходило время ужина.

— Если хотите умыться с дороги – теплая вода есть в парикмахерской через два дома, — сказал я Хиксу. — Завтракаем и ужинаем мы здесь, деньги за еду и жилье миссис де Туар возьмет в получку. Пообедать можно в столовой, это рядом с парикмахерской…

— Вы уволились, потому что заместителем назначили даму? — спросил меня Хикс.

— Нет, — добродушно ответил я. — Это даму назначили, потому что я уволился. А вернее, если бы я не уволился, то Ирвинг остался бы здесь начальствовать, а я бы отправился на земли чероки работать.

— Там очень опасно? — спросил Хикс.

— Да по разному бывает… У вас оружие есть?

— В саквояже, — ответил Хикс.

После ужина Хикс начал устраиваться в комнате, и мне пришлось напомнить ему, что мисс Мелори – оператор, а не горничная. И если он хочет, чтобы в комнате было тепло, то сходить за дровами должен сам. В общем, Хикс мне не понравился. Приехать не успел, а уже пытается всех по своим правилам построить. Действительно, саквояжник.

Назавтра мы с миссис Уильямс отправились в город, чтобы принять от плотника водяное колесо для генератора, которое надо было переправить в Форт-Гибсон. Ирвинг сказал, что такое колесо проще заказать здесь и в разобранном виде переправить на пароходе, так что наша задача свелась в основном к тому, чтобы проверить комплектацию и размеры досок. Хикс мои намеки насчет того, что надо бы присоединиться, проигнорировал, но и миссис Уильямс, умничка, прекрасно разобралась в спецификации, и дождавшись моего молчаливого одобрения, отдала распоряжение грузить колесо на пароход.

До полудня пароход не ушел, значит, скорее всего, останется в Форт-Смите на ночь: хоть уровень Арканзас-ривер и повысился, большие пароходы все равно предпочитали в темноте по Индейской территории не ходить, потому что топляка было много. Нас, впрочем, это уже не волновало, и мы с миссис Уильямс пешком отправились в обратный путь, мечтая о том дне, когда по Пото-авеню пустят конку. Конку в Форт-Смите и в самом деле планировали пустить, и в начале Первой улицы уже начались работы по укладке рельсов. Рельсы укладывали негры, а вокруг ходили угрюмые ирландцы, недовольные, что работа в первую очередь достается неграм, о которых пеклось бюро «фрименов», специальная организация, утрясающая проблемы освобожденных рабов. Негры, работавшие на укладке рельсов, тоже были недовольны, потому что за тяжелую работу им платили только десять долларов, а если б то же самое делали ирландцы, им платили бы не меньше тридцатки в месяц. Рабство уничтожили, но расизм процветал.

Конку, впрочем, собирались вести пока вовсе не на Пото-авеню, а к паромной переправе на Ван-Бюрен. Вторую линию, до которой дело еще не скоро дойдет, планировали вести хоть и в нашу сторону, но без поворота к реке Пото, а прямо, к кирпичному заводу. Так что в обозримом будущем общественный транспорт нашим выселкам не светит. Разве что почтовый дилижанс.

Около салуна мы разделились: миссис Уильямс направилась домой, а я свернул к Келли обсудить нашего нового техника. Келли налил мне пива, пододвинул блюдечко с арахисом и поведал мне, что Хикс салун уже посетил – и да, салунщику тоже не понравился. Ну вот нафиг заявляться в салун и кривиться от запаха виски? Джейк вон тоже трезвенник, но нос брезгливо от выпившего человека не воротит. Да Хиксу не только местные выпивохи не понравились: он не одобрил Джейми Макферсона, который живет с индианкой, миссис де Туар, потому что она папистка, наших девушек, потому что те занялись не женским делом. Келли он тоже не одобрял, но высказывать этого неодобрения благоразумно не стал, чтобы побольше разнюхать о жителях Риверсайда.

— А обо мне как он высказался? — спросил я.

— Ты бандит с холмов Озарка, — хихикнул Келли. — Грубиян и дикарь.

— Бог ты мой, за что?

— Выговор у тебя… я-то привык давно, а на слух янки – дикий.

В салун зашел Дуглас и присоединился к нашей беседе.

— У меня что – в самом деле дикий выговор? — спросил я его.

Дуглас кивнул.

— Ты за эти месяцы местных словечек понахватался – арканзасских и техасских, так что сойдешь за южанина перед янки, — сказал он. — И вдобавок твой русский акцент… он у тебя не такой уж и сильный, но придает твоей речи выразительности.

— Какой еще выразительности?

Дуглас пошевелил пальцами, подыскивая определение поудачнее.

— Слегка агрессивной, — сказал он наконец.

Келли кивнул:

— Есть маленько.

— Черт… А я-то пытался быть с Хиксом вежливым…

— У тебя не получилось, — сообщил Дуглас. Он достал из кармана портсигар, глянул на бронхитно сипящего Келли и спрятал портсигар обратно.

Мы посидели еще немного, потом Дуглас пошел домой, а я свернул в наш двор за дровами. Там я обнаружил, что поленьев осталось мало, и взялся за топор. Мелкий внук миссис де Туар тут же образовался рядом и начал активно оттаскивать дровишки в поленницу, так что топором приходилось махать поосторожнее.

Погоды стояли весенние: солнышко блестело, травка зеленела, в траве цвели какие-то мелкие цветочки, хотя пару дней назад был снегопад. Но в этом климате снег надолго не задерживался.

На заднем крыльце мисс Мелори начищала песком медный тазик. Миссис Уильямс собирала с веревок подсохшее белье, а потом взяла корзину со следующей порцией стирки и пошла к реке прополаскивать.

Как во дворе появился Хикс, я не заметил; просто разогнулся и увидел впереди, в кустарнике у речки, спину нашего нового техника. «Чего это он?» – удивился я. Как-то было непохоже, что Хикс просто прогуливается. Скорее, высматривает что-то у реки. Тут я вспомнил: «Миссис Уильямс!» И хотя вполне было вероятно, что техник высматривает не ее, а, допустим, просто вышел посмотреть на диких индейцев, которые должны начинаться прямо там, где заканчивается штат Арканзас, я все же стоял и не сводил с Хикса глаз. А потом, когда его фигура скрылась за кустарниками, двинулся за ним. Так, на всякий случай. А топор я просто забыл в руках – да и опасно, в конце концов, топор где попало бросать, ребенок пораниться может.

Когда я приблизился к речке по натоптанной тропинке, увидел у самого берега Хикса и миссис Уильямс. Какие-то тряпки уплывали вниз по течению, а Хикс тряс нашу маленькую операторшу как грушу и шипел, как змей подколодный.

— Хикс!

Техник оглянулся и выпустил девушку из рук. Миссис Уильямс проворно отскочила в сторону, а Хикс выдернул из кармана дерринджер и навел на меня:

— Стой, Джонни-ребел!

Я, не раздумывая, метнул в него топор и, честно говоря, ничуть не расстроился бы, если б на Хикса пришло лезвие, но топор ударил обухом чуть ниже ключицы и Хикс полетел в речку. Там было мелко, чуть выше колена, но я не стал ждать, пока техник встанет на ноги, кинулся на него и начал макать его головой в воду.

— Вы его утопите! — воскликнула миссис Уильямс.

— И не жалко!

По противоположному берегу от парома к нам бежал Джон ЛеФлоре с обрезом в руке.

— Я держу его на прицеле! — крикнул он, остановившись напротив нас.

Я напоследок поглубже макнул Хикса, в самый песок на дне, и оставил его в покое, а сам, пока бельишко далеко не уплыло, собрал его с прибрежной осоки, да еще и ухнул в ямину, пока пытался достать одну из тряпок.

На шум примчался Дуглас, следом за ним несся Шейн Келли.

— Что? — спросил Дуглас, пряча револьвер в карман. Хикс в данный момент был не опасен: он на четвереньках, кашляя и отплевываясь, выбирался на берег.

— Да его вообще прибить надо! Как он посмел девушку тронуть! — сказал я, шаря в воде у берега. — Из-за этого долбанного сукиного сына топор утопил.

— А ты не мути воду, — посоветовал Дуглас, свысока глядя на нас. — Подожди, пусть вода очистится. Может, лучше его повесить? Сейчас Шейн сбегает раздобудет веревку, а вон на том пекане есть очень удобная ветка…

— Вы что? — завопил Хикс.

— Да ну, — кисло сказал я. — Это ждать пока веревку найдут… да возиться еще. А я мокрый с головы до ног, и вроде сейчас не май месяц. Может, потом как-нибудь, когда я переоденусь? — Я углядел на мелководье выпавший из руки Хикса дерринджер, поднял его и протянул миссис Уильямс: – Маленький подарок. Напомните мне, чтобы я его почистил вечером.

— Я сама справлюсь, спасибо, — ответила миссис Уильямс, держа дерринджер чуть на отлете, чтобы вода с него не капала на юбку.

Я подобрал наконец топор и пошел домой. Впереди меня Шейн Келли оповещал всю улицу, что янки напал на миссис Уильямс. Следом шла миссис Уильямс, которая уточняла для выскочивших на улицу Джейми, остальных Келли и некоторого количества посетителей салуна, что нет, не напал, а просто был невежлив, и нет, никого вешать не надо, а надо немедленно лечить мистера Миллера от простуды.

— Я сперва переоденусь! — заявил я желающим лечиться от простуды вместе со мной.

Сзади Дуглас брезгливо конвоировал мокрого янки. Желающих лечить от простуды Хикса не нашлось.

Потом Хикс ныл, что я ему все кости переломал, хотя на самом деле ему сильно повезло, что топоры я бросать не умею, попало ему главным образом топорищем, и отделался он синяками, да еще простудой. Мы с Дугласом выпускали его из комнаты исключительно под конвоем, а назавтра, только забрезжили первые утренние лучи, я напросился в телегу к собирающемуся в город Джо Келли, а Хикса с его манатками прихватил с собой. Джо помог мне отконвоировать Хикса к пристани, демонстрируя ему как бы ненароком обрез в кармане куртки. Я тоже не забыл нацепить кобуру с револьвером. Подобного рода аксессуары у нас в Форт-Смите не приветствовались: город, как-никак, а не дикие прерии, на нас косились, но поинтересовался причиной только капитан Хоуз, который провожал с пароходом какой-то груз и давал последние наставления сопровождающим.

— Да вот прислали нового техника, — объяснил я. — Не успел приехать, начал свои порядки наводить. Ирвинг назначил заместителем миссис Уильямс, а этому не понравилось.

— Хотел избить миссис Уильямс, — вставил Джо.

— Что-то он у вас легко отделался, — заметил Хоуз.

— Это да, — согласился Джо. — Это ему повезло, что Фокса не было. Фокс, похоже, к миссис Уильямс неровно дышит.

— Так что я решил отправить этого в Форт-Гибсон, — сказал я. — Норман на днях до форта доберется, пусть и решает, что с этим слизняком делать. А то у нас, боюсь, этот хмырь до возвращения Нормана не доживет. Или я его пришибу, чтобы на наших девушек не бросался, или Джейми прибьет, как услышит, что его жену грязной туземкой обозвали.

— Что, действительно? — Хоуз хорошо знал Джейми и потому глянул на Хикса, как на натурального смертника: – В самом ведь деле может и не дожить. Майлз! — оглянулся он к подчиненному. — Окажите нам любезность, проследите, чтобы мистер Ирвинг получил этого господина в целости и сохранности.

— Целость боюсь гарантировать, сэр, — ухмыльнулся лейтенант Майлз, прекрасно слышавший нашу беседу, — особенно если он поведение не изменит. А живым его мистеру Ирвингу доставлю.

— Вот письмо для Ирвинга, — протянул я Майлзу конверт с запиской, в которой описывал ситуацию, а заодно и прочие новости сообщал. — Буду вам премного обязан.

Пароход уже высвистывал последние гудки, намекая опаздывающим, что пора бы и на борт. Майлз попрощался и увел Хикса, а Джо Келли тоже отправился по своим делам, ему еще бочку с пивом надо было грузить.

— Уильямс… — задумчиво проговорил Хоуз, наблюдая как пароход отваливает от пристани. — В той банде, где бушвакерствовал ваш Фокс, было двое Уильямсов, Джон и Чет – не братья, однофамильцы. Вернее, трое было, но братишка Чета до женитьбы еще не дорос, молокосос вроде вашего Фокса. Не из этих ли ребят муж миссис Уильямс?

— Я не интересовался.

— Да в сущности все равно, — продолжил Хоуз. — Дело уже прошлое.

Я все же на всякий случай рассказал мисс Мелори о предположениях Хоуза. Она пожала плечами:

— Дело прошлое. Кому какое дело, на чьей стороне воевал покойный Чет Уильямс?

— Я думал, вы юнионистка, — не удержался я. — Фокс обмолвился, вы там им какой-то телеграфный секрет не выдали.

— Мистер Миллер, — холодно промолвила мисс Мелори. — Я прекрасно осознаю, что то приключение могло закончиться для меня гораздо печальнее, если бы Чет и Фокс не охраняли меня от таких, как Дан.

На том разговор и прекратился.

Несколько дней спустя воротились из Форт-Гибсона наши, слава богу, без Хикса. На осторожно заданный мною вопрос Норман ответил:

— Пусть работает: обучает телеграфистов, подбирает себе команду и едет готовить проект до Форт-Арбакля. В конце концов, техник он или где?

Часть 3

Вроде как весна

1

В начале февраля Дуглас, ознакомившись с очередной порцией почты, сообщил, что ему надо съездить в Канзас-сити. Само собой, в этом ничего чрезвычайного не было: Дуглас весь прошлый год порхал по западным штатам, но в этот раз позвал с собой попорхать меня.

— Что-то ты тут совсем закис. Надо бы развеяться…

Меня как-то в дорогу не тянуло. Я возился с деталировкой застежки-молнии. Вроде ничего сложного, да, особенно если у вас есть образец под рукой? А вы попробуйте придумать еще технологию, каким образом застежку изготовить. Вот-вот, и мне никогда не приходило в голову поинтересоваться, как их делают, такие ровненькие-ровненькие.

— Тебе будет полезно, — соблазнял Дуглас. — На большой город посмотришь, приличную готовальню себе купишь…

— А то я больших городов не видал, — пробормотал я. — Я такие города видал, по сравнению с которыми твой Канзас-сити – натуральная деревня.

— Действительно, — промолвил Норман, — вы уж совсем диким арканзасцем мистера Миллера не считайте, Маклауд. Он ведь и в Новом Орлеане бывал, и в Нью-Йорке… да и в Европе наверняка не из норвежской деревеньки в США отправился.

— В самом деле, — поддержал Джейк. — Бывал я в том Канзас-сити. Ненамного-то он Форт-Смита и больше.

— Так ты, наверное, до войны там бывал, — ответил Дуглас.

— Ну, до войны.

— Города растут, — улыбнулся Дуглас. — Сейчас Канзас-сити побольше Мемфиса будет.

— Да и Мемфис ваш – большая деревня, — пробурчал я. — Хотя нет. В Азии деревни побольше встречаются.

— Азия далеко, — резонно возразил Джейк. — А у вас в России большие города есть?

— Навалом! — правда, если бы меня спросили, сколько народу живет в России в середине девятнадцатого века, я бы не знал, что сказать, но на выручку пришел Дуглас:

— Санкт-Петербург и Москва в России – города размером примерно с Филадельфию, Варшава – примерно с Бостон или Новый Орлеан.

Варшава – российский город? Я чуть было не сказал Дугласу, что он ошибается, но смолчал, вовремя сообразив: а верно ведь, российский. В девятнадцатом веке.

— Я только три крупнейших города помню, — сказал Дуглас. — Что там на четвертом месте – Лоад или Одесса?

— Я не понял, какой город ты назвал первым, но я все равно не знаю, что там на четвертом месте, — честно признался я.

— Я, наверно, неправильно произношу. Лоад… город недалеко от Варшавы.

Я тупо попытался припомнить польский город Лоад. Потом сделал поправку на долготу гласных – Лод? Ах, Лодзь, сообразил я.

— Лодзь! По-русски говорится Лодзь. Но я не помню, сколько там населения.

— Лодж, — задумчиво произнес Норман.

— Все равно я не знаю, зачем мне ехать в Канзас, — сказал я.

— Канзас-сити находится в Миссури, — сказала, не поднимая глаз от рисования мультфильма, мисс Мелори.

— Не в Канзасе? — не поверил я.

— Чувствуется, география была для тебя не самым любимым предметом, — укоризненно заметил Дуглас.

— Я ее в России изучал, — отмахнулся я.

— Я почему-то русские города знаю, — заметил Дуглас как бы мимоходом.

— Уверен, что Саратов или Ижевск ты на карте не скоро найдешь. А города ничем не хуже твоего Канзас-сити… — я притормозил, пытаясь сообразить, так ли это было в середине девятнадцатого века, но в Ижевске был совершенно не уверен, а потому сказал: – Уж Саратов-то точно.

Норман взял с полки какой-то справочник, полистал и сказал:

— Саратов, по данным 1847 года, население 52300. Действительно, очень большой город. Как ты назвал – Ишефк? Как это пишется?

— Не знаю, — буркнул я, подходя к большой карте Соединенных Штатов. Найти Канзас-сити оказалось просто, он сидел на самой границе со штатом Канзас, за то, наверное, город так и назвали. Миль триста по прямой, если на глазок. На автомобиле в двадцать первом веке, наверное, часа четыре езды. Но автомобилей пока еще нет, а в почтовом дилижансе… дайте сообразить, триста поделить на сто двадцать пять… двое с половиной суток, если напрямую. Но ведь почта-то не напрямую из Форт-Смита в Канзас-Сити идет, а берет восточнее, до города Типтона. А там уже надо как-то добираться: поездом, пароходом или на дилижансе.

— Ну и ради чего мне несколько дней тащиться в другой штат? — спросил я, не оборачиваясь. — Ты полагаешь, что я в прошлом году мало поездил?

— Не считаю, — ответил Дуглас. — Я просто хочу тебя кое с кем познакомить, наверняка будет полезно для твоего изобретательства.

— Ну так бы сразу и сказал…

— Только вы перед поездкой себе пристойное пальто купите, Миллер, — посоветовал Норман. — Эта ваша куртка вполне хороша для Индейской территории, но в приличном обществе на вас, как на бродягу, коситься будут.

— Нет-нет-нет, — решительно возразил Дуглас. — Пальто в Форт-Смите покупать не будем. Нет здесь пристойных пальто.

— Ну это на ваш взгляд, — молвил Норман. — А Миллеру пока не по деньгам одежду на Сэвил-роу покупать.

— Я тоже не на Сэвил-роу одеждой запасаюсь, — ответил Дуглас. — Но в Канзас-сити выбор больше, чем здесь, одежду лучше покупать там. А для дороги и куртка сойдет. Если прохладно ехать будет – в одеяло замотается.

Я угрюмо слушал, как обсуждают мою «трофейную» куртку, доставшуюся от покойного майора Грина. Хорошая куртка, удобная, в меру мягкая, в меру жесткая, заметно потертая, правда, но куртке из натуральной кожи это вроде как не упрек… ну, по меркам двадцать первого века. А здесь приличные люди в куртках не ходят. В лесу или прерии еще можно, а уж в городе будьте любезны одеться в костюм и пальто, иначе вас будут считать не за человека, а за нищую шваль. В Форт-Смите, правда, меня и в куртке за шваль не считают, но это только потому, что город небольшой, а я со своими футуристическими лекциями – что-то вроде местной достопримечательности. Так что, если я намерен выходить в люди, покупать одежду придется. Еще бы разбираться в модах так, чтобы смешно в новом прикиде не выглядеть… Дуглас поможет, решил я.

— Ладно, — сказал я, — Поехали в Канзас-сити. Когда?

— Да вот следующим дилижансом. Через два дня.

Два дня спустя почтовая карета, следующая из Техаса, подобрала нас у переправы через Пото и доставила в Форт-Смит. Здесь на почтовой станции не только меняли лошадей, но еще и кучера и кондуктора. Почтмейстер, увидев меня, показал мне на стоящий у двери ящик:

— Мистер Джонс сказал, что вы должны захватить с собой…

— О, большое спасибо!

В ящике был вентилятор. Я очень сомневался, что я имею право показывать его в числе своих разработок, но он фактически был единственным более-менее стоящим из моих так называемых изобретений; все остальное: набор-конструктор, проектор для мультфильмов и наскоро воспроизведенный мультик про червяка, были сущими пустяковинами. Правда, в картонном тубусе у меня уже были наброски для пишущей машинки, но я пока был не готов приступать к изготовлению нового опытного образца.

Однако в любом случае, показать вентилятор в Миссури будет не лишним.

Мы добавили ящик к моему багажу и снова заняли места в карете. Почтмейстер тем временем живенько рассортировал прибывшую почту, забрал часть, которая шла на мемфисское ответвление маршрута, добавил мешок с письмами, пришедшими со стороны Литл-Рока и восточного Арканзаса.

Наши попутчики, откушав в ресторане через дорогу, тоже потянулись к экипажу. Конюхи придерживали свежих лошадей, которых уже запрягли, а кучера все никак не могли расстаться, пересказывая друг другу новости на своих перегонах. Однако все пока еще укладывалось в расписание, кондуктор отъезд не торопил. Потом наконец кондуктор залез в карету, а кучер – на козлы и карета двинулась по Первой улице, мимо магазинов и салунов, мимо борделей, откуда выглядывали скучающие девушки, мимо трудящихся над укладкой рельсов для конки негров, мимо огородов и полей, наконец спустились с крутого берега к воде – к парому через Арканзас-ривер.

Хотя между Форт-Смитом и Ван-Бюреном – расстояние всего ничего и лошади не сильно перетрудились, их все равно заменили, и мы двинулись дальше через леса Озарка. Чисто теоретически эти самые леса росли на горах (насколько я помню из школьной географии, горой называется любой холмик выше двухсот метров, а Озарк – определенно выше, метров так до семисот), но мой мозг отказывался воспринимать эти пологие красивые холмы как горы.

Дорога, по которой мы ехали, когда-то была Великой тропой осейджей, потом получила официальное звание военной дороги, а незадолго до войны вдоль нее была проложена телеграфная линия, и с тех пор ее иначе как Проводной дорогой (Wire Road), или иногда Телеграфной дорогой, не звали. И развлечений по дороге никаких не предусматривалось, разве что неугомонившиеся бушвакеры остановят.

Поэтому когда мне надоедало любоваться живописными окрестностями (а они действительно были живописными, несмотря на зимнюю блеклость), я читал или играл с Дугласом в шахматы – он прихватил с собой карманные, с крошечными фигурками на магнитиках. Примерно восемь часов и четыре смены лошадей спустя мы остановились в городке Файетвилл, где нам дали время поужинать в ресторане при местной гостинице.

Уже почти стемнело, и следы пожаров, устроенных отходящими конфедератами в 1862 году, и перестрелок 1864 года было не заметно. Потом мы поехали дальше, но я задремал раньше, чем мы достигли первой же станции около поселка Шайло.

Утром я добросовестно проспал почти до самого Спрингфильда, штат Миссури. Дуглас меня растолкал, когда завидел вдалеке первые городские строения, и к тому времени, когда дилижанс остановился перед почтовой станцией, я уже начал соображать, где я нахожусь.

Спрингфильд оказался городом не маленьким, он, как и Форт-Смит, в войну рос, и сейчас в нем было тысячи три человек населения, а может быть, и больше.

— А где ручей? — спросил я, обозревая улицу.

— Какой еще ручей? — оглянулся на меня Дуглас.

— Ну, раз Спрингфильд – какой-нибудь ручей должен быть, а?

— Когда этому городу выбирали имя, — поведал Дуглас, — один уроженец Спрингфильда, штат Массачусетс, поставил по стопарику каждому, кто проголосовал за его предложение.

— А индейцев тут не нашлось, чтобы спросить, как они это место зовут?

— Может и нашлось, да только кто их спросит?

— Вот и зря, — сказал я. — Нет у вас, американцев, никакого воображения. В каждом штате округа одинаково обзываются, города… Неужели не хочется что-нибудь новенькое придумать, чего ни у кого нет?..

— Не бурчи, — хлопнул меня по плечу Дуглас. — Пошли завтракать.

И мы зашли в обеденный зал отеля «Lyon House». Дугласа там встретили как родного, он за последние полгода раза три по этой дороге мотался, да и раньше, наверное, тоже бывал. Поэтому и обслужили нас с ним в первую очередь, сразу после кондуктора с кучером, и приятным разговором развлекли, хотя мне, вообще-то, все местные сплетни были безразличны. Дуглас, однако, был вполне в курсе местных реалий и даже осмысленные вопросы задавал между делом, а я только один разок подал реплику, когда зашел разговор о парне, который последний год здесь пробавлялся карточной игрой, а несколько недель назад снялся с места и подался из города искать лучшей жизни.

— Джеймс Хикок? — неуверенно переспросил я. — А у него брата нету, Билла Хикока?

Местный ответил:

— Вроде нету.

А Дуглас сказал:

— Да это он и есть – Билл Хикок.

— Правда? — переспросил местный.

Дуглас кивнул.

— Я порасспросил кое-кого, когда Хикок тут летом застрелил Дэйва Татта, а то сам Хикок врет как сивый мерин, ну и выяснил, что он себя то Джеймсом называет, то Уильямом, то Хикоком, то Хейкоком… темная личность, короче.

— Да ну, Хикок отличный парень! — возразил местный.

— Не спорю, — покладисто согласился Дуглас. — Только трепло, каких поискать. Слышали его байки, как он конфедератов десятками валил?

— Ага, — со смешком согласился местный. — Этого у него не отнимешь!

— Да вы тоже от него мало отличаетесь, — Дуглас кивнул в сторону, где еще один местный житель повествовал для нескольких наших спутников, как вот в этом самом зале Хикок поссорился с неким Дэйвом Таттом, а потом пристрелил его прямо вот тут на площади – с расстояния в 60 ярдов. — Когда я услышу эту историю в следующий раз, расстояние, наверное, будет уже семьдесят или восемьдесят ярдов, — ухмыльнулся Дуглас. — Потому что когда я слушал эту историю в первый раз, Хикок стоял вон там, а Татт – там, — он показал в окно.

Картинка в журнале «Харпер» – художник не был очевидцем событий и расставил участников по своему усмотрению

Я прикинул: метров примерно двадцать. Для нынешних револьверов не такой и плохой результат.

— А на самом деле, наверное, и того меньше было, — завершил Дуглас.

Мы завершили завтрак и вышли на свежий воздух.

В Миссури стояла зима. Спрингфильд и окружающие поля и холмы были запорошены снегом, и хотя того снега не так уж и много было, таять он не спешил.

— А чего тебе вдруг Билл Хикок интересен? — спросил тихо Дуглас. — Слыхал о нем здесь… или там?

— Там, — ответил я, пытаясь сообразить, а что именно я о Хикоке знаю. Прикинуть, так и ничего не знаю, если не считать нескольких фильмов.

— Ну, — нетерпеливо подтолкнул Дуглас. — Что ты о нем знаешь?

Я пожал плечами:

— Я видел несколько фильмов, где он был одним из персонажей. Игрок, стрелок… человек фронтира, легенда Дикого Запада. Что-то вроде Робин Гуда, только по-американски.

* * *

В сентябре 1865 года в одной из гостиниц Спрингфильда, штат Миссури, остановился некий полковник Джордж Уорд Николс. Англовики дает о нем очень скудные сведения, из которых можно заключить, что родился он в штате Мэн, в городе Тремонте, а в гражданскую войну служил под началом генералов Джона Ф. Фремонта и Уильяма Шермана. Его дневниковые записи стали основой книги, написанной им в этом же 1865 году, «История Великого Марша» (The Story of the Great March: From the Diary of a Staff Officer). За каким делом полковника занесло в Спрингфильд, история сведений не сохранила, важно то, что здесь ему повстречался Джеймс Хикок, он же Дикий Билл, местный игрок и забияка. Несколько недель тому назад Хикок убил Дэйва Татта, был под судом, но оправдан – и теперь наслаждался славой.

Автору неизвестно, брал ли Николс у Хикока «настоящее» интервью как записной журналист или они просто скоротали вечерок под бутылочку, но по циничному складу ума склонен предположить второе: ребята поболтали, а потом Хикок отправился играть в покер, а Николс перед сном запостил в фэйсбук… ой, то есть, конечно, сделал запись в дневнике. Вдруг пригодится? Сделал же он книжку из своих военных дневников – вон, напечатали (а потом даже на несколько языков перевели, добавляет Автор, заглянув в англовики). Во всяком случае, писать о Хикоке он не торопился. В 1866 году он написал роман «Святилище» (The Sanctuary: A Story of the Civil War), а потом, похоже, вспомнил о старом дневнике, полистал его: может, какой сюжетец подвернется для романа, наткнулся на запись о Хикоке, но, наверное, рассудил, что роман он из этого материала не слепит – маловато будет. И написал очерк, который превратил Хикока в человека-легенду. После чего мы можем распрощаться с полковником Николсом, тем более, что после войны он стал вовсе и не полковником, а директором музыкального колледжа в Цинцинати, штат Огайо, и романов больше не писал (во всяком случае, англовики их не знает).

Февральский выпуск Harper’s New Monthly Magazine попал в Миссури и Канзас немного раньше, в конце января 1867 года. Ребята почитали, что там о Диком Западе на Востоке пишут, и малость обомлели: вот кто у нас, оказывается, герой! Дикий Билл Хикок! Нет, вы серьезно? Да чем он лучше прочих?

Итак, поговорим о легенде Запада.

Джеймс Батлер Хикок родился 27 мая 1837 года в деревне Гомер, штат Иллинойс, которую, впрочем, вскоре после гражданской войны зачем-то переименовали в Трой Гроув. Даже в свои лучшие времена численность населения здесь чуть-чуть переваливала за триста человек. Джеймс был четвертым из шести детей фермера Уильяма Алонзо Хикока и его жены Полли Батлер. Уильям Хикок был набожным человеком, и к тому же аболиционистом, как утверждают, в его доме укрывались бегущие с Юга в Канаду негры.

Когда Джеймсу было пятнадцать лет, его отец умер. Джеймс нанялся в погонщики мулов недалеко от дома на канале. Мулы, как бурлаки на Волге, таскали по каналу баржи, и кто-то должен был присматривать, чтобы они не отвлекались на сочную травку по берегам. Как утверждают, он уже тогда был отменных стрелком. Правда, в работе ему это было совершенно бесполезно.

Картина Эдварда Лэмсона Генри как раз и показывает, как выглядело первое место работы юного Хикока: канал, грузовая или пассажирская баржа и мулы, как основной двигатель плавсредства.

Замена мулов. На этой фотографии, снятой в конце XIX века, все то же самое, чем приходилось заниматься Хикоку.

Дорожка для мулов была одна, и когда встречались две баржи, возникал вопрос, кто кого пропускает. Для пассажиров на баржах это было одним из развлечений в монотонно-скучной поездке, потому что вопрос пропуска обычно решался погонщиками кулаками.

Когда ему исполнилось восемнадцать, Хикок, отстаивая свое право пройти первым, подрался с неким Чарльзом Хадсоном, они свалились в канал, а оттуда, похоже, выбирались поодиночке, потому что каждый решил, что убил соперника. Что там предпринял Хадсон, истории неизвестно, а вот Джеймс, недолго думая, покинул родной Иллинойс и устремился в Канзас. Там он зацепился в Ливенуорте – других городов в 1855 году в Канзасе все равно не было, только форты и небольшие деревеньки.

Аккурат в то время в Канзасе шла заварушка. Он еще не стал штатом, а уже решалось: свободным он будет или рабовладельческим. Ливенуорт шумел на митингах, переходящих в потасовки. Страсти кипели, а в конце 1855 года в Канзасе развернулась партизанская война.

Хикок в 1860-х годах

Как утверждают, Джеймс примкнул к так называемой армии так называемого генерала Джима Лейна, и стал джейхоукером. Впрочем, о его подвигах в этом качестве известно исчезающе мало, поэтому у Автора зародилось подозрение, что вовсе он не джейхоукерствовал, а просто работал понемногу возчиком или конюхом. Где-то в это время он по невыясненной причине начал называться Биллом.

Определенно известно, что в 1857, когда партизанская война в Канзасе, вообще-то, еще не закончилась, он притязал на участок в 160 акров в округе Джонсон. Однако фермера из него так и не получилось, потому что в конце марта 1858 года он был выбран одним из первых четырех констеблей города Монтичело. И вот если вы теперь спросите у Автора, зачем городу с 67 жителями и пятнадцатью домами понадобилось аж целых четыре констебля, Автор, поразмыслив, ответит, что вовсе не для того, чтобы в салуне порядок поддерживать. И даже вряд ли того, чтобы отбиваться от так называемых Border Ruffians («пограничных негодяев», групп сторонников рабовладения). Воровство скота в тех краях приняло уж очень крупные размеры, у скотоводов уже терпение лопнуло. Впрочем, и в Монтичело Хикок почему-то не задержался, и годом позже мы видим его уже в на новом месте работы.

Возможно, вы помните компанию Russell, Waddell & Majors, которая учредила Пони-Экспресс? Вот в ней и стал работать Хикок, сперва возчиком на трассе Индепенденс, Миссури – Санта-Фе, Нью-Мексико, а потом как-то повстречался с медведицей. Автор может заметить, что очень глупо выскакивать против медведицы с медвежатами с револьвером. На нее что-нибудь помощнее надо. Однако Хикоку повезло: отделался ранениями, и его после выздоровления весной 1861 года перевели на работу полегче: конюхом на почтовую станцию Рок-Крик, на новом маршруте, где как раз и должен был проходить Пони-Экспресс.

Станция Рок-Крик

Правда, англовики в следующем же абзаце утверждает, что он, когда началась война (а это как раз и есть весна 1861 года), был возчиком в Седалии, штат Миссури, но тут или ошибка, или же Хикок очень быстро успел переместиться из Седалии в Небраску.

Незадолго до того компания купила хижину (часть денег была получена наличными, а часть должна была выплачиваться в рассрочку), которая стала почтовой станцией, у некоего Дэвида МакКанлса. В легендах о Хичкоке этот самый МакКанлс предстает предводителем банды, которая грабила поезда, банки, воровала скот и лошадей. Про скот и лошадей Автор ничего сказать не может, а насчет поездов… какие в те годы поезда в Небраске и Канзасе, ребята? Разве что караваны переселенцев, которые неспешно тянутся на запад. Какие ограбления банков? До первого ограбления банка в Штатах должно пройти еще несколько лет. Так что, скорее всего, россказни про банду – это сказки народов мира, а на самом деле мужик сидел на своем пятаке земли и пытался выжать из него побольше доходу. У него, между прочим, постоянный бизнес был: он мост поставил через этот самый крик и взимал с проходящих по мосту фургонов от 10 до 50 центов, куда уж ему на ограбление банков отрываться, тем более, что до ближайшего банка несколько десятков миль, а автомобилей пока не изобрели.

Дела компании Russell, Waddell & Majors, между тем, шли хреново: перевозку почты отдали конкурентам, а хваленый Пони-Экспресс был пока убыточным. Так что заготовленные для почтового маршрута станции на восточном участке компания продала Бену Холадею, который и выиграл контракт на доставку почты в Солт-Лейк-сити. Выплаты МакКанлсу начали задерживаться, и 12 июля (а не 21, как утверждает вики) он явился к смотрителю станции Уэлману качать права.

Дэвид МакКанлс

Замечу, что отношения с Хикоком он уже успел испортить: высмеивал его женственную внешность, за длинный нос и выдающуюся нижнюю губу приклеил прозвище Дак Билл (Утка Билл), и даже, как уверяют легенды, отбил у него девушку. Насчет девушки можно усомниться, МакКалнс был человек глубоко женатый (что, впрочем, ничему не мешает, однако отбитие девушек обычно не афишируется).

Двадцатитрехлетний Хикок срочно отпустил усы, чтобы замаскировать дефекты внешности. С изящной «дамской» фигурой поделать было ничего нельзя, увы. Разве что устранить обидчика.

Легенда о Хикоке говорит, что МакКанлс нагрянул со своей бандой в количестве десяти, а иногда – четырнадцати человек. Другие источники утверждают, что он прихватил с собой всего только своего кузена Джеймса Вудса и работника Джеймса Гордона, да еще двенадцатилетнего сына. Что там конкретно произошло, неизвестно. Брат Дэвида МакКанлса Лерой (а не Джеймс, как утверждает вики) обвинил Уэлмана, Хикока и еще одного работника станции Дока Бринка в убийстве трех человек.

Картинка из журнала «Харпер», иллюстрирующая эту историю

Сохранились судебные документы этого дела:

Territory of Nebraska

County of Gage

The Complainant and informant, Leroy McCanles of the County of Johnson, Territory afforesaid Made before T. M. Coulter Esquire one of the Justices of the Peace in and for Gage County, on the 13th day of July 1861, who being duly sworn on his own oath says that the crime of Murder has been Committed in the County of Jones and that Dutch Bill, Dock and Wellman (thier other names not known) committed the same

Subscribed and

Sworn to before me (signature of) _ L. McCanles

This 13th day of July 1861

T. M. Coulter

Justice of the Peace

В этой записи Хикок именуется Dutch Bill (Голландец Билл), но скорее всего, тот, кто писал это заявление, четко не знал его прозвище и записал как услышал, а произнесено было невнятно. В повестке, подписанной судьей Коултером тремя днями спустя, Хикок значится уже как Утка Билл.

Subpoena

Territory of Nebraska

County of Gage

To Monroe McCanles, you are hereby Commanded to appear before me at my Office at Beatrice forthwith to Testify on the part of the Territory against Duck Bill, Dock and Wellman

Dated at Beatrice this 15th day of July AD 1861

T. M. Coulter

Justice of Peace

Повестка адресована двенадцатилетнему сыну покойного, который был свидетелем убийства, однако, как уверяет вики, его не допустили давать показания. Так или иначе, трое убийц были признаны невиновными, ибо действовали для самозащиты. Вот список судебных издержек:

List of Trial Expenses

This is the Bill of Costs in the Case of Territory of Nebraska agaiinst Wm. B. Hickok, J. W. Brink & Horace G. Wellman, on a Charge of Murder which was not Sustained. and the Costs have to Come off of the County.

Said Cause was examined before me,

on July 15_16 & 18th AD 1861.

T. M. Coulter J. P.

Примерно две недели спустя после убийства мимо станции проехал в почтовом дилижансе молодой мистер Сэмюел Клеменс, будущий писатель Марк Твен.

«Вскоре мы миновали Мэрисвилл, переправились через реки Биг-Блу и Литл-Санди; еще миля – и мы въехали в штат Небраска. Потом, покрыв еще милю, добрались до Биг-Санди: от Сент-Джозефа нас отделяли уже сто восемьдесят миль,» – написал он об этом участке пути в книге «Налегке». Надо полагать, о разыгравшейся на станции трагедии он так и не узнал, хотя вполне мог видеть Хикока, который в качестве конюха мог перепрягать лошадей.

Как утверждает вики, вскоре после этого Хикок присоединился к армии Джима Лейна, однако записей, чем он в это время занимался, нет. Кое-кто утверждает, что он был шпионом на территории, занятыми войсками Конфедерации.

Где-то в течение войны Хикок стал уже не просто Биллом, а Диким Биллом.

Однако в конце 1863 года мы видим Хикока полицейским в Спрингфильде, штат Миссури. В его обязанности входило отлавливание военнослужащих, которые выпивали во время дежурства, проверка гостиничных лицензий на спиртное и выслеживание людей, которые должны были деньги армии Соединенных Штатов. И, опять-таки, здесь он долго не задержался: как утверждают, присоединился к полку генерала Санборна в качестве скаута. После войны Хикок вернулся в Спрингфильд уже в качестве игрока. Здесь он подружился с другим игроком, Дэвисом Таттом из Арканзаса, который в свое время служил в армии Конфедерации. Вскоре, однако, между игроками пробежала кошка: не то Хикок сделал ребенка сестре Татта, не то Татт отбил у Хикока девушку – история подробностей не сохранила, а легенды возникли разные. Были между ними и денежные недоразумения: Татт полагал, что Хикок должен ему деньги, Хикок признавал, что долг есть, но раза в два меньший.

Поводом для окончательной ссоры послужили часы, которые Татт забрал у Хикока в счет долга. Это взбесило Хикока, и он предупредил Татта, чтобы тот не таскал его часы на виду у всех. Татт не внял.

Вечером 21 июля Хикок и Татт встретились на площади; по имеющимся описаниям дуэль получилась вполне в кинематографическом стиле: «Дэйв, вот и я!» – короткая напряженная пауза, во время которой руки обоих игроков медленно тянутся к оружию – Татт схватился за револьвер – Хикок выхватил свой кольт и прицелился с предплечья – оба выстрела прозвучали одновременно – Татт промахнулся и получил пулю в левый бок.

Раненный Татт вскрикнул: «Парни, я убит!», в горячке взбежал на крыльцо местного суда, скатился на улицу и рухнул мертвый.

Если в случае с МакКанлсом еще можно сомневаться, убил ли кого конкретно Хикок или же там больше постарались соучастники, то тут уже все было определенно.

Суд, однако, счел, что и тут Хикок действовал из самозащиты: поведение Татта было сочтено провокационным.

Поединок Хикок – Татт легенды называют первой дуэлью на Западе, хотя Автор, почитав об американских дуэлях, сильно в том сомневается.

Газета Kansas Daily Commonwealth в 1873 году писала: «Отвратительно видеть, как восточные газеты наперебой публикуют подробности о «Диком Билле». Если б они только знали отвратительный характер людей, которым хотят поклоняться! «Дикий Билл» или Билл Хикок – это пьяный, безрассудный, трусливый убийца, к которому с презрением относятся истинные жители границы и которого должны были повесить еще несколько лет назад за убийство невинных людей».

2

Я проснулся от того, что сидевший рядом со мной Дуглас, собираясь встать, нечаянно стянул от меня одеяло.

— Приехали? — спросонья спросил я, но посмотрев на тьму вокруг, сообразил, что вряд ли.

— Ноги размять, — шепнул Дуглас. — Надоело сидеть.

Еще бы! Это была наша вторая ночь в дилижансе. И хотя карета была довольно удобной, все же сидеть в ней сутками надоедало.

Раз уж меня пробудили, вылез из кареты и я.

Очередной миссурийский городок спал, только где-то еще брехали потревоженные дилижансом собаки. Огней на улице не было, только у входа в почтовую контору горела лампа, через улицу наискосок на всякий случай гостеприимно светились огоньки в притихшем салуне. Конюхи неторопливо возились с лошадьми.

— Где это мы? — спросил я поеживаясь.

— Варшава, — ответил Дуглас и зачем-то добавил: – Штат Миссури.

— Да уж догадываюсь, что не Речь Посполита, — проворчал я. — Тут что, поляки живут?

— Не замечал, — пожал плечами Дуглас. — Тут раньше осейджи жили, потом шауни и делавары…

— Хочешь сказать, «варшава» – это делаварское слово?

Дуглас хмыкнул.

— Достопримечательностей, как я понимаю, здесь никаких нет, экскурсии устраивать некуда, — вроде как пошутил я, оглядывая довольно унылый городской пейзаж.

— Какие тут достопримечательности? В шестьдесят первом году город сжег Фремонт, в шестьдесят третьем – Шелби. Если и было на что любоваться – все сгорело.

— А салун? — Спросил я. — Не стоит экскурсии?

— Не советую, — Дуглас достал из кармана фляжку и протянул мне.

Мы сделали по паре глотков на сон грядущий и опять полезли на свои места. Спать мне уже вроде и не очень хотелось, но что еще делать в ночном дилижансе?

Утром мы выгрузились в Типтоне, славном лишь тем, что здесь пассажиры могли пересесть на поезд. Я поставил свои коробки на тротуар, сверху водрузил саквояж и стал ждать ЦУ от Дугласа, который по дороге к станционному строению свернул в телеграфную контору. Несколько минут спустя он появился, кисло рассматривая полученные депеши.

— Как ты посмотришь на то, чтобы вместо того, чтобы поехать на запад, сперва поехать на север? — спросил он.

— До самого Северного полюса или всего лишь до канадской границы? — осведомился я.

— До железной дороги Ганнибал – Сент-Джозеф, — пояснил Дуглас. — Мне надо кое с кем встретиться. Пошли поедим и двинемся дальше.

Он направился к одному из двух отельчиков на привокзальной площади. Я оглянулся на свой багаж.

— Да брось, — через плечо бросил Дуглас. — Кому это понадобится?

Впрочем, прежде чем зайти в обеденный зал, он переговорил с хозяином гостиницы, и не успели мы еще закончить завтрак, как увидели, что наши пожитки грузят в возок. И мы снова двинулись в дорогу, через заснеженные поля и леса, через замерзшую Миссури, снова через поля и леса, остановившись только пообедать в городе Коламбия – крупный город, чё: больше двух тысяч населения, университет и три колледжа. Наш возок был не такой удобный, как дилижанс, и поэтому я обрадовался, когда выяснилось, что от Коламбии к железнодорожной станции мы поедем на дилижансе.

Коламбия, штат Миссури

Ехать, впрочем, оказалось не так далеко: полтора часа спустя наша карета остановилась перед скромным вокзальчиком. Дуглас указал на багаж негру-носильщику, и наша скромная процессия проследовала за ним сначала к начальнику станции, а потом в недалекий тупик, где стоял одинокий пассажирский вагон. Здесь нас встретил еще один негр, но этот негр, судя по виду, был королевского рода. Ливрея сидела на нем, как офицерский мундир, выправка была как у киношного британского дворецкого и его взгляд так смерил меня с головы до ног, как будто только от одного него зависело, пускать меня в вагон или нет.

— Привет, Мос, — небрежно бросил Дуглас и оглянулся на коробки: – Пристрой это куда-нибудь. Ванну организовать можно? Мы третьи сутки в пути.

— Для ванны все готово, — степенно доложил Мос.

— Вот и отлично, — сказал мне Дуглас. — Я пойду побеседую с полковником, а ты, если хочешь, можешь мыться.

— Обед, мистер Маклауд? — почтительно осведомился Мос.

— Мы недавно пообедали. Подай кофе и виски.

Мы поднялись в вагон. Насколько я знал, в обычных железнодорожных вагонах сейчас еще даже умывальников с туалетами не было, а тут… мы оказались в роскошном частном вагоне, что-то вроде яхты на колесах. Меня, не успел я опомниться и оглядеться, Мос деликатно перенаправил в ванную, открыл краны над блестящей медной лоханью, показал, где что, и, не успел я еще раздеться, снабдил подносом с кофейником и бутылкой. Я в некотором обалдении залез ванну и с полчаса привыкал к тому, что можно не сидеть, а лежать.

Когда я вылез, как раз на соседний путь пришел пассажирский поезд. Там вагоны были внутри вроде как в наших дачных электричках, люди за окошками сидели на обычных деревянных диванчиках. Нашу «яхту» задвигали, перегнали и в конце концов подцепили к этому поезду; начальник станции позвонил в колокол, немногочисленные провожающие на перроне замахали вслед своим отъезжающим, поезд неторопливо двинулся и мимо моего окна проплыла вывеска «Централия».

* * *

Если спросить всезнающий Гугл, знает ли он что о Централии, он, во-первых, сообщит вам, что правильнее говорить Сейнтрейлия, а во-вторых, расскажет историю об одном незадачливом пенсильванском городке – будет забрасывать вас страницами ссылок, так что вы, потеряв терпение, можете даже и не узнать, что в Соединенных Штатах есть еще штук двенадцать городов с этим названием, а может, даже и больше.

В русской традиции название Centralia принято переводить как Централия. Что же касается Централии пенсильванской, то в момент, когда Дэн путешествует с Дугласом, она еще даже городом не стала: так, небольшое шахтерское поселение. Работать в пенсильванских шахтах в то время начинали лет с семи, примерно четверть пенсильванских шахтеров не имела возраста 16 лет и работала за гроши: один-три доллара в неделю. Высокая смертность и травмы, постоянные аварии, нарушения мер безопасности… Работали в шахтах в основном ирландские иммигранты, и неудивительно, что у них рано или поздно появилась «ассоциация взаимной защиты». Будь они итальянцами, эту ассоциацию газеты обозвали бы мафией, а у ирландцев нашлось свое определение: «Молли Магвайр».

В 1867 году основатель пенсильванской Централии был убит, убили его, по выводам полиции, «молли»; позже началась заварушка вокруг организации шахтерского профсоюза, в которой убили еще несколько человек. Трех человек, по слухам, членов «Молли Магвайр», повесили. Артур Конан Дойль по мотивам того дела написал одну из повестей о Холмсе – «Долина ужаса». Поскольку Дойль был на стороне сыщиков-«пинкертонов», организаторов шахтерского профсоюза он изобразил без особой симпатии, из-за чего в России в советское время «Долину ужаса» старались не издавать.

Точно неизвестно, действительно ли во время той заварушки местный католический священник проклял город. Автор склонен предполагать, что проклятие придумали много позже, когда под ногами у горожан загорелась земля. Причем даже дата, когда земля загорелась, точно не известна. Самая распространенная версия говорит, что в 1962 году пожарные очищали городскую свалку самым тривиальным образом: взяли да и подожгли. Мусор сгорел, но загорелся пласт угля под свалкой – и пошло-поехало, угольные залежи начали выгорать под всем городом. Другая версия говорит о том, что горело под городом уже за тридцать лет до того, после аварии на одной из шахт, а в 1962 году это только стало заметно. Так или иначе, но уголь продолжал гореть, земля в городе дымилась и проседала, и власти только почесывались аж до 1981 года, когда в разверзшийся под ногами колодец глубиной в 45 метров свалился двенадцатилетний мальчик. Мальчику повезло: он ухватился за корень дерева, а подбежавший старший брат вытащил его, но общественный резонанс был огромный. Сейчас пенсильванская Централия пуста: жителей выселили, а туристов предупреждают об опасности ненароком свалиться в огонь или надышаться угарным газом.

3

Дуглас смотрел, как за окном проплыла вывеска «Централия». Под вывеской стоял молодой солдат. Когда Дуглас был в Централии, штат Миссури, в прошлый раз, все было точно так: вывеска, а под ней – парень в синей солдатской форме. Гражданских, правда, в тот раз на перроне не было, но это никого не насторожило.

В сентябре 1864 года Дуглас ехал из Сент-Луиса в Сент-Джозеф, планируя двинуть дальше в Канзас. Строительство железных дорог здорово сократило время для путешественников: еще несколько лет назад пришлось бы тащиться на пароходе дней шесть, а то и семь, на поезде же выходило меньше суток, да и то, вышло бы быстрее, если б поезд двигался со скоростью, принятой в восточных штатах. Но обстановка в Миссури не располагала к рекордам скорости: как раз этой осенью генерал Стирлинг Прайс начал вторжение в северную часть штата.

В Миссури не устраивали грандиозных сражений, как в Виргинии или Теннесси, но от того война не была менее кровопролитной. Здесь предпочитали действовать не армиями, а небольшими отрядами. Отряды бушвакеров, руководимые Квантриллом, Андерсоном, Тоддом, выскакивали из засады, делали набеги на города и фермы, убивали солдат и гражданских лиц, а заодно и грабили.

Андерсон даже пароход захватил месяц назад. Шел себе по Миссури пароход тюремного ведомства, груженый кукурузой: обстреляли, капитана убили, пароход сожгли. В газетах потом хвалили заключенных, которые на том пароходе вместо команды были: молодцы, мол, что не примкнули к бушвакерам. Однако если рассудить, так в такое бурное время в тюряге спокойнее будет: кто даст гарантию, что то, что случилось в канзасском Лоуренсе, не повторится еще раз где-нибудь в Миссури?

Прайс поощрял партизанскую войну и разрушение железных дорог, поэтому поезда ходили не торопясь, а на станциях, захваченных конфедератами, старались не останавливаться.

Несколько дней назад отряд Билла Андерсона появился в этих местах: около Рошпорта убили одиннадцать солдат союза и трех негров. Потом вроде Андерсон удалился в сторону Файета, но что ему мешает вернуться?

Вернулся, как оказалось. Позже выяснилось, что в Централии Андерсон объявился с утра, но его ребята вели себя сравнительно мирно, только грабили да убили одного жителя, который пытался защитить девушку от насилия. А ведь могли как Квантрилл в Лоуренсе, вырезать всех мужчин старше двенадцати лет.

В городке обнаружился солидный запас спиртного, так что на первых порах бушвакеры были довольны и благодушны. Из Коламбии прибыл дилижанс, в котором в числе других пассажиров находились конгрессмен и окружной шериф, их тоже пограбили, но доматываться по политическим вопросам не стали, тем более что конгрессмен и шериф назвали выдуманные имена.

Бушвакеры собрались было покинуть Централию, но тут кому-то в голову пришло поинтересоваться расписанием поездов, и сразу выяснилось, что вот-вот подойдет поезд – тот самый, в одном из четырех вагончиков которого ехал Дуглас.

Андерсон дал приказ нескольким подчиненным, переодетым в синюю форму, выйти на перрон встретить поезд. Машинист, видя, что все спокойно, остановил состав, а уж потом к поезду выскочили остальные бушвакеры, и деваться стало некуда.

Дуглас только и успел успокоить себя мыслью, что ничего компрометирующего у него с собой нет, а пассажиров уже попросили покинуть вагоны, и пришлось выходить, а на выходе пассажиров уже делили: женщин, детишек и стариков в одну сторону, солдат в синей форме в другую, немногочисленных гражданских мужчин призывного возраста – в третью. Дуглас среди перепуганных штатских гляделся как бизон среди овец: шесть футов один дюйм роста никуда не скроешь, да и привычки нет – страх окружающим демонстрировать, так что не удивительно, что к нему прицепились первому.

Дуглас безропотно сдал небогатую наличность и нож, дал себя обыскать, чтобы бушвакеры убедились, что при нем больше ничего нет. Револьвер остался в кармане сюртука, а сюртук лежал сейчас в вагоне.

Низкорослый белобрысый юнец, которого дружки, наверное, обзывали Коротышкой, попробовал впечатлить Дугласа размахиванием перед носом кольтом и наигранной истерикой: «Я знаю, ты за янки воевал!», однако Дуглас лицом не дрогнул и повел взглядом по бушвакерам: вдруг кто знакомый найдется, тогда и будем выстраивать линию защиты. А пока держим каменную морду и не показываем страха: первый раз, что ли, проходим по краешку? «Краешек», правда, раньше бывал только среди враждебных индейцев, но, если порассудить, так белые ничем не отличаются. С этими бушвакерами скальпа лишиться запросто можно.

Он увидел туманно знакомое лицо, чуть напряг память и сказал, глядя поверх головы Коротышки, темноволосому парню:

— Я покупал у тебя лошадей года три назад.

Коротышка оборвал истерику и оглянулся:

— Ты его знаешь, Билл?

— Мало ли я кому лошадей продавал три года назад… — начал Билл, явно не узнавая. — Как лошади, кстати, хороши были?

— Дерьмовые лошади, — честно сказал Дуглас. — Но я бы хорошую лошадь все равно в те края не взял.

Вот теперь Билл его узнал:

— А, точно! Я тебе отличных кавалерийских лошадей предлагал, а ты выбрал каких-то ублюдков, помесь койотов с зайцами… норовистых, кусачих и ленивых. Ты сейчас чем занимаешься?

— Да все тем же, — сообщил Дуглас, ничуть не обманывая. — Вот к родным съездил, дела образовались… а сейчас обратно.

— Понятно, — Билл потерял к нему интерес. — Ладно, оставь его в покое, Арчи.

Коротышка спросил:

— Ты его знаешь, Билл?

— Проводник с Орегонской тропы.

Доматываться до парня, который привык к ежедневной опасности среди индейцев, было неинтересно, и Коротышка переключился на остальных, так что Дуглас отошел и сел около стены вокзальчика, перейдя в разряд зрителей.

Прочих же штатских мужчин продолжали пугать, придираясь то к новоанглийскому выговору, то к бумагам, оформленным юнионистскими организациями, то просто к всякой ерунде – лишь бы придраться. Явно и Коротышка, и Билл от вызванного этими доматываниями испуга получали удовольствие, разве что Коротышка добивался своего, искуственно взвинчивая себя, а Билл был спокоен, как аллигатор.

Какого-то немца, совершенно не говорящего по-английски, отогнали к кучке солдат, остальным как-то удалось доказать, что они гражданские и к юнионистам никакого отношения не имеют.

Куш был взят немалый: и у пассажиров нашлись ценности, и в почтовом вагоне деньги обнаружились.

С женщинами бушвакеры обходились по здешним меркам грубо и бесцеремонно, но, если внимательно посмотреть, — очень бережно. Убийство женщины на Западе воспринималось с огромным возмущением, поэтому пассажирок просто отогнали в сторону, чтобы в случае чего и случайно не зацепить. Оно кому-нибудь надо? Еще двух месяцев не прошло, как Андерсон нечаянно ранил женщину, когда отстреливался от юнионистов, — так этим поступком возмущались не только его противники, но даже и соратники.

Взятые в плен солдаты с поезда – в основном отпускники, ходившие на Атланту с Шерманом, — стояли неподалеку, переминались с ноги на ногу и переглядывались. Их обещали обменять на пленных бушвакеров, и кое-кто в это даже верил, хотя то, что их заставили раздеться – было уже плохим предзнаменованием. Однако Коротышка только-только разогрелся, запугивание штатских – это была только разминочка, а вот теперь начиналось самое для него вкусное.

Позже, вспоминая Централию, Дуглас прикидывал, можно ли было что нибудь изменить, можно ли было дать отпор? Ответ был безжалостен: нет, разве что о засаде на станции знали бы заранее. Ехавшие в отпуск солдаты были безоружны, а даже если бы и было оружие – что такое дощатая стенка вагона против пули? Разве что жертв было больше, потому что вряд ли кто из бушвакеров стал бы разбирать, кто там в вагоне: солдаты или женщины, если б из вагонов открыли огонь. Только и оставалось, что поднять руки и выйти на перрон.

Насчет обмена пленных Билл Андерсон обманул: в живых оставил только одного, сержанта – хоть и не офицер, а все равно какое-никакое начальство, при обмене побольше выторговать можно будет. Остальных – не с руки с собой тащить, куда еще двадцать два человека пленных? Так что пленных убивали там, на привокзальной площади.

Потом, когда кровавые развлечения закончились, Андерсон решил, что слишком уж в городке засиделся, но перед отбытием велел поджечь разграбленный поезд. Пассажиры дернулись было за своим разбросанным по вагонам барахлом, которым бушвакеры не соблазнились, но Андерсон запретил, велел направить горящий поезд на другой, товарный, постоял, любуясь столкновением, и только потом ускакал.

Полчаса спустя в город прибыл отряд волонтеров под командованием майора Джонсона.

— Где ж вы раньше были! — сплюнул пожелтевший от бессильной злости шериф. — Они весь город вырезать успели бы…

Джонсон посмотрел на изувеченные трупы, побелел и спросил только:

— Сколько их было?

— Человек двести, — сказал шериф.

— От силы полсотни, — поправил Дуглас. — Может, даже меньше.

Они с шерифом переглянулись, шериф кивнул, соглашаясь.

— В городе – полсотни, — поправился шериф. — Но сколько их там всего… говорят, человек двести.

— И ушли они?..

— Туда, — показал шериф.

Дуглас посмотрел вслед поскакавшему в погоню отряду и снова занялся делом: кто-то должен был собрать в кровавой грязи хоть что-нибудь, что позволило бы установить имена погибших, а в этом мелком городишке он, пожалуй, был единственным, кто уже видал раньше покойников без скальпов, глаз и ушей. Так что распоряжения насчет похорон ему пришлось брать на себя.

Джонсон, правда, оставил в городке одного из своих капитанов и человек тридцать солдат, но этим, пожалуй, следовало бы подумать сперва об организации обороны на случай, если бушвакеры вернутся.

В тот момент он еще не знал, что закончился только первый акт драмы, которая вошла в историю как «Резня в Централии»…

* * *

Второй акт драмы Автор, пожалуй, описывать не будет, все равно Дуглас не был ему свидетелем.

Люди Джонсона были зелеными новичками, да еще вооруженными винтовками устаревшего образца, фактически, посаженной на коней необстрелянной пехотой.

Андерсон заманил Джонсона в засаду и положил весь его отряд. Как утверждал прославившийся впоследствии бандит Фрэнк Джеймс, Джонсона застрелил его младший брат Джесси. Было в ту пору Джесси Джеймсу семнадцать годков. Впрочем, Автор не очень-то верит. Мало ли чего о людях рассказывают.

4

…Полковник Магнус сказал:

— В общем, Маклауд, вам все надоело, вы хотите все бросить, уехать в деревню и выращивать турнепс?

Дуглас оторвал взгляд от домиков уплывающей в даль за окном вагона Централии, и спросил с недоумением:

— Какой еще турнепс? Я уже давно забыл, как турнепс выглядит. Он растет на деревьях или его надо выпасать в прерии?

— То есть, сельское хозяйство – это не ваша стезя. Вы у нас литератор. Какого же черта вы планируете поселиться в Форт-Смите, а не в Филадельфии, как это полагалось бы приличному литератору?

— Значит, я литератор неприличный, — ответил Дуглас. — Но вообще да, мне все надоело, я хочу все бросить, уехать в Форт-Смит и жить простой жизнью… может быть, я даже буду выпускать газету, — мечтательно добавил он, хотя ничего такого «газетного» не планировал.

— И почему? Может быть, вы чувствуете, что вас недооценили… не хватает наград и славы?

— Да нет, — ответил Дуглас. — Наград мне хватает, а без славы я обойдусь. Просто я не вижу в моей деятельности под вашим руководством никакого смысла.

— Я бы не сказал, что в вашей деятельности нет смысла… — начал полковник Магнус, но Дуглас его прервал:

— Я не сказал, что смысла нет для вас. Думаю, для вас смысл есть. А для меня лично – никакого. Война кончилась, шпионов больше нет.

— Коррупция осталась, — вставил полковник Магнус.

— И что? И вы, и я прекрасно понимаем, что наше богоугодное заведение борется только с той коррупцией, которая касается ваших политических противников. А про ваших союзников мы будем скромно помалкивать, даже если они наворуют втрое больше. Ну а мне политические игры надоели. Обращайтесь в агентство Пинкертона, они вам все что угодно расследуют. А я хочу вернуть своему взгляду юношескую невинность, когда я мог смотреть на какого-нибудь генерала и не прикидывать в уме, сколько он сэкономил на солдатских ботинках. Черт, да у меня это само собой получается, мне уже даже документов и свидетельских показаний не надо, я просто вижу, что можно урвать, как и кому! Может быть, где-нибудь в Вермонте это пройдет, а в Канзасе, Миссури и Арканзасе мне хоть по сторонам не смотри. Это мне надо эмблему носить с открытым глазом, а не «пинкам». И девиз: «Вижу насквозь!» Надоело!

— А коррупция среди индейских агентов? Вы, помнится, с нее начинали, Маклауд.

— На фоне того, что я в войну и после войны насмотрелся – это такие мелочи… Да и что мне те индейские агенты? И что мне те индейцы?

— Даже как-то неожиданно это слышать от вас, Маклауд, — усмехнулся полковник Магнус.

— Ну… у меня раньше были иллюзии. Живут же как-то уже тысячу лет валлийцы – все, что осталось от досаксонской Британии. Может, и индейцы так смогут, если малость цивилизуются. А теперь посмотрел… нет уж, пусть спасаются поодиночке, все равно жить так, как жили раньше, не получится. Вон чероки – уж на что цивилизованная нация, а между собой договориться не могут, что уж говорить про какую-нибудь коалицию с другими племенами. Да и наметься в самом деле какая-нибудь коалиция… вы ж первый сделаете все, чтобы ее разрушить. Правительству Соединенных Штатов не нужна индейская коалиция, пусть даже самая что ни на есть мирная и дружелюбная. Так что меня оставьте в покое, я хочу стать частным лицом. Может быть, даже женюсь. У Бивера много кузин, есть из кого выбрать, — закончил Дуглас.

— И вы даже уверны в том, что сумеете тихо-мирно сидеть на одном месте и нянчить деток?

— Ну почему – на одном? — удивился Дуглас. — Станет скучно – поеду куда-нибудь. В Африку или Россию… да хотя бы и в Квебек!

— Квебек, штат Луизиана?

— Туда тоже можно, — отмахнулся Дуглас. — Просто на мир смотреть, а не вычислять, кто в этом округе самый главный ублюдок.

— И начать новую жизнь вы решили с того, что воткнули в мою ванну отродясь не мытого арканзасца? — проворчал полковник Магнус.

— Отродясь не мытого арканзасца я в вашу ванну попросту бы не загнал, он бы сопротивлялся. Это русский, он изобретатель. Я решил его познакомить кое с кем из моих друзей в Канзас-сити, думаю, это будет им полезно. Ну а вы со своей ванной могли бы оставаться в Вашингтоне, а не вылавливать меня на краю обитаемого мира.

— Стал бы я срываться с места ради одного-единственного Маклауда… — проворчал полковник Магнус. — Не льстите себе, у меня и помимо вас есть дела за Миссисипи, а вы просто кстати подвернулись. Ладно, живите себе мирно, посмотрю, на сколько вас хватит. Вы же любитель скакать по Великим равнинам в боевой раскраске, знаю я вас.

— Сколько можно скакать, мне уж не семнадцать лет, — ухмыльнулся Дуглас и поспешил занять освободившуюся ванную.

Когда он вышел, Дэн и Магнус сидели на ковре, застилающем пол салона, и сосредоточенно играли в конструктор. Дэн то и дело делал пометки в блокноте, каких деталей не хватает. Мос устроился на откидном сиденье около двери и, покуривая сигару, смотрел на играющих с отеческим умилением. Дуглас тоже собрался было поумиляться под сигару, но тут как раз поезд остановился на станции, и можно было навести справки у железнодорожников, как там сейчас дело обстоит с дорогой на Канзас-Сити. Вроде ж собирались строить ветку, идущую к городу с севера, так может построили уже?

Нет, не построили еще, как выяснилось, но работы ведутся, и местные уже пользуются тем, что успели построить: можно доехать рабочим поездом примерно половину расстояния между станцией Кэмерон и Канзас-Сити. А там до Либерти легко транспорт можно найти, а уж от Либерти – дилижансом.

Этот вариант Дугласа вполне устраивал, и он, полюбовавшись вечерок на начальника, теперь уже бывшего, который увлеченно катал по ковру собственноручно собранные паровозики и пожарные машинки, все же вовремя успел высадить Дэна и его игрушки на станции Кэмерон (остановка по требованию).

Стояла практически непроглядная ночь. Если на перроне и был кто-то из железнодорожников, встречающий поезд, то он успел исчезнуть раньше, чем Дуглас его заметил. Дуглас и Дэн были единственными пассажирами, кому захотелось здесь сойти. Дощатая будочка, которая изображала из себя билетную кассу, даже не была закрыта на замок и стояла с распахнутой дверью.

— У меня подозрение, что гостиницы в этой дыре нет, — проговорил Дэн, нагружая себя коробками.

— Даже если нет гостиницы, обязательно найдется салун, — оптимистично заявил Дуглас, подхватывая остатки багажа. — И что-то говорит мне, что это вот тот огонек.

— Душа зовет, — проворчал Дэн, двигаясь в указанном направлении.

Душа Дугласа не подвела: там действительно оказался салун. Гостиница в Кэмероне тоже была, но бармен двигать туда не советовал: все комнаты заняты до отказа, и тем, кто прибывает позже всех, остаются только стулья в обеденном зале.

— А на стульях вы и здесь можете до утра перекантоваться, и я даже вам кофе на рассвете сделаю, — меланхолично объяснил бармен. — А если вам жилье в городе надо, то я парочку адресов могу дать, но сейчас уже все равно не пустят.

— Нас не обманули, когда сказали, что отсюда можно подъехать ближе к Либерти? — уточнил Дуглас.

— Утром поезд с рельсами в ту сторону пойдет. А вы в Либерти, значит, а не на строительство дороги? — бармен глянул на тубус, венчающий горку коробок.

— Мы вообще-то в Канзас-сити, но в Либерти у нас тоже дела, — заявил Дуглас.

— Коммивояжеры?

— Нет, — ответил Дуглас. — Он – телеграфист, а я – из комиссии по индейским делам.

— А, — понял бармен. — Будете индейцев с их ферм выселять? Лучше б дикими индейцами занялись, в западном Канзасе.

— Там уже другие специалисты выселяют, — сказал Дуглас. — Военные.

Они немного поболтали с барменом о проблеме индейцев в Канзасе и сошлись на мнении, что во всем виноваты железные дороги. Чем конкретно железные дороги были виноваты в индейских делах, Дэн так и не понял, потому что заснул, уронив голову на столешницу.

5

Меня толкнула в плечо чья-то рука, и голос Дугласа произнес над головой:

— Просыпайся…

Я начал вяло выплывать из сна, и чья-то добрая душа придвинула почти к самой моей щеке кружку:

— Просыпайся, арканзасец.

Я поднял голову и посмотрел в кружку. К натуральному кофе жидкость имела приблизительно такое же отношение, как и к натуральным логарифмам, но была горячей и обильно сдобрена сгущенкой.

Едва я продрал глаза, ко мне подсел какой-то тип и, называя меня Джонни, стал рассказывать мне, что нормальному южному парню в этой дыре делать нечего, здесь все равно ничего не заработаешь, а вот он знает одно очень хорошее место…

— Чего это он? — спросил я бармена.

— Вербовщик. Переманивает рабочих в Небраску, там тоже железную дорогу строят, — проинформировал бармен, разливая по кружкам бурую жидкость из большого помятого жизнью чайника.

Кроме нас, в салуне уже были полдюжины человек, и с каждой минутой посетителей прибавлялось.

— А, — проговорил я, прихлебывая из кружки. — Не интересует, — сказал я вербовщику. — Я на «Вестерн Континентал» работаю.

Хоть это и не было на данный момент правдой, это показалось мне хорошим аргументом. Однако тут же на меня среагировал другой мужчина:

— Если вы приехали строить линию Кеокук – Канзас-сити, то, значит, поступаете под мое начало.

— Не поступаю, — мирно сказал я телеграфисту. — Я здесь проездом, а работаю в Форт-Смите.

— Говорят, будут проложены линии на Индейской территории?

— Почему – будут? — пожал плечами я. — Мы еще в прошлом году связали Форт-Смит с Техасом вдоль почтовой дороги, а в этом уже появилась линия на Форт-Гибсон.

— Так вы не из арканзасского отделения? — удивился телеграфист. — Бейнс, техник, — он протянул мне руку.

— Миллер, техник, — пожал его ладонь я. — Пока базируемся в Форт-Смите, а там будем смотреть, как железные дороги пролягут.

Бейнс подсел поближе:

— Говорят, у вас там запланировали какую-то линию от Техаса до западного Канзаса… — полюбопытствовал он. — Чуть ли не до Форт-Хейса.

Я удивился:

— Ну вообще-то пока не проектировали, а просто так, оценили на глазок, какие там условия. А во-вторых, что еще за Форт-Хейс?

Из коридора появился Дуглас, вытирающий руки полотенцем.

— Вы с Фоксом разве до Хейса ходили, а не до Флетчера? — спросил я его.

— Хейс – это и есть Флетчер, недавно переименовали, — ответил Дуглас, передавая мне полотенце. — Можешь сходить умыться, а то вот-вот поезд подадут.

— О, и вы из «Вестерн Континентал»? — приятно удивился Бейнс и представился.

— Маклауд, — встряхнул его руку Дуглас, и кивнул мне: – Ты иди, иди…

Когда я вернулся, он вдохновенно врал благодарным слушателям о полной опасности работе телеграфистов на Индейской территории. Бейнс слушал его с широко распахнутыми глазами: похоже, ему в Миссури романтики не хватало. Впрочем, скоро нам пришлось прерваться, подошел паровоз с одним пассажирским вагоном, несколькими товарными и открытыми платформами. Мы загрузились в поезд. Оказалось, что люди более-менее начальствующие квартируют в Кэмероне, а этот поезд заодно с доставкой строительных и прочих грузов выполняет роль трамвая. Кэмерон с его тремя десятками домишек был единственным сравнительно крупным населенным пунктом на всем пути до города Либерти. Приблизительно где-то на половине этого пути, рассказал нам Бейнс, крупный землевладелец Латроп подарил кусок земли под застройку, но когда в этом поселке построят гостиницу, железная дорога уже доберется до Либерти. Так что выбор был пока небольшой: или трать время на дорогу до Кэмерона, или живи в палатке.

Палаточный городок мы увидели, когда поезд миновал стоящую в чистом поле будочку с гордой надписью «город Латроп» углем по свежим доскам. Вокруг будочки на километр или два не было ни единого строения, и только потом показались палатки. Жизнь здесь еще только начиналась, рабочий народ бродил около костров, повара проворно раскидывали по мискам кукурузную кашу, в подставленные кружки разливали кофе. Бейнс еще из вагона высмотрел какой-то фургон, показал его нам и велел не упускать из вида: можно договориться, чтобы нас отвезли в Либерти, фургон оттуда. И мы, едва поезд остановился, в темпе рванули туда… вернее, рванул Дуглас с нашими саквояжами и тубусом, а я, нагруженный коробками, сперва потерялся, не угнавшись за ним, но потом благополучно сам и нашелся, потому что пёр в прежнем направлении.

Не прошло и получаса, как мы уже двигались в сторону города Либерти, к тому же успев прикупить в палаточном лагере кусок копченой оленины и краюху хлеба, так что без завтрака не остались.

Лошадки живенько тащили опустевший фургон домой, и часа три спустя впереди показались дома Либерти.

— Вон тюрьма, — показал Дуглас на небольшое строение, сложенное из камня. На мой взгляд выглядела тюрьма совсем несолидно, хотя, впрочем, в иных западных городишках я видел в качестве тюрем и вовсе сарайчики. Наверное, городу, в котором и полутора тысяч жителей нет, грандиозной тюрьмы и не нужно.

— И что, — спросил я. — Там у тебя сидит кто-нибудь знакомый?

— Да нет, — ответил Дуглас, — но ты же интересуешься местными достопримечательностями. Так вот это – святое место для мормонов. Джозеф Смит со товарищи просидел здесь четыре месяца. Правда, вряд ли кто из жителей Либерти позволит тут мормонам молиться. Тут, знаешь ли, целая война случилась в тридцать восьмом году: мормоны заявили, что около Индепенденса – это там, за Миссури, милях в десяти отсюда к югу, — находился Эдем…

— Эдем? — ошарашенно спросил я. — Райский сад?

— Ну да, он самый, — подтвердил Дуглас. — А после изгнания из рая Адам с Евой жили тоже недалеко, около Гранд-ривер. В общем, в райские места обильно ринулись мормоны, а старым поселенцам это очень не понравилось. Ну и началось: нападают, грабят и немножко убивают. И те, и другие. Кончилось тем, что мормонов выгнали в Иллинойс, а Смита посадили. Ты, кстати, не смотри, что тюрьма небольшая. Там два этажа и стены в четыре фута полщиной.

— В Иллинойс? — переспросил я. — Не в Юту? — я оглянулся на тюрьму, пытаясь понять, что там внутри за комнатушки, если стены по четыре фута? Ну, еще один этаж – это подвал, а если мысленно сузить с одной стороны на четыре фута и с другой… а в принципе, не так уж и мало, примерно шестнадцать квадратных метров. Может быть, даже семнадцать.

— Да что ты, в Юту мормоны переселились много позже, после смерти Смита, в сорок седьмом году.

Возница высадил нас около почтовой конторы, и мы оставили наши вещи у почтмейстера, заодно узнав, когда ожидается дилижанс до Канзас-сити. Оказалось, еще нескоро, мы вполне имели время сходить по делам Дугласа. Дуглас только достал из своего саквояжа увязанный в серую оберточную бумагу сверток и сказал, что это подарок.

Мы вышли с улицы на площадь, где стояло довольно уродливое здание местного суда, обошли его, пересекая площадь если не по диагонали, но все-таки заметно наискосок.

На углу улиц Фрэнклин и Уотер стоял двухэтажный домик, у двери которого висела вывеска «Law Office» с фамилиями владельцев конторы.

— Почему Water? — задумался я. — Центр же города, надо улицу как-нибудь помпезно назвать, а тут всего лишь Водная улица, хотя ни реки, ни ручья…

— Потому что «Father of Water», — объяснил Дуглас. — Отец Вод, Миссисипи. А если без затей Миссисипи-стрит обозвать, непатриотично получится – вроде как в честь штата.

— А в честь Канзаса можно? — удивился я. — Патриотично?

— Канзас – это практически свое, — ответил Дуглас, открывая дверь в контору. — Что-то вроде заднего двора.

Хотя на вывеске значилось всего две фамилии, в конторе было четверо: двое молодых мужчин грели подошвы ботинок у железной печки и, похоже, обсуждали новости, потому что вокруг них были раскиданы газеты, еще один сидел за столом и писал что-то в толстенной тетради, а мальчишка лет четырнадцати стоял на стремянке и перекладывал какие-то папки, небрежно сваленные на шкафу.

Дуглас поздоровался и быстренько нас представил, совершенно невоспитанно тыкая в каждого названного пальцем:

— Бригс, Хендерсон, Барнетт, Миллер, — палец слегка притормозился, когда уткнулся в мальчишку, — …и Джим Хендерсон, — вспомнил Дуглас. — В этом доме дадут чашку горячего кофе двум замерзшим путешественникам?

— Даже две чашки, — отозвался Хендерсон, вставая и освобождая место у печки. — Джим, живо!

Но раньше, чем мальчишка подал нам кофе, и даже раньше, чем мы сбросили верхнюю одежду, нам налили виски. Бригс оторвался от писанины, перетащил стул поближе к печке, и какое-то время мы воздавали должное виски и кофе, обмениваясь новостями.

Я скромно помалкивал, когда Дуглас вдруг сказал Барнетту:

— Собственно, мы заехали в Либерти, чтобы привлечь тебя к работе.

— Меня? К работе? — приподнял брови Барнетт. — За кого ты меня принимаешь?

— За того человека, который нужен Миллеру.

Если б я в этот момент делал глоток, я бы наверняка поперхнулся. Мне нужен Барнетт? Зачем? Да вообще вообще первый раз слышу!

— Миллер – изобретатель, и ему нужен юрист, — объяснил Дуглас.

— У меня нет денег на юриста, — сказал я.

— Поэтому нам нужен Барнетт, — улыбнулся мне Дуглас. — Барнетт – человек зажиточный и может подождать, когда от твоих разработок пойдут реальные деньги. А может, и подскажет что-нибудь толковое.

— Поработать бесплатно? — ухмыльнулся Барнетт. — Это как раз то, что может меня соблазнить. А что, интересное изобретение?

— И не одно, — заявил Дуглас.

— Да ну, — отмахнулся я. — Игрушки всякие.

— Оружие, что ли? — спросил Бригс.

— В этом мире и так полно оружия, — ответил я.

— Вы пацифист? По вашему виду не скажешь, — Бригс кивнул на мой пояс, где висела кобура с кольтом.

— У нас на Индейских территориях пацифисты своеобразные, — заметил Дуглас. — Вот я, например.

— Да уж, пацифист… Билли Берд говорил, ты ему вроде какую-то палицу обещал привезти, — вспомнил Барнетт.

— Так привез, — Дуглас кивнул на стол, где лежал пакет с подарком. Я слегка удивился: сверток выглядел не очень внушительно. Хотя, может быть, там всего лишь небольшая дубинка.

— Зачем Билли палица? — пробормотал Хендерсон. — Он теперь женатый человек, зачем ему всякие глупости?

— О, так он женился? — живо спросил Дуглас. — Не на Саре ли Мортон?

— На ком же еще? — ответил Хендерсон, а его младший братец с горящим взором осторожно потрогал сверток с палицей. Дуглас, понимающе ухмыльнувшись, развязал пакет. Присутствующие почтительно помолчали.

— «Нашел он свежую ослиную челюсть и, протянув руку свою, взял ее, и убил ею тысячу человек. И сказал Самсон: челюстью ослиною толпу, две толпы, челюстью ослиною убил я тысячу человек. Сказав это, бросил челюсть из руки своей и назвал то место: Рамаф-Лехи», — процитировал Бригс.

— Не ослиная, — мягко поправил Дуглас. — Лошадиная.

Кусок лошадиной челюсти неизвестный индеец слегка приспособил для удобства использования: та часть, которая служила рукояткой, была обмотана кожаной тесемкой. И еще узоры какие-то на палице были, скорее всего, просто для красоты. Эстет, однако, был предыдущий владелец.

— Зачем вы притащили сюда эту мерзость? — брезгливо скривился Хендерсон. — Право слово, Маклауд, вы самый натуральный индеец!

— Да просто кость! — возразил Барнет. — Собаки точно такие же от лавки мясника растаскивают.

— Ага, — с сарказмом согласился Хендерсон. — Прямо с человечьими скальпами! Сара Мортон будет прямо в восторге, когда Билли положит на ее сервант рядом с сувенирами из Святой земли эту штуковину!

Челюсть украшало что-то вроде темляка с пучком волос вместо кисти. Не сказал бы Хендерсон о скальпе, я бы и внимания не обратил: ну подумаешь, волосы! Между прочим, в XIX веке вполне в обычае было делать из волос цепочки или броши. Понятное дело, на это не скальпы пускали, а локоны любимых людей, но так посмотреть – особой разницы и нету. Это уже в двадцатом веке такими украшениями стали брезговать.

— Уносите, — буркнул Хендерсон, — мне противно на это смотреть.

— Да ладно, — мирно согласился Дуглас. — Я вот прямо сейчас отнесу палицу Билли, а потом мы с Миллером пойдем обедать, а то до дилижанса не успеем.

Он как-то привычно взял челюсть в ладонь, так что мне сразу почудилось, будто такое оружие ему не в новинку, и, не надев пальто, вышел на улицу. Билли Берд работал в банке на этом же перекрестке, и я в боковое окно, выходящее на Фрэнклин-стрит, увидел, как Дуглас пересек проезжую часть и поднялся на крыльцо.

Мне было не очень уютно оставаться среди практически незнакомых людей и я, отвечая на вопросы Барнетта, который пытался поддерживать разговор, посматривал в окно, скоро ли появится Дуглас. Но Дуглас, похоже, заболтался, а на улицу вдруг въехал десяток всадников, и остановился как раз перед банком. Это напомнило мне сцену из вестерна: банда собирается грабить банк, я так и сказал юристам:

— Ваших соседей, кажется, собрались грабить.

— Бросьте, — улыбнулся Хендерсон. — Кто же будет грабить банк среди бела дня?

— А меня разок в Техасе в таком заподозрили… — собрался было рассказать я, но Барнетт, привставший, чтобы выглянуть в окно, прервал меня:

— Это люди Андерсона, — он тяжело плюхнулся обратно на стул и добавил: – И, кажется, они действительно собрались грабить банк. На место! — крикнул он Джиму Хендерсону. — Из окон не выглядывать!

Мальчишка, дернувшися было к окну, отошел к стене.

— Вон в тот угол встань, — показал Барнетт. Джим переместился в непростреливаемый угол.

— Контора шерифа далеко? — спросил я.

— Да здесь же за зданием суда, как раз на Уотер-стрит, — ответил Хендерсон. — А толку?

Бригс достал из шкафа охотничье ружье, а из ящика стола – револьвер.

— Небогато, — заметил Барнетт, дотянувшись до своего пальто на вешалке и достав оттуда деринджер. Я взял из кармана пальто Дугласа его револьвер.

— Война же кончилась, — хмыкнул Хендерсон.

— Я сбегаю за шерифом, — вызвался Джим.

— Стой, — окликнул его Барнетт.

— Они не будут стрелять сейчас, чтобы не привлечь лишнее внимание, — сказал Хендерсон. — Надевай пальто, Джим.

Дверь офиса юристов, напоминаю, выходила на Уотер-стрит

Я тоже надел куртку и сунул револьвер Дугласа в карман:

— Я отвлеку, если что.

— Что вы задумали, Миллер? — спросил Барнетт. — Их двенадцать человек.

— Десять, — поправил я. — Двое вошли в банк.

Хендерсон взял со стола большой конверт и сунул в руки брату:

— Вроде как с письмом бежишь. Главное, не оглядывайся, — он открыл дверь и громко сказал: – Отнесешь миссис Морган и живо обратно!

Двое всадников, которые на перекрестке просматривали обстановку на Уотер-стрит, наверняка его слова услыхали. Джим сперва быстрым шагом, а потом бегом припустился по улице, но тут же вышел я.

— Так я зайду к вам на той неделе, сэр, — сказал я Хендерсону и попер прямиком на Фрэнклин-стрит, утешая себя мыслью, что на улице бандиты пока стрелять не будут. До крыльца банка оставалась пара метров, когда меня остановил окрик:

— Эй, Джонни, куда тебя несет?

Я остановился и повернулся, нащупывая в кармане револьвер Дугласа.

Парни, которые сидели на лошадях, в основном были очень молодыми. В веке двадцать первом половину из них обозвали бы тинейджерами. Только вот в девятнадцатом веке эти самые тинейджеры уже успели повоевать.

— Ну, в чем дело? — спросил я.

— Шел бы ты отсюда, Джонни, — улыбнулся мне белобрысый юнец, на вид вряд ли намного старше нашего Фокса.

— И кто мне это говорит? — ответил я. Мысль, что на улице бандиты стрелять не будут, как-то слабо успокаивала, и весь мой расчет был на то, что, услышав мой южный говор и «агрессивные» русские интонации, бандиты примут меня за своего поля ягоду. — Я что, уже не имею права занести в банк свою кровную десятку?

— Ну занеси, — со смешком разрешил белобрысый.

Я двинулся к двери банка, ожидая выстрел в спину. «Ну я дурааак!..»

— Я с тобой, а то не донесешь, — один из парней спешился и пошел следом за мной. Я остановился перед дверью, открыл и пригласил:

— Проходите, сэр, а то на улице нынче прохладно.

— Ничего, я не мерзну, — усмехнулся тот. — Давай проходи, — сменил он тон на повелительный.

Я зашел. Справа от меня, прижавшись к стене так, чтобы не было видно с улицы, замер молодой человек с занесенной для удара лошадиной костью. Дверь за моей спиной захлопнулась. Я оглянулся и увидел, как Дуглас осторожно опускает на пол зашедшего за мной парня.

— Ну и какого черта ты сюда заявился? — приветливо спросил Дуглас, вытирая кровь с ножа о шинель покойника.

— Твой револьвер принес, — я протянул ему оружие.

— Да я уже разжился, пока ты там прохлаждался, — он проворно обыскал бандита, собирая оружие.

— Джим побежал за шерифом, — сообщил я.

— Это хорошо, — Дуглас оттащил покойника подальше, вглубь комнаты, где уже лежало два тела. — Вы не знакомы? Билли Берд, — он кивнул на клерка, вооруженного палицей, — мистер Берд, — из бронированной кладовой выглянул немолодой банкир и покивал мне, — а это Миллер из Форт-Смита.

Я тоже покивал.

— А что, в банке оружия нет? — спросил я.

— Есть, — ответил Дуглас. — Но мы решили пока не стрелять. Лучше уж так, потихоньку.

— Лучше, — согласился я, бросив взгляд на перерезанное горло одного бандита и разбитый череп второго.

— Нам здесь выгодно время тянуть, — сказал Дуглас. — Потому что иначе нам… — он провел обухом ножа по собственному горлу, и продолжать не стал.

Я огляделся. Просторная комната имела два окна и дверь с фасадной стороны, и еще по одному окну в боковых – то есть простреливаться будет из окон преотлично.

Окна закрыты ставнями-жалюзи, но это не преграда, когда стрельба начнется. Кладовая расположена неудачно: из окон простреливается, закрыться в ней нельзя, запоры на двери только снаружи, так что всерьез говорить о ней как об укрытии невозможно. Очень хорошо, что пока бандиты не догадываются о том, что их дружки уже мертвы. Подольше бы…

Я поглядел через щель в жалюзи на улицу. Бандиты уже проявляли явное нетерпение.

— Сейчас начнется, — проговорил Дуглас, стоя за моей спиной.

Бледный Билли Берд сменил палицу на револьвер. Я, наверное, выглядел не румянее его. Дуглас сунул мне в карман куртки один из трофейных кольтов. Может быть, я даже успею из него пострелять, подумалось мне.

— Не шериф ли? — прислушался Дуглас.

Я ничего не слышал, но люди на улице обеспокоились.

Раздался крик:

— Фрэнк, Коул, что вы там возитесь?

Один из юнцов спешился, Дуглас приготовился, но юнец в банк не вошел, остановился на крыльце и позвал:

— Фрэнк, отзовись.

— Вперед! — громким шепотом сказал Дуглас.

Он приоткрыл дверь, выстрелил, захлопнул дверь и заложил засов. В это время я смел жалюзи с окна, выходившего на Фрэнклин-стрит, и начал стрелять по бандитам. Оба Берда стреляли во второе окно.

Жить нам оставалось считанные минуты, но тут по Уотер-стрит примчалась подмога: шериф успел вовремя, и остатки банды, бросив тех, кто свалился с коней, умчались на восток по Фрэнклин-стрит. Команда шерифа поскакала за ними.

Я оглянулся: Берды были живы, только Билли прострелили правую руку, и он стоял, глупо улыбаясь и придерживая намокающий кровью рукав. Берд-старший, похоже, уже начинал прикидывать, как приспособить вместо повязки сатиновые нарукавники.

Оба боковых окна были целы: бандиты не успели, и слава богу.

Дуглас уже распахнул дверь и выскочил на улицу. Я, оглянувшись на Бердов, которым моя помощь вроде была не нужна, тоже вышел.

Прямо перед крыльцом захлебывался кровавыми пузырями тот белобрысый юнец, который со мной говорил. Другой, примерно его ровесник, лежал напротив моего окна с дырочкой во лбу, хотя я вообще-то целил в корпус. Вот такой из меня стрелок, да.

Парень лет двадцати пяти, лежавший поодаль, демонстративно поднял руки, потому что с простреленной ногой ему уже некуда было деться, а мальчишка лет от силы шестнадцати испуганно отползал подальше от Дугласа. Ран на тинейджере вроде не наблюдалось, но встать на ноги он почему-то не мог.

Дуглас обыскал на предмет оружия старшего, а я выловил и обыскал мальчишку.

В стороне билась, пытаясь встать, лошадь, и никак это у нее не получалось, но нам пока было не до нее.

У угла своей конторы стоял с револьвером в опущенной руке Хендерсон, из-за его спины выглядывал Барнетт.

— Берды живы?

— Живы, но Билли ранен, — ответил я. — А вы как? — я оглянулся на разбитое окно конторы юристов, которое выходило на Фрэнклин-стрит.

— В порядке, — ответил Барнетт, и двинулся вперед, тяжело опираясь о палку. — Это кто-то из вас нам окно разбил. А Хендерсон стрелял из-за угла, чтобы они на площадь не двинулись.

— Это хорошо, — одобрил я. Благодаря Хендерсону, возможно, у нас и сохранилось одно из боковых окон. — А вы не ранены?

— Да нет, это еще с войны, — ответил Барнетт. — А сами-то вы как? У вас куртка сзади в крови.

Я с интересом подвигал лопатками. Вроде как болезненных явлений не наблюдалось, да и когда меня могли ранить в спину?

— Это я забрызгал, когда тому парню горло резал, — сообщил Дуглас, подходя к нам. — Вот не получается у меня аккуратно горла резать.

— Практиковаться чаще надо, — сболтнул я чисто на нервах.

— Ну, мистер Миллер, — с укором протянул Хендерсон. — И вы туда же… — он проверил, остались ли в барабане патроны, и пошел к раненной лошади. Грохнул выстрел.

…В общем, ни в какой Канзас-сити мы в этот день не уехали. Сначала на площади появились члены городской милиции, подтянулся еще какой-то народ, и начали разбираться, что у нас тут происходит. Объяснения давали в основном Барнетт и немного мистер Берд, а мы скромно помалкивали. Раненые поступили сперва в распоряжение доктора Мортона, а потом налетчиков отправили за решетку в офис шерифа, а Билли – домой, под присмотр жены. Надо сказать, сильнее всех пострадал тинейджер: его сбила наземь вставшая на дыбы раненная лошадь, и, кажется, по нему еще кто-то проехал. Если уж точнее, то самая серьезная рана была у белобрысого, которого застрелил Дуглас, но тот умер еще раньше, чем прибыл доктор. Никто, впрочем, не опечалился. Дуглас даже сказал умирающему:

— Это тебе не скальпы резать с живых людей!.. — однако вряд ли белобрысый это расслышал.

Убитых опознавали Барнетт, двое незнакомых мне мужчин и Дуглас. Правда, Дуглас ограничился тем, что ткнул пальцем в белобрысого, и назвал:

— Арчи, — а потом показал на другого покойника: – Этого тоже в Централии видал.

Однако особых затруднений опознание покойников и без него не вызвало: один из парней, которых убил в банке Дуглас, и застреленный мною юнец, были братья, здешние, да еще из приличной семьи: их покойный отец был проповедником и одним из основателей местного колледжа, отчим тоже добропорядочный фермер, живущий неподалеку, остальные были из ближайших округов. В общем, хорошие мальчики, и чего их понесло банк грабить? На самом деле все понимали: эти парни воевали несколько лет, воевали на проигравшей стороне, накопили обиды на победителей, а теперь многим даже и вернуться некуда: дома разорены, семьи выселены из родных мест. Гражданская война, чтоб ее.

* * *

Округа центральной части штата, расположенные вдоль реки Миссури, в том числе и округ Клэй, где находился город Либерти, порой называли «маленький Дикси». Здесь селились в основном переселенцы из южных штатов, и уклад жизни сформировался точно такой же: выращивали на обширных полях коноплю, табак, и, если позволял климат, хлопок. И разумеется, без рабовладения жизни они не мыслили. Миссури вообще-то так и считался рабовладельческим штатом, но если в целом по штату рабов было около десяти процентов населения, то в округах «маленького Дикси» рабом был каждый четвертый. Такое же положение местные жители не прочь были распространить и в ближний Канзас. Война в Канзасе началась больше десяти лет назад, и западные миссурийцы принимали в ней самое живейшее участие. Западно-миссурийская и канзасская молодежь вообще слабо представляла, что такое мирная жизнь: канзасская гражданская война плавно перетекла в войну общегосударственную, и отряды бушвакеров и джейхоукеров просто продолжили прежнюю деятельность.

С отделением южных штатов возник только один нюанс: даже среди рабовладельцев в Миссури было много людей, которые отделения вовсе не желали. Вы еще помните конгрессмена, ограбленного в Централии? Джеймсу Роллингсу очень повезло, что среди ребят Андерсона не нашлось его знакомых: несмотря на то, что конгрессмен был рабовладельцем, он стоял не просто за Союз, но и выступал за применение военной силы против отделившихся. И он такой был не один. Что бы там ни говорили пропагандисты, а Гражданская война в США была не вокруг проблемы рабства. Речь шла о сохранении целостности всего государства. Поэтому большая часть миссурийцев таки была настроена «за Север».

Северное командование, впрочем, в этом не сильно было уверено: Когда Квантрилл в 1863 году вырезал все мужское население в Лоуренсе, штат Канзас, армейское начальство не додумалось ни до чего лучшего, как издать приказ № 11. Согласно этому приказу, население четырех округов к югу от Канзас-сити должно было покинуть территорию в течение пятнадцати дней. Тем, кто сумеет доказать лояльность, выдавался сертификат, по которому они могли поселиться вблизи от военных гарнизонов. Брошенное имущество поступало в распоряжение штаб-квартиры округа. То, что не удавалось реквизировать и сдать, подлежало уничтожению.

На самом деле, получилось как всегда: вывезти и уничтожить удалось далеко не все, и, как утверждали злые языки, партизаны получили гораздо лучшую возможность прибарахлиться в бесхозных усадьбах, чем в ту пору, когда хозяева были на месте.

Родной дом Арчи Клемента, также известного как «Little Arch», был как раз в округе Касс, одном из четырех округов так называемого Сожженого района. Автору неизвестно, как именно повлиял на Арчи приказ № 11, однако к резне в Централии Арчи был одним из лейтенантов Кровавого Билла Андерсона… то есть, надо сказать, не «одним из», а самым доверенным и самым жестоким. В искусстве, а главное, в желании резать скальпы с пленных ему не было равных. После смерти Андерсона в октябре 1864 года Арчи принял командование на себя. Он продолжал боевые действия даже после капитуляции армии генерала Ли, в мае. Сдаваться он не собирался.

1 января следующего года ему исполнилось двадцать лет. Автору неизвестно, как Арчи провел остаток 1865 года, но тот факт, что к 13 февраля у Арчи был готовый к действиям небольшой отряд, намекает на то, что после конца войны Арчи не сильно расслаблялся.

Арчи запланировал ограбление банка. До сих пор в США банды банки не грабили… ну, в обычных условиях, в войну-то всякое могло быть. Банки, конечно, страдали от краж, но обычно применялась кража со взломом, подкоп и подобные скрытные действия. Фактически, до 13 февраля 1866 года известно только одно вооруженное ограбление банка: 15 декабря 1863 года неизвестный мужчина вошел в помещение банка Мэлден в Бостоне, штат Массачусетс, убил семнадцатилетнего бухгалтера и исчез, забрав 5 тысяч долларов. Убитый юноша был сыном президента банка. Банк предложил награду в шесть тысяч долларов за поимку убийцы и возвращение денег. Кстати, вполне возможно, что банк ограбил кто-то хорошо знакомый: было выбрано время, когда бухгалтер находился в помещении один.

В общем, хотя с чистой совестью нельзя утверждать, что Арчи решил провернуть первое вооруженное ограбление банка, можно сказать, что это было первое ограбление банка к западу от Миссисипи. Для полной очистки совести, так и быть, дополним: в мирное время.

И оно у Арчи вполне удалось – в реальной истории. Двое налетчиков зашли в банк, сделали вид, что хотят купить облигацию, а потом выхватили револьверы и, угрожая ими, загнали мистера Берда и Билли в кладовку. Выгребли деньги, куш немалый, 58 тысяч долларов, а оставшиеся на улице налетчики волновались и нечаянно пристрелили проходившего мимо девятнадцатилетнего студента. Когда грабители ушли, Берды начали кричать в окно и звать на помощь. Шериф отправился в погоню, но начавшаяся метель помешала.

Банк был разорен. Ему удалось выплатить по обязательствам только шестьдесят центов на доллар. И хотя в мифах и легендах Запада этот налет порой преподносится как борьба с юнионистами, от этакой экспроприации пострадали простые жители городка. В реальной истории.

Однако в нашей истории есть Дэн, который топчется по бабочкам, как бегемот, и Дуглас, который любит делать шокирующие брезгливых людей подарки. Подаренная дубинка весьма понравилась молодому Берду и воодушевила на подвиги: когда в банк вошли Фрэнк и Коул, Билли застенчиво прикрыл лошадиную челюсть гроссбухом, а когда оказалось, что щас будут грабить – со всей силы шарахнул бандита челюстью по черепу. Ну вот можно было ожидать подобного от приличного молодого человека в очках и с чернильными пятнами на пальцах? Никто и не ожидал, но Дуглас спохватился первым и приложил второго бандита массивной стеклянной чернильницей. Каким-то чудом никто из налетчиков выстрелить не успел, Дугласу осталось только добить бандитов и думать, что делать дальше. Дальше была полнейшая безнадега, потому что здание совершенно не было приспособлено для боевых действий. Дуглас начал прикидывать, долго ли удастся продержаться, если навалить баррикаду из мебели перед дверью в кладовку, но тут, к счастью, явился Дэн с добрыми вестями.

6

Под утро я еще надеялся, что засну. В гостиничном номере было тихо, темно и прохладно, но глаза упорно открывались и рассматривали на потолке колеблющиеся тени от голых деревьев. Сходил попил водички, полежал в постели, потом пошел искать в потемках фляжку Дугласа.

— Что ты там шаришь? — послышался его голос.

— Ворую твой виски, — честно признался я, мацая его сюртук.

— Ну-ну, — отозвался он, — если найдешь – мне половину.

— Что, совсем не осталось? — огорчился я.

— Совсем.

Я вернулся к своей кровати, сел и начал размышлять: то ли ложиться снова, то ли натягивать штаны. Ни того, ни другого не хотелось. Значит, надеваем штаны, без этого бодрствующего человека здесь могут не понять.

— Испуг дошел? — из темноты поинтересовался Дуглас.

— Не то, чтобы испуг… — я помедлил, потому что трудно было объяснить, что я ощущаю. — Испуг еще вчера дошел, а сейчас что-то вроде совести проснулось. Вспоминаю вот парнишку, которого вчера убил: совсем ведь сопляк, вроде нашего Фокса… Нет, ты не подумай, будто я считаю, что зря его убил, ведь вчера или я его, или он меня. Но вот грызет меня сожаление: мог бы жить и жить этот младший Фрэнклин…

— Во-первых, наш Фокс – тоже не такое уж и дитё невинное, что-то я сомневаюсь, будто на его счету одни только Такманы, а во-вторых, почему ты своего покойника так странно называешь?

— Имя перепутал, что ли? Я не особо прислушивался, когда там этих парней опознавали, так что вполне мог. Я вроде как понял, что первыми в банк вошли Александр Фрэнклин, он же Фрэнк, и Джеймс Коул. Со мной вошел Джордж Шепард. Потом ты убил Арчи Клемента, а я младшего брата Фрэнка. Что, на самом деле – Коула?

В углу, где стояла кровать Дугласа, чиркнула спичка и подожгла сигару.

Потом Дуглас неторопливо донес до меня имена и фамилии бандитов.

Фрэнклин – оказалось не фамилией, а вторым именем, а фамилия оказалась – Джеймс. Итого имеем Александра Фрэнклина Джеймса, в просторечии – Фрэнка.

Younger – это оказалось не «младший», а фамилия Янгер. Томас Коулмэн Янгер, по-простому Коул.

Арчи Клемента и Джорджа Шепарда я запомнил верно.

А вот парень, которого я убил, действительно был младшим братом Фрэнка и звали его Джесси Вудсон Джеймс.

Джесси Джеймс, если кто не понял.

Наверное, я издал какой-то звук, потому что Дуглас вдруг совершенно бесшумно оказался рядом со мной:

— Что такое? Ты убил будущего президента Соединенных Штатов?

Я слегка отпихнул его, чтоб он не дышал на меня сигарным дымом:

— Если бы! Президента бы мне простили. Я убил легенду Запада! Одна надежда, что однофамилец.

Я напряг память, вспоминая вестерны. Блиннн!.. Джесси Джеймс и Коул Янгер, точно.

— Не однофамилец, — признал я. — Знаменитый бандит, робингуд и всякое такое, а мы с тобой без всякого почтения постреляли все ядро его банды.

— Это не его банда, а Арчи Клемента, — поправил меня Дуглас, возвращаясь в теплую постель. — Бандита не жалко.

— Ну, это нам с тобой не жалко, — проворчал я. — Я, когда там в банке был, еще бы с десяток робингудов был готов пострелять, только бы живым остаться. Но грядущие поколения останутся без фильмов о Джесси Джеймсе.

— Это без записанных спектаклей? — уточнил Дуглас и проронил равнодушно: – Не наша забота.

Я с ним согласился, хотя все еще пребывал в каком-то изумлении. Первый раз столкнулся с человеком, о котором хоть что-то знаю по прошлой жизни. И сам же его и убил.

Дуглас посидел, покурил, потом тоже начал одеваться. Сидеть без кофе было тоскливо, и мы отправились добывать его на кухню. Тут еще даже печь не растапливали. Рыхлая негритянка-повариха отвешивала подзатыльники сонному поваренку, который все никак не мог наколоть непослушными руками лучинок на растопку. У меня возникло предчувствие, что пока я дождусь того гостиничного табльдота, я вымру как мамонт, но Дуглас добыл для нас какую-то булку и кувшин молока, и мы развлеклись, пока поджидали кофий. Я было затосковал, что придется теперь торчать в этой гостинице, пока не придет дилижанс на Канзас-сити, но Дуглас и тут не подвел: переговорил с одним человеком, с другим – и вот наш багаж уже грузят на карету какого-то местного богача, которому как раз туда и надо, меня, в такой непрезентабельной куртке, устраивают рядом с кучером, Дуглас лезет в карету развлекать разговорами богача, его жену и престарелую тетку… И до полудня нас с нашими пожитками выгрузили у гостиницы «Париж», а богач проследовал к арендованному дому.

Я нагнулся за ящиком, чтобы занести его в отель, но Дуглас заявил:

— Погоди, я на почту загляну, нет ли писем.

— Потом заглянешь.

— Потом мне будет лень.

— А я замерз. Тебе хорошо, ты в тепле ехал…

— Ну так заходи в отель и сними две комнаты, — предложил Дуглас и унесся в сторону почтамта. Я оставил ящик, поднял свой саквояж и, обратив внимание негра в ливрее у входа в отель на наш багаж, вошел в холл.

Я сразу понял, что моя куртка здешнему дресс-коду совершенно не соответствует, но после убийства Джесси Джеймса я вполне мог ощущать себя крутым парнем, нет? Так что я равнодушно обвел взглядом почтенные дубовые панели, краснодеревные мебеля и прочую позолоту, как будто для меня вся эта роскошь дело привычное, и сказал дяде на ресепшене:

— Мне нужно две комнаты, — оглянулся на джентльменов в дальнем конце холла, которые, сидя в креслах, что-то там из рюмок очень уютно потягивали, позавидовал им и снова повернулся к портье.

Портье, похоже, боролся с соблазном ответить мне, что мест нет. Соблазн явно побеждал: ему помогал мой русско-арканзасский акцент. Не исключено, что портье засек еще и кобуру под курткой.

— Мистер Миллер! — услышал я радостный девичий голос. — Мистер Миллер, неужели это вы?

Я обернулся к широкой лестнице. От нее ко мне шла молодая женщина, одетая так, что я сразу решил: богачи, которые нас сегодня подвозили в Канзас-Сити – они вовсе и не богачи. Я заглянул под поля шляпки и узнал:

— Мисс Сент-Люк! Рад вас видеть.

— Миссис Фицджеральд, — поправила она, протягивая мне руку. — Я вышла замуж.

— Рад за вас, — я наскоро соображал, надо ли руку целовать или можно просто пожать. Пожал. Девушка, с которой я прошлым летом познакомился в Луизиане, похоже, именно этого и ожидала.

— Дайте угадаю, — сказала она, — вы прямиком с Индейской территории?

— Не угадали, — улыбнулся я. — Я из Арканзаса. Но с точки зрения доступности к магазинам с одеждой это почти одно и то же.

Краем глаза я заметил действия портье: тот подавал знаки бою, чтобы тот тащил мой багаж. Поведение Оливии удостоверило мою личность. Подошел молодой мужчина, окинул меня оценивающим взглядом.

— О, Ричард, дорогой, это тот самый мистер Миллер, телеграфный инженер!

Взгляд Ричарда потеплел, и он дружелюбно встряхнул мою ладонь.

— Рад с вами познакомиться, я ведь вам многим обязан. Сердечно вам благодарен, что летом вы позаботились о Оливии…

— Да что вы, ничего особенного я не сделал, — засмущался я, но Ричард возразил:

— Я полагаю, что положение было опаснее, чем думает Оливия. Поужинаете сегодня у нас? Мы живем здесь, в отеле, на втором этаже.

— О, американская привычка жить в отелях очень удобна, не правда ли? — встряла Оливия. — Мы расположились с удобством, и нет нужды беспокоиться о прислуге. Ну, конечно, ближе к лету мы купим дом…

— Я не уверен, что обзаведусь костюмом к ужину, — сказал я. — Ну и к тому же я приехал с приятелем…

— Ваш приятель тоже приглашен, — твердо заявил Ричард. — А в каком костюме вы будете, нам безразлично.

— Зато мне – не очень, — пробормотал я. Тут, слава богу, в дверях появился Дуглас, и я призадумался, как тут по этикетам полагается всех знакомить, но оказалось, это я здесь самый незнакомый, а Дуглас прекрасно известен и портье, и Ричарду Фицджеральду, так что Ричард сам его жене и представил. И, естественно, уже никаких отговорок насчет ужина не принималось.

Оливия попробовала пригласить нас сейчас же кататься в санях, но мы с Дугласом дружно отказались: уже накатались за сегодня, так что Фицджеральды отправились развлекаться одни. Дуглас сделал знак официанту, и он принес нам по рюмочке того, что джентльмены пили. Оказалось, неплохо, или нам это с холоду показалось.

— Бутылку в номер, — велел Дуглас официанту, и обернулся к портье: – Какой номер?

— Пятнадцатый и шестнадцатый, сэр, — ответил портье. — Послать в магазин за приказчиком? Мистеру Миллеру понадобится костюм…

— Послать, — согласились мы.

Комната мне досталась теплая, светлая, уютная – и явно мне не по карману. Я повесил на вешалку пояс с кобурой, для приличия прикрыл их курткой. Куртка тоже выглядела здесь ни к месту, но прятать в шкаф я ее не хотел. Куда хуже выглядели сапоги. Топтать ими здешние ковры было прямо физически неприятно, и я разулся. Почувствуйте себя грязным бомжом, называется ситуация. «Нищий в раю» – картина маслом.

Босиком стало холодно, я подобрал было ноги под себя, но тут же опустил на пол, потому что кресло такого способа сидения не предусматривало.

Пришел Дуглас с бутылкой, оценил мой удрученный вид и поинтересовался:

— Не хватает комфорта?

— Ну да, — согласился я, разглядывая свои замерзающие ступни. — В номере нет ни туалета, ни ванной. Где халаты и тапочки? Где, наконец, библия, без которой не обходится ни одна приличная американская гостиница?

— Не подозревал, что ты любишь читать библию, — Дуглас протянул мне рюмку.

— Ну вот нафиг ты меня сюда приволок? — спросил я. — У меня денег таких нет, чтобы жить в таких гостиницах. Я и так кругом в долгах, а Джонс мне проценты еще нескоро выплатит.

— Ну во-первых, я не согласен жить в таком клоповнике, который тебе по карману, — сказал Дуглас. — А во-вторых, если ты будешь жить по средствам, тебя не будут приглашать в приличное общество, а потому и серьезные деньги у тебя не появятся. Впрочем, я даже не ожидал, какие у тебя есть знакомства. Я-то как раз и рассчитывал познакомить тебя с Фицджеральдом, а ты, оказывается, ему уже самый лучший друг.

— Ага, прямо, — возразил я. — Минуту всего с ним поговорили, а потом ты пришел.

— Фицджеральд не будет всякого босяка, с которым минуту как познакомился, приглашать на ужин.

— Его жена – та самая внучка маркизы с бриллиантами.

— Ты упустил прекрасную девушку, — заявил Дуглас. — Надо было ухаживать понастойчивее.

— Я не ухаживал, — буркнул я. — Ни кола ни двора, ни прошлого, ни будущего – куда мне еще ухаживать.

— А бриллианты?

— И потом всю жизнь чувствовать себя придурком, который даже не умеет себе на хлеб с маслом заработать? Да ну его.

В дверь постучали – явился приказчик из магазина, обмерил меня с головы до ног, оглянулся на куртку и сапоги в углу и спросил, какие будут пожелания к костюму.

— Командуй, — оглянулся я на Дугласа. — Ты лучше моего разбираешься, что полагается сейчас носить приличным людям.

— Во-первых, тебе нужно два костюма: повседневный и вечерний, — неторопливо начал он и потянулся за портсигаром.

— Ты раньше про два костюма не говорил, — возразил я.

— Если б тебя с Фицджеральдом знакомил я, хватило бы одного повседневного, — объяснил Дуглас, закуривая. — Никто бы и глазом не моргнул, если б ты в обычном костюме вечером явился: мы на Западе, а не в Филадельфии, здесь таких тонкостей все равно не разбирают. Но раз ты у нас такой переборчивый, что можешь пренебрегать богатыми невестами, то должен соответствовать. Понятное дело, здесь в Канзас-сити действительно приличный костюм не купишь… — он испытующе посмотрел на приказчика. — …но мы постараемся выжать из местного ассортимента готовых костюмов все, что возможно, — добавил он с напором и погрузился в детальное описание требований к моей будущей одежде. Приказчик задавал наводящие вопросы. Я был чем-то вроде манекена: на меня вроде и оглядывались, спрашивая моего мнения, но чисто формально.

— А пальто мы, думаю, закажем после того, как определимся с костюмами, — завершил Дуглас консультацию с приказчиком.

— А когда мы закажем обувь? — Спросил я.

Рассеянный взгляд Дугласа опустился на мои босые пятки.

— И обувь, — сказал он приказчику, который чиркал что-то в блокноте. Приказчик поднял замороченный взгляд от карандаша и спросил меня:

— Пижаму приобрести не желаете?

— Что??? — неподдельно удивился Дуглас.

— Пижама, сэр, это костюм для сна: штаны и куртка вместо ночной рубашки, — вдохновенно объяснил приказчик. — Последняя английская мода. Некоторые джентльмены заказывают постельное белье, пижамы и нижнее белье из ткани одной расцветки.

Дуглас уставился потрясенным взглядом на то место, где у меня под штанами были трусы: не иначе попытался вообразить, как выглядит постель, застеленная сатином в «огурцах» павлиньих цветов. Но, кажется, идея закамуфлироваться под цвет простыней пришлась ему по вкусу, потому что он сообщил приказчику, что наведается к ним в магазин попозже.

— Я не люблю спать в пижаме, — сказал я приказчику, — а вот домашние тапочки мне нужны. Розовые, в виде зайчиков, — добавил я мстительно.

Теперь и приказчик впал в глубокую задумчивость.

— Что, таких нет? — пытаясь сохранить серьезность, спросил я. — Эта мода сюда еще не дошла?

Приказчик осторожно поинтересовался, правильно ли он меня понял. Я, по-прежнему сохраняя невозмутимую морду, нарисовал эскиз. Приказчик посмотрел круглыми глазами и исчез. Улетел, что называется, но обещал вернуться. С костюмами.

— У вас действительно носят такие тапочки? — спросил Дуглас, покуривая.

— Не все, — признался я. — Мне больше нравятся твои мокасины, но я не нашел места, где можно купить такие же.

— Такие мокасины не покупают, — объяснил Дуглас. — Надо иметь мать, сестру, невесту или жену… Я думаю, я смогу кое-кого уговорить вышить для тебя мокасины, — добавил он, поразмыслив.

— Если что, я жениться пока не согласен, — предупредил я.

— Да ладно, — он благодушно махнул рукой, — это ты еще сестренок Бивера не видал.

— Кто такой Фицджеральд? — спросил я, поскольку этот вопрос занимал меня более всего.

— Фицджеральд… — Дуглас устремил взгляд куда-то в пространство, — Фицджеральд, друг мой, это деньги.

Как выяснилось, мой новый знакомый был младшим отпрыском одной очень почтенной и богатой семьи из Пенсильвании, владельцев заводов, газет, пароходов – и много еще чего. Решив заняться делом, Ричард Ф. огляделся и пришел к выводу, что на Востоке заводов и всего прочего уже много, а вот на Западе – как-то на этот счет пустовато. Осесть он решил в Канзас-сити, понемногу разворачивал производство и находился в поисках товара, который мог бы конкурировать с продукцией восточных производителей. С разным сельхозоборудованием и заказами от железных дорог пока только что удавалось держаться на поверхности: Канзас-сити был, конечно, ближе к потребителю, но пока проигрывал по стоимости рабочего труда: иммигранты в восточных штатах нанимались работать за гроши, а если у них хватало финансов добраться до Миссури, они уже начинали подумывать о собственной ферме. Однако все же рабочих в Канзас-сити с каждым днем прибавлялось.

В отличие от Форт-Смита, который без железной дороги оказывался мало эффективным в экономическом отношении, у Канзас-сити и железные дороги были уже под боком, вот-вот к самому городу подойдут, и река Миссури по судоходным качествам оказывалась куда лучше Арканзас-ривер. В общем, с учетом транспорта, Канзас-Сити оказывался много ближе к Нью-Йорку и наиболее развитым районам Соединенных Штатов, чем застрявший на краю мира Форт-Смит. Правда, в ближнем окружении у Канзас-Сити были серьезные конкуренты: Ливенуорт в Канзасе и Индепенденс и Сент-Джозеф прямо под боком, в Миссури. Все эти города были воротами на Запад: именно здесь народ выгружался с пароходов, грузил свое барахло в фургоны и отправлялся в дальний путь искать счастья по знаменитым западным тропам: Санта-Фе, Орегонской и Калифорнийской. Само собой, точный маршрут этих троп зависел от многих факторов: погоды, настроений индейцев, знаний проводников и прочего, но на начало маршрутов больше влияла навигация на Миссури. Первое время лидерство держали Индепенденс и Ливенуорт, потом, обзаведясь железной дорогой, вперед вырвался Сент-Джозеф.

Фицджеральд задумал ход конем. В качестве коня должен был выступать железнодорожный мост через Миссури. Фицджеральд вел переговоры с молодым инженером Октавом Шанютом, который сделал проект Union Stock Yard – складов, где накапливался скот для грандиозных чикагских боен. Если будет мост – можно будет строить железную дорогу дальше на Канзас и перевозить в ту сторону – переселенцев и нужные им грузы, а обратно – скот, которым были богаты западные прерии. Для инвестирования строительства моста Фицджеральд мог привлечь не только местные миссурийские деньги, но и капиталы своих пенсильванских родственников.

— Ну и зачем я такому большому человеку?

— Сначала мы продадим ему вентилятор, — объяснил Дуглас.

— Я не имею права продавать вентилятор, — напомнил я, — он уже продан Джонсу и Шиллеру.

— Перекупит. А потом он купит писчую машину.

— Которой еще нет.

— Тебе нужны деньги, чтобы довести ее до ума. Вот у Фицджеральда мы их и возьмем.

— А он их так уж прямо даст.

— Эти самые машинки в твое время – насколько широко распространены?

— Нинасколько, — ответил я. — Последний завод закрыли лет пятнадцать или двадцать назад.

— И как же вы после этого писали? Ведь не ручками?

— На компьютерах, — сообщил я. — Это сложная электронная техника, я ее изобретение не потяну.

— Ага, — подвел итог Дуглас. — Но более ста лет писали с помощью машинок?

— Да.

— И сколько машинок приходилось на тысячу человек населения?

— А я знаю? — я попробовал сообразить. — Десяток… десятки…

— На население Соединенных Штатов, значит, потребуются сотни тысяч таких машин, а если удастся заинтересовать британский рынок – то речь вообще пойдет о миллионах. Имеет смысл заняться.

В дверь постучали. Я было подумал, что это вернулся приказчик с костюмами, но оказалось, хозяин гостиницы прислал нам обед. Скорее всего, он сделал это не из большого уважения ко мне, а для того, чтобы не шокировать нежную психику состоятельных постояльцев появлением у табльдота русско-арканзасца в потертой куртке. Нас, впрочем, это не обидело, мы перекусили, обсуждая гипотетические деловые планы Ричарда Фицджеральда, а потом появился приказчик из магазина с небольшим отрядом подростков, помощников и носильщиков, и я начал мерить костюмы, отгородившись от остальной комнаты яркой шелковой ширмой.

Первый же костюм понравился и мне, и, что не менее важно, Дугласу. Он одобрительно кивнул, и мы с приказчиком начали обсуждение, что там надо доработать, чтобы подогнать стандартный готовый костюм по моей фигуре. Вечерний вариант не понравился ни мне, ни Дугласу, но других все равно в Канзас-сити не было, пришлось брать, что есть. Или не брать? — я было попробовал отвертеться от покупки, но Дуглас сурово велел покупать. А поскольку покупать надо было не только костюмы (то есть штаны и пиджак), но и кучу всякой фигни, включая перчатки, к концу беседы с приказчиком я чувствовал себя разоренным вчистую.

Но зато я был готов, не краснея, отправиться общаться с Фицджеральдом. Поймите меня правильно, если б игра велась на моем поле, на Пото-авеню или хотя бы в Форт-Смите, я бы такими проблемами не заморачивался, потому что меня весь город знает, и нет нужды рядиться в павлиньи перья, чтобы показать, что я чего-то стою. Здесь же приходилось жить по чужим правилам, а правила пока диктовались на Востоке. Демократичный стиль, когда миллионеру не стыдно появиться на людях в джинсах, был пока не в моде. А я и тем более миллионером пока не был.

Фицджеральд, который допускал возможность, что я явлюсь на ужин в неподобающем костюме, был приятно разочарован. Дуглас оказался прав: для нашего возможного спонсора одежда была важной деталью для характеристики человека.

Молодожены жили на втором этаже, в тупике, где оказалось возможным отделить дверью несколько комнат от общего коридора. Помимо спален и парочки гостиных в их распоряжении была еще комната, где устроили столовую, куда подавали блюда с гостиничной кухни, и другая комната, поменьше, где расположился кабинет Ричарда. В этом кабинете мы трое и посидели примерно с полчасика, пока в столовой накрывали стол. Ричард должен был пока развлечь нас разговором, но явно не находил общей темы, так что беседа направлялась в основном силами Дугласа.

Я рассказал Фицджеральду, каково быть телеграфистом на Индейской территории, потом Дуглас непринужденно вывел разговор на мою нелюбовь писать от руки, я похвастался вечной ручкой, купленной полгода назад в Новом Орлеане, но признал, что намного удобнее писать мне не стало, и тут Дуглас закинул информацию об изобретаемой мною пишущей машинке. Фицджеральд даже глазом не моргнул. Я признал, что пока еще ничего не получается, хотя клавиатура сама по себе вполне работоспособна, я ее на телеграфном аппарате испытывал.

— А что, — спросил Фицджеральд как бы между прочим, — у вас уж есть доведенные до рабочего состояния изобретения?

— Вентилятор, — сообщил я. — Это что-то вроде механического веера для жаркой погоды.

Тут в кабинет вошла Оливия, которая пришла звать нас к столу. Мою фразу она услышала и заинтересовалась: у них в Луизиане жара влажная, душная, изнуряющая, и всякие устройства, хоть немного облегчающие жизнь, Оливии были весьма интересны, так что уже за столом мне пришлось немного рассказать о вентиляторах, производимых Джонсом и Шиллером, и о том, что я привез один экземпляр для показа.

Присоединившаяся к нам за ужином мисс Томпсон, тетка Ричарда, такой темы для застольной беседы не одобрила, и беседу пришлось перевести в другое русло, в основном о погоде и климате (нет, в России зима не всегда, лето тоже бывает), о знакомых (нет, у меня как будто нет друзей и родственников на тех русских кораблях, что пару лет назад заходили в Нью-Йорк) и о том, все ли русские – князья (нет, не все; я вот ни с одним князем до сих пор не знаком). Между делом я узнал, что делала Оливия после моего отбытия из Нового Орлеана: как и собиралась, поехала в Сент-Луис разузнавать о кузине Юджинии, у знакомых встретила Ричарда. Возможно, со свадьбой не стоило торопиться, но мисс Сент-Люк было неудобно надолго зависать в гостях у знакомых, а Ричард, похоже, сообразил, что на свидания придется ездить за тридевять земель, поэтому они поженились, и мисс Томпсон, которая приехала из Пенсильвании устраивать холостяцкий быт племянника, неожиданно для себя оказалась в роли наставницы молодой хозяйки.

После ужина хозяева устроили для гостей немного развлечений в духе времени. Поскольку радио и магнитофоны еще не изобрели, а пианино Фицджеральды пока не купили, на музыкальной части программы пришлось поставить крест. Насколько я понимаю, карточных игр мисс Томпсон тоже не одобряла, поэтому занялись невинными настольными играми, к двадцать первому веку выжившими разве что в детских садиках: ага, вот этими, когда кубик бросают и передвигают фишки, и подобными им. Оливия вспомнила о волшебном фонаре и заявила, что обязательно купит аппарат, чтобы смотреть слайды. Дуглас сообщил, что у нас есть свой волшебный фонарь, каких ни у кого нет. Тут же все загорелись посмотреть, я сходил за анимаскопом, пока Дуглас командовал натягиванием простыни. «Приключения червяка», несмотря на то, что длились несколько секунд, произвели оглушающий эффект, и я несколько раз повторил его на бис. Конструктор имел успех не меньший: все, включая мисс Томпсон, сидели на полу и с воодушевлением собирали разные машинки, воруя друг у дружки детали. Потом мы сообща построили для Ричарда мост, и договорились, что завтра во второй половине дня они всем семейством придут полюбоваться на вентилятор.

Утром я выгулял до табльдота свой новый костюм и выяснил, что успешно замаскировался под приличного человека. После завтрака Дуглас сообщил, что снял одну из гостиных на нашем этаже под рабочий кабинет для нас обоих, и я могу располагаться с вентилятором там. Когда я принес в гостиную ящик, Дуглас уже занял бумагами стол и почитывал под сигарку газеты.

— Что-нибудь интересное? — спросил я, распаковывая свое имущество.

— Разумеется, — кивнул Дуглас. — В городе Либерти, представляешь, отряд Арчи Клемента попробовал ограбить банк. На их беду, аккурат в то время в банк зашли два проезжих телеграфиста с Индейской территории и решили проблему в лучших традициях фронтира.

— Хм, — задумался я. — А Билли Берд или, скажем, Хендерсон, они что – никакого участия в решении проблемы не принимали?

Дуглас покачал головой:

— Да им вроде и незачем. У покойных, знаешь ли, родни в ближних городках хватает, а нравы здесь южные. Кому-нибудь нужна затяжная, лет на сто, вендетта? Уж лучше свалить на проезжих.

— Угу, — заметил я. — Только, если судить по братьям Такманам, эти господа могут и в соседнем штате обидчиков искать.

— Ну и пусть ищут, — легкомысленно ответил Дуглас. — Только сомневаюсь, чтобы в штате «Вестерн Континентал» числились господа Дэннис и Дуглас.

Я моргнул, соображая.

— Ты что, не заметил? — поднял брови Дуглас. — Я там в Либерти специально в именах наврал.

— Точно, — вспомнил я. — Шериф же меня мистер Дэннис почему-то называл, но мне лень поправлять было.

— Вот и правильно, — согласился Дуглас. — Оно тебе надо – еще и вендетту на себя брать?

Я разглядывал потолок. Когда я демонстрировал вентилятор на Пото-авеню, мы с Джейком, долго не размышляя, сняли с крюка посреди комнаты керосиновую лампу и вместо нее подвесили вертушку. В этом отеле освещение было газовое, и трогать осветительные приборы без санкции газовщика было неосторожно. Поэтому я присмотрел место на потолочной балке, прикинул, какие инструменты и материалы мне понадобятся, проконсультировался с портье и выгулял свои новые пальто и шляпу до магазина. Шляпа мне жутко не нравилась, но стетсоны приличным людям пока не полагались даже в Техасе. Котелок и цилиндр я отверг, пришлось ограничиться хомбургом, из-за которого в магазине меня поприветствовали по-немецки. Увы, немецким я владел в объеме примерно «гутен таг» и «данке шён», так что пришлось общаться по-английски. Помимо прочего, я купил и гирю, необходимую для противовеса, потому что гири в комплект поставки вентилятора не входили, их Квинта подбирал по месту (да и тащить с собой гирю в другой штат… вы меня за кого принимаете, за верблюда?).

Когда я вернулся, за столом сидели молодой человек и девушка, явно связанные близким родством; Дуглас прохаживался по комнате и диктовал, молодые люди поочередно стенографировали.

— Мистер Кеннет Трейси и мисс Трейси, — представил их мне Дуглас, оторвавшись на минуту от диктовки.

— Я вам разве мешать не буду? — неуверенно спросил я, вешая пальто и шляпу на вешалку.

— Нет, — ответил Дуглас и продолжил в бодром темпе надиктовывать очередную главу из приключений Лиса из Кентукки: как будто читал с листа бумаги, практически не задумываясь над фразами.

Раз «нет», то приступим…

Я выглянул в коридор. Бои, посланные портье, как раз подтаскивали сложенную стремянку. Ее установили в указанном мною месте, после чего бои удалились, а я, поразмыслив, отправил на вешалку сюртук и принялся за работу.

Дугласу, как оказалось, моя возня и в самом деле не мешала; он, как натуральный киборг, похоже, имел внутри себя магнитофончик, так что не сбивался ни на секунду, даже если подавал мне инструменты и детали. Брат и сестра Трейси в процессе работы добросовестно старались на всякие стуки и звуки, производимые мною, не отвлекаться, но во время перерыва посматривали, что я творю, круглыми от любопытства глазами, и только родственный тычок в бок заставлял их принять рабочую эстафету от сиблинга.

Когда я уже закончил монтаж, пришел Барнетт, поздоровался и критически рассмотрел вращающиеся лопасти.

— Вот это, что ли, продавать собираетесь?

— Это уже продано.

— Надо перепродать, — сделал паузу в диктовке Дуглас.

Я оглянулся на него:

— Ты же присутствовал, когда я продавал вентилятор Джонсу и Шиллеру! Что же ты тогда не влез со своим Фицджеральдом?

— Фицджеральд тогда с тобой даже и разговаривать не стал бы о вентиляторе, — ответил Дуглас. — Спас ты его невесту от бандитов – это, конечно, хорошо тебя рекомендует, но какой из тебя изобретатель, если у тебя ничего не продается? А вещь стоящая, но Джонс с Шиллером просто не смогут с ней развернуться. И, если я кое-что в людях понимаю, Фицджеральд вентилятор перекупит. Вот для того, чтобы он перекупил на выгодных для Миллера, Джонса и Шиллера условиях – ты нам и нужен, — объяснил он Барнетту. — В первую очередь – для Миллера.

— Документы дайте посмотреть, — сказал мне Барнетт.

Я выдал ему тощую папочку, и он погрузился в недра немудреного моего договора с Джонсом и Шиллером. Потом я подложил ему для ознакомления заготовленные бумаги на конструктор, анимаскоп, застежку-молнию и пишущую машину. Так он и шуршал, Дуглас диктовал, брат и сестра Трейси усердно стенографировали. Подошло время обеда, и мы всей компанией спустились к табльдоту, а после обеда Трейси ушли разбираться, что они там настенографировали, а мы, проведя короткое совещание насчет договоров и оформления патентов, приготовились к встрече Фицджеральдов.

Фицджеральдам вентилятор понравился, хотя восторги по его поводу высказывала главным образом Оливия, а Ричард помалкивал. Потом Дуглас развлекал Оливию приятным разговором, а мы – я, Фицджеральд и Барнетт – погрузились в обсуждение технических и юридических подробностей сначала касающихся вентилятора, а потом всего остального. Дуглас встрял только раз, когда предупредил Фицджеральда, что если тот утащит не защищенные пока патентами идеи, то Дуглас собственноручно снимет с Ричарда скальп. Оливия рассмеялась: грубоватый мужской юмор. Ричард, однако, зыркнул на Дугласа и раздраженно дернул щекой: мог бы не упоминать. Он-то воспринял слова Дугласа практически всерьез. Интересно, с чего бы? Неужели и он был свидетелем того, как наш милый журналист практиковался в резании чьих-то горл?

Пишущая машинка Фицджеральда весьма заинтересовала, и он спросил, что мне надо для того, чтобы довести ее до ума.

— Деньги, рабочие и инструменты, — честно ответил я. — Потому что чертеж мало нарисовать, надо еще посмотреть, что из этого чертежа «в железе» получается.

Фицджеральд посмотрел на Барнетта:

— Ну, допустим, я выделю Миллеру место на моем заводе…

— Только я не хочу наниматься на ваш завод, — заметил я в пространство.

— Мы это учтем, — ответил Барнетт и продолжил разговор с Фицджеральдом. Я снова, как при разговоре Дугласа с приказчиком из магазина одежды, почувствовал себя чем-то вроде манекена.

Несколько дней спустя по результатам этого разговора Барнетт и представитель Фицджеральда выехали в Форт-Смит, а я переселился из пафосной гостиницы в уютную комнату на краю города, неподалеку от завода.

Ричард выделил мне под конструкторское бюро светлое просторное помещение, и я снова начал делать машинку – с учетом выявившихся при изготовлении машинищи проблем. Как бы помимо дела, на заводе Фицджеральда начали производство конструктора, как и полагается, из железа, а не из фанерок, как мой образец, но в продажу пока не пускали – готовили к какой-то крутой промышленной выставке в Нью-Йорке. Там же планировали показать вентиляторы (если сторгуются с Джонсом и Шиллером), а также мою электрическую клавиатуру – и фиг с ней, что действующий приемно-печатающий аппарат пока построить не удалось. Я присобачил к ней валик с бумажной лентой, над которой в такт точкам-тире качался и наносил штрихи грифель. Полученное устройство мы обозвали электростенографом. Главное было успеть патентно защититься до выставки, а пока мы вели предстартовую подготовку, чтобы, если успеем, было что показывать. Брат и сестра Трейси здорово наловчились эти штришки расшифровывать, да и в десятипальцевом слепом методе неплохо напрактиковались, так что их тоже должны были захватить в Нью-Йорк.

Насколько я понимаю, у Фицджеральда были и другие товары, которые он готовил к нью-йоркской выставке, но я в эти подробности не вникал.

Иногда по вечерам за мной присылали экипаж, я переодевался в вечерний костюм и ехал к Фицджеральдам развлекаться. Оливия и Ричард знакомили меня со всеми, с кем имело смысл, на их взгляд, знакомиться в Канзас-сити. Естественно, все эти люди, с которыми мне надлежало знакомиться, были местными богатеями, так что вечерний костюм пришелся очень к месту. Я пару раз посетил театр, был приглашен к мэру и местному судье, а также, пока не двинулся лед на Миссури, успел стать чемпионом Канзас-сити по конькобежному спорту. В Штатах этот зимой случился коньковый бум, потому что в 1865 году одним из книжных бестселлеров стала книга Мэри Мэйпс Додж «Серебряные коньки». С коньками, вообще-то, американцы и раньше были знакомы, но как-то больше вприглядку: ну подумаешь, понаехавшие иностранцы на чем-то таком чудном по льду катаются? А сейчас, почитавши книжку миссис Додж, тоже решили попробовать. Ну а мне-то чего пробовать, если меня еще дошколенком на лед родители выводили? Одолжил коньки у Ричарда да нечаянно и пробежал дистанцию быстрее всех.

Тут-то и обнаружилось вдруг, что в Канзас-сити меня принимают за кого-то другого. Я, принимая поздравления с победой, скромно отвечал, что, мол, у нас в России даже медведи на коньках катаются, как вдруг меня переспросили с натуральным удивлением:

— Как, вы и в самом деле из России?

Я даже и не понял: я же вроде этого и не скрывал. Порасспросил Дугласа, и он, ухмыляясь, объяснил мне, что вообще-то в русском происхождении общественное мнение мне не отказывает, но полагает, что в Америку я прибыл много раньше, чем о том говорю – не в прошлом году, а по крайней мере лет десять назад, если не двадцать. А иначе почему я так хорошо по-английски говорю, да еще уйму чисто американских диалектизмов употребляю? Вот диалектизмы меня и выдали: я до войны был хлопковым плантатором в Арканзасе и воевал, само собой, на стороне Конфедерации – а иначе почему я так агрессивно с юнионистами разговариваю и почему свое участие в войне скрываю?

— И что теперь делать? — спросил я Дугласа.

Тот небрежно махнул рукой: легендой больше, легендой меньше… У него своих дел было по горло. Все-таки настоящим киборгом он не был, и диктовка в режиме четыре часа каждый день, не считая воскресенья, выматывала сильно, а он еще изыскивал время подвергать меня допросам. Не знаю, что он там у себя в блокнотах выписывал, а в моей тетрадке список того, что можно «изобрести», рос прямо как на дрожжах. Моральные волнения по поводу того, что я фактически занимался плагиатом, воруя изобретения, которые должны были вот-вот изобрести неизвестные мне люди, давно уже меня не волновали. Если б я приволок из будущего готовые чертежи и технологии – может быть, да, это воровство и ай-яй-яй, а вот вы попробуйте хотя бы пишущую машинку сделать, просто зная, как это приблизительно выглядит. Конечно, я имел несомненную фору перед настоящими изобретателями – я знал, что в результате получится и насколько будет востребовано… в этом смысле, мне, конечно, было легче. Когда-то давным-давно читал я фантастический рассказ: собрали группу ученых, рассказали о каком-то невероятном изобретении, сообщили, что автор изобретения погиб вместе с чертежами, и все, что есть – любительский кинофильм, где он это изобретение демонстрирует. Ученые дружно сказали, что это шарлатанство, а фильм – какой-то трюк, но кое-какие соображения у них появились: они же видели, что эта штука работает! Она возможна! Так почему бы им не повторить? И сделали они такую штуку, а потом им сказали, что это был эксперимент… да-да-да, и фильм – действительно трюк, и никакого изобретателя с его невероятной машиной не было…

7

С Фицджеральдом мы не сработались. У нас отлично получалось общаться на нерабочие темы, обсуждать литературу, театральные постановки, события в Канзас-сити и Штатах, даже о будущем мосте через Миссури и о преимуществах бессемеровской стали мы могли разговаривать без проблем, но когда он начинал лезть в тонкости моих чертежей – тут у меня никакого терпения не хватало. Какая-то мания у него была все улучшать! Понятное дело, в конструкторе или вентиляторе много не наулучшаешь, так он лез в пишущую машинку. А чего там улучшать, если там еще нормальной-то конструкции не было, я чуть не методом тыка подбирал форму деталей, а тут влезал в конструкцию руководящим пальцем Ричард, говорил, что этот узел, например, можно сделать вдвое проще, я, бросив все, начинал этот узел упрощать, а потом оказывалось: Ричард вовсе не учел того, что этот узел должен еще туда-сюда двигаться. Пару раз он меня так с рабочих мыслей сбивал, а потом я его послал, он меня послал, мы, как два придурка, поорали друг на друга, выговорились, посидели, обмениваясь мрачными взглядами.

— Ну какой ты европеец? — укоризненно сказал он. — Европеец в жизни не позволит себе орать на хозяина завода. Американцы – те могут.

— Я не европеец, — ответил я. — Я русский.

— А русские разве не европейцы?

— Скифы мы, — ответил я. — Азиаты. С раскосыми и жадными глазами.

Ричард внимательно посмотрел на меня:

— Не похож.

— Это стихи, — объяснил я.

Ричард кивнул.

— Это мой завод, — немного погодя сказал он. — Я не могу позволить, чтобы на моем заводе кто-то на меня орал.

— Это моя конструкция, — ответил я. — Какого хрена ты велел Свенсону делать планку без отверстия?

— Сломается же.

— А если по-твоему – просто работать не будет.

Мы еще немного посидели.

— У меня за комнату до конца недели заплачено, — сказал я. — Поеду, пожалуй, в Форт-Смит, там Джонс мне не указывает, сколько отверстий в планках сверлить.

— Дыра этот ваш Форт-Смит, — бросил Ричард.

— Да ну, нормальный городишко. Если б там еще электростанция была – вообще бы и мечтать было не о чем.

— А что, — спросил Ричард, — в электричестве ты разве понимаешь?

— Чего там понимать, — отмахнулся я. — Скоро все станет электрическим, включая утюги и чайники.

Ричард вежливо сделал вид, что поверил.

— Построить бы на Арканзас-ривер плотину, — помечтал я. — двойная польза: и электростанцию можно поставить и навигацию в засушливый сезон наладить.

— Там племенные земли, — возразил Ричард. — А значит, утрясать все вопросы придется не только со штатом, но и с федеральным правительством. Ты не справишься.

— Да я и в масштабах округа бы не справился бы. Не умею я крупно мыслить. О мелочевке думаю.

— Ну почему, — вежливо пробормотал Ричард, — если придумать мелочь, которая будет продаваться тысячами, то это уже не мелочь.

— Это вроде бритвенных лезвий? — сболтнул я. — Миллионами можно продавать…

Ричард призадумался.

— Это ты о чем? — спросил он.

— Ну, бритва. Ее нужно постоянно точить, а не то и побриться толком нельзя будет.

— Ну да.

— И опасная она…

— И что?

Я достал из кармана блокнот и изложил в эскизах концепцию бритвенного станка и сменных лезвий.

— Простейшая же вещь, — сказал я. — Не может быть, чтобы ее никто не запатентовал.

Ричард рассматривал рисунки.

— И как такое лезвие после использования точить? — спросил он.

— Зачем точить? Выбрасывать.

Я немного порассуждал, что Джонс производство бритвенных лезвий не потянет: тут нужна сталь определенного качества и станки… но заметил, что Ричард как-то не очень внимательно меня слушает.

— Выбрасывать? — переспросил он наконец с каким-то странным выражением лица.

— Ну да, а что? Вы же туалетную бумагу после использования выбрасываете, а не стираете и заново проглаживаете, а лезвия не сильно-то по стоимости от туалетной бумаги должны отличаться.

— Расскажи мне о туалетной бумаге, — ласково попросил Ричард.

— Э-э… а что о ней рассказать? — удивился я, глядя на него с подозрением. — Хреновая у вас здесь в Миссури бумага. Ну у нас-то в Форт-Смите, конечно, газетка вполне за туалетную бумагу сходит, но в лучшем-то отеле Канзас-сити, мне казалось, можно было в сортире повесить нормальную бумагу. А там ту же резаную газетную бумагу разложили, разве что без типографской краски. Что, помягче бумаги в Канзас-Сити не нашлось?

— Выбрасывать? — переспросил меня Ричард, и я понял, что ни фига он меня не слушает, а все еще усваивает идею об одноразовых бритвенных лезвиях. В девятнадцатом веке в Штатах концепция «одноразовости» была не в употреблении. Даже упаковочную бумагу старались не рвать, аккуратно складывали после использования – пригодится. Ну и, само собой, вещи ценились добротные. Производить вещи, которые заведомо теряют качество после первого же использования? Абсурд!

— Чертеж нормальный сделай и начинай оформлять патент, — велел Ричард, придя в себя.

— Хорошо, — покладисто согласился я. — Как раз будет чем заняться перед отъездом.

— Все-таки твердо решил уезжать? Может, проще в следующий раз не ругаться?

— В следующий раз проще морду набить, — согласился я.

— Уезжай, — тут же отреагировал Ричард, — а то еще в ход свои бушвакерские навыки пустишь… нет-нет, я помню, что ты приехал в Штаты меньше года назад! Мне еще драк и перестрелок не хватало на моем заводе!

Вот так мы и решили.

Я сходил до ближайшего телеграфного пункта, послал в Риверсайд, Индейские территории, весточку, что вернусь через несколько дней и не надо ли чего купить. Деньги у меня теперь были, хотя и немного: после покупки вентиляторного патента Фицджеральд авансом выделил мне из моей доли пятьсот баксов, этого хватало покрыть мои долги, и еще что-то осталось. Путешествие в Форт-Смит, конечно, сильно подрывало мои валютные запасы, но до лета на жизнь хватит, если не роскошествовать, а летом уже должны были потечь денежки – проценты от выручки за вентиляторы, произведенные на заводе Ричарда.

Я со всем возможным тщанием упаковал новый вариант пишущей машинки, пока еще не работающий, в ящик и отволок на почту: за посылку плата получалась немного меньше, чем за провоз багажа, да теперь и не так важно было, если где-то по дороге груз потеряется. На обратном пути зашел на телеграф и получил ответ: «Дождитесь письма, если можно. Мелори». Призадумался и на всякий случай предупредил квартирную хозяйку, что могу задержаться на пару дней.

Оформил документацию на бритвенный станок со сменными лезвиями. На самом деле, делать бритвенный станок совсем «одноразовым» у меня не было никакого намерения, потому что дешевых пластмасс еще не было. Да сейчас, собственно, вообще никаких пластмасс не было, даже примитивных текстолита с гетинаксом, разве что эбонит. Но вообще, задумался я, надо бы внимательнее изучить, что там у нас в химии сейчас творится, потому что век большой химии и полимеров уже на подходе: развивалась нефтедобыча, вовсю пользовались керосиновыми лампами и парафиновыми свечами (если доходы позволяли, разумеется); а еще в аптеке вы уже можете купить какой-то «газелин», применяемый как растворитель и антисептическое средство, а также как масло для осветительных приборов – и я подозреваю, что это уже практически настоящий бензин.

Я походил в книжном магазине, нашел несколько справочников и пособий, которые к нам в Форт-Смит вряд ли завезут, а когда вышел со стопкой книг в руках, оказалось, что у соседнего магазина в коляске ожидают Фицджеральды в полном составе: Ричард, Оливия и мисс Томпсон. Ожидали они не меня, а приказчика, который должен был вынести альбом с образцами обоев. Фицджеральды собирались ехать смотреть недавно купленный дом, и пригласили меня. Погоды стояли весенние, солнечные, да и отговориться какими-нибудь делами у меня не получилось бы, так что я поехал с ними походить по недостроенному дому с глубокомысленным выражением на лице: в домах я не разбирался и вряд ли мог посоветовать что-нибудь толковое.

У Фицджеральдов еще не прошли сомнения, стоило ли им покупать недострой у обанкротившегося бизнесмена, или же лучше было с нуля построить дом побольше, но, кажется, Ричард посчитал, что для Канзас-сити дом сойдет, здесь все равно шиковать не перед кем, а Оливия слегка сомневалась, сумеет ли она вести дом «по-северному». Дом на луизианской плантации, где мы с ней в прошлом году искали клад, был больше, но там-то в распоряжении семьи Сент-Люков была многочисленная негритянская дворня, а вот повелевать белой прислугой для Оливии было как-то в новинку. Для мисс Томпсон, напротив, иметь черных слуг было чем-то невообразимым, причем речь тут шла даже не о рабах. Чисто теоретически мисс Томпсон была, само собой, аболиционисткой и рабство почитала безнравственным. Однако видеть рядом людей другой расы для нее было невыносимо. На ее счастье, в стране янки, откуда она приехала, черных было мало и держались они подальше от таких утонченных дам. К сожалению, в Миссури негров было заметно больше, и их вид постоянно травмировал нежные чувства мисс Томпсон. Поэтому мисс Томпсон рекомендовала нанимать в горничные ирландок, да лучше выписывать их прямо из Ирландии, там они небалованные и много о себе не воображают, однако Оливия склонялась к идее выписать цветных девушек из Луизианы – она им вполне доверяла, не то что ирландкам, которые и по-английски-то говорить как следует не умеют, не говоря уже по-французски.

Пока дамы обсуждали проблему прислуги, Ричард и подрядчик толковали о водопроводе, канализации и газовых трубах. Дамы были против газового освещения: жуткая копоть на стенах и мебели и плохой воздух, да и отравиться можно ненароком, — но из альтернатив были только свечи и керосиновые лампы. Так что Ричард размышлял, в каких объемах проводить газификацию и проводить ли вообще. А с прочим дело обстояло просто отлично: водопровод, правда, выше первого этажа провести не удастся, напора не хватит, но можно установить в ванной водонагреватель, работающий на угле и дровах. И, замечу, сортир уже обзавелся сифоном, так что унитаз был вполне знакомой конструкции, разве что унитазом не обзывался. Правда, о каком-либо более или менее центральном отоплении, хотя бы в масштабах дома, речи в эту эпоху еще и не было: только печи и камины. Я чуть было не начал рассуждения на эту тему, но удержался, вовремя сообразив, что если Ричард и воспримет идею о водяном отоплении положительно, то претворять ее в жизнь придется мне. А я был к этому совершенно не готов. У меня и так блокнот разбух от идей, которые я сравнительно легко мог разработать до продаваемого состояния. Судя по толщине блокнота, я уже мог загрузить работой средних размеров проектный институт.

Дамы ходили по комнатам и, листая альбом с образцами, прикидывали, какие обои где надо клеить. И я бы, пожалуй, не стал встревать, если бы ненароком не расслышал слова мисс Томпсон:

— Вот эти обои очень хороши в спальне: если стены ими поклеить, можно не беспокоиться, что заведутся клопы или плесень.

Тут я встрял:

— Это что же за обои, если клопы не выживают?

Обойный образец был красивого сочного зеленого цвета. Скорее всего, в краске и таились чудесные антиклопиные свойства. Интересно, из чего такой краситель делают? Вроде анилиновых такого цвета еще нет… или есть? Но анилиновые красители вряд ли, даже если их уже открыли. Хотя, конечно, бриллиантовый зеленый и метиленовый синий антисептическими свойствами обладают, но не думаю, что они способны распугивать или травить насекомых. Что там у нас еще зелененькое? Малахит? Бордоская жидкость? Ну, положим, бордоска против плесени пойдет, но клопы, пожалуй, от нее даже не чихнут. Да и зеленая она, пока жидкость, а в сухом виде медный купорос имеет чудесный синий цвет.

— Как называется эта краска? — спросил я.

Ричард подошел, глянул:

— Зелень Шееле, — предположил он.

— Нет, зелень Шееле – это вот это, — не согласился подрядчик, отлистнув несколько страниц альбома с образцами. — А это – парижская зелень, поэтому обои немного дороже. Очень хорошие обои.

Я с силой провел пальцем по обоине и поднес его к носу. Палец приобрел слабый, почти не различимый чесночный запах. «Чесночный газ, — всплыло откуда-то из далекой памяти. — Отравляющий газ в Первую мировую войну имел название «чесночный газ»… Вряд ли он, до Первой мировой еще полвека». А здесь у нас середина девятнадцатого века и наука токсикология еще не изобретена. И понятия о предельно допустимых концентрациях того или этого тоже еще нет. А потому граждане, не заморачиваясь, спокойно применяют в быту вещества, очень опасные для здоровья. Свинец, например. Это горожане двадцать первого века могут трепетать: ах, как много свинца выделяют автомобили, мы-все-умрем! Горожанин девятнадцатого века был просвинцован куда больше: слабо подверженный коррозии, очень легкий в обработке сравнительно дешевый металл был буквально везде. Из него делали водопроводные трубы, оконные переплеты, статуэтки, его добавляли в сплавы и стекло, а свинцовыми белилами не только стены красили, их еще и в косметике применяли. Свинцовый сахар могли использовать как подсластитель. Да мало ли что еще? Я не так уж и отчетливо представлял технологические процессы, но у меня создавалось впечатление, что свинец мог оказаться где угодно, особенно в тех местах, где я привык видеть алюминий и пластмассы. Свинец, само собой, накапливался в организмах – но поскольку он не так ядовит, как цианистый калий, свинец сильно вредным не считали.

— Я не помню, что там за состав у этой краски, — сказал я осторожно, — но жить в комнате, где не выживают клопы, мне как-то боязно. Человек, конечно, тварь очень живучая, но накапливать в организме какую-нибудь отраву мне не хочется.

Ричард наклонился и понюхал альбомный образец.

— У моей сестры детская такими обоями оклеена, — сказал он. И добавил, помолчав: – В прошлом году у нее два ребенка умерли.

Оливия охнула:

— Из-за этих обоев?

— Не знаю, — сказал Ричард. — Надо состав смотреть, — он в раздумьях посмотрел на альбом. — Как-то я об этой стороне жизни и не подозревал…

После этого счастливое оживление, с которым Фицджеральды ходили по дому, малость завяло, и диалог с подрядчиком Ричард свернул, объявив, что в общих чертах он домом доволен, а подробности обсуждать пока не готов.

Назавтра я встретил на улице Фицджеральда, и он пригласил меня позавтракать в клубе.

— Я на почту собирался заглянуть, — показал я на недалекую дверь.

— Я подожду, — кивнул Ричард, и вроде как не в тему добавил: – Мышьяк.

Я кивнул: я тоже глянул в справочниках. Парижская зелень – ацетат-арсенид меди, зелень Шееле – гидроарсенид меди. А арсениды – это, значит, мышьяк.

— Никаких зеленых обоев в моем доме не будет, — сказал Ричард в пространство.

— Ну почему, — возразил я. — Если зеленые анилиновые краски – это вроде безвредно. Мне кажется.

Письмо из Форт-Смита все еще до Канзас-сити не добралось, и мы с Ричардом направились в недалекий клуб, наслаждаясь чудесной весенней погодой.

В клубе я уже успел прославиться: в прошлом месяце Ричард уже меня туда водил, и там обнаружилось, что выпить нечего. То есть, конечно, выпивка была, но увы, только благородная. Коньяк, несколько видов красного вина и шампанское. А вот виски, джин, ром и водка – они, понимаете ли, для простонародья, и в клубе их не подавали. Впрочем, мне все крепкие напитки в тот день все равно были без интереса, я после клуба собирался размерные цепи в чертежах проверять, а это не то удовольствие, которому стоит предаваться после крепких напитков, с американской-то неметрической системой. Так что Ричард взял шампанское, случившийся тут же Барнетт – красненькое, и только я остался без пойла, потому что вино не очень люблю, а шампанское просто ненавижу.

— Что это за дыра? — спросил я тогда Ричарда. — Ты обещал в приличное место привести, а тут вместо напитков какой-то контрафакт.

— Ну прямо… — возразил Ричард.

Величественный, как британский герцог, клубный метрдотель невозмутимо стоял рядом и слушал наш разговор.

Я посмотрел на этикетку шампанского – «Клико» – и припомнил читанную когда-то в интернете байку.

— Виноград для шампанского «Клико», — сказал я, — производится во Франции на небольшом клочке земли, и естественно, много вина из него не делают. А то вино, что делают, сразу отправляют в Россию к царскому столу.

Ричард тоже посмотрел на этикетку шампанского, а потом перевел взгляд на красное, которое пил Барнетт.

— Так что я предпочел бы пиво, — заявил я. — В этом случае по крайней мере не переплачиваешь за красивую этикетку.

— Здесь не подают пиво, — сказал Барнетт.

Несколько джентльменов, случившихся свидетелями этого разговора, с сочувствием смотрели на меня. Кажется, некоторые из них тоже предпочли бы пиво или виски, но были вынуждены пить, что прилично месту.

— А вы спрашивали?

Я оглянулся было на метрдотеля, но тот как-то незаметно исчез. Минуту или две спустя он появился, торжественно неся на подносе хрустальный кувшин, наполненный темной жидкостью. Он поставил передо мною стакан, налил немного из кувшина, как если б вино предлагал.

Я поднес стакан ко рту, сделал маленький глоточек и одобрительно кивнул:

— О, портер! В этом городе не только немцы пиво варят!

— Пивоварня братьев Шоу, — почтительно подсказал метрдотель, наполняя мой стакан.

— Неплохо, неплохо, — одобрил я.

После этого, стоило мне появиться в клубе, меня спрашивали: «Вам как обычно, мистер Миллер?» – и приносили портер. И уже не только одному мне приносили.

И, мне кажется, все ожидали от меня еще какой-нибудь эпатирующей выходки, которая расширит границы «приличного», хотя я, вот честное слово, вовсе не ставил себе целью эти границы расширять.

В этот раз, когда мы уже заканчивали завтрак, в зал вошли двое джентльменов, костюмы которых явственно выдавали их недавнее падение. Слуга предложил им почистить штаны, но джентльмены отмахнулись: они просто зашли перехватить по стаканчику, а штаны еще будут страдать.

— А это одну машину из Парижа привезли, вот все и развлекаются, — объяснил Ричард. — Кстати, я хотел тебе ее показать.

Машину? Я решил, что увижу во дворе клуба какого-нибудь парового монстра, предшественника автомобиля, но когда мы с Ричардом туда вышли, я обнаружил в центре небольшой толпы очень знакомую, хотя и немного неожиданную для меня конструкцию. «Вот блин! — подумал я, — это что же получается, велосипед уже изобрели, а я как последний лох пешком хожу? Хотя дорогое удовольствие, наверное». Я хотел было спросить, где такое диво можно купить и почем, но тут меня окликнули:

— Эй, арканзасец, спорим, что вы на такой лошадке и десяти ярдов не проедете?

— Да что там ехать? — откликнулся я.

Господа вокруг хитро заулыбались, а городские мальчишки, жадно рассматривавшие невидаль, с надеждой посмотрели на меня: может быть, хоть один из этих взрослых покажет, как на таких машинах ездят. Похоже, никто из клубных джентльменов с ездой на велосипеде не справился. Оно и неудивительно, потому что взрослому человеку научиться ездить на двух колесах не так просто. Мне, во всяком случае, не доводилось видеть людей старше тридцати, которые могли сесть и сразу поехать, если они до того на велосипед не садились.

— Не касаясь ногами земли, — уточнил спорщик.

— Да понятное дело, — отозвался я. — Сколько ставите?

Будь передо мной один из тех старинных велосипедов, где одно колесо огромное, а второе – крохотное, я бы, возможно, засомневался бы в своих силах, потому что понятия не имел, как на них садиться. Но у этого и колеса были почти одинаковые, и руль привычный, и даже педали, пусть и прицепленные к переднему колесу – в чем проблема, хоть конструкция примитивная?

Спорщик заглянул в свой бумажник и показал мне сто долларов.

При мне столько не было, но я оглянулся на Ричарда:

— В долг дашь, если что?

Ричард кивнул.

Ну а я что? Я сел и поехал, крутя педалями. Крутить было не очень удобно, но не до такой степени, чтобы я свалился. Я проехал метров десять, для верности еще метров двадцать, объехал вокруг тополя в конце двора и вернулся обратно. За последний год я еще не зарабатывал сто баксов так быстро и без больших усилий.

— Еще поездить? — спросил я, возвращаясь.

— Да что там, — махнул рукой спорщик. — Вы выиграли.

Тормозить пришлось подошвой, потому что никаких тормозов в конструкции не наблюдалось.

— Как тебе машина? — спросил Ричард.

— Довести до ума – так нормальный транспорт будет, — я присел рядом с передним колесом и внимательно рассмотрел, как там зацеплены педали. Потом постучал по раме: – Чугун, что ли?

Ну примитивная ж конструкция! Почему я про велосипед раньше не вспомнил – глядишь, уже сварганил бы на заводе Джонса и Шиллера что-нибудь такое же, только малость лучше, с цепной передачей на заднее колесо. И фиг с ним, что нормальные резиновые колеса я пока не потяну – давно бы уже весь Форт-Смит помирал бы со смеху с такой «лошадки», но зато уже можно было не пешком по Пото-авеню передвигаться.

Я нашарил в кармане пока не возвращенный Ричарду ключ от заводского «техбюро» и отправился туда – снова распаковывать мою готовальню, линейки и прочее уже уложенное в дорогу инженерное имущество. К утру чертеж был готов – нет, не всего велосипеда. Прежде чем делать велосипед, следовало бы убедиться, что я правильно сконструировал цепную передачу.

* * *

Автор припомнил, как изобретался велосипед. Говорят, одним из самых первых изобретателей был сам Леонардо да Винчи. На самом-то деле, если кто и изобретал велосипед до 1817 года, то никаких достоверных свидетельств не осталось. Ни патентов, ни чертежей, ни даже задокументированных свидетельств очевидцев, разве что неясные слухи, которые с удовольствием толкуют значительно более поздние комментаторы. Поэтому сразу можно перейти к изобретателям, жившим в девятнадцатом веке, но прежде, чем говорить о чертежах и прочей технике, Автор поговорит о погоде.

Погода во втором десятилетии девятнадцатого века была отвратительная. Одно время климатологи объясняли ее Малым ледниковым периодом и спадом солнечной активности, а потом гляциологи заявили, что на многолетних льдах можно выявить нечто подобное годовым кольцам на деревьях, по которым можно судить о погодным условиям в определенный год, и полезли копаться в ледниках Антарктиды и Гренландии, чтобы узнать, что там было много лет тому назад. Ну и накопали. В слоях, которые соответствовали 1809 году, оказалось много вулканической пыли. Вообще-то, поскольку каждый год где-нибудь на нашей планете что-нибудь да извергается, вулканическая пыль в атмосфере всегда есть, но вот именно в 1809 году количество вулканической пыли во льдах повысилось до отметки «ну очень-очень много» – раз в десять выше средней нормы.

Концентрация сульфатов в ледяном керне из Центральной Гренландии. По нему можно определить уровень загрязнения атмосферы вулканическими выбросами.

«Это интересно! — заявили климатологи и спросили вулканологов: – Граждане, а что это у вас так в то время бабахнуло и где?»

Вулканологи порылись в своих бумагах, и заявили, что никакого большого бабаха в указанное время у них не зафиксировано по той простой причине, что распространение грамотности по планете в то время желало лучшего, а по устным преданиям хрен что датируешь с достаточной точностью. Вот разве что есть запись тогдашнего директора астрономической обсерватории в городе Богота, Колумбия, сеньора Франциско Хосе да Кальдаса, в которой говорится о прозрачном облаке, мешающем блеску солнца в декабре 1808 года. Он также отметил, что погода была необычно холодной, с заморозками. Похожие явления наблюдал врач Иполито Уннауэ из Лимы, Перу. Получалось, что Большой Бабах произошел где-то на просторах Тихого океана, скорее всего где-то между Индонезией и островами Тонга.

За несколько месяцев пыль распространилась по всей земной атмосфере и не торопилась осаждаться, мешая солнечным лучам как следует нагревать земной шарик. На планете Земля слегка похолодало. Наполеон, некстати заметим, выбрал для путешествия в Россию не самое лучшее время. Правда, зимы он дожидаться не стал, ему лета и осени хватило, чтобы потом обвинять во всех бедах войны 1812 года «генерала Мороза».

Нагреться после Большого Бабаха Земля не успела. Только-только атмосфера очистилась, как снова:

«Э, ребята, да у вас в 1815 году еще что-то бабахнуло! — радостно доложили гляциологи. — Даже чуток сильнее, чем несколько лет назад».

«О, 1815! — обрадовались вулканологи. — Как же, знаем – это Тамбора у нас проснулась!»

Взрыв индонезийского вулкана Тамбора считается самым большим вулканическим извержением за историю человечества. В отличие от таинственного Большого Бабаха, так и оставшегося без исторической славы, взрыв Тамборы был задокументирован сотрудниками британской колониальной администрации, которую возглавлял Томас Стэмфорд Раффлз.

5 апреля 1815 года после сильного взрыва, громовой звук которого был слышен даже на Молуккских островах, за 1400 км от вулкана, началось извержение Тамборы. Утром 6 апреля вулканический пепел начал выпадать в восточной части острова Ява. 10 апреля звуки взрывов внутри вулкана усилились – их принимали за орудийные выстрелы даже на острове Суматра (на расстоянии 2600 км от Тамборы).

Кромешная тьма в течение двух-трёх дней стояла даже в 600 км от вулкана. На острове Сумбава, где находится вулкан, воцарился настоящий ад. Вся растительность острова была сожжена или сметена в море, где стволы деревьев спрессовывались с пеплом и пемзой в огромные плавучие острова по несколько километров в поперечнике. Один такой остров через полгода наблюдали аж в Индийском океане, недалеко от Калькутты.

На индонезийские острова обрушилось четырехметровое цунами.

До извержения высота горы была более четырех километров, после взрыва уменьшилась почти вдвое, да еще кальдера образовалась: семь километров в диаметре, глубиной более шестисот метров.

Точное количество погибших от взрыва и цунами неизвестно. Разные исследователи называют цифры от 50 до 90 тысяч человек.

Сейчас Автор повторит: кромешная тьма в 600 км от вулкана. Если бы вулкан такой силы взорвался в центре Москвы, тьма могла накрыть Новгород Великий, Смоленск, Витебск и Могилев, Белгород, Пензу, Нижний Новгород. Грохот вулкана был бы слышен в Лондоне, Риме, Дамаске, Тегеране, Астане, Омске.

А Европа об извержении Тамборы даже не узнала. То есть, возможно, до нее и дошло известие о том, что где-то там на краю света случилось извержение вулкана (правда, кому это интересно?), но никто не связал это событие и необычайно красочные закаты и долгие сумерки, которые вдруг начались в Европе несколько месяцев спустя (а это свету уже мешала распространявшаяся в атмосфере пыль).

Пыли становилось все больше, к весне 1816 года наблюдатели говорили о красноватом «сухом тумане», который порой сгущался до такой степени, что можно было невооруженным глазом разглядывать пятна на солнце. В Венгрии и Италии выпал красновато-бурый снег. Зима была мягкой, а вот лето не наступило вовсе: в мае заморозки погубили посевы и в Китае, и в Европе, и в Северной Америке. В июне в Квебеке и Новой Англии прошли две большие снежные бури, снегу навалило до тридцати сантиметров. В Швейцарии летом снег шел каждый месяц. В августе на озерах Пенсильвании был замечен лед.

Фермерам удалось кое-что сохранить и собрать, но цены на продовольствие взвились, во многих местах начался голод, а вслед за ним – общественные беспорядки. В Швейцарии из-за беспорядков пришлось ввести режим чрезвычайного положения. Из Европы усилилась эмиграция в Америку, а в самих Соединенных Штатах народ активнее попер на запад искать места потеплее и поизобильнее.

В мангровых лесах Бенгальского залива произошла из-за внезапного похолодания мутация одного микроорганизма. Он, возможно, и раньше был небезобиден, но у него не хватало выносливости, чтобы покинуть жаркие болота и двинуться на завоевание мира. А вот мутант оказался более жизнеспособен – несколько лет спустя и в Европе, и в Соединенных Штатах впервые появилась холера. Похолодание, скорее всего, стало причиной и эпидемии брюшного тифа, которая разразилась в Южной Европе в 1816–1817 годах.

Переживший голод в Германии химик Либих заинтересовался вопросами урожайности в сельском хозяйстве – и несколько лет спустя создал искусственные минеральные удобрения.

В Швейцарии компания молодых людей скучала, не зная куда деться в холодное и дождливое лето. Результатом скуки стали два литературных произведения, ставшие классическими: Мэри Шелли написала историю о чудовище Франкенштейна, а Джон Полидори – повесть «Вампир», первую англоязычную историю об этих кровососах.

Фронтиспис к изданию «Франкенштейна» 1831 года

Барон Карл Фридрих Кристиан Людвиг Драйз фон Зауербон (в других вариантах Дрейз, или Дрэз, или даже Дрезей – в зависимости от фантазии переводчиков и копирайтеров) страдал от того, что овес нынче дорог, конское поголовье из-за нехватки кормов сильно сократилось, и на извозчиках разориться можно, а потому начал размышлять, нельзя ли чем лошадей заменить.

Барон Карл Драйз в 1820 году

Автор подозревает, что идею своего изобретения Драйз подсмотрел в детской: малыш садится на деревянную лошадку на колесиках и катится, отталкиваясь от земли ногами. А нельзя ли и для взрослых что-нибудь такое? Но поскольку кататься взрослым предполагается не по ровному полу, а по неровной земле, колеса надо бы сделать побольше. Да и лошадиную фигуру можно не копировать, чтобы лишнего веса в конструкции не было. И для большей маневренности количество колес можно сократить до двух – все равно есть же дополнительная опора на ноги. Можно добавить подвижность переднему колесу – чтобы не только по прямой ездить, а для лучшей опоры для седока на руле устроить подлокотники. И вперед, в дорогу, главное, чтобы башмаки выдержали.

Барон Драйз на своем изобретении в 1819 году, рисунок неизвестного художника

Даже смотреть на человека, который едет на такой искусственной лошади по ухабистой дороге, больно, а уж ездить тем более, потому что под задницей у седока в лучшем случае была подушка, а до подпружиненного седла изобретатель не додумался. Тем не менее, народу изобретение пришлось по душе: в основном на этой штуке катались для развлечения, но, ходят слухи, почтальоны тоже взяли ее на вооружение.

Эту конструкцию в честь изобретателя обозвали сперва дрезиной, однако вскорости к ней прилипло название «костотряс», и для слова «дрезина» барону пришлось придумать другую конструкцию – тележку с ручным приводом для рельсового пути.

Оторвать ноги от земли и поставить на педали первым рискнул Килпатрик Макмиллан из Шотландии в 1830х годах. Педали толкали заднее колесо, но не с помощью цепной передачи, а посредством шатунов. Выглядело забавно, но конструкция осталась малоизвестной.

Велосипед МакМиллана и его несколько усовершенствованный аналог, рисунок неизвестного художника примерно 1869 года

В начале 1860-х годов француз Лалмо (а не Лаллемент и не Лалман, как полагают некоторые переводчики и копирайтеры, видя французскую фамилию Lallement) додумался снабдить костотряс педалями, которые поставил на переднее колесо. В мастерской Мишо в Париже начали производить первые педальные велосипеды.

Лалмо в 1866 году переехал в Штаты и в апреле подал заявку в Патентное бюро.

Велосипед Лалмо

Дэн ухитрился запатентовать велосипед с цепной передачей на заднее колесо на два дня раньше, да еще, вот наглость, под придуманным французом названием bicycle. И, добавим для точности, почти за двадцать лет до того, как в реальной истории запатентовали такую велопередачу. Хотя цепная передача была поначалу несовершенна, все же привод на заднее колесо оказался безусловно удачнее. В результате Дэн практически в зародыше ликвидировал прелестных веломонстров типа «пенни-фартинг» (огромное переднее колесо и крохотное заднее). Бабочки – они такие нежные…

Велосипед «пенни-фартинг», примерно 1880-е годы

8

— Как игрушка – дороговато, — с сомнением сказал Барнетт, посмотрев, как я катаюсь на свеженьком, вот только прямо сейчас со сборочного стола, велосипеде. — Я, конечно, все документы отослал, но сомневаюсь, что на велосипеды будет большой спрос. Явно не хватает еще одного колеса для устойчивости.

— Как раз для устойчивости – третье колесо будет лишнее, — сказал я.

— Надо быть циркачом, чтобы на этой фитюльке ездить, — покачал головой Барнетт. — Я бы не рискнул.

Я помимо воли посмотрел на покалеченную ногу юриста.

— До ранения, разумеется, — поправился Барнетт.

Я оглянулся:

— Эй, Дик, — подозвал я подростка, который работал в должности «подай-принеси», пока больше ничего толкового не умея. — Можешь кататься, — ткнул я пальцем в велосипед.

Дик в сомнениях посмотрел на машину. Нет, покататься на велике он, разумеется, хотел, но не в рабочее же время? А после работы вдовая мать обычно нагружала его уймой поручений, и тут уже не до велосипедов.

— Сейчас катайся, — сказал я и повернулся к Барнетту: – Засекай время, за которое он ездить научится.

Барнетт вытянул из жилетного кармашка часы и глянул на циферблат.

Полчаса спустя, когда на завод прибыл Фицджеральд, Дик нормально ездить еще не научился, но стало ясно, что к концу дня непременно научится.

— Испытываем и заодно выясняем, за какое время можно научиться ездить, — объяснил я происходящее Ричарду. — Хотя, конечно, тут еще конструировать и конструировать…

Ричард протянул мне письмо.

— Я по дороге заглянул на почту, — объяснил он. — И еще хочу показать тебе одну вещь…

Это был бильярдный шар. В середине девятнадцатого века их делали из слоновой кости, да и не только их: клавиши для фортепиано, ручки вилок и ножей, пуговицы, искусственные зубы… В те годы вообще казалось, что слоны в Африке никогда не кончатся. Как и бизоны в Америке, кстати.

— И что? — спросил я, пытаясь понять, как ко мне относится шар.

— Это новая слоновая кость, — пояснил Ричард.

— А в чем отличие от старой? — спросил я.

— В том, что слоны к этой кости не имеют никакого отношения, — объяснил Ричард. — Это вообще не кость. Паркезин. Производится в Англии компанией некоего Александра Паркса.

Никогда раньше я не слыхал о паркезине. Надо полагать, этот самый Паркс прославиться так и не сумел, хотя и первое слово в производстве пластмасс все-таки сказал. Или не первое? Я мысленно укорил себя, что практически не интересуюсь, что там сейчас творят химики.

— А они только вот такие шары производят? — пробормотал я. — Пленки они не пробовали делать?

Из ранних пластмасс я помнил только эбонит и целлулоид. Какое отношение паркезин к целлулоиду имеет, я совершенно сейчас не имел понятия, но подозревал, что непосредственное.

— Нитроцеллюлоза там каким-нибудь боком используется? — спросил я. — Не в курсе? Эх, надо поискать в магазине книжек по химии, а то я если что и знал, то уже давно забыл. Нитроцеллюлоза, нитролаки… тринитротолуол… хотя что я, зачем нам взрывчатка?

— Какая взрывчатка? — переспросил Ричард.

— Тринитротолуол, — повторил я.

— Тринитротолуол, — сказал Ричард, — это желтая краска для текстильной промышленности. Не очень хорошая, нестойкая. В Германии производят. Я, знаешь, последнее время про краски много читаю, чтобы еще на какую-нибудь парижскую зелень не нарваться.

— Тринитротолуол, — зачем-то объяснил я, — это очень хорошая взрывчатка. Не взрывается от любого чиха, как нитроглицерин.

— Почему же немцы об этом не пишут?

— Засекретили, может быть? — предположил я.

Слегка заинтригованный моими словами Ричард записал себе в блокнот памятку поинтересоваться на досуге тринитротолуолом, а я тем временем вскрыл долгожданное письмо из Форт-Смита. Я сразу узнал каллиграфический почерк мисс Мелори; она передавала приветы от всей нашей Пото-авеню и интересовалась, не могу ли я по дороге в Арканзас завернуть в Иллинойс.

Я тут же вспомнил свою бабушку, которая полагала, что если я еду из Москвы в Нижний Новгород, то могу по дороге завезти гостинчик в Астрахань – «это же рядом, на Волге!». От мисс Мелори я ожидал лучшего знания географии, и вот на тебе…

Но сразу стало ясно, что мне из Миссури ближе съездить в Иллинойс, чем миссис де Туар из Форт-Смита. В городке немного севернее Каира отыскались следы Сильвии Мур, внучки нашей домоправительницы.

В декабре 1864 года генерал Эдвард Кенби отдал приказ об эвакуации из Форт-Смита беженцев. Приказ был вызван военной необходимостью, в сложной обстановке и при плохом снабжении федеральное командование не хотело брать на себя заботу о сотнях гражданских лиц. Проще было выслать. И выслали. Триста человек, в основном женщины и дети, были пароходом отправлены из Форт-Смита в Наполеон, там их погрузили на другой пароход и выгрузили в Каире, где посадили в поезд и отправили в Спрингфильд, штат Иллинойс. Однако запросы, которые ранее посылала миссис де Туар в Спрингфильд, возвращались с отрицательным результатом: Сильвии и Джека Мур в Спринфильде не было. И в Каире не было. Да и вообще, каких-то списков прибывших беженцев и мест, где их распределили, тоже не было. Кому какое дело, сколько людей прибыло и куда они потом делись? И только совсем недавно лютеранский пастор из Спрингфильда, порасспросив местных жителей и тех беженцев, которые остались в его приходе, составил что-то вроде такого списка – для людей, которые забрасывали его письмами с просьбой помочь в розыске родных. Нашлись упоминания и о Сильвии Мур: она, оказывается, до Спрингфильда не доехала, ее выгрузили из поезда с умирающим братом. Искать ее теперь следовало в городе Вандалии. И, право же, розысками девочки куда проще заниматься молодому мужчине, чем старой больной женщине, а я не так сильно занят, чтобы с чистой совестью отказаться от просьбы. Я и не стал отказываться, крюк и в самом деле не такой большой, с учетом наличия железнодорожного транспорта.

Поэтому я отправил остатки своего барахла почтой, чтобы двинуть в Иллинойс налегке, попрощался с Фицджеральдами, а с Дугласом и прощаться не пришлось, он по обыкновению как-то незаметно растворился где-то в Канзасе. Барнетт на прощание пообещал заехать в Форт-Смит, посмотреть, как там живется. У меня создалось стойкое ощущение, что ему скучно, и он не знает, чем заняться. Не может же быть, чтобы он видел в юридическом сопровождении моих патентов какой-то толк.

В путь я и мои отправленные почтой пожитки отправились одновременно, на почтовом дилижансе до деревушки Дрезден, куда уже добралась строящаяся от Сент-Луиса до Канзас-сити железная дорога. Тут мои посылки погрузили в почтовый вагон, а я сел в пассажирском на неудобное деревянное сиденье и несколько станций спустя наблюдал, что часть почты выгрузили в Типтоне для отправки дилижансом на юг. Мне же предстоял путь дальше на восток.

В Сент-Луисе я не задержался, сразу пошел выяснять, как перебраться через Миссисипи, и меня немного сбила манера старожилов именовать лежащий на противоположном берегу реки Ист-Сент-Луис по довоенной привычке Иллинойстауном. Мне сначала показалось, что это два разных города, и я не мог понять, который из них мне нужен. Между миссурийским и иллинойским Сент-Луисами собирались строить мост, но пока еще даже не начинали, а потому переправляться пришлось на паровом пароме.

Набережная в Сент-Луисе во второй половине 1860-х годов.

http://steamboattimes.com/images/levee_scenes/stlouis_levee1852thomas_easterly1600×1224.jpg

Мне, наверное, стоило в Ист-Сент-Луисе задержаться на ночь, но я решил, что до Вандалии рукой подать, каких-то сто километров, ну доберусь я туда поздно вечером – найду ж где переночевать. Угу, щаз! В Вандалию я прибыл на рассвете, после ночи, проведенной на лавках неторопливых поездов, и пересадки в Сандовале – деревне, которая мнила себя крупной узловой станцией. Там даже салуны на ночь были закрыты, не говоря уже про какие-нибудь едальни, так что с утра пораньше я был зверски голодный и первым делом зарулил в забегаловку у вокзала, где флегматичный дядька без лишних слов по-быстрому соорудил яичницу с беконом.

Когда дело дошло до кофе, я малость оклемался и рассудил, что все равно уже не засну, а потому брать номер в гостинице нет смысла. Лучше заняться делом, ради которого я в этот городишко прибыл.

— А как в этом городе найти человека? — спросил я дядьку, который, пока народ не набежал, занимался утренней уборкой.

— Мужчину? — оглянулся он.

— Девочку лет двенадцати, из беженцев. Вроде как высадили у вас здесь в январе прошлого года.

— Беженцы… — поразмыслил дядька. — Это у пасторов надо поспрашивать. Или еще у шерифа можно, он каждую собаку в округе знает.

— Ну, детишек, наверное, не всех, — усомнился я.

— Да разве девка двенадцати лет дитё? — возразил дядька. — Можно уже замуж отдавать.

Вообще-то я штатовскими брачными законами специально не интересовался, но о том, что иные девушки замуж в двенадцать лет выходили, слышал неоднократно.

— Понятно. А город-то большой у вас? Церквей сколько?

— Большой город, — рассказал дядька. — Четыре церкви, населения шестнадцать сотен. Было бы больше, да столицу штата в Спрингфильд перенесли.

— Давно перенесли? — просто так спросил я.

— А когда еще я сопляком был.

— Порядочно…

Я подумал, что сначала лучше повидаться с шерифом, раз он один, а церквей несколько, и спросил, где его контора.

— Ярдов сто по Пятой улице, — махнул в сторону дядька. — Пересечете Галлант и сразу увидите.

Я так и сделал. На перекрестке с Галлант-авеню я обошел фургон, который разгружали около большого магазина, и сразу увидел впереди вывеску у офиса шерифа. Правда, самого шерифа там не оказалось. Там вообще никого не оказалось, контора была закрыта на замок. Оно и понятно, шерифу тоже спать надо.

Я присел на крылечке и за неимением лучшего зрелища стал рассматривать ближние дома. Подбежал босоногий мальчишка:

— Мистер, шериф спрашивает, у вас спешное дело? А то он еще не завтракал…

— Я подожду, пусть завтракает.

Мальчишка унесся.

Я достал из саквояжа купленный в дорогу журнал «Сайентифик американ» и провел полчаса за рассматриванием эскизов разных паровых монстров.

Из-за соседнего дома появился парень:

— Добрый день, какое у вас дело ко мне дело?

Я в сомнении посмотрел на него: какой-то он слишком молодой. Нет, я и помоложе шерифов встречал, но дальше к западу специфика шерифской работы немного другая: бушвакеры, негритянские банды, индейцы, скотокрады… некогда посиживать в офисе и отращивать пивной животик. А здесь в Иллинойсе вполне сгодился бы американский вариант нашего участкового Анискина.

Этот же шериф обшарил меня проницательным взглядом, явно засек кобуру под курткой и как бы между прочим заметил:

— В Вандалии стрельба на улицах запрещена.

Я кивнул. Оно много где так, не только в Вандалии. В Форт-Смите тоже не рекомендовалось, если не хотите загреметь в тюрьму, стрелять, устраивать на улицах скачки, драться. И на открытое ношение оружия тоже смотрели косо, поэтому, собственно, я его открыто и не носил. Но полностью разоружаться не хотелось, потому что всякое бывало. Взять хотя бы происшествие в Либерти.

— Я не собираюсь стрелять, — заявил я и представился.

— Хантер, — назвался парень. — Временно исполняю обязанности. Вы из бюро Пинкертона?

— Нет, я сам по себе. Разыскиваю Сильвию Мур, беженку из Форт-Смита. Выгрузили здесь зимой прошлого года.

Хантер устремил задумчивый взгляд на небеса, будто там у него была картотека на всех жителей Вандалии.

— Двенадцати лет, — добавил я.

Хантер вернул взгляд из поднебесья и кивнул:

— Девчонки есть, только я по именам их не знаю, может быть, и ваша Сильвия у нас.

— Адреса можно?

— Я вас провожу, тут недалеко, — вызвался Хантер. — А вы родственник?

— Не совсем, — признался я и сунул ему письмо мисс Мелори. Хантер ознакомился с ним на ходу и вернул мне.

На ближайшем перекрестке мы свернули направо и зашли во второй двор от угла.

— Миссис Престон! — позвал Хантер, остановившись у крыльца.

— Я сейчас! — донесся голос от сараев. Несколько минут спустя оттуда появилась растрепанная добродушная женщина лет тридцати, несущая корзину с овощами. Она поздоровалась, бросила на меня любопытный взгляд и спросила:

— Что такое, Билл? Случилось что?

— У вас ведь живет девчонка из южных беженцев? Как ее зовут? Может, Сильвия?

— Нет, Вирджиния, — ответила миссис Престон.

— Мистер Миллер, — Хантер показал на меня, — разыскивает девочку по имени Сильвия Мур.

— Джинни! — воззвала миссис Престон, обратясь к дверям дома. — Сильвию Мур знаешь?

Из двери застенчиво выдвинулась растрепанная девочка, похожая на миссис Престон как дочь или сестренка. Она что-то проговорила неразборчиво.

— У миссис Уоллис живет, — перевела женщина.

И пошли мы с Хантером к миссис Уоллис – парой кварталов дальше стоял особнячок, на калитке которого была табличка «Доктор Уоллис».

Худенькая девочка старательно домывала крыльцо и в бессильной усталости посмотрела на наши пыльные башмаки, после которых крыльцо придется перемывать.

— Тебя зовут Сильвия Мур? — спросил Хантер, останавливаясь у крыльца.

— Нет, сэр. Эмили Хокинс.

— А Сильвия?..

— Позвать, сэр?

— Передай ей, что за ней приехали.

В это время послышался голос:

— С кем ты там разговариваешь? Пациент? — и из дверей показалась дама. Она смерила нас обоих надменным взглядом, мы с Хантером приподняли шляпы, поприветствовав ее, но, кажется, доверия не вызвали.

— В чем дело… как вас? Хантер, кажется?

— Родственники хотят забрать Сильвию Мур, — Хантер качнул головой в мою сторону.

Эмили побежала звать подружку, вторая девочка выскочила из дома и остановилась, испуганно глядя на меня.

— Я отвезу тебя к бабушке, — сказал я, присев на колено перед ней. — Миссис де Туар тебя давно разыскивает.

Я опасался, что девочка забоится незнакомого мужчины, но у нее глаза аж загорелись:

— В Техас, да? Мы поедем в Техас?

— Миссис де Туар сейчас в Форт-Смите, — возразил я. — Давай живо собирайся и пошли.

— Что ей собирать? — надменно произнесла миссис Уоллис. — У нее нет ничего своего.

— Хорошо, — сказал я покладисто. — Не надо собираться. Сильвия, скажи леди «прощай» – и пошли на вокзал.

Мне хотелось побыстрее убраться подальше от миссис Уоллис, пока я ей не наговорил грубостей, из-за которых Хантеру придется меня арестовать: девчушки были худенькие, аж прозрачные, очевидно было, что их как следует и не кормили, а эта самая Уоллисиха была раскормлена чрез меры. Не жирная как свинья – не тот тип, а как мясная корова. Буйволица.

В таком сытом штате, как Иллинойс, на жратве для прислуги экономить? Меня аж злоба разбирала. Недаром крошка Эмили не радовалась за подружку, что она к бабушке поедет, а на глазах впадала в отчаяние: работы теперь будет и за себя, и за Сильвию, а кормежки не прибавится.

Я поймал ее затуманенный слезами взгляд. У меня совести не хватило оставить беззащитную девчонку этой буйволихе, и я еле заметно качнул головой: айда, мол, за нами. Эмили пораженно уставилась на меня, не веря глазам, а потом оглянулась на хозяйку. Ну, как хочет…

На улице Хантер с нами распрощался, пожелал удачного пути и отправился дальше по своим делам.

Когда мы с Сильвией шли к станции, я немного расспросил девочку и установил, что для миссис Уоллис оставить девчонок без ужина за мелкие провинности – это обычное дело, а Эмили не из беженок, а местная, но все равно никакой родни нет.

Поэтому я не удивился, когда на вокзале обнаружилось, что Эмили стоит чуть в стороне и смотрит на меня с надеждой.

— Три билета до Сандовала, — сказал я кассиру.

Прокормим как-нибудь.

Пока не сели в поезд, девчонки держались тихо, как мышки, и тревожно посматривали по сторонам, наверное, опасаясь буйволихи, а в вагоне, только поезд тронулся, прилипли к окну и глазели на проплывающие за окном поля и рощи, почти неслышно перешептываясь и веселея прямо на глазах.

Дневной Сандовал оказался не таким пропащим местом, как ночной, мы с девчонками нашли где поесть, а потом, пока ждали поезд на Ист-Сент-Луис, я пошел в телеграфную контору, чтобы послать весточку, что нашел Сильвию. Миссис де Туар спокойнее спать будет.

Круглолицая молоденькая телеграфистка делала вид, что сильно занята, а сама обсуждала с удаленной коллегой последнюю прочитанную книжку: уж я-то морзянку слушать умею. Однако я сделал вид, что ничего не понимаю, взял бланк, написал текст и приготовил деньги.

Телеграфистка с видимой неохотой оторвалась от приятного разговора, внимательно прочитала текст, посчитала слова, приняла деньги, но не успела отсчитать мне сдачу, как аппарат начал прием служебного сообщения. Я по привычке начал вслушиваться, хотя теперь телеграфные дела меня не касались, как вдруг услышал такое, отчего забыл и о телеграмме, и о девчонках, поджидающих меня на улице.

Телеграфисты, проектировавшие линию на землях чикасо, были атакованы команчами. Двое служащих «Вестерн Континентал» погибли.

Кто?

— Мисс, — попросил я хрипло. — Запросите фамилии погибших. Хотя… лучше добавьте вопрос к моей телеграмме, так быстрее, наверное, будет.

Кто погиб?

Норман? Джейк? Фокс? Кто из них?

Я даже и не ожидал, что известие о смерти друзей станет настоящей болью.

Вроде как эпилог. Форт-Смит, май 1866 года

— Человек ваших способностей мог бы себе найти работу получше, — неодобрительно заметил майор Хоуз, оглядываясь по сторонам.

— Да это и не работа, — отозвался я. — Так, помощь соседу.

Джемми Макферсон попросил меня поторговать несколько дней в магазине, пока он будет строить лесопилку на Милл-крик. Так-то с торговлей могла управиться и миссис Макферсон, но она с детишками уехала на какие-то семейные сборища к своей индейской родне. Вариант одолжить одного из племянников Келли тоже не подходил: лесопилка была совместным проектом, и племянник отправился вместе с Макферсоном. Тогда посидеть в магазине предложили болтающемуся без работы мне, и после часа уговоров я согласился. Все-таки доллар в день лишним не будет. Джемми предлагал еще то, что я сумею выторговать поверх минимальной цены, но я торговаться не умел, а потому просто поразвешивал около товаров ценники с нижней ценой. Покупатели такому новшеству: приходи, смотри что почем и покупай по твердой цене, без запроса, — сильно удивлялись, и в городе о новом методе торговли пошли слухи, так что к нам на Пото-авеню повадились ходить жители города, у которых магазинов и так под боком хватало. Но, оказалось, торговаться не все покупатели умеют, так что некоторые обнаруживали, что у меня могут что-то купить дешевле. Горожане решили, что это национальный русский метод торговли – с фиксированной ценой. Смех смехом, а мы с Макферсоном вовсе не ожидали, что под моим руководством продажи в магазине возрастут вдвое. Правда, долго такой аншлаг не продлился: несколько дней спустя Вагнер с Первой улицы перехватил идею и тоже расклеил ценники, причем, вот наглость, еще и объявление в газету дал: мол, в его магазине «русские цены»! Теперь народ покупал меньше, но все еще заглядывал сравнивать, что где дешевле.

Хоуз заявился под вечер, когда в магазине никого из покупателей не было. Я подводил финансовые итоги дня, а Джейк болтался рядом и отвлекал меня, соблазняя остатками пива в нашем многострадальном чайнике. Увидев притомившегося в поездке по индейским землям майора, Джейк налил пива ему и удалился за новой дозой в салун, помахивая пустым чайником.

— Я надеюсь, вы меня арестовывать не будете за то, что живу в неположенном месте? — спросил я.

— Арестовывать? — удивился майор. — Помилуйте, за что? Дом телеграфистов, конечно, за чертой штата Арканзас, но по эту сторону речки Пото. Живи вы за рекой, мы, возможно, потребовали бы от чокто вас выселить, да и то не сильно стали бы настаивать: вы ж не бушвакер какой-нибудь. Нас куда больше беспокоит, что к доктору Николсону какие-то подозрительные личности лечиться ходят – да ладно уж, что тут сделаешь, не поставишь же у вас на Пото-авеню постоянный пост.

Я тактично промолчал. К доку Николсону действительно заглядывали личности, находящиеся не в ладах с нынешними властями, но если даже поставить армейский пост прямо напротив докторского крыльца, пациенты все равно будут приходить – с заднего хода и под покровом ночи. Другого доктора между рекой Пото и Техасом или Канзасом все равно не было. Возможно, у цивилизованных индейцев были врачи, но как-то я не слыхал, чтобы они лечили белых. И к тем докторам, что практикуют в центре города, человек вне закона вряд ли пойдет. Так что выбора и не оставалось. У нас на Пото-авеню полагали, что Николсон не настоящий дипломированный врач, а самозванец, но по результатам врачевания он от дипломированных специалистов не отличался, хотя иной раз мог порекомендовать вместо аптечных порошков и микстур какую-нибудь индейскую травку или негритянское заклятие. И еще он не отмахивался, когда я рассказывал ему об асептике и антисептике, а внимательно слушал, так что если меня ранят, я бы предпочел попасть именно в его руки.

Из салуна с чайником вернулся Джейк, и мы снова наполнили стаканы. Вместе с Джейком пришел Фокс, которого очень интересовало, точно ли в этом году офицеры форта будут устраивать скачки. Фокс не так давно купил у одного чокто жеребенка, и уверял всех, что это будущий чемпион. Но что-то мне казалось, будто пока жеребенок слишком маленький.

— Ты на ком скакать собираешься? — спросил я. — На Искорке, что ли?

— Нет, конечно, — рассмеялся Фокс. — Но вдруг наездники понадобятся, а тут я такой есть.

— Ты разве в Форт-Гибсон не уезжаешь? — спросил майор.

— Нет, я здесь остаюсь. Нельзя линию на Техас без монтера оставлять. До Богги-депо мой участок, а дальше гребаный Хикс не добрался, не в курсе, что там тоже индейцы телеграфисты.

Недобрым словом помянутый Хикс за последние месяцы, пока я прохлаждался в Канзас-сити, широко размахнулся. Он, оказалось, имел родню где-то среди начальства, родня ему покровительствовала и полномочиями награждала немеренно. Норман все еще числился начальником отделения, но всем распоряжался Хикс, который вдруг стал числиться не техником, а инженером. Он настоял на том, чтобы контору отделения перенесли с Пото-авеню в Форт-Гибсон, но настоять-то настоял, а вот всеми делами по переносу должен был заниматься Норман. Он и занимался: закуток телеграфиста в форте был крохотный, для конторы отделения заведомо не годился, пришлось срочно строить дом. Дом на Пото-авеню в рассрочку покупал Джемми Макферсон, который уже прикидывал, как ему в первом этаже разместить еще один магазин. Фокс и Джейк, поджидая команду, что новый дом готов и надо переселяться, упаковывали имущество отделения.

Хикс тем временем отправился делать проект линии на землях чикасо, но в Форт-Арбакле заболел не то воспалением легких, не то воспалением хитрости, и новый техник, которого я лично не знал, отправился с подсобными рабочими без него. При нападении команчей техник был ранен, двое рабочих убиты, а выздоровевший в рекордные сроки Хикс вместо того, чтобы продолжить работу по проектированию линии, двинулся в сторону Форт-Смита и по дороге обнаружил, (о ужас!) что в Богги-депо и Скалливиле телеграфисты индейцы. Почему-то ему и его высоким покровителям этот факт показался возмутительным, Норману крепко влетело. Индейцев было велено уволить, в Скалливиль направить на работу миссис Уильямс, в Богги-депо – мисс Мелори, и они паковали вещички, собираясь послезавтра выехать на места работы. Чокто относятся к белым благожелательно, и до войны их земли были безопаснее Арканзаса, но все же нам было беспокойно отправлять туда одиноких девушек. Фокс провел профилактическую беседу в Скалливиле, заранее назначив виновных, если с головы миссис Уильямс упадет хоть один волосок, и собирался сделать то же самое в Богги-депо. Поскольку местное население уважало Фокса за меткость и бушвакерские подвиги, была надежда, что с девушек будут пылинки сдувать. Фокс также украдкой предупредил ребят в Академии Армстронга, чтобы они на всякий случай были настороже и к чужакам чтобы выходил четвертькровка – авось не разберутся и примут за белого.

Майор Хоуз, пообщавшись с Хиксом, тоже не проникся к нему дружескими чувствами. Все дело шло к тому, что скоро все телеграфные вопросы ему придется решать в нервной истеричной обстановке, которая сама собой зарождалась вокруг Хикса. Майор не так давно отправил в правление «Вестерн Континентал» гневное письмо по поводу такой кадровой политики, но полагал, что его возмущением пренебрегут.

В общем, настроения в магазине стояли сумрачные, под стать погоде. Собиралась гроза, темнело прямо на глазах и майор Хоуз, глянув в окно, решил попрощаться, а то до форта добраться не успеет. И он допивал последний глоток пива из своего стакана, когда недалеко послышался приглушенный хлопок.

— Стреляют? — удивился Хоуз.

Фокс настороженно выглянул в окно:

— Стреляли совсем рядом. Кто?

На улице было тихо, лошадь майора, привязанная у нашего крыльца, не беспокоилась, и Фокс, озираясь, вышел из магазина.

— А не в нашем ли доме стреляли? — вопросил Джейк, двигаясь за ним.

Фокс уже устремился вперед, к дверям нашей конторы. Я остановился на ступеньках магазина: улица была пуста, только у дверей салуна стояли мисс Мелори и Шейн, которые сейчас тоже смотрели на нашу контору. От конторы тянуло пороховым запахом.

Я поспешил вслед за Фоксом и Джейком, остановился в дверях. В мою спину ткнулся майор, он и выразился первым, глянув через мое плечо:

— Вот черт!

Я пропустил майора внутрь, отступил на шаг и крикнул Шейну:

— Сбегай за доктором! — а мисс Мелори, которая с тревогой на лице подбежала, придерживая юбки, сказал: – Не заходите. Оставайтесь там.

На полу лежал навзничь Хикс, откуда он только взялся. Жить он предпочитал в городе, а к нам лишь иногда заглядывал. Рубашка на его груди была красной, он еще дышал, с усилием поднимал руку и пытался на что-то показать. Около правой его руки лежал дерринджер. Миссис Уильямс стояла, отвернувшись лицом к стене, около двери в задний коридор. В коридоре миссис де Туар заталкивала к себе в комнату девочек.

— Что-что? — переспросил склонившийся над Хиксом Джейк, не отвлекаясь от попытки остановить кровь. Хикс снова что-то просипел. — Что? — не понял Джейк. — Лучше молчи, все равно непонятно, что бормочешь.

Мисс Мелори, которую я не пустил в переднюю дверь, обошла дом, вошла с заднего входа, посмотрела, что творится в комнате, и утянула миссис Уильямс во двор.

Фокс запоздало вернул свой револьвер в кобуру и тупо спросил:

— Что это он?

Я углядел, что с принтера не демонтированного пока аппарата Юза свисает лента с новыми сообщениями, и подошел почитать, что пишут: может, от начальства что важное. Но это оказались передачи от Шейна Келли, он пару недель назад спер у Джейка телеграфный ключ, сделал в салун отводок провода и посылал нам телеграммы, благо морзянку выучил еще раньше. Мы и не возражали: интерес к технике у молодежи надо поощрять. Правда, все телеграммы Шейна сводились в основном к глупым шуткам.

Я оторвал ленту и собрался ее выбросить, но тут наконец прибыл док Николсон.

— Ну, что тут у нас? — жизнерадостно спросил он с порога.

— Да вот, Хикс застрелился, — отодвинулся в сторону Джейк.

Николсон минуту-другую рассматривал раненного с высоты своего роста, попыхивая сигарой.

— Это как же он так застрелился? — с интересом спросил он.

— Как все делает, через задницу, — подал голос Фокс. — Руки, наверное, тряслись.

— А вы думаете, его застрелили? — спросил майор Хоуз.

— А было кому? — полюбопытствовал Николсон, сунул недокуренную сигару Джейку и нагнулся над раненным.

— Через переднюю дверь после выстрела никто не выходил, — сказал Джейк, держа сигару подальше от себя. — В задних комнатах были женщины и дети. Через боковое окно?

— Какое там окно, у него рубашка подпалена, ты ж сам видел, — отозвался Николсон.

Майор подобрал дерринджер, понюхал ствол, кивнул:

— Стреляли из этого оружия, — и показал гравировку – «Э. Хикс».

— Я видел у него этот дерринджер зимой, — согласился я. О том, что дерринджер я лично презентовал миссис Уильямс, я благоразумно умолчал. В голову мне пришла мысль, и я показал майору кусок ленты с художествами Шейна Келли.

— «Хикс, вы уволены», — прочитал вслух майор.

— Стреляться из-за таких пустяков? — удивился док, не отрываясь от дела.

— Да не хотел он стреляться, — встрял Фокс. — Знаю я таких. Самострелы… Прострелят себе складку кожи и – «ах, я ранен! Мне надо в тыл». Ну а тут… я ж говорю, руки тряслись от волнения.

— А знаете, Миллер, — проговорил Николсон, не поднимая головы, — сегодня я по вашему совету прокипятил инструменты. Чувствовал себя идиотом: скальпели ведь не картошка, не разварятся, вкуснее не станут. Но все равно прокипятил минут десять. Посмотрим, отразится ли это как-то на лечении.

— Угу, — сказал я насмешливо. — Толку в кипяченых скальпелях, если у вас руки грязные.

— Ну уж руки кипятить я не дам, — отозвался Николсон.

— Можно ведь хотя бы помыть, — заметил я. — С мылом.

— Часто мыться вредно, — ответил Николсон. — Вы видали, какие руки у прачек?

— Уверен, микробы после мытья с мылом чувствуют себя не лучше – сказал я и перевел тему разговора: – Ну что, есть шансы?

— Шансы есть всегда, — ответил доктор, разгибаясь, — но я бы не надеялся.

Хикс попробовал что-то сказать.

— Что? — нагнулся Джейк.

— Вы бы помолчали, — свысока посоветовал Хиксу Николсон. — Вам вредно напрягаться, — он забрал у Джейка окурок, придирчиво оглядел его и выкинул через дверь на улицу.

Хикс умер еще до полуночи, так и не сумев что-то сказать. В свидетельстве о смерти, посланном родственникам, был вердикт: «в результате неосторожного обращения с оружием».

Миссис Уильямс мы не задали ни единого вопроса. Через день она и мисс Мелори уехали на Индейскую территорию; Фокс их сопровождал, чтобы помочь обустроиться на местах. Что-то говорило мне, что Фокс еще долго в Форт-Смит не вернется, зависнет в Скалливиле. Было похоже, что к миссис Уильямс он испытывает чувства погорячее, чем простая симпатия.

Но это, как говорится, совсем другая история.

Конец

Опубликовано: Цокольный этаж, на котором есть книги: https://t.me/groundfloor. Ищущий да обрящет!

Content

Денис Миллер.
Держи на Запад!

Часть 1 Осень 1865 года

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Часть 2 Зима

1

2

3

4

5

6

7

8

Часть 3 Вроде как весна

1

2

3

4

5

6

7

8

Вроде как эпилог. Форт-Смит, май 1866 года