Денис Миллер.

Уйти на Запад

Вместо эпиграфа

Go west – в британском варианте это могло означать не только ухудшение ситуации, но и смерть. Происхождение, возможно, связано с тем, что запад – сторона света, где заходит солнце, а может быть с тем, что Лондонский пригород Тайберн, в котором проходили казни осужденных из лондонских тюрем, находился как раз к западу от центра города. В американском варианте это может означать освоение Дикого Запада, но иногда тоже намек на кладбище, которое будто бы обычно располагали к западу от поселка. Ну и любимый в вестернах финал, когда одинокий герой уходит в закат… закат у нас где? Правильно, как раз там. В общем, поехали!

The regular and unsurpassed passenger packet Sultana, in command of Capt. J.C. MASON, departs this evening, at 5 o'clock, for St. Louis, Cairo, Memphis, and all way landings. The Sultana is a good boat, as well as fleet one. Mr. WM.J. GAMBREL has control of the office affairs, white our friend JAMES MCGINTY will be found in the saloon, where everything of the 'spirit' order can be had in due time.

Регулярно курсирующее и не имеющее себе равных пассажирское судно «Султана» под командованием капитана Дж. Мейсона отправляется сегодня вечером в 5 часов в Сент-Луис, Каир, Мемфис и следует со всеми остановками. «Султана» – прекрасное быстроходное судно. Мистер Уильям Дж. Гамбрел занимается всеми официальными вопросами, а нашего друга Джеймса Макгинти можно будет найти в салоне, где в соответствующее время подадут напитки, поднимающие дух.

(объявление в новоорлеанской газете 24 апреля 1865 года)

Часть первая

1

Место рядом с водителем – место смертника.

Сейчас эта фраза раз за разом прокручивается в моей голове, и нет там больше места другим мыслям.

Черт, а ведь когда-то я над этим посмеивался.

Я много над чем посмеивался. А сейчас вот сижу в полном дерьме, и все мои мысли только об одном: место рядом с водителем – место смертника.

Голова пуста-а-ая…

А дерьмо, между прочим, самое настоящее, свиное.

Нет! Надо взять себя в руки и навести в голове порядок. Иначе недолго сойти с ума… или я уже сошел с ума и все мне чудится?

Да ну, насчет чудится – это точно перебор. Многое может почудиться, но вот эти мерзкие свиньи – они до отвращения реальные.

Итак, я сидел рядом с водителем, а водителем была Стефани, и мы ехали по Арканзасу и болтали о чем придется: о Миссисипи, русло которой сто пятьдесят лет назад пролегало вот как раз здесь, где мы едем, а сейчас в восьми милях к западу; о медведях, которые стадами бродят по Москве и все поголовно играют на балалайках; о крутых арканзасских парнях, которые суровее челябинских мужиков… ну, это пока они с челябинскими мужиками не встретились, а также о многом другом, что может прийти на язык, когда по Арканзасу едут американская девчонка и русский парень.

И вот говорю я какую-то ерунду, смеюсь, поворачиваю голову направо и вдруг вижу, что нам как раз в бок въезжает – да уже практически и въехал – тупорылый грузовик. Синего цвета. С игрушечным бизоном за лобовым стеклом. Обычный такой грузовик, их полно на дорогах. Увидеть я успел, а вот испугаться – уже нет.

И умер.

Ничего удивительного, у грузовика скорость была миль так семьдесят, это только мне в последнее мгновение показалось, что он въезжает нам в бок медленно-медленно.

Думаю, Стефани тоже умерла… впрочем, нет смысла гадать. Ясно только одно: я здесь, я один, и я, кажется, сошел с ума… а если не сошел, то очень к этому близок.

Может ли сойти с ума покойник?

А если нет, почему я здесь?

Впрочем, вернусь немного назад.

Удар, который выбил из меня дух – темнота, как мне показалось, длиной в несколько мгновений – и вот я в воде, совершенно ошарашенный. Каким чудом я не нахлебался воды – не понимаю, а то пришлось бы умирать еще раз, на сей раз более мучительно, от утопления. Но дневной свет был совсем близко, и я рванулся к нему, и вынырнул, и жадно хлебнул воздух.

Я находился посреди чертовой Миссисипи. До одного берега было далеко, до другого еще дальше. Ближе всего ко мне находилось дерево, плывущее, наверное, от самой Канады – так оно было ободрано. Пришлось использовать его для временной опоры: чтобы оглядеться, придти в себя и подумать, куда плыть. И определяться с направлением движения надо было бы быстрее, потому что водичка была, мягко говоря, отнюдь не как парное молоко.

Зацепившись за свою корягу, я посмотрел вокруг и удивился, насколько дика и необжита местность. Из машины окрестности Миссисипи как-то пооживленнее смотрелись: домики, поля, машины на дорогах. А отсюда, из воды, не видать никаких следов присутствия человека: лес по берегам, строений не видно, и никаких лодок или катеров. Да Миссисипи ли это?

А какая еще река может быть такой мутно-желтой?

Сильное течение тащило разный мусор, мое бревно было не единственным, и соваться в эти воды на мелкой лодочке было, пожалуй, несколько легкомысленно. Мне же предстояло плыть без лодки до далекого берега – и еще не факт, что это берег не окажется одним из необитаемых островов, каких полно на Миссисипи.

Впрочем, вон там за деревьями какой-то дым. И, если присмотреться, трубы, из которых этот дым идет.

Я уже собрался было плыть к тому берегу, ведь трубы – это примета цивилизации, как вдруг трубы сами приплыли ко мне: из затоки за деревьями выдвинулся и начал приближаться пароход.

Я заорал, замахал рукой, и через некоторое время меня уже вытащили на палубу. Вот тут я и понял, что схожу с ума: весь этот пароход был битком набит реконструкторами – кто-то изображал из себя южных джентльменов, кто-то – негров из корабельной обслуги… эээ… прошу прошения, афроамериканцев, конечно, но большая часть была в обносках, в которых кое-как угадывались голубые мундиры северян. И вот зачем все эти реконструкторы напялили на себя линялое и дырявое тряпье, да еще грязное – я сначала не понял.

А потом у меня в мозгах что-то разом сдвинулось, мне показалось, что я все знаю. Я помню, что объяснял обступившим меня людям про Мир Реки, про то, что Фармер оказался прав, что-то про Марка Твена – большей частью на русском, потому что меня не понимали, переспрашивали, поняли что-то свое, дали хлебнуть виски и оставили в покое, придя к выводу, что меня крепко приложило по голове, когда бревно протаранило мою лодку.

И вот сижу я на палубе, понемногу согреваюсь, в голове мутно и пусто, и тупо рассматриваю людей вокруг.

Их много. Их слишком много для такого парохода: тысяча, а может и две. Они мало похожи на людей, которых я привык видеть в Штатах, даже если не принимать во внимание странную одежду и запущенную щетину. Я привык видеть американцев более холеными, что ли. Не в том смысле, что вот только что из парикмахерской-спортзала-бутика, а в том, что они давно уже привыкли жить сытно и в общем-то беспечно, без особых общественных потрясений.

А эти люди были другими: они были измотаны и измучены, они явно перенесли многое за последние месяцы, но срок лишений подошел к концу и они были оживлены – они ехали домой. И пусть пароход забит пассажирами так, что повернуться некуда, пусть палубы трещали так, что их пришлось подпирать бревнами, это уже не воспринималось как тягость. Люди ехали домой с войны!

Корабль-призрак, натурально! Уж когда кончилась та война, а они едут, да еще разных посторонних покойников подбирают по дороге. Нет, Фармер определенно был в чем-то прав.

А что удивительного? Было бы странно, если бы я-умерший попал на современный теплоход, с живыми пассажирами. Да, это точно было бы странно.

И нет ли на этом пароходе еще и Элвиса? Как-никак, Мемфис рядом. Да нет, вряд ли. Элвис, как известно, жив…

Иногда меня пробивает на смех, вот как сейчас, когда я вспомнил про Элвиса, но соседи относились к этому с пониманием: как-никак не каждый день человека из Миссисипи достают, да еще явно стукнутого.

Подозрения, что не так все просто, как мне показалось с первого взгляда, возникли у меня немного позже, когда наш пароход начал причаливать у какого-то городишки. Во-первых, кораблю-призраку к суше приставать вроде бы не полагалось. Или это только летучих голландцев касалось? А во-вторых, на палубе сказали, что это Мемфис. Вот это? Несколько улиц, от силы тысяч двадцать населения… Какой-то зачуханный райцентр, если вы понимаете о чем я. Мемфис таким разве что в середине девятнадцатого века был.

Мемфис

На пристани какой-то белый обратился к чернокожему «Эй, ниггер», — и ничего! Никакой реакции! Как будто так и надо, и никакой политкорректности в природе не существует. Это в-третьих.

В-четвертых, все жители этого Мемфиса тоже были реконструкторами: все ходили в одежках по моде девятнадцатого века, вплоть до последнего афроамериканца. Или они, как и пассажиры моего парохода, тоже были призраками?

И вот когда началось «в-пятых», до меня дошло, что корабль-то наш вовсе не призрачен. В-пятых, на борт взяли, потеснив пассажиров, с полсотни свиней и десяток овец. Люди на палубах и до того лежали вплотную друг к другу, теперь же кое-кому пришлось сесть, или сдвинуться на трапы, или даже пристроиться в машинном отделении. Пароход был набит просто под завязку, он был переполнен так, что борта, казалось, вот-вот начнут черпать рыжую воду реки. Пассажиров это мало смущало; как я уже говорил, на борту царило если не веселье, то заметное оживление; бывшим солдатам было плевать на удобства, зато они ехали домой. И даже свиньи не могли испортить им приподнятое настроение.

Если уж честно сказать, то на палубах парохода и до того было грязно, особенно от табачной жвачки, так что свиньи только добавили несколько особо ароматных нюансов в общем-то не очень стерильную обстановку.

И вот только свиньи заставили меня поверить в реальность происходящего. Стоило мне подумать, что свиньи – это призраки тех несчастных существ, что пошли на бекон, как меня снова пробило на хихиканье и я сказал себе: нет, свиной летучий голландец – это перебор.

Реальные они, эти свиньи. По крайней мере в этой реальности. В такой очень реальной реальности… Э, отставить, а то сейчас меня снова зациклит.

По сути, меня, наверное, должны были высадить с парохода в Мемфисе, ведь за мой проезд никто не платил, но, кажется, обо мне все забыли, а я не напоминал, сидел себе, прислонившись к бочке, завернувшись в не особо грязный мешок, который кто-то сердобольный выделил мне в качестве одеяла после спасения из реки, смотрел на берег и тупо гонял в голове несколько назойливых мыслей: ага, вот про место около водителя, про Фармера, и про «Элвис жив». И я жив. Ну и что с того, что я умер? Мыслю эрго существую, как-то так.

Когда палубных пассажиров малость подвинули ради свиней, один из солдат пересел поближе ко мне.

— Ну как, оклемался? — улыбнулся он, пристраивая у соседней бочки свою тощую котомку, чтобы сидеть было удобней.

— Да вроде бы.

— Определился, на каком ты свете?

Я хмыкнул:

— Для мертвого я чувствую себя слишком живым, — и чихнул.

— Холодна водичка… — согласился сосед.

— Да вообще чудо, что из Реки живым достали, — заметил другой сосед. — Миссисипская вода пловца не держит.

Вода в Миссисипи была как вода, несмотря на всю ту муть, что она с собой тащила, это я как эксперт теперь мог утверждать. Холодная, да, но какой она еще может быть в апрельский паводок, когда ее разбавило талым снегом. Или здесь сейчас не апрель? Ну, по погоде похоже. Все же пловцу было трудно удержаться в ней не потому, что он по каким-то мистическим свойствам здешней воды тут же шел камнем на дно, а потому, что течение было сильное, бурное, и в борьбе с таким течением человек уставал очень быстро. Так что мне сильно повезло, что пароход вырулил из протоки так вовремя.

— Имя-то свое помнишь? — спросил сосед. — Я почему спрашиваю: ты, когда тебя вытянули, вроде как не в себе был.

— Дэн, — назвался я.

— Джейк, — сосед протянул руку и легонько встряхнул мою. — Ты поляк или венгр? Не немец, точно. Немцев тут хватает, но они что-то не признали тебя за своего.

— Русский.

— Ага. А я из Филадельфии. Бывал там?

— Нет.

— А где бывал?

— В Нью-Йорке. В Майами, — я усмехнулся.

— Это в Индиане? — спросил Джейк. — Бывал я там. Дыра дырой.

Я снова хихикнул. Разумеется, я имел в виду Майами во Флориде, но, что тоже разумеется, Джейк такого города знать не знал. Не было в его время такого города. Да и Флорида была не раем земным, а тоже – дыра дырой.

Кажется, Джейка мое психическое состояние обеспокоило – из-за вот этих смешков.

— Родные, знакомые есть? — спросил он. — Я имею в виду, здесь, в Америке?

— Неа, — ответил я и помимо воли посмотрел на широкую Миссисипи. — Нет у меня теперь здесь знакомых.

Джейк понял меня по-своему.

— Ну… Все там будем, — неловко попробовал утешить меня он.

Я снова хихикнул. Ну ведь не станешь же объяснять, что под «там» мы с ним понимаем разные места… или времена? Нет, лучше не заостряться на подробностях. И лучше не пугать Джейка.

— У меня крыша полегонечку едет, — объяснил я ему. Увидел его приподнятые брови и сказал проще: – Ощущение, что слегка сошел с ума.

Это успокоило Джейка, он кивнул:

— Бывает. Вот если б самом деле с ума сошел, так все нормальным казалось бы.

В его словах была определенная логика. Правда, меня это не убеждало. Вот свиньи – да, убеждали. Было уже довольно темно, и они мирно спали в своем загоне; их не было видно, но к запаху я так и не смог притерпеться. Запах от них был реальный.

Стоп. О реальности ни слова. Все! Я понял. Ладно, я в девятнадцатом веке. На миссисипском пароходе. Около Мемфиса, штат Теннесси. Война, похоже, кончилась. Линкольн, возможно, еще жив. А там, за Миссисипи… ну, может, не прямо уж на самом берегу… бродят огромные стада бизонов и совершенно дикие индейцы все еще потрясают своими томагавками. Ага. А я сижу рядом со свиньями. С другой стороны пристань, освещенная керосиновыми лампами. Потому что девятнадцатый век и электричество еще не изобрели… Или изобрели, просто до этой глухомани прогресс еще не дошел? И вот что еще интересно, вроде бы все, что хотели, на пароход погрузили, а отправки все нет и нет. Кого-то ждем? Или там у них никак не получается завести машину, потому что аккумуляторы сели, которых быть не может на пароходе…

— А что стоим? — спросил я у Джейка. — Пароход поломался?

— Ну, не сказать, что поломался, — неопределенно сказал Джейк. — А вот работать как надо не хочет. Пароход с Огайо, к миссисипской водице не привык. Но ничего, доползем до Каира как-нибудь.

Я задумался, пытаясь сообразить, причем тут Каир, но потом до меня дошло, что Египет и Нил к делу никакого отношения не имеют. Где-то на Миссисипи был свой Каир, и пароход идет туда.

Я вяло подумал, а не сойти ли мне с парохода: нафиг мне тот Каир неизвестно где, когда тут рядом Мемфис, но решил не трепыхаться. Где б я ни сошел с парохода – в Каире ли, в Мемфисе, или в какой-нибудь Александрии, если она есть на Миссисипи, я везде буду бродягой без денег, определенного места жительства и работы. И начинать новую жизнь среди ночи – ну, это как-то не по-людски. Вот утром посмотрим. Если пароход все еще будет стоять у мемфисской пристани – значит, Мемфис, штат Теннесси. Если нет – то, значит, моя новая жизнь начнется в другом городе. Может быть, в Каире, где бы он ни находился.

Ночь тем временем становилась все тише и тише: город начал засыпать, пристань стала совсем безлюдной, и пассажиры парохода тоже устроились спать кто как, в жуткой тесноте. Мы с Джейком лежали чуть не в обнимку, но оно и лучше: ночь была прохладная, и мой мешок меня не очень согревал.

Какой-то придурок неподалеку бесконечно тянул про прекрасные берега Лох-Ломонда, на него лениво огрызались, что, мол, надоел, он умолкал, но через несколько минут опять затягивал свое. Под эту унылую колыбельную заснул и я, помечтав про то, как двинусь на запад, на Дикий Запад, посмотрю на индейцев и бизонов, на все то, про что смотрел кино и про что читал в книгах…

Я поспал всего ничего, проснулся оттого, что звуки вокруг меня изменились: зашлепали по воде колеса. Пароход отходил от берега. Гудок, которым, вроде бы, должно было сопровождаться отплытие, я благополучно проспал. Бывает.

Значит, Мемфис – не моя судьба, вяло подумал я. Придурок со своим Лох-Ломондом молчал; наверное, его тоже наконец свалил сон. Джейк спал, прикрыв лицо кепи. И я тоже быстро заснул.

* * *

Здесь в повествование вмешивается автор, который хочет доказать всем, что дюже много знает, но на самом деле так, по верхам нахватался.

В апреле 1865 года Дж. Кэсс Мэйсон, капитан и совладелец парохода «Султана», находился в финансовом кризисе – настолько серьезном, что даже уступил часть своего пая в пароходе компаньонам. Увы, но для пароходства в бассейне Миссисипи стояли не самые лучшие времена. Во-первых, война. Все хозяйство страны, для которой Миссисипи была главной транспортной артерией, пришло в упадок. Во-вторых, железные дороги, которые последние годы бурно строились, перебивали клиентов. И если на Миссисипи еще можно было найти грузы, то на Огайо становилось уже делать нечего: расстояние между Цинциннати и Сент-Луисом, где пароход шел трое суток, поезд успевал одолеть за шестнадцать часов. Оно и не так удивительно, по суше путь более чем в два раза короче – но даже если бы расстояние было бы равным – поезда все равно обгоняли.

На Юге, слава богу, железные дороги были не такие наглые, чаще всего они шли не вдоль Реки, а просто соединяли более-менее крупные фабрики и плантации с ближайшим речным или морским портом… но перевозить было нечего! В былые времена, когда пароходов было много, грузов было еще больше, и всякому желающему перевезти товар приходилось уговаривать капитанов, чтобы они снизошли. Сейчас же и пароходов стало меньше, но торговля вдоль Миссисипи практически стояла, и пароходовладельцам приходилось выхватывать друг под носом у друга любой груз, на который в прежние времена и не взглянули. Не гонять же пароходы наполовину пустыми!

Вот и капитан Мэйсон ловчил изо всех сил. Вы можете не поверить, но какая-то часть его дохода сейчас зависела даже от такой мелочи, как торговля газетами. Надо сказать, что во время войны телеграфное сообщение на Юге практически прекратилось, а новости узнавать людям хотелось. Поэтому на остановке в Каире, штат Иллинойс, капитаны идущих вниз по Миссисипи судов запасались солидным количеством свежих газет и продавали на каждой стоянке. Новости шли нарасхват. В тот апрельский рейс капитану Мэйсону повезло: в Вашингтоне известный актер Джон Уилкс Бут («Гордость американского народа, звезда первой величины», «естественный гений», а заодно и «самый красивый человек в Америке», как уверяли ранее театральные критики) убил президента Линкольна во время спектакля «Наш американский кузен» в театре Джона Т. Форда. Застрелив президента из «деринджера» калибра 0,41, актер перескочил из президентской ложи на сцену, выкрикнул нечто пафосное (тут очевидцы, как водится, не сходятся во мнении, что именно) и сбежал.

Убийство президента Линкольна

За ним охотились и в конце концов убили при задержании, но вот этих подробностей в газетах, которые захватил с собой в последний апрельский рейс капитан Мэйсон, само собой еще быть не могло. 26 апреля, когда юный красавец Бут умер на ферме семьи Гарретов, «Султана» уже возвращалась в Сент-Луис из Нью-Орлеана и приближалась к Мемфису.

Впрочем, вернемся к Мэйсону. Идя на «Султане» вниз по Миссисипи, он не только хватался за все, что только удавалось ухватить, но и договаривался о грузе, который повезет на обратном пути. Так, в Мемфисе он договорился доставить вверх по Реке полсотни свиней.

Придя в Виксберг, он узнал хорошую для него новость: штаб генерала Гранта решил отправить на север большое количество бывших военнопленных, освобожденных из Андерсонвиля и Кахабы. Правительство собиралось платить за перевозку: пять долларов за рядового, десять – за офицера. Надо ли говорить, что для Мэйсона этот фрахт был выгоден? Он тут же переговорил с главным интендантом Виксбурга подполковником Рувимом Б. Хатчем, с которым, возможно, был уже знаком ранее: в начале войны Хатч был помощником интенданта в Каире, был арестован за взятки, но сумел выкрутиться от военно-полевого суда благодаря брату, государственному секретарю Иллинойса и, одновременно, большому другу президента Линкольна. Уже в 1865 году военная комиссия в Новом Орлеане сочла Хатча совершенно непригодным для исполнения должности помощника генерального интенданта. И что же вы думаете? Не прошло десяти дней, как Хатч был назначен главным интендантом в Виксбург. И если это не объясняется коррупцией, то автор уж и не знает, как это объяснить.

Хатч пообещал Мэйсону, что, когда тот вернется из Нового Орлеана, на пристани Виксбурга его уже будет ждать готовая к отплытию партия бывших военнопленных. Обнадеженный капитан «Султаны» продолжил рейс и прибыл в конечный пункт в низовьях. Здесь обнаружился неприятный сюрприз: несмотря на то, что государственный инспектор в Сент-Луисе всего неделю назад подписал заключение, что «Султана» может быть использована как транспортное средство и состояние ее машин находится в удовлетворительном состоянии, новоорлеанский котельный мастер Р. Дж. Тейлор нашел в одном из котлов трещину. Тут надо заметить, что котлы на «Султане» были новой конструкции, хорошо зарекомендовавшие себя при эксплуатации на реке Огайо, но очень чувствительные к качеству воды. Миссисипская вода и в обычное-то время тащит в себе большое количество песка и ила, в период же весеннего паводка это вообще печальное зрелище. Вот нежные котлы и не выдержали. Котельщик собирался ремонтировать шов, но Мэйсон торопился в Виксбург, и он уговорил Тейлора поставить временную заплатку, таким образом сэкономив день или два.

Тем временем в Виксбурге командование торопило с отправкой солдат, и придя туда вечером 23 апреля, Мэйсон обнаружил, что пароходом «Генри Эймс» уже отправлено вверх по реке тысяча триста человек, и пароходом «Оливковая ветвь» отправлено семьсот. Две тысячи человек или десять тысяч долларов (по самым скромным подсчетам) буквально помахали капитану Мэйсону ручкой, а следующая партия еще не была укомплектована!

Виксбург

Мэйсон, само собой, ринулся к Хатчу: у причалов стояли еще два парохода, и только от настойчивости их капитанов (и величины взятки Хэтчу, скорее всего, но кто в этом признается?) зависело, который из них выберет военное командование.

Номинальное командование размещением солдат лежало на капитане Джоне Огастесе Уильямсе. Уильямс, хоть и был выпускником Вест-Пойнта, за 13 лет карьеры так и не поднялся выше капитана. Более того, в 1864 году его уволили за жестокость по отношению к военнопленным, и только заступничество генерала Улисса Гранта позволило отменить увольнение и избежать позора.

На тот момент Уильямс по делам службы отсутствовал, его заменял капитан Фредерик Спид. Капитан Спид все делал по спискам: составлял, потом сверял, потом грузил… Тем временем в Виксбург с большой партией бывших военнопленных вернулся Уильямс и загрузил их на «Султану» без всяких списков. Скорее всего, оба капитана – и Уильямс, и Спид – на момент отхода «Султаны» пребывали в уверенности, что на пароходе ушло вверх по реке примерно на тысячу меньше человек, чем загрузилось на самом деле, и не видели причин, почему все эти люди не могут отправиться на одном пароходе.

А Хэтч и Мэйсон полагали, что партия солдат будет примерно тысяча четыреста человек. Правда, Мэйсон уже начал беспокоиться, что палубы судна просто рухнут под общим весом, и их наскоро укрепляли бревнами. Тем не менее, он брал на борт всех, кого ему присылали. В конце концов и он начал протестовать, видя, что пароход осел так, что вот-вот начнет черпать воду бортами, но его протесты были проигнорированы.

В девять часов вечера 24 апреля «Султана» медленно отошла от пристани Виксбурга и направилась вверх по реке.

Уильямс и Спид были в шоке, когда после отхода прохода сели подсчитывать общее количество убывших на «Султане». Они воткнули на пароход около двух тысяч ста солдат, притом, что там было уже около сотни гражданских пассажиров и восемьдесят пять человек команды.

В Хелене, штат Арканзас, чуть не наступил конец плаванию: на пристань пришел фотограф Томас У. Бэнкс, и солдаты подались на одну сторону парохода, чтобы попытаться попасть в кадр. «Султана» опасно накренилась.

Та самая фотография

И в Виксберге, и в Хелене, и в Мемфисе механики пользовались стоянкой, чтобы укрепить заплатки на котле.

В семь часов вечера 26 апреля пароход достиг Мемфиса, штат Теннесси. Здесь было выгружено 120 тонн сахару, после чего пароход перешел к арканзасскому берегу, в Хоупфилд, и принял на борт тысячу бушелей угля.

В два часа утра «Султана» была в семи милях к северу от Мемфиса.

И тут в нашей повести о капитане Мэйсоне, жадном ублюдке, можно поставить точку.

2

Я проснулся от толчка в бок.

Надо мной склонился какой-то человек и прокричал:

— Вставай! На пароходе пожар!

Какой пожар, на каком пароходе и почему человек говорит мне это по-английски? И где вообще я?

Английские слова – это потому, что я в Америке.

А пароход почему? Я никак не мог понять, а потом вспомнил: так я же умер! Или нет: я сошел с ума! Или нет…

Все еще пытаясь сообразить, где я и что за пароход, я приподнялся и осмотрелся вокруг. На палубе почти все спали: и люди, и свиньи, и только какой-то парень (а, Джейк, я его помню) пытался добудиться то до одного человека, то до другого. Кто-то просыпался, но проявлял не больше понимания, чем я.

Пароход горел. Ночной ветер раздувал пламя, и мне быстро стало понятно, что оставаться на пароходе не стоит. Я находился довольно далеко от огня, но тем не менее, когда на минуту-другую менялся ветер, меня охватывало таким жаром, что еще чуть-чуть – и начнут потрескивать волосы.

Снова окунаться в ледяную воду?

Да, приятного мало, но не гореть же…

И не осмотреться: от пламени окружающая река казалась еще более темной, беспросветной. Где там берега? Непонятно. Днем как-то поуютней было. Да и не спрашивал днем никто, хочу я в воду или нет: просто зашвырнули неведомые силы – и все.

Народ на палубе – те, кто проснулся, — тем временем зашевелился. Кто-то по примеру Джейка расталкивал спящих, кто-то разбирал на плотики огородку вокруг свиней, кто-то, понадеявшись на себя, сигал в воду просто так. Я пнул попавшийся под ногу бидон литров так на тридцать, он легко покатился, и, спохватившись, я подхватил его и осмотрел горловину: а вроде плотно крышка закрыта. Сойдет за поплавок пустой бидон, вон и него и ручки есть, держаться удобно.

И прыгнул в обнимку с бидоном в ледяную воду.

Люди сыпались с парохода как горох, и, чтоб мне на голову никто не свалился, я поспешно отплыл в сторону. Пароход тем временем продолжал идти вверх по течению: какой-то из котлов еще работал и крутил колесо. Ветер раздувал пламя по всему пароходу. Течение тем временем относило меня назад, к Мемфису, и крики людей стали не так слышны. А крик… страшный стоял крик над пароходом. Кто-то горел. Кто-то метался по палубе, не зная, что делать и как спасаться. Кто понаходчивее и посильнее, те выламывали доски, чтобы плыть хоть с какой опорой. Людям, не умеющим плавать, страшно было бросаться в воду, но гореть было еще страшнее – поэтому прыгали в уже кишащую людьми воду, на головы, топя тех, кто прыгнул раньше. И в воде люди кричали, хватаясь за все, что под руки подворачиваясь, топя друг друга. И даже если кто-то и был хорошим пловцом, его вполне могли утопить, хватаясь за руки, за шею, цепляясь мертвой хваткой. А кто-то тонул, уже вырвавшись на более-менее свободную воду – сводили тело судороги от холода или затягивало в водовороты.

Место катастрофы. Маунд-сити видите? Вот у того краешка этого фрагмента карты все и произошло

Так что мне повезло: я знай себе качался на своем бидоне и пытался рассмотреть, куда меня несет. Не плыть же так до самого моря-океана? Надо бы как-то на берег выбираться. Я повыше высунулся из воды. Вроде бы арканзасский берег был ближе. Меня несло к каким-то кустам.

— Видишь, куда плыть? — сипло спросил кто-то рядом.

Я оглянулся. Неподалеку от меня на широкой доске, вроде бы двери, лежали два человека.

— Да вон туда надо бы выруливать, — показал я рукой. — Не то остров, не то берег…

— Дэн? Ты, что ли?

— Ага. Джейк? — я попробовал приглядеться. — Надо же, где встретились.

Я подгреб со своим бидоном к доске. Рядом с Джейком, намертво вцепившись в край доски, лежала какая-то женщина. Я прицепился рядом.

— Ну, теперь не утонем, — сказал Джейк женщине. — Дэн уже сегодня разок тонул, но у него на роду другое написано.

— Угу, — поддакнул я. Известно же, кому суждено быть повешенным, тот не утонет. Но холодно ж! Может быть, смерть от утопления нам и не грозит, но вполне можно умереть от переохлаждения. И плыть, вот так вот обнимая окаменевшими руками бидон аж до самого Нового Орлеана…

С той стороны к импровизированному плотику еще кто-то прицепился. И вон рядом еще подплывают, не ровен час, повиснут на моем бидоне.

Нет, надо держать к берегу. К арканзасскому. На запад.

— Ногами шевелите, — сказал я. — Нам бы вон туда…

Темнеющие кусты были уже совсем близко, когда Джейк сказал:

— Это не остров. Это деревья затоплены. Надо плыть дальше.

Мы могли себе позволить проплыть дальше, с нашими-то плавсредствами. Но те, кто уже терял силы, предпочли побыстрее добраться хоть до чего-то устойчивого. Люди залезали на затопленные деревья, если у них были силы. Кое-кому это не удавалось. А плыть дальше не было уже сил.

Чуть дальше берег поднимался, но там был обрыв, и выбраться на сушу не было никакой возможности. И только когда мы проплыли мимо еще одной затопленной рощи, нам удалось найти пологий берег.

Человек, который плыл прицепившись к двери, первым нащупал под ногами дно. Потом и я, ощутив под ногами песок, побрел к берегу. Следом за мной Джейк вел дрожащую женщину.

— Бидон-то тебе зачем? — крикнул он мне.

Я посмотрел на бидон, за который цеплялся по-прежнему. Оказывается, до меня так и не дошло, что на суше бидон мне не нужен.

— Поверишь ли, пальцы не разжимаются, — признался я. Все же руки я в конце концов разжал и уронил свою ношу на песок.

В воде мы намерзлись, а на суше теплее не стало: мокрая одежда не грела, а вытягивала тепло из тела, да еще холодный ветер, а дождик я уже и не считаю. Вроде как Мемфис – это субтропики, много южнее Сочи, но апрель здесь, похоже, выдался прохладный. От ветра нас вроде загородили прибрежные кусты, но это была слишком ненадежная защита, ветер иной раз менял направление. На другой стороне реки и ниже по течению светились огни Мемфиса. Далековато, особенно если учесть, что тепло нам надо было здесь и сейчас. Ни доплыть, ни докричаться.

— Надо выжать одежду, — проговорил я, стуча зубами.

— Ага, — с иронией подтвердил тот человек, имени которого я еще не знал. Из одежды на нем были только подштанники, да и те местами подпаленные. На Джейке была рваная рубаха и штаны. Я второй раз подряд купался в джинсах и рубашке. Оказалось – вполне удобно плавать, хотя на рекорды лучше одеваться по-другому. Более всех одетой была женщина: на ней было и платье, и нижние юбки, и все это, судя по всему, ничуть не способствовало согреванию.

— Прошу прощения, мэм, — решительно сказал Джейк, зашел за спину женщины и начал стаскивать с себя одежду. Я поступил так же: стащил с себя рубашку, отжал, повесил пока на какой-то сук и стащил джинсы. Когда выкручивал, из заднего кармана штанов вывалился брелок с двумя ключиками; для этих ключиков брелок был великоват, но я привык к нему в России, а там на брелоке висела связка ключей побольше. Главное же было то, что брелок мог пригодиться, хотя я раньше об этом даже не вспомнил. Я слишком привык относиться к этой штуке без особого уважения.

— Можно попробовать разжечь костер, — сказал я Джейку.

— Есть чем? — спросил он.

Я на какое-то мгновение призадумался, не зная слова. Как-то оно мне раньше в английском языке до сих пор не попадалось.

— Есть, — я показал брелок.

Вот вы подумайте, что можно такого подарить на день рожденья некурящему приятелю, который ни в походы не ходит, ни на рыбалку, в газовой плите у него пьезоэлектроподжиг, а куда чаще он пищу разогревает в микроволновке. Подумали? Ну вот мой друг Шурик додумался подарить мне брелок-огниво – такую палочку длиной сантиметров в десять. Мы, помнится, поиграли ею минут пять от силы, а потом я и вовсе забыл, что это не просто так железячка.

Джейк с интересом посмотрел, но не понял:

— Это что?

Я закоченевшими пальцами неловко раскрутил трубочку и показал: чиркнул кресалом и высек сноп искр. «Флинт», — определил Джейк и засуетился: торопливо сунул ноги в штаны и пошел собирать хворост. Третий наш товарищ, назвавшийся Джоном, тоже этим занялся, шепнув мне: «Ты бы оделся, у тебя ведь есть во что» и качнув головой в сторону женщины, которая в своих мокрых тряпках вся сжалась, пытаясь сохранить последнее тепло. Я так понял, что даже при кораблекрушении надо соблюдать приличия, и без особого удовольствия влез в стылые мокрые тряпки.

Джон надрал какого-то мха, Джейк принес от берега, кроме палок, мой бидон:

— Там что-то плещется, надеюсь, не вода.

— А что там может плескаться?

— Керосин.

Я чуть было не ляпнул: «А что, керосин уже изобрели?», но удержался, открыл крышку и осторожно понюхал. Вроде как действительно пахло керосином. Живем! Пусть даже дрова и будут сыроваты, все же костер у нас получится. Особенно, если разводить его буду не я, а более опытный в этом деле Джейк. И правда, его стараниями пламя сначала неуверенно лизнуло ветки, а потом загорелось в полную силу.

И только когда разгорелось пламя, я наконец понял, как сильно замерз. Мы сидели около огня, жарились и замерзали одновременно. Женщина и вовсе сидела в своем мокром платье, так и не сделав попытки его как следует отжать, просто потискала какие-то части своих необъятных юбок, да чуть приподнимала ткань, чтобы она быстрее просохла.

В темноте послышался шум, и около нашего костра рухнул человек – только что из воды, она ручьями стекала с его куртки. Штанов на пришельце не было. Он что-то проговорил по-немецки и показал рукой в ту сторону, откуда пришел.

— Там кто-то есть, — сказал Джейк, подхватывая из костра горящий сук. — Схожу-ка посмотрю.

Мне не хотелось уходить от костра, но я пошел с Джейком. Он шел впереди, подсвечивая своим суком, но человека на мелководье первым увидел я. Выматерился, потому что сейчас уже малость подсохшая одежда снова намокнет, но все равно пошел в реку. Джейк тем временем углядел еще одного, лежащего наполовину в воде, воткнул в песок свой факел и потянул недоутопшего к костру. Следом за ним я со своим трофеем, еле передвигающим ноги. На полпути нас обогнал кто-то совершенного голый, скорчившийся от холода и аж завывающий.

— Холодно… холодно, — скулил он сквозь крупную дрожь.

Джон, умница, сообразил развести еще один костер, и теперь можно было обогреваться сразу двумя боками. Однако Джейк, похоже, был сделан из той породы людей, из которой надо бы делать гвозди, и, снова подхватив горящий сук, опять отправился на берег. Я пошел за ним, чувствуя себя идиотом. Мог бы, как Джон, просто таскать хворост для костров. Но мне почему-то поиск годных для костра деревяшек представлялся более трудным делом, чем розыск людей, у которых не хватило сил добраться до нашего костра.

Мы переволокли к костру еще одного человека, пребывающего явно на последнем издыхании, пока возились с ним, подошли еще двое, а потом мы услышали выстрелы. Стреляли где-то далеко, но все сразу замолчали и начали прислушиваться.

— Поговаривают, тут ходят отряды южан, — проговорил Джон.

— Неужели они будут стрелять по утопающим? — усомнился кто-то.

— А я после Андерсонвилля вполне поверю, что они могут стрелять по нам, — сказал худой как щепка человек, который добрался до костра голышом. — Всякого насмотрелся.

— А может это индейцы? — несмело спросил совсем молодой парень – от силы лет восемнадцати.

— Индейцы бы не стреляли, — сказал Джон.

Кто-то помянул рейнджеров Мосби, вспомнили резню в Централии. Джейк поморщился и встал.

— Схожу еще на берег, посмотрю, — сказал он.

Я пошел за ним, хотя хотелось послушать, что скажут.

— Не люблю таких разговоров, — сказал Джейк негромко.

— А если и в самом деле где-то рядом рейнджеры?

— Когда увидим – тогда и думать о них будем, — хмыкнул Джейк. — А пока мое дело – людей к костру оттаскивать. А ты как, в состоянии?

— Холодно, — с чувством сказал я.

— Ничего, скоро солнце взойдет, тогда согреемся, — он вытянул вперед шею. — Вон еще один.

Утром стало ясно, что мы на острове, двое умерли, у многих, в том числе и у Джейка, довольно серьезные ожоги, а женщина вроде бы не в себе. Поэтому когда сверху появился пароход, который принял нас всех на борт, это было счастьем. Я наконец выпил какой-то горячей бурды, выгоняя из организма дрожь, и мог сидеть в теплом сухом салоне, постепенно впадая в дрему.

Вскоре меня растормошили и сонного вывели на мемфисскую пристань, посадили вместе с другими спасенными на повозку, накрыли одеялами и отвезли в госпиталь. Там я и провел несколько дней, сраженный бронхитом.

Мемфисские пристани

В первые сутки, когда у меня еще только начинался жар, я вяло размышлял о том, что пенициллин еще не изобрели, и если мой бронхит перейдет в воспаление легких – шансы выкарабкаться сильно уменьшатся. Впрочем, обошлось. Меня не слишком донимали лечением, но может быть, оно и к лучшему. Горячее питье и постельный режим. Я опасался пить те микстуры и порошки, что мне давали от кашля. Фармакология в девятнадцатом веке была безбашенная, лекарства порой были страшнее болезней, и принцип «одно лечим, другое калечим» процветал как никогда до и после. Я решил для себя: антибиотиков, сульфаниламидов, даже банального аспирина еще не изобрели, а все остальное, пожалуй, медициной двадцать первого века уже признано опасным или, наоборот, бездейственным. Так что ну все это нафиг, попробуем обойтись.

Я считался легким пациентом, и спустя три дня мне даже намекали, что пора бы подаваться из госпиталя, тем более, что я гражданский. Кашлять я могу и в других местах. Я делал вид, что намеков не понимаю. Идти мне было некуда, как работник я в таком состоянии ни на что не годился, а в госпитале была крыша над головой и бесплатное питание.

И еще был Джейк – единственная вдруг ставшая родной душа на всем этом свете. В здоровом состоянии я бы, конечно, до такой степени к нему не привязался, но в поганой ситуации, в которую я попал, каждый друг был очень ценен. Я слишком мало знал о мире, где оказался.

Джейку было хуже, чем мне. Ожоги, как известно, причиняют еще и сильную боль, но Джейк, пока мог терпеть, отказывался от обезболивающих порошков. Я спросил, что тут дают от боли, он ответил: «Морфий, что еще». Я согласился с ним, что этого лучше принимать поменьше, а то потом хрен соскочишь.

А врачи щедро назначали наркотики страдающим от боли пациентам. Кроме морфия был еще и опиум в разных формах, так что американские госпитали, похоже, были фабрикой, поставляющей обществу наркоманов. С другой стороны, обезболивающих средств медицина фактически и не имела.

* * *

Тут снова вмешивается зануда-автор

В двадцатых годах девятнадцатого века по Штатам колесил с несложным аттракционом восемнадцатилетний юноша по имени Самюэль Кольт (ага, тот самый, а вовсе не однофамилец). В очередном зале, заполненном зрителями, он кратенько рассказывал о веселящем газе, а потом приглашал на сцену добровольцев. Добровольцы дышали газом из баллона и начинали куролесить, как сумасшедшие: смеялись, танцевали, прыгали. Зрители хохотали, наблюдая за ужимками опьяненных газом людей.

Впрочем, не только юный мистер Кольт зарабатывал деньги на несложном химическом опыте: такое развлечение было популярно по обе стороны Атлантического океана. Многие замечали, что под действием веселящего газа (который химики называют закисью азота), становилась менее заметной боль, но далеко не сразу врачи догадались применить обезболивающие свойства газа. Первыми анестезирующие свойства оценили дантисты, а потом на закись азота обратили внимание хирурги, но дело у них не пошло: при том уровне техники наркоз с помощью «веселящего газа» был ненадежным. Так что в 1865 году с помощью такого наркоза вам могли разве что вырвать зуб.

К тому времени хирурги уже применяли эфир и хлороформ, однако наиболее широкое, поистине народное распространение получили опий и его производные. Спиртовая настойка опиума – лауданум – была дешева и применялась чуть ли не от всех болезней: от простуды до менингита. До сороковых годов ее часто прописывали беременным женщинам, так что дети рождались уже законченными наркоманами – и для успокоения слишком беспокойных младенцев предлагались сиропы и эликсиры – снова с добавкой опия.

В годы войны Севера и Юга опиум служил для предотвращения дизентерии и холеры, якобы защищал от малярии и желтой лихорадки, и потому раздавался врачами направо и налево. Только северяне раздали своим солдатам около восьмидесяти тонн опиумного порошка и тинктур, миллионы опиумных таблеток; если вы думаете, что южане придерживались другой концепции обезболивающих средств, то вы ошибаетесь: альтернативой опиуму был разве что морфий. Незадолго до того изобрели шприц близкого к современному образца, и инъекции морфия быстро вошли в медицинскую практику. К концу войны в Штатах было четыреста тысяч морфинистов именно благодаря такому методу лечения. Зависимость от морфия получила название «армейской болезни».

16 апреля 1965 года, за десять дней до того, как Дэн познакомился с Джейком, около города Коламбус, штат Джорджия, произошла битва, которую газетчики окрестили «последней битвой войны». Насчет «последней» – это они малость поспешили, но нам важно не это. В той битве был ранен саблей в грудь некий подполковник-южанин по фамилии Пембертон. Ранен – и при лечении подсажен врачами на морфий. Надо сказать, ему это вовсе не нравилось, но соскочить так просто у него не получалось. Поэтому он начал опыты с веществами, а поскольку по гражданской профессии он был аптекарь, у него для таких экспериментов были большие возможности.

В это самое время, начиная с 1863 года, молодой парижский аптекарь, корсиканец по происхождению, Мариани начал активную рекламу «Вина Мариани» – тоже плод фармакологических экспериментов. Восторженные отзывы о тонизирующих свойствах нового напитка давали братья Люмьер, Александр Дюма, Жюль Верн, Эмиль Золя, Анатоль Франс, Анри Пуанкаре, Огюст Роден, Роберт Л. Стивенсон, Артур Конан Дойль, Герберт Уэллс, Генрик Ибсен, Генри Ирвинг, Томас Эдисон, Сара Бернар – и это еще не полный список знаменитостей, ибо рекламировал свое вино Мариани десятилетиями подряд. Даже папа римский Пий Х не остался равнодушным. А папа Лев ХIII дал Мариани медаль. Секрет тонизирующего действия был прост: на 30 миллилитров вина в этом напитке приходилось 6 миллиграммов кокаина.

Римский папа Лев XIII полностью удовлетворен эффектом этого «тонизирующего вина»

Пембертон составил свой рецепт: вместо бордо, составлявшего основу «Вина Мариани», он взял популярный в странах Карибского побережья ликер с дамианой – растением из семейства пассифлоры. Этот ликер уже имел репутацию очень полезного средства против импотенции, а Пембертон добавил еще экстракт орехов кола. Этот африканский орех содержит заметное количество кофеина, немножко теобромина (который содержится в шоколаде) и еще коланин, названый так в честь ореха. Аптекарь заполировал это дело кокаинчиком, после чего запатентовал в 1886 году полученный целительный напиток как Pemberton's French Wine Coca. Вино было отличным средством от неврозов, психического и физического истощения, импотенции, поносов, запоров, проблем с кишечником и желудком, помогало при головной боли, а также избавляло от морфиновой зависимости. Ну, во всяком случае, так говорила реклама.

После чего Пембертона начали клевать активные члены общества трезвости. Против кокаина и прочего они ничего не имели, но вот проблема алкоголизма, захлестнувшего южные штаты после Гражданской войны, их беспокоила. Два года спустя Пембертон запатентовал новый, на этот раз безалкогольный напиток. Слово «вино» пришлось удалить из названия, чтобы не давать повода излишне рьяным поборникам сухого закона. Так что напиток назвали просто и незатейливо: «Кока-кола». Его начали продавать в крупнейшей аптеке города Атланта из автомата как газировку, за пять центов стакан.

Купон на бесплатный стакан кока-колы

В той же аптеке вы могли приобрести за 15 центов бутылочку с каплями от зубной боли. К ее производству Пембертон отношения не имел, но кокаин был и там. Вообще в те времена кокаин считался средством чуть ли не от всех болезней.

Реклама зубных капель

В первый год продажа кока-колы принесла только убытки, но постепенно народ оценил и втянулся. Кокаин из рецепта напитка был удален только в 1903 году. Современная кока-кола с творением Пембертона не имеет практически ничего общего.

В то время как Пембертон изобретал кока-колу, другой фармацевт, английский, доработался до выделения первой порции диэтилморфина. Правда, это патентованное средство от кашля под торговым названием «героин» пойдет в аптеки только в 1898 году.

Впрочем, если вы не доверяете этим новомодным средствам и скептически относитесь к новшествам, еще и три десятилетия спустя вы могли приобрести в американской аптеке микстуру от кашля по старому доброму рецепту: немного спирта, немного хлороформа, немного марихуаны и чуть-чуть морфия. Проверенный временем рецепт!

3

Мой приятель Джейк был пацифистом. Ничего странного, если учесть, что происходил он из почтенной филадельфийской семьи, придерживающейся философии Внутреннего Света. Когда он мне это сообщил, я на несколько секунд завис, пытаясь сообразить, что бы это значило, но сосед по палате, видя мое недоумение, подсказал:

— Квакер он.

Джейк укоризненно глянул на соседа.

— У меня нет уверенности, — сказал Джейк, — что моя жизнь была бы одобрена моей семьей, но я живу так, как считаю нужным.

— Но на войну ты все-таки пошел, — сказал я.

— Ага, — сказал Джейк. — Раз уж мы не сумели остановить войну, пока она еще не началась, все равно надо уменьшать количество зла в мире.

На войне найдется место даже пацифисту, и это место вовсе не обязательно будет похоже на курорт. Медицинской службе Союза нужны были сильные, умелые и, главное, небрезгливые рабочие руки, потому что медицинской службы у армии США на начало войны практически не было. То, что было, находилось в крайне беспомощном состоянии и не было готово к таким объемам воюющих, не говоря уже о таких объемах раненных. В военных лагерях стояла жуткая антисанитария, которая косила солдат лучше, чем пули и снаряды противника. В первые месяцы войны обе армии несли потери не столько от сражений, сколько от дизентерии, тифа, малярии, цинги. И кто-то ж должен разгребать все это дерьмо, не врачам же брать в руки лопаты, копать выгребные ямы для лазарета, чинить санитарные повозки, убирать за лошадями навоз, ставить палатки, таскать раненых, стирать белье и ухаживать за тяжелобольными. Вот Джейк и делал все это и многое другое. В общем, военная карьера Джейка оказалась не героической, но очень нужной. Пока однажды смотритель лазарета не послал его разыскать заблудившийся обоз с продовольствием. Как оказалось, обоз заблудился не просто так, он попал к южанам, и Джейк тоже попал в плен. А там уже не разбирались: санитар ли, пацифист или просто солдат, и отправили в Кахабу.

Кахаба

Вообще-то попасть в плен – везение сомнительное, особенно если учесть, что у южан хреново было и со снабжением собственных солдат, но Джейк был уверен, что хоть с Кахабой ему повезло. В Андерсонвилле было бы хуже. В Андерсонвилле пленные жили в палатках, поставленных на болоте, а в Кахабе Джейк жил в кирпичном бараке – бывшем складе для хлопка, где были сооружены двухярусные нары. И комендантом в Кахабе был нормальный человек, капитан Хендерсон, а комендантом в Андерсонвилле – сукин сын капитан Вирц, которому нравилось издеваться над попавшими в его власть людьми. И еще в Андерсонвилле был дедлайн. В самом прямом смысле – линия смерти. Лагерь был окружен вышками, и часовые без предупреждения стреляли в каждого, кто пытался пересечь простреливаемый периметр.

Андерсонвилль

И разговаривать о лагерях нам с Джейком приходилось во дворе, потому что парнишку через две койки от меня начинало бить в припадке при одном лишь упоминании Андерсонвилля.

— Да и то, что так много народу потонуло, — сказал Джейк, когда мы грелись на солнышке у стены нашего госпиталя, — оно как раз именно из-за Андерсонвиля. Видал, какие оттуда ребята? Скелет видно! Такому в холодной воде продержаться – сил больше надо, чем такому здоровому парню, как ты. Вот и тонули…

Прошло только несколько дней, и мы еще даже толком не понимали, что произошло с пароходом; события приходилось восстанавливать буквально по кирпичику.

Джейку в ту ночь не спалось, у него ныл зуб, и он подремывал, то и дело просыпаясь, чтобы заботливо укрыть щеку краем одеяла. Поэтому взрыв, который прозвучал негромко, как выхлоп, он услышал. На всякий случай поднял голову осмотреться. В нападение рейнджеров южан на пароход не очень верилось, но ведь и в нападение южан на госпитальный обоз в свое время не верилось тоже. В общем, поднял голову Джейк и увидел. Другой солдат, которому в это время не спалось на другой палубе, тихонько переговаривался с приятелем. Взрыв, волна обжигающего воздуха, у приятеля вместо головы – кровавое месиво с торчащей железякой, и солдат сам не понял, как оказался за бортом. Хорошо, плавать умел.

Сразу после взрыва рухнула труба – да как раз на центральную часть судна, ломая и круша переполненные людьми палубы. Но колесо продолжало работать, пароход шел вперед, и ветер перебрасывал пламя все ближе и ближе к корме. Если кто и выжил среди обрушенных трубой палуб, то тут же оказался прямо в пожаре. Поговаривали, что так погибло около 800 человек.

Горящий пароход увидели с канонерки «Эссекс», но сперва подумали, что он сейчас просто уткнется в берег и пассажиры смогут перебраться на сушу. Однако неуправляемый пароход прошел мимо, на канонерке поняли, что дело плохо. Позже объятый пожаром пароход все-таки затонул около арканзасского берега, рядом с городом Марион и утянул с собой людей, которые все еще цеплялись за него.

Места, где происходит действие

А прочие, как и мы с Джейком, попробовали спасаться вплавь. Не у всех получилось.

Огонь над пароходом был заметен и из Мемфиса. Да и вскоре мимо освещенной газовыми фонарями мемфисской пристани с криками о спасении начали проплывать те, у кого не получалось доплыть до берега. Но вы представьте: середина ночи. Кто там на той пристани не спит? Сторожа да охрана складов разве что. Кое-кто из команды судов, что стояли у пристани. Ну, еще может быть, контрабандисты, но те не признаются.

В общем, пока добудились до начальства, пока начали спасать – время уходило. Да даже и когда спасали – получалось не все гладко. Когда лодки с подобранными людьми пробовали пристать к берегу у форта Пикеринг – часовые открыли огонь. Это и были те самые выстрелы, что слышали мы ночью у нашего костра. Часовые думали, что приближаются рейнджеры южан, а когда им пытались втолковать, что это свои и что пароход на реке терпит бедствие – еще и офицеров будить не хотели. В чем-то их можно понять, охранял форт «цветной» полк, и боязнь напрасно беспокоить белых офицеров была вбита им прямо в подсознание, хрен вытравишь. Сколько времени потеряли с этим фортом: так бы просто выгрузили спасенных и ушли подбирать следующих, а так пришлось еще место искать, где выгрузиться, чтобы эти черномазые придурки не пристрелили. Правда, хоть и в самом деле застреленных не было, и то хорошо.

Пассажиров «Султаны» собирали по берегам от Мариона до Хелены.

К первому мая к нам в госпиталь живых уже не подвозили. Мертвых везли прямо на кладбище. Впрочем, далеко не все, кого доставили в госпиталь живыми, были спасены: люди умирали уже в госпитале: одни от ожогов, другие от переохлаждения.

Вот и в тот день мы с Джейком, увидев, что в сторону кладбища отправилась повозка с печальным грузом, поплелись следом. Парень, который сейчас лежал на повозке, в полубреду все беспокоился, что никто его на кладбище не проводит. Ну что тут сказать? Покойнику, конечно, уже все равно, но раз уж это так для него было важно, Джейк пообещал, что проводит, и парень затих, поверив.

В конце концов, это была не такая уж непосильная задача. Погода была хорошая, солнышко светило вовсю, птички пели и мы с Джейком, два босяка, спокойно могли пройти несколько кварталов до кладбища.

Выглядели мы, конечно, живописно. Будьте уверены, не то что в Мемфисе, а и во всем штате Теннесси не было другого парня, одетого в джинсы. Собственно, и самих-то джинсов в этой стране еще не существовало. Где-то в далекой Калифорнии Леви Страусс уже вовсю торговал рабочими штанами, и может быть, эти штаны даже были из голубого денима, но настоящие – «классические» – джинсы были только у меня. Правда, оценить этого здесь пока никто не мог. По здешнему дресс-коду такие штаны были уместны разве что на негре.

Прикид Джейка более соответствовал эпохе, но от этого не делался более приличным. Если его штаны пострадали в пожаре не очень сильно, то рубаха распалась на лоскутья через несколько часов. В госпитале пострадавшим с «Султаны» выдали только исподнее, рассудив, что верхняя одежда и обувь им пока не нужна. Поэтому тех, кто имел возможность ходить (а также желание и отсутствие стеснительности) можно было наблюдать на улицах города именно в таком виде: в одних бязевых кальсонах и фуфайке. Очень живописно получалось, особенно такой живописностью были украшены ближайшие подступы к кабакам – денег почти ни у кого не было, но можно было найти дурака, который угостит в обмен на жалостливую историю пожара и утопления. У Джейка, правда, верхние штаны были, и он даже постарался привести их в приличный вид, но в паре мест надо было бы наложить заплаты, и это его огорчало.

И еще у нас не было ни шляп, ни кепок, а в этом городе без головных уборов ходили разве что собаки и лошади. И то, насчет лошадей я не очень уверен. А так даже у последнего нищего негра что-то такое шляпообразное на голове наблюдалось. Меня, вообще-то, это мало расстраивало, но Джейка беспокоило даже больше, чем отсутствие сапог.

Если не считать самой процедуры похорон, на кладбище Элмвуд была благодать. Мы постояли у братской могилы, пока капеллан бормотал что-то подобающее случаю, а потом отошли в старую часть, под деревья, поваляться на травке. Размышляли о будущем. Джейк пробовал выяснить у меня, что я умею делать, я же честно отвечал: «Ничего». И в самом деле, без компьютеров мои умения и навыки ничего не стоили. Я мог наниматься разве что в землекопы. Так Джейку и сказал.

— Не сдюжишь, — только и ответил он, окинув меня оценивающим взглядом. — Ты же, небось, образованный.

— Мое образование осталось у меня на родине, — ответил я. — А здесь я даже не знаю, на что годен.

Джейк кивнул, не столько моим словам, сколько своим мыслям.

— В этой стране человек без дела не останется, — сказал он. — Или, может, тебе больше нравится попрошайничать?

— Ага, — хмыкнул я. — Мсье, же не манж па сис жюр… Да нет, это вряд ли.

В это время из-за недалекого надгробия послышался веселый голос:

— А по вашему лицу не скажешь, что вы шесть дней не ели…

Это, разумеется, говорил не обитатель могилы, а посетитель кладбища. Не только же нам с Джейком пришла в голову идея поваляться на травке.

Молодой человек, который встал из-за надгробия, уж точно последние шесть дней не голодал, да и в Андерсонвилле в гостях не задерживался. Нет, это я не хочу сказать, что он был мордатый и толстый. Просто на фоне осунувшихся обителей госпиталя, среди которых я последние дни обретался, этот парень выглядел до неприличия здоровым. В одной руке он держал раскрытую тетрадь, в другой – карандаш. Надо полагать, человек что-то писал, когда мы тут разлеглись.

— Это я просто одну историю вспомнил, — объяснил я слова про «сис жюр».

— Мы вам не помешали? — без особой приязни спросил Джейк.

— Вы из госпиталя? — спросил парень. — С «Султаны»?

— Ну, — вроде как подтвердил Джейк.

— Вы не могли бы рассказать, как там дело было? — спросил парень. — Я корреспондент «Стрэнда».

— Стрэнд – это в Кентукки? — спросил Джейк.

— Нет, это журнал в Лондоне, — терпеливо объяснил парень.

— Лондон – это в Огайо?

— Бывали там? — спросил корреспондент. — Нет, я имел в виду тот Лондон, что в Великобритании.

— Англичанин, что ли?

— Шотландец, если это вас так интересует, — поправил корреспондент.

— А почему так говоришь, будто только что приехал с берегов Огайо?

— А я оттуда родом. В Кентукки родился, в Огайо вырос, — объяснил корреспондент.

— Ну так какого черта ты шотландец? — резонно спросил Джейк. — Американец же!

— Коренной, — поддакнул корреспондент. Он строго посмотрел на нас: – Что-то я не пойму, кто кому интервью дает.

— Не мы, — сказал я и глянул на Джейка. Тот подтвердил.

— Доллар каждому? — предложил корреспондент. — И выпивка, — набавил он цену после небольшой паузы.

— Я непьющий, — заявил Джейк.

— А я бы от пива не отказался, — заметил я, созерцая цветущую природу. — В этой стране умеют варить приличное пиво?

— А то нет, — сказал Джейк.

Звали корреспондента Дуглас Маклауд.

* * *

От автора

Как-то так получилось, что в старой русской традиции эту самую фамилию практически всегда переводят как Маклеод, и только «Горец» – ну вы ж смотрели кино про бессмертного хайландера, где остаться должен только один? — так вот, именно этот фильм внес в русскую традицию перевода этой фамилии новый, более верный вариант. Хотя, с другой стороны, это еще надо посмотреть, какой вариант более верный. Пишется-то фамилия MacLeod. Нет, что ни говорите, а бритиши – сущие извращенцы. Автор специально залез на один сайт, посвященный шотландскому гэльскому, чтобы послушать, как оно по-ихнему звучать будет. И что вы думаете? Кто из переводчиков прав? А никто. Голос с этого сайта произносил не Маклауд и не Маклеод, а что-то среднее.

Правда, автор тут нечаянно глянул, как произносят имя Дуглас гавайцы: Koukakala.

Но черт возьми, Холмс, как?..

Кстати, журнал «Стрэнд» в Англии того времени еще не издавали. Просто надо же как-то назвать тот журнал, где работал Дуглас.

4

Пиво было светлым лагером, немного странным на вкус, если вы привыкли к американскому пиву двадцать первого века, но я даже не скажу, портила ли пиво эта странность или, наоборот, улучшала.

Пивная, где мы сидели, мало напоминала классический американский салун, знакомый по киношкам. Было похоже, что пиво как напиток обитателям Мемфиса не по душе, и варят его исключительно немцы для немцев. Поэтому в заведении царил явный баварский дух, и наша компания выглядела слегка чужеродно. Впрочем, ни нас, ни немцев это не волновало.

Джейк, несмотря на заявленный трезвый образ жизни, от пива отказываться не стал.

Дуглас пива себе заказал, но почти не пил, зато закурил виргинскую сигару и что-то черкал в своей тетрадке, слушая наш рассказ. Если не ошибаюсь, это называется стенография. Вид у него был с этой сигарой такой заносчивый и высокомерный, как будто это он нам огромное одолжение делает. Но изредка он эту сигару изо рта вынимал, чтобы стряхнуть пепел, и тогда мы видели его настоящее лицо: серьезное и сосредоточенное. Век спустя в Голливуде актеры такого типажа будут играть Славных Парней.

Я в основном помалкивал, потому что рассказывать было нечего. Обошелся необходимым минимумом: плыл на небольшой лодке, лодка перевернулась, оказался в реке, вытащили на «Султану». Стоянку в Мемфисе проспал, выгрузить меня на берег забыли.

Джейк был более красноречив: и о пацифизме своем рассказал, и о Кахабе, и о том, как после освобождения добирался до Виксбурга, и о лагере Фиск, где ему выдали новое одеяло. И было заметно, что одеяло стало Джейку как родное, очень он о нем сокрушался.

— Может, хватит про одеяло? — скучно попросил Дуглас, перебросив сигару в другой угол рта.

— Тебе живописные подробности надо или как? — спросил Джейк, потягивая пиво.

— У меня живописных подробностей и без твоего одеяла хватает. Ты давай про «Султану».

— Я глаза продрал, смотрю: вот что, оказывается, бабахнуло, — задумчиво проговорил Джейк, вспоминая. — А вокруг все спят и никому дела нету, что рядом огонь. И слова сказать не могу: в горле перехватило. Потом очнулся, выбил ногой кусок двери и прыгнул с ней в воду.

— Неа, — сказал я. — Ты меня растолкал. И еще спящих на палубе распинывал.

— Да? — с интересом спросил Джейк. — Не помню.

— А ты? — спросил меня Дуглас.

— А я тоже в воду прыгнул. С бидоном. И поплыл на бидоне.

— Ага, — сказал Джейк. — Ты так забавно на нем из воды высовывался.

— Забавно? — спросил я.

— Ну да.

— А женщину ты когда подобрал? Или тоже не помнишь? — спросил я.

— Женщину… — Джейк задумался и сделал длинный глоток пива. — Это я только спрыгнул, залез на свою дверь поудобнее и тут прямо перед моим носом в воду кто-то падает. С головой, только такие, знаете ли, пузыри на поверхности. И медленно-медленно распускается на воде ворох тряпок – как розочка. И как шмель из розочки, из этого вороха тряпок выглядывает девочка. А личико у нее такое, — проговорил он с неловкой нежностью, — удивленное. Не испуганное, а именно удивленное. И смотрит прямо на меня. Я ей помог за доску ухватиться, и поплыли мы дальше вместе. До самого острова. А у острова Дэн на своем бидоне прыгает. Забаавный…

Я, хоть убей, не помнил, чего там могло быть забавного в моем плавании на бидоне. Должно быть, у Джейка тоже слегка ехала крыша.

Мы рассказали Дугласу про наше бытие на острове, и я продемонстрировал огниво. Дуглас огниво придирчиво рассмотрел, опробовал и спросил, где такие делают. Я признался, что не знаю: приятель подарил. Кроме того, я сильно подозревал, что в XIX веке такое огниво вообще смастерить невозможно, но уж об этом точно следовало бы помалкивать. О чем там размышлял Джейк, когда на мое огниво смотрел, я не знаю, а вот Дуглас, поразмыслив, предложил мне огниво продать.

— Десять долларов, — предложил он.

— Даже за тысячу не отдам, — ответил я решительно и спрятал огниво в карман. — Оно же нас спасло. Может, и не от смерти, но от пневмонии точно.

— Не сильно-то и спасло, — возразил Дуглас. — Кашляешь сильно.

Мне и в самом деле после прогулки начало слегка хужеть; похоже, что снова поднималась температура. Захотелось полежать.

Джейк красноречиво описал Дугласу мою ситуацию: гражданский, военному госпиталю делать со мной нечего. В армию мобилизовать смысла нет – война, считай, закончилась. Родных и знакомых в ближайших штатах не наблюдается.

— Церковная община, — сказал Дуглас. — Ты к какой церкви принадлежишь, Дэн?

— Атеист он, — хмыкнул Джейк. Вчера мы с ним малость поговорили на религиозные темы, и выяснили, что его квакеризм не сильно отличается от моего безбожия.

— Ну… — протянул Дуглас. — Да, сложно. А родители к какой церкви принадлежали?

— Атеисты, — сказал я, усмехнувшись. — Оба деда тоже. Бабки… ну, не знаю. Может быть, иногда в церковь заходили.

— Уже лучше. В какую? В католическую?

— В русскую православную, — мстительно улыбнулся я.

— Схизматик, — промолвил Дуглас кисло.

— Нету в Америке таких, — сказал Джейк.

— Ну почему, — протянул я. — На Аляске, наверное, есть…

— Где Аляска, а где мы, — сказал Джейк.

— К католикам его, что ли, пристроить? — в раздумьях проговорил Дуглас. — Знаю я вас, квакеров, зануды вы. В наших краях, это я про долину Огайо, если что, — на всякий случай пояснил он, — когда квакеры решили индейцев в христианство обращать, все индейцы мигом в католичество обратились, только б ваших проповедей не слушать.

— Знаю я, почему они обратились, — проворчал Джейк. — Вот ты хоть когда индейца-пацифиста видал? Чуть что – хвать за томагавки и давай воевать.

— Да ты хоть когда индейцев не на картинке видал? — насмешливо спросил Дуглас.

— А то!

— Да в вашей Филадельфии индейцы только около табачных лавочек остались, деревянные!

— А вот и врешь. В аптеке Джадсона за одной из витрин сидел самый натуральный индеец и у всех на виду готовил Индейские Травяные Пилюли доктора Уайта, — сообщил Джейк и тут же невозмутимо добавил: – Правда, когда он спьяну ронял ступку, в которой перетирал травы, ругался он почему-то с ирландским выговором.

Дуглас расхохотался, Джейк тоже не остался серьезным. А у меня болела голова.

— Знаете, я, пожалуй, в госпиталь поползу потихоньку, — вяло сказал я. — Что-то мне здесь сидеть надоело. — Я приподнялся.

— Сиди, — строго сказал Джейк. — Расползался тут! Сейчас вместе пойдем.

— Ко мне давай его отведем, — вдруг сказал Дуглас.

— С чего это? — Удивился я.

— Давай-ка я найму тебя учителем русского языка, — ухмыльнулся он. — Полдоллара в день, занятия не меньше часа.

— Да ну вас, — сказал я. — Обойдусь. Я, конечно, нуждаюсь в деньгах, но это уж откровенная подачка.

— Я серьезно, — заверил меня Дуглас. — Я читал, что русский – очень трудный язык, в нем длинные слова и звуки, которых нет ни в одном европейском языке.

— Ага, — сказал я. — Повтори слово: выкарабкивающиеся.

Я еще не встречал в Америке человека, который был способен воспроизвести это слово даже по слогам. Как правило, все буксовали на первом же слоге.

— Повтори помедленнее, — попросил Дуглас.

Я повторил по слогам.

— Вы-карап-ки-вайуу-шийее-ша, — произнес Дуглас. — Жуткое произношение, да?

И хотя у него весьма своеобразно получились Р и Ю, а «щиеся» были вполне ожидаемо непохожи сами на себя, Дуглас меня потряс. Во-первых, тем, что смог повторить такое длинное слово, во-вторых тем, что без затруднений произнес Ы.

— Первый раз встречаю англосакса, который способен с налету выговорить Ы, — признался я.

— Ты и сейчас его не встретил, — мягко поправил Дуглас. — Англосакс у нас вот он, — Дуглас показал на Джейка. — А я хайлендер.

— Точно, — согласился я. — Маклауд же! Конечно, горец. — Я оглянулся к Джейку: – Повтори слово: были.

— Били, — послушно повторил Джейк.

— Вот видишь, — сказал я Дугласу. — Один звук неправильно произнести – и смысл слова меняется.

— А какая разница? — спросил Джейк.

— Большая, — я объяснил. Потом объяснил разницу между «угол» и «уголь», которую Джейк не уловил, а Дуглас поймал, потому что знал французский. Потом я объяснил смысл фразы «Косил косой косой косой» аж тремя переводами на английский. Тут уж пришлось пояснить Дугласу, что все три последних слова звучат одинаково и это ему не кажется. Под эти объяснения мы выпили еще по кружечке и засобирались вон.

* * *

От автора

Автор не в курсе, как обстояло дело с пивоварением в Мемфисе 1865 года, но если пиво там было, оно, скорее всего, было светлым лагером. И в основном было связано с немцами, которые обильно переселялись в Штаты из родного Фатерлянда. Пока не было холодильников, пиво варили в крупных городах, поскольку в редконаселенной американской сельской местности варить пиво не имело никакого экономического смысла. На жарком Юге тем более. Пиво, увы, такой напиток, который быстро скисает.

Виноград в Америке рос плохо, болел и поражался вредителями. Следовательно, вино в Штатах того времени было дорогим.

Яблоки были довольно редким фруктом, ибо знаменитый Джонни Appleseed заложил свои питомники саженцев только в начале девятнадцатого века, и яблоневые сады еще не успели широко распространиться. Для сидра яблоки Апплсида вполне годились, но вот для еды не очень, ибо Джон Яблочное Зернышко, как его называют в русских переводах, считал прививки богопротивным насилием над природой, а при размножении семечками вырастает не сортовое растение, а что получится. В общем, яблочные пироги в Америке тех времен пеклись в основном из кислятины, а сидр можно было попробовать не ближе, чем в Огайо (это если смотреть из Мемфиса).

Однако простая вода не считалась в Америке жидкостью, пригодной для питья, а потому в малолюдной сельской местности плодились и размножались самогонные заводики, с которыми государство пыталось вести войну: если не запретить, то хотя бы заставить платить налог. Нечего и говорить, что государство эту войну проигрывало, ибо укромных местечек даже в хорошо обжитых восточных штатах хватало.

На севере вырабатывали виски, на Юге, где рос сахарный тростник, ром. Да собственно, ром могли производить в любой части побережья, благо корабли могли подвозить сколько угодно патоки с островов Карибского моря.

И пили.

Все, вплоть до подневольных негров.

Считалось, что тяжелый физический труд результативен лишь при наличии алкоголя. Считалось, что в жару лучше выпить чего-нибудь крепкого, чем холодной воды. Считалось, что вода, даже профильтрованная и дистиллированная, может только вызывать болезни, если, конечно, в нее не добавить немного крепкого алкоголя.

Ну и добавляли.

И вот если вы теперь спросите у автора, как Джейк в такой обстановке ухитрялся быть трезвенником, то ответ будет такой: Автор просто не знает. Разве что пиво Джейк за алкогольный напиток не считал.

5

Дуглас жил на соседней улице, в небольшом домике. Хозяйка не возражала против того, что у нее появится еще один жилец, поэтому откуда-то возникло что-то вроде раскладушки и заняло почти все свободное место в комнате Дугласа. А уж когда хозяйка узнала, что новый постоялец из тех, кто тонул на «Султане», простудился, а эти изверги-янки попросили его из госпиталя, потому что штатский и только место зря занимает, около моей раскладушки появилась чашка с каким-то горячим питьем. Дуглас пообещал, что проследит, чтобы я содержимое чашки выпил, и действительно проследил. Питье вроде было из каких-то трав, горькое с добавлением меда, и Дуглас буквально влил его в меня, не обращая внимания на мое сопротивление. Что я скажу: здоровенный лось этот Дуглас, как же ему сопротивляться без знания самбо?

— Раскормили вас в вашем Огайо, — пробормотал я.

Дуглас сунул мне в рот пару печенек, которые тоже принесла хозяйка, бросил на меня одеяло и ушел в сад под окна, где они с Джейком еще долго о чем-то говорили.

Ночью мне захотелось выйти, но в незнакомом месте трудно было понять, куда. Я все же попробовал найти выход из комнаты, стараясь не производить много шума, но Дугласа все-таки разбудил.

— Дверь левее, — сказал он совершенно несонным голосом. — В коридоре направо. Засов на двери справа. Когда будешь возвращаться, не забудь задвинуть засов.

Я нащупал дверь и выбрался в коридор. Здесь было не так беспросветно темно, как в комнате, где окно, судя по всему, закрыли плотной шторой; справа над недалекой дверью было небольшое полукруглое окошко, и свет ночного неба все-таки проникал в коридор. Я нащупал засов и открыл дверь.

На дворе было прохладно, воздух казался сырым, и я сразу закашлялся. Однако, сделав свое дело, я не пошел обратно в дом, а остановился и засмотрелся на небо. Небо было вечным. И ночные деревья тоже казались вечными. Померещилось даже, что я не в Мемфисе позапрошлого века, а все мне почудилось… Может быть, и почудилось, но из дверного проема вдруг бесшумно, как призрак, вынырнул полуголый Дуглас и спросил:

— Что завис?

Я вздохнул.

— Мне не нужна нянька, — сказал я размеренным тоном.

— Не сомневаюсь, — ответил Дуглас и, отойдя за куст, доказал, что тоже вышел по своим делам. — Но кашлять тебе, кажется, понравилось.

— Да нет, — ответил я. — Просто задумался о вечном.

— Успеешь еще о вечном подумать, — сказал Дуглас. — А пока иди в постельку. — он толкнул меня в грудь, направляя к двери.

— Как у тебя получается так бесшумно ходить? — спросил я, послушно направляясь обратно в комнату.

— Да как-то само собой получается, а что?

— Может быть, ты переодетый индейский разведчик.

Дуглас хмыкнул за моим плечом:

— Ты проник в мою тайну, о бледнолицый, — зловеще прошептал он. — Теперь я должен тебя убить!..

Я хохотнул:

— У тебя томагавка при себе нету.

— Ну вот ты сейчас заснешь, а я сбегаю откопаю томагавк, — пообещал Дуглас. — Спи и не кашляй.

Я послушно сел на свою раскладушку.

— Зачем окна так плотно занавесили? — спросил я.

— Да чтоб тебе спалось лучше, — ответил Дуглас, отодвигая штору. — На мой взгляд, зря.

— Зря, — согласился я.

Дуглас отошел к столу, послышался звук наливаемой в стакан из графина воды, шорохи. Потом подошел ко мне и вложил стакан в мою руку.

— Это что? — спросил я.

— Микстура от кашля.

Пахло виски, да собственно, это и был бурбон с водой.

Дуглас глотнул свою порцию из фляжки неразбавленной.

— Твое здоровье, — сказал я, выпил виски и завалился спать.

Когда я проснулся, в окно лился солнечный свет, чуть смягченный листвой деревьев. Дугласа не было. Я оделся и пошел его искать. Он обнаружился в саду: сидел за легким столом и сосредоточенно писал что-то на листах почтовой бумаги, то и дело макая перо в чернильницу. В углу рта, придавая ему самоуверенный донельзя вид, курилась сигара. Светло-русые волосы в утреннем свете казались золотистыми. Иногда он заглядывал в лежащие перед ним тетради, задумчиво пожевывал сигару и снова писал.

— Доброе утро, — сказал я по-русски.

Дуглас кивнул и повторил:

— Доборое уутро. — потом поднял на меня взгляд и спросил уже по-английски: – Я надеюсь, это было приветствие, а не ругательство?

Я перевел.

Дуглас снова кивнул.

— Немного погоди, а потом позавтракаем.

Я собрался было отойти, но нечаянно заметил обувку Дугласа. На нем были премиленькие, другого слова просто не подберу, мокасины, щедро украшенные бисером. Из синей замши. Мой мир никогда уже не станет прежним, как любит выражаться моя двоюродная сестренка даже по менее шокирующим поводам. Что-то я все-таки не знаю о мужской моде XIX века. И о мокасинах.

Это индейские мокасины

А это, для сравнения, английские мужские вышитые домашние туфли викторианских времен

Дуглас будто лопатками почувствовал мое удивление, поднял голову, проследил мой взгляд и опасливо спрятал ноги под стул.

— Тебе придется убить меня, чтобы забрать мои любимые тапочки, — с улыбкой сказал он.

— Это у вас в Шотландии такое носят? — спросил я.

— Нет, — признал он с сожалением, — В Шотландии такое не носят. Да и к востоку от Миссисипи теперь такое вряд ли где найдешь, за что огромное спасибо президенту Джексону. — он откинулся спиной на спинку стула, вынул из кармана брюк бумажник и отсчитал мне пять долларов. — Аванс, — объяснил он. — Сходи после завтрака и купи себе хотя бы башмаки и шляпу.

— А ты точно шотландец? — спросил я, кладя деньги в свой карман. — А то говорят, что скупее шотландцев людей на свете нету.

— Наглая ложь, — заявил Дуглас. — Это сассенахи на нас наговаривают. А сами еще когда Clach Sgàin заныкали и не отдают.

— Что заныкали? — спросил я.

— Скунский камень, — объяснил Дуглас. — Я тебе когда-нибудь потом эту историю расскажу.

— Ага.

* * *

От автора

Настоящие индейцы, в отличие от реконструкторов двадцать первого века, никогда не заморачивались тем, насколько аутентичны их прикиды. Если человеку нравится красная куртка, неужели он будет отказываться от нее только потому, что это одежда бледнолицых? И если в руки попал кусок крашеной замши, неужели нельзя употребить ее на мокасины только потому, что индиго не растет в Америке? А уж от прекрасного стеклянного европейского бисера индейцы не отказывались еще и в семнадцатом веке.

Индейский вождь Красная Куртка (получил такое имя за то, что любил носить красный английский мундир)

Индейцы заимствовали у европейцев все, что им нравилось. В начале девятнадцатого века у индейцев, живших к востоку от Миссисипи, были плантации, рабы, торговые предприятия, появились адвокаты, инженеры, офицеры…

И добрые дяденьки из Нью-Йорка, Бостона, Филадельфии, которые живого индейца никогда не видели, озаботились вдруг: а что это благородные дикари так усиленно приобщаются к цивилизации? Они же переймут пороки белых, сопьются и станут нищими! Ужос-ужос! Надо отселить их подальше, чтобы они не контактировали с западной культурой, надо сохранить их национальную идентичность… о, кажется, это уже лексика двадцать первого века, и автор просит прощения. В общем, вы поняли? Исключительно для блага индейцев их надо отселить за Миссисипи.

И отселили.

Огромное спасибо президенту Эндрю Джексону.

Ну а то, что в Джорджии на землях чероки было найдено золото, а в других местах тоже нашлось что-нибудь полезное – это уже приятный бонус, вы же понимаете.

6

После завтрака, состоявшего из цикориевого кофе и яиц с беконом в хлебе, Дуглас продолжил работу над очерком, а я пошел в госпиталь к Джейку. После маленькой комнаты Дугласа госпитальная палата показалась просто огромной: вот вы представьте длинную широкую комнату, тридцать коек справа, тридцать коек слева, между ними широкий проход, в который, если надо, можно наставить еще кроватей. Вот в этом проходе и стояли еще вчера наши с Джейком койки, а сегодня часть кроватей уже разобрали. Кто-то умер, а легких выписали и отправляли пароходом на север.

Палата мемфисского госпиталя

— И Джейка? — спросил я.

— Джейк где-то тут бегает, — сказал знакомый солдат. — Одежду получает, то-сё.

Я вышел во двор оглядеться и почти сразу заметил Джейка, тот был занят делом: брил парня, правая рука которого висела на перевязи. Заметив меня, приятель кивнул и спросил:

— Не пробовал у Маклауда взять пару долларов в долг?

— Он дал аванс, — сообщил я.

— Отлично, — не отрываясь от своего дела, ответил Джейк. — Погоди немного, сейчас одно дело провернем.

На нем были новые штаны и ботинки – надо полагать, его тоже выписали и сегодня отошлют на пристань. Было очень жалко расставаться.

Джейк добрил солдата и кивнул мне на его место:

— Садись, приведу тебя в приличный вид. Или будешь усы и бороду отпускать?

— Не буду, — ответил я.

— А я, пожалуй, снова заведу усы, — сказал Джейк. — А то в Кахабе, когда была возможность, все под корешок сбривал, не хотелось вшей кормить, — он провел по короткому ершику на голове. — Как настоящий каторжник.

— Ничего, гуще будут, — сказал я.

Меня впервые брили опасной бритвой, и было странно чувствовать на лице бесцеремонные прикосновения пальцев и как-то не по себе становилось, когда лезвие оказывалось около глаз.

— Тебя сегодня отправляют? — спросил я, когда Джейк закончил бритье.

— Нет, — сказал он, складывая бритвенные принадлежности. — Буду пока при госпитале, а там посмотрим. Пошли. Я тут кое-какие полезные знакомства завел, — пояснил он через плечо.

«Полезное знакомство» дало мне померить ношенные сапоги, глазом не повело, выслушав просьбу о куске ткани на портянки, и только молвило укоризненно Джейку:

— Ты же говорил, он не немец.

— Он – не немец! — заверил Джейк. — Я квакер, стал бы я врать?

— Я не немец, — сказал я. — А что, немцы портянки носят?

— Fußlappen, — сказало «полезное знакомство». — Ненавижу немцев.

— Ну почему, — возразил я. — Пиво у них неплохое.

— Как ты назвал: портианки?

— Ага. Это по-русски.

«Полезное знакомство» ушло на несколько минут и принесло мне кусок ветхой простыни.

— С тканями сейчас напряженка, — объяснило оно. — Война…

Все удовольствие обошлось мне в два бакса, причем, как объяснил Джейк, когда мы, отблагодарив «знакомство», пошли на улицу, это нам очень повезло, потому что война и с обувью в Мемфисе тоже напряженка. Со шляпами, как выяснилось через час, тоже, но шляпу мы таки мне купили, и даже не очень убогую.

А когда возвращались в госпиталь, Джейк вдруг углядел в толпе одного мужчину и прямо побелел. Не испугался, нет, но словно собственным глазам не поверил.

— Встретимся потом, — бросил он мне и поспешил за тем парнем.

Я остановился. Мужчину, на которого так среагировал Джейк, я почти не разглядел, увидел только, что это был офицер. Мешать Джейку не стоило, раз он помощи моей не просил, поэтому я свернул в пивную. Пить хотелось, и, наверное, у меня все-таки температура была, так что пивной градус практически не ощущался, пиво шло как подкрашенная водичка.

* * *

Признание автора

По правилам, которые незнамо кто придумал, положено: если роман пишется от первого лица, и персонаж, от лица которого пишут, чего-то собственными глазами не наблюдал, то об этом и писать нельзя. Ну а вот в этом романе есть еще и вездесущий и всезнающий автор. И этот автор, даже если чего-то лично не наблюдал, все равно напишет, такая у него подлая натура и богатое воображение.

7

Итак, Штирлиц шел по коридору… Ой, нет! Шел Дуглас, и не по коридору, а по улице. К пристаням, куда причалил пришедший с верховьев реки пароход. На пароходе можно было разжиться свежими газетами, потому что телеграфную связь еще не восстановили, а новостей узнать хочется. Да и без газет – новости передают люди, которые прибывают на пароходах, встречают пароходы, что-то отправляют пароходами – то есть, пристань самое удобное место разузнать новости, даже если газет купить не удастся.

Мемфис с высоты птичьего полета

У него было много знакомых и среди северных офицеров, и среди почтенных местных жителей. Был бы он в самом деле всего лишь парень из Огайо – трудновато ему было бы завести знакомство. А так иной раз люди сами набивались, чтобы с ним задружиться. Шутка ли: правнук настоящего шотландского графа, внучатый племянник нынешнего графа. Американцы любят аристократов. Кое-кто почти всерьез сожалел, что дедушка Дугласа не устранил парочку старших братьев в лучших традициях шекспировского «Макбета». Дуглас считал ниже своего достоинства отвечать на такие намеки. Дедушка и без графского титула накуролесил дай боже, и Шотландия ему была явно тесна. А двоюродный дед – нынешний граф – славный старикан.

Вот поэтому Дуглас Маклауд шел по улице и поминутно с кем-то здоровался, а кое с кем еще и поговорить останавливался. Апрель 1865 года в США выдался богатым на происшествия, и, похоже, май получится тоже не скучным. Капитуляция генерала Ли все еще была темой для разговоров. Известие, что цену за голову Мосби подняли с двух до пяти тысяч долларов, тоже волновало умы. 21 апреля Мосби распустил свой отряд в Виргинии, но северянам не сдался, и, кажется, собирался продолжать борьбу. В таком случае он, пожалуй, направился бы дальше на юг. Однако ходили слухи, что Мосби собирается укрыться в западных территориях – и тогда ему, скорее всего, придется проезжать через Мемфис.

Недавний взрыв «Султаны» тоже будоражил умы. Подсчитывали собранных мертвецов, подсчитывали спасенных, получались цифры поистине невероятные. Как запихнули такое количество людей на один, пусть и большой, пароход? В городе уже работала комиссия, расследующая происшествие, опрашивала выживших пассажиров. С одним из таких пассажиров Дугласа познакомили вот сейчас на улице: офицер, разговаривал с капитаном «Султаны» незадолго до трагедии, выжил чудом: когда пароход стоял в Мемфисе, пошел прогуляться по городу, вернувшись, обнаружил свою койку в каюте занятой, выставить захватчика не смог, пришлось поискать другое место. Ночью на каюту упала труба, и там никто не выжил.

О капитане Мэйсоне у пассажира были самые лучшие впечатления: настоящий джентльмен, очень приятный собеседник и тому подобное.

— Я говорил с ним вечером, когда поднялся на борт «Султаны», — вспоминал офицер. — Он был обеспокоен количеством людей на борту, но сказал мне, что с машиной все в порядке, несмотря на ходившие по пароходу слухи. И все же, — драматично поведал офицер, — у капитана были дурные предчувствия. «Только чудом мне удастся довести «Султану» до Каира без происшествий», — сказал он мне. Но я подумал, это его разлив реки беспокоит.

Миссисипи в этом году разлилась очень широко, но Дуглас подумал, что слухи о машине ходили, вероятно, не просто так, и в таких обстоятельствах брать на борт столько пассажиров – это сродни настоящему убийству. Перегруженный пароход, да в паводок, когда течение как никогда сильное, при неполадках с котлами… Да, только чудом можно было довести пароход до Каира. Но чуда не случилось. И капитан Мэйсон при таком раскладе получался не настоящим джентльменом, а не очень умным хапугой.

Поэтому Дуглас держал на лице выражение вежливого интереса, чтобы не выдать своего отношения к Мэйсону и славящему его офицеру, и поглядывал за его плечо, чтобы увидать кого-нибудь знакомого и найти повод распрощаться без обид. Шумная улица – не лучшее место для интервью. Вот попозже вечером, под сигару и виски беседа пойдет оживленней и, возможно, из собеседника можно будет выдавить что-нибудь еще, кроме комплементов капитану Мэйсону.

В такую минуту ему и попалась на глаза компания офицеров, позирующая фотографу на фоне выгружаемых из фур грузов. Там была пара хороших знакомых, которые не отказывались поделиться информацией о действиях войск, и, кроме них, оказался человек, которого Дуглас вовсе не ожидал увидеть в синем мундире. Скорее, в сером. А еще лучше, с пеньковым галстуком.

— Вы очень интересно рассказываете, — улыбнулся он человеку, который все еще делился воспоминаниями о Мэйсоне. — Могу ли я встретиться с вами как-нибудь попозже? А то, так уж получилось, я вон там вижу одного человека, и если я сейчас с ним не поговорю, боюсь, мне его еще несколько лет не увидеть.

— О да, — сказал пассажир. — Война, люди на месте не сидят…

И они простились, договорившись встретиться завтра вечером.

А Дуглас без особой спешки подошел к группе офицеров, поздоровался и после секундной паузы спросил:

— Джозайя Грин, если не ошибаюсь?

Грин посмотрел на него внимательнее, но не узнал. Еще бы, трудно узнать человека, которого последний раз видел пятнадцатилетним юнцом. Особенно если учесть, что в то время Грина больше интересовали темнокожие юноши, а на подростков других рас он внимания не обращал.

— Простите, не припоминаю, — проговорил Грин, рассматривая Дугласа в упор.

— Не думал вас увидеть в этом мундире, — холодно сказал Дуглас. — Вы же до войны промышляли тем, что на Севере сманивали свободных негритянских мальчиков, а потом продавали их на Юг.

— Вы лжете!

— Маклауд, вы ошибаетесь! — воскликнул один из офицеров. — Майор Грин мне хорошо известен…

— Мне тоже, — оборвал его Дуглас. — И если я лгу, почему он хватается за револьвер?

Грин убрал руку с кобуры и выговорил, рассматривая Дугласа так, будто снимал мерку для гроба:

— А что я должен делать, когда слышу такие нелепые обвинения?

— Пристрелить меня как собаку? — спросил Дуглас, склонив голову к плечу.

— Господа! — попробовал встрять офицер.

— Да ты пули не стоишь! — прошипел Грин.

— С твоими доходами мог бы и не жадничать! — ухмыльнулся в ответ Дуглас. — Негритенок к негритенку – глядишь, целое состояние. Или пропил все?

Грин шумно втянул в себя воздух.

— Завтра на рассвете, — сказал он, стараясь говорить спокойно, — я буду гулять на кладбище Элмвуд… с саблей.

— Кстати о саблях, Логан, — обратился Дуглас к знакомому офицеру. — Я давно хотел освежить свои навыки в фехтовании. Вы не подскажете мне, где одолжить саблю?

— Могу дать вам свою, — ответил Логан. — Я ею все равно редко пользуюсь. Мосби прав: для кавалерии этот ножичек не годится. Господа, — он попрощался и, взяв Дугласа за руку, повел его за собой.

— Вы с ума сошли, Маклауд, — сказал Логан, когда они уже порядком отошли. — Грин этот первостатейная сволочь и фехтовать будет с подлыми штучками. Вашему лордству такие приемчики и не снились.

— Мое лордство взяло в руки клинок в пятнадцать лет и обучал меня фехтовать мой двоюродный дядя, который в этих подлых штучках сам специалист от бога. А этот ваш Грин до войны сабли в глаза не видал. Откуда умение фехтовать у деревенщины из Коннектикута?

— Говорят, он на пленных тренировался, — пробормотал Логан.

Дуглас зло ухмыльнулся.

— Да уж, славный офицер…

— Слушайте, Маклауд… — сказал Логан. — Я немного знаю этого Грина… Мне кажется, будет нелишним, если сегодня и до рассвета вы побудете в моем обществе. От пули в спину это вас не убережет… но хоть свидетель будет, если что.

— Да, пожалуй, — промолвил Дуглас. — Спасибо, Логан.

От автора

Город Мемфис, где сейчас температурит Дэн, а Дуглас нарывается на неприятности, к 1865 году еще не справил своего полувекового юбилея. Когда Эндрю Джексон сотоварищи в 1818 году основали здесь город, эта территория принадлежала индейцам чикасо, а Эндрю Джексон еще не был президентом. В 1818 году он был одним из представителей США на переговорах с вождями чикасо. То-сё, слово за слово, вожди чикасо поняли, что спокойно им на этой территории пожить не дадут, и продали за 300 тысяч долларов здоровенный кусок земли, включающий нынешние Западный Теннесси и Западный Кентукки. В историю Соединенных Штатов эта сделка вошла под названием Покупка Джексона (Jackson Purchase), правда, в современных книгах этот термин чаще относят только к кентуккийским землям. Как говорят, чикасо оказались чуть ли не единственным индейским народом, который сумел получить за свою землю приличные деньги. Впрочем, и земля была приличная: тут хорошо рос хлопок, и чикасо охотно заводили плантации, а к плантациям – черных рабов. Так что, когда пришла пора выселяться, индейцы забрали с собой своих негров и переехали за реку Миссисипи в надежде, что хоть там им дадут пожить спокойно.

Мемфис и окрестности

Первые лет двадцать Мемфис не столько рос, сколько пытался выжить. В городе бывали эпидемии холеры, из Африки рабы прихватили с собой желтую лихорадку, но постепенно все наладилось. Город Рэндольф, который был ближним конкурентом, при очередной перемене русла Миссисипи оказался отрезан от реки милей песка, и Мемфис стал крупнейшим в округе центром торговли хлопком – ну и рабами заодно.

В сороковые годы девятнадцатого века население города заметно выросло за счет иммигрантов из Ирландии и Германии. Ирландцы в основном шли в полицию, работали грузчиками или на речном транспорте, немцы осваивали торговлю и малую промышленность. В войну население города практически удвоилось за счет негров, которые потянулись в Мемфис с окрестных плантаций. К 1865 году в городе жило примерно сорок тысяч человек – по американским меркам тех времен, Мемфис был городом немаленьким. Конечно, до Нью-Йорка, Филадельфии или Чикаго ему было далеко, но поминаемый в этом романе Каир, который был важным речным портом во время Гражданской войны, тогда имел всего около пяти тысяч населения.

Добавьте еще расквартированные в городе военные части, и вы поймете, что в Мемфисе наблюдался жилищный кризис.

8

Остаток дня Дуглас старался не отходить от Логана. Пуля в спину – ладно уж, но вот быть обвиненным в каком-нибудь преступлении Дуглас не хотел. А за Грином, уверял Логан, похожие инциденты водились: людей, которые имели неосторожность с ним поссориться, обвиняли то в убийстве, то в воровстве, а некоторые так и вовсе пропадали незнамо куда. Поэтому и в самом деле неплохо было бы иметь свидетеля на те часы, что оставались до поединка, а Дэн в свидетели не годился: он был неизвестно кто неизвестно откуда, не имел ни денег, ни знакомых, ни даже внятного объяснения, как оказался в Мемфисе. Бродяга, словом.

Поэтому вечером Дуглас развлекал приятными разговорами хозяев дома, где расквартировали Логана, рассказывал о Шотландии и Англии, между разговорами поиграл в головоломки с двумя девочками-подростками и, наконец, с извинениями был уложен спать на коротком для его ног диванчике в комнате Логана.

Логан слегка нервничал, его тянуло на разговоры о подлой натуре Грина, и Дуглас вскоре притворился, что уснул, только чтобы не слышать этих разговоров. Предстоящего поединка он не боялся.

В пятом часу утра (Дуглас судил по посеревшему небу за окном) в стекло ударился камешек. Дуглас приподнялся, протянул руку и подергал одеяло Логана. Тот подтянул было одеяло на себя, потом сел в постели и сонно удивился присутствию Дугласа.

В стекло ударил еще один камешек.

Логан помотал головой, вспомнил наконец вчерашнее и поднялся, чертыхнувшись. Он прошлепал босыми ногами к окну, отворил створку и высунулся.

Внизу стояли капитан Грейвз и доктор Синклер. Доктор, верный своему оптимизму, прихватил с собой саквояж. Грейвз был до войны банковским служащим и за три года как-то ухитрился ни разу не попасть ни в одну славную битву. Поэтому майор Грин с его рейдерскими подвигами казался ему героем. И журналист, который посмел говорить о Грине какие-то гадости, сразу стал Грейвзу неприятен.

— Мы сейчас, — сказал ранним гостям полусонный Логан и начал одеваться. Дуглас к этому времени уже зашнуровывал башмаки.

— Мы? — переспросили за окном.

— А, — сказал доктор, когда увидал за спиной Логана журналиста. — Я-то думал, нам еще вас придется идти будить, мистер Маклауд. А так, получается, мы на кладбище прибудем даже раньше срока.

— Вы слова-то выбирайте, доктор, — укорил Логан, позевывая. — Я, знаете ли, человек суеверный.

Они не спеша направились к кладбищу Элмвуд. На перекрестке Грейвз пошел направо, к квартире Грина, а остальные пошли прямо.

— Вы разве аболиционист, мистер Маклауд? — спросил доктор. — Я вроде не слыхал раньше от вас пламенных речей об эмансипации негров.

— Да нет, — ответил Дуглас. — Просто у нас в Ноламоме – это местность в Огайо, где я рос – жили несколько семей свободных цветных. Издавна жили, чуть не с прошлого века. А тут как-то приехал этот Грин – вроде как помощником учителя собирался устраиваться. Покрутился денек-другой и уехал. И вместе с ним исчезли двое парнишек. Цветных. Ну, у нас решили, что купались да утонули. Бывает. Потом я в Шотландию уехал, а когда вернулся, как-то с отцом ту историю вспомнили, и оказалось, что спустя три года пришло письмо из Канады. Грин этот, оказалось, опоил их опиумом, через реку перевез и в Луисвилле продал перекупщику. А тот одного перепродал в Алабаму вроде, а второй оказался где-то здесь неподалеку, в Теннесси. И сбежал, и бежал аж до Канады.

— И вы подставляете голову под пулю ради какого-то… — Логан осекся и неуклюже закончил: – … цветного мальчишки?

— Под какую пулю? — спросил Дуглас как бы с недоумением и приподнял одолженную у Логана саблю.

— Вы понимаете, о чем я, — с досадой выговорил Логан.

— Эта история, — любезно объяснил Дуглас, — касается жителей Ноламомы. Всех, независимо от цвета кожи.

— Клан, — догадался доктор Синклер. — У вас там сложился клан. Ну еще бы, гордые скотты.

— Никогда не думал о Ноламоме как о клане, — удивился Дуглас.

— Это не объяснить сассенахам, — сказал доктор Логану.

— Этого и шотландцу-то не объяснить, — проворчал тот. — Особенно такому как я, рожденному в Америке.

— Вы горожанин, — объяснил доктор. — А наш мистер Маклауд – из глубинки, где варят безакцизный виски, а по субботам ходят воевать с индейцами. Это, знаете ли, сплачивает.

— Вы воевали с индейцами? — на всякий случай спросил Логан журналиста, наконец начав подозревать, что тот не так уж прост.

— Доктор преувеличивает, — белозубо улыбнулся Дуглас. — По субботам у нас танцы и драки из-за девушек. Правый берег Ноламомы против левого.

— Индейцы живут на правом или на левом берегу? — уточнил Логан.

— На обоих, — ухмыльнулся Дуглас.

За кладбищем Элмвуд была небольшая лужайка, очень удобная для прогулок с саблями… ну, для прогулок с пистолетами она тоже годилась, поэтому ранний негр, завидев группу белых, вышедших на эту лужайку, описал большую дугу по кустам, от греха подальше.

Дуглас снял сюртук и аккуратно повесил на ветку дерева, растущего у кладбищенской ограды, туда же определил жилет. Штаны у него держались на ремне, а не на подтяжках, так что рубаху он тоже снял и остался с обнаженным торсом.

— Ну где там ваши Грин с Грейвзом? — спросил он, описав саблей несколько восьмерок. — Я готов.

Доктор поставил свой саквояж под этим же деревом.

— Фехтовать вас в вашей Ноламоме учили? — спросил он с сомнением.

— В Шотландии, — сказал Дуглас.

— Спортсмен учил?

— Вояка.

— Вот и ладненько, — сказал доктор.

— Да что ж там! — воскликнул Логан, глядевший назад, в сторону кладбища, откуда должны были появиться Грин с Грейвзом. Но вместо них появился босоногий мулат, который несся не разбирая дороги, чтобы принести странную весть от капитана Грейвза.

— Что? Майор Грин мертв? — переспросил, не поверив своим ушам, Логан.

Мулат подтвердил: сам видел, да, майор мертв. Убит собственной саблей.

— Поднявший меч от меча и погибнет, — сказал доктор. — Где он? На квартире?

Дуглас без особой торопливости одевался, вернув саблю Логану.

— Меня подождите, — бросил он в спину доктору. — Мне тоже любопытно, что там стряслось.

Доктор, поднявший свой саквояж и сделавший несколько шагов, остановился.

— Да я не знаю, стоит ли вам… — начал он.

— Почему нет? — возразил Дуглас, застегивая жилет. — То, что этого не мог сделать я – очевидно, вот Логан свидетель. И будет обидно, если кто-то из репортеров успеет на место преступления раньше меня. Я, правда, для местных газет не пишу, — он вдел руки в рукава сюртука, — но все же… В конце концов, саблю майор готовил на меня!

Доктор с такими аргументами согласился.

Грин жил в таком же небольшом доме, как и Логан, во втором этаже, но туда подниматься не пришлось: место происшествия оказалось в глубине сада, у хозяйственных сараев.

— Его что, подловили, когда он шел в сортир? — с профессиональным цинизмом спросил доктор, подходя к стоявшим около тела, накрытого простыней, людям – соседям и расквартированными неподалеку офицерам.

Дуглас не стал задавать вопросов Грейвзу, который стоял у тела с обиженным выражением на лице, провел взглядом по лицам людей, которые стояли рядом, обнаружил, что ничего, кроме удивления и интереса на них не отразилось, заглянул за спину Грейвза, который загораживал сидящего на земле у сарая человека, и вот тут-то удивился и сам:

— А что это ты здесь делаешь?

Там сидел изрядно потрепанный Дэн.

— Это ты его? — тихо спросил Дуглас.

— Нет, — не оборачиваясь, ответил Грейвз. — Он не мог.

От автора:

Дактилоскопию еще не изобрели, да и криминалистика еще только зарождалась. Собственно, и слова «криминалистика» еще не существовало, его придумает австрийский юрист Ганс Гросс тридцать лет спустя.

9

Ночка у меня выдалась – врагу не пожелаешь.

Ну, началась-то она сравнительно нормально: после ужина я недолго полистал найденную на столе у Дугласа каирскую газету пятидневной давности. Большая часть газеты была посвящена смерти Линкольна. В крайне высокопарных выражениях повествовалось об арестах заговорщиков, о невероятно высокой награде за сведения о скрывающемся убийце (да, сто тысяч баксов – они и в двадцать первом веке заметная сумма, что уж говорить о 1865 годе!) и, как апофеоз, о том, как Бут, застигнутый преследователями, отказался сдаваться.

Объявление о награде за поимку

Его сообщник вышел из амбара для табака, где они укрывались, а Бут предложил офицеру, командовавшему подразделением, единоборство, офицер, естественно, отказался. Чтобы заставить беглеца выйти, солдаты подожгли амбар. У них был приказ взять Бута живым, но когда Бут появился из горящего амбара, в его руках был револьвер, и один из солдат, полагая, что он собирается стрелять, ранил его. Пуля перебила Буту позвоночник, и два часа спустя он скончался.

Когда газета начала выпадать из моих рук, я перебрался на свою раскладушку, укутался в одеяло и заснул. Под утро я проснулся от холода: одеяло сползло на пол.

Я глянул на постель Дугласа: журналист домой так и не явился, возможно, убоявшись кашля, которым я донимал его предыдущую ночь. А может, просто загостился у какой-нибудь любезной дамы. И мне даже показалось, что как раз второе, потому что я вдруг услышал постукивание по оконному стеклу: ти-ти-ти та! ти-ти-ти та! Явно человеческое постукивание, показалось мне.

Наверное, подумал я, Дуглас вернулся из гостей и пытается попасть в дом, не будя громким стуком хозяев и постояльцев.

За окном никого вроде не было. Но я распахнул окно и высунулся, чтобы глянуть направо – может быть, Дуглас прошел туда, к запертой на засов двери.

— Эй! — тихонько позвал я.

Тут меня хорошенько приложило по голове, и очнулся я немного позже, когда повозку или что-то другое, где я лежал, хорошенько тряхнуло на выбоине. Я был связан, на мне был мешок, и меня куда-то везли: явно неудачное начало дня.

Я попробовал пошевелить руками, но связано было на совесть, я даже не ощущал, есть ли у меня еще пальцы или, может, уже нет. Попробовал двинуть головой, чтобы сдвинуть с носа грязную мешковину – но и мешком я был обмотан слишком плотно. Я упоминал, что рот у меня был чем-то заткнут? Ну так крикнуть и поднять шум я тоже не мог.

Потом повозка остановилась, поверхность, на которой я лежал, наклонилась, и я съехал к бортику. Я услышал шум удаляющихся шагов. Тут, как полагается герою из романа, мне бы перепилить веревки о какой-нибудь ржавый гвоздь, ловко выпутаться из мешка и сбежать, но я едва мог пошевелиться, не говоря уже о том, что дышал с трудом. У главных героев романа редко наблюдаются сопли. У них и бронхиты редко наблюдаются, разве что для того, чтобы какая-нибудь прекрасная леди могла поухаживать за больным героем. Впрочем, это я сейчас могу рассуждать о литературных персонажах, а тогда мне было элементарно страшно. Ну и злость я тоже испытывал: это как понять – меня убило грузовиком, потом я дважды тонул в течение полусуток, чуть не сгорев при этом, получил шанс сдохнуть от пневмонии – и это все для того, чтобы вот так бездарно кончить свои дни? Да кому я вообще понадобился?

Снова послушались шаги, на этот раз двух человек, один выговаривал второму, что уже почти рассвет. Второй бормотал, что парень (надо полагать, я) ночью на улицу не выходил, а уже утро и скоро придут будить. «Вы ж сами говорили!..»

— Да времени почти уже и не осталось, — с досадой сказал первый. — Ладно, показывай, что привез.

Чьи-то не очень ласковые руки выпутали меня из мешковины. Я увидел ноги в начищенных сапогах и рядом другие, в порядком потрепанных башмаках на толстенной кожаной подошве. Посмотреть, что там было выше, у меня бы не получилось – я лежал носом в песок.

— Ты кого притащил? — после небольшой паузы спросил первый – надо полагать, сапоги принадлежали ему.

— Кого сказали, того и привез, — огрызнулся второй.

— Я же сказал: рослый парень со светлыми волосами! А у этого какие волосы, а? — сапог ткнул меня куда-то в плечо.

— Не черные, — резонно возразил второй. В чем-то он был прав, брюнетом меня назвать трудно. Но и блондином тоже. Так, где-то посередке.

— Это не тот!

— В том доме был только такой, — возразил второй. — Соседский негритенок мне показал окно вашего Маклауда. Ну вот это он.

По крайней мере, стало понятно, кому я понадобился. Перепутали. Впрочем, никакой надежды, что меня сейчас развяжут, поднимут, отряхнут от пыли и извинятся, у меня не возникло.

— Тупая башка, — молвил первый, попинывая меня носком сапога. — Вот что теперь с ним делать?

— А что с ним делать? — недоуменно спросил второй. — Что и с Маклаудом делать собирались: разбить голову и в реку скинуть. Там сейчас мертвецов много плавает, еще не всех с «Султаны» выловили.

— Да уже вон светло, — с досадой сказал первый.

— Ничего, как-нибудь, — второй был настроен оптимистично. — Тут вот кирпич я подходящий видал…

— Не здесь, — возразил первый. — Мне еще тут лужи крови не хватало.

— А я аккуратненько, — объяснил второй. — Никакой крови и не будет, — он отошел на несколько шагов, видимо, за кирпичом, а первый, показалось мне, вдруг издал странный звук. И упал, хрипя.

Второй вдруг затопал – это он так убегал, но я понял это позже. И почти одновременно послышался издалека третий голос:

— Майор, вы здесь? Пора… О боже! — надо полагать, это он увидал меня и раненного «первого». Я в это время с интересом следил, подползет ли струйка крови к моему носу или нет. Почему-то это казалось мне очень важным.

— Майор!.. — неуверенно позвал третий. Потоптался, потрогал раненного майора, потом перешел ко мне, перевернул, и я увидел потрясенное лицо офицера. Он посмотрел на меня, помаргивая белесыми ресницами, а потом отпустил мое плечо, выпрямился и закричал: – Эй, кто-нибудь! Здесь убийство!

И сразу окрестности оживились: начали открываться окна и двери, послышались удивленные возгласы, и несколько секунд спустя в поле моего зрения появился еще один офицер, торопливо подтягивающий лямки подтяжек поверх расстегнутой рубашки. Он с оторопью посмотрел на меня, перевел взгляд на майора, выругался и нагнулся надо мной.

— Кто это сделал? — спросил он, освободив мне рот.

Я был не в состоянии ответить, но он, кажется, и ответа от меня не ждал, начал распутывать узлы. У него плохо получалось, он сквозь зубы матерился. Кто-то, кого я не видел, сделал ему замечание: мол, нехорошо при покойнике.

— Лучше нож мне дайте, — огрызнулся офицер. — Накрутили тут узлов.

Рыжеватый подросток принес нож и подал офицеру, опасливо косясь на убитого.

Появился тот, третий, в руках у него была сабля.

— На дорожке кинули, тут, рядом, — доложился он. Вид у него был по-прежнему растерянный.

— А что вы тут делаете, Грейвз? — без особого интереса спросил тот, что меня развязывал, не отвлекаясь от своего занятия.

— Мы с майором должны были пойти на кладбище Элмвуд. У него там была назначена встреча с мистером Маклаудом, — ответил Грейвз. — О! Надо бы послать туда кого-нибудь, они там ждут, — он отошел.

Я продышался и смог выдавить из себя:

— Меня перепутали с Маклаудом. Я слышал, этот… майор, да?.. ругал…

— Кого? — спросил офицер, разбираясь с веревками.

— Я не видел, — выдохнул я. В освобожденные от веревок конечности хлынула кровь, но раньше чувствительности появилась боль. Мне казалось, если этот офицер прикоснется ко мне, я закричу. Но он, похоже, понимал мое состояние: отступил от меня и выпрямился.

— А почему вас перепутали с Маклаудом? — спросил он свысока.

— Я ночевал в его комнате, — проговорил я.

Боль отступила, я наконец смог сесть и отодвинуться подальше от убитого. Чувствовал я себя по-идиотски: голый, в одних вымазанных грязью трусах, ободранный и в синяках.

Принесли мятую тряпку и накрыли майора.

Я тупо сидел и чего-то ждал. Может быть, полиции, которая огородит место происшествия желтой лентой и начнет записывать показания свидетелей. Вместо полиции появился Дуглас и начал задавать мне глупые вопросы. Вернее, два вопроса. Я только вздохнул в ответ.

* * *

Автору внезапно захотелось порассуждать о рейнджерах.

Строго говоря, рейнджеры – это лесники. Бродят себе по лесам и охраняют их богатство. Еще подходит слово «егеря», которое означает не просто охотников, но охотников, которые присматривают за лесом и зверьем. Однако когда государствам требовались солдаты, умеющие не только строем ходить, но еще и по диким лесам воевать, их, естественно, и набирали из лесников и охотников. И тогда в армии возникали подразделения, которые называются егерями или рейнджерами, в зависимости от географии.

Для Соединенных Штатов, а также для их более ранних предков – английских колоний, — умение воевать в лесу было более чем актуально: европейские методы ведения войны против индейцев не годились. Поэтому при малейшей угрозе на фронтире живо организовывались команды рейнджеров – что-то вроде народного ополчения, потому что хилой в то время ЮС-арми можно было вовремя не дождаться.

Ну и, само собой, методы, которые хороши против индейцев, оказываются не так уж плохи против братьев по крови. Поэтому в Гражданской войне рейнджерские отряды воевали и с той, и с другой стороны. Конечно, всяким чистоплюям подобные нецивилизованные методы казались варварскими, а воюющие в таких отрядах солдаты – натуральными бандитами. И, если честно, порой чистоплюи оказывались правы. Потому что в войне участвовали разные люди, а рейнджерская вольница вполне могла привлекать не только истинных рыцарей.

И майор Джозайя Грин, что уж скрывать, тоже не был ангелом. Это и северяне признавали, что уж говорить о южанах. Те просто считали его головорезом и мародером.

10

Должно быть, Дуглас что-то прочел в моих глазах, потому что вопросов мне больше задавать не стал, отступил и перекинулся парой фраз с Грейвзсом.

— Об этом я даже не подумал, — обескуражено проговорил журналист и обернулся к толстяку, который пришел вместе с ним: – Доктор, мертвый от вас никуда не уйдет. Посмотрите лучше живого.

Доктор опустил край тряпки, которой прикрыли покойника, и повернулся ко мне:

— Ну-с, что у нас?

— У него кровь на шее, — доложил Дуглас.

Доктор бесцеремонно подтянул к себе мою голову, и я чуть не взвыл.

— Да ну, — проговорил он оптимистично. — Это разве кровь? Так, ссадина. И шишка. Ничего страшного, — заключил он, обнаружив, что руки-ноги у меня хоть и побиты, но не переломаны. — Он поднял голову и посмотрел на ближнего негра: – Помогите-ка молодому человеку смыть с себя кровь… и, может быть, из одежды что-нибудь у хозяев найдется? — И, когда меня уводили к дому, крикнул: – И горячего чаю дайте! — а сам снова обернулся к покойнику.

Дуглас в это время стоял, медленно водя взглядом вокруг себя и, похоже, запечатлевал в памяти всю обстановку вокруг: сараи, к которым очень удобно подойти сзади, со стороны пустырей, тачку, на которой меня этой дорогой привезли, саблю в руках растерянного Грейвза, дорожку, где саблю нашли, и, само собой разумеется, людей, которые сбегались посмотреть на место происшествия, затаптывая все следы убийцы, если они, конечно, были.

Меня облили холодной водой (про теплую как-то забыли), вытерли колючим полотенцем, сунули в руки чашку с коричневой бурдой, которую в этом городе называли «кофе» и задумались, что бы такое мне дать из одежды. Хозяин дома, немолодой немец, был в два раза меня шире и на полторы головы ниже. Его сын, тот рыжий отрок лет тринадцати, что приносил нож, до моих габаритов еще не дорос и вряд ли дорастет. В конце концов вспомнили про покойника, решили, что ему уже не понадобится, и принесли мне его старые штаны и исподнюю рубаху. А когда оказалось, что кофе мне согреться не помог, дали старую кожаную майорскую куртку, не иначе, свидетельницу его военных подвигов.

Думаю, трясло меня не только из-за бронхита. В очередной раз ко мне прикоснулась смерть.

Через какое-то время пришел солдат и позвал меня на допрос. В дверях гостиной, куда меня сопроводили, я столкнулся с Дугласом. Он собирался выходить, но, увидев меня, остановился и сказал, оглянувшись:

— Можно мне поприсутствовать при беседе? Этот человек – иностранец, он никого здесь не знает…

— Вы думаете, ему понадобится адвокат? — спросил офицер, который меня развязывал. Он уже успел нормально одеться и причесаться. Кроме него, в комнате было еще двое офицеров.

— Насчет адвоката – не знаю, — признался Дуглас. — Надеюсь, нет. Но я пригласил этого человека пожить у меня… законы гостеприимства обязывают, не так ли?

— Хорошо, — согласился офицер. — Садитесь.

Комната была не такой уж большой, вдоль стен стояли два кожаных дивана, стулья, какие-то шкафчики для парадной посуды и безделушек. Безделушек было много, и наиболее ценные из них прикрывались от пыли стеклянными колпаками. И везде, где только можно, были пристроены салфеточки и дорожки с вышитыми изречениями. Изречения были на немецком языке и готическим шрифтом, так что прочитать, что там за премудрости, я не мог. Наверное, что-нибудь в духе «Kinder, Küche, Kaiser». Или как оно там?

Посреди гостиной стоял стол, накрытый плюшевой скатертью с длинной бахромой; над столом висела лампа в зеленом шелковом абажуре с бахромой покороче. Край скатерти был отогнут, там на голом полированном столе разложил свои бумаги и ручки стенографист.

Мне предложено было сесть напротив него. Дуглас перенес от стены стул, сел на него верхом и сложил руки на спинке.

— Я майор Драйден, — представился офицер, который так и остался стоять у стола, — а вы? Назовите свое полное имя.

— Денис Александрович Миллер, — ответил я.

— Але…? — затруднился стенографист.

— Поставь там просто инициал, — посоветовал Драйден, и стенографист с облегчением продолжил. — Откуда вы приехали?

— Из России, — сказал я.

— Как попали в Мемфис?

— На «Султане».

Драйден сочувственно покивал.

— Солдат?

— Нет, я штатский. Мистер Маклауд любезно пригласил меня остановиться пока у него.

— Ваша профессия?

— Электрик, — сказал я. В конце концов, в электричестве я понимал больше, чем в паровых машинах. Розетку установить в состоянии.

Дуглас посмотрел на меня повнимательнее: наверное, вспомнил мой разговор с Джейком на кладбище, когда я признавался в отсутствии профессии.

— Вот как, — уважительно проговорил Драйден. — С покойным майором Грином вы в конфликты не вступали?

— Насколько я знаю, нет. И вообще, я даже не знаю, как он выглядит. До того, как меня перевернул мистер Грейвз…

— Капитан Грейвз, — поправил Драйден.

— …я лежал лицом вниз и ничего, кроме обуви, не мог увидеть.

Я рассказал, что произошло со мной этим утром, после чего майор Драйден задал несколько вопросов. Да, я слышал два голоса, один из которых принадлежал человеку, который потом был убит. Откуда я знаю, что убит именно тот человек? Я видел его сапоги. Эти сапоги потом торчали из-под тряпки. Да, я запомнил, какие башмаки были у второго человека. Нет, я не смогу опознать его по голосу. Нет, я не слышал никакого третьего голоса вплоть до самого появления мистера Грейвза… капитана Грейвза, прошу прощения. Да, капитан Грейвз появился спустя несколько секунд после убийства. Да, наверное, он спугнул убийцу. Но кто убийца – я не знаю. Возможно, там был еще кто-то третий, кто не участвовал в разговоре. А может быть, не было там третьего. У меня в ушах шумело, в голове трещало, мне трудно судить, были там еще чьи-то шаги или нет.

— Вы ведь не собираетесь в ближайшие дни куда-нибудь уезжать? — спросил в заключение Драйден.

— Не собираюсь.

— Можете забирать вашего протеже, мистер Маклауд, — встал Драйден. — Мы, разумеется, ни в чем вас не подозреваем, мистер Миллер, но, возможно, потребуются ваши показания.

Дуглас взял меня за локоть и повел домой. По дороге я ему объяснил, где и как я видел этот город Мемфис, этот штат Теннесси и эти долбаные Штаты – в основном на русском, конечно, потому что мне не хватало словарного запаса да и выражения подбирать не хотелось.

— Что это с ним? — спросил Дугласа возникший рядом со мной Джейк.

— Чуть не убили сегодня, — ответил тот. — Со мной перепутали.

— А тебя есть за что убивать?

— Был бы человек, а за что его убить – всегда найдется, — флегматично ответил Дуглас. — А тебя что – и убить не за что?

— Ну, — признал Джейк, — если хорошо подумать, то пару-тройку возможных убийц я припомнить могу.

— И еще раз в десять больше тех, кого припомнить не можешь, — сказал Дуглас. — Вот у нас в Ноламоме убили как-то одного мужика. Уж на кого только не грешили – а оказалось, его случайный бродяга за пять долларов кокнул. Главное ж, пока дознались, что у него те пять долларов были, трем парням морды как следует начистили из-за подозрений. И еще кого-нибудь да заподозрили бы, если б один мужик, который покупал у покойного корову да заплативший ему те деньги, случайно в кабаке не заметил, что какой-то незнакомец приметным долларом расплачивается. Щербинка там была на монете.

— Не угадаешь, да, — согласился Джейк.

— Потом еще пытались дознаться, откуда у покупателя возникли деньги на корову, потому что никак тот щербатый доллар не мог у него оказаться – он у одной нашей местной дамы в заначке лежал, — невозмутимо добавил Дуглас, — но мы пришли к выводу, что монету позаимствовал муж дамы. На выпивку.

Я поневоле заслушался: надо же, какие страсти у них в Огайо бушуют. Настроение ругаться тоже прошло, я смирно брел по улице и кутался в куртку на удивление всем прохожим, денек ведь выдался теплый. Но меня продолжало трясти, и Дуглас, приведя меня домой, налил мне солидную порцию своей «микстуры от кашля», только пропорция воды на этот раз была поменьше.

— А ты откуда появился? — спросил я Джейка.

— Да шел мимо, вижу – толпа. Убийство, говорят, а тут смотрю – вы идете.

Дуглас поинтересовался:

— И куда ж это ты шел в семь часов утра?

— По своим делам, — буркнул Джейк.

Мы позавтракали. Вернее, позавтракали Дуглас с Джейком, а мне кусок в горло не лез. Похлебал малость цикориевого пойла и все. Джейк почему-то нервничал, Дуглас был благодушен как удав. Завтракали мы тем не менее не в саду под деревьями, а в комнате, причем Дуглас усадил меня так, чтобы в случае чего нельзя было застрелить из окна. Но это я уже ближе к концу трапезы сообразил, а так все не понимал, чего это Джейк с подозрением посматривает на журналиста.

— Да что случилось, рассказали бы! — наконец не выдержал Джейк.

Дуглас суховато рассказал о ссоре с майором Грином, заметил, что подозревал того в нечистой игре.

— Игра? — вспылил Джейк. — Попривыкали вы, джентльмены, играть. А эти Грины не играют!

— Ты был с ним знаком? — спросил Дуглас.

— Я с тобой знаком! Тебе игрушечки, а вон Дэна чуть не убили!

— Да я не подумал даже, что Дэну может что-то угрожать, — возразил Дуглас. — Думал, майор будет охотиться на меня собственной персоной, а мы с Дэном ни капельки не похожи. А он подручного послал. У него денщик был – после убийства что-то не появлялся, так что, наверное, тот тип в башмаках, что ты видел, Дэн, это он и был.

Я вяло пожал плечами.

— Ты хоть что-то видел, кроме этих башмаков? — спросил Джейк.

— Не видел и не слышал, — качнул головой я. — Я все слышал как сквозь вату – в ушах шумело.

— И вообще, надо было Дэну на горшок сходить, а он в сад поперся, — сказал Дуглас.

— Так меня не из сада украли, — сказал я. — Из комнаты.

— Из закрытого дома? — не поверил Дуглас.

Я рассказал про постукивание в окно и как я выглянул.

— Ну кто ж среди ночи в окно выглядывает? — Укорил меня Джейк.

— Я бы на такую уловку и в десять лет не купился, — промолвил Дуглас. — У меня кузены любили так развлекаться: подстерегли и связали. Очень им смешно казалось…

— А у меня нет кузенов, — огрызнулся я. — По крайней мере, таких.

— О, такие кузены мало у кого найдутся, — покивал Дуглас с серьезной мордой.

— Осторожнее надо быть! — добавил Джейк. — Тут еще война не кончилась толком. Сейчас не как раньше. Дезертиры, мародеры, штатская разная шантрапа, да и негры вон, говорят, тоже озоруют. Народ гудит, понимаешь? Всякая сволочь моментом пользуется. Ухо надо держать востро!

— Ты же вроде квакер, — мягко укорил Дуглас.

— А что, если квакер, так голову под нож должен совать? — возразил Джейк. — Я бы, знаешь, давно уже помер, если б не имел привычки опасность стороной обходить. И ты, Дэн, должен быть богу благодарен, что на этот раз тебе повезло. Вот не убили бы этого майора – получил бы ты кирпичом по голове да в реку отправился!

Дуглас согласно покивал: повезло, мол.

А я задумался на минуту, а потом и сказал:

— А откуда ты про кирпич знаешь? Я ни Дугласу, ни Драйдену про него не говорил… и тебе вот щас тоже…

Наступила тишина. Потом Дуглас, все поняв, повернулся к Джейку и спросил с неподдельным интересом:

— Пацифист, да? Квакер?

* * *

Автору все неймется нарушать правило «чё герой не видел, о том не говорят!». Ну да, такой уж здесь автор. Поэтому сейчас речь пойдет о том, чего Дэн не видел и видеть не мог.

Квакеры, о которых периодически заходит речь – это одно из протестантских течений, которое зародилось в Англии в XVII веке. В то время они критиковали все религиозные течения: и католиков, и англикан, и пресвитериан, — за что, естественно, и получали. От притеснений они подались в Новый Свет, и здесь осели в основном в Пенсильвании. С течением времени накал страстей в их рядах утих, и по сравнению с протестантами всех прочих течений они стали наиболее терпимой и миролюбивой группой. Миролюбие было их образом жизни: они отвергали насилие и отказывались от военной службы. Другой их приметой была честность – они избегали лжи и полагали, что простого слова достаточно, а вот клятв любого рода избегали. Кроме того, им была противна роскошь, и всякого рода излишества им не были нужны. Ну и вдобавок ко всему, они полагали, что все люди созданы равными. Все. В том числе негры.

Когда Джейк был юным и наивным, он с парой приятелей, тоже квакерами, приехал в Канзас. Там как раз шли ожесточенные споры, каким должен быть штат: свободным или рабовладельческим. Джейк и его друзья, естественно, полагали, что свободным. Ну а поскольку молодости свойственна излишняя горячность, взгляды свои высказывали чересчур категорично. От драк, конечно, старались воздерживаться, но на словах было высказано много лишнего. В ту пору в знакомых у них ходил некий Джозайя Грин, который вроде бы придерживался похожих взглядов, только был поспокойнее, когда их высказывал. И еще был некто Поттинджер, у которого было десятка два негров, и который не понимал, почему бы это ему нельзя прикупить еще десяток, если деньги есть? Вот этого самого Поттинджера и нашли мертвым наутро после особо жаркой ссоры с юными приезжими квакерами. Он был ограблен, пять его негров пропали, а что особенно интересно, нож, которым его зарезали, принадлежал одному из юношей. И при обыске в комнате, где жили квакеры, в грязном белье нашли рубаху с пятнами крови.

Джейк в ту ночь дома отсутствовал: отправился в гости к одной красотке да и загостевался почти до самого полудня. Когда направлялся домой, его остановил по дороге знакомый старик, тоже квакер, и посоветовал домой не ходить. Ну положим, отсиживаться в кустах, когда друзья в беде, Джейк не стал бы. Вот только друзей у него уже не было. Их повесили, не отвлекаясь на всякие юридические тонкости вроде суда и адвокатов, сразу же после обыска. И чтобы не повиснуть рядом с ними, Джейку пришлось срочно делать ноги – на восток, в рабовладельческий штат Кентукки, где он вдруг и обнаружил, что хорошо знакомый Джозайя Грин продает негров. Он сначала не поверил, подумал, что в местную газету объявление дал тезка и однофамилец: в конце концов, и фамилия такая часто встречается, и имя нередкое. Но вот что-то дернуло его сходить и посмотреть на этого мистера Грина. Тот самый оказался, и негры были те же, поттинджеровские.

И хрен кому что докажешь. Вот так и вышло, что почтенный мистер Джозайя Грин, выручив за негров четыре тысячи долларов, отбыл неведомо куда, пока безденежный бродяга Джейк Шерман отсиживал неделю в каталажке.

Уже много позже, когда он жил в одном городке в Иллинойсе, пошел Джейк на молитвенное собрание и сидел в молчании, как и все, когда его вдруг прорвало. Он встал и рассказал эту историю, а в заключение добавил что-то о мирном пастухе Давиде и о Голиафе, который похвалялся своей силой, и о том, что бог сделал Давида оружием гнева своего… что-то он такое еще наговорил, из-за чего после собрания несколько озабоченных горожан начали внушать ему о миролюбии и дьяволе, который овладел его душой. Джейк послушал их тогда, послушал, а потом и заявил, что специально он Джозайю Грина искать не будет, но если господь посчитает возмездие справедливым, он поставит Грина перед ним и даст ему оружие в руку. Разумеется, после таких высказываний ему пришлось город поспешно покинуть.

И вот теперь в Мемфисе он чуть не столкнулся с Джозайей Грином нос к носу.

Однако Джейк все же пребывал в сомнении: насколько верны его побуждения? Может быть, и в самом деле его душу смущает дьявол? Подобает ли квакеру думать о мести?

Это не месть, сказал он себе. Разве из мести мы убиваем ядовитую гадину, оказавшуюся на дороге? А Грин и был ядовитой гадиной.

Но Джейк колебался и днем, пока таскался хвостом за Грином, и ночью, когда сидел в темном саду. А когда под утро здоровенный ирландец, который был у Грина за вестового, прикатил тачку и вывалил из нее связанного человека, Джейк уже не сомневался. Просто взял саблю, которую Грин оставил на ступеньках крыльца, когда пошел с ирландцем к сараям, и подкрался, хоронясь за какими-то высокими цветущими кустами. Ибо бог послал оружие, аллилуйя! By the grace of God we’ll meet you, как-то так.

И выбора у Джейка особого не было: или воздержаться от насилия и дать совершиться убийству, или же убить самому и спасти невинного человека. Дэна, осознал он, когда увидел чудные куцые подштанники, но было совершенно неважно кого.

Когда ирландец отвернулся и отошел, Джейк с холодной решимостью и от души махнул саблей. И, выдернув оружие из раны, тут же погнался за ирландцем, который озирнулся, увидел и в ужасе понесся прочь. Но ирландца Джейк убивать не собирался, отогнал и бросил саблю на дорожку. И надо было давать деру, потому что около дома кто-то окликал Грина. Вот-вот его увидят.

И Джейк сбежал.

Однако ничего такого рассказывать наглому любопытному журналисту Джейк не стал. Он просто сказал:

— Каждый человек должен бороться с дьяволом в своей душе.

Вздохнул и добавил, криво ухмыльнувшись:

— Ну вот в этом раунде он победил!

11

— Индейцы чикасо, которые продали эту землю Джексону, вовсе не сидели на этом месте от сотворения мира, — говорил Дуглас, рассеянно посматривая по сторонам.

Мы стояли на высоком берегу над пристанями и обозревали окрестности. Дуглас вышел поискать новостей и, может, разжиться свежими газетами. Нас с Джейком он вывел вроде как на экскурсию, а на деле, скорее всего, чтобы отвлечь нас от неприятных воспоминаний. И день выдался хороший, ну так зачем дома киснуть? Вот и вышли погулять, тем более, что мне все равно надо было подумывать о том, как устраиваться в этой жизни, а Джейк тоже уже практически был штатским человеком, и из госпиталя его пока не попросили только потому, что где-то в недрах бюрократической машины еще прокручивался вопрос о причитающемся ему жаловании.

У пристаней стояли два парохода, один из них – ганбот «Эссекс», уж не знаю, как оно по-русски. Канонерка, наверное. Впечатление он производил тяжелое: этакий «Железный капут», только что не в виде танка, а как бы корабль. Фактически же взяли обычный пароход (паром, уточнил Дуглас, который был в курсе), обшили его железными листами и выпустили на просторы Миссисипи. Как только оно плавало под таким весом? Но, Дуглас уверил, очень хорошо «Эссекс» плавал. И давал жару южанам, был одной из самых активных канонерок на реке во время войны.

Эссекс

Второй пароход пришел с низовьев, и Дуглас уже разжился двумя новоорлеанскими газетами и одной виксбургской, мельком проглядел, свернул и сунул в карман.

Вода стояла высоко, и пока было непонятно, повысится ли уровень Миссисипи или начнет падать. Низины арканзасского берега все позатапливало, только отдельные островки остались, и казалось, что река разлилась до самого горизонта. Сейчас ее ширина в этом месте была около пяти миль, в километрах, получается, около восьми. Дуглас на меня как-то странно посмотрел, когда я помянул километры, но ничего не сказал, а продолжил рассказывать про индейцев:

— Чикасо передвинулись сюда сравнительно недавно, а до того жили ближе к атлантическому побережью.

— А здесь кто жил?

— Другие индейцы, — хмыкнул Дуглас. — А может, и не индейцы. Тут по всей долине Миссисипи стоят древние курганы, которые неизвестно кто насыпал. Вон там, в Форте Пикеринг, например, две штуки рядом, — он показал вправо, в ту сторону, где за городской чертой Мемфиса обосновались понаехавшие с окрестных плантаций негры. — Или на арканзасской стороне, неподалеку от того места, где утонула «Султана», — он махнул в ту сторону. — Да много где. У нас в Огайо курганы тоже есть.

— А я видал в Иллинойсе, — добавил Джейк. — Вот прямо напротив Сент-Луиса этих курганов штук сто, наверное. Целый город. Посмотреть по площади – так огромный город, вроде Филадельфии.

— Это вряд ли, — возразил Дуглас. — Сколько сейчас народу в Филадельфии? Больше полумиллиона?

— Хы, — пренебрежительно сказал Джейк. — Это за последние полвека всяких немцев и ирландцев понаехало. А до того приличный город был.

— А! — с усмешкой согласился Дуглас. — Если приличный, то может быть, и как Филадельфия.

— И кто же эти курганы понастроил? — спросил я. — Если не индейцы?

— Ну мало ли кто? — ответил Дуглас. — Викинги. Или древние египтяне. Или, вот скажем, карфагеняне, тоже был хороший народ. Но не дикие ж индейцы, правда?

— Угу, — поддакнул я. — Марсиане вот еще могли с Марса прилететь и строительством курганов заняться. Заодно и Стоунхендж англичанам наладить или там египетские пирамиды соорудить.

— Интересная идея, — заявил Дуглас. — Не хочешь статью написать на эту тему?

— Нет, — отмахнулся я. — И читать такую статью тоже не буду. Так кто же в самом деле курганы городил? У местных индейцев никаких легенд не сохранилось?

— Прежде всего, не сохранилось никаких местных индейцев, — сказал Дуглас. — Ранние европейские путешественники в этих краях отмечают сравнительно большое население, деревни. А следующие, которые путешествовали век спустя, — обезлюдевшие края и редкие племена вдоль реки.

— Куда ж люди делись? — спросил я.

— Вымерли, — ответил Дуглас. — В этой стране уйма людей вымерла от принесенных европейцами заболеваний. Даже от таких неопасных для европейцев болезней, как ветрянка, умирали, что уж говорить о чем-нибудь более серьезном.

— А я вот читал, что европейцы нарочно индейцам зараженные одеяла давали, — сказал я.

— Это ложь, — сказал Джейк.

— Это правда, — сказал Дуглас. — Во время войны с Понтиаком, было дело, — он уставился в лицо проходящего мимо мужчины, и взгляд отвел медленно, как бы через силу. — Оспенные одеяла на переговорах подарили.

Я помимо воли тоже задержал взгляд на лице прохожего. Ужасное у него было лицо. Как будто что-то взорвалось рядом и осколками посекло кожу, отчего лицо изуродовали страшные шрамы. И это не один такой мужик в Мемфисе был, я уже наблюдал похожие лица. У кого-то шрамы больше бросались в глаза, у кого-то меньше.

— А что это у него с лицом? — спросил я Дугласа. — Что-то взорвалось?

Дуглас медленно повернулся ко мне.

— Ты что, никогда раньше такого не видел? У тебя на родине такого нет? — спросил он изумленно.

— Э-э-э, — выдавил я из себя, — не видел.

— Это она, оспа, и есть, — объяснил Джейк. — Ты что, действительно никогда не встречал людей, которые оспой переболели?

— Никогда, — пробормотал я.

— Вот черт, — сказал Дуглас.

— В смысле? — спросил я.

— А про прививки от оспы в ваших краях знают?

Я призадумался, припоминая, какие прививки мне делали за мою жизнь. От кори, от полиомиелита, от краснухи, кажется… а, от коклюша тоже. От столбняка, от дифтерита… А ведь от оспы мне прививки не делали. Вот у родителей были выше локтя большие отметины. А у меня нет.

— Мне не делали, — признался я.

Дуглас повернулся к Джейку:

— Ты бы узнал там, у себя в госпитале…

— Узнаю, — пообещал Джейк и сказал мне. — А то еще вымрешь, как строитель курганов.

— Не дождетесь, — ответил я.

* * *

Автор решил поразмышлять о журналистских штампах.

Вот любят журналисты хлесткие выражения. «СПИД – чума ХХІ века», например. Век еще только начался, а они уже знают заранее, какая болячка принесет в этом веке человечеству больше хлопот.

А чумой XVIII века была оспа. В Европе настолько редко можно было встретить человека, который бы ею не переболел, что отсутствие оспенных шрамов на лице сходило за особую примету. И ведь от оспы не только становились некрасивыми или делались инвалидами, от нее еще и умирали. Примерно каждый восьмой заболевший, если речь шла не о «черной» оспе. А от черной и каждый первый мог умереть, такая это страшная форма заболевания. В среднем же из четырех человек, умерших по самым разным причинам в то время, один умирал от оспы.

Сами понимаете, с такой страшной болезнью надо всеми силами бороться. Но оспа – болезнь вирусная и передается воздушно-капельным путем, как и грипп. Как в наше время обстоит с противогриппозными средствами? Не так чтоб очень хорошо, иначе бы досужие журналисты не верещали бы то и дело то о свином гриппе, то о птичьем… ну, вы помните. Так вот, три века назад с лечением оспы дело обстояло еще хуже, а потому, чтобы не заболеть, люди придумали прививки. И знаете, помогло. Во-первых, у привитого человека болезнь протекала легче, а во-вторых, и заболевали привитые реже. И случаи оспы стали встречаться в высокоразвитых странах все реже и реже, и прививки начали распространять и на малоразвитые народы. А то, понимаете ли, съездит какой-нибудь высокоразвитый в какое-нибудь глухое Лимпопо – и на тебе, вспышка заболевания прямо посреди цивилизованной Европы. Вот, например, в 1972 году один югослав съездил на паломничество в Мекку и привез такой сувенир. Пока до врачей дошло, что перед ними давно забытая в Европе оспа – куча народа перезаразилась и много умерло. Теперь, говорят, в этой самой бывшей Югославии к прививкам относятся с почтением и антипрививочников там не бывает.

Последний случай заражения оспой в естественных условиях наблюдался в 1977 году в Сомали. Год спустя произошел случай лабораторного заражения. И все. Если вы родились после 1982 года, то прививки от оспы у вас нет. Не нужна она теперь. Хотя, кто знает…

Вирусы оспы сейчас хранятся только в двух лабораториях: одна в Штатах, другая – в России.

Хм. Якобы.

Впрочем, тут уже вступает в действие конспирология.

Пока же верно одно: оспу удалось победить и оспой теперь не болеют. Чума XVIII века за неполных два столетия выведена полностью.

Поэтому чумой XIX века стал туберкулез. В цивилизованной Европе ему принадлежала каждая пятая смерть.

12

Жемчужиной Мемфиса был Gayoso-House. Сейчас там находилась штаб-квартира союзных войск, а до войны там была гостиница, славящаяся роскошью по всему Югу. Дом был прекрасен снаружи, и его классическими линиями и балконами с коваными решетками можно было любоваться с подходящих к пристаням пароходов, но еще более великолепен он был внутри: там были собственные пекарни, винный погреб, собственное снабжение светильным газом и собственный же водопровод: гости отеля могли мыться в мраморных ванных с серебряными кранами при газовом свете, как цивилизованные люди. В отеле даже канализация была, и горничным не приходилось таскать из роскошных номеров ночные горшки – гости пользовались ватерклозетом!

Гайосо-хауз

Жаль только что в самом Мемфисе никакой канализации не было, и он считался чуть не самым грязным городом на Юге… ну, или самым грязным крупным городом. В теплую погоду на улицах города витал своеобразный запашок, и это, сами понимаете, был вовсе не родной запах бензинового перегара. Увы, но альтернативные и экологичные транспортные средства, имеющие отношение ко все еще актуальной в девятнадцатом веке модели «лошади», грязи и вони на улицах города производили больше автомобилей. Тем более что по военному времени административно-коммунальные службы наверняка находились в некоей рассеянности: то ли им выполнять приказы оккупантов и наводить порядок, то ли незаметно саботировать. Привычка местных жителей не столько курить табак, сколько его жевать, тоже способствовала большей грязи, потому что жвачкой плевали где попало. Ну и, разумеется, всякого рода бытовой мусор, которого было много и который полагалось вытаскивать на помойки, к радости свиней и прочей городской живности, и который неведомо какими силами то и дело вдруг оказывался на тротуарах…

Билл-стрит примерно тех времен

В общем, на улицах города лучше было смотреть не столько по сторонам, сколько под ноги. Мне, во всяком случае. Дуглас с Джейком как-то ухитрялись ни во что не вляпаться, не обращая особого внимания, куда ступают, но, похоже, эта непринужденность воспитывалась годами. И я отвлекся на огибание очередной лужи, поэтому не сразу понял, почему Джейк дергает меня за рукам и полегоньку оттаскивает в сторону. Оказалось, Дугласа атаковали знакомые, да, судя по обмену репликами, не просто знакомые, а журналисты местной газеты, которым очень хотелось узнать подробности несостоявшейся дуэли с майором Грином. Ясное дело, мы с Джейком в такой беседе оказывались не просто лишними, а даже нежеланными собеседниками – оно нам нужно: рассказывать, как мы с Джейком оказались на месте убийства. Поэтому Дуглас незаметно от коллег сделал нам знак проваливать, и мы с Джейком пошли дальше. Причем, поскольку от мысли оберечь меня от оспы Джейк не отказался, почти сразу же он затащил меня во двор одной из гостиниц, где по военному времени устроили госпиталь. Военные действия в основном уже прекратились, новых пациентов не подвозили, а старые постепенно выздоравливали, и госпитали начинали сворачивать свою работу. Вот и в этом госпитале, куда мы заглянули, царило особое «переселенческое» возбуждение. Джейк, впрочем, не смущался, переговорил с каким-то солдатом, а потом перехватил шедшего по двору молодого мужчину:

— Прошу прошения, доктор, не подскажете ли, где можно привиться от оспы?

Доктор остановился и задумался.

— Хм… у нас в госпитале оспенных нет. Даже не знаю. Можно обратиться в карантинные бараки в Форте Пикеринг, но честно говоря, не советую. Мало ли какую заразу у этих черномазых можно подхватить, кроме оспы, — он оглянулся, заметил в раскрытом окне первого этажа приятеля и окликнул: – Перкинс! Вы не в курсе, где в Мемфисе есть оспопрививание?

— В железнодорожной больнице, — без раздумий ответил Перкинс, еще даже не высунувшись из окна. Потом он налег животом на подоконник и продолжил с радостной улыбкой: – Я там сегодня был, у них есть оспенные телята. Так что посылайте всех туда. Я уже и миссис Бантер сказал, чтобы отвела детишек привиться, — было непонятно, то ли это именно оспенные телята так радуют Перкинса, то ли он сам по себе такой восторженный.

— Ну вот, — сказал первый доктор, — телята – это совсем другое дело!

И мы с Джейком направились в железнодорожную больницу, которая размещалась, что логично, около железнодорожной станции, а станция находилась на южной окраине города, на Калхун-стрит.

Как и подобает речному городу, Мемфис рос в основном вдоль берега, а потому и концы с северного края на южный получались не маленькие. Не мегаполис, конечно, но пару-тройку миль шагать пешком было не интересно, а на конку у нас с Джейком капиталов не хватало. Однако Джейк вдруг остановился около одного возчика, перекинулся несколькими словами – и вот мы уже помогаем укладывать в телегу какие-то коробки, а потом и неспешно катим в этой телеге по направлению к станции и Джейк развлекает возчика разговорами о житье-бытье и о дороговизне.

Цены в Мемфисе и впрямь из-за войны вздулись, потом объяснил мне Джейк, когда мы слезли с телеги недалеко от станции, и она потащилась к пакгаузам, а мы свернули к больнице. Однако в Мемфисе-то еще грех жаловаться, говорил Джейк, дальше на юге еще хуже. Мемфис северяне захватили еще в начале войны, особым разрушениям он не подвергался, и возможности для контрабанды хлопка-сырца на север в городе были. А вот подальше и война шла все четыре года, и возможностей вывезти хлопок было меньше, так что там цены вздулись ого-го как, а на всякие роскошества вроде натурального кофе – вообще до небес взлетели. «Уж не знаю, кем надо быть, чтобы покупать кофе по шестьдесят долларов за фунт!» – заявил Джейк.

— А здесь почем кофе? — спросил я.

— Да ну, — отмахнулся Джейк. — Тут что, цикорий плохо растет?

В больнице оказалось, что прививку мне сделать согласны, однако не согласился я. До меня дошло, почему так брезгливо морщился первый врач, когда говорил о карантинных бараках Форта Пикеринг. Я-то решил, что врач просто брезгует посещать скопления негров. Ага, щаз! Оказывается, оспа прививается так: берется штучка, напоминающая печать. Прижимается к оспенному пузырю, из штучки выступают лезвия, царапают пузырь. На лезвиях, само собой, остается гной пополам с кровью. Потом эту штучку прижимают к руке человека – вот это и есть прививка.

Оспенный скарификатор второй половины XIX века

А теперь вишенка на торте: эту штучку – скарификатор называется – даже не моют, не говоря уже о том, чтобы хоть как-то дезинфицировать. Местные врачи не имеют ни малейшего понятия ни о антисептике, ни о том, что болезни могут передаваться через медицинские инструменты… ну, вы поняли? И если врачи пользуются какими-то халатами или фартуками – то исключительно для того, чтобы защитить свои костюмы от крови и прочей грязи.

Джейк моего натурального офигевания не понял:

— В чем проблема-то? Смотри, прививать будут от невинного теленка, а не от другого человека, — уговаривал меня он.

— Слушай, получается, это мне сделают ранку, куда занесут не только оспу с теленка – это бы я еще стерпел, ладно! — но и хрен знает какие болезни от хрен знает каких людей, которым делали прививку до меня?

— Да не парься! Чем там тебя еще могут заразить?

Я подавился словами. А я знаю, какие тут у них болезни?

— Гепатит! — вспомнил я. Кажется, оно и по-английски так же называется. — Сифилис! Да мало ли что. В общем, считай, что я отказываюсь от прививки по религиозным соображениям!

— Вы медик? — спросил меня парень, который занимался вакцинацией. Джейк, разведавший тут в течение нескольких минут обстановку, уже объяснил мне, что это не доктор, а медицинский кадет.

— Нет, я не медик, — признал я. — Но у нас считается, что нельзя… — я затруднился, как объяснить, — смешивать кровь людей. Без особой причины, — сказал я это и слегка даже опешил: а что это я сейчас сказал?

Но кадет кивнул:

— Меннонит или что-то вроде? — было похоже, что парень вполне готов принять во внимание мои «религиозные» воззрения, хотя, скорее всего, если б я высказался о необходимости асептики в медицине, он поднял бы меня на смех. — Но против прививки от теленка вы ничего не имеете?

Я посмотрел на теленка. Вряд ли он страдал сифилисом. Вот столбняк от него подхватить легко можно. Как по-английски столбняк? Хотя без разницы. Прививка от столбняка у меня есть. Еще в двадцать первом веке делал.

— Против теленка ничего не имею, — признал я.

Парень кивнул в сторону стола, на котором лежал футляр, похожий на старинную готовальню моего деда. Он и внутри оказался похожим, только вместо циркулей и рейсфедеров на красном бархате лежали разные медицинские инструменты.

Набор хирургических инструментов тех времен

— Только что вымыл, наточил, почистил пастой и отполировал, — сказал парень и поднял ножик с совсем крохотным обоюдоострым лезвием. — Так подойдет?

— Подойдет, — согласился я, что уж делать. — Если спиртом протрете.

Джейк возмущенно крякнул.

— Нету спирта, — сказал парень. — Есть виски.

Он достал из кармана флягу, выдернул из коробки на столе клок хлопка, плеснул на него из фляги и провел ватой по ножичку. Я отобрал у него вату и спросил:

— В какое место?

Он ткнул меня пальцем повыше левого локтя.

Я закатал рукав и провел мокрой ватой по указанному участку кожи. Парень загляделся на то, что я делаю, потом спохватился, шагнул к теленку, кольнул его, потом подошел ко мне и поцарапал протертую кожу.

— Давайте помою ланцет, — встрял Джейк. Кадет вовсе не обязан был угождать моим капризам.

— Да не надо, — вяло отмахнулся кадет. — Мне вон еще сколько всего чистить, — он показал на таз, в котором была пара пил, что-то похожее на долото, какие-то струбцинки и всякая мелочь вроде щипцов и ножниц. — У нас главный – чистюля: увидит хоть пятнышко и орет.

— Дэн, — сказал мне Джейк и показал на таз. — Давай поможем доктору.

Я пожал плечами, оттащил таз поближе к колонке, сел на камни и начал на совесть перемывать инструментарий. Какие там автоклавы, какая там стерилизация! Простая водичка и песочек. Ну или чистящая паста для серебра, когда речь шла о наборе в сафьяновом футляре.

Джейк между тем показывал кадету мастер-класс, как надлежит затачивать хирургические пилы. Кадет внимал, изредка отвлекаясь на оспопрививание. Желающих было мало, и микробы на скарификаторе, скорее всего, дохли от скуки. Теленок от скуки не страдал, у него для развлечения был газон с молодой травкой: оспопрививание происходило в чахлом садике около больницы. Правда, травку теленок кушал без аппетита, но я бы еще посмотрел, какой бы был аппетит у вас, если бы вас заразили оспой.

В общем, из этой больницы мы выбрались только через час, не раньше. Джейк начал высматривать, к кому б напроситься в попутчики, хотя и пробормотал, что здесь нам вряд ли что светит, мы неспешно шли по Майн-стрит, когда меня окликнули. Я не сразу понял, что «мистер Миллер» – это я, но Джейк дернул меня за рукав:

— Не тебя ли зовут?

Я оглянулся. В коляску, мимо которой мы только что прошли, собирался вроде бы сесть майор Драйден.

— Удачно вы мне подвернулись, — сообщил он мне, и обратился к сидевшему в коляске офицеру: – Езжайте без меня.

Тот кивнул и толкнул в спину негра-извозчика. Коляска отъехала, а майор, смерив Джейка оценивающим взглядом, спросил меня:

— Вы давно знаете этого человека?

— Тонули вместе на «Султане», — ответил я.

— Я вот думаю, — заявил Джейк, глядя на Драйдена без особого почтения, — что за Дэном надо присматривать. А то вон его из дому выкрали. Прямо посреди города!

— Резонно, — согласился Драйден. — Тем более, что мы никак не можем найти ни Мэрфи, ни того, кто убил Грина.

— Мэрфи – это кто? — поинтересовался я.

— Это вестовой Грина, — объяснил майор. — Похоже, это именно он вас похитил. В общем, за вами действительно неплохо бы присматривать, а то Мэрфи, или убийца, или оба вместе могут думать, что вы – нежелательный свидетель.

— Да не видел я ничего!

— Тише, — сказал Джейк. — Не нервничай.

— Кажется, я нашел вам работу, мистер Миллер. — сказал Драйден. — Вам ведь нужна работа?

— Да, конечно, — ответил я. — Но я не уверен…

Драйден нетерпеливо кивнул:

— Во всяком случае, я вас кое с кем познакомлю, а вы потом уже сами разбирайтесь, насколько друг другу подходите, — сказал он и повел меня вглубь квартала. Джейк хвостом следовал за нами.

Строение, куда мы вошли, было складом, а может быть, просто большим сараем. Штабелями стояли разнокалиберные ящики, какие-то большие пакеты, обернутые в толстую коричневую бумагу, бухты проводов. В углу сарая, где было свободно от всего этого, прямо на землю положили большой лист толстой фанеры, на листе расстелили несколько карт, и уже поверх этого сидел по-турецки какой-то человек и рвал на себе волосы. Это уже потом, узнав Нормана Ирвинга поближе, мы узнали, что в минуты задумчивости он любит запускать пальцы обеих рук в густые волосы и дергать пряди, благо при такой богатой шевелюре быстрое облысение ему пока не грозило.

Услышав наш топот, Норман поспешно удалил руки из прически и осторожно, чтобы не порвать карты, поднялся на ноги.

— Привел тебе коллегу, — сказал Драйден и представил нас. Глянув на маячащего позади Джейка, майор замялся, но Джейк назвался сам.

— Вы телеграфист? — спросил Норман, с сомнением разглядев мои джинсы и сапоги. Я вполне понимал его сомнения, потому что приличные люди здесь ходили в костюмах, а не в хлопчатобумажных штанах со швами напоказ.

— Электрик, — сказал за меня Драйден. Я уже был не рад, что наврал ему.

— Знаете закон Ома? — спросил Норман.

Я завис. Вот уж чего не ожидал от Мемфиса, так это того, что мне устроят экзамен по физике.

— Сила тока пропорциональна напряжению и обратно пропорциональна сопротивлению, — выдавил я из себя.

Теперь уже завис Норман.

— А-а, — проговорил он задумчиво, но передумал спрашивать и заключил: – Можно сказать и так.

— Вот и отлично, — воодушевился Драйден. — Вы тут беседуйте, а я пойду, у меня дела… — и быстренько исчез, оставив нас в глубокой задумчивости. О чем размышлял Джейк – не представляю, но я уже горько жалел о том, что назвался электриком, а Норман, судя по всему, не понимал, зачем я ему сдался.

— А в телеграфии вы понимаете? — неуверенно спросил он.

— Ничего! — ответил я. — Знаю только, что там применяется электричество. И всё. Никогда не занимался.

— Чем же еще можно заниматься, если не телеграфией? — недоуменно спросил Норман. — Ничего толкового пока электротехника не может! — Он подумал и сказал неуверенно: – Хотя вот дуговые лампы – это фантастично.

— Ну почему только дуговые? — спросил я. — А лампы накаливания? — Я лихорадочно вспоминал, когда их изобрели. Не сказал ли я что-то не то?

— Да бросьте! — отмахнулся он. — Столько возни – а горит сколько?

— Подумаешь! — сказал я увереннее. — Вот удастся наладить вакуумный отсос – и в каждом доме засияют яркие безопасные лампочки вместо пожароопасных свечей.

— Ну уж в каждом доме! — усмехнулся он. — И потом, чтобы пользоваться электричеством, нужны специальные знания. Что, каждой горничной диплом электротехника выдавать?

— Если надежно изолировать провода – и без дипломов можно обойтись, — возразил я. — Главное, чтобы в распределительные щитки почем зря не лазили. А что, у вас на телеграфе каждый диплом электротехника имеет?

— Да нет, — пожал он плечами. — Но у нас – совсем другое дело…

И мы постепенно перешли к обсуждению телеграфных проблем.

Компания «Вестерн-Континентал», представителем которой Норман являлся, собиралась восстановить порушенную войной телеграфную связь в долине Миссисипи. Кое-где это сравнительно легко было сделать – вкопать недостающие столбы и навесить провода, а вот Норману достался орешек покрепче.

Как выяснилось, Норман потерял кабель. Не в том смысле, что вот на этом складе среди ящиков он не может найти нужную ему бухту проводов, и даже не в том смысле, что эту бухту сперли при транспортировке или хранении. В том смысле, что ему надо выяснить, находится ли проложенный до войны через Миссисипи кабель в рабочем состоянии. И вот этот кабель он и не мог найти. Что касалось теннессийского конца, все было в порядке: столбов, ведущих от железнодорожной станции к берегу реки, конечно, не было, и медные провода, конечно же, давным-давно испарились в неизвестном направлении, но на берегу стояла никем не раскуроченная, вот диво, будка. Любители халявной медяшки, скорее всего, были не в курсе, что от будки под землей уходит за реку телеграфный кабель. Кабель, как установил Норман, остался на месте. И вот точно такой же будки на арканзасском берегу Норман никак не мог найти. И даже место, где та будка должна была стоять, по трем разным схемам определялось по-разному, и все эти три схемы никак не привязывались к реально существующим на арканзасском берегу объектам и береговой линии. Вот такая история.

Другой бы человек плюнул и начал прикидывать, что дешевле и проще: поднять существующий кабель со дна реки или вовсе проложить новый, но Нормана задело: как это так, где же второй конец веревочки? Скорее всего, тоже ведь лежит где-нибудь закопанный, и никто его не украл.

В общем, Норман собирался еще раз тщательно прочесать арканзасский берег, а по штатному расписанию ему полагался в помощь техник (или как это все у них в «Вестерн-Континентал» называется?). Проблема была в том, что люди, хоть немного понимающие в телеграфии, в Мемфисе так просто не встречаются, а если кто и встречается, то его уже припрягли в работу коллеги Нормана, у которых тоже хватало дел по эту сторону Миссисипи. Можно было, конечно, запросить, чтобы техника прислали из центральной конторы, но это сколько времени пройдет, пока техник доберется в эту южную глушь? Не говоря уже о том, что и в центральной конторе хороший техник без дела слоняться не будет, а плохого нам не надо.

Короче, я был нанят на работу с испытательным сроком в две недели и жалованием десять долларов в неделю. За две недели, полагал Норман, можно воспитать техника из любого грамотного человека. Тут он явно ошибался, потому что я в своей прошлой жизни знавал личностей настолько гуманитарного склада ума, что они в упор не понимали разницы между винтом и гайкой, но, с другой стороны, эти личности не оказывались вдруг в просвещенном девятнадцатом веке за сто с лишним лет до изобретения компьютерной мыши, а потому без малейших профессиональных навыков, которые можно применить для пропитания. И для работы землекопа эти личности годились еще меньше, чем я.

В качестве учебной литературы Норман выдал мне книжицу «Руководство к устройству воздушных телеграфных линий», пояснив при этом, что там есть почти все, что надо знать. Однако он обмолвился, что про укладку кабеля при пересечении рек там ничего нет, и книжка, которая освещает этот вопрос, сейчас ему нужна. Из чего я понял, что Норман сам не очень-то уверен в том, как надлежит пересекать реки телеграфными кабелями.

Мы договорились утром встретиться на пристани у парома и отправиться на тот берег как следует поискать выход кабеля, на том и расстались.

По дороге домой Джейк высказался на тему, что надо было стребовать аванс, я возразил, что я и так Дугласу должен за уроки русского языка, до которых дело и не дошло, и обременять себя еще долгами – по меньшей мере легкомысленно.

Дома оказалось, что Дугласа нет, но домохозяйка не видела в этом ничего особенного, Дуглас часто ходил по гостям, а потому мы с Джейком остаток вечера провели настолько плодотворно, как смогли: Джейк завалился спать, а я полулежа читал руководство. Потом вдруг оказалось, что сплю как раз я, а руководство читает Джейк, нагородив на столе из карты США ширму, чтобы свет лампы не падал мне на подушку. За окном бушевала гроза, Дугласа все еще не было. Я полюбовался какое-то время на просвечивающие сквозь бумагу очертания штатов, а потом решил, что спать больше не хочу. Однако отобрать руководство у Джейка не получилось. То есть, ему тоже уже надоело читать, однако и мне читать он не собирался давать. Зато у Дугласа нашлись нарды, и это было куда занимательнее чтения про телеграфные столбы. Пара игр ушло на выяснение разницы между русским и американским вариантами (где-то посреди второй мы вспомнили о гуляющем на воле Мэрфи и занавесили как следует окно, чтобы у него не появилось соблазна застрелить кого-то из нас через стекло), а затем Джейк проиграл мне подряд десяток игр, обиделся и заявил, что приличному квакеру в азартные игры играть не подобает, хотя видит бог, вся азартность была лишь в его темпераменте, потому что на деньги мы играть не могли за почти полным отсутствием оных.

И тут в окно постучали.

Мы разом замолчали и переглянулись. Джейк погасил лампу, а потом осторожно выглянул, чуть оттянув занавеску в сторону.

— А! — сказал он, — явился! — и решительно отодвинул штору. За окном под дождем стоял Дуглас, облаченный в макинтош, и показывал в сторону задней двери: открывайте, мол.

Пока Дуглас вошел, пока мы развесили в коридорчике плащ, пока Дуглас снимал свои мокрые башмаки, на полу в коридоре образовалась немалая лужа, и я торопливо подтер ее какой-то тряпицей, пока не увидала наша добросердечная, но помешанная на порядке хозяйка. Джейк тем временем снова зажег лампу и подсвечивал нам, маяча в дверях комнаты.

— Какие новости? — спросил Джейк.

— Да никаких особых, — сказал Дуглас. — Говорят, Квотервилла видели в Кентукки, но это только говорят. А у вас что? — он торопливо снимал промокшие до колен штаны.

Джейк в красочных деталях расписал, как мне прививали оспу и нашли место службы.

— Это хорошо, — согласился Дуглас, переодеваясь. — Телеграфная компания – отличное место работы.

— Я не знаю телеграфии, — поделился я сомнениями.

— Разберешься, — махнул рукой Дуглас. — Главное, зацепиться, — он надел свои любимые домашние тапочки и достал из жилетного кармана часы. — О, как уже поздно! Джейк, сегодня ночуешь у нас, куда тебе по такой погоде. Я пойду посмотрю, может быть, хозяйка еще не спит…

— Да я на полу отлично устроюсь, — сказал Джейк. — И не в таких условиях жил…

Но Дуглас все же ушел, а потом вернулся с кружком колбасы в руке.

— Хозяйка давно спит, — объявил он невнятно, прожевывая уже откушенное. — Ничего, я тебе сейчас что-нибудь придумаю…

Утром я едва не раздавил Джейка: наступил на него, потерял равновесие и чуть не рухнул сверху. Джейк высунул голову из одеяла и выразился спросонья так, как не подобает выражаться приличному квакеру. Дуглас – птичка ранняя – сидел за столом и чиркал пером по бумаге. К завтраку он обычно успевал написать мелким, но очень разборчивым почерком несколько страниц. А после завтрака выходил, как на службу, на прогулку по Майн-стрит и Фронт-стрит – собирать новости, так что проводить меня до парома было ему по пути. Джейк увязался за нами: он с утра посекретничал о чем-то с Дугласом и, похоже, выклянчил у него какую-то сумму на расходы, потому что вдруг объявил, что поедет на пароме со мной.

— Зачем? — удивился я.

— Драйден же сказал, что тебя надо оберегать, — объяснил Джейк.

— От убийцы майора Грина, — напомнил я.

— И от Мэрфи, — уточнил он.

— Джейку все равно нечем заняться, — сказал Дуглас. — Пусть пока поиграет в Пинкертона.

— За твой счет, — напомнил я.

— Я с него потом как-нибудь работой взыщу, — туманно пообещал Дуглас.

Паром уже был готов к отплытию. Норман нетерпеливо топтался у сходней.

— Лейтенант Ирвинг, если не ошибаюсь? — спросил Дуглас и представился. — Я слышал о вас от майора Драйдена.

— Уже не лейтенант, — ответил Норман, пожимая ему руку. — Уже совершенно штатский человек. Я тоже слыхал о вас от Драйдена. Вы в самом деле английский шпион?

Дуглас хмыкнул:

— Вот уж точно не английский. Мои предки перевернулись бы в своих гробах. А что, Драйден привлекал вас расшифровывать мои очерки для «Стрэнда»?

— Нет, просто консультировался, не считаю ли я их шифрованными записками. Я сказал, что не считаю.

— Ты шпион? — потрясенно спросил я Дугласа.

— Нет, просто похож, — ответил тот.

— Да его чуть не повесили прошлым летом, — сказал Норман. — Генерал Грант не дал.

— Мы с ним земляки, — объяснил Дуглас. — Он тоже из Огайо. И тоже шотландских корней. Моя мать из кентуккийских Грантов, и вроде бы, как говорят, какая-то отдаленная родня. Но я никогда не выяснял, так ли это на самом деле.

— Какие страсти, — пробормотал я.

— Да уж, — согласился Дуглас.

— Почему паром не отправляют? — оглянулся Норман. — Неужели сломался? Давно уж должны дать гудок…

— Хы, — вмешался Джейк. — Да еще час паром здесь простоит, если не больше. Вон гляньте! — Он указал в речную даль, из которой к Мемфису приближался пароход. Был он какой-то праздничный, обвешанный разноцветными флагами, на нем играла громкая музыка…

— Ну да, цирк, — подтвердил Дуглас. — Афиши в городе видали?

— Полдня коту под хвост, — поморщился Норман.

И в самом деле, в девятнадцатом веке, когда еще не было изобретено никакой записывающей аппаратуры, яркие зрелища надлежало смотреть живьем, иначе потом оставалось только пускать слюнки на картинки. И приезд в город цирка был именно таким зрелищем. Наверняка паром задержится, чтобы команда могла посмотреть выгрузку цирка.

Музыка и гудки подходящего парохода начала привлекать внимание горожан. Мемфисца, вообще-то, пароходом не удивишь, и музыка на пароходе – дело привычное, но яркие афиши, развешанные на улицах города, предупреждали, а потому горожане уже были подготовлены: на набережную прибежали мальчишки всех цветов кожи, а за ними подтягивались зрители постарше.

Пароход между тем подошел ближе к берегу, протянули сходни, и на берег, крутя сальто, жонглируя, изрыгая языки пламени выкатились циркачи. Они шумели, кричали, бегали – и начинало казаться, что их раз в пять больше, чем на самом деле. Повели на берег верблюдов в разукрашенных попонах, медведей в куцых юбочках, тонконогих лошадей в перьевых султанах – все щедро усыпано блестками, бусами, мишурой. Вывели слониху в узорном чепчике и с кабинкой на спине. Из кабинки две юные девушки, одетые настолько легко, насколько позволяли местные приличия, рассылали зрителям воздушные поцелуи. В роскошном перьевом уборе, в кожаных штанах с бахромой и с обнаженным торсом, расписанный красной и синей краской вышел, держа в руке томагавк, величественный индеец.

Дуглас при виде того индейца подался вперед и вроде как не поверил своим глазам. Чуть позже, когда шумиха с парад-алле утихла и циркачи начали расставлять на берегу шатры, зрители потянулись на пароход посмотреть остальной зверинец, а индеец бродил вокруг вроде бы без забот, Дуглас молча встал на его пути.

— Хай, бледнолицый брат мой! — радостно воскликнул индеец.

— Какое, к чертям, «хай!», — мрачно ответил Дуглас. — Какое может быть «хай», если по всему городу в афишах написано, что ты вождь племени кайова? «Хай» говорят лени-ленапе, а кайова должен говорить «хачо!».

— Все бледнолицые знают, что индеец должен говорить «хай», — возразил индеец. — Все грамотные, все читают Фенимора Купера, — он оскалился и с воодушевлением поприветствовал нас с Джейком и Нормана: — Хай!

— Хачо, — ухмыльнулся Джейк.

— Познакомьтесь, — сказал Дуглас, обращаясь к нам. — Мой троюродный… или пятиюродный?.. в общем, кузен Арчи Маклауд. Из Шотландии, — и он быстренько представил нас своему кузену.

— В этой стране вообще есть настоящие индейцы? — спросил я.

— Встречаются, говорят, — сказал Дуглас. — Но по эту сторону Миссисипи крайне редко.

И мне почудилось, как рефрен: «Огромное спасибо президенту Джексону!»

* * *

Примечание автора: тут команда парома сообразила, что неплохо бы, пока циркачи готовят место для представления, по-быстрому смотаться на тот берег и обратно. Вот Норман, а также Дэн и Джейк поспешили подняться на борт, а автор всунул свой любопытный нос в беседу двух Маклаудов.

— Что за охота изображать из себя хрен знает что! — пробормотал Дуглас.

— Забавно, — оскалил зубы кузен Арчи. — Будет что вспомнить у камелька в окружении внуков и правнуков.

— С такими забавными приключениями ты до правнуков можешь не дожить, — возразил Дуглас. Однако мысль о внуках и правнуках явно придала направление его мыслям, потому что он спросил: – Как там дедушка Маклауд?

— Который дедушка? — спросил Арчи. — Твой или мой?

— Мой, разумеется. А что, твой после того, как мы его похоронили, ухитрился что-нибудь еще отчебучить?

— А как же! Бабушка… ну ты же знаешь бабушку Фиону…

— О да! — с чувством согласился Дуглас.

— Ей же всегда обязательно надо было знать, где дедушка находится и с кем проводит время, — напомнил Арчи.

— И могильный камень ее не успокоил, — понял Дуглас.

— Ага. Поэтому она съездила к медиуму – сейчас там у нас в моде всякие спиритисты…

— Здесь тоже, — вставил Дуглас.

— Медиум вызвал дух дедушки, и дедушка сообщил, что рассчитывал попасть в место с более горячим климатом, а вообще ему скучновато.

Дуглас очень сомневался, что дедушку Арчи Маклауда пустят в то место, где климат нежаркий, но раз уж пустили, то там ему точно должно быть скучновато: ни виски, ни непотребных девок… и охотиться, наверное, ему тоже там не дают. А на кого там охотиться? На шестикрылых серафимов, что ли?

— В общем, бабушка велела вылить на могилу дедушки бочку его любимого виски и периодически нанимает волынщиков, чтобы поиграли на кладбище что-нибудь веселое.

— Бог ты мой… — проговорил Дуглас. — Там остальные покойники еще с кладбища не разбежались?

— Там, слава богу, похоронены честные шотландцы, — ухмыльнулся Арчи. — Для шотландца звуки волынки – сладчайшая из музык!

Дедушка Дугласа тоже успел отличиться: собрал деньги с романтических французов и отправился основывать себе королевство.

— Не здесь, в Штатах, надеюсь? — слегка напрягся Дуглас. Вот только ему для полного счастья еще не хватало под боком дедушки Маклауда. Идея основать королевство была для дедушки не новой, он с этой идеей носился еще в ту пору, когда у него не то что внуков, а и детей еще не было, но как-то до сих пор не очень удавалось. Году так в 1812-м против этой идеи активно возражал не только губернатор Огайо, но еще и британские войска, размещенные в Канаде. Индейцы эту идею вообще не поняли, их в то время волновали другие проблемы, а если б они и дозрели до идеи создания своего королевства, то вряд ли королем стал дедушка Маклауд. Уж скорее Текумсе, который пользовался несравнимо большим авторитетом и у индейцев и у белых. В общем, идея Великого Королевства Саванна-Вендаке с треском провалилась, что не помешало дедушке году так в 1837 объявиться во Флориде под именем Текумсе ІІ и с планом строительства королевства Офир. Ему опять не повезло. Если уж делать кого-то королем, то индейцы бы предпочли Билли Пауэлла, известного как Оцеола, или какого-нибудь более знаменитого вождя, а белые американцы как-то не очень воодушевлялись монархическими идеями. Сейчас, как оказалось, Текумсе  ІІ пытается организовать для себя Королевство Патагон. Слава богу, дело происходит в Аргентине, а об Аргентине у Дугласа голова не болит.

Однако кузен Арчи оказался безжалостен:

— А ты назначен наследным принцем. Он наградил тебя титулом герцога де Пампассо.

Любой индеец мог бы сейчас поучиться у Дугласа держать лицо бесстрастным и не выражающим истинные чувства.

— Хороший у тебя дедушка, щедрый, — добавил Арчи. — От моего я получил только арапником по хребту.

— Нечего было на его виски покушаться, — промолвил Дуглас.

* * *

Автор размечтался:

Было ж время! В девятнадцатом веке мир был еще достаточно велик, чтобы кучка энтузиастов (а то и один отдельно взятый сумасшедший) могла приплыть куда-нибудь (или притащиться в фургонах), воткнуть флаг и сказать: вот тут будет наше королевство! Сейчас такой номер может прокатить разве что на каком-нибудь бродячем айсберге. А воткни свой флаг хоть на берегу Антарктиды, хоть на осыхающем рифе – непременно окажется, что на этот клочок земли уже имеет свои аппетиты какая-нибудь держава побольше. Нефть там, редкие металлы или гуано – нет разницы, большой державе все сгодится.

А тогда!.. Вот стукнуло в голову капитану Гранту основать где-то в неведомых далях Новую Скотию – и ломай себе голову, завязывай в узлы последние извилины, мсье Паганель, ищи, куда это его занесло, потому что вариантов много.

Или у некоторых американских граждан возникла идея освобожденных в США негров вывезти обратно в Африку… Ну а зачем им еще в Штатах всякие негры, только пейзаж портить да расовые проблемы накапливать к ХХІ веку! Недолго думая, организовали в Африке страну: езжайте, родимые, в Либерию. Негры, впрочем, особого энтузиазма не испытали: какого черта, сказали они. Мы родились в Штатах, и родители наши тоже родились на американском континенте, да и бабушки с дедушками у очень многих – тоже. Нафиг нам та Африка? Нет, мы уж как-нибудь здесь.

А что касается Патагона, то как раз в 1860-х годах разворачивалась история короля Араукании и Патагонии. Правда, это был не шотландец Маклауд, а француз де Тунан. Местные индейские вожди согласились провозгласить его королем, но вот чилийским и аргентинским властям идея не понравилась. Умер де Тунан во Франции, но дело его живет. Во всяком случае, как утверждает сайт индейцев мапуче, в 2014 году на арауканский трон вступил очередной король.

13

Паромом в Мемфисе служил небольшой пароходик, который с трудом выгребал наперерез течению к пристани Хоупфилда.

Норман Ирвинг кисло смотрел, как он хлопает плицами колеса на воде, казалось, прикидывал, потянет ли этот пароходик в случае чего обязанности кабелеукладочного судна, и, похоже, делал вывод, что нет, не потянет.

Я смотрел по сторонам. Смотреть, собственно, было особо не на что: вода, далекие берега, деревья. Ничто не напоминало о том, что несколько дней назад в окрестностях произошла катастрофа, унесшая сотни жизней. Да она и мне, самому ее пережившему, уже казалась далекой, хотя не сказать, чтобы моя жизнь в Мемфисе была бурной и богатой на события. Ну да, выкрали из дому и чуть не убили, но в остальном-то я жизнь вел практически растительную и бездумно плыл по течению. Доставили в госпиталь – жил там, не зная, куда податься. Переселиться к Дугласу? Переселился, стараясь не думать, нафиг ему такая обуза. А действительно, зачем я ему? Не в самом же деле русский язык изучать? Зачем ему русский язык, спрашивается? А нафиг я Джейку?

Я глянул на Джейка, который точил лясы с каким-то пассажиром, типичным таким южанином из небогатых. Судя по разговору, у них уже нашлись если не общие знакомые, то общие знакомые знакомых. Общительный парень этот Джейк.

— Слушай, — спросил я его, когда он, наговорившись, вернулся и присел рядом. — Джейк, а почему ты со мной вдруг задружился?

— А везучий ты, — без раздумий ответил Джейк.

— Это потому что тонул и не утонул? — спросил я. — Дважды за день?

— Не только. Когда тебя из воды вынимали, — объяснил Джейк, — я сунулся посмотреть, а мое место тем временем заняли. Потом, когда в Мемфисе погулять ребята вышли, можно было туда вернуться, да я заленился, остался рядом с тобой. А то место при взрыве в щепки разнесло. Ну и потом – огниво. Мы с тобой, конечно, и без огнива бы ночку пережили. Но кое-кто из ребят без огня мог точно насмерть застудиться. Не говоря уж о тех, кого мы с тобой к костру оттаскивали… — он пожал плечами. — Как-то так.

— Да, но почему ты не уехал?

— А куда мне ехать? — пожал плечами Джейк. — Я так, перекати-поле. Куда ветер подует, туда и качусь. А что, мешаю?

— Нет, не мешаешь, — ответил я. — Просто пытаюсь понять, за что мне такое счастье.

Джейк хмыкнул, а потом вдруг подался вперед, глядя куда-то перед носом парома. Команда парома заметила это еще раньше, ход уменьшили, начали спускать лодку. «Султана» все-таки напомнила о себе, послав всплывшего покойника. Поскольку прошло уже больше недели после катастрофы, на тело было лучше не смотреть. Я и не стал, заметив только краем глаза, что тело было одето в сильно рваное женское платье.

Джейк тем не менее постоял рядом, пока тело поднимали на борт, а потом, когда вернулся, пояснил:

— На «Султане» ехал один лейтенант с женой. Поженились в Новом Орлеане и сели на пароход. Ну вот он теперь ее по всей реке ищет… — и добавил после паузы: – Но вроде бы не она. У этой волосы светлее.

— Да уж, — проговорил я. — Медовый месяц…

Пароход поднатужился и начал подруливать к угольной пристани Хоупфилда. Кое-кто из пассажиров ругался: высаживают в самом грязном месте. Паромщика, однако, больше интересовал груз арканзасского угля для Мемфиса, чем десяток-другой пассажиров.

Тут же на пристани Норман нанял двух негров с лодкой: без лодки не было и смысла думать об исследовании берега. Пока он торговался, Джейк завел очередное знакомство и, заговорившись, помахал издали рукой: потом, мол, нас отыщет. Так что вдоль берега мы отправились без него.

— Если подумать, — толковал Норман, — то выход кабеля должен быть где-то прямо против мемфисской будки. Экономичнее укладывать кабель перпендикулярно руслу реки.

— Это-то понятно, — молвил я, оглядывая местность. — Провода дешевле кабеля. Но вот как понять, где тут – перпендикулярно? Если б хотя бы паводка не было…

Норман попробовал было расспрашивать негров, где стояли до войны телеграфные столбы, но негры оказались понаехавшими и до войны в Хоупфилде не бывали.

— Думаю, здесь, — сказал наконец Норман. — Перпендикуляр.

Мы вылезли на поросший хмызняком берег и огляделись. Ни будочки, ни следов столбов. На противоположном берегу реки, если в бинокль посмотреть, хорошо была видна будка. И вроде бы даже линия между нами и будкой была похожа на перпендикуляр. Плюс-минус метров сто по бережку.

Если посмотреть в другую сторону, то хорошим ориентиром была водонапорная башня Хоупфилда. Где башня – там железнодорожная станция, а где железнодорожная станция – там телеграфная контора, куда должны идти провода от будочки. Но вот столбов видно не было. Между нами и башней лежало заброшенное пару лет назад поле, за полем чернели руины Хоупфилда. Города сейчас практически не существовало. Северяне заняли его в 1862, рассеяв конфедератов по окрестностям. Рассеянные конфедераты раза три пробовали если не вернуть город назад, то по крайней мере от души насолить врагам, нарушая связи Арканзаса с Мемфисом, и это у них неплохо получилось: сам город сгорел, железная дорога на Литл-Рок была местами разрушена, от телеграфа остались только воспоминания… нет, похоже, и воспоминаний не осталось, кроме схем в руках Нормана, потому что довоенных жителей практически не было. В последние месяцы в Хоупфилде начали строиться по новой, но народ там обживался в основном пришлый.

— Чисто логически рассуждая, — вслух подумал я. — Если бы линия шла через поле, мы бы следы от столбов увидели – поле же забросили примерно тогда, когда и связь была нарушена. Должны же оставаться если не ямки от столбов, то какие-нибудь пеньки. И если пахали плугом – то, наверное, островки целины вокруг столбов. Значит – что? Значит, мы все-таки не перпендикулярны. Надо смотреть по краям поля.

Мы посмотрели на край поля, более близкий к Хоупфилду.

— Там я смотрел позавчера. Такая надежда была, что в тех кустах…

Кусты выглядели действительно обнадеживающе. Столбы, конечно, в них бы не затерялись, но вот пеньки от столбов – вполне. Да там и будка могла затеряться, кустики были в иных местах выше моего роста.

Мы посмотрели на другой край поля. Там ловить было нечего, поле плавно уходило под воду. Разлив реки в этом году был чрезвычайно большой. Дальше в низинке торчали макушки кустов, но вряд ли где-то там пряталась будка. Будку в любом случае должны были поставить так, чтобы ее даже в большой паводок не затопило.

— «Таинственное исчезновение будки!» – со смешком сказал Норман. — Можно писать мистический роман.

— А вы умеете писать романы, мистер Ирвинг? — спросил я.

— Бог миловал, — рассмеялся Норман. Он глянул вдаль: – Кого это несет по бездорожью?

К нам ехало нечто на двух колесах, влекомое одной лошадью. Черт, надо срочно изучать, как все это называется, а то, может, люди разъезжают на пафосных тачках, а я вдруг это телегой обзову.

— Это ваш приятель тащит нам кого-то в гости, — рассмотрел Норман.

В самом деле, в небольшой коляске сидели Джейк и какой-то бородатый по самые глаза мужчина.

— Мистер Ирвинг, — заявил Джейк, едва коляска подкатила к нам. — Разрешите представить вам мистера Гутвика!

Мистер Гутвик вылез из своего транспортного средства и крепко пожал руку Норману, а потом, после некоторого колебания, и мне, представленному ему в качестве «инженера из Европы».

— Мистер Гутвик возил в Хоупфилд уголь еще до войны и помнит, где находился телеграф.

— Были бы чрезвычайно благодарны, мистер Гудвик, — сказал Норман. — А то мы никаких концов найти не можем.

— Не там ищете, — басовито заявил мистер Гутвик. — Контора-то до войны не на станции, а на пристани была.

Мы перевели взгляд с предательской водонапорной башни на флагшток хоупфилдского дебаркадера, торчащий из-за деревьев, и сразу стало ясно, что на поле и не могло остаться никаких следов, даже если мы стоим прямо на месте мистической будки. Поле ушло в сторону, линию передач следовало искать на берегу.

— А будка стояла около трех тополей! — добил нас мистер Гутвик.

Мы начали искать упомянутые тополя. Тополя по берегу росли в изобилии, но вот чтобы именно три больших рядом…

— Вон там! — указал мистер Гутвик.

Мы посмотрели на островок, отделенный от берега небольшой протокой. На островке, помимо кустов и небольших деревьев, рядом стояли полтора тополя. Один был целый, но какой-то, мягко говоря, потрепанный, от второго осталось только половина ствола. Отщепленная вершина валялась на краю острова наполовину в воде и цепляла на себя разный проплывающий мусор.

— На острове? — усомнился Норман.

— Ну так до войны это не остров был. Он и сейчас при низкой воде не остров, — возразил мистер Гутвик, но смерил взглядом протоку и признал: – А может быть, уже и в низкую воду остров. Миссисипи – она такая.

Было очевидно, что связисты, которые прокладывали телеграфную линию между Мемфисом и Хоупфилдом, не учли, да и не могли учесть, что река может внезапно изменить русло. Низина между островом и хоупфилдской пристанью была размыта на совесть, протока расширялась чуть ли не на наших глазах и совсем недалеко было то время, когда по ней смогут плыть пароходы.

— А вон и будочка… — кисло проговорил Норман, разглядывая кусты на острове. — И как нам вести линию, мистер Миллер?

— Думаю, прежде всего имеет смысл проверить, в рабочем ли состоянии кабель, — решительно сказал я. — Если нарушен – то придется заново прокладывать примерно сюда, — я ткнул пальцем в то место, где мы стояли. — А вот если кабель сохранился… — я прикинул, — то надо ставить одну мачту там, на острове, другую здесь. Можно, конечно, и кабель проложить, — задумчиво проговорил я, глядя на протоку, — но мне кажется, не стоит. Посмотрите, течение какое быстрое, и рельеф еще будет меняться.

— Не здесь, — проговорил Норман, созерцая местность. — Думаю, вторую мачту надо поставить вон там, на пригорочке, это экономичнее будет. Но это мы с вами потом посчитаем.

— Столбы-то вам в любом случае понадобятся? — Встрял мистер Гутвик. — Вот мой брат лесом торгует, он бы вам бревна поставил…

— Столбы нам понадобятся, — раньше Нормана ответил Джейк. — Но мы ж еще тут ни цен не знаем, ни подрядчиков, как мы можем что-то обещать?

— Ну так узнайте! — щедро предложил мистер Гутвик, махнув рукой в сторону опустошенного войной Хоупфилда. — Здесь вам все скажут, кто такие Гутвики и какие у них цены!

* * *

Ремарка автора:

Хоупфилд после войны снова начал строиться, но очень быстро сошел на нет: в 1890-х его смыло наводнениями. Немного ниже по течению стал строиться Уэст-Мемфис, который и является сейчас связующим звеном между Мемфисом в Теннесси и штатом Арканзас.

14

Мы вернулись в Мемфис поздно вечером на пароходе из Сент-Луиса, который зашел в Хоупфилд пополнить запас угля. В районе палаток циркачей жизнь уже замирала, народ постепенно расходился. Джейка окликнул знакомый по госпиталю, сказал, что начальство спрашивало, где он второй день гуляет.

— Деньги, что ли, пришли? — оживился было Джейк, но знакомец был того мнения, что Джейка просто хочет опросить комиссия по расследованию катастрофы на «Султане»: эта комиссия многих последние дни опрашивает, вот и Джейк тоже понадобился.

— А я не понадобился? — спросил я.

Знакомец пожал плечами.

— Может, и понадобился, да только в госпитале не в курсе, где тебя искать. Выписали и забыли, кто таков. Гражданский…

— А что, хочешь показания дать? — спросил меня Джейк.

— Что мне там рассказывать? Я просто так спрашиваю, вдруг формальности какие.

— Да ну, — махнул рукой Джейк. — Просто потерянное время. Но я завтра схожу, послушаю, что там люди говорят…

Мы пошли по домам, причем Джейк собирался доставить меня до самого крыльца, а потом идти к себе в госпиталь.

— Я что – барышня? — возмутился я.

Джейк помянул Мэрфи. Я возразил, что если к кому и есть претензии у Мэрфи, так это именно к Джейку. Так что лучше я его провожу до госпиталя. Джейк тоже заявил, что он не барышня, и, расхохотавшись, на перекрестке мы разошлись в разные стороны: он к себе в госпиталь, я к Дугласу.

Дугласа дома не было, но, как я уже говорил, это не было чем-то из ряда вон выходящим. Хозяйка накормила меня на кухне – к ужину всей семьи и постояльцев я припоздал, а потом я сидел у нас в комнате и читал руководство по устройству телеграфных линий. Чувство, что я ни фига не понимаю и вот-вот осрамлюсь, крепло. И не сказать, что так уж сложно все это телеграфное оборудование, хотя я бы нашел что и где упростить – если бы, конечно, у меня были материалы и оборудование, которые я привык считать «современными». Наоборот, вот это самое ощущение, что можно сделать «по-современному», как раз и мешало: приходилось одергивать себя и напоминать, что нет еще ни изолирующих пластиков, ни полупроводников, да даже обычных лампочек еще нет.

Дикий, леденящий кровь вопль заставил меня подскочить на месте. Я оглянулся на темноту за окном, ткнулся было выключить лампу, запоздало вспомнил, что лампа керосиновая и выключается как-то не так, и, поскольку никак не мог сообразить, как, просто выскочил в коридор и прислушался. Сначала было тихо, потом послышался стук в дверь, обеспокоенный голос хозяйки и возгласы где-то на дворе. Я пошел разыскивать людей и узнавать новости. В холле обнаружился Дуглас, который с виноватой улыбкой объяснял, что заметил во дворе вора и не придумал ничего лучшего, чем крикнуть.

— Это был просто крик? — спросил один из постояльцев. — Я думал, индейцы напали!

— Это Мемфис, а не Техас, — сказал другой постоялец. — Здесь нет индейцев.

— Я знаю, — ответил первый. — Но в первую секунду об этом трудно было вспомнить…

— Я не подумал, — с милой улыбкой пробормотал Дуглас и качнулся.

— Да он пьян! — сказал второй.

— Слегка, — согласился, лучезарно улыбаясь, Дуглас. — Мы с кузеном Арчи…

Я подошел и взял его за руку:

— Пошли, тебе пора баиньки.

Дуглас послушно пошел за мной.

— А вор-то там точно был? — спросил кто-то.

— Точно, — ответил Дуглас, полуобернувшись. — Негр какой-то. В светлой рубашке.

Я запихал Дугласа к нам в комнату, он преувеличенно твердыми шагами подошел к окну и начал его занавешивать. Я отодвинул его и задернул штору.

— Идиот, — сказал Дуглас. — Это был не негр. Это был Мэрфи.

После этого он добросовестно разделся, сложил все на стул, извинился перед упавшим на пол жилетом и упал в постель, моментально отрубившись.

Я подумал было, что он меня просто пугает, но утром, когда Дуглас проспался, он вывел меня во двор, к нашему окошку и показал на отпечатки башмаков на земле.

— Те же самые башмаки, что были вокруг тела Грина, — объяснил он.

— Ты уверен?

Дуглас хмыкнул.

— Я был еще таким, — он показал где-то в районе своего колена, — когда уже мог опознать по следам каждого жителя Ноламомы.

— Кожаный Чулок, — сказал я. — Натти Бумпо твое второе имя.

— Неа, — ухмыльнулся Дуглас. — Я Чингачгук – Большой змей!

— Да уж, — я вспомнил вчерашний вопль. — Боевой клич ты освоил на отлично, осталось только убор из перьев нацепить – и вперед, на Великие равнины.

— Ты думаешь?

— Могикан и вправду больше не осталось? — спросил я.

— Кого-то выселили в Висконсин. Кто-то ушел в Канаду, — ответил Дуглас. — А вот что от тебя Мэрфи нужно?

— Застрелить?

— Он минут десять под окном топтался, — сказал Дуглас. — Я б на выстрел столько не тратил.

15

Визит Джейка в комиссию по расследованию катастрофы на «Султане» ни для кого сенсацией не стал: об обстоятельствах взрыва он ничего не знал, капитан, что естественно, с ним по вопросам судоходства не советовался, около машинного отделения Джейк не терся и с судовыми механиками за несколько минут до взрыва не общался. Да, на судне было слишком много пассажиров, но это и без Джейка уже выяснили. Правда, комиссия захотела узнать, не участвовал ли Джейк в погрузке угля, когда пароход зашел в Хоупфилд (нет, не участвовал), в этот момент в зале произошло некоторое замешательство, и зычный голос проорал: «А при чем здесь уголь?»

Перед суровыми очами комиссии встал человек и резонно спросил:

— Если есть претензии к углю, почему никто не задает вопрос поставщикам угля?

Один из офицеров заглянул в свои бумаги:

— Вы представляете фирму Гутвиков?

— Я Маркус Гутвик, — представился углеторговец. Он был заметно младше вчерашнего мистера Гутвика и, возможно, приходился ему сыном.

— Вам было послано приглашение, — сообщил офицер. — Вероятно, вы с ним разминулись. Собственно, нам бы хотелось поговорить с человеком, который присутствовал при отгрузке угля «Султане».

— Я присутствовал, сэр, — уведомил Маркус Гутвик.

— Отлично, — офицер перевел взгляд на Джейка: – К вам вопросов больше нет, можете удалиться.

Джейк удалился, но не слишком далеко, сел послушать, о чем будут спрашивать молодого Гутвика. Собственно, ничего такого интересного Маркус не сообщил, но вот вопросы ему комиссия задавала любопытные. У Джейка, во всяком случае, создалось впечатление, что комиссия рассматривает возможность диверсии. А что? Так ли уж трудно подкинуть в уголь адскую машинку? Такие случаи на Миссисипи уже бывали. Десять фунтов взрывчатки, замаскированной под кусок угля, в топку – и парохода нет.

Маркус заверил, что никого постороннего на угольном причале в ночь отгрузки угля не было. Кроме, разумеется, прибывших на «Султане», но они с «Султаной» и отбыли. Маркус специально за этим следил, а то последнее время повадились некоторые темные личности под шумок отгрузить немного угля в какую-нибудь постороннюю лодку, пока угольщики заняты пароходом. Так что если что не так с углем – это только на самом пароходе могли учудить. А с пристани им отгрузили качественное топливо.

Офицер помянул капитана Мэйсона как имеющего репутацию осторожного и осмотрительного судоводителя.

— Вы его ни с кем не путаете? — поинтересовался Маркус. — У него же два года назад конфисковали «Ровену» за контрабанду, а судно принадлежало его тестю, так они и по сию пору с тестем не разговаривают. Я, конечно, могу поверить, что он стал достаточно осмотрительным, чтобы не попадаться на контрабанде, но вот чтобы он превратился в осторожного судоводителя… Осторожный капитан не нагрузит свое судно по самые борта. Глазам на пароход смотреть было страшно: прям тебе Ноев ковчег, как его в детских книжках рисуют!

Капитан Мейсон

— Вот насчет Ноева ковчега – в точку! — крикнул кто-то из зрителей. — И свиньи, и овцы, и лошади, и мулы, и даже живой крокодил!

— Крокодил?

— Десяти футов длины! — очевидец воздвигся над рядами зрителей. Об обстоятельствах катастрофы его расспросили, а вот о том, как он спасся – нет, и желание поделиться приключением в нем прямо бурлило. — Я его собственноручно штыком заколол, и потом спасался на его клетке, как на плоту!

После непродолжительного обсуждения собравшиеся пришли к двум выводам: что крокодил был на самом деле молодым аллигатором (в низовьях Миссисипи их много), и что капитана Мэйсона осторожным назвать нельзя: он знал, что будет брать в Виксбурге пассажиров, и даже наверняка полагал, что их будет много больше, чем 350 человек (на такое число пассажиров пароход был рассчитан), но все равно брал в Новом Орлеане на борт и сахар, и разный скот, и этого самого аллигатора – ну вот зачем ему аллигатор? Как талисман? Да просто, наверное, решил в Сент-Луисе продать его какому-нибудь железнодорожному магнату. У тех денег много, нахапали, пока люди воевали!

Когда стало слишком шумно, комиссия велела очистить зал, и Джейк вышел на улицу.

Джон Симпсон, один из выживших пассажиров «Султаны»

* * *

Автор решил просмотреть свои конспекты и закладки, подвести итог и все их выкинуть: с рассказом о «Султане» пора завязывать.

Сейчас, полтора века спустя, можно признать, что история парохода «Sultana» так и осталась полной загадок. При желании даже можно создать целую конспирологическую теорию. И, наверное, можно было бы написать целый конспирологический роман под названием «Пароход мертвецов», но, к сожалению, это не тот жанр, который объявлен в тэгах к этому роману. Да и Дэн вместо того чтобы увлечься расследованием катастрофы вдруг ни с того ни с сего влился в славные ряды телеграфистов. А может быть, автор как-нибудь и сподвигнется написать роман о том «Что на Самом Деле произошло с Султаной», и героем этого вбоквела будет кузен Арчи, которые не просто так прибыл в Мемфис и не просто так рядится под индейца, но об этом тссс!

Пока же попробуем обойтись без конспироложества.

Итак, почему «Султана» отошла от пристани в Виксберге нагруженная по самое не могу?

Не только потому, что в порту царил бардак. Да, бардак таки царил, как всегда бывает, когда в каком-то месте вдруг скапливается слишком много совершенно не нужных в этом месте людей. На этих людей не хватало палаток, одежды и одеял, многие были истощены как скелеты, и лучшее, что можно было придумать – это отправить их по домам. И господа капитаны Уильямс и Спид, когда пытались разрулить ситуацию и разгрузить лагеря вокруг города, куда с половины Юга стекались бывшие военнопленные, никак не могли избежать накладок и недоразумений. То, что между ними отсутствовала координация, и привело к тому, что на пароходе оказалось больше людей, чем они рассчитывали. А ведь не только Уильямс и Спид направляли людей на «Султану», и эти люди тоже не брались в расчет замотанными работой капитанами, на которых давило начальство: «Ну когда же вы разгребете весь этот бардак!»

Капитан Спид

Капитаны Уильямс и Спид знали, что на «Султане» перегруз, но полагали, что перегруз не такой уж и критичный. И когда к ним пришел санитарный врач Виксберга с сообщением о том, что «Султана» перегружена, они проигнорировали предупреждение.

Почему?

Некуда было перераспределить людей? Не хватало пароходов? В русских версиях статей о «Султане» так и пишут: пароходов, мол, не было, пароходы на Миссисипи из-за войны резко закончились. На самом деле, пароходы на Реке, конечно, были, хотя по сравнению с золотыми деньками, описанными Марком Твеном в «Жизни на Миссисипи», их количество заметно приуменьшилось. Более того, в момент погрузки на «Султану» у пристаней Виксберга стояли еще два парохода, и они были готовы взять пассажиров. Но грузить на них бывших военнопленных капитаны Уильямс и Спид отказались наотрез.

Почему???

Автор подозревает: потому что не хотели, чтобы интендант Хэтч получил взятки еще и от капитанов этих пароходов. По воспоминаниям очевидцев, в Виксберге был настоящий гадюшник.

Итог: Хэтча на комиссию по расследованию вызывали, но он быстренько уволился из армии и стал неподотчетен военному суду. Уильямса (вы еще помните, что он учился в Вест-Пойнте?) практически сразу отмазали влиятельные друзья. Попробовали нагрузить ответственность на одного Спида и даже вынесли обвинительный приговор, но генеральный судья армии приговор отменил: Спид все время погрузки провел во временных лагерях, составляя списки убывающих, и «Султану» в глаза не видал.

За катастрофу на «Султане» никто не понес наказания.

Даже капитан Мэйсон. В последний раз его видели, когда он отламывал от своего парохода все, что могло плавать, и кидал это тонущим людям.

Что же стало причиной взрыва?

Если отбросить конспирологическую версию о мине, замаскированной под кусок угля, то причина взрыва так и осталась невыясненной. Могла, конечно, не выдержать заплатка, наложенная котельным мастером Тэйлором в Новом Орлеане. Однако старший механик Нэйт Уинтрингер, который единственный из офицеров корабля остался в живых, уверял, что заплатка держалась на совесть.

Официальное заключение возложило вину за взрыв на комплекс причин. Прежде всего, неудачная конструкция котлов: туда должна была подаваться чистая вода, а насосы то и дело засорялись, потому что во время паводка вода была более мутная, чем обычно. Кроме того, и течение реки во время паводка заметно сильнее, а потому «Султане» пришлось идти на пределе возможностей. И вот тут могла подкачать уже известная нам заплатка, а могло разорвать котел и в другом месте. В общем, бац!

Интересно, что воспоминания очевидцев о взрыве расходятся. Те, что наблюдали со стороны, говорят об очень громком взрыве. Однако спасшиеся пассажиры порой говорят о том, что звук больше напоминал выхлоп. Взрыв и падение труб разрушили большую часть парохода, разом погибли сотни людей – а на незатронутых взрывом и пожаром палубах люди продолжали спать, в дамской каюте с негодованием окликнули зашедшего мужчину: «Что вам здесь надо, сударь?». Да и увидев огонь, люди плохо воспринимали действительность. Половины судна нет, а слышны крики: «Погасите огонь!» Ну что ж, на случай пожара на судне должны были быть аж три помпы, сто ярдов пожарного шланга, пять пожарных топоров и тридцать ведер – ищите, где они!

Я уж помалкиваю про количество спасательных плавсредств. Положение, что мест в спасательных шлюпках должно хватать на всех пассажиров, было введено только полвека спустя, после гибели «Титаника». Речному судну, возможно, такое количество шлюпок и не нужно, но спасательных кругов на всю «Султану» было аж семьдесят шесть штук! Не хватило бы даже на команду.

Ну и печальный итог.

Точное количество погибших при катастрофе так и осталось неизвестным. Приводимые разными авторами цифры колеблются. Официально признано, что погибло 1547 человек, однако разными авторами называются и 1700, и 1800 жертв – кто больше? Количество гражданских пассажиров тоже известно ориентировочно – от семидесяти до ста. Количество женщин на борту – от 12 до 40. Количество спасенных женщин – одна, две или три. Количество спасшихся пассажиров – семьсот или немного больше. Из них какое-то количество погибло в госпиталях Мемфиса от ожогов или переохлаждения – цифры тоже называются разные, от семидесяти до двухсот, хотя уж этих-то можно было легко пересчитать. Но показания очевидцев, всякого рода статистика и газетные статьи – сейчас, спустя полтора века, уже хрен разберешь, откуда у каждой названной цифры растут ноги.

Энн Эннис, единственная женщина, о которой достоверно известно, что она спаслась с «Султаны». В катастрофе погибли ее муж и семилетняя дочь

Одно лишь ясно: на «Султане», скромном по сравнению с «Титаником» судне, народу погибло больше. И этот пожар остается самой большой катастрофой на речном транспорте и по настоящее время – наверное, главным образом потому, что никому с той поры в голову не приходило напихать на речное судно столько пассажиров.

Однако «Титаник» известен всем, а «Султана» – редко кому.

Почему?

Прежде всего потому, вероятно, что как раз в то время в Штатах происходило зараз слишком много событий: война закончилась, убили Линкольна, поймали Бута, то-сё, пятое, десятое, — на фоне такого обилия событий взрыв котла на каком-то речном пароходе сенсацией не выглядел: это не первый взорвавшийся пароход и не последний. Да, народу погибло много. Но люди уже как-то привыкли к тому, что на войне много убивают, так что это тоже не было такой уж чрезвычайной историей на фоне прочих новостей.

К тому же авария произошла в глухой провинции, около небольшого ничем не примечательного южного города, а не в десяти шагах от Нью-Йорка. Пострадавших с «Титаника» доставили в Нью-Йорк на вторые сутки, пострадавших с «Султаны» доставили всего лишь в Мемфис.

И, наверное, самое важное: на «Титанике» ехали большие шишки, светские львы и львицы, миллионеры, аристократы… Пассажиры «Султаны» не были никому не известны. Так, солдаты, офицеры, десяток дам из какого-то благотворительного комитета, кто-то еще… Ни громких имен, ни громких титулов.

«Султану» забыли настолько прочно, что это стало напоминать любимый конспирологами «заговор молчания».

Шестнадцать лет спустя Марк Твен написал книгу о жизни на Миссисипи. Упоминал ли он там «Султану»? Да, упоминал. Но это была не наша «Султана», а одна из ее предшественниц, рекордсменка довоенных пароходных гонок. Упоминал ли он страшный взрыв парохода около Мемфиса? Да, упоминал. Но это был другой пароход, при взрыве которого погиб его брат.

Заговор! — можем орать мы вместе с конспиролухами.

Кажется, и в самом деле пора обдумывать идею романа про кузена Арчи.

И, размышляя о том, в каких целях можно конспирологически использовать перевозимого капитаном Мэйсоном юного аллигатора, автор удаляется, разрешив пока действовать майору Драйдену.

16

Драйден увидел стоящую около дома коляску извозчика и понял, что опоздал. Майор Бивер уже прибыл, и поговорить с Маклаудом до встречи с ним, как планировал Драйден, уже не удастся. Оставалась еще надежда, что извозчик не имеет к Биверу никакого отношения, но она тут же исчезла, когда хозяйка дома после приветствия сообщила, что мистер Маклауд в саду со своим гостем.

Дуглас Маклауд и Билл Бивер сидели около легкого столика, курили сигары и негромко беседовали. Не по-английски. Пахло настоящим кофе, над спиртовкой грелся большой кофейник, а на звук шагов Драйдена оба обернулись так синхронно, что тот на какое-то мгновение почувствовал себя лишним.

Однако первое впечатление тут же разбилось, потому что Маклауд тут же встал, вынимая сигару из рта, и протянул Драйдену руку:

— Хорошо, что вы зашли, майор. — Он обернулся к гостю: – Ховешипемпто, ты ведь уже знаком с майором Драйденом?

— Да, мы встречались в Вашингтоне, — подтвердил Бивер, он же Howešipempto, тоже вставая и протягивая Драйдену руку.

— Я полагал, вы проследуете в Арканзас, не заезжая в Мемфис, — сказал Драйден, пожимая руку индейцу. Индеец был в синем мундире, говорил по-английски как образованный человек, да, собственно, ничего удивительного в том не было, потому что он получил образование в Политехническом институте Ренсселира. И Драйдену предстояло с ним общаться в ближайшее время не как с каким-нибудь краснокожим скаутом, а как с инженером.

— Да мы сегодня же и проследуем, — ответил Бивер, — вот заберу сейчас этого бездельника и на паром.

— Угу, как же! — возразил Маклауд. — Даже не шевельнусь. Я ожидаю ответа на важную телеграмму. Садитесь, майор. Выпьете кофе или принести чего покрепче? — он взял у подошедшей молоденькой негритянки дополнительный кофейный прибор и, не дожидаясь ответа, налил Драйдену кофе. — Моя хозяйка замечательно печет блинчики…

Все сели. Кофе бы Драйдену не помешал, а «чего покрепче» он с утра не принимал.

— Мне так чего покрепче не предлагаешь, — укорил Бивер, положив себе блинчиков.

— Ты во хмелю буйный. Оно мне надо – с тобой драться?

— И постой! Какую еще телеграмму? Телеграф же не работает. Если б телеграф работал, я бы тебе прислал весточку и встретились бы уже в Арканзасе.

— Работает телеграф, — сказал Драйден. — С сегодняшней ночи. Так что сегодня весь город будет гудеть от обилия новостей. Штаб уже гудит. Понаприсылали разных циркуляров, приказов, инструкций – и все надо было выполнить еще позавчера. А вы, значит, даже телеграмму отправить успели?

— Ага, — кивнул Дуглас. — Мне Миллер вчера сказал, что ночью, возможно, появится связь на кентуккийской линии. Вот я и подкараулил, пока еще никто не знал.

— А что ж вы новости не остались узнать? — спросил Драйден. — У нас там на станции народ до утра сидел.

— Да бросьте, — пожал плечами Дуглас. — Какие там новости? Об еще одной славной битве? Так война кончилась.

— Джефферсона Дэвиса задержали. Вот как раз сегодня утром.

Дуглас только пожал плечами. Подумаешь, новость, выражало его лицо.

— В дамском пальто и шали, — добавил Драйден.

— Вы шутите, — бросил Дуглас.

— Вовсе нет. Часовой хотел было пропустить двух женщин, но заметил, что из-под пальто одной из них мелькают кавалерийские сапоги.

— Позорище какое, — сказал Бивер.

— Сказки, — сказал Дуглас. — Не верю.

В самом деле, новость выглядела дурным анекдотом. Президенту Конфедерации вовсе не было необходимости рядиться в женское платье: ну сдался бы и все. Северяне вовсе не собирались как-либо наносить ущерб его чести и достоинству, не говоря уже о том, что вряд ли угрожали жизни.

— Может, его индейцы захватывали? — предположил Бивер. — Решил, что поймают – поставят к пыточному столбу или скальп снимут…

— Вряд ли, — сказал Драйден.

Бивер достал из кармана часы:

— Кажется, мне пора, если я хочу успеть на паром.

— Не хочешь задержаться в Мемфисе? — удивился Дуглас. — А я-то думал сводить тебя сегодня вечером в оперу.

— Иди ты! — беззлобно послал его Бивер. Похоже, что упоминание оперы было какой-то давней шуткой. — У меня на том берегу десяток ребят, которых без присмотра лучше не оставлять. Так что мне в Хоупфилде спокойнее будет. Как я понял, ты не хочешь страгиваться с места? Привык к цивилизации?

— Я обдумаю, — пообещал Дуглас. — Может быть, присоединюсь.

— Догоняй, если что, — кивнул Бивер и перевел взгляд на Драйдена. — Ну а с вами мы, вероятно, встретимся послезавтра, майор.

Драйден попрощался.

— Не надо провожать меня, Ваапаамиеепави, — сказал Бивер привставшему было Дугласу. — Я не заблужусь.

Когда он ушел, Драйден спросил:

— Вот это слово, вапами-пави, это что – «до свиданья»?

— Waapaamiyeepawi, — сказал Дуглас, слегка подчеркивая длинные гласные, — это мое имя.

— О, — сказал Драйден, — небось ужасно поэтичное? Наподобие «Быстроногий олень, бегущий краем неба»?

— Да нет, обычное имя, — сказал Дуглас чуть удивленно.

— А Драчливый Бобер, — спросил Драйден, имея в виду Билла Бивера, — это будет… Хови-шипенто? — попробовал припомнить он.

— Вовсе нет, — улыбнулся Дуглас. — Драчливым Бобром его называют только белые. А индейцы называют Ховешипемпто.

— И это слово не имеет никакого отношения к бобрам? — уточнил Драйден.

— Абсолютно. Если переводить с языка шауни – это Бегун. Тот, кто хорошо бегает. А «тот, кто подрался с бобром» – это его прозвище. Но не «драчливый бобер». Просто неправильно перевели.

— Господи, он еще и с бобрами дерется! — ухмыльнулся Драйден.

— Он пинка дал бобру, который его чуть не укусил. Всего-то.

— А я-то опасался: если его индейцы Драчливым Бобром прозвали, то, наверное, характер у него препаршивый. Пришел к вам проконсультироваться… — признался Драйден.

— Да нет, он не драчлив совершенно.

— Пока трезвый, — уточнил Драйден.

— Когда выпьет, его тянет на разные спортивные подвиги: проверить, кто сильнее, побоксировать… Он не агрессивен, если вы этого опасаетесь. Не будет хвататься за томагавк и снимать скальпы. Как и я, — ухмыльнулся Дуглас.

* * *

Автор прогуливается по сайтам коренных американцев, они же североамериканские индейцы тож, и гнусно хихикает над всякими пафосными Зоркими Орлами, Белыми Перьями и Прекрасными Ланями (лани, кстати, в Америке не водятся), которых наивные белые считают настоящими индейскими именами. И над распространенными в интернете списками «индейских имен» тоже хихикает. На самом деле, все немного сложнее.

Чаще всего так называемые «индейские имена» не имеют к реальным индейцам никакого отношения.

Иной раз путают имена индейские и индийские (по-английски все равно никакой разницы), и тогда в романе про любовь прекрасной гуронки и смелого рейнджера возникают всякие Басанти и Раджи.

Иной раз за индейские выдаются слегка измененные европейские имена: Nadie (Надя), Jacy (Джесси), Meli (Мери), Kateri (Катерина). Индейцам пришлось потрудиться, чтобы адаптировать непривычные звуки к своим языкам, порой исходное имя и не опознаешь: Magi (Майкл у чероки), Atian (Этьен у абенаков), Biyen (Пьер у оджибве).

Иногда «индейские» имена создают писатели или кинематограф:

Имя Чакотай из «Звездного пути» якобы переводится с языка индейцев Anurabi как «Человек, который ходит по земле, но видит только небо». Актер, играющий Чакотая, — действительно индеец, но из народа майя, племени же анураби не существует, язык выдуман точно так же, как и клингон.

Люди, дающие детям имя Катет, полагают, что это слово «судьба» на языке индейцев, однако это слово из романов Стивена Кинга на языке, который он придумал сам.

Для одного из фильмов Джона Уэйна сценаристы придумали «настоящее индейское» имя Tahnee Mara, которое вроде как означает Одинокий ветер.

Да оно и проще: придумать какую-нибудь тарабарщину, а не разыскивать носителя языка для консультации.

Индейцы предупреждают американцев, жаждущих приобщиться к истокам путем нарекания собственному ребенку индейского имени: не надо пользоваться этими списками.

Если у вас реально есть индейские корни, у вас должны быть старшие родственники, которые знают, какого рода имена приняты в вашем племени. У многих народов нельзя просто так взять понравившееся существительное и сделать его именем ребенка. Скорее, это будет что-нибудь вроде причастия с окончанием, обозначающим мужчину или женщину, а значит – длинное и, пожалуй, неблагозвучное по мнению белого человека. К тому же и переводиться имя будет скорее странно, чем поэтически, на европейский взгляд. Папекитаапама – глядящая на темное, например, или Хаапечихшимо – зовущий в спешке (имена шауни).

Если же у вас таких корней нет…

Ayita вовсе не означает у чероки «первый танцор», говорят индейцы. Возможно, это слово что-то означает в другом индейском языке, но скорее, это заимствовано из нигерийского языка, в Нигерии есть такой танец.

Chenoa вовсе не значит на языке чероки «белый голубь». Оно вообще ни на каком индейском языке ничего не значит. Да, есть такой город в Иллинойсе, но откуда взялось его название, неизвестно. Европейцы что-нибудь неправильно поняли и неправильно записали.

Дакота или Лакота вовсе не означает «друг». Это множественное число, означает «союзники», и индейцами в качестве имени, разумеется, не применяется.

Hinto из языка сиу подойдет в качестве клички для чалой лошади, но не для человеческого ребенка.

Kotori вовсе не означает сову на языке хопи. Это какой-то торопыга так записал tokori, звук, который, по мнению хопи, издает сова.

И нет, слово nidawi вовсе не означает на языке омаха «фэйри» или «фея». Словом nida, без женского окончания – wi, омаха и осейджи обозначали гигантские кости, которые находили в земле. В результате Нидави – это даже не мамонтиха, а скелет мамонтихи. Прекрасное имя для девочки, говорим мы, стараясь громко не ржать.

Но вишенкой на торте в этой коллекции можно считать имя Weeko. Оно вовсе не значит на языке сиу «красотка». Это разговорный вариант слова wikoska, означающего венерическое заболевание. Фэйспалм.

За все-все-все индейские языки поручиться нельзя (их слишком много и они, бывает, очень сильно различаются), но в среднем индейское слово длиннее английского слова. И если имя индейской девушки Кайя – у вас есть повод заподозрить, что что-то тут не то. На самом деле якобы индейское имя Кайя было образовано от имени одной литературной героини Kaya'aton'my из детской книжки. На языке не-персе это означает «расставляющая камни», и это реальное имя. Однако ни одной индейской девушке не пришло бы в голову сократить имя до Кайя. Это все равно, что называться «ющая».

Поэтому сокращать имена Ховешипемпто и Ваапаамиеепави автор будет как Бивер и Дуглас. И вам советует.

17

После того, как мы обнаружили пропавшую будочку, жизнь завертелась – только успевай поворачиваться. Уже на следующий день от мемфисской станции к будочке на теннессийском берегу подвели телеграфную линию. По нормативам «Вестерн-Континентал» в день следовало прокладывать по семь миль – при условии своевременного подвоза материалов и с обученными рабочими. Рабочие, увы, оказались необученными, но нам и не нужно было семь миль, от станции до будочки было меньше мили, и Норман обучал в основном нас с Джейком, а негры-рабочие незатейливо занимались неквалифицированным тяжелым трудом – то есть копали ямы и ставили столбы. На следующий день мы разделились: Джейк с неграми вел линию от хоупфилдской телеграфной конторы к облюбованному Норманом пригорку, на котором будет стоять мачта, если довоенный кабель годен, или новая будочка, если кабель негоден, а мы с Норманом тем временем проверяли, что там с кабелем. Оказалось, кабель в порядке, и еще к вечеру того же дня плотники очередного мистера Гутвика поставили на пригорке мачту: «А чего медлить? — пробасил этот мистер Гутвик. — Раньше поставим, раньше деньги получим». Мачту на острове поставили утром следующего дня, а для того, чтобы помочь натянуть провода над протокой, военные выделили нам паровой катер.

Вид на Мемфис с арканзасского берега (из журнада 1871 года)

— Ну вот, — с удовлетворением сказал Норман, оглядывая протянутый над протокой провод. — Осталось дождаться идиота, который попрет в эту протоку на пароходе и порвет нам всю эту красоту.

— Не попрет, — уверенно сказал Джейк. — Не в этом году.

В самом деле, стало очевидно, что уровень реки пошел на спад, так что у нашего провода были все шансы погибнуть не от парохода, а от какого-нибудь шквалистого ветра. Торнадо, к примеру. Мемфис и окрестности находятся в так называемой Аллее Дикси, в которой торнадо проходят не так часто, как в знаменитой Аллее Торнадо, но наносят гораздо больше ущерба, потому что местность здесь значительно более населенная. Собственно, из-за торнадо и изобрели прокладку через реки кабеля вместо возведения мачт, рассказывал Норман. Если столбы с проводами восстановить после разрушительного ветра сравнительно легко, то с мачтами гораздо труднее. Мы вон через небольшую протоку с какими трудами провод навесили, а если представить, что нам надо расставлять мачты через всю ширину Миссисипи? Нет уж, кабель лучше. Правда, у кабеля свои недостатки, он, например, требует тщательной изоляции, но в чем-то кабель и удобнее. Его можно проложить по дну океана, а попробуй там мачты расставь!

— Побыстрее надо изобретать беспроводной телеграф, — ляпнул я.

Норман завис.

— Это как – беспроводной? — спросил он, обдумывая концепцию.

— Посредством электромагнитных волн, — сказал я неуверенно. Блин, а как у них тут дело обстоит с электромагнитными волнами? Их уже открыли?

Норман подумал еще немного.

— Это вы имеете в виду статью мистера Максвелла? — спросил он с сомнением. — Мне что-то такое пересказывали в прошлом году, но у меня не было возможности тогда это прочитать, а потом я забыл.

— Да, — сказал я более уверенно. — Именно ее.

— Интересная идея, — сказал Норман. — Но с практической точки зрения… — он снова глубоко задумался.

Джейк без особого одобрения вслушивался в наш разговор.

— Потом обсудите, — сказал он. — А сейчас пойдем, а то вон катер щас без нас уйдет, и будем тут до утра куковать.

Поскольку накануне Норман выдал мне первую зарплату, по дороге домой я заскочил в книжный магазин. Оценив мой внешний вид (пыльные сапоги, джинсы и рубашка с закатанными рукавами), продавец направил было меня к стеллажу с бульварными романами, но я спросил про книги по электротехнике. Выбор был не особенно велик, но парочку брошюрок я отобрал, и теперь хоть буду знать, о чем можно говорить с Норманом, а о чем лучше не заикаться.

Дуглас, увидев мои приобретения, поинтересовался, купил ли я себе подштанники.

— Не купил, — признался я. Вообще-то смена белья мне бы не помешала, но против допотопных моделей у меня было какое-то детское предубеждение. Смешно, конечно. Трусов-боксеров мне в этом веке не купить, придется переходить на кальсоны.

Дуглас рассмеялся. Он вообще был сегодня в хорошем настроении: сидел, писал и пил кофе. Натуральный, так что у меня от запаха аж голова закружилась.

— В этой стране есть настоящий кофе! — воскликнул я и сбегал за чашкой.

— Кузен поделился своими запасами, — сообщил Дуглас, наливая мне из большого кофейника. — А то здесь я даже боюсь кофе покупать – вечно какие-то подделки, ну их нафиг.

— Хорошо-то как!

Мы посидели, попивая кофий. Я рассказал про мачты и паровой катер. Дуглас про Джефферсона Дэвиса и дамское пальто. По случаю восстановления телеграфной связи Дуглас сделал выходной и гулять не пошел: интересные новости и сами к нему на дом придут, а несущественные отсеются по дороге.

Потом я, с сожалением посматривая на кофейник, засобирался мыться. Дуглас успокоил, что за время моего омовения кофе не закончится, и я, взяв на кухне ведерный чайник с кипятком, удалился к сараям, где за развешенными после стирки простынями можно было спокойно вымыться с ног до головы. На дворе стоял май месяц, солнце пекло уже по-летнему и отсутствием в доме настоящей ванной комнаты можно было не заморачиваться.

Первым делом я постирал трусы и повесил на веревку: может, подсохнут, пока моюсь. Увы, но трусы за последние две недели начали превращаться в унылую тряпочку, несомненно, благодаря стирке с помощью здешнего мыла. Момент вынужденного облачения в кальсоны стремительно приближался.

И явно надо было просить у Джейка мастер-класс обращения с опасной бритвой, потому что мне нравилось быть гладко выбритым. Собственно, саму бритву тоже надо было бы приобрести. И вообще пора обрастать барахлом. Кой-какое барахлишко уже завелось: штаны, рубашка и куртка, в которых я вернулся домой после убийства майора. Шмотки надо было, наверное, кому-нибудь вернуть, но Дуглас посоветовал не беспокоиться: самому майору они уже не пригодятся, а наследников у него нет.

После мытья я протянул руку за трусами, удивился, что они уже сухие и собрался было надеть, когда обнаружил, что это не мои трусы. Это было, если так можно выразиться, нечто боксероподобное из синего сатина в белый горошек. Поскольку бельевую резинку, похоже, еще не изобрели, вместо нее была протянута тесемочка.

— Что за хрень? — воскликнул я.

— Подарок! — издалека крикнул Дуглас. — А то ты так и не раскачаешься купить себе белье.

— А что, здесь можно такое купить? — спросил я, одеваясь.

— Я попросил нашу хозяйку сшить по примеру твоих, — ответил Дуглас.

Когда я вернулся к нему, я обнаружил, что он держит в руках нечто такое же боксероподобное, но павлиньей расцветки, с узором, который моя прабабушка называла «турецкие огурцы», и внимательно рассматривает.

— А знаешь, — сказал он, — я, пожалуй, заведу себе такое же. Дамы будут в восторге.

— Только надо бельевую резинку изобрести, — буркнул я, садясь за стол.

— Ничего, придумаем что-нибудь, — ухмыльнулся Дуглас и перебросил трусы мне. — Носи и помни. Я скоро уеду, так что некому будет изображать для тебя старшего брата.

— И не надо, — я свернул подарок и засунул в карман. — Главная обязанность старших братьев – это отвешивать младшим подзатыльники. Кстати, я тоже уезжаю. Мистера Ирвинга после наведения связи через реку ждут в Арканзасе, и мы с Джейком отправимся вместе с ним. Как-то уже сработались. Завтра и поедем, собирать нам особо нечего.

— Вот как, — промолвил Дуглас и передал мне сегодняшнюю газету. — Наверное, где-нибудь там увидимся. Я тоже в ту сторону.

Я бегло просмотрел малоинтересные мне новости, доставленные телеграфом. Арест Дэвиса (о женском пальто не упоминалось). Вчера начался судебный процесс против заговорщиков, организовавших убийство президента Линкольна. Публика в общем-то разочарована: ожидалось увидеть видных южан, вместо них на суд вывели никому не известных людей. Бут, единственный из них известный на всю Америку, как известно, погиб при аресте. Восстановлена телеграфная связь с Кентукки и с Москвой, штат Теннесси. В самое ближайшее время будет восстановлена телеграфная связь с Виргинией. Новости из Виргинии (южане дружно складывают оружие); новости из Джорджии (южане дружно складывают оружие); новости из прочих южных штатов (южане дружно складывают оружие, да). И небольшая заметка:

«Прошло всего две недели с того дня, как чудовищная катастрофа унесла в нескольких милях от города сотни человеческих жизней. Однако мы уже начали забывать о взрыве «Султаны», потому что новости, каждый день обрушивающиеся на нас, все больше и больше заслоняют от нас эту трагедию…»

— Действительно, — проговорил я. — Что о той «Султане» помнить? Не «Титаник» ведь!

Карта к роману

Часть вторая

1

Если посмотреть на карту, то самый прямой и логичный путь между Мемфисом и Литл-Роком, штат Арканзас, куда нам надлежало прибыть, — это пересечь Миссисипи, и в знакомом уже Хоупфилде сесть на поезд. Ту-ту-ту, сто двадцать пять миль, это примерно двести километров – через четыре часа мы на месте. Ну, через пять. Через шесть, если двигаться совсем неторопливо и останавливаться у каждого столба.

Угу.

Только железная дорога на Литл-Рок существовала главным образом в воображении того картографа, который в 1861 году, услышав о начале строительства, поторопился нанести ее на карту в том рассуждении, что пока карту отпечатают и довезут до Мемфиса и Литл-Рока, дорогу и достроят. Ну да, дороги в то время в Штатах строились быстро, не успеешь оглянуться – вот тебе и новая тысяча миль железнодорожного полотна. Однако вот именно с этой дорогой так не получилось. До войны успели построить дорогу разве что на четверть, от Хоупфилда до реки Сент-Фрэнсис, потом к 1862 году конфедераты успели построить отрезок пути где-то около Уайт-ривер, после чего стало как-то не до того: в Арканзасе вовсю шла война, и тут не удавалось не то что новое построить, а и уследить за уже построенным. В любом случае тот отрезок пути, что был ближе к Хоупфилду, сейчас был нерабочим из-за паводка, размывшего полотно.

Между Хоупфилдом и Литл-Роком существовала грунтовая дорога – проложенная в 1820х «военная тропа». Однако даже если бы у нас был автомобиль из двадцать первого века, мы наверняка бы не смогли добраться до Литл-рока за четыре часа, а скорее завязли бы где-нибудь среди болот: дорога шла по низинам, а уровень Миссисипи был сейчас высок, все раскисло, а насыпь, по которой местами шла военная тропа, была частично разрушена во время войны. В пересчете же на конный и гужевой транспорт эти двести километров превращались в добрую неделю пути со всеми попутными сюрпризами – от нападения шайки дезертиров до желтой лихорадки или малярии. Ну, может быть, на сутки короче, если тот отрезок железной дороги, что ближе к Литл-Року, уже починили после недавней диверсии.

Поэтому в Литл-Рок мы поехали на пароходе. На западные реки вроде Арканзас-ривер ходили не такие роскошные пароходы, как по Миссисипи, но нам комфорта хватало: не на палубе в жуткой тесноте, а в каюте.

Пароход «Рок-сити», один из лучших арканзасских пароходов того времени

Пароход был поменьше «Султаны», не такой новый и заметно пообтершийся, обслуга, как высказался Джейк, были сплошные разгильдяи, в баре не наливали даже пива, не говоря уже о более крепких напитках, но из-под прилавка, если душа сильно требовала, негр-буфетчик мог налить вам самогону в чайную чашку. Норман при одном запахе того самогона кривился, Джейк, как мы помним, вообще считался трезвенником, так что пили мы на борту только кофе. Кофе, как ни странно, был настоящий, и заваривать его буфетчик умел.

Я читал про прокладку телеграфа и электротехнику. Норман в дорогу купил «Квартеронку» и периодически обращался ко мне с агитацией читать Майн Рида. Я отбрехивался, что уже читал по-русски, чему Норман никак не мог поверить. На вопрос, какой из романов Майн Рида мне нравится больше всего, я ответил «Всадник без головы», и Норман, сраженный, замолк и больше ко мне с агитацией не приставал. Зато спросил, переводят ли в России Вашингтона Ирвинга и Эдгара По. «А как же! — ответил я. — И Марка Твена». Я четко помнил, что в «Гекльберри Финне» был беглый раб, а значит, книга была написана до войны. То есть «Том Сойер» – еще раньше.

Джейк тоже порой листал книжки, но большею частью слонялся по палубе и заводил новые знакомства. И я вполне понимаю, как он знакомился с северянами, однако же у него был талант моментально находить общий язык и с угрюмыми парнями в сером. Всегда находились или общие знакомые, или общие обстоятельства… думаю, в ход шли воспоминания и о «Султане», и о Кахабе.

На досуге он и Нормана разговорил, и выяснилось, что наш начальник, будучи лейтенантом армии Союза, в самом натуральном смысле хакерствовал. Слова, положим, он такого не знал, и компьютером, ясное дело, Норман не пользовался, но суть хакерства – несанкционированный вход в систему с целью похищения информации – это было самое то, только заниматься этим приходилось не в уютном кресле, попивая кофе, а подкрадываясь к телеграфным линиям южан. И мало было подключиться к проводу и записывать передачи; очень часто военные не пользовались открытым текстом, а применяли коды. Хуже всего было, если в ход шли тетради кодов: одна у отправителя, другая у получателя телеграммы. И тогда поди догадайся что означает QGRS – «выступайте с рассветом»? «высылайте кавалерию»? «отправили обоз с продовольствием»? Но и такое удавалось расшифровывать, хотя самый простой способ взлома такого шифра – это выкрасть на часок тетрадь и сделать копию. Однако чаще всего конфедераты пользовались так называемым шифром Виженера. Этот шифр известен со средневековья, достаточно прост для использования и считается невзламываемым, поэтому конфедераты наделали шифровальных дисков и успокоились. Нюанс в том, что взломать шифр становится проще, если ты знаешь язык сообщения и длину ключевого слова, а вот насчет ключевых слов конфедераты оказались на удивление беспечны. Практически всю войну они пользовались фразами «Manchester Bluff», «Complete Victory», а под конец войны «Come Retribution».

— Да уж, — презрительно сказал Джейк. — Вот так секретность!

— Ну вообще-то шифр Виженера действительно невзламываемый, — возразил Норман. — Говорят, какой-то немец все-таки сумел его взломать, но я по-немецки не читаю, а переводов на английский мне не попадалось. Может быть, это и неправда. Так что если вам когда-нибудь понадобится что-то шифровать, можете смело пользоваться шифровальными дисками. Только с ключевыми словами будьте поаккуратнее. Лучше, чтобы их никто не знал.

— Даже получатель, — хмыкнул Джейк.

Миссисипский пароход (ну и арканзасский, как его более мелкая разновидность) — это большая плоскодонка, на которой поставлен дом в один или несколько этажей. Венчают это две высокие трубы. Никакого трюма не существует, его роль выполняет нижняя палуба, и машины стоят там же практически на всеобщее обозрение. Такая конструкция парохода позволяет ему идти там, где уровень воды неглубок, и дает возможность очень широко маневрировать: вниз идти с самым быстрым течением, но зато для путешествия вверх выбирать заболоченные протоки-старицы, где вода почти не двигается. Поэтому от Мемфиса до устья Уайт-ривер мы скатились единым махом, прошли немножко вверх по Белой реке и свернули в протоку, которая вывела пароход в реку Арканзас. А была бы вода на реке низкая, протока бы критически обмелела и пришлось бы чапать по Миссисипи дальше, до города Наполеон. Сэкономили, получается, по самым скромным подсчетам миль шестнадцать вниз по Миссисипи и примерно столько же вверх по Арканзас-ривер. В совсем же низкую воду можно на пароходе до Литл-Рока и не добраться: в дельте река Арканзас более мелкая, чем выше по течению. После войны, вероятно, фарватер углубят, но пока для судов с осадкой четыре фута навигация на реке длилась три месяца, а для судов с двумя футами – восемь. В остальное время, сами понимаете, быстрее было передвигаться сушей.

Низовья реки Арканзас и Уайт-ривер: отчетливо видна соединяющая реки протока

* * *

Автор призадумался, а не написать ли ему книгу с броским названием «The man who killed Napoleon», но вовремя вспомнил, что для этого надо знать английский язык в немного большем объеме, чем «знаю со словарем». А по-русски такое название уже не получится. Оно, в принципе, и по-английски-то не совсем правильно, но сойдет для книжной обложки. Наивные читатели подумают, что там какое-нибудь конспироложество про смерть Наполеона Бонапарта, а там про город Наполеон, который стал жертвой Гражданской войны. Ну как жертвой… В тот момент, когда пароход, на котором плывут Дэн и его друзья, свернул в протоку между Уайт-ривер и рекой Арканзас, город Наполеон еще преспокойно стоял на своем месте.

Стоять ему, однако, оставалось недолго, а виноват в этом был лейтенант Томас О. Селдридж-мл (хотя в англо-вики стоит ссылка на его папу).

Контр-адмирал Томас О. Селдридж-мл. К сожалению, фотографии этого персонажа в лейтенантском возрасте автором пока не обнаружено. В 1862 году Томасу было 26 лет

Впрочем, начнем с самого начала.

До войны город Наполеон мечтал сравняться славой и богатством с Сент-Луисом и Новым Орлеаном, и кое-какие задатки у него для этого были: удобное место (аккурат у слияния Миссисипи и Арканзас-ривер), федеральный госпиталь, один из трех на всей Миссисипи, гостиницы и магазины для окрестных плантаторов и прочих проезжающих, а также места для развлечения. Развлекались в Наполеоне до самозабвения: утверждали, что убийство каждый день – это здесь правило, а не исключение. Так что он уверенно был чемпионом долины Миссисипи по убийствам, дракам, грабежам, мошенничеству и прочим безобразиям, особенно в пересчете на душу постоянного населения. Постоянного же населения в городе было по самым нескромным подсчетам всего две тысячи человек, из них около трехсот негров.

Наполеон уже начал было мечтать, что заживет еще богаче и веселее, когда через него проведут трансконтинентальную железную дорогу, но тут началась война, население стало разбегаться, и юнионисты заняли полупустой город в 1862 году, после чего обнаружили, что развлечениями их теперь будут обеспечивать партизаны – по-местному, bushwhackers.

Надо сказать, что перед устьем Арканзас-ривер Миссисипи делала тогда большую петлю – Вираж Бойла. Мыс, образованный этой петлей, был такой узкий, что не сходя с места конфедератские партизаны могли обстреливать юнионистские корабли, идущие севернее мыса и идущие южнее.

Реконструкция «убийства» города Наполеон

Вот тут лейтенант Селдридж-младший, командующий канонеркой Conestoga, и выступил с рацпредложением спрямить путь – выкопать канал, благо ширина в перешейке петли была всего несколько сот метров. Да и расстояние при этом уменьшится на шестнадцать миль. Управились в один день: грунт был мягкий, а течение реки – сильное, и ей только покажи, куда, а уж она большую часть работы сама сделает. На следующий же день «Конестога» (в мирной жизни скромный буксир) первой прошла по образовавшемуся каналу, а Вираж Бойла, став старицей, начал превращаться в озеро Бойла.

«Конестога»

Русло канала было направлено в сердце Наполеона, как ствол ружья. И река била и била по городу в упор, пока наконец не смыла его. В настоящее время от него сохранился лишь кусок кладбища с несколькими надгробными камнями.

В памяти потомков город Наполеон остался разве что благодаря Марку Твену и его «Жизни на Миссисипи». Он там долго и упорно рассказывал историю одного клада, чтобы в конце концов ему сообщили, что города, где клад спрятан, больше не существует.

2

Я мог бы порассказывать о красотах Арканзас-ривер, но, на мой взгляд, это река как река: много воды, заросли по берегам и кувшинки в тихих заводях. Порой кто-то из пассажиров показывал пальцем в какой-нибудь ржавый остов, мешающий судоходству, и рассказывал что-нибудь о славной битве, из-за которой этот остов тут прилег. Поскольку Арканзас-ривер помимо всего прочего была известна своими битвами на воде во время недавней войны, можете представить, что достопримечательностей такого рода было много.

Мне было более интересно слушать об арканзасских партизанах. Партизан этих имелись две разновидности: bushwhackers – это которые за Конфедерацию, и jayhawkers, воюющие за Союз.

— Это еще в Канзасе началось, — поделился воспоминаниями Джейк. — Вдруг раз – и образовалось словечко: такая наглая шумная птичка, не то сокол, не то сойка. Ну и потом пошло-поехало: спрашиваешь иной раз – э, ребята, где топор? Джейхаукнули, отвечают. Сперли, то есть, не побрезговали.

— А бушвакеры?

— Ты же читал Вашингтона Ирвинга, — поднял голову от книжки Норман.

— Я его по-русски читал, — ответил я.

— Дровосеки, — коротко объяснил Норман и снова уткнулся в книжку.

— Сидят по кустам и трусливо нападают, — объяснил Джейк.

— А джейхаукеры? Не трусливо?

— Один хрен, — отмахнулся Джейк. — Ну, тут, конечно, надо еще смотреть, кто как воевал, но, знаешь, приятного мало, когда на тебя неизвестно кто из засады выскакивает. И что еще у него на уме. Может, он и в самом деле идейный, а может, просто разбоем промышляет. Но, конечно, от командира сильно зависит.

Бушвакеры бывали разные. Мне говорили о Джоне Сесиле, который до войны был шерифом и пользовался всеобщим уважением, а потом, когда начались военные действия, пользовался своим знанием местности, чтобы наносить удары по врагу и успешно скрываться. У него в семье был раскол и об его перестрелках с младшим братом, который сражался на стороне Союза, можно было сочинять эпические легенды. Да они, собственно, и начали уже сочиняться.

А вот о Джоне Уильяме Дарке хорошего не говорили. Года за три до войны его посадили на пять лет за убийство, а когда началась война, выпустили – с условием вступить в армию, хотя в тюремных списках он числился инвалидом с плохим поведением. После чего Дарк женился и начал терроризировать аж три округа грабежами, пытками и убийствами. Ну вот такой борец за независимость Юга. Конец его был красочен: он прознал, что некая вдова собралась забить борова, и пожаловал за свежатинкой. Вдова, понятное дело, сама бы с боровом не управилась, так позвала соседского парнишку пятнадцати лет, ополченца-юниониста. Мальчишка и влепил грабителю пулю между глаз из своего револьвера. И тут тоже начали сочиняться легенды: говорили, что вдова пнула покойника, а потом отрезала ему палец, чтобы забрать украденное кольцо. Хотя скептики уверяли, что парнишка в лучших партизанских традициях просто застрелил Дарка из засады, а никаких вдов и рядом там не было.

Столь юные вояки вовсе не были в диковинку. И на «Султане» я видел совсем безусых солдат, лет пятнадцати от силы, и конфедераты под конец войны начали призывать даже двенадцатилетних. Не так давно прославился Фокс Льюис, начинавший свою военную карьеру в качестве конного курьера, а потом примкнувший к партизанам. На последнее рождество Фокс Льюис раздобыл женское платье, переоделся этакой бойкой сельской мисс и отправился на бал, устроенный офицерами Союза. Танцевал всю ночь, флиртовал как записная кокетка, а под утро проник в конюшню и угнал оттуда всех лошадей.

* * *

Листая страницы арканзасского исторического сайта, автор набрел на историю Элии Цезаря Суонна и восхитился: ах, какая история! Об этом непременно надо написать. И автор написал. Вот здесь.

Элия Цезарь Суонн был сопляком, когда началась война. Солдаты Союза отобрали у его семьи продовольствие, а потому добрых чувств он к ним не испытывал. Ну и, понятное дело, подался к конфедератам, хотя ему не было еще и четырнадцати лет.

Два года спустя, когда Суонн был уже опытным солдатом, его оставили около города Кларендон для организации партизанского отряда. Вот так наш герой стал капитаном Суонном. Его банда действовала между Уайт-ривер и ее притоком Кэш, обстреливала корабли противника, нападала на обозы… И вдруг война закончилась. Совсем. Но упертый семнадцатилетний Суонн заявил, что не получил приказа о капитуляции от своего непосредственного начальника и продолжил партизанить. И партизанил аж до 1895 года, пока наконец кому-то умному не пришло в голову отыскать его командира (на счастье, он еще был жив) и привезти его в Арканзас, чтобы он приказал Суонну сдаться.

И он наконец сдался.

Стал, само собой, знаменитостью и начал делиться воспоминаниями и выживальщицкими лайфхаками: «Лучший способ съесть внутренности опоссума» или «Десять способов избежать медведя».

Умер в 1919 году и был похоронен с почестями.

Впечатлились?

А теперь можете перестать удивляться, эта история всего лишь первоапрельский розыгрыш. Поэтому, увы, в этом романе Элия Цезарь Суонн в качестве действующего лица так и не появится. Жаль.

3

Город Литл-Рок был малость поменьше Мемфиса и достопримечательностями вроде Гайосо-Хауса не обзавелся. А остальное было практически тем же самым: и расположение вдоль реки, и квадратно-гнездовая планировка, и даже домики мало чем отличались: так ведь практически в одно время строились. Газовое освещение появилось за год до войны, а телеграф сюда добрался только в 1861, как раз для того, чтобы граждане города вовремя узнали о заварушке и проголосовали за Конфедерацию.

Литл-рок, столица штата Арканзас

Сразу по прибытии в город мы пошли в телеграфную контору, и там нам очень обрадовались: какие-то нехорошие люди перерезали провод, идущий в Льюисбург, и нам надлежит отправиться туда. «А может быть, даже и дальше, до Дарданелл, — неуверенно сказал нам начальник конторы. — Этот парень, что сидит на ключе в Льюисбурге, какой-то придурок, нормального доклада прислать не додумался».

— И как нам ехать? — спросил Норман. — До этого же Льюисбурга не одна миля, пешком не дойдешь.

— И как там по пути насчет бушвакеров? — поинтересовался Джейк.

— Транспортом обеспечат военные, — ответил начальник. — Им телеграф позарез нужен. Оружие тоже дадут.

— А припасы в дорогу? — продолжил интересоваться Джейк.

— Дадут! — заверил начальник.

И в самом деле, в Норт-Литл-Роке третий арканзасский кавалерийский полк дал нам фургон и к нему двух лошадей, снабдил жратвой и выдал оружие. Норман взял себе карабин, я – кольт, о котором уже давно втайне мечтал, а Джейк гордо заявил, что он квакер, но тишком кивнул мне на дробовик: бери, пригодится. Третий арканзасский даже сопровождение нам предоставил, хоть мы и не просили, но ребятам все равно надо было в Льюисбург, и они составили нам компанию, плетясь черепашьим шагом и останавливаясь, когда мы проверяли соединение. Обрыв мы нашли на вторые сутки, это был именно обрыв от ветра, и никакие бушвакеры в том повинны не были, но связь с Льюисбургом так и не восстановилась. Потому что льюисбургский телеграфист – пацанчик лет шестнадцати – был совершенно пьян, как обнаружили мы, прибыв на место после трех суток пути.

— Чего это он? — Джейк брезгливо потрогал тело.

— От страха, — ответил кавалерист из тех, что стояли в городке постоем. — Пошел порыбачить, возвращается – глаза круглые, волосы дыбом. Чудовище, говорит, в реке. Огромное, как слон, серое, уток глотает, как орешки. Ну и не уследили.

— Хы, — презрительно сказал Джейк. — Виски – яд. Такой молодой, а уже монстры мерещатся.

— Думаешь, белая горячка? — с сомнением спросил кавалерист.

— А что, у вас там в самом деле монстр водится?

— Ну мы-то не видели, а вот индейцы говорили – есть тут что-то. Каноэ ихние опрокидывал…

— Может, рыба? — спросил я. — Большая такая… — я лихорадочно вспоминал, как по-английски «сом».

— Акула? — хмыкнул Джейк.

— Не акула. Речная рыба. Огромные бывают.

— Крокодил, — с серьезным видом подсказал Джейк.

— Да ну тебя! — отмахнулся я.

Называть Льюисбург городом – это ему сильно льстить. Натуральная деревня. В ней и до войны-то триста человек от силы жило, а сейчас и сотни нет. Однако Льюисбург до войны был вроде как узловой станцией почтовой дороги, и дилижансы, мчащиеся с запада, могли здесь выбирать дальнейший путь – прямиком ли ехать на Мемфис, или же свернуть к Литл-Року. Выбор пути в основном зависел от погоды: зимой и весной в раскисшие трясины около Миссисипи лучше было не соваться, а потому в Литл-Роке почту перегружали на пароходы, зато в засушливую погоду путь по земле был быстрее. Правда, с началом войны почтовая линия Баттерфилда прекратила работу в Арканзасе, и дилижансы из Сан-Франциско и Орегона шли теперь только до Техаса. А в Арканзасе почта и пассажиры передвигались только с оказией, и тут снова звучала навязчивая тема про арканзасских партизан. Однако последние месяцы в окрестностях Льюисбурга стало заметно тише. Тут раньше соперничали две группировки: бушвакеры полковника Витта и юнионисты Джефа Уильямса, местного земледельца, имевшего 160 акров, небольшой хлопкоочистительный заводик и одного раба.

Джин, или хлопкоочистительный завод.

Картина William Aiken Walker

https://commons.wikimedia.org/wiki/File: Cotton_Gin_in_Adams_County,_Mississippi_by_William_Aiken_Walker.jpg

В свободное от хлопкоробства и рабовладения время Уильямс читал проповеди для церковной конгрегации «Ученики Христа». В общем, был весьма уважаемым человеком и, что немаловажно, имел много родственников, способных держать в руках оружие. В феврале отряд Витта расстрелял Уильямса прямо на пороге собственного дома. В ответ рейдеры сильно осерчали и истребили группу Витта. Так что в округе если и остались бушвакеры, то мелкие несерьезные банды. Которые, тем не менее, тоже могли повредить телеграфную линию. Вот, например, легли мы спать в Льюисбурге – связь с Дарданеллами еще была, и мы собрались было возвращаться в Литл-Рок. А проснулись – нет связи, а значит, нам дорога дальше на запад вдоль берега Арканзас-ривер.

С достопримечательностями в Арканзасе и в двадцать первом веке негусто: в основном славные места битв Гражданской войны и красоты природы, а уж в девятнадцатом веке на славные места и смотреть не хотелось. Места же не столь овеянные славой выглядели чаще всего убого из-за военной разрухи: часть полей позаброшена, потому что работать некому, дома пообветшали, население вместо «кип смайлинг» смотрит угрюмо и прикидывает, насколько ты опасен. Оставались красоты природы, но их на нашем маршруте было маловато, разве что красочные закаты над Арканзас-ривер. А так – ничего особенного: холмистая равнина и кое-где лес.

Между Литл-Роком (в правом нижнем углу) и Дарданеллами (в левом верхнем)

В путь к Дарданеллам мы отправились без кавалерийского сопровождения, но уже около Хурикан-стейшн (где несколько лет назад была почтовая станция, а сейчас остались только печальные руины) мы встретили конный патруль, который вел в Льюисбург пойманных бушвакеров. Это были четыре подростка, самому старшему из которых было от силы лет восемнадцать.

— Да вот они провода и резали, — доложили нам кавалеристы, узнав, что мы от телеграфной конторы. — Там, в трех милях дальше.

Джейк презрительно глянул на детишек:

— Ну так куда вы их тянете? Выпороть как следует, дать хорошего пинка и пусть дуют по домам.

— Ничего, посидят недельку-другую в тюряге, остынут, — сказал старший из кавалеристов. — А то горячие слишком, не навоевались еще. Да и нету у них домов. Безотцовщина…

Они повели было мальчишек дальше, но старшой передумал, отделил одного и погнал к нам.

— Вот этого не прихватите ли? До Дарданелл или куда вы там следуете?

— А нафиг он нам? — спросил Джейк, разглядывая нежданный подарок. У мальчишки цвел во всю левую сторону лица сегодняшний синяк, зато правой стороной юный партизан вовсю смахивал на девочку. Может быть, в девятнадцатом веке девочкам такими быть не полагалось, а для двадцать первого века вполне сойдет. Только отмыть как следует, а то длинные, до плеч, рыжеватые волосы больше напоминают жирные сосульки.

— Этот неделей тюрьмы не отделается. Я прикинусь, что мол не узнал, и скажу, что родственникам отдал с наказом выпороть так, чтоб сесть не мог.

— А что с ним не так? — спросил Норман.

— Убил лейтенанта Такмана в прошлом месяце. Вздернут.

— Рановато начал, — сказал Джейк укоризненно.

Юный партизан прошипел что-то короткое, но явно нецензурное.

— Я в твои годы и слов-то таких не знал, — продолжил Джейк.

— Замедленным умственным развитием гордиться не следует, — сказал я Джейку. — Может быть, у ребенка была уважительная причина.

— Была, — подтвердил кавалерист. — Этот самый Такман при жизни был большой сволочью, и человеку с фамилией Льюис в плен к нему лучше было не попадать. Брата у него прикончил какой-то Льюис, вот он и мстил всем Льюисам на свете. Так что я думаю, поделом ему. А парнишку жаль. Отвезите его подальше на запад, и пусть пробирается на Индейскую территорию. Только вы это… лучше связанным его держите. Это ж Фокс Льюис, он сбежит и лошадей ваших уведет.

Имя показалось мне знакомым.

— Тот самый Фокс Льюис? — спросил я. — Что девицей на Рождество переодевался?

Юный партизан и мне прошипел что-то нецензурное. Надо полагать, подтвердил.

* * *

Подвиг с рождественским балом и похищением лошадей автор позаимствовал для Фокса Льюиса у арканзасского бушвакера капитана Хауэлла А. Рейберна. Рейберн был невысок, тонкого сложения, голубоглазый, светловолосый и выглядел «как девушка семнадцати лет» по воспоминаниям современников, хотя был 1841 года рождения. Что с ним случилось после войны, точно неизвестно. Одни говорят, что его после капитуляции застрелил какой-то южный солдат, имевший на него зуб. Другие – что его поймали, и он сидел в тюрьме, пока его не выпустили по состоянию здоровья. В июне 1865 года он женился, а несколько месяцев спустя умер от туберкулеза.

Капитан Хауэлл А. Рейберн

Но Фокс Льюис – это точно не Рейберн, и женить его мы не будем. Ну, в ближайшие месяцы наверняка. А уж помереть от туберкулеза и вовсе не дадим.

4

Знакомство с юным героем Гражданской войны было не особо приятным, хотя мы отнеслись к нему с пониманием.

— И в самом деле, — рассуждал Джейк, поглядывая то назад, где в фургоне валялся связанный Фокс Льюис, то вперед, на лошадей, которыми пытался править я, — вот ты представь: ты весь из себя такой ловкий и героический, и вдруг какие-то придурки хватают тебя, связывают и везут хрен знает куда. Разумеется, обидно!

— Ну все-таки… Индейские территории… опасно.

Джейк красноречиво вздохнул. Я почувствовал себя дураком.

— Вот ты как рассуждаешь? — спросил Джейк. — Вот до Форт-Смита тут божья благодать, а сразу за Форт-Смитом дикие индейцы сидят в засаде и прям мечтают снять с нашего Фокси скальп? Да он небось сколько раз через Индейскую территорию проезжал, когда курьером служил. Проезжал? — обернулся Джейк к пленнику. — Или ты в Техас по южной тропе?..

Нецензурное шипение.

— И так, и этак, — перевел Джейк. — Ну так чего бояться?

— А родные? — вспомнил я. — Они ж у него в Арканзасе!

— У тебя есть родичи в Арканзасе? — обернулся Джейк к Фоксу и перевел очередную нецензурщину: – Нет у него родных. Э! Ты что творишь!

Последнее относилось ко мне.

— Ну чего ты лошадь на себя тянешь, бестолочь? — закричал на меня Джейк.

— Так объехать!

Тут уже нецензурно выразился Джейк, хотя квакеру не подобает.

— Да лошадь умнее тебя! — заявил он. — Она сама знает, что ей объезжать и как!

В фургоне веселился Фокс, которого мои упражнения в кучерском деле безмерно развлекали. Это он еще не видел, как я верхом езжу, наверное, уржался бы до полного забвения мата и наконец выдавил из себя хоть что-то, что можно напечатать в детской книжке.

— Ну вот как, как можно дожить до твоих лет и не уметь править? Это же пара, а не какая-нибудь восьмерка цугом, что здесь сложного? У вас в России что, лошадей нет? — возмущался Джейк.

— Нет! — гордо ответил я. — У нас только боевые верблюды!

Джейк меня даже зауважал:

— О, это твари!

Однако вожжи у меня отобрал, заявив, что на сегодня с него волнений хватит.

Место, где храбрые вояки с техническим прогрессом обрезали провод, мы нашли, починили линию и доложили начальнику, что продолжаем двигаться вперед, чтобы переночевать на ближайшей станции. Ночевать на природе нам не хотелось по причине возможных бушвакеров, а деревня была рядом: оставалось проехать через поле, а потом мимо крохотной рощицы и огородов. Телеграфист наш доклад принял, но начальник уже ушел домой, так что выдать нам ЦУ было некому.

Деревня называлась Галлей-крик, а может, Галла-крик, две карты, что были у Нормана, расходились в показаниях; сами же местные жители называли свои несколько домишек «рядом с Поттсом», и понятно почему: Поттс отгрохал себе домину в два с половиной, как здесь выражались, этажа, и на фоне одноэтажных хижин дом этот выглядел натуральным дворцом.

Фрагмент карты 1888 года

Был этот Поттс реальным старожилом и пионером фронтира: семнадцатилетним мальчишкой отправился на Запад с двумя семьями негров, до здешних мест добрался года через четыре, был местным «индейским» агентом (посредником между властями и индейцами в деле отселения краснокожих дальше на запад), а когда земли очистились, получил привилегию почти задарма, за сорок долларов, купить 160 акров, которые потом расширились до 650. Но такое хозяйство не сделало его домоседом: как только в Калифорнии нашли золото, мужик рванул туда в надежде обогатиться. Там он повертелся, потерся, сообразил, что чем землю лопатой ковырять, лучше пару раз смотаться в Арканзас и обратно, чтобы пригнать бычков на продажу, ибо старатели тоже хотят кушать, а цены в Калифорнии в те времена взвились до небес. Вот с этих калифорнийских денег он себе домик и поставил около «военной тропы», а потом, когда по тропе наладилось почтовое сообщение, в домике том сделал отель для проезжающих, а сам стал местным почтмейстером. Ясное дело, с войной почтовый бизнес накрылся, но хозяйство Поттс сохранил крепкое, на зависть соседям.

Дом Поттса

Но все это мы узнали уже вечером, когда стали гостями отеля, а когда мы приехали, нас встретил Поттс собственной персоной и с высоты крыльца спросил, что мы за люди и зачем пожаловали. Узнав, что от телеграфной компании, подобрел: телеграфной конторы у него здесь не было, но он надеялся на расширение – где почта, там и телеграфу место найдется.

Джейк выволок юного Фокса из фургона и поставил того перед выбором: или он ночует у нас в комнате вместо коврика в связанном виде, или же дает слово, что не сбежит, — и тогда пусть изображает приличного постояльца. Юный партизан опять ответил нецензурщиной, на что мистер Поттс посоветовал ему попридержать язык, пока хозяйка не помыла ему рот с мылом, а хозяин дома не отходил его по мягкому месту вожжами.

— И не посмотрим, что ты пленный, — добавил хозяин.

Фокс бросил взгляд на стоящую рядом с Поттсом женщину и пробормотал тихим голосом:

— Прошу прощения, мэм.

— Даешь слово, что не сбежишь? — настойчиво спросил Джейк.

— Даю слово, — послушно повторил Фокс.

Джейк развязал пленника и подтолкнул к крыльцу.

— Поверьте, это для его же пользы, — объяснил он хозяевам. — Незачем ему по окрестностям без дела мотаться. Пусть лучше валит в Техас или Калифорнию, где его никто не знает.

— Пожалуй, — сдержанно согласился хозяин.

— Я могу получить отдельную комнату? — спросил Фокс. — У меня есть деньги. Не отобрали.

— И ведро горячей воды, — сказала хозяйка, окидывая его взглядом. — У нас здесь приличный дом, и свиньи за стол не садятся.

— Да, мэм, — послушно сказал Фокс. — Спасибо, мэм.

Где там мылись Фокс и Норман, я не в курсе, наверное, по своим комнатам, а мы с Джейком без особых затей помылись во дворе, поливая друг друга из ведер.

Вечером правая сторона Фокса еще больше напоминала девушку, а над левой издевалась невестка Поттса, пытаясь намазать синяк то одной целительной мазью, то другой. Фокс покорно сносил все издевательства и помалкивал.

Джейк был в своем репертуаре: у него, конечно же, нашлись знакомые, которых знал мистер Поттс: э, сколько там того населения в Соединенных Штатах? Пустяки! Так что разговорить ветерана фронтира у Джейка получилось на счет «раз-два».

Мы с Норманом почтительно внимали.

Домочадцы (я так почти и не запомнил, кто там сыновья, а кто внуки, кто дочери, а кто невестки; взрослых сыновей, правда, не было), хоть и слышали рассказы патриарха уже не раз, тоже изображали почтительность.

Однако когда потребовалось развлекать хозяев, мы выдвинули из своих рядов Нормана, который рассказал о том, как мы искали кабель около Мемфиса, а потом как-то логично перешел к проблемам прокладки телеграфного кабеля через Атлантику. Я аж заслушался.

Телеграфная полька (лист нотной обложки), полька сочинена в честь прокладки трансатлантического кабеля

В голове не укладывалось, что люди в середине девятнадцатого века вот так запросто способны уложить в океан тысячи километров кабеля, особенно если учесть, что из изолирующих материалов у них была разве что резина. А потом я вспомнил, что Жюль Верн приблизительно в это время преспокойно писал о полетах на Луну, и подумал, а ведь для них эта самая прокладка кабеля была таким же грандиозным проектом, как запуск человека в космос. Проложили ж, хоть это и кажется невероятным. Справились с затуханием сигнала при передаче на дальние расстояния – поставили реле. Потренировались немного на небольших водных преградах – сначала речки всякие, потом Ла-Манш и другие морские проливы, провели эксперимент: а вообще возможно ли отправить сообщение за несколько тысяч километров? Однажды ночью все телеграфные линии Англии и Ирландии были объединены в одну непрерывную цепь длиной пять тысяч миль, пустили ток и доказали, что передача на такое расстояние возможна. Вышли в море два парохода, «Ниагара» и «Агамемнон», и пошли укладывать кабель. Кабель состоял из семи медных проволок, обернутых в три слоя гуттаперчи, сверху был слой просмоленной пеньки, а потом еще и стальная спираль. Задача, конечно, была трудная, и завершить дело удалось лишь с третьей попытки, но в августе 1858 года королева Виктория и тогдашний президент США обменялись приветственными телеграммами. Сто три слова из речи королевы передавали шестнадцать часов.

Тексты телеграфных сообщений королевы и президента

Соединение континентов проводом вызвало ликование во всем цивилизованном мире. В Нью-Йорке устроили грандиозный салют из ста орудий, всюду были развешаны флаги, колокола звонили, ну и между делом горожане подожгли от большого энтузиазма Сити-Холл. Веселиться так веселиться.

Празднование в Сан-Франциско. Хотя им чего, вроде, радоваться, они еще тогда телеграфной связи с восточным побережьем не имели. А все равно радовались, потому что событие по тем временам было грандиозное

И этот кабель проработал всего месяц. Что там с ним случилось – точно не известно. Может быть, морская вода разъела смолу и гуттаперчу, а может, Великий Кракен кусочек откусил. Норман грешил на главного энергетика компании Уайтхауза: тот был доктор медицины и электротехнического образования не имел – так, нахватался по верхам. И с проблемой затухания сигнала (а он таки затухал, надо признаться) пытался справиться усилением мощности. Вот и пережег небось кабель.

Так или иначе, кабель сдох. Возникли даже слухи, что и не работал он вовсе, а телеграммы через океан – это надувательство. Но Компания Атлантического Телеграфа снова собрала денег, заказала тысячи миль другого кабеля, понадежнее, и вот-вот приступит к работе, а может быть, уже и приступила, пока мы тут разговариваем. Для укладки кабеля зафрахтовали самый большой пароход в мире, «Грейт Истерн», и через несколько лет телеграмма через океан будет такой же обычной, как телеграмма из Нью-Йорка в Филадельфию.

* * *

Автор полез в вики полюбоваться на «Грейт Истерн» и вздохнул: о, вот это динозавр! Вы только подумайте: он одновременно имел и колеса, и винт, да еще и паруса… ну вот зачем? Для пущей крутизны, не иначе. Его размеры подавляли. Самые большие корабли того времени могли взять четыреста пассажиров. У «Грейт Истерна» одной команды было пятьсот человек, а пассажиров он мог взять четыре тысячи, в том числе первого класса – восемьсот. Только вот никогда он столько пассажиров не брал: в свой первый рейс через океан пароход ушел с 43 пассажирами, обратно вернулся с сотней. Никогда «Грейт Истерн» не ходил с полной загрузкой, как ни пытался, и с учетом всех накладных расходов был просто плавучей финансовой катастрофой. Наконец его наняли телеграфисты: если укладка кабеля пройдет успешно, владельцы получат акции телеграфной компании, если же нет – извините, компания обанкротилась, ваш динозавр работал задарма.

«Грейт Истерн» в нью-йоркской гавани

Забегая вперед, можно сказать, что таки кабель через Атлантический океан «Грейт Истерн» проложил. А потом еще четыре кабеля, потому что объем трансатлантического траффика начал бурно расти. И еще один кабель «Грейт Истерн» проложил в Индийском океане между Бомбеем и Аденом, после чего кабелеукладчики обзавелись новым, специально сконструированным судном, а динозавра отправили в Ливерпуль, где он стал плавучим цирком.

Но.

«Нет, Франсуа Перрен, ты погиб недаром…»

Хотя проект «Грейт Истерн» оказался полностью провальным, он стал настоящим прорывом в области техники. Слепить такого динозавра было непросто, и для строительства применялись специально изобретенные инструменты, машины и технологии, которые потом применялись для более успешных проектов.

Он просто опередил свое время и оказался пока не нужен. Время больших пароходов придет только в двадцатом веке.

Но, конечно, есть объяснение его невезучести и попроще. Ходят легенды, что когда пароход разбирали на металлолом, в его обшивке нашли два скелета. Два покойника на борту, шутка ли!

5

Мы полагали, что если за ночь никакой бушвакер связь не нарушит, в ближайшем удобном месте грузимся на пароход, благо вода в Арканзас-ривер пока стояла высоко, и судоходство не нарушилось, и спускаемся к Литл-Року. Однако Норман, до завтрака прогулявшийся к проводу за ЦУ от начальства, вернулся с несколько покруглевшими глазами, так что мы сперва решили, что он углядел в местной речушке-«крике» льюисбургского монстра. Но оказалось, что Норман не испуган, а крепко озадачен. Нам приказано следовать в Форт-Смит. Для починки линии, если что, у компании найдутся люди, а такие квалифицированные кадры, как нашу группу, лучше использовать в других местах. Например, для прокладки линии телеграфа на Индейской территории.

— Это что, — удивился я, — мы считаемся квалифицированными кадрами?

— Ну да, получается, — растерянно проговорил Норман. — Сообщение же через Миссисипи наладили – значит, квалифицированные.

— Если мы квалифицированные, как насчет повышения зарплаты? — спросил Джейк.

— Повысили, — ровным голосом сказал Норман, сам не веря тому, что говорит. — Двести десять долларов в месяц инженеру, сто двадцать технику, восемьдесят – монтеру. Монтер – это ты, — повернулся он к Джейку.

Джейк, который в отчете о миссисипском деле числился бригадиром-надсмотрщиком, присвистнул.

— Ой, чует сердце – никто из других инженеров ехать на Индейскую территорию не хочет, — проговорил он.

— Ты тоже не хочешь? — спросил Норман.

— Ой, какая разница: туда, или в Техас, или, допустим, в Юту? Везде есть индейцы, — сказал Джейк.

— А ты? — спросил Норман меня.

— Мне все равно.

— Мне как-то не очень хочется, — сказал Норман. — Далековато от цивилизации, а сейчас каждый месяц в научных журналах что-нибудь интересное. Хочу лабораторию и что-нибудь изобретать. Вот хотя бы беспроводной телеграф, как Дэн говорил.

— А что будешь кушать, пока изобретаешь? — спросил Джейк.

— Вот именно, — сказал Норман.

Пока мы обсуждали перспективы карьерного роста, миссис Поттс собирала в дорогу сына, чтобы он купил петуха. Сына – примерно ровесника Фокса – мы могли подвезти до индейской деревни, а там живет Мэри Лоунтри, вот она пусть хорошего петушка и выберет. Без петуха в хозяйстве нельзя. Однако просто так придти к индианке и сказать: «Мэри, нам нужен петух» – нельзя, поэтому миссис Поттс снова и снова повторяла сыну тонкости местного политеса. Мы уже позавтракали и собирались в дорогу, а она все объясняла, какие стати должны быть у настоящего петуха.

Джейк привел к нашему фургону Фокса и связал ему впереди руки – скорее, для порядка, чем всерьез:

— Вот привезем в Дарданеллы и развяжем. Скоро уже, — пообещал он.

Фокс стоически терпел, косо поглядывая на рассуждавшую о петухе миссис Поттс.

Норман вспомнил, что забыл в комнате свою «Квартеронку», и поспешил на второй этаж.

Вот тут эти пятеро на лихих конях и появились.

— Доброе утро, миссис Поттс!

Джейк рванулся было к фургону за оружием, но его сбили с ног. Мне можно было и не рыпаться: слишком далеко стоял, а мой кольт преспокойно лежал себе в охапке вещей, которые я только что вынес из спальни и положил в фургон. Нет, ну конечно, сразу на себя кольт нацепить не надо, мы ж не в разоренном войной Арканзасе, а просто на дачу в Борщевку собираемся. Дебил, да.

Меня оттеснили к Джейку. Направленные на нас стволы намекали, что можно не трепыхаться.

— Что-то вы мне не рады, миссис Поттс, — продолжил главарь.

— Чему радоваться?

— Неужели жалко нескольких куриц и каравая хлеба на правое дело?

— Кур тебе, Дан? — буркнула хозяйка. — К тому петуху, что в прошлый раз забрал? Цыплят разводить собрался или как?

Главарь хэкнул и обратил внимание на стоящего столбом Фокса:

— О, кого я вижу! Неужели это мистер Льюис?

Фокс тоже что-то не очень радовался встрече. Дан подал на него лошадь, Фокс попятился и шлепнулся задом на землю.

— Ах, я не заметил! Нашему храброму лисенку связали лапки. Нехорошие дяденьки его поймали, — ухмыльнулся главарь. — Ничего, мы этих нехороших дяденек спустим в овражек, а лисенку дадим лошадку. Тебе какая нравится? — он указал на пару, запряженную в наш фургон.

— Обе барахло, — буркнул Фокс, сидя на земле.

— Ну, моего мерина я тебе не отдам, — оскалил зубы Дан. — Потом добудешь лучше.

— Я к тебе без оружия не пойду, — буркнул Фокс, как будто у него был какой-то выбор.

Главарь кивнул в сторону фургона. Один из бушвакеров подъехал ближе, подхватил мой кольт и передал командиру. Дан бросил револьвер под ноги лошади, в нескольких шагах от Фокса:

— Бери, он твой.

Фокс глянул на кольт и перевел взгляд в сторону.

— Что такое? — спросил Дан. — Не нравится подарок?

Фокс продолжал сидеть на земле, держа связанные руки перед собой.

И вдруг: бах! Я ничего не понял, а Дан начал падать с лошади, и Фокс перекатился чуть не под копытами, хватая кольт. Бац! Бац! Бах! Бац! Бац!

Пять трупов… ну или почти трупов, потому что один из бушвакеров хрипит и стонет, катаясь по земле, а Джейк уже отбирает у него оружие, хотя раненому явно не до стрельбы. И я стою столбом. Нет, не получится из меня ганфайтер.

Я присел рядом с Фоксом и помог ему высвободить руки.

— Ну ты даешь, — только и сказал я ему.

— Хорошо, что Норман пошел в дом, — проговорил Джейк, осматривая тела: вдруг кто еще жив.

— При чем тут Норман? — спросил Фокс, вставая на ноги. — Стрелял не он. Перезаряди, — он кивнул мне на кольт.

— А кто? — Джейк выпрямился, с тревогой оглядываясь.

Фокс перевернул тело главаря и внимательно посмотрел на рану во лбу. Потом встал на то место, где недавно стояла лошадь Дана, чуть повернул голову, пытаясь поймать то направление, куда перед смертью смотрел Дан, чтобы понять, откуда прилетела пуля.

— А вон оттуда стреляли, — сказал он. — Из рощи.

6

Нормана перехватил старый Поттс и засунул в кладовку, как только увидал, что во дворе творится. Пока задвигал дверь кладовки буфетом, на улице уже и отстрелялись, но Поттс сперва посмотрел, чем дело закончилось, а только потом выпустил Нормана.

Миссис Поттс, когда стрелять начали, присела за бочку с водой. Юный Поттс просто упал на землю, а когда стрельба закончилась, громадными прыжками унесся в дом и выскочил наружу с дробовиком, за что получил потом затрещину от матери: кто ж выскакивает из укрытия, когда неизвестно кто и откуда стрелял? И вообще, нечего с оружием бегать, тут чужие разборки.

Убедившись, что таинственный незнакомец из рощи вроде как не намерен продолжать бой, Фокс занялся мародеркой, раскладывая добытое оружие и боеприпасы на две кучки, найденные деньги и ценности – к себе в карман, документы всякого рода, бумаги и письма – в стопку, которую сунул в руки подошедшему Норману: разберись, мол, может, что важное.

Джейк оказывал первую помощь раненому бушвакеру и между делом вел допрос: где остальная банда и кто мог стрелять из рощи. Обнаружилось, что нам сильно повезло: несколько дней назад банда разделилась, и восемнадцать человек отправились в Техас, а эти решили пробираться в Теннесси. Кто стрелял из рощи – раненый не знал. Кто угодно мог.

Поттс отобрал у отпрыска дробовик и послал собрать разбежавшихся партизанских коней. Наши лошади, когда шарахнулись от выстрелов, тоже попробовали разбежаться в разные стороны: одна направо от угла сарая, а другая налево, в результате далеко не убежали и пребывали в шоковом состоянии. Фургон при этом чуть не опрокинулся и стоял накренившись.

— Жить будет, — заключил Джейк, остановив кровотечение, — если, конечно, не помрет. Миссис Поттс, куда нам его переложить? Дэн, что стоишь, помогай заносить.

Мы переволокли раненого в дом и положили в комнате, указанной хозяйкой. Пока укладывали его поудобнее («Уберите то, подстелите это», — командовала миссис Поттс), Фокс успокоил наших лошадей, заставил их выровнять фургон и вовсю продолжал хозяйствовать: расседлал партизанских лошадей, седла сложил к нам в фургон, мерина Дана и еще одного привязал к задку фургона (про остальных лошадей по-царски сказал мистеру Поттсу: «Это вам за беспокойство»), закинул в фургон одну из кучек оружия и спросил:

— Мы уезжаем или как?

Джейк одобрительно крякнул.

Норман передал просмотренную кучку макулатуры Поттсу, пробормотав: «Ничего интересного», и попрощался.

Попрощались и мы.

До Дарданелл, вернее, до Норристауна, который был на нашем берегу Арканзас-ривер, оставалось от силы восемь миль, и поскольку нам теперь не нужно было проверять соединения, приехали мы туда быстро. Перед въездом в поселок Фокс передал вожжи Джейку, а сам отодвинулся вглубь фургона, да еще и шляпу пониже надвинул.

Норристаун считал себя большим городом, хотя мало чем отличался от Льюисбурга. Все же пристроиться на маленький пароход, идущий вверх по реке, нам удалось. Каюты на нашу долю уже не досталось, но нам и в фургоне было неплохо. Норман, во всяком случае, как залег читать свою «Квартеронку», так даже отказался выходить на берег, когда мы пересекли реку и остановились в Дарданеллах. Фокс тоже не высказал желания прогуляться, так что разминать ноги вышли только мы с Джейком.

Дарданеллы мало чем отличались от Норристауна и Льюисбурга, разве что руин было побольше, потому что город считался важным стратегическим пунктом и за обладание им разыгралось несколько битв. В засушливый период здесь проходила основная дорога в Форт-Смит и дальше на запад. До войны здесь были три таверны, магазины, еженедельная газета. Сейчас газета не выходила из-за дефицита бумаги, торговля была вконец разорена, и только в тавернах чувствовалась жизнь. Правда, постояльцы были в основном военные.

Мы набрели на книжную лавку, и я заглянул, чтобы узнать, нет ли у них чего-нибудь электротехнического. Ничего не оказалось, но Джейк завис около полки с бульварными романами, и пришлось задержаться. «Ну а что, Норман целыми днями в книжку пялится, а я просто так сиди?» То, что он выбрал, на мой взгляд больше напоминало сплошной фэйспалм, но похоже, в середине девятнадцатого века так бульварные романы и писали.

Так что когда Джейк, вернувшись на пароход, демонстративно раскрыл книжку и начал читать, я только буркнул:

— Я ж тебя умным человеком считал, а ты такую ерунду читаешь…

Норман оторвался от «Квартеронки», глянул на обложку книжки Джейка и проговорил:

— Ваш знакомый мистер Маклауд тоже вроде умный человек, а такую ерунду пишет.

— Что, правда? — Я как-то не интересовался, что там по утрам Дуглас пишет. Говорили же – журналист. — Я думал, он очерки про Америку для англичан строчит.

— Это тоже, — кивнул Норман. — Но очерк ему нужен раз в месяц, а в остальное время он подобное кропает. Драйден даже не поверил, что бульварные романчики. Решил, что шифр. Тоже его серьезным человеком считал.

— Шпионом, — сказал я.

— Да ну, это он так шутил. Если б Маклауда считали английским шпионом, кто бы его индейским агентом назначил?

— А он что, был индейским агентом?

— Почему был? Он и сейчас агент. Его вызвали из Канзаса, чтобы решать какие-то проблемы в восточном Теннесси, но проблемы, насколько я знаю, сами собой рассосались, пока он доехал до Мемфиса.

— Джейк! — я посмотрел укоризненно на приятеля. — Как же ты этого не разузнал?

— А нафиг? — Джейк поднял на меня невинные голубые глаза от своей книжки. — Я же вижу – парень с фронтира притворяется горожанином. Зачем лезть с вопросами и ломать человеку игру? Я и шулерам на том еще пароходе никаких вопросов не задавал. Нафиг встревать?

— Там были шулеры?

— Разумеется, — сказал Норман. — Капитан Джонс и тот торговец сахаром, не помню, как его звали.

— Чтобы на пароходе да не было шулеров? — хмыкнул Джейк. — Небывальщина.

— И здесь есть?

— Сходи в бар, там, наверное, как раз играют, — сказал Джейк. — Один – такой краснорожий, типичная деревенщина, другой вроде аптекарь.

Вот так узнаешь что-то новенькое о людях, которых считаешь друзьями.

— А Фокс? Почему ты не расспрашиваешь Фокса? — обиделся я.

Фокс глянул на Джейка одним глазом.

— А что о Фоксе узнавать? — спросил Джейк. — Родился в Кентукки на пару лет раньше, чем ты думаешь.

— И что я думаю?

— «Пони-Релай» разорилась летом шестьдесят первого. А младше четырнадцати лет в курьеры у них не брали.

Действительно, вот такие мысли мне даже в голову не могли прийти. Получалось, Фоксу не меньше восемнадцати. А может, и около двадцати. Интересно, как он четыре года назад доказывал, что ему уже есть четырнадцать, если сейчас ему семнадцати лет не дашь?

* * *

Автор наконец решил объяснить: этот роман – он вообще-то роман, хотя и сверх меры нашпигованный всякой документальщиной. Вот, например, штат Арканзас существует, и поселок Дарданеллы в нем тоже был во времена Гражданской войны и сейчас есть, чего не скажешь о Норристауне, который во время войны еще был, но к двадцатому веку постепенно кончился. И три таверны в Дарданеллах тоже тогда были. И телеграф пришел в Дарданеллы в 1860 году, это исторический факт.

А вот Фокса, Джейка и Нормана в Арканзасе не было, хотя наверняка были похожие на них люди. И вот чтобы эти люди могли в моем романе свободно действовать, кое-какие реалии надо менять, чтобы мне потом не говорили: «А! Не было в то время у Вестерн-Юнион никакой конторы в Льюисбурге!» Ну не было, допустим. И что? «А! Пони-Экспресс не работал на южном маршруте!» Хм. Тут еще вопрос, что там на южном маршруте работало и как, но писать на эту тему целую диссертацию автору не хочется. Окажется уместным в романе – в свое время автор расскажет, хотя, знаете ли, принцип «доверяй, но проверяй» никто не отменял.

И чтобы слишком дотошные граждане не доматывались, автор и послал наших героев работать в неизвестный истории «Вестерн Континентал», а Фоксу записал в биографию не существовавшую в реале фирму «Пони-Релай». А вы уж сами разбирайтесь, где точный исторический факт, а где автор чуть-чуть отступил от истины.

Вот мистер Поттс – он точно был, и даже поселок в его честь назвали; поищите, если не лень, на карте Арканзаса Поттсвилль. И жена у него была, и дети, и домик в «два с половиной этажа», где он устроил отель для проезжающих, — все было. А вот были ли бушвакеры, которые заимствовали из его хозяйства кур – неизвестно. По всем прикидкам, должны были быть.

Что же касается монстра… ну, легенда-то есть. Правда, видели его не в Льюисбурге, а на Уайт-Ривер, но сейчас уже не у кого спросить, кого они там у себя в Льюисбурге видели, а кого не видели, за полным отсутствием Льюисбурга. Городок захирел и давно помер. А монстра, говорят, видали и в двадцатом веке. Только не поймали, и слава богу. Нечего легенды рушить.

7

В баре и в самом деле играли – уже с нездоровым таким азартом, когда простака подстрекают отыгрываться. Я бы посидел, понаблюдал, набираясь опыта, но кофе в баре подавали такой, что не отплюешься, а потреблять самогон в одиночестве не хотелось.

Фокс вышел к лошадям: чистил и наводил на них глянец, как будто им предстояло выступать на конской выставке. Я остановился посмотреть, как это у него ловко получается.

— Мне вот интересно, — сказал Фокс, не оборачиваясь, — как ты собираешься жить на Западе, не умея ездить верхом.

— Да как раз и сам размышляю, — ответил я. — Автомобили еще не скоро изобретут.

Фокс протянул мне щетку: «Приступай». Я начал постигать хитрую науку техобслуживания самоходного средства передвижения системы «лошадь». Фокс, что было ценно, надо мной не ржал, просто показывал, как и что делать. Спросил только, в самом ли деле я умею ездить на верблюдах.

— Нет, — признался я.

Фокс кивнул:

— Я так и подумал.

Потом мы попрактиковались в разных прикладных науках наподобие «Как правильно седлать лошадь» или «Зачем нужна эта фиговина и как она называется». Фокс был терпелив как ангел. Лошадь, должно быть, ломала голову, что это мы с ней творим: вроде как и седлаем, но ехать никуда не собираемся. Да и седлаем как-то странно, отчего приходится переседлывать.

Когда стало темно, мы с Фоксом вернулись в фургон, где Норман начал выпытывать у меня, как я усвоил морзянку. Он и на прошлом пароходе нам с Джейком с этим покою не давал, и во время путешествия от Литл-Рока. Вообще-то я уже неплохо стучал, но Норману, кажется, хотелось сделать из меня виртуоза, и он постоянно ускорял темп. У Джейка получалось, но не так чтоб очень; Норман сказал, что если Джейк подастся в операторы, больше двадцати долларов в месяц ему с такой скоростью не заработать.

— А сколько вообще зарабатывают операторы? — поинтересовался Фокс.

— По-разному, — ответил Норман. — Начинающие – двадцатку. А если скорость большая – так и сто, и сто двадцать.

— Вот как, — уважительно протянул Фокс, и Норман немедленно переключился на него:

— Тоже хочешь научиться? А ты вообще грамотный?

Выяснилось, что с грамотностью у Фокса не очень, но слух хороший, и повторить за Норманом любой отбитый ритм он может без ошибок. И все эти буквы, которые точки-тире, он запомнил быстро. А перевести в морзянку печатный текст у него получается явно лучше, чем этот же текст прочитать вслух.

— Тебе в самом деле хочется быть телеграфистом? — спросил я назавтра, когда мы вместе снова занялись лошадьми.

— Не очень, — ответил Фокс. — Но работа плевая, а платят хорошие деньги.

— Вот как, — проговорил я. Фокс на моих глазах терял весь романтический ореол. Только что он был партизаном и сражался за знамя Юга. И он сутки, как с этим делом завязал – а уже прикидывает, какой бы непыльной работенкой заняться.

Фокс глянул на меня с усмешкой:

— А чем предложишь на жизнь зарабатывать?

Тут я завис: а действительно, чем?

— Четыре года назад мне повезло, — сказал Фокс. — Сто долларов в месяц мальчишке, который только и умеет, что на лошади удержаться, — мечта. Ну, на самом деле, не такая уж легкая работа – быть курьером, зазря ведь деньги платить не будут, но работа оказалась временная: компания разорилась из-за телеграфа, как только первая телеграмма с востока в Сан-Франциско прошла. Ну, по югам телеграфа почти не было, но там большей частью и новостей никаких срочных не было, чтобы держать такую службу, как «Пони-Релай». Да тут война началась, а я в тот момент был в Техасе – ну то есть, в какой армии курьером служить, вопросов не было. И носился с эстафетами между Техасом и Арканзасом. А в прошлом году весной крепко простудился и заболел. Хорошо так заболел, думали, не выкарабкаюсь. Тем временем дикси ушли, янки пришли – куда деваться, когда оклемался? Украл я у янки лошадь и попробовал уйти на Запад. Да хрен уйдешь: дороги перекрыты, а где дорог нет – можно на банду нарваться. Ну я и нарвался. И спросили меня: а что это ты, Фокс, от войны за правое дело линяешь? Дезертир?

Я быстро глянул на девичье лицо Фокса: да уж, нашли дезертира.

Фокс хмыкнул:

— Ну я и сейчас не очень солидно выгляжу, а тогда после болезни вообще был тощенький и бледненький задохлик. Какой из меня дезертир – так, одно недоразумение. Но к банде пришлось присоединиться. Лошадей для них у янки воровал, в основном. Или вот еще посылали телеграфные провода резать. И чем мне сейчас заниматься, если все, что я умею, — лошадей воровать? Это ведь только во время войны кража лошадей – удаль, а на Западе за это вешают.

— Ковбоем? — промямлил я.

Фокс очаровательно улыбнулся:

— Ты себе вообще как работу пастуха представляешь? Это на востоке парочку коз пасти – особой силы не надо, а чтобы со стадом полудиких техасских бычков управиться – там мужики нужны, кто меня наймет? Разве что табунщиком – за рабочими лошадьми присматривать. Десять долларов в месяц. А Джейк вон только потому, что знает, как два проводка соединить – восемьдесят долларов получит. И что, я совсем тупой и такой работы не освою?

— Освоишь, — согласился я. — И вообще, за электротехникой будущее. Но читать много придется.

— Выучусь, — легкомысленно сказал Фокс.

8

Что там Джейк сказанул о Фоксе в свое время мистеру Поттсу? «Пусть лучше валит в Техас или Калифорнию, где его никто не знает»? Ха-ха!

Мы еще не успели выгрузиться в Форт-Смите, как услышали:

— Фокси, живой?

Фокс приветственно помахал рукой:

— А что мне сделается?

— Кто тебе такой шикарный фонарь поставил? Этот длинный?

— Неа, — ответил Фокс. — Это так, на сучок налетел.

— Хороший был сучок, — посочувствовал знакомец.

И дальше пошло-поехало:

— Фокси, как жизнь?

— Ой, Фокс, ты ли это?

— Фокси Кид вернулся…

Перекинувшись парой слов с одним знакомцем, другим, третьим, Фокс направил наш фургон на какой-то знакомый ему двор. Город был переполнен, мест в гостиницах не было.

— Если что, сможем ночевать и в фургоне, — выразился Джейк, оглядывая окрестности. — Не зима.

Форт-Смит

Форт-Смит и до войны был по арканзасским меркам городом не маленьким – около полутора тысяч человек, а с началом войны народу начало прибавляться. Этот город был воротами на запад – сразу за окраиной начинались Индейские территории; на территориях тоже была война, но если их проскочить – дальше открывались вольные земли дальнего Запада, где войны не было, если, конечно, не считать индейцев, но индейцы там были уже не везде. «Проскочить» можно было двумя способами – налегке, верхом, небольшими незаметными отрядами, или же на фургонах, запряженных волами. Волы выдают офигительную скорость две мили в час, поэтому слово «проскочить» кажется неуместным. Понятное дело, одинокий фургон, тянущийся с такой скоростью – легкая добыча и для бандитов, и для индейцев; поэтому фургоны сбиваются в обозы. Сотня фургонов – это уже серьезно, и редко кто захочет с такой силой связываться. Вот и в прошлом году из Форт-Смита ушло на Запад полторы тысячи человек, а сейчас снова накопилось народу – еще полторы-две-три тысячи уйдет, а город все равно не опустеет: будет мастерить фургоны, упряжь и всякое добро, что понадобится переселенцам в долгом пути, будет покупать и продавать волов и лошадей, заготавливать провиант для переселенцев, которые наверняка поднакопятся к следующему году. Основной поток американских переселенцев на Запад шел много севернее, от города Индепенденс, но переселенцам с Юга – а их много сейчас было, стронутых с места войной, — подходил и южный маршрут. И потому в Форт-Смите можно было встретить и бывших конфедератов, и юнионистов, и беглых рабов, которые вообще-то беглыми уже не считались, а военные власти города не сильно интересовались, в каких отношениях человек находится с законом и на чьей стороне воевал, лишь бы этот человек не расхаживал по городу с оружием, не нападал на солдат, но только запасался бы снаряжением, чтобы свалить дальше на Запад.

И Фокс, который в Арканзасе прятал свое девичье личико не хуже Гюльчатай, сейчас не стесняясь демонстрировал свой налитый синевой и зеленью фонарь всему окрестному населению.

Когда мы нашли удобное место для парковки, и Фокс определил наших лошадей на постой в небольшую конюшню (причем его волновало больше, чтобы лошадей и фургон не украли), можно было пойти посмотреть город. Норман сразу решил отправиться к начальству, чтобы знать, для чего, собственно, мы нужны, Джейк пошел с ним за компанию – явно познакомиться с людьми, отирающимися около начальства, чтобы узнать, какие подлянки нас могут ожидать, Фокс собрался повертеться в салунах, чтобы разузнать примерно то же, а я отправился с ним.

— Только если слишком много выпьешь, — предупредил меня на всякий случай Фокс, — я тебя тащить обратно не буду.

— Я и не собираюсь, — ответил я. — Пива разве что попробовать, а то не может же быть, чтобы в городе было полно немцев, а пива не было.

— Ну прямо полно… — протянул Фокс.

Я ткнул пальцем в ближайшую вывеску: «Отто Дитрих, бакалея», потом в другую: «Джон Райх, шорник», потом дальше «Хансен».

— Насчет Хансена ты врешь, — заметил Фокс. — Он швед. А кстати, зайдем к нему.

Мы зашли в салун Хансена и заказали пива. Фокс негромко переговаривался с барменом, обменивался новостями. Подходили другие посетители, тоже находили что сказать давнему знакомому. Фокс не был в городе около двух лет, событий накопилось много. Я помалкивал и к разговору почти не прислушивался. Обстоятельства жизни совершенно незнакомых людей были неинтересны. А когда Фокс начал расспрашивать о ценах на снаряжение и лошадей, я вообще из разговора выпал, потому что большей частью не понимал, о чем он спрашивает. Некоторые слова были знакомы, да, но смысл у них явно был такой, какого я не знал. Так что я на какое-то время отвлекся, а потом обратил внимание, что до Фокса начал доматываться какой-то парень. Я прислушался. Выяснилось, что парень, как и Фокс, был курьером в Пони-Релай, а теперь выговаривал ему за то, что Фокс переметнулся к конкурентам. Надо полагать, Фокс только что упомянул, будто работает на телеграфную компанию. А что, нельзя? Но парню почему-то телеграф жизни не давал, хотя если б вдруг Пони-Релай сейчас возобновила работу, его туда бы не взяли: за четыре года он вырос и нарастил на себе мяса, не то что наш Фокс, который все еще выглядел подростком. Ума, впрочем, кажется, парень не прибавил с годами, потому что был уверен, что все эти телеграфы – игрушки для городских белоручек, которым деньги некуда девать.

— Телеграф, — встрял в разговор я, — это не роскошь, а средство связи.

Я ухмыльнулся, поняв, откуда спер эту фразу, безжалостно ее переделав. Ну-ну.

— Да эти проводки – фигня полная, — сказал парень. — Их порвать – делать нечего. Первая же гроза весь ваш телеграф переломает, а места у нас здесь такие, что грозы часто.

Про частые грозы это он правильно сказал. Я не упоминал раньше – вроде как не к слову приходилось, — но от самого Мемфиса дня не бывало, чтобы гроза не собралась. Иной раз вроде как и солнышко светит, но посмотришь вдаль – а там нехилая тучка и молнии бьют. Климат такой, что ли?

— А что, — спросил я, — часто нет связи с Миссури?

— Бывает иногда, — сказал кто-то. — Но только вряд ли от гроз. Бушвакеры рвут. В прошлом году бабу какую-то арестовали – будто бы она провода резала, — мужчина призадумался: – Это как она резала, интересно? Не по столбам же ей лазить?

— Да все равно, — возразил парень. — Главное ж то, что сломать ваш телеграф – это пустяковое дело. Ломается. Так что люди на лошадках – они все равно будут нужны.

— Так телеграф не всегда будет по проводам идти. Скоро уже будет беспроводной телеграф.

— Это с зеркальцами? — спросил кто-то.

— Гелиограф, — подсказал кто-то тихо.

— Нет, не с зеркалами, — ответил я. — Существует такая волновая теория света… ну, это ученые пытаются объяснить, как распространяется свет, почему не обходит препятствия и тому подобное… — Я запнулся: и вот как мне это объяснить людям, если сам я не очень-то хорошо это представляю? Но люди слушали внимательно. — Недавно было высказано предположения, что существуют волны, похожие на свет. Но свет мы можем видеть, а это излучение – нет. Вот, например, магнит. Мы знаем, что он может притягивать к себе железо, а почему? Ну вот и предполагают, что магнит вроде как светится невидимым светом, и этот свет действует на железо.

«Боже, что за пургу я несу?»

Но люди внимали.

— И что, — спросил один, — скоро телеграммы будут порхать в воздухе и притягиваться к телеграфистам?

Все засмеялись.

— Нет, — сказал я, — будет что-то вроде гелиографа, только невидимым светом.

— Но человек же его не видит?

— А будут специальные приемники, — объяснил я. — Там при помощи электричества и магнитов («О господи, прости мне эту ересь!» – взмолился я безмолвно) невидимые сигналы будут превращаться в звук.

— В какой звук? — спросил кто-то.

— А что вы в передающее устройство скажете, то в приемнике ваш приятель услышит. «Привет, Чарли!» – например.

— И большие эти устройства?

Я пожал плечами.

— Ну, с чемодан, наверное.

— Разве это большие, — сказал один из слушателей и задумался: – Это что ж, вот я ставлю это твое устройство в фургон и еду… ну, на Альбукерке еду. Без проводов, без ничего… а у жены такая же штука, и вот я ей сигналю: «Привет, Молли! Как там наш младшенький? Подрос, пока я еду?». И что, услышу, как она мне отвечает?

— Да, — сказал я.

— «Ах, милый, — произнес кто-то тоненьким голосом, явно изображая Молли, — я не уследила, и младшенький наделал в твои воскресные башмаки».

Все засмеялись.

— Врешь, ты не Молли! — ответил ее супруг. — Нету у меня воскресных ботинок.

— И что, — спросил еще кто-то, — это я смогу прямо с тропы просигналить в форт, что на меня напали апачи?

— Если успеешь чемодан открыть, — хмыкнул кто-то.

— Лучше бы придумали машину. Сел в нее – и ты назавтра в Альбукерке.

— Так паровоз же, — возразили пессимисту. — Вон, вдоль Орегонской тропы железную дорогу строят. Как построят – чух-чух-чух – и ты в Сан-Франциско быстрее, чем тот Пони-Релай.

— Не, вот чтоб без рельсов… — ответил пессимист. — Чтобы в одиночку золото искать в горах.

— Придумают, — сказал я.

— Да… — согласился народ. — Техника…

— Я в шестьдесят первом как раз в Бостоне был, — сказал задумчиво один дядька. — Ну а тут вдруг война, всё дыбом, и как выбираться? Пароходы в южные порты не ходят, а по Миссисипи – ну так это разве что в медном тазике, потому что даже плоты задерживали. Пришлось из Бостона ехать в Мексику. Там думал – вот сейчас в Техас, а потом на почтовых. Ага, как же! И в Техас не попадешь, и почта уже не ходит. Попер на Альбукерке, что уж поделать. А уж из Альбукерке – сюда. Ох, как бы мне безрельсовый паровоз пригодился!

— Целая кругосветка, — сказал уважительно его сосед.

— Да как вспомню, как я по той Мексике мотался – ей-богу, проще было через Сент-Луи в Канзас добраться, а уж потом на Форт-Смит.

— С твоим-то говором за шпиона приняли бы, — заметил кто-то. — Арестовали бы, и всю войну в тюряге бы куковал.

— Вот и я о том думал, — согласился «кругосветчик». — А щас прикидываю: нет, прорвался бы. — Он явно хотел еще что-то добавить, но оглянулся на соседа, донашивающего голубую униформу, и тактично промолчал. Вообще в салуне царила полная политкорректность: «серые» пили рядом с «синими», а белые рядом с неграми. Возможно, кое-кому такое соседство не нравилось, но начать выяснять отношения мало кто рисковал. Как-то неосторожно было затевать ссоры с людьми, от которых в ближайшие недели будет зависеть твоя безопасность и безопасность твоей семьи. А уж с теми, кто будет жить с тобой в одном городе, и вовсе глупо портить отношения.

* * *

Пока читатели ждут, когда сюжет, наконец, сдвинется дальше, автор бессовестно тратит время на просмотр старого вестерна: «Вздерни их повыше». Если судить по тому, что показывает на карте Клинту Иствуду судья, принимающий его на службу, город, в котором происходит действие, хоть и называется Форт-Гранд, на самом деле как раз Форт-Смит и есть. Правда, двумя десятилетиями позже, а двадцать лет в условиях фронтира – это большой период. Реальный Форт-Смит к этому времени мало напоминал убогие типично вестерновые лачуги – ну, по крайней мере, на главной улице; он стремительно рос, и его население приближалось уже к десяти тысячам человек. Здесь не было знакомой нам по фильмам «дикозападной» атмосферы – с перестрелками ганфайтеров, с лихими ковбоями, проносящимися сломя голову по улицам, с нападениями индейцев… Зато был Судья-Вешатель, Айзек Паркер, вынесший более 160 смертных приговоров. Ну, повесили не всех, половине удалось отвертеться: апелляции, помилования, то да сё, но все равно в Форт-Смите повесили больше народу, чем в любом другом месте в американской истории. Повод для гордости, да.

Автор не будет, впрочем, утверждать, что казнили в Форт-Смите безвинно, а в городе все было тихо-мирно. Да и вокруг города, и на Индейской территории происходили всяческие преступления: убийства, угон скота, грабежи. Партизанщина времен Гражданской войны плавно переползла в бандитизм – явление, знакомое и по другим гражданским войнам. Люди привыкли решать проблемы с помощью оружия в военные годы и не хотели отвыкать от этой привычки в мирное время. Так что, возможно, Судья-Вешатель был просто необходим.

В то время, когда в городе гостили Дэн и его друзья, в городе Судьи-Вешателя еще не было, а виселица без дела все равно не стояла. Вот такие дела.

9

— …В общем, лейтенант Ирвинг, таков маршрут, — сказал майор Хоуз. — На почтовых – тридцать восемь часов, но вы, понятное дело, двигаться будете медленнее.

Норман Ирвинг без особого энтузиазма смотрел на карту. Нет, маршрут на Альбукерке нравился ему еще меньше, но и техасский вариант был ненамного лучше.

— И что? Это надо делать именно сейчас, нельзя подождать хотя бы месяц, пока все успокоится?

— Генерал Уэйти сдастся со дня на день, — заверил майор.

— Да-да, — с сомнением отозвался Норман. Он сейчас мог себе позволить скептицизм: несмотря на то, что майор упорно звал его лейтенантом, он уже был совершенно штатским лицом. Правда, главная контора «Вестерн Континентал» тоже просила не медлить. Ну да, это ж не директора под пули полезут, если что.

— У вас ведь такая опытная команда, — заметил майор, неуклюже пытаясь подольститься.

— Опытная? — с сомнением спросил Норман. — Это кого вы имеете в виду? Мистер Миллер – совершенно гражданский человек, в войне участия не принимал и вдобавок плохо знает английский язык. Нет, он вообще-то говорит довольно бойко, но порой создается впечатление, что он совсем другое имеет в виду и неправильно переводит. Я даже не представляю, что именно он поймет, когда я скажу ему о маршруте. И я не уверен, умеет ли он стрелять. А то у нас по дороге сюда был инцидент… могло очень нехорошо кончиться. А мистер Шерман, монтер, он квакер. Да еще Льюис, конюх, совсем мальчишка, ему от силы лет шестнадцать, — сказал Норман, слегка покривив душой. У него вообще-то создалось впечатление, что если в их команде кто и опытен насчет «пострелять», так это именно Льюис. Но подчеркивать умения юного бушвакера было как-то неуместно.

— Мы вам будем всемерно содействовать, — неубедительно сказал майор.

Ага.

Когда Норман вышел из здания, откуда-то сбоку вынырнул Джейк и мигом подстроился под шаг.

— Техас, — сказал он.

— Угу, — подтвердил Норман.

— А особого выбора и нету: или на Техас, или на Альбукерке, — сказал Джейк. — Не на Канзас же. На Канзас лучше из Миссури.

— Город Шерман не в честь твоего родственника называли?

— Сомневаюсь, — проронил Джейк. — То есть не на Доуксвилль, а вдоль почтовой дороги?

— Да, — сказал Норман.

— Уже легче.

— Ненамного.

Они вышли из форта и побрели по Первой улице, разглядывая витрины магазинов. Витрины были бедноваты, но Джейк порой ронял словечко-другое насчет того, что надо бы купить в дорогу. Норман помалкивал.

Улица Форт-Смита примерно тех времен

— В принципе, ты можешь и не ехать, — сказал он наконец, подведя итог каким-то размышлениям.

— Чего вдруг? — удивился Джейк.

— Мы будем заниматься исключительно бумажной работой, — сказал Норман. — Монтер нам не нужен.

— Да ладно, я ж и поваром могу.

— А стрелять, если что?

Джейк хмыкнул:

— Если не получится добрым словом, отчего не пострелять?

— Ты же вроде квакер.

— Я жалкий грешник, — ухмыльнулся Джейк. — Хотя стрелять, конечно, не люблю.

Когда они добрались до своего фургона, Фокс как раз учил Дэна садиться в седло.

— О, — остановился Норман. — Я даже не предполагал, насколько все печально.

— Насобачится, — возразил Джейк. — Хотя печально, да, — признал он, посмотрев критически. — А у нас есть возможность добыть боевого верблюда?

— Лошадку ему надо деревянную, — сказал Норман. — Ну вот как такого человека на Запад брать?

— Жить захочет – научится, — философски заметил Джейк. — Или повезет ему как-нибудь. Он у нас везучий. Фокс, как впечатления? — он мотнул головой, подразумевая ученичка.

— Для горожанина – не так и плохо, — сказал Фокс. — Он хотя бы лошади не боится, — свысока посмотрев на свалившегося Дэна, Фокс добавил: – А зря!

* * *

Автор вытаскивает из кочующей в сети подборки американских нелепых законов один: «В Аризоне запрещена охота на верблюдов». Вот казалось бы, где Аризона, а где верблюды? Разве что в зоопарке. Ну да, в зоопарке в верблюдов лучше не стрелять.

Но блогеры, передирая друг у друга подборку, обычно не думают о том, что каждый нелепый закон имел основания для того, чтобы его вдруг приняли. Вот например, в Техасе мужчинам запрещено носить с собой кусачки. Нелепо? Да. А если вспомнить, что в этом Техасе после гражданской войны и по сию пору пастбища огораживаются колючей проволокой, то становится ясно, что наличие кусачек в кармане вполне может свидетельствовать о намерении границу пастбища нарушить и стадо угнать.

Вот и насчет верблюдов та же самая история.

Когда в середине девятнадцатого века у американцев возникла необходимость пересекать континент, они обнаружили, что в некоторых местах передвигаться на лошадях проблематично: рек нет или они пересыхают, колодцев и источников мало, да и в тех может оказаться не так много воды, чтобы напоить лошадей сравнительно крупного военного отряда. И вот тогда вспомнили о верблюдах. Идею пробивали несколько лет, и наконец, когда военным министром США стал Джефферсон Дэвис (тот самый, который потом станет президентом Конфедерации), деньги выделили и верблюдов закупили. Их привезли в Техас и отправили своим ходом вглубь континента, а тем временем закупщики сделали еще один рейс в Тунис и привезли еще одно стадо. Всего Американский Верблюжий Корпус получил семьдесят верблюдов. Несколько пробных экспедиций доказали превосходство верблюдов над лошадьми и мулами в засушливых районах; тем не менее, эта идея мало нравилась американским военным: они привыкли к лошадям, а для использования верблюдов нужны были другие навыки. Тем временем, военный министр сменился, новый отнесся к верблюдам без особого энтузиазма, а потом и вовсе забыли про верблюдов: началась война, и стало как-то не до экспериментов.

Верблюдов частью продали, частью выпустили в дикую природу.

Так что Дэн зря пошутил про боевых верблюдов. Вполне может оказаться, что Джейк когда-нибудь поставит перед ним такого зверя и потребует продемонстрировать умения.

10

Я свалился с мерина только раз, и Фокс, вот человек ангельской души, ни слова мне по этому поводу не сказал, только глянул укоризненно. Джейк скалил зубы и пообещал купить мне верблюда. Норман сочувственно осведомился, не сильно ли я ушибся. Ушибся-то я не сильно и мог снова садиться в седло, но сперва мы решили пообедать. Чуть дальше по улице находилась столовая с гордым названием «Ресторан Фишера». Обеденный зал ресторана находился во дворе под парусиновым навесом, посетители располагались за длинными дощатыми столами. Две немецкие девы подходили, принимали у посетителя двадцать пять центов и ставили перед ним комплексный обед, состоящий в основном из бобов и кукурузы с небольшим добавлением жилистого мяса. Ложки и ножи полагалось иметь свои, а девы зорко следили за тем, чтобы посетители после обеда не уволокли с собой миски и кружки. Фокс сказал, что вряд ли где-нибудь в городе мы получим за свои деньги что-нибудь лучше. Мы и не мечтали.

После обеда Норман засобирался посмотреть на реку Пото, но поскольку бить ножки ему было лень, начал седлать лошадь. Джейк решил составить ему компанию, а мне Фокс сказал: «И чего же ты ждешь?», так что мне пришлось присоединиться. Право же, хлопоты с седланием, а особенно ожидание, пока управлюсь со своим мерином я, заняли больше времени, чем сама прогулка. Река Пото, несмотря на то, что писалась не абы как, а по-французски Poteau, выглядела как широкая канава. В канаве текла бурая вода, за канавой виднелись Индейские территории, которые, в свою очередь, выглядели как пустырь, заросший сорным кустарником. Если верить карте, с которой сверялся Норман, граница Индейских территорий почему-то проходила не по реке, а по нашему берегу. Что ж, с этим можно было согласиться, наш берег был в таком же неопрятном кустарнике.

— Я вообще-то и полагал, что прокладывать кабель нам не понадобится, — сказал Норман, — но кажется, нам не понадобится и проектировать мачты. Столбами обойдемся. Как вы полагаете, джентльмены, это сейчас высокая вода или низкая?

— Пожалуй, высокая, — сказал Джейк.

Я согласился.

— Фургон, что ли, поломать? — поразмыслил вслух Норман. — Пока починимся, пока соберемся…

— Лошадей надо прикупить, — сказал Джейк. — Надо бы еще две верховые. А то эта, — он ткнул пальцем в свою лошадь, — под седлом нервничает. Не привыкла.

— Поищите завтра с Фоксом, — ответил Норман, созерцая сомнительные красоты поймы Пото. — Но даже не знаю, найдете ли чего.

Когда мы вернулись домой (а я уже привык считать домом наш фургон), Фокс развлекал разговорами какого-то человека. Это был, на первый взгляд, типичный пруссак: на вид суровый, прямой и правильный, как линейка.

— Мистер Ирвинг, — позвал Фокс, заметив нас. — Вот тут с вами хочет поговорить редактор здешней газеты.

Норман спешился и передал поводья своей лошади Джейку. Джейк подождал, пока я сползу со своего мерина, и передал поводья мне: «Тренируйся!», причем добавил и свою лошадь. Фокс подошел, забрал у меня двух лошадей, пока я в них не запутался, помог отвести их к коновязи и предоставил мне полную свободу… не в том смысле, что отпустил меня погулять, а в том, что заставил расседлывать лошадей под его молчаливым присмотром.

Норман тем временем рассказывал мистеру Валентину Деллу, редактору газеты «Новая Эра», о состоянии линии Форт-Смит – Литл-Рок (сносное состояние, если не считать диверсий бушвакеров), и линии Литл-Рок – Мемфис (отвратительное состояние, даже если бушвакеров не учитывать). Однако телеграфная компания прилагает все усилия, чтобы наладить сообщение между Теннесси и Арканзасом, и не далее как в этом месяце наша команда обеспечила работу кабеля через Миссисипи. Что же касается ближайших планов, то наша группа прибыла в Форт-Смит для проектирования линии до Техаса вдоль почтовой дороги, до города Шерман.

— Очень хорошо, — заметил мистер Делл, выслушав Нормана. — А не хотите ли вы прочитать нашим горожанам лекцию о том, какие исследования ведутся в Европе, какие изобретения в области дальней связи можно ожидать в ближайшем и далеком будущем?

— Я не в курсе, что там происходит в Европе, — ответил Норман. — Я даже не в курсе, что сейчас изучают в восточных штатах, потому что в Теннесси, где я был два последних года, научные журналы редко попадали.

— Но сегодня в салуне Хансена вы говорили о перспективах беспроводного телеграфа…

— Я не был в салуне Хансена, — сказал Норман. — Пиво я не пью, а виски сейчас у вас здесь не продают. А насчет беспроволочного телеграфа надо спрашивать мистера Миллера, — он ткнул в меня пальцем. — Он у нас недавно из Европы и в курсе новейших веяний.

Я сунул щетку, которую держал в руках, Фоксу и подошел.

— Это мистер Миллер, инженер из Европы, — представил меня Норман.

Мистер Делл с сомнением посмотрел на мою застиранную рубаху и штаны, унаследованные от майора Грина.

— Мистер Миллер потерял свой гардероб при катастрофе «Султаны», — проинформировал редактора Норман.

— О, я понимаю, — сочувственно проговорил Делл. — По слухам, это было ужасно.

Я подтвердил.

— Вы в самом деле участвовали в создании беспроволочного телеграфа? — спросил редактор.

— Нет, с чего вы взяли? — удивился я. — Я просто упомянул о направлениях, в которых предстоит работать изобретателям. Вообще-то это был чистейшей воды трёп, без какой-либо конкретики. Да и беспроводная связь, конечно, дело нужное, но я сомневаюсь, что это получится сделать в ближайшие лет десять, — я призадумался, пытаясь вспомнить историю радиосвязи, но совершенно не помнил никаких дат. — Думаю, телефон изобретут быстрее.

— Теле – что? — спросил Делл. Пруссак-то это был пруссак, но это был молодой пруссак, энергичный и восприимчивый к новым веяниям, и техника его тоже интересовала.

— Телектрофон, — сказал Норман, — или телефон – это аппарат для передачи звука по проводам. Действительно, это сейчас считается очень перспективным направлением. Года три назад в конторе Вестерн Континентал демонстрировали подобный аппарат.

— И как впечатления? — спросил я.

— Почти ничего не слышно. Большие помехи, — сказал Норман.

— Тем не менее, звук передавался по проводу, — подвел итог я. — Вот видите. Осталось усовершенствовать аппарат и запустить его в эксплуатацию. С передачей изображения придется возиться дольше…

— Фотографий? — спросил Норман заинтересованно.

— И фотографий тоже. Но я имел в виду движущиеся картинки. Вот допустим Джейк, — я показал на Джейка, который поодаль прислушивался к нашему разговору, — записывает нашу встречу с помощью специального аппарата, вроде фотографического: звук, наши движения, наш разговор… — а где-нибудь в Нью-Йорке, с помощью другого аппарата, кто-то видит и слышит нас.

Делл оглянулся на Джейка:

— А это действительно возможно?

— Теоретически – да. А технически – пока нет, — ответил я.

— А вы бы не могли прочитать нашим горожанам лекцию?

Я удивился:

— Но это же пока совершенно беспочвенная фантастика.

— А я бы с удовольствием послушал, — неожиданно сказал Норман. — Есть над чем задуматься.

— А я бы про безрельсовый паровоз послушал, — встрял Фокс.

— Но паровые дилижансы уже давно существуют, — заметил Делл.

— Я уверен, мистер Миллер может рассказать нам и о транспорте, — сказал Норман.

— Разве что столь же фантастическое, — усмехнулся я.

— Главное, чтобы было что слушать, — сказал Делл. — А я уже вижу, вы можете рассказать интересно.

* * *

Автор напоминает: кина в девятнадцатом веке не было. И телевизора тоже. И люди охотно собирались послушать заезжего человека, будь он проповедником, английским писателем или европейским инженером – лишь бы его речи отличались от всего того, что они обычно видели вокруг. И послушать о перспективах развития транспорта и средств связи пришли все, кому не жаль было потратить полдоллара (женщинам и детям четвертак), то есть местная интеллигенция, многие военные, старшие школьники, а также народ попроще – просто потому, что ни театра, ни цирка в городе не было. Тема лекции, кроме того, и сама по себе была завлекательна: еще живы были люди, которые родились во времена, когда не было транспорта быстрее лошади, и для которых пароход уже давно стал привычным, телеграф воспринимался как дорогое, но в принципе доступное удобство, а железную дорогу в городе скоро построят – дайте только войне закончиться. Узнавать, как еще может измениться жизнь, было интересно. Скажи этим людям, что в ближайшую четверть века люди полетят на Луну – поверили бы, потому что девятнадцатый век был веком бурного технического прогресса.

Валентин Делл приехал в Штаты семнадцатилетним, пять лет прослужил в армии, потом работал клерком, потом осел в Форт-Смите и стал учителем. Когда город наконец перешел в руки юнионистов, начал выпускать газету, хотя первый номер из-за отсутствия бумаги пришлось выпустить на обороте листовки, посвященной инаугурации Линкольна. Потом бумагу подвезли, и газета «Новая эра» стала еженедельной. Делл был чистейшей воды реформатором и активно участвовал в политической жизни штата. Через несколько лет после войны он станет сенатором штата и будет отстаивать идею бесплатного образования. Еще позже – маршалом при судье Айзеке Паркере и добьется того, что тюрьму в Форт-Смите реорганизовали, чтобы заключенные содержались в более гуманных условиях.

Деньги за билеты, проданные на лекцию Дэна, после вычета на организационные расходы были поделены так: четверть Дэну, четверть городской школе для глухих, две четверти – приюту для сирот.

11

Вдохновенная дама с азартом била по клавишам фисгармонии. Судя по нотам, в которые она изредка заглядывала, это должен был быть «Боевой гимн Республики». Ну… во всяком случае, получалось громко.

— Мы что, на политический митинг попали? — спросил я.

Норман пожал плечами:

— Да сейчас любое собрание – это политический митинг. А ты что, в душе сохраняешь преданность идеям Дикси?

— Я вообще иностранец, и мне дикси или янки без разницы, — заметил я. — Но дама фальшивит так, что это выглядит как глумление над гимном.

— Разве? — удивился Норман и прислушался. — Да нет, это ты мелодии, наверное, путаешь.

Мы стояли за кулисами местного театра и поглядывали через щель в зал. Зал был полон, наверное, наполовину: люди входили и рассаживались; поскольку практически все были между собой знакомы, здоровались и переговаривались, пытаясь перекричать фисгармонию. Дама на фисгармонии, в свою очередь, прилагала все силы, чтобы ее попурри из бравурных мелодий перекричать было невозможно. Делл перемещался от одной группы людей к другой, предаваясь активной политической деятельности, не иначе. Джейк с Фоксом сидели в первом ряду и оберегали места Нормана и Делла от посягательства.

Норман в последний раз разгладил складку на моем плече и снял невидимую пушинку. На мне был приличный костюм, за которым специально посылали гонца в соседний город Ван-Бюрен, в самом Форт-Смите не нашлось костюма, который отвечал бы всем требованиям Нормана и Делла: а) на мой размер; б) достаточно новый, чтобы со сцены не светить протертой задницей или лоснящимися локтями; в) и чтобы его владелец не собирался именно в нем присутствовать на лекции. Башмаки одолжили у тестя Делла, местного доктора. Я вообще-то не видел проблемы в том, чтобы выступить на публике в своих джинсах, но на меня дружно зашикали: как можно, как можно!.. «Люди не затем деньги платят, чтобы увидеть на сцене оборванца», — припечатал Джейк. Пришлось смириться.

Наконец Делл взошел на сцену и подошел к фисгармонии. Дама тяжело уронила руки на клавиши. Фисгармония взвыла особенно громко и немелодично.

— Начнем, пожалуй, — проговорил Делл. — Миссис Браун, прошу вас.

Миссис Браун начала играть «Боевой гимн Республики», на этот раз более уверенно попадая в клавиши, а чтобы зрители в том не сомневались, громко запела.

Народ в зале недружно встал и присоединился к пению. Кто не сильно торопился, того, как Фокса, поднимали толчком в бок.

— А не зря ли мы притащили сюда Фокса? — проговорил я. — Что-то вон тот офицер на него слишком задумчиво поглядывает.

— Если тот офицер арестует Фокса, — сказал Норман, — я отложу выезд на месяц. Это майор Хоуз, он пытается отправить нас из Форт-Смита как можно раньше. Так что задевать нас – не в его интересах.

— Хорошо бы…

Майор Хоуз настолько внимательно изучал девичий профиль Фокса, что забыл о гимне: наклонился и что-то сказал Фоксу на ухо. Фокс коротко ответил. Майор выпрямился, перестал уделять Фоксу повышенное внимание и начал подпевать: «Глори, глори, аллилуйя!..».

Делл дождался конца гимна, постоял, пока все усаживались, а потом толкнул краткую, но пылкую речь о том, что война практически закончилась и жизнь должна стать даже лучше, чем была до войны. Что-то такое сказал о светлом будущем, что вызвало у меня острое чувство дежа-вю: мне это сразу напомнило старые фильмы про первые годы советской власти. Светлое будущее в его представлении было неотделимо от технического прогресса, а представителями прогресса в Форт-Смита на настоящий момент были мы, инженеры телеграфной компании: Норман в своем вычищенном на совесть лейтенантском мундире и я, в чужом костюме. Мы вышли из-за кулис под аплодисменты, Делл нас представил. Норман коротко рассказал примерно то же, что на днях рассказывал Деллу: о кабеле через Миссисипи и о состоянии линий в Арканзасе. Потом они предоставили слово мне, а сами спустились в зал и сели внизу.

Сцена осталась в полном моем распоряжении: две школьные доски, на одной из которой краской был нарисован контур США, несколько штативов, позаимствованных из фотоателье, стол, на котором лежал кое-какой инвентарь, и кафедра с графином и стаканом.

— Меня попросили рассказать, каким будет телеграф и транспорт через сто лет, — начал я и весело посмотрел на зал. — Но я бы был шарлатаном и мошенником, если бы стал утверждать, что точно знаю, какая техника будет применяться в следующем веке. Да что там. Я, если честно, не знаю, какими техническими новинками вы будете пользоваться через десять лет. Однако уже сейчас можно предсказать, куда будет двигаться технический прогресс. Поэтому я лучше расскажу вам сказку о двух юных влюбленных и техническом прогрессе.

Я подошел к карте.

— Где-то тут у нас город Сан-Франциско, — ткнул я пальцем.

Меня со смехом поправили:

— Чуток повыше.

Я передвинул палец повыше:

— И в этом городе живет молодой человек по имени Билл, — я мелом изобразил рядом с калифорнийским побережьем в стиле «точка-точка-запятая и так далее» человечка. Сообщил публике: – Как вы видите, рисовать я тоже не умею.

Публика рассмеялась.

Я для большей наглядности нарисовал на «огуречике» шортики. Потом передвинулся.

— А здесь у нас Нью-Йорк… точно здесь?.. и в Нью-Йорке у нашего Билла есть невеста Кэт, — я нарисовал такого же человечка, только вместо шортиков нарисовал юбочку. — Совсем недавно Кэт посылала Биллу письмо и долго-долго-долго ждала, пока придет ответ.

Я коротко напомнил, что даже Пони-Релай требовалось десять дней, чтобы доставить почту с одно конца континента на другой, а потом показал моток тонкой веревки:

— Это самая обычная веревка, но в нашей сказке она будет играть роль провода, по которому мы будем пускать электрический сигнал. Кстати, обращаю ваше внимание: никогда не прикасайтесь руками к оголенному проводу, в котором может быть электричество…

Рассказывая о технике безопасности при работе с электричеством, я натянул веревку между штативами и удовлетворенно сообщил:

— Ну вот, теперь у нас есть телеграф. Кэт и Билл могут обмениваться новостями, тук-тук-тук, стучит в Нью-Йорке Кэт, — я постучал в ритме морзянки по штативу, — тук-тук-тук, отвечает Билл. Они счастливы. И вот теперь у нас начинается сказка о будущем: давайте будем считать, что трансконтинентальная дорога уже построена и Билл может послать поездом подарок для Кэт. Кэт в восторге, она получила подарок и хочет петь от радости. Увы, но Билл не может услышать ее пение. Или может?

И я рассказал немного о телефоне, признав, что существующие образцы аппарата пока ниже всякой критики, но тем не менее время, когда влюбленные смогут говорить посредством проводной связи – не за горами.

Потом подруга подарила Кэт котенка, Кэт переживала, что Билл не увидит это прелестное существо, и я отправил по телеграфу фотографию – разбив картинку на много-много-много клеточек. Я нарисовал на доске кошачью морду, расчертил ее в клеточку и перенес по клеточкам на другое место. Точка – пустой пиксель, тире – закрашенный. Если клеточки будут очень маленькие и их будет очень много, можно добиться большой точности изображения.

Публика заинтересованно притихла.

Кэт захотела показать Биллу, как ее котенок гоняется за бабочкой. Я объяснил публике принцип кинематографа: много последовательных фотографий, показанных с большой скоростью.

Родители Кэт решили, что Билл не подходящий жених для их дочери и отправили Кэт на пароходе в Англию. Поскольку проводной телеграф на пароход не протянешь, а общаться влюбленным хотелось каждую минуту, мне пришлось изобрести радио, снова помянув байку про невидимый свет. Я снял веревку, натянутую между штативами, и закрепил в штативах по шомполу, которые должны были изображать антенны, излучающие и принимающие невидимый свет.

Пароход наткнулся на айсберг и начал тонуть.

Билл поспешил на помощь. Отвергнув поезд, как слишком медленный транспорт, я посадил было Билла в огромное пушечное ядро, но эту идею пришлось оставить, потому что таким образом Билл и сам погибнет, и Кэт не спасет. Народ в зале большей частью представлял, что такое пушечный снаряд и что вряд ли в пушечном ядре будет так уж комфортно Биллу, поэтому я пересадил Билла в ракету; когда топливо начало выгорать, снабдил ракету крыльями, чтобы она плавно спланировала вниз, а потом присобачил понтоны, чтобы реактивный гидросамолет Билла смог сесть на воду около тонущего корабля и всех спасти. Чтобы уместить всех спасенных пассажиров, мне пришлось придумать ну очень большой самолет, который потом двинулся в сторону Англии на подводных крыльях. В Англии Билл и Кэт обвенчались. Родители Кэт в Нью-Йорке и родители Билла в Сан-Франциско смогли увидеть прямую трансляцию этого события.

В свадебное путешествие Билл и Кэт отправились на Луну. Я красочно описал, как выглядят с орбиты освещенные электричеством огромные города на ночной стороне планеты, какую одежду надо надевать для прогулок по Луне и почему водруженный там флаг не будет красиво развеваться.

К этому времени я малость выдохся, но публике понравилось.

12

— Тебе надо книги писать, — сказал Норман. — С такой-то фантазией.

— Он больше денег заработает, если поедет с этой лекцией по стране, — прагматично заметил Джейк. — А если еще фокусы с настоящим электричеством показывать – вообще на ура пойдет.

— Хорошая мысль, — согласился я и оглянулся на Фокса. Тот шел, глубоко погруженный в мысли. — Не отставай, — сказал я ему. — Вдруг майор Хоуз решит тебя арестовать.

— Не решит, — возразил Норман. — Он предупредил меня, что Льюис – конокрад.

— А ты?

— Я ответил – знаю.

— Я с ним танцевал на Рождество, — проговорил Фокс. — Был бы девицей – ох, беда бы мне была. Сердцеед…

Мы неторопливо шли после лекции домой. Зрители помоложе устроили после представления танцы, но мы не остались: я с непривычки устал, да и костюм мой отправился уже в Ван-Бюрен, Фоксу с его полудетской внешностью нечего там было ловить, Джейк наоборот вдруг признался, что чувствует себя стариком, а Норман заявил, что ему надоели примитивные провинциальные развлечения, и он хочет в оперу: чтоб все пели исключительно на итальянском и ничего понятно не было.

— Спой ему что-нибудь по-русски, — посоветовал мне Джейк, но я сказал, что у меня нет ни слуха, ни голоса.

Когда мы подходили уже к фургону, Фокса подозвал к себе хозяин дома, во дворе которого мы остановились.

— Нас, оказывается, пытались обворовать, — обернулся Фокс к нам, выслушав его.

Кто-то неизвестный в течение одного вечера дважды пытался забраться в наш фургон.

— Зачем? — удивился Джейк. — У нас ни денег, ни вещей… Вот разве у мистера Ирвинга саквояж.

— Да и там ничего ценного, — растерянно сказал Норман. — Одежда, книги. Готовальня еще, но кому она здесь нужна? А часы и деньги – все при мне. Инструменты и моток провода?

— Инструменты мы в дом занесли на всякий случай, — напомнил Джейк. — Пусть в кладовке полежат.

— У меня самый ценный предмет огниво, — сказал я. — А так тоже – одежда и книги.

— У меня вместо огнива бритва, а остальное то же самое, — подвел итог Джейк и посмотрел на Фокса. — Признавайся, чего такого ценного у Дана взял.

— У Дана? — удивился Фокс. — Деньги, большей частью конфедератские – ими сейчас только подтереться. Несколько колец – но я их уже ювелиру отнес. Часы себе оставил, серебряные. И все.

— Покажи часы, — велел Джейк.

Фокс вынул из внутреннего кармана куртки часы. Джейк посмотрел:

— Вроде действительно серебряные, брильянтами не усыпаны, — вернул часы Фоксу. — Так что же вору понадобилось, а?

Так и не поняв, что именно кому-то могло понадобиться у нас в фургоне, мы расстелили одеяла и легли спать, причем Джейк выговорил Фоксу, что тот кольца-то продал, а одеяла себе так и не купил. Фокс отбрехивался: мол, ночи сейчас теплые.

— Если теплые, то чего ты под утро ко мне под бок лезешь? — резонно возразил Джейк. — Нет уж, завтра пойдем тебе одеяло искать!

— Одеяла у нас ценные, новые, — сонно предположил я. — А больше ничего нового и нету.

— Спи уже, сказочник, — толкнул меня Джейк. — У тебя подштанники новые – небось именно за ними и лезли. Ценная вещь – ни у кого в Арканзасе таких нет. Последняя парижская мода!

Утро вечера мудренее, и с утра мы снова задумались, за каким чертом нас вчера навещали. Джейк снова попросил у Фокса часы, чтобы рассмотреть при дневном свете. Повертев их в руках так и эдак, промолвил задумчиво:

— Странное какое-то серебро…

Норман взял с его руки часы.

Я тоже сунул свой нос поближе:

— Платина, что ли?

— Действительно, — с недоумением ответил Норман, разглядывая часы. — Странное серебро. Но и на платину не похоже. Алюминий? — предположил Норман.

— Точно нет, что ты!

— Ты уверен?

— Норман, да ты что – никогда алюминиевой ложки не видел?

— Я же не герцог – с алюминиевой посуды есть, — ответил Норман.

* * *

Автору даже странно подумать, что когда-то платину ни в грош не ставили, а алюминий считался дороже золота. Между тем, так оно и было. Самородная платина попадалась людям давно, но как драгоценный металл не ценилась. Как недрагоценный, впрочем, тоже. Ее считали каким-то недоделанным серебром («серебришко» – это так платина переводится с испанского) и выкидывали, потому что возни с «третьесортным серебром» было много (платина хуже поддается обработке), а толку чуть: цена платины была вдвое ниже серебра. Впрочем, к началу девятнадцатого века спрос на платину возник: из нее получалась отличная посуда для химлабораторий, применялась она и в качестве катализаторов. Потом область применения платины начала расширяться, и цена на нее понемногу поползла вверх, но практически до начала двадцатого века ювелиры платиной не интересовались. Да даже и сейчас к ювелирам уходит только треть добываемой платины. Остальное идет в промышленность.

А вот алюминий, как ни странно, ювелирам понравился сразу после того, как его получили в чистом виде. Еще бы не понравиться, ведь производство алюминия получалось таким дорогим, что на полученные кусочки металла можно было только любоваться, а не думать о том, где бы его применить. Во время Всемирной выставки в Париже в 1855 году император Наполеон III устроил прием, на котором самых почетных гостей потчевали с алюминиевых приборов, менее почетным гостям достались приборы золотые. Потом, по мере того, как развивались методы получения металла, алюминий начал понемногу дешеветь, но только в конце 1880-х подешевел настолько, что его начали использовать не как драгоценный, а обычный металл.

Однако ни платина, ни алюминий не имеют к часам Фокса Льюиса никакого отношения. Автор не собирается долго морочить вам голову: часы у Фокса были из палладия. Но ни Дэн, ни Норман об этом догадаться не сумеют.

13

— Не знаю, — сказал Норман, повертев в руках часы. — Пробы нет, клейма изготовителя нет… и вообще впечатление, что взяли из других часов механизм и вставили в новый корпус. Часовщик бы аккуратнее сделал, мне кажется.

— Самоделка, — кивнул Джейк. — Старый корпус, наверное, повредился как-то, вставили в новый, из какого-то сплава наподобие мельхиора.

— Ну да, — кивнул Норман. — Не так давно начали производить новый сплав, альпака называется… — Он повертел часы в руках. — Не знаю, не видал я этой альпаки. Может быть, она и есть.

— Фотографию отколупните, — посоветовал я. — Может, там клеймо.

Во внутреннюю сторону крышки была вставлена небольшая полувыцвевшая фотография молодой женщины. Джейк осторожно поддел бумажный кружок кончиком ножа. Оп! Выпал и упал в мои быстро подставленные ладони небольшой квадратик. Джейк между тем вынул фотографию и осмотрел крышку часов: «Больше ничего».

На моей ладони лежал сложенный в несколько раз лист тонкой полупрозрачной бумаги. Я бережно, чтобы не порвать, развернул и попробовал прочесть: «Территориальный банк Колорадо, Денвер-сити», типографским способом было напечатано на бланке.

— Дай-ка, дай-ка, — заинтересовался Джейк.

Я передал бумажку ему. Он попробовал прочитать написанное от руки.

— В банке Денвер-сити предъявителю выдадут… что-то, — наконец подвел он итог.

— Не деньги? — спросил Фокс.

— Ящик номер 174, – сказал Джейк.

— Дан не знал, — сказал Фокс. — Если б он знал, то он бы в Колорадо собирался, а не в Теннесси.

— Может быть, там получать-то особо нечего, — проговорил Норман.

— Тогда не стали бы тратиться на хранение в банке, — возразил Джейк.

— Если бы мне на пару месяцев пришлось уехать из Денвер-сити, я бы сдал в банк на хранение свою готовальню, — сказал Норман. — Потому что больше ее там оставить негде.

— Но кто-то же лазил к нам вчера в фургон, — напомнил Фокс.

— Вот именно, лазил в фургон, — ответил Норман. — А не пытался стукнуть тебя в темном закоулке по черепу, чтобы изъять часы.

— Я не хожу по темным закоулкам, — гордо ответил Фокс. — Там страшно!

— К часовщику здешнему надо сходить, — заметил Джейк. — Человек неизвестно сколько от того Денвер-сити в Арканзас ехал, наверное ж надо часы почистить, точно время выставить…

Норман вынул из кармана свои часы и сверил с фоксовыми.

— Твои на семь минут отстают, — сказал он. — Получается, или время выставляли на Индейской территории, или твои часы идут неправильно.

— Погодите, — не понял я. — При чем тут семь минут разницы? Просто идут неправильно.

Джейк посмотрел на меня, как на дурака.

— В каждом городе время разное, — ласково объяснил он. — Земля-то круглая. Если в Форт-Смите полдень – в полдень по часам мистера Ирвинга, то посреди Индейской территории полдень наступит на семь минут позже, — сказал он.

— Не посреди, — поправил Норман, прикидывая что-то в уме. — Форт-Гибсон или Форт-Таусон. Примерно.

— Вот! — кивнул Джейк. — В Форт-Гибсоне – на семь минут позже!

— Это-то понятно, — отмахнулся я. — Но поясное время – оно же одинаковое.

— Что-что? — завис Джейк.

Норман меня понял:

— Но, Дэн, в Штатах нельзя ввести единое время. В Великобритании – да, ввели для удобства железнодорожного сообщения. Но Штаты не Великобритания, они слишком протяженны по широте…

— Ну да, — согласился я. — Поэтому часовые зоны должны быть примерно… 15 градусов по широте, — это я быстренько разделил 360 градусов на двадцать четыре часа в сутках.

— У вас в России так делают? — удивился Норман.

Я завис. А черт его знает, как оно там делается сейчас в России.

— Я думал, Штаты – прогрессивная страна, — промямлил я.

— Ну да, ну да, — согласился со мной Норман.

Мы вернули часы Фоксу, предварительно засунув квитанцию на место, и Джейк увел парня покупать одеяло под личным присмотром – а то опять не купит. Заодно они зашли и к местному часовщику, где узнали, что месяца три назад через Форт-Смит проезжал человек с этими часами: южанин, по выговору вроде из Джорджии. Попросил часы почистить и выставить местное время.

— А до того стояло денверское, — позже доложил нам Джейк.

— Имя не узнал? — спросил я.

— Вы не поверите, — сказал Джейк. — Уильям Смит.

Я глянул на Нормана: чему тут верить, а чему не верить.

— Этих Уильямов Смитов в Штатах полно, — пояснил тот, правильно меня поняв. — Фамилия самая распространенная и имя тоже.

— Значит, вряд ли мы узнаем, кто это и что у него за часы, — подвел итог я.

— В Денвер-сити надо съездить, — сказал Фокс. — Откроем ящик – и все узнаем.

— А Денвер-сити у нас ближе Ван-Бюрена? — насмешливо предположил Джейк.

— Дальше, — признал Фокс.

— Ну а у нас нету времени по денверам разъезжать, — объяснил Джейк. — Мы на службе. Ты можешь уволиться.

Фокс прикинул, похоже, каковы шансы найти работу лучше, чем в «Вестерн Континентал», и шансы, что в ящике действительно окажется что-нибудь ценнее готовальни, и нерешительно сказал:

— Не буду я увольняться. Но буду думать, как съездить в Денвер-сити.

— Отлично, — похвалил его Норман. — Одеяло хоть купили?

* * *

Если вас почему-либо мучает вопрос, как правильно произносить: Арканзáс или Аркáнзас, автор сообщает: правильно произносить Аркансо. Во всяком случае, на этом настаивают арканзасцы, а что там думает по этому поводу остальной мир, их не волнует.

Впрочем, Дэн и его друзья слишком уж засиделись в Арканзасе, и как бы Норман выезд ни откладывал, все же покинуть Форт-Смит пришлось. Однако прежде чем их фургон пересечет речку Пото, автору не терпится вставить парочку слов о том, что в 1865 году называлось Индейской территорией.

Индейская территория на 1783 год

В начале девятнадцатого века Индейской территорией называлось широкое пространство от Аппалачей до Миссисипи. Правда, даже в те времена на одного индейца там приходилось восемь белых, но это мелочи, правда? Потом белых начало прибавляться, и индейцы стали казаться лишними. Им предложили перебраться за Миссисипи, а на бывшей Индейской территории ровными ломтями начали нарезать новые штаты: Кентукки, Теннесси…

Индейская территория на 1835 год

Только вот за Миссисипи, как оказалось, тоже уже вовсю расселяются белые. Поэтому индейцам сказали: вот тут у нас территория Арканзас, она большая, мы отделим для вас ее западную половинку, она тоже не маленькая. Владейте, а из восточного Арканзаса извольте выйти вон.

Индейская территория в 1854 году

Эта самая западная половинка территории Арканзас стала Индейской территорией, а восточная потом стала штатом Арканзас. А индейцам, выселенным за Миссисипи и расселившимся было по Миссури, Канзасу и Техасу, начали говорить: вы же индейцы? Ну так идите жить на вашу Индейскую территорию.

Индейская территория после Гражданской войны

Понятно, что индейцы, переселившиеся на Индейскую территорию первыми, заняли самые лучшие места; тем, что приходили позже, доставались места похуже. Что в общем-то не способствовало миру и спокойствию на новой земле. У чероки так и вовсе шла почти постоянная гражданская война, переходящая в вендетту: вожди собачились между собой, выясняя, кто прав, кто виноват.

К началу войны на Индейской территории проживало около 100 тысяч человек, из них 14 тысяч негров. Белых было мало, в основном учителя, миссионеры, торговцы, а также члены семей индейцев.

14

Еще в Форт-Смите появилось ощущение, что меня кто-то сильно обманывает – это если не употреблять выражений покрепче и понепечатней.

Индейцы где? Где гордые чингачгуки и храбрые винету? Где воины в перьях и боевой раскраске, с томагавками, вампумами и трубками мира?

Перед отъездом из Форт-Смита нам с Норманом доводилось бывать в штаб-квартире третьей дивизии и до меня не сразу дошло, что хмурые немолодые дяденьки в штатском, пристававшие к военным властям насчет кукурузы, — это индейский агент и один из вождей чокто. Право же, если б из них двоих мне предложили выбрать индейца – я бы выбрал агента: он был строен, поджар и имел орлиный профиль. А настоящий индеец казался рыхловатым и больше смахивал на какого-нибудь российского пенсионера: такое же широкое лицо, глаза, слабо намекающие на далеких татаро-монгольских предков, но чисто русский, да. Я таких мужичков в России пачками встречал, разве что в городах они были не такими загорелыми, как этот вождь. Но здесь все были смуглыми от солнца, даже несомненные англосаксы.

А потом я начал замечать: оборванцы у пароходных причалов, миссис Джонс – жена лавочника, у которого мы закупались перед выездом разными мелочами, два совсем молодых солдата, которых мы видели перед зданием штаб-квартиры – все они, хоть и разные, чем-то на того вождя чокто похожи. Индейцы.

Через Пото мы переправились выше по течению от того места, куда выезжали на прогулку: там был положен временный дощатый мостик; наш небольшой фургон на мостик пропустили, а повозкам побольше, запряженным волами, пришлось ехать через брод.

Мы выехали в путь не одни, а с группой людей, направлявшихся в Техас. Там были техасцы, бывшие солдаты Конфедерации и гражданские беженцы, они возвращались домой, а другие, выковырянные войной из разных штатов, ехали в Техас, веря в рассказы о бескрайних просторах, на которых пасутся огромные стада ничейных коров, одичавших за войну: сгоняй в гурты да гони на продажу, золотое ж дно!

Это был очень нищий обоз: редко у кого большие фургоны, а чаще небольшие тележки; многие шли пешком. Лошадей мало, больше волы и мулы. Наш скромный фургон и четыре лошади (в Форт-Смите ничего докупить не удалось) на фоне попутчиков выглядели как богатство. К тому же мы не просто так ехали из пункта А в пункт Б, а по дороге делом занимались, так что попутчиками воспринимались как почти начальство: вожаки советовались с Норманом и Фоксом, где делать остановки.

Чисто теоретически никакими изысканиями можно было не заниматься, а просто расставить столбы вдоль дороги и натянуть провода. Практически же на местности часто оказывалось так, что дорога делала крюк вокруг какой-либо горки или болотистой низины, а телеграфная линия вполне могла пройти и напрямик. Вот мы проектированием более прямой трассы и занимались, периодически ругаясь на ошибки довоенных картографов. Выглядело это так: наш фургон неторопливо плетется в ряду других фургонов, а мы с Норманом на лошадях мотаемся где-то в стороне от дороги. На полный день пути моих скромных умений в верховой езде не хватало, хоть Фокс и подобрал мне удобное седло, и вечером меня подменял Джейк, а я устраивался в фургоне и слушал россказни Фокса на тему «когда я на почте служил ямщиком»…. э, нет, конечно же, «когда я работал курьером в Пони-Релай».

— Это станция? — спросил я, показывая на сгоревшие дома чуть в стороне от дороги.

— Это Форт-Кофе, — ответил Фокс и привстал, пристально разглядывая развалины. — Пожгли все нахрен, — заключил он. — Там в войну казармы были, Стэнд Вайти со своим полком стоял, а потом янки пришли. Наверное, тогда пожар и случился.

Развалины Форт-Кофе

— А до войны что было? Форт вроде Форт-Смита?

— Первое время – да. Контрабандистов ловили, которые виски на территорию из Арканзаса по реке завозили. Потом отстроили Форт-Смит, армейские ушли, и тут до самой войны была Академия Чокто.

— Что-что было? — не поверил своим ушам я.

— Школа для мальчиков, — объяснил Фокс. — А там, — он указал куда-то вперед, — была школа для девочек, Ньюхоуп.

— И хорошие были школы? — спросил я.

— Мне откуда знать? Я там не учился. Но лет двадцать пять назад у нас в Кентукки тоже была Академия Чокто. Так говорили, там из индейцев настоящих джентльменов делали. Теперь эти джентльмены стали вождями и правят индейцами. Да вон, что далеко ходить, — Фокс показал вперед. — Станция в Скалливилле – там раньше жил такой индейский джентльмен, мистер Танди Уокер, вроде как местный губернатор.

— А сейчас он где? — спросил я.

— Воюет, наверное, — пожал плечами Фокс. — А может быть, уже и домой вернулся.

Танди Уокер

Наш обоз расположился на ночь на восточной окраине Скалливилля – городка, который в свое время сложился вокруг Агентства Чокто. В агентство поступали деньги, которые правительство США выплачивало индейцам за покинутые земли, а деньги на языке чокто – iskuli, так городок и получил свое имя сначала неофициально, а потом и на картах. Кое-кто из белых называл его Манивиллем – от слова money, разумеется. Когда-то здесь была столица чокто, и в округе селились самые богатые и влиятельные семьи. Потом агентство и столицу перенесли, но город остался – в нем уже была налажена торговля и кой-какая промышленность и находился он аккурат на самой дороге из Форт-Смита в Техас. До войны вокруг были хлопковые и кукурузные поля, на которых работали принадлежащие знатным индейцам негры. Сейчас все пришло в запустение: местность стала ареной боев, мужчины ушли воевать, негры разбегались, торговать стало нечем, и по сравнению со здешней нищетой даже бедный и потрепанный войной Форт-Смит казался зажиточным и благополучным.

Мне стало понятно, почему того вождя чокто так интересовала кукуруза – в разоренной стране был голод, хозяйничали шайки бушвакеров и джейхоукеров, а то и просто бандитов и мародеров, набегавшие с Миссури, Канзаса, Арканзаса и Техаса, угоняли скот, грабили все припасы. К тому еще и сами индейцы грызлись между собой; не было у них такой общности – индейцы, были отдельные племена: чокто, чероки, чикасо, крики, прочие, а порой и в самом племени были раздоры и свары, как у тех же чероки. Так получилось, что большинство индейцев приняли сторону Конфедерации, несогласным же пришлось бежать в Канзас, потому что войска Союза с Индейской территории вывели. Представители Конфедерации много чего наобещали, но практически ничего не выполнили. А Конфедерация войну проиграла. И теперь правительство США объявило недействительными договора, заключенные с племенами, не сохранившими лояльность. Денег, положенных по прежним договорам, с начала войны не выплачивали, поставки продуктов прекратили. Живите пока как хотите, дорогие индейцы, и не забудьте заключить новые договора, по которым получите еще меньше, чем по прежним.

Впрочем, Фокс, который бывал в этих краях в более благополучные дни, считал, что в нищете повинны сами индейцы:

— Ленивые они! — презрительно утверждал он. — Вот дайте эту землю белым, тут же будут сплошь поля – земля-то какая хорошая. А они немного хлопка посадили, немного табаку, кукурузы – и все! Остальная земля гуляет, разве что коров туда выведут пастись. Да и вот эти поля – это больше джентльмены беспокоятся, у кого негры есть, а индейцы попроще паек получат в агентстве и сидят бездельничают. Или в мяч играют. Тут у каждой деревни есть площадки для игры в мяч.

Я заинтересовался, что там за игра в мяч. Фокс рассказал, что играют две команды, у игроков в руках что-то вроде корзинок, и мяч можно отбивать только этой корзинкой, ни в коем случае ни руками. Ну и задача – загнать мяч в ворота противника.

— А пока загоняют – ломают друг другу носы и руки, — добавил Фокс неодобрительно. — Прямо бой, а не игра.

— Не интересно? — спросил я.

— Интересно, наверное, раз они так играть любят, — отмахнулся Фокс. — А я вот люблю скачки. У нас в Кентукки знаете какие лошади? О-о-о, это мечта, а не лошади!

И Фокс легко перескочил на другую тему. Лошади из Кентукки ему были более интересны, чем какие-то индейцы.

По мере продвижения на юг холмов прибавлялось, а поля исчезли, сменившись пастбищами, разве что около ферм были разбиты небольшие огороды. Дома здесь строили интересно: вроде как два дома под одной крышей, разделенные верандой: так создавались тень и кой-какой сквознячок.

На равнине же было жарко, а перед грозой – так почти невыносимо душно. К счастью, сезон гроз уже заканчивался, и поближе познакомиться со знаменитым торнадо нам не довелось: только издали увидели однажды, как из тучи начала расти труба, но что-то ей не понравилось, и смерч разрушился, так и не достроившись до конца. Мне на язык пришлась история девочки Элли, унесенной смерчем из Канзаса в Волшебную страну, и Джейк с Фоксом потом добрый час строили предположения, где та Волшебная страна находится. Сошлись на Вайоминге, о котором оба знали лишь понаслышке.

— Здесь, — сказал однажды Фокс, показывая на ферму вдали от дороги, — жил старик, у которого было семьсот коров и дочь красавица. Он был готов отдать половину скота какому-нибудь белому, только бы тот женился на его дочери.

— Что ж ты терялся-то? — ухмыльнулся Джейк.

— Да я б не терялся, — ответил Фокс. — Только ему кто-нибудь посолиднее меня был нужен. А усыновлять белого старик не хотел.

Послушать Фокса, так большинство смотрителей почтовых станций были метисы или белые, женатые на индианках: только у них было достаточно энергии, чтобы хозяйствовать, торговать, строить мосты. Чистокровным индейцам хватало того, что у них есть, и о будущем они думали мало.

* * *

Можно, конечно, с Фоксом не соглашаться, однако когда автор заглядывает в список почтовых смотрителей на Индийской территории, видит следующую картину:

Walker’s Station – Танди Уокер, на четверть чокто, губернатор.

Trahern’s Station – Джеймс Н. Трахерн, чокто, окружной судья.

Holloway’s Station – Уильям Холловей, и это все, что о нем известно.

Riddle’s Station – капитан Джон Ридли, наполовину чокто, родственник Уокера.

Pusley’s Station – Сайлас Пасли, чокто, торговец.

Blackburn’s Station – Каспер Б. Блэкберн, женат на чокто, торговец.

Waddell’s Station – кто такой Уоделл – данных не сохранилось. Скорее всего, какой-то белый чужак. После войны на станции стала хозяйничать семья Роджерс, чокто.

Geary’s Station – А. Гири, белый, женат на Люси Джазон, чокто из влиятельной семьи. De Juzan – фамилия ее далекого французского предка.

Boggy Depot – данных не сохранилось.

Nail’s Station – Джонатан Нэйл, чокто, торговец, мельник.

Fisher’s Station – Фишеры были хорошо известная семья чокто.

Colbert’s Station & Ferry – Бенджамен Френк Кольбер, чикасо с примесью белой крови, плантатор, хозяин парома. Кольберы – довольно известная и влиятельная семья, в англовики им посвящены как минимум три статьи.

Прелесть ситуации в том, что у чокто, как и у многих восточных индейцев, была матрилинейная система наследования. Это означало, что дети принадлежат народу матери и, что немаловажно, наследуют ее положение в обществе. То есть, женившись на знатной индейской женщине, какой-нибудь белый проходимец обеспечивал своим детям столь же знатное положение и поддержку ее братьев-вождей. Дети-метисы, повзрослев, тоже становились вождями.

Автор с умилением читает «Американские заметки» Диккенса, которые он написал в начале 1840-х годов. Путешествуя по реке Огайо, писатель встретил человека, который впоследствии, в 1865 году станет главным вождем чокто:

«Случилось так, что на борту этого судна, помимо обычной унылой толпы пассажиров, находился некто Питчлинн, вождь индейского племени чокто; он послал мне свою визитную карточку, и я имел удовольствие долго беседовать с ним.

Он превосходно говорил по-английски, хотя, по его словам, начал изучать язык уже взрослым юношей. Он прочел много книг, и поэзия Вальтера Скота, видимо, произвела на него глубокое впечатление, — особенно вступление к «Деве с озера» и большая сцена боя в «Мармионе»: несомненно, его интерес и восторг объяснялись тем, что эти поэмы были глубоко созвучны его стремлениям и вкусам. Он, видимо, правильно понимал все прочитанное, и если какая-либо книга затрагивала его своим содержанием, она вызывала в нем горячий, непосредственный, я бы сказал даже страстный, отклик. Одет он был в наш обычный костюм, который свободно и с необыкновенным изяществом сидел на его стройной фигуре. Когда я высказал сожаление по поводу того, что вижу его не в национальной одежде, он на мгновение вскинул вверх правую руку, словно потрясая неким тяжелым оружием, и опустив ее, ответил, что его племя уже утратило многое поважнее одежды, а скоро и вовсе исчезнет с лица земли; но он прибавил с гордостью, что дома носит национальный костюм.

Портрет Питчлинна работы Кетлина

Он рассказал мне, что семнадцать месяцев не был к родных краях – к западу от Миссисипи – и теперь возвращается домой. Все это время он провел по большей части в Вашингтоне в связи с переговорами, которые ведутся между его племенем, и правительством, — они еще не пришли к благополучному завершению (сказал он грустно), и он опасается, не придут никогда: что могут поделать несколько бедных индейцев против людей, столь опытных в делах, как белые? Ему не нравилось в Вашингтоне: он быстро устает от городов – и больших и маленьких, его тянет в лес и прерии.

Я спросил его, что он думает о конгрессе. Он ответил с улыбкой, что в глазах индейца конгрессу не хватает достоинства.

Литографированная фотография Питчлинна

Он сказал, что ему очень хотелось бы на своем веку побывать в Англии, и с большим интересом говорил о тех достопримечательностях, которые он бы там с удовольствием посмотрел. Он очень внимательно выслушал мой рассказ о той комнате в Британском музее, где хранятся предметы быта различных племен, переставших существовать тысячи лет тому назад, и нетрудно было заметить, что при этом он думал о постепенном вымирании своего народа.

Это навело нас на разговор о галерее мистера Кэтлина, о которой он отозвался с большой похвалой, заметив, что в этой коллекции есть и его портрет и что сходство схвачено «превосходно».

Мистер Купер, сказал он, хорошо обрисовал краснокожих; мой новый знакомый уверен, что это удалось бы и мне, если б я поехал с ним на его родину, и стал охотиться на бизонов, — ему очень хотелось, чтобы я так и поступил. Когда я сказал ему, что даже если б я и поехал, то вряд ли бы нанес бизонам много вреда, — он воспринял мой ответ как остроумнейшую шутку и от души рассмеялся.

Он был замечательно красив; лет сорока с небольшим, как мне показалось. У него были длинные черные волосы, орлиный нос, широкие скулы, смуглая кожа и очень блестящие, острые, черные, пронзительные глаза. В живых осталось всего двадцать тысяч чокто, сказал он, и число их уменьшается с каждым днем. Некоторые его собратья-вожди принуждены были стать цивилизованными людьми и приобщиться к тем знаниям, которыми обладают белые, так как это было для них единственной возможностью существовать. Но таких немного, остальные живут, как жили. Он задержался на этой теме и несколько раз повторил, что если они не постараются ассимилироваться со своими покорителями, то будут сметены с лица земли прогрессом цивилизованного общества.

Когда мы, прощаясь, пожимали друг другу руки, я сказал ему, что он непременно должен приехать в Англию, раз ему так хочется увидеть эту страну; что я надеюсь когда-нибудь встретиться с ним там и могу обещать, что его там примут тепло и доброжелательно. Мое заверение было ему явно приятно, хоть он и заметил, добродушно улыбаясь и лукаво покачивая головой, что англичане очень любили краснокожих в те времена, когда нуждались в их помощи, но не слишком беспокоились о них потом.

Он с достоинством откланялся, — самый безупречный прирожденный джентльмен, какого мне доводилось встречать, — и пошел прочь, выделяясь среди толпы пассажиров как существо иной породы. Вскоре после этого он прислал мне свою литографированную фотографию, на ней он очень похож, хотя, пожалуй, не так красив; и я бережно храню этот портрет в память о нашем кратком знакомстве».

Еще один портрет Питчлинна

А не лукавил ли мистер Питчлинн, не вешал ли он лапшу на уши доверчивому англичанину?

Края, куда он возвращался, не были для него родными. Он переехал на Индийскую территорию в 1830-х с территории нынешнего штата Миссисипи. Сам Питчлинн был индейцем только на четверть: его мать была София Фолсом, дочь знатной индианки и белого торговца, отцом был майор Джон Питчлинн, белый, воспитанный после смерти родителей среди чокто. Вспоминаем закон наследования: Hat-choo-tuck-nee («The Snapping Turtle»), он же Питер Перкинс Питчлинн по праву получил высокое положение. Можно даже предположить, что он получил традиционное индейское воспитание, но с этим плохо сочетается тот факт, что он учился в университете Нэшвилла, штат Теннесси. Благодаря своему образованию он и проводил много времени в Вашингтоне, представляя там народ чокто. Сыновей его звали Ликург, Леонидас и Питер-младший. Были ли у них индейские имена, автору дознаться не удалось; по сохранившимся письмам главного вождя создается впечатление, что их образ жизни скорее соответствовал образу жизни белых плантаторов. Ну, с добавлением некоторого национального колорита.

15

Когда мы с Норманом обсуждали, как нам лучше пересечь Блю-ривер (такая же канава, как и Пото, только что вода не такая бурая), с нами случилась история.

Обоз наш плелся с черепашьей скоростью, а мы залезли в какое-то болото довольно далеко от дороги, и пытались понять, то ли нам это болото обходить – и тогда придется менять уже проработанную трассу, то ли лепить трассу, не обращая внимания на разлив речки. Воды там было курице по колено, больше сырости, чем луж, но кто его знает, как эта Блю-ривер ведет себя в течение года?

Надо было возвращаться на почтовую станцию и задавать вопросы, потому что вряд ли мы получим внятные ответы на ближайшей ферме. Мы уже разок пробовали, но обнаружили, что народ на фермах мало понимает по-английски, и даже если что понимает, то мы все равно не можем понять ответов.

И вот стоим мы такие озабоченные, водим пальцами по карте, а на нас из-за лесочка выезжает небольшой отряд. Ну как небольшой? Нам двоим хватило бы с запасом, вздумай они тотчас открыть огонь. Но стрелять не стали, вот добрые люди, а подъехали вплотную к нам, и один из индейцев спросил:

— Кто такие? Что вы тут высматриваете вдали от дороги?

— Halito, — поздоровался я. — Мы телеграфисты.

Норман медленно поднял руку и показал на свой нагрудный карман:

— Показать документ, сэр?

Все в отряде несомненно были индейцами, даже тот, что с нами разговаривал, хоть у него и были каштановые волосы и более светлая кожа. Но широкие скулы выдавали родословную.

— Покажите, — разрешил светлокожий и добавил: – пожалуйста.

Норман извлек из кармана блокнот с вложенным удостоверением и протянул бумагу индейцу.

Индейцы были одеты кто как, но воевали они на стороне Конфедерации: если у кого и была униформа, то определенно серая. Остальные обходились кто чем. Более молодые щеголяли раскрашенной кожей или обнаженными торсами, а чаще и тем и другим, у светлокожего тоже было по паре синих полос на скулах.

Самый старший по возрасту и, похоже, по рангу, был одет как офицер и джентльмен. Светлокожий, ознакомившись с удостоверением, протянул бумагу ему.

— Действительно, телеграфисты, — промолвил офицер, прочитав бумагу. — А разве договора с правительством Соединенных Штатов на Индейской территории действуют?

— Договор был заключен с фирмой «Вестерн Континентал», сэр, — пояснил Норман. — А эта фирма не имеет никакого отношения к правительству Соединенных Штатов. Ну, во всяком случае, официально, сэр.

— В самом деле, — согласился офицер, возвращая удостоверение светлокожему, а тот уже передал его Норману. — Вы служили в Корпусе связи, лейтенант?

— Да, сэр.

— В Арканзасе?

— Нет, сэр. В Вирджинии и Теннесси.

— А вы? — спросил офицер меня.

— Я недавно прибыл в США и в войне не участвовал.

— Из Англии?

— Нет, сэр, из России.

Светлокожий проговорил, обращаясь к офицеру, но не сводя с меня глаз:

— Эти чужаки так и лезут из своей Европы, как мухи.

— Прошу прощения, сэр, — ляпнул я, — но индейцы тоже пришли в эту страну из России.

Все уставились на меня, даже Норман. А кто не уставился – так, наверное, английского языка не знал.

— Примерно двенадцать тысяч лет назад, — объяснил я. — Так считают ученые. Правда, тогда еще России не существовало. Из Сибири, через Берингов пролив.

— Мистер Миллер склонен к несколько экстравагантным научным гипотезам, — в пространство сказал Норман.

Офицер, поразмыслив, спросил меня:

— Вы хотите сказать, что являетесь нам родичем по крови?

— Нет, сэр, — отозвался я. — Россия – большая страна, и в ней много народов.

— Вот как, — сказал офицер. — Интересная гипотеза, сэр. Наши предки пришли в эту страну из-за Большой Воды, но я всегда полагал, что имеется в виду Атлантический океан или Мексиканский залив.

— Это выдумки европейских ученых! — презрительно скривился светлокожий.

— Возможно, — проронил офицер и обратился к нам: – Удачи вам, господа.

— Вам также, сэр, — ответил Норман.

Мы проводили отряд взглядами, но только когда индейцы удалились на значительное расстояние, Норман с трудом выговорил:

— Ты заметил, какая рубаха была у парня на серой лошади?

— Традиционная, — ответил я. — Красивая и оригинально украшенная.

— Оригинально? — Норман уставился на меня круглыми глазами.

— Ну да. Узоры, орнамент, бахрома. Я еще задумался, из чего они такую бахрому дела… — я осекся. До меня дошло, что это за бахрома.

Попозже Джейк сказал, выслушав рассказ об этой встрече:

— Цивилизованные-то они цивилизованные, а как скальпы резать – их учить не надо. Само собой вспоминается, когда случай выпадает!

16

Незадолго до последней станции на Индейской территории, когда мы уже въехали на земли чикасо, нас догнало письмо от начальства: «Вестерн-Континентал» прислал депешу телеграфисту из Форт-Смита, а тот записал письмо на бумагу и переслал его с оказией нам. «Оказия» звалась миссис Грэм, и с ней была связана история, которую стоило бы описать в отдельном романе. Но поскольку любимый писатель Нормана капитан Майн Рид сейчас находится в Англии, а я книжищу в духе «Унесенных ветром» не потяну, излагаю ее кратенько.

Жил да был сержант Джеветт из 32 пехотного полка Айовы, и попал он в плен. Повезло ему: узилищем ему стал не зловещий Андерсонвилль, а лагерь Форд около города Тайлер, Техас. Как мне говорили, этот самый лагерь Форд стал крупнейшим лагерем для военнопленных к западу от Миссисипи: через него прошло около пяти с половиной тысяч военнопленных. Впрочем, об условиях содержания северян в этом лагере нельзя рассказать никаких особых ужасов, потому что заключенные в него люди страдали, похоже, в основном от скуки.

Лагерь Форд

По здешним представлениям пять тысяч человек – это уже довольно большой город, а делать жителям в нем было нечего, разве что благоустраивать свои жилища. К концу войны лагерь Форд некоторые остряки обзывали «вигвамный мегаполис». Одним из развлечений было копание подкопов из лагеря. Пленные выкапывали ход, убегали, стража ловила и водворяла пленных обратно, а ход закапывали подневольные негры. Не иначе как для развлечения в мае 1865 года из лагеря бежал и наш знакомый сержант Джеветт: пленных вот-вот должны были освободить, да большую часть уже и обменяли, в лагере осталось меньше двух тысяч человек, а охрана лагеря уже не сильно усердствовала, чтобы возвращать пленных обратно: им тоже домой хотелось побыстрее.

Реконструкция по воспоминаниям сидельцев топографии лагеря и некоторых подкопов

А вот во внешнем мире развлечения были другие; там бушевала гражданская война со всеми ее проявлениями, в том числе и в виде бушвакеров и джейхоукеров, с линчеванием политических противников, с вешанием и сжиганием негров, а также борьбой с дезертирством. Вот и наш сержант Джеветт наскочил на отряд бушвакеров, а поскольку одежонка на нем была серая, какую раздобыть сумел, у него строго спросили, какого черта он дезертирует. Джеветт все и рассказал: и про лагерь, и про побег, и про то, что пытается пробраться к своим. И можете ли себе представить, люди вошли в его положение, дали лошадь да еще миль двадцать сопровождали, чтобы он смог миновать самую опасную часть пути. Одолженную лошадь лейтенант Грэм, командир отряда, попросил отдать жене, которая проживает около Ван-Бюрена.

Вот он и прибыл в Форт-Смит за несколько дней до нашего отправления, и эту историю мы прочитали в газете «Новая эра».

А вот теперь мы своими глазами увидели продолжение этой истории: получив лошадь, миссис Грэм допросила сержанта Джеветта на предмет, где застрял ее муженек, села на лошадь и отправилась возвращать заблудшего мужа под семейный кров, захватив по дороге письма до Техаса, в том числе и для нас. Уж не знаю, каков ее муж, а миссис Грэм показалась мне решительной особой, вполне способной командовать лейтенантами, останавливать на скаку мустангов и входить в горящие вигвамы. Ей бы очень пошли джинсы и косуха, но одета она была точно так, как одевались в Форт-Смите все женщины – с множеством юбок, шалей, в каком-то порыжевшем от дорожной пыли капоре поверх чепчика; правда, под юбками у нее для удобства были надеты мужские штаны, но это становилось видно, только когда она садилась на лошадь. Не было ни малейшего сомнения в том, что мужа она своего найдет, и никакие бушвакеры и джейхоукеры, а также индейцы разной степени цивилизованности ей в том не помешают.

Мы поблагодарили миссис Грэй за оказанную ею любезность, пожелали ей удачи в поисках и вскрыли конверт.

Норман читал, Джейк заглядывал в письмо через его плечо, Фокс смотрел на них со светом надежды в глазах, а я… я просто смотрел. Мне в общем-то было одинаково интересно любое место, которое предложит начальство.

— Маршалл – Шривпорт – Монро, — объявил Норман, ознакомившись с заданием.

— На Луизиану, то есть, — проронил Джейк.

— Как Маршалл? Как Луизиана? — возопил Фокс. — А Денвер-сити??? А потом они во Флориду пошлют, да? — обида в его глазах была поистине детская.

— Бунт на корабле, — усмехнулся я.

Норман поразмыслил.

— Во Флориду не пошлют. «Вестерн Континентал» работает к западу от Миссисипи. Может, в следующем задании как раз в Денвер-сити и пошлют. А в принципе, с работой мы с мистером Миллером и сами справимся.

— Да с этой работой я и один справлюсь! — заявил Джейк. — Тоже мне работа: карандашом по карте водить. А вот ты хотя бы яму попробовал выкопать!

Норман укоризненно посмотрел на Джейка:

— Чувствуется, тебе тоже хочется попасть в Денвер-сити.

— Так интересно же, что там в ящике лежит! — не смущаясь, ответил Джейк. — Мы быстренько, туда и обратно…

— В Денвер-сити, быстренько, — с иронией сказал Норман. — На том самолете, о котором мистер Миллер любит сказки рассказывать.

— Вот да, на самолете совсем не плохо бы было, — согласился Джейк. — Ну а нам придется на лошадках.

— В Денвер-сити, — вслух поразмыслил Норман и полез в фургон искать тубус с картами.

Мы разложили карты на земле, сели вокруг и начали думать, ибо думать было о чем. Денвер-сити, Колорадо, и то место, где мы сейчас находились, разделяло приблизительно 650 миль – по прямой. Только самолетов пока еще не изобрели, а самым быстрым транспортом были паровозы. Которые, вот как нарочно, из Техаса или Индейской территории в Денвер-сити не ездили. Да в Денвер-сити сейчас вообще никаких паровозов не ходило, потому что трансконтинентальную дорогу туда еще не достроили. Следующим по скорости транспортом был почтовый дилижанс – примерно 125 миль в сутки. Проблема была в том, что южнее Канзаса работа почты была нарушена. Она и в Канзасе была не бог весть какой, но дилижансы там все-таки старались придерживаться расписания, невзирая на всяких бушвакеров.

— Как бы не вышло, что самый быстрый маршрут – это на восток до Миссисипи, по реке до Сент-Джозефа, а только потом за Запад, — сказал Норман.

— Ты еще через Никарагуа предложи двинуть, — возразил Джейк.

— Нет! — воскликнул Фокс. — Быстрее всего – это через Индейские территории на Канзас, а в Канзасе сесть на дилижанс.

— А на Индейской территории тебя будут ждать подменные лошади, да? — спросил Норман. — Это же тебе не Пони-Релай. Загонишь лошадь – новой тебе никто не даст.

— Зато для Индейской территории есть бумага, — напомнил Фокс. — Чтоб содействие оказывали.

Норман достал из кармана бумагу и в очередной раз прочитал, что там написано.

— Да, — согласился он, — должно подойти. Тут не написано, что Джейкоб Шерман и Фокс Льюис – всего лишь рабочие. Все тут перечислены без званий: Ирвинг, Миллер, Шерман, Льюис, служащие компании. И подписано не только военными, но еще и некоторыми вождями, которые случились в Форт-Смите и кого удалось уговорить. — Он хмыкнул: – Как бы еще не аукнулось вам это уговаривание. Уж не знаю, получили ли они кукурузу. Наши ведь любят – пообещать и не исполнить.

— Давай сюда, — протянул руку Джейк. — Все равно эту бумагу вряд ли какой индеец читать будет.

— Читать, может, и не будут, — рассудительно сказал Фокс, разглядывая бумагу, — а подписи вождей как-нибудь разберут. Вон, по-черокски ихними буквами написано…

— Может, ругательство какое, — с подозрением заметил Джейк. Тем не менее бумагу он бережно сложил и осторожно засунул за обложку зеркальца-книжки.

Решили, что лучше они будут держать путь к Канадской реке по тропе Шауни, а там уже будут разбираться, как быстрее и, главное, безопаснее. Хоть война и закончилась, а разбоя на дорогах Индейской территории меньше не стало: и бушвакеры, и джейхоукеры, и всякий разный темный народец без определенных политический воззрений, да и сами индейцы тоже ангелами не были, что цивилизованные, что дикие. У Джейка с Фоксом, правда, и брать особо нечего, но народ в этих краях был такой, что и за пару долларов жизнь потерять можно.

Мы решили малость схитрить: не увольнять Джейка и Фокса, а сделать вид, будто они посланы в командировку, потому что в предыдущем предписании «Вестерн-Континентал» такая возможность предполагалась: связать Техас и Канзас телеграфной линией напрямую. Только вместо того, чтобы от Канадской реки направиться в восточный Канзас, Джейк и Фокс, скорее всего, отклонятся к Форт-Аткинсону.

— Не знаю – а точно ли там сейчас есть форт, — с сомнением сказал Норман и зарылся в карты, выбирая самую последнюю. — Может, и нет там сейчас никакого форта, ликвидировали во время войны… — он нашел одну из самых новых карт, провел пальцем по Канзасу и сказал с некоторым недоумением: – Хм, есть форт. Форт-Додж.

— Странное какое-то название, — подозрительно проговорил Джейк, глядя на точку на карте. — Как бы нам там пустое место не обнаружить.

— Это – тропа на Санта-Фе, — сказал Фокс, тыкая пальцем в подозрительную точку. — Хоть что-то в тех местах да найдем. Да там и телеграф есть, если я не ошибаюсь.

Норман развернул карту западных телеграфных линий.

— Есть телеграф, — сказал он. — А этого Доджа нету.

— Свеженький форт, — заключил Джейк. — Жить негде, палатки, землянки, блохи и дизентерия.

— И индейцев больше, чем блох, — добавил Фокс.

Мы посмотрели на карту.

— Может быть, по Канадской реке пойти на Альбукерке? — неуверенно предложил Норман.

— Один хрен, — сказал Фокс.

Расставаться с ребятами не хотелось, но в такой дороге, которая им предстояла, я был бы им обузой. В седле я сидел уже уверенней, чем неделю назад, но честно признаться, ездок из меня был хреновый.

— А может, подождет тот Денвер-сити? — задал вопрос в пространство я. Однако от меня отмахнулись, даже Норман укоризненно посмотрел: чего уже колебаться, раз решили.

— В общем, добираетесь до телеграфа, — инструктировал он Джейка, — все равно где, в Денвер-сити ли, в Додже этом, еще где, предъявляешь удостоверение, которое я тебе в Форт-Смите выдал. Есть удостоверение? — на всякий случай спросил он.

Джейк приложил руку к карману, где лежало зеркальце. Футляр зеркальца он приспособил для хранения важных бумажек.

— Вот, предъявишь, — продолжал Норман. — И посылаешь телеграмму в главную контору: задание выполнено, маршрут пройден, отчет будет выслан почтой. Только не забудь: служебную телеграмму, не платную. Потом тоже служебную – нам, — Норман посмотрел на карту. — Думаю, в Монро, Луизиана. Прибыли, мол, в Додж. Приехали в Денвер-сити – телеграмму, что приехали. Пишешь отчет…

— Как отчет? — неприятно удивился Джейк.

— Обыкновенно, — сказал Норман. — Описываешь, каким маршрутом, как, какой рельеф, где брать лес для столбов, пересекаемые реки – надо ли строить мачты… ну ты же говорил, это легче, чем ямы копать…

Джейк хмыкнул.

— Ладно, сделаю, — ответил он.

— Я тебе блокнот дам, каждый день будешь записывать, а уже потом в Денвере распишешь все подробнее, — продолжил Норман. — Потому что главная контора должна знать, что вы не так просто прогулялись до Канзаса. А я в отчете напишу, что сначала вас в маршрут отправил, а потом новый приказ получил. Думаю, они не станут разыскивать миссис Грэм, чтобы узнать у нее, когда мы письмо получили.

В дорогу ребят собрали быстро, да собственно, и собирать было нечего.

Земли вокруг станции около Ред-ривер принадлежали индейскому семейству Кольбер. Мы обменяли у какого-то из этих Кольберов наш фургон и двух упряжных лошадей на пару лошадей, привычных к седлу. Фокс торговался как бешеный, а потом еще очень тщательно проверял, как эта пара описана в купчей: быть обвиненным на Индейской территории в конокрадстве ему не хотелось.

Итого у Джейка с Фоксом для путешествия были четыре лошади, а у нас не осталось ни одной. Наших пожитков в фургоне было мало, мы мигом распределили, кто что берет, а я еще всучил Джейку свою кожаную куртку… ну как свою?.. наследство майора Грина. Погоды стояли уже летние, мне она вроде и не нужна была, а Джейку могла в дороге пригодиться. Конечно, летняя Оклахома – не самое холодное место на земле, но в летней Луизиане, казалось мне, куртка тем более не нужна.

Утром следующего дня мы попрощались с Джейком и Фоксом, потом Норман взял напрокат у этого самого Кольбера лошадь и отправился доделывать проект линии до Шермана, Техас, а я остался над кучкой наших вещей – не столько караулить это барахло, как поджидать и в случае чего удерживать отход парохода. Пароход вот-вот должен был покинуть Престон-Бенд и пройти мимо пристани Кольбера вниз по течению. Поскольку навигация на Ред-ривер заканчивалась (по крайней мере, на отрезке реки выше Шривпорта), упускать последний пароход было опрометчиво.

Я сидел под навесом на пристани Кольбера, смотрел, как негритянские детишки ловят рыбу на глубине под крутым берегом, и поглядывал то направо, в сторону Престон-Бенда, то вперед, не видать ли там вдали за рекой Нормана. Мальчишки наловили рыбы разве что на ужин кошке, Норман вернулся еще засветло и успел к вечернему рейсу парома, а пароход так и не показался вдали, хотя дым над далекими деревьями висел. Мы уж было решили, что пароход там сел на мель и навигация на Ред-ривер таки закончилась, но миссис Кольбер была абсолютно уверена, что пароход придет, и он появился как раз тогда, когда нас позвали к столу. Ужинали на веранде, где от реки чувствовался ветерок – не скажу, прохладный, но все же не такой горячий, как воздух над сушей. Я откусил было кусок пирога, и тут на крыльце появился негритенок лет семи и без слов замахал руками. Миссис Кольбер выглянула:

— Не спешите, господа, он еще не скоро сюда придет, — сказала она, и оказалась права. Мы успели поесть, а потом еще с полчаса ожидали на пристани, когда с неторопливо подошедшего парохода наконец перебросили сходни.

Чернокожие матросы перенесли наш багаж, один из них показал нам спальные места в общей каюте. Пассажиры в большинстве спали.

— Чур, я на нижней полке, — шепотом сказал Норман. Я кивнул. Стюард пододвинул мне лесенку, я забрался на узкую полку и лег на тощий матрасик. Занавеску, которая отделяла койку от каюты, я хотел оставить отдернутой, чтобы хоть немного продувало, но немного погодя стюард прошел и восстановил внешние приличия, прикрывая заснувших пассажиров от посторонних взглядов. Я уже почти заснул и не протестовал. Сквозь сон я слышал, как переговариваются на пристани люди, перегружающие на пароход тюки с грузами. Ночью я еще несколько раз просыпался, удивляясь, где это мы находимся. Перекликались матросы, промеряющие глубины, и я вспоминал: а, мы на Ред-ривер. Джейк и Фокс уехали на север, и мы их долго не увидим.

Утром обнаружилось, что несмотря на все пыхтение пароход продвинулся не очень далеко: мели и коряги затрудняли движение, и ночью лоцман больше примерялся, как проходить будет, чем действительно шел вперед. Глянул я за борт: ой, мама, да мы практически брюхом песок царапаем. Какие там семь футов под килем? Семь дюймов – это точнее будет. Капитан нам достался из тех, что пароход по лугу проведут, если роса будет обильная. Да еще, похоже, тертый малый, который может договориться и с теми, и с этими. На Ред-ривер, строго говоря, война еще не закончилась, генерал Стэнд Уэйти еще не подписал капитуляцию, а нам как раз путь мимо Доуксвиля, где сейчас велись переговоры о сдаче. Интересно, а не стреляют ли там?

Однако Норман, когда я спросил у него о Доуксвиле и генерале, просто пожал плечами и сказал: доплывем – тогда и видно будет. А пока нам надо сделать отчет. И мы одолжили у буфетчика дверку шкафа, положили ее на табуретки под навесом на прогулочной палубе, разложили карты, свои заметки и начали сочинять отчет. К творческому процессу каллиграфии Норман меня не допустил: насмотревшись на мой почерк, он уверился в том, что русские пишут иероглифами, а начальство иероглифических отчетов не любит. Поэтому я чертил, а Норман занимался чистописанием.

Мы не очень торопились, времени в нашем распоряжении было много, стояла жара, и я даже завидовал неграм-матросам, которые временами шли с шестами впереди парохода, промеряя глубины. Шесты им были скорее вместо тростей, потому что глубины в Ред-ривер были примерно по колено. Но все же когда глубина заметно менялась, негр останавливался, глубокомысленно мерил шестом уровень воды и, сверяясь с отметками на шесте, кричал на пароход результаты. Иной раз мелело критически, и тогда пароход тыкался, как слепой кутенок, выбирая дорогу дюймом поглубже. Иногда и это не помогало, и тогда на пароходе начинались какие-то таинственные рокировки грузов: здесь опустить, здесь приподнять, и пароход каким-то образом переползал отмель, где не то что курица, а и цыпленок вброд речку перейдет. Но, к счастью, еще оставалось много мест, где негру было выше колена, и тогда наш пароход мчался вперед, как будто собирался бороться за звание самого быстрого парохода в долине Миссисипи – до ближайшей отмели.

Около Форта Таусон мы наконец узнали, что подходить будем только к техасскому берегу, а кому надо в Доуксвиль – пусть переправляется через речку сам. Нам особо и не надо было, и самый крупный город на Индейской территории обошелся без нас. Правда, люди на пароходе поговаривали, что Доуксвиль уже не тот: малость захирел, причем хиреть начал еще до войны, когда военные ушли из Форта Таусон. Тогда и столицу чокто перенесли дальше на запад. А так да – большой город: кузня, мельница, колесник, шорник и фургонный мастер, врач, хороший трактир, отель, магазины, церковь и две газеты (одна на языке чокто). Однако война разорила окрестные плантации, и не для кого стало держать кузню и отель с магазинами. Где-то там сейчас уговаривали сдаться Стэнд Уэйти, бригадного генерала Конфедерации и заодно главного вождя чероки. Все генералы южан уже посдавались, а этот вбивал свое имя в историю накрепко: последний воин Конфедерации!

* * *

Стэнд – это перевод на английский имени Девагата, «стоящий крепко», а при крещении наш бригадный генерал получил имя Айзек.

Стэнд Уэйти

Вероятно, читатели не воображают Стэнд Уэйти этаким постаревшим чингачгуком в орлиных перьях, раз уж автор периодически поминает «индейских джентльменов». Среди восточных индейцев «джентльмены» были, разумеется, тонкой прослойкой, но что поделать, раз эта прослойка была на самом верху, среди племенной знати? Да и сами восточные индейцы уже к моменту основания английских колоний на Атлантическом берегу были не такими уж дикарями: они занимались сельским хозяйством, выращивали кукурузу, тыквы, фасоль; охотой и рыболовством, конечно, не пренебрегали и с готовностью воспринимали новое. Первые европейские колонисты укладом жизни сильно от них не отличались, потому что через океан много товаров не перетащишь, а местное производство наладили не сразу. Потом, конечно, белые обустроились получше, но и краснокожие кое-что у них заимствовали.

К началу девятнадцатого века соприкосновение культур шло уже не первое столетие. Ну и насоприкасались до такой степени, что места в племенной верхушке начали занимать метисы. Но это с нашей точки зрения они метисы, а с точки зрения какого-нибудь чероки, если шотландец женится на индианке, то их дети – индейцы. И если англичанин женится на дочери этого шотландца, то их дети – индейцы. И если ирландец женится на дочери этого англичанина – то их дети, сами понимаете, опять-таки настоящие индейцы. А потом какой-нибудь заезжий европейский этнограф рассказывает в Париже о встреченных им около Великих Озер лилейно-белых голубоглазых индейцах, производя их генеалогию от каких-нибудь древних викингов. А все гораздо проще.

Матрилинейной системы наследования придерживались не все индейцы современной территории Соединенных Штатов, но автор склонен упрощать и передергивать факты, и с удовольствием все упрощает и передергивает. Но даже и без передергиваний один из вождей чероки описываемого времени Джон Росс в жилах своих индейской крови имел только восьмую часть – но поскольку вся эта восьмая часть пришла к нему по женской линии, то был он настоящим индейцем и вождем стал по праву, хотя внешность имел вполне белую: каштановые волосы и синие глаза. Злые языки поговаривали, что он плохо понимал язык чероки. Образование Джон Росс получил в одной из школ для индейцев на территории нынешнего штата Теннесси, потом стал индейским агентом в Арканзасе, потом был адъютантом в черокском полку во время войны 1812 года (у американцев тоже была такая война, но вовсе не с Наполеоном). После войны он вышел в отставку и занялся хозяйством: завел плантацию табака, паромную переправу, около которой потом развился город Чаттануга (ага, «чу-чу» помните? Нет? Автор тоже помнит в основном по монологу Александра Филиппенко, а ведь когда-то крутой шлягер был). К сорока годам Джон Росс был одним из пяти самых богатых чероки. Самым богатым в то время считался майор Ридж.

Майор Ридж

Кто был отцом майора Риджа – в общем-то неважно, раз мамой была дочь шотландского торговца и индианки, то есть, Ридж тоже был чистейшей воды чероки по женской линии. Папой его все же считают индейца. Авторитет себе Ридж завоевал военными подвигами, воевал и против американцев, и в союзе с американцами, и за жестокость был прозван Васильевичем… ой, это не про него!.. за доблесть был прозван Nunnehidihi (тот, кто убивает врага на его пути), каковое имя американцы сократили в Pathkiller, а поскольку у чероков уже был один Пэткиллер, молодой воин стал Пэткиллером II. Потом воин обратился к политической деятельности, и сменил свое имя на Ganundalegi (тот, кто поднимается на вершину горы), каковое имя американцы сократили до Ридж. В 1814 году, когда Ридж привел свой отряд под командование генерала Эндрю Джексона во время крикской кампании, он получил звание майора, которое стало частью его «европейского» имени.

Майор Ридж имел плантации, рабов, паромную переправу, и долю в торговле ситцем и шелковыми тканями.

Майор Ридж был неграмотен, но сына своего Джона послал учиться к белым. Матерью Джона Риджа стала женщина смешанной крови Sehoya, известная как Suzannah Catherine Wickett. Судя потому, что никаких вопросов о правах Джона не возникало, можно полагать, что с матрилинейной точки зрения у него все было в порядке.

Джон Ридж

Братом майора Риджа был Дэвид Увейти (Uwatie, на языке чероки «древний»). Дэвид тоже женился на женщине смешанной крови. Наиболее известны два его сына Бак Увейти, который во время учебы в колледже взял себе имя Илайес Будинот, и помянутый выше Стэнд, который малость англизировал свою фамилию, удалив из нее первую букву.

Илайес Будинот

Таковы были молодые реформаторы, которые в начале девятнадцатого века превратили Племя Чероки в конституционную республику. Если автор не упоминает в их числе братьев Хикс и Джеймса Ванна, то только потому, что и у них было то же самое: четверть черокской крови, унаследованная от бабушки через маму, бурная боевая и политическая карьера, плантации, рабы, большие доходы и ориентация на европейскую культуру. Правда, Хиксы и Ванн не дожили до раскола племени на сторонников Росса и сторонников Риджа. Оно, может быть, и к счастью.

Об этих молодых реформаторах неплохо было бы замутить большую семейную сагу протяженностью лет так в сто: с эпическими героями, храбрыми воинами, с вождями, предавшими интересы племени, пока герои воевали, с политическим переворотом, созданием нового, счастливого государства, а потом с противоречиями внутри партии, когда начинаешь видеть предателей в бывших друзьях, затем политические убийства и кровная месть, ненадежное замирение и снова вражда… но это как-то не по профилю автора.

17

Мы себе спокойно занимались отчетом, когда подошел стюард и сообщил:

— Какой-то джентльмен роется в ваших вещах, сар…

Я ринулся в каюту посмотреть, что там за джентльмен заинтересовался моими пожитками, но увидел только свой распотрошенный мешок и жалкую кучку одежды на полу.

Один из игроков в покер, которые занимали стол посреди каюты, глянул на меня и мотнул головой в сторону двери, выходящей на правый борт. Я выскочил на палубу и увидел удаляющуюся в сторону зарослей на техасском берегу фигуру.

Рядом с карабином в руках возник Норман.

— Что пропало? — деловито спросил он, наводя оружие на цель.

— Да нечему пропадать-то!

Уровень воды в реке был аккурат такой, как «в общем, вам по пояс будет», поэтому мужик продвигался довольно шустро.

— Дурная привычка – стрелять в спину, — задумчиво проговорил Норман, глядя вдоль ствола.

— Ну и не стреляй, — сказал я. — Пусть дальше летит, баклан.

Мужик добрался до зарослей и, уже полускрытый кустами, оглянулся и присел.

Норман опустил карабин.

— Пусть летит, — согласился он. — А ты все-таки проверь все ли на месте.

Я вернулся в каюту и начал собирать вещички в мешок.

— Интересная тряпочка, — заметил тот игрок в покер. — Это сейчас в Европе такое белье носят?

— Самый писк моды, — сказал я, пряча дареные Дугласом трусы в мешок. — Самые большие модники постельное белье, пижамы и трусы из ткани одной расцветки делают.

— Пижамы?

— Костюм для сна, — объяснил я, засунул в мешок свернутое одеяло и подвел итог: – Вроде ничего не пропало.

— А он не нашел того, что искал, — пояснил игрок. — Вытряхнул вещи, выматерился и сбежал.

— Не перебирал вещи? — спросил Норман.

— Нет. Вывалил вещи, глянул сверху – и все.

— Странно… — промолвил Норман.

Мы вышли на прогулочную палубу, сели и вроде как продолжили работать над отчетом, но рабочее настроение пропало.

— Куртка, — наконец сообразил я. — Куртку он искал!

— А чего такого ценного в твоей куртке? — спросил Норман.

— Так ведь куртка не моя, а майора Грина, — пояснил я.

— Майора Джозайи Грина? — переспросил Норман. О майоре он был наслышан, но вот подробности его смерти до него не дошли.

Я пересказал историю своего похищения, старательно изъяв из нее все следы участия Джейка.

— А потом Мэрфи – это вестовой Грина – за каким-то чертом околачивался под нашим окном!

Норман вспомнил:

— И кто-то лазил к нам в фургон в Форт-Смите, да хозяин дома вспугнул! Что ж там такого в той куртке? Пуговицы из бриллиантов, что ли?

— Я б заметил, — возразил я. — Что-то другое.

— А эти выстрелы у дома Поттса? — медленно проговорил Норман. — Кому-то очень не хотелось, чтобы нас перестреляли.

— Ну да, — сказал я, — тогда бы куртку пришлось бы воровать не у мирных телеграфистов, а у банды бушвакеров…

Мы взяли листок бумаги и прикинули, а много ли было возможностей изъять куртку по возможности скрытно, не прибегая к открытому грабежу. Получалось – не очень-то много: то на пароходе Норман не выходит из каюты, запоем читая «Квартеронку», а когда выходит, то там остаемся мы с Джейком, или хотя бы один из нас; то нас сопровождают кавалеристы от Литл-рока до Льюисбурга, а потом вдруг прибавился Фокс и стало еще меньше вероятности, что куртка останется без присмотра. А ведь Мэрфи еще самому надо было как-то передвигаться, добывать лошадей, спать, есть… когда ж выслеживать? Не удивительно, что нервы у него в конце концов не выдержали: сколько ж можно время терять!

— Что ж он нас не перестрелял, как банду Дана? — задумался я.

— Ну во-первых, банду не он один перестрелял, а еще и Фокс, — рассудительно заметил Норман. — А во-вторых, посмотрев, как стреляет Фокс, лично я поостерегся бы с нами связываться. А ведь он еще не видел, как стреляю я. Или Джейк. Или ты.

Я подумал, что Мэрфи отлично рассмотрел, как Джейк рубит саблей, но промолчал.

— Надо бы Джейку как-нибудь сообщить, — проговорил я.

— Как? — спросил Норман. — Он хорошо если через две недели до этого Форт-Доджа доберется!

Часть третья

1

— Если б я был один, я бы за неделю до этого Форт-Доджа добрался! — заявил Фокс.

— Успеем еще, — меланхолично отозвался Джейк. — Мы ж не в Пони-Релай, и сменных лошадей нам никто не оплатит.

Он царапал в блокноте описание дороги от переправы Кольбера до города Тишоминго, столицы земель чикасо.

Народу в столице жило негусто, но и самих чикасо было не так уж много, около пяти тысяч, да к ним больше тысячи негров, и весь этот народ жил в основном в сельской местности, а в городе стоял бревенчатый капитолий и вокруг него несколько домов. Деревня, словом. Постоялый двор, впрочем, нашелся, и Джейк с Фоксом решили дальше не ехать, а переночевать как белые люди в сравнительном комфорте.

На взгляд Фокса, сегодня можно было бы потратить на дорогу лишних два часа.

— Угу. И ночевать в чистом поле, да и жрать полусырое-полугорелое, — поддакнул Джейк. — Лучше завтра пораньше встанем.

Фокс сильно и не возражал.

Джейк разложил на столе карту, потыкал в нее пальцем, вспоминая, как сегодня ехали, потом спросил:

— Ты как думаешь, около того озера, где мы в болото заехали, лучше в обход?

— Лучше, — согласился Фокс. — Это щас уже малость подсохло, а пару месяцев назад непролазно было.

Дочка хозяина – молоденькая смешливая метиска, с почтением глянув на разложенные бумаги, поставила на край стола миски с ужином, потом принесла кружки с кофе. Судя по запаху и цвету напитка, в составе его не принимал участие не то что настоящий кофе, но и настоящий цикорий. Еда, впрочем, была аппетитная и сытная, а чего еще от еды надо? Джейк тут же сложил карты и бумаги в выделенный Норманом планшет и приступил к ужину.

Фокс был прав, проехать за сегодня можно было и больше, но Джейк не видел смысла особо торопиться. Если б до того Канзаса было сорок миль пути, Джейк отмахал бы их за день и даже не задумался, разве что лошадей бы пожалел. Но ехать предстояло намного дальше, а потому загонять себя и лошадей за первый день пути вряд ли было разумно.

К северу от Ред-ривер

Гостиничный бизнес в Тишоминго явно не процветал: Джейк с Фоксом были единственными постояльцами сегодня. Когда ужин подходил к концу, хозяин – немолодой ирландец – подсел и завел степенный разговор о перспективах. Перспективы пока Джейк видел в самом мрачном свете: власти будут перезаключать договора с индейцами, и наверняка условия будут пересматриваться не в пользу индейцев. Ирландец был настроен оптимистичнее: война закончилась, закончится и беспредел, власти наведут порядок, за скот и лошадей снова будут платить, а не отбирать, всучивая безнадежные расписки. До войны в этих местах торговали скотом и лошадьми, а сейчас все хозяйства в округе были разорены так, что впору самим покупать. И дороги… раньше за проход по территории платили: пятьдесят центов, за повозку, которую тащат четыре или больше лошади, мула или вола, с возницей; двадцать пять центов, за повозку, которую тащат одна или две лошади; десять центов – за всадника на лошади и по центу за каждую голову крупного или мелкого скота, а также лошадей или мулов, если их гонят отдельным стадом (или табуном). О, чикасо понимали толк в транзите: они и до переселения, на старых землях неплохо зарабатывали вокруг так называемой Тропы Натчезов, и здесь, поразведав обстановку, тут же начали устраивать паромы на Красной реке и обустраивать места для проезжающих.

— До войны паром прибыль тысячу долларов в год давал, — вспоминал ирландец, — а ведь там не только Кольбер, там еще и миссис Лав Кофе около Престона. В арканзасские газеты объявления давали, что, мол, паромы женщин и детишек переселенцев перевозят бесплатно, кузня около парома, то да се… Один техасец, — МакБрайд, не слыхали? — пытался перед войной конкуренцию составить, но ему живо доказали, что по договору девятнадцатого года с Испанией паромы через Ред-ривер имеют право устраивать только чикасо!

Причем, как сказал ирландец, пользуешься ли ты лодками, или пересекаешь реку вброд – все равно плати.

До войны каждый свободный человек в возрасте от шестнадцати лет до пятидесяти у чикасо и чокто должен был отработать шесть дней в год на благоустройстве дорог, а если не мог, то платил пеню в полдоллара за день. Если у него было два негра – одного негра он был обязан привести с собой. Ну и лопату должен был иметь, или кирку, или какой-нибудь инструмент. От этой повинности освобождались только лицензированные учителя, проповедники, врачи и школьники, да еще фермеры…

Джейк помянул, что слышал от техасцев, которые возвращались из Форт-Смита домой, о планах сгонять бесхозных бычков в стада и вести их в Канзас.

Ирландец тоже о том слышал. Один его знакомый метис уже отправился в Техас как раз для этого. Гнать скот в Канзас он собирался по тропе Шауни, так что пройдет рядом с Тишоминго.

Тропы, по которым перегоняли скот из Техаса во времена Дикого Запада (в описываемое в романе время актуален был только восточный, зеленый вариант, так называемая тропа шауни)

— Но это уже когда будет, — задумчиво проговорил ирландец. — Пока стадо соберешь да переклеймишь, да пока оно из Техаса сюда дойдет – его ж медленно гнать будут, чтобы коровы по дороге вес нагуливали, а не тощали от бескормицы… Весной, наверное… — И добавил задумчиво: – Кольберы разбогатеют. Мой приятель, может, насчет переправы стада договорится, он свой человек, а вот чужаки… — Он посмотрел на усердно зевающего Фокса, которого разморил сытный ужин. — Да вы спать уже, наверное, хотите?

К следующей ночи Джейк с Фоксом отмотали еще около тридцати миль на север и собирались ночевать в крупном культурном и политическом центре земель чикасо, которое карты не знали как назвать: на одной значилось Кохрейн, на другой Понтоток, а на третьей, самой последней, значилось Стоунуолл – не иначе как в честь генерала Джексона Каменная Стена. Резиденция губернатора чикасо, институт Кольбера, магазин, почта, несколько домишек – ну то есть тоже деревня.

— Куда ни плюнь, везде эти Кольберы, — пробурчал Фокс. — Вчера мимо Форт-Уашито ехали – какой-то Кольбер уже форт себе под ферму присматривает, свиней выпасает, пока там вновь военные не разместились, здесь институт Кольбера…

— Да ну, институт, — отмахнулся Джейк. — Всего лишь школа-интернат для мальчиков.

— И губернатор здесь Винчестер Кольбер, — добавил Фокс.

Винчестер Кольбер

— А ты выучись – и тоже где-нибудь губернатором стань, другим не завидуй, — посоветовал Джейк.

— И выучусь, — упрямо сказал Фокс. — Разбогатею, куплю землю в Калифорнии, буду разводить там лошадей и стану там губернатором!

— Почему именно в Калифорнии? — удивился Джейк.

— А в Висконсине зима длинная, — объяснил Фокс. — Сена не напасешься.

— Да почему в Висконсине???

Фокс надменно глянул и не ответил.

Они выехали к реке и из-за рощи перед ними открылась дивная панорама долины реки Клир-Богги и деревни с непонятно каким названием.

Окрестности Стоунволла

Реку было трудно разглядеть за невысокими деревьями. К стволу одного из деревьев была прибита доска со стрелкой и надписью «Магазин Кохрэйна». Стрелка указывала прямиком на обгорелые останки дома, жизнерадостно заросшие кипреем и какими-то желтенькими цветочками.

— Да-а-а, — молвил Фокс. — Ба-а-альшой город. Команчи здесь, что ли, в прошлом году побывали?

Они проехали мимо пожарища к броду через жалкую струйку мутной воды. Река Пото против этой Клир-Богги выглядела мощной и могучей, как Миссисипи.

Половина домов была уничтожена пожаром. Резиденция губернатора сгорела, и почта тоже, и институт Кольбера занялся было, но дождь потушил. Однако команчи здесь были ни при чем, хотя они в прошлом году поблизости появлялись. Здесь отметился полковник Уильям Филлипс, который должен был взять территорию под контроль войск Союза и принести подписанную президентом Линкольном прокламацию об амнистии для племен криков, семинолов и чикасо. Еще он хотел набрать рекрутов, но с этим как-то не сложилось. Не сложилось и с остальным.

Полковник Филлипс

Филлипсу потрепали нервы местные силы конфедератов, состоящие из индейцев, западных арканзасцев и техасцев. Упоминались знакомые имена: Танди Уокер, например, или майор Нэйл – почтовые смотрители с трассы Форт-Смит – Шерман.

Майор Джонатан Найл

Губернатор Кольбер, которому переслали прокламации, их порвал и выбросил, а вождям семинолов и криков не переслал. Впрочем, вождь семинолов подполковник Джон Джампер как раз командовал батальоном семинолов и батальоном чикасо где-то поблизости, но Филлипс почему-то не стал ему ничего посылать, а обстрелял из пушек.

Джон Джампер

Увидев, что с индейскими вождями почему-то ничего не выходит, Филлипс собрался возвращаться в Форт-Гибсон и отдал приказ сжечь все хоть мало-мальски значимые здания в деревне. Проживающие здесь белые попробовали было защитить свое имущество. Роберта Кохрейна застрелили прямо перед его магазином.

Джейк с Фоксом узнали это, когда выясняли, где в деревне можно переночевать. На них смотрели неприветливо, но бумага, подписанная индейскими вождями, дело свое сделала: им разрешили переночевать в одной из оставшихся нетронутыми огнем комнат института и накормили по соседству, в доме одного из учителей.

В большой комнате института было грязно, зато в углу одна на другой стояли кровати прежних воспитанников. Джейк удивился, что за годы войны школьное имущество не растащили, но учитель ответил: губернатор велел сохранять. Вот и сохранили. Кто ж знал, что война так затянется?

Джейк с Фоксом сняли себе парочку кроватей, вместо матрацев постелили одеяла. Фокс ворчал, что с тем же успехом можно было устроиться на ночлег на природе. Даже не так душно было бы. Джейк в принципе согласился, но напомнил про бушвакеров и прочих лихих людей, которые в изобилии расплодились за годы войны. Вон, как раз сегодня за ужином говорили, что лайтхорсмены чокто недавно расстреляли малолетку, который убил проезжего старика за полтора доллара и сапоги. Так что лучше пользоваться всякой возможностью поспать ночь без опаски.

— Ой, без опаски… — пробормотал Фокс, укладываясь спать. — На траве мягче было бы…

— Дать тебе куртку подстелить? — спросил Джейк.

— Да ну, мягкости с твоей куртки…

Следующим утром они направились к реке Канадиан.

С севера на юг, от Канзаса до Техаса, Индейские территории делит на две неровные части так называемый Кросс-Тимбер – полоса густых зарослей, местами непролазная. К востоку от этой полосы почти до самой Миссиписи куски прерий перемежаются с лесами. К западу от Кросс-Тимбера лежат Великие Равнины. Путешественникам, которые попадают на Индейские территории весной, буйно цветущая долина реки Пото представляется самым прекрасным местом на земле. Однако если они отправятся на запад со скоростью фургона, который тянет упряжка волов (примерно пятнадцать миль в день, если не случится каких-нибудь неурядиц), в разгар лета они окажутся посреди выжженной солнцем равнины, которую некоторые впечатлительные люди склонны считать адом.

Естественно, что Индейские территории сначала заселялись с востока: от Форт-Смита и долины Пото, а по югам вдоль Ред-ривер до Престона. Войска, расквартированные в Форте Таусон, Форте Гибсон защищали поселенцев от набегов «диких» индейцев. Потом далеко на западе, в Калифорнии, случилась золотая лихорадка, и толпы народа ринулись через Индейские территории к заветным богатствам. Для защиты путешественников пришлось выдвинуть форты дальше от Арканзаса: На реке Канадиан появился Кэмп-Арбакль, потом чуть южнее – Форт-Арбакль, а недалеко от Ред-Ривер, для защиты тех, кто двигался через Техас – Форт-Уашита. Кросс-Тимбер стал безопаснее, цивилизованные индейцы начали селиться шире.

В войну войска, верные Союзу, оставили форты и отошли в Канзас. Конфедераты форты заняли, но они большей частью оказались им не нужны, если не считать фортов недалеко от границы с Арканзасом. После войны занимать брошенные форты победители не торопились: войска нужны были на северном маршруте, в Канзасе: там сейчас шел основной поток переселенцев на запад. Ну и в побежденных южных штатах тоже нужны были гарнизоны. Восстанавливать порядок на Индийских территориях пока никто не спешил.

* * *

Автор пытается понять, а что, собственно, такое – «Дикий Запад»? Еще сравнительно недавно (по отношению к описываемому в романе времени) Западом в США считалось все, что находилось на окраинах первых английских колоний. Автору подвернулась книжка тех времен, посвященная западным рекам. В качестве крупнейшей западной реки называлась Огайо. Ну так и в XXI веке штат Огайо уже относится к Среднему Западу. Где в Штатах находится Ближний Запад – Автор не знает. Не иначе, к востоку от Аппалачей. Восток в Штатах – он только тонким слоем по побережью Атлантического океана, а дальше – сплошной запад, запад и запад… Если, конечно, не считать Юга.

Но это так, шуточки.

Можно, пожалуй, сказать, что в описываемое время Запад начинался за Миссисипи. Но не сразу. Ведь всякие там хлопковые и табачные плантации, где трудились подневольные негры, — они в наше понятие Дикого Запада как-то не вписываются. Нам нужны ковбои, ганфайтеры, нападения на дилижансы и прочие кинематографические штампы…. Поэтому приходится удалить из понятия Запад Луизиану, куда потихоньку ползут на своем земноводном пароходике Дэн с Норманом, и посмотреть, как у нас дела обстоят с ковбоями в Техасе.

А пока – никак.

Коровы есть, и ковбоев найти можно, но вот денег у ковбоев, чтобы пить по салунам виски и устраивать киношные драки и перестрелки – нет. Вообще мало у кого на побежденном Юге есть деньги, потому что банкноты Конфедерации обесценились, а северные деньги на Юг пока почти не поступали. Поэтому надо собирать стадо из своих, если есть, или бесхозных коров и гнать туда, где этих коров купят, поближе к Северу. В Канзас, через Индейскую территорию. Через переправы Кольбера и миссис Лав Кофе. А переправа одной коровы через Ред-ривер – десять центов. Паромщики-чикасо озолотятся.

Знаменитый Чисхолм, в честь которого назвали дорогу, по которой скот вели из Техаса в Канзас, был наполовину чероки и ковбоем, собственно, не был. Но он был торговцем, и был заинтересован в том, чтобы можно было нормально гонять фургоны с товарами на Канзас или в Техас. И стада пошли по его следу. Попозже, а не сейчас, когда Джейк и Фокс путешествуют вдоль Канадской реки в сторону северо-запада, временно оказавшись на тропе Форт-Смит – Альбукерке. Здесь тянутся фургоны переселенцев, и двум одиноким телеграфистам безопаснее держаться рядом с караванами, потому что хотя ковбоев и дилижансов на Индейской территории пока нет, дикие индейцы и бандиты встречаются.

И если вы теперь спросите, почему Джейк и Фокс в своем пути не встречают индейцев и бандитов для пущего экшена, а передвигаются, стараясь жаться к людям, автор ответит: а потому что ему героев жалко и не для того он столько времени им посвятил, чтобы они сложили головы посреди прерии. Что с того, что Фокс, как и подобает хорошему мальчику из Кентукки, патронов зря не тратит? Что с того, что Джейк, как не подобает добропорядочному квакеру, постоянно готов схватиться за дробовик? На голой равнине у двух одиноких всадников шансов против банды никаких. Разве что удрать, если кони не подохнут.

На счастье наших путешественников, в северо-западном краю Индейских территорий в то время ловить было нечего, и бандам, будь то белые или индейцы, этот район был малоинтересен – разве что на бизонов поохотиться. А вообще… Индейские территории просто созданы были для того, чтобы банды чувствовали себя вольготно. Во-первых, каждый штат вокруг – отдельное государство со своей полицией, и полиция Канзаса никак не может действовать в Арканзасе или Техасе. То есть грабанул дилижанс, доскакал до границы штата – и все, ты «в домике», никто тебя не тронет, разве что ты уже успел испортить отношения и с полицией этого штата. А если ты успел попортить отношения с полицией разных штатов, то ты можешь укрыться на Индейских территориях, потому что полиции как таковой там нет, а есть только лайтхорсмены.

Lighthorse – так в начале девятнадцатого века чероки назвали свою племенную полицию. Первоначально лайтхорсмены занимались кражами лошадей и скота. Позже им стали поручать расследование грабежей, убийств, изнасилований. Лайтхорсмены были и судьями, и присяжными заседателями, и палачами. Основное наказание за правонарушение – порка. Так, например, у чероки за изнасилование виновный получал пятьдесят плетей и лишался уха, за второй случай – сто плетей и лишался второго уха, а на третий раз его расстреливали. Повешение или тюремное заключение индейское правосудие не практиковало.

Чуть позже лайтхорс завели у себя и чокто, а после войны – и другие племена с Индейских территорий.

По молодости лет в лайтхорсменах отметились и Стэнд Уэйти, и Питер Питчлинн.

В начале шестидесятых годов капитан лайтхорс получал шестьдесят долларов, лейтенант – пятьдесят, рядовой – сорок. В год. При этом юрисдикция лайтхорс распространялась только на граждан племени (в том числе и белых). Преступников-неграждан надлежало отдавать маршалам из Форт-Смита, причем эти же самые маршалы имели право арестовать лайтхорсмена, если он превысил полномочия. По идее, форт-смитские маршалы должны были надзирать за правопорядком на Индейской территории, но после войны это не скоро наладилось, хотя в Форт-Смите и вешали преступников усердно, и тюрьма там пустой не простаивала. На тот уровень бандитизма, что царил добрую четверть века после окончания войны, полицейских сил просто не хватало. Поэтому отдельные города или округа на особо злостных преступников выпускали листовки – те самые, что то и дело мелькают в вестернах со словом WANTED. Суммы на этих листовках стояли обычно куда более скромные, чем показывают в современных вестернах – 50, 100 долларов, — но при тогдашних зарплатах это был достаточно сильный довод, чтобы за дело взялись «охотники за головами».

Самым опасным городом Дикого Запада считали Маскоги на землях криков. Но Джейк с Фоксом, к счастью, идут далеко в стороне оттуда.

2

Что там такого интересного в куртке майора Грина – Джейк докопался, когда они уже были около реки Симаррон.

До Форт-Доджа оставалось миль тридцать – тридцать пять, если поднажать, за день доберутся.

Джейк за день перегрелся и как только добрался до реки, залег в воду остывать, переложив все хлопоты с лошадями на Фокса. Потом вылез, конечно, развел костер в крохотном зародыше оврага недалеко от воды, чтобы не светить огнем на всю прерию. Поужинали, начали укладываться на ночлег. Первым собирался спать Джейк, и он было прилег, но через пару минут завозился.

— Что такое? — Спросил Фокс, видя, что он все пытается улечься каким-то особенным способом.

— Зуб заныл, — несчастно признался Джейк. — Переохладился я в реке.

На взгляд Фокса, погоды стояли такие, что даже в реке вода была горячая, да и сколько там той воды в Симаррон-ривер? Летом в этом краю реки мельчали, а некоторые вообще исчезали – до ближайшего ливня.

Джейк попробовал устроиться и так, и этак, комбинируя себе подушку из седла и одеяла, потом взял скатку из куртки, которая так и ни разу не пригодилась за путешествие, развернул и начал пристраивать в головах. Лег, поворочался, снова сел.

— Пока ты тут возишься, я бы уже выспаться успел, — сказал Фокс.

— Ну так спи, — предложил Джейк. — Я, похоже, не засну уже. — Он поводил рукой по подкладке куртки. — Тут, кажется, у Дэна что-то в дырявый карман провалилось. Может, что нужное…

Он начал изучать куртку, и обнаружил не дырку в подкладке, а потайной карман вдоль бокового шва – узкий, для небольшого ножика. Или для письма, узкий конверт которого сложили вдоль вдвое и обернули лоскутом прорезиненой ткани.

Тут уж и Фокс заинтересовался, сунул любопытный нос и при неярком свете догорающего костра они рассмотрели конверт.

— Майн де Сэйнт-Люк Дэспайнэй, — попробовал прочитать имя отправителя Фокс.

— Не «майн», а мадам, тут mme, а не mine, — поправил Джейк. — Mme de Saint-Luc d’Espinay.

Он вынул из конверта письмо.

— Читай, — нетерпеливо подтолкнул приятеля Фокс.

— Ага, разогнался, — ухмыльнулся Джейк. — Я по-французски не понимаю. Так, разве что имена могу разобрать, и то не уверен, как это у них произносится – Эспине или Эпине, — он перевернул листок и на обратной стороне увидел рисунок.

— Река, — первым сказал Фокс. — И четыре притока.

— Возможно, — сказал Джейк, рассматривая рисунок. — Но только странная какая-то река.

Утром они еще раз внимательно рассмотрели и конверт, и письмо, и рисунок, а потом сложили все как было в карман куртки и отправились в Форт-Додж.

В жару они обычно делали продолжительный привал посреди дня, в самое пекло, вот и сегодня ближе к полудню начали присматривать место, где лучше остановиться. Среди степи иной раз попадались небольшие пятна кустарника, а в этих краях кустарник обычно свидетельствовал о ручье, роднике или о хронически пересыхающей и возрождающейся после дождя луже, гордо называемой топографами озером, — в общем, о любом месте, где найти воду было вероятнее всего. В июне самая сушь еще не наступила, так что с водой особых проблем не возникало. Немаловажным соображением было и то, что кустарник хоть немного мог прикрыть стоянку от посторонних взглядов. Беда только в том, что эти посторонние взгляды уже могут смотреть на вас из кустов, когда вы только приближаетесь к месту планируемой стоянки, а в низинке около лужи можно спрятать лошадей.

В общем, наши путешественники приближались к зарослям, когда Фокс заметил, что у Джейка подпруга перетерлась и, пожалуй, вот-вот лопнет. На сделанное замечание Джейк беспечно ответил, что продержится как-нибудь до Форт-Доджа. Фокс сказал, что не продержится даже до ближайшего куста. Джейк сказал, что он не дурак с лошади падать – и не упадет. Слово за слово – они остановились.

Наблюдателям в кустах показалось, будто путники остановились потому, что заметили засаду, и они открыли огонь, хотя вообще-то планировали подпустить добычу ближе. Поэтому по Фоксу они промахнулись, пусть даже и попали в его мерина; Фокс, на лету выхватывая револьвер, едва успел выскочить из седла, чтобы его не придавила трепещущая туша.

Джейк валялся рядом, убитый или без сознания, его лошадь унеслась куда-то вдаль, и седло, вот подлость, не упало рядом с Джейком. Подпруга выдержала, и дробовик Джейка уносился вдаль вместе с лошадью.

Приблизиться к себе Фокс не позволил: первого же, кто сунулся, ранил, остальные сами не полезли, поняв, что выковыривать залегшего в траве стрелка обойдется себе дороже. Просто поймали разбежавшихся коней, обыскали поклажу и уехали, уведя с собой всех лошадей. Фокс матерился сквозь зубы, с раскаянием вспоминая, что не взял предложенный Норманом карабин. А стрелять по бандитам из револьвера было бестолковым делом; далеко, только патроны зазря переводить.

Фокс переполз к Джейку и увидел, что тот смотрит в небо и хлопает глазами.

— Живой? — Фокс решил, что рана в плечо не должна вроде быть смертельной, но черт его знает, может Джейк, падая кубарем с лошади, себе что-нибудь сломал.

— Руку сломал, — выговорил Джейк, как будто подслушал мысли Фокса.

— Ну вот, — сказал Фокс наставительно, и занялся раной. — А говорил – не дурак падать.

— Так стреляли ж? — с недоумением ответил Джейк. — Или нет?

— А ты как думаешь?

— Не могу думать, — шепнул Джейк. — Мысли плывут. Перед глазами плывет.

— Ты, наверное, на голову приземлился, — авторитетно объяснил Фокс.

Левая рука Джейка пострадала более всего: кроме ранения в плечо он еще и запястье сильно ушиб, а может, там и вовсе кость треснула. Остальное вроде было цело, но когда Джейк попробовал приподняться, он упал на землю.

— Ох, — пробормотал он. — Все кружится.

— Ну так полежи, — предложил Фокс. — Чего уже дергаться.

Он встал и посмотрел вокруг.

— Не так уж сильно и влипли, — сказал он оптимистично. — Дороги осталось от силы миль двадцать. Завтра дойдем.

На самом деле он такой уверенности не испытывал. Без лошадей и с раненым дорога наверняка растянется на несколько дней.

Фокс постоял, посмотрел на север, куда умчались бандиты, потом отступил на несколько шагов, к дохлому мерину, и сказал с фальшивым воодушевлением:

— Сегодня на ужин у нас будут бифштексы из конины.

— Обожремся, — поддержал его Джейк и осторожно сел.

Фокс копался в своих вещах, разбирая, что можно бросить прямо здесь, что можно прихватить для ночевки и потом тоже бросить, и что придется тащить с собой. Седло бросать было жалко: от одного из подручных Дана Фокс унаследовал отличное седло, удобное, можно было целыми сутками в нем сидеть, как в кресле, и ничуть не уставать. Долларов пятьдесят такое седло стоит, а может и больше, у кого только этот бушвакер его украл? Будь Фокс один, может быть, и поволок бы седло с собой, и черт с ним, что двадцать миль. Нет, придется бросать.

Он все же снял седло и потащил вместе с другими вещами к кустам, которые давали хоть небольшую тень. В глубине не очень густых зарослей обнаружилась яма с водой – что-то вроде естественного колодца. Грязь вокруг ямы была изрядно истоптана конскими копытами – похоже, бандиты ждали долго. Огня не жгли; след от костра на маленькой полянке казался полусмытым, похоже, прошлогодним, зато вся полянка была заплевана свежей табачной жвачкой. Объедки еще какие-то валялись, так что Фокс этой поляной побрезговал и нашел место почище, бросил вещи, расстелил одеяло и пошел за Джейком.

Джейк все еще сидел на солнцепеке. Фокс помог ему встать и повел. Потом пробежался до места, где бандиты потрошили пожитки Джейка. Нашел пустой планшет, рядом несколько выброшенных из него карт и блокнот, сменную рубашку, зачем-то развернутую куртку, — все в пыли, а кое-что еще и порванное или помятое копытами. Все равно собрал и отнес Джейку – пригодится.

В этот день они, разумеется, с места не снялись; Фокс подозревал, что и завтра уйти не получится. Не то, чтобы Джейк был совсем плох, но вот стоять у него получалось с трудом. Хотя, может быть, за ночь малость оклемается.

— Вот будешь смеяться, — проговорил вдруг Джейк, — а мой зуб явно несчастья предсказывает. Прошлый раз заныл – «Султана» взорвалась.

— Давай вырвем, — равнодушно предложил Фокс.

— Свои вырывай!

Фокс огрызком карандаша делал запись в блокноте: «Джейк ранен, лошадей угнали…»

— Как правильно писать: «вчера» или «вчира»? — поднял он голову.

— Пиши как хочешь, потом разберемся, — ответил Джейк.

«…Вчера ночью Джейк нашел в куртке французское письмо». В записи Фокса хватало грамматических ошибок и кроме слова «вчира», но это и в самом деле никакого значения не имело – потом разберутся.

Фокс, вспомнив о письме, подтянул к себе куртку и залез пальцами в потайной карман.

— Письма нет, — сказал он озадаченно.

Джейк приподнял голову:

— Выпало?

Фокс потрусил курткой в руках:

— Да ты сам посуди, могло ли из такого кармана что-нибудь выпасть?

— А ведь и вправду – не могло выпасть, — признал Джейк.

— Значит, вынули.

Они посмотрели друг на друга.

— Случайно найти карман трудно, — сказал Джейк. — Дэн несколько раз куртку надевал в прошлом месяце и ничего не заметил. А эти развернули куртку и сразу нашли карман?

— Значит, знали где искать, — заключил Фокс.

— Ты серьезно? — спросил Джейк. — Мы же эту куртку из Теннесси привезли.

— Ага, — сказал Фокс. — А в Форт-Смите у нас ее пытались украсть.

— Куртку?

— А что еще у нас могли украсть?

Джейк поразмыслил:

— По дороге до пристани Кольбера незаметно залезть к нам в фургон не получилось бы, а на караван нападать не стали.

— Да их всего четверо было, — сказал Фокс. — Куда им на караваны нападать?

— А потом мы поехали на север… — Джейк задумался. — Слушай, а почему они на нас только сейчас напали? Ну положим до Тишоминго местность была сравнительно людная, хотя я б не сказал, что это кому-то сильно помешало бы. Но дальше до самой реки Канадиан – нападай сколько хошь.

— Не догнали, — сказал Фокс.

— Мы ехали, конечно, быстро, но если б хотели догнать – догнали бы.

Фокс кивнул.

— Похоже, догонять стали не сразу, — сказал он. Подумал и добавил: – На два-три дня отстали. — Фокс встревожился: – Слушай, а ведь они могли сначала разобраться с Дэном!..

— Тихо! — сказал Джейк. — Доберемся до Форт-Доджа и пошлем телеграмму. А пока нечего хоронить друзей.

3

Люди, путешествовавшие в США в XX или XXI первом веке, любили и любят иной раз помянуть американские аптеки: дескать, все не как в Старом Свете. В нормальных странах ведь как: аптека – это место где продают лекарства, а некоторые лекарства и вовсе могут приготовить чуть ли не на ваших глазах по принесенному от врача рецепту. А американская аптека – это не пойми что. Нет, лекарства тут тоже продают, но не только…

Когда-то все лекарства, что продавались в аптеках – они именно в этой аптеке и готовились. Аптекарь – этакий потомок алхимиков, покупал только сырье, а все микстуры, порошки, мази, все-все, — готовил сам. Таблетки, например, так в каждой аптеке и делались – с помощью небольшого приспособления, спрессовывающего лекарственную массу. Очень полезное было приспособление, аптекари на него нахвалиться не могли.

А в Штатах довольно быстро просекли, что куда выгоднее лекарства готовить на заводе и рассылать по аптекам: таблетки ж можно на большой машине делать, а не маленьким прессом? Мазь в цистерне смешивать, а не в крохотной плошке? Сколько там таблеток в месяц на городишко в две тысячи человек? Горсточка? А на целый штат? Мешки? О, пока аптекарь приготовит десять таблеток, наша машина наштампует их десять тысяч. Прогресс! Покупайте патентованные лекарства нашей фирмы! Господа аптекари, экономьте свое время! Наши готовые лекарства обойдутся вам дешевле сырья, потому что сырье вы покупаете по розничным ценам, а мы – по оптовым.

И американские аптекари все чаще начали продавать готовые фабричные лекарства, а потом вдруг обнаружилось, что делать им в аптеке почти нечего. То время, которое прежде тратилось на приготовление микстур и мазей, аптекарь теперь мог преспокойно потратить на безделье за стойкой. Понятное дело, так транжирить свое время аптекари не собирались и огляделись вокруг: а что еще может делать аптекарь, кроме как лекарства продавать? А! Вот, газировка.

Если поразмыслить, тоже каким-то образом алхимия: берем два вещества, которые ведут себя спокойно, смешиваем в воде – и вот на тебе, все шипит и пенится. А если еще сиропа добавить – так вообще не вода, а удовольствие. В девятнадцатом веке, чтобы выпить газированной воды, вам следовало зайти в аптеку и там вам налили бы стакан воды из сатуратора. Нет, конечно, можно и дома пить газировку – если у вас есть сифон, который вам заправят газом в той же аптеке, но сифон – вещь сравнительно дорогая, а аптечная газировка доступна каждому. К тому же тут же в аптеке можно купить мороженое, или конфеты, или еще что-нибудь такое, — и ассортимент продаваемого в аптеке съестного расширялся и расширялся, пока вдруг не обнаружилось, что аптека вполне заменяет кафе – здесь вы могли без проблем и без особых претензий позавтракать или пообедать.

Заезжих европейцев такая специализация аптеки разила наповал. Сходить позавтракать в аптеку? Ха-ха-ха! Придумают же люди.

На заре автомобилизации в аптеке вы могли купить бензин. Ну, раньше-то его там держали как отличное средство от насекомых, а также как растворитель для чистки одежды, а потом оказалось, что бензином можно заправлять двигатели. Но с торговлей бензином аптеки завязали, когда автомобилей расплодилось слишком много, разве что оставили себе бензин в маленьких бутылочках, именно как растворитель. А канистрами как горючее бензин больше не продавали – да ну, вон заправка рядом, там удобнее. И полочка с растворителем начала пополняться другой хозяйственной мелочью, и аптека начала торговать мелкими хозяйственными товарами, никакого отношения к фармакологии и медицине, даже косвенного, не имеющими.

Помнится, Ильф и Петров в «Одноэтажной Америке» писали:

«… хотя аптека давным-давно превратилась в закусочное заведение, хозяин ее обязан тем не менее быть провизором, иметь, некоторым образом, научный багаж, настоятельно необходимый при подаче кофе, мороженого, поджаренного хлеба и прочих аптечных товаров.

В самом дальнем углу веселого учреждения помещается стеклянный шкафик с баночками, коробочками и бутылочками. Нужно побыть в аптеке полчаса, чтобы заметить наконец этот шкафик. Там хранятся лекарства.

В Нью-Йорке уцелела одна аптека, в которой провизор лично изготовляет лекарственные снадобья. О, это замечательное заведение, окутанное ореолом медицинской тайны! В доказательство того, что здесь действительно приготовляют лекарства вручную, хозяин аптеки выставил в окне кучу старых, пожелтевших рецептов. Выглядит все это, как берлога средневекового алхимика. Даже страшно войти! То ли дело обыкновенная аптека. В ней можно покушать, купить карманные часы или будильник, кастрюлю или игрушку, можно купить или взять напрокат книгу».

С течением времени функцию аптеки как кафе быстрого обслуживания перехватил «Макдональдс», но продавать всякую мелочевку американские аптеки не перестали. В аптеке можно купить буханку хлеба, еду на завтрак, зонтик, велосипед, школьные принадлежности, кухонные приборы, подарок на любое событие и многое другое.

Во времена сухого закона, если у вас был рецепт, вы могли приобрести в аптеке бутылочку виски: надо было только договориться с вашим лечащим врачом, что без спиртного ваш организм будет болеть и чахнуть. Сейчас же в аптеке вы можете купить крепкие напитки, пиво и сигареты, причем даже без рецепта.

Впрочем… на дворе у нас, помнится, сейчас 1865 год, и никаких «фабричных» лекарств, а также большого выбора ширпотреба в аптеке пока нет. Все это начнется позже, а пока вы можете разве что выпить газировки да купить лакричных конфет. Можете воспользоваться случаем и купить немного опиума – он продается совершенно свободно (отличное средство от поноса), разве что иной аптекарь, решив, что вы выглядите слишком депрессивно, не продаст вам слишком большую дозу, дабы вам не пришло в голову самоубиться.

* * *

Я доматывался до аптекаря насчет средства от комаров, и тот выставил на прилавок несколько флаконов. Подошел Норман, спросил с удивлением, приподняв одну из бутылочек и рассмотрев этикетку:

— Ты что, ребенок или леди? Зачем тебе это масло?

— А малярия? А желтая лихорадка? — спросил я. — Нафиг мне они.

— Могу предложить хинин, — встрял аптекарь.

— Вот, хинин купи, — сказал Норман. — А чем тебе это масло поможет?

— Комаров отпугивать будет.

— И что? — не понял Норман.

— Малярию переносят комары, — объяснил я.

— Это предрассудки, — отмахнулся Норман. — Но как хочешь. Хинин все-таки давай купим.

Мы купили хинин, флакон хрен знает какого масла (потому что я не понял, что это за растение) и еще рекомендованный аптекарем самодельный лосьон, который якобы оберегает от комаров и москитов всех окрестных дам.

— Ты еще скажи, что холера тоже от комаров, — сказал Норман, когда мы вышли на крыльцо.

— Холера от грязной воды и немытых фруктов, — сказал я. — Надо кипятить воду.

— Поэтому ты пьешь только чай или кофе, — понял Норман. — И виски не разбавляешь.

— Разбавлял бы, — сказал я. — Если б был уверен, что вода кипяченая. А то они тебе из ближайшей лужи могут в стакан воды налить.

— Из лужи не нальют, — неуверенно сказал Норман.

Мы посмотрели через улицу, на дверь телеграфной конторы. На двери по-прежнему висело объявление «Вернусь через десять минут». Мы уже успели закупить все, что надо было в нескольких лавках города Монро, а объявление все висело. В соседней лавочке сказали, что особо уважаемым жителям города телеграфист не отправляет полученную депешу с негритенком, а относит сам. Поскольку и сам телеграфист был особо уважаемой фигурой, в случае хороших новостей его так просто из дому не выпускали, а чем-нибудь потчевали. В случае дурных новостей телеграфист высказывал соболезнования и тоже чем-нибудь угощался. Провинциальные нравы, да.

— Доложу в главную контору, — мстительно проговорил Норман.

— Железнодорожники, наверное, уже жаловались, — предположил я.

— Вряд ли, — отозвался Норман. — Железнодорожники здесь пока не шевелятся.

Поскольку в каждом городе было свое собственное время, а часовых поясов в Штатах пока вводить не собирались, у железнодорожников постоянно возникали проблемы с расписанием поездов. Поэтому на каждой станции была телеграфная контора, через которую эти проблемы утрясались и синхронизировались с другими станциями. Однако сейчас железная дорога между Монро и Виксбургом (вернее, переправой ДеСото напротив Виксбурга) существовала только на картах. Ее построили перед самой войной и линию собирались вести через Луизиану, Техас и далее до Тихого океана, но от той трассы остался только кусок Шривпорт – Маршалл (в нормальном состоянии, и даже телеграфная связь там работала), а дорогу между Монро и Виксбургом разобрали, чтобы не дать противнику возможности снабжать свои войска. Телеграфная связь, между тем, между ДеСото и Монро сохранилась. Был разрыв где-то между Квебеком и Таллулой, рассказал нам словоохотливый сосед, посвятивший нас в тайны телеграфной дипломатии города Монро, — но его давно починили. И слава богу, а то нам пришлось бы тащиться до Виксбурга, чтобы узнать, нет ли новостей от Джейка с Фоксом.

— Наконец-то! — промолвил Норман, и мы перешли улицу, чтобы попасть в заветную контору.

Новостей от наших ребят не было.

Норман отправил отчет о проделанной работе в главную контору, и пока мы дожидались ответа, наводил страх на телеграфиста своей голубой лейтенантской формой и суровыми речами. Надеюсь, телеграфист был запуган в достаточной степени, и до него дошло, что в случае, если нам с Норманом придет телеграмма от Шермана и Льюиса, или от кого-то из них по отдельности – сразу же и немедленно посылать гонца туда, где мы будем. А будем мы где-то между Монро и Шривпортом, если вот прямо сейчас не поступит указание из главной конторы изменить программу работ. Не поступило. Контора велела нам продолжать работу; провода, изоляторы и прочие материалы или уже доставлены, или вот-вот доставят. Так что из конторы я сразу пошел на пристань, узнавать, где то, что нам должны доставить, и заодно поискать нам ночлег, а Норман отправился договариваться с подрядчиком, что предоставит нам столбы и рабочих, чтобы столбы вкопали. Предварительная договоренность с подрядчиком уже была, и первые столбы могли подвезти к месту работ прямо сегодня. Ну а чего время зря тратить?

Город, как это ни странно звучит, получил свое имя не в честь президента Монро, а в честь парохода, названного именем президента; похоже, жителей в свое время очень вдохновило прибытие этого парохода. Река Уошито, на которой стоит город, вроде как приток Ред-ривер, но на мой взгляд, это еще надо посмотреть, что чему приток, потому что Уошито пошире будет. Впрочем, я не знаю, как выглядит Ред-ривер здесь, в Луизиане, потому что от арканзасской границы и до самого Шривпорта она забита так называемой Великой запрудой, отчего нам пришлось, когда мы снова попали в Арканзас, покинуть пароход и в дилижансе отправиться в Кемпден, а уже потом спускаться по Уошито на пароходе. По дороге как раз и познакомились с человеком, который предоставит нам столбы и рабочих. Сегодня утром выгрузились, обнаружили, что мест в гостинице нет, оставили вещи у сторожа на пристани и пошли искать телеграфную контору.

Итак, я вернулся на пристань, прикидывая по дороге, как будем прокладывать линию, и убедился, что наш груз доставлен и лежит в армейском складе, но мне его не выдадут, потому что расписываться должен лейтенант Ирвинг. Зато там же я договорился, что нам с Норманом дадут переночевать в доме неподалеку, и узнал, кто держит паром и можно ли будет воспользоваться паромом, чтобы прокладывать кабель через реку. Кабель, слава богу, тоже прислали, а то я уже начал было прикидывать, какой высоты нам придется строить мачты, чтобы провода не рвали проходящие по реке пароходы.

Пришел Норман, которому я послал записку с каким-то молодым негром, расписался в ведомости, обрадовался, как и я, кабелю. Он еще заходил на почту, а там нам прислали новую пачку карт, в том числе, что ценно, и копию той, по которой еще до войны планировали вести трассу железнодорожники. Нам надлежало следовать линии будущей железной дороги и не очень от нее отдаляться. Фактически полработы за нас железнодорожники сделали. Так что мы обсудили, где конкретно будем делать выходы кабеля на обоих берегах реки, пообедали в приютившем нас доме и, пока световой день не кончился, разбежались в разные стороны: Норман уточнять, сможет ли подрядчик построить нам будки для перехода воздушной линии в кабельную или надо искать кого-нибудь еще, а я к паромщику – устанавливать на паром барабан с кабелем. У меня вообще было опасение, что плоскодонка, называемая здесь паромом, барабан не выдержит. Нет, выдержала, к моей радости.

Назавтра мы с паромом изображали из себя «Грейт Истерн», а Норман разбирался с делами на суше. А через день, когда мы с Норманом подключали кабель к воздушке уже на другом берегу реки, на набережной возникла фигура телеграфиста, аж подпрыгивающего от усердия.

— Джейк проявился! — обрадовался я, и мы, бросив дела, поспешили к лодке.

— Не обязательно, — ответил на ходу Норман. — Я послал в Форт-Додж запрос, не слыхали ли они там об идущих с юга телеграфистах.

Так и оказалось: Джейк с Фоксом не появились, Форт-Додж о них ничего не знает. Норман оставил телеграфисту новую порцию ЦУ и мы вернулись к работе. Впереди лежали почти сто миль до Шривпорта.

В отличие от Монро – президента и парохода, город Шривпорт поименовал себя в честь одного из основателей, капитана Шрива. Человек это был незаурядный: в свое время он изменил компоновку парохода, поставил паровой двигатель как бы стоймя, отчего на палубе парохода появилось больше места для груза. Более того, он первый сделал миссисипские пароходы многопалубными – благодаря чему пароходы на Миссисипи и стали выглядеть, как плавучие дворцы. Но и это еще не все. В Миссисипи и ее притоках самое опасное – это донные коряги, плавник, топляк, в общем разного рода останки деревьев, попадающих в воду с подмытых берегов. Идущее на всех парах судно может разворотить себе все днище, налетев на такую корягу, поэтому плавающий мусор такого рода старались вылавливать. Хуже было, когда коряга цеплялась за дно, на нее цеплялась еще коряга, потом еще и еще – образовывался остров, а там глядишь – и вся река уже перекрыта. На Ред-ривер образовался самый выдающийся затор в долине Миссисипи: его длина была больше сто пятидесяти миль, и образовался он не за год, и даже не за век, а как бы не за тысячелетие. В некоторых местах древесный мусор загатил реку настолько плотно, что там мог проехать человек на лошади. Так вот, капитан Шрив построил пароход-катамаран, установил на нем особое оборудование и пошел дергать из рек коряги, дергать и пилить. Почистил Огайо, Миссури и Миссисипи, принялся за Ред-ривер: дергал и пилил, пока не кончились ассигнования. Ну и город основал между делом на расчищенном берегу. Ассигнования закончились, а миль тридцать затора выше Шривпорта еще остались: пароход уже мог пройти, но надо было подергать остатки, а то снова фарватер зарастет. Шрив удалился на покой, а Конгресс тем временем размышлял, что дешевле: то ли снова дергать-пилить затор, то ли пустить в обход железную дорогу. Вроде как решили строить дорогу, а тут и война началась – и западные форты так и остались без удобной дороги для снабжения, так как река снова забилась. Интересно, что они там решат после войны, но это, впрочем, дело не наше.

Наше дело – столбы вкапывать да провода развешивать… ну, вернее, присматривать, чтобы это делали негры. Хоть Норман и происходил из почтенной мэрилендской семьи, которая ничего плохого во владении неграми не находила, все же командование обеими нашими бригадами он передоверил местным белым бригадирам, рекомендованным тем человеком, что поставлял нам бревна и сдал нам в аренду несколько повозок и фургонов. Честно говоря, мы с Норманом практически не понимали, что негры говорят. Более того, мы не всегда понимали, что говорят белые! Норману даже не очень помогало знание французского. А уж мне можно было прямиком переходить на язык жестов.

Вечерами я сидел и прикладывал линейку к карте. Ну не может быть, чтобы Джейк с Фоксом ехали так медленно!

— Да что угодно может случиться, — сказал Норман, глядя на карту через мое плечо. — Лошади пали, например, и они идут пешком. Или река разлилась – и идут в обход.

И я, и Норман понимали, что это были не самые плохие варианты. В том краю, где сейчас были наши ребята, опасностей хватало. И так называемые цивилизованные индейцы были не такими уж цивилизованными, если вспомнить рубашку, украшенную скальпами, которую мы видали на землях чокто. Что уж говорить о диких индейцах, которые чувствовали себя на западе Индейских территорий как дома.

4

Фокс вздрогнул и открыл глаза. Сквозь сон он услышал лошадей. Он не мог спутать!

Он осторожно выглянул, стараясь двигаться беззвучно, в одну сторону, во вторую – и вдали увидел лошадей. Без всадников, но с привязанными к спинами одеялами. Индейские лошади. Ай как плохо-то! Только индейцев им для полного счастья и не хватало.

И где те индейцы? Небось подползли совсем близко и смотрят из травы.

— Эй, в кустах! — послышался голос. — Выходите, не тронем.

Говорили по-английски, но с явным индейским выговором. Однако то, что пошли на переговоры, уже было хорошим признаком. Впрочем, не обязательно.

— Ага, так и поверили, — ответил Фокс. — Мы мирные телеграфисты, что с нас взять? Проходите мимо, — и проворно сдвинулся в сторону.

— Телеграфисты? — спросил другой голос откуда-то много левее и дальше. Кажется, это был белый. Если судить по выговору. А может быть, индеец-джентльмен. — Миллер с вами?

— Какой Миллер? — удивился Фокс и снова поменял позицию.

— Из России Миллер, — пояснил голос.

— Он в Луизиане, — ответил Фокс.

Разбуженный криками Джейк, который помалкивал, прислушиваясь к разговору, наконец вмешался:

— Маклауд, это ты, что ли?

— Я, — согласился голос. — Я подойду, вы не стреляйте.

— Подходи, — крикнул Фокс.

Из травы поднялся индеец и пошел к зарослям. Вполне настоящий индеец, с перьями на голове, в раскраске, — все как полагается. Разве что глаза серые.

— Как поживаете? — спросил он светски.

— Ничё так, — пробормотал Фокс.

Джейк разглядывал индейца с детским интересом.

— Одолжили костюмчик у кузена Арчи, мистер Маклауд? — спросил он с ухмылкой. — Должен ли я говорить вам «Хачо»?

— Бэйзон, — сказал индеец. — Когда я в таком костюме, мне надо говорить «Бэйзон!».

— Это Фокс Льюис, — сказал Джейк. — А это Дуглас Маклауд.

— Не то шпион, не то индейский агент? — переспросил Фокс. — Как же, слыхал.

— Фокс Льюис? — спросил Дуглас, разглядывая молодого человека. — Знаменитый арканзасский бушвакер?

— Ну уж знаменитый… — пробормотал Фокс, ничуть не смущаясь. — Но было дело.

За каким делом Маклауда в таком виде носило по здешним окрестностям, он скромно промолчал; упомянул только, что какие-то люди обстреляли индейское стойбище неподалеку и угнали лошадей. Убитых нет, и то хорошо: в стойбище были только старики, женщины и дети. Мужчины вернулись с охоты и по остывающим следам двинулись в погоню. Следы привели сюда.

— Угу, — сказал Фокс. — А тут мы, все из себя такие безлошадные и ограбленные.

— Было что грабить? — спросил Дуглас.

— Вроде как было, — потер ладонью щеку Джейк. — Понять бы еще – что.

— У этих… ну, грабителей… лошади индейские были, — сообщил Фокс. — С седлами, но индейские.

— Ага. — Дуглас удалился, присел в траву. Несколько минут спустя на конях как по волшебству появились всадники. Один из индейцев подъехал ближе, оставил около поднявшегося из травы Дугласа двух лошадей – одну с седлом, другую вьючную. И индейцы уехали.

— Доедем как-нибудь до Форт-Доджа втроем, — сказал Дуглас.

— Хорошо, что индейцы были мирные, — заметил Джейк, садясь и морщась.

— Мирные? — переспросил Дуглас с сомнением. — Да, мирные, — он посмотрел вслед индейцам. — Я пойду умоюсь, а вы тут собирайтесь.

Когда он вернулся, Фокс перераспределил поклажу и оседлывал лошадь. Джейк сидел и сосредоточенно пытался соорудить одной рукой что-то вроде перевязи.

— Лучше примотать руку к телу, и все, — посоветовал Дуглас. Он не только смыл раскраску с лица, но еще и волосы прополоскал, отчего они заметно посветлели. Перьевой убор он сложил и обернул платком, зато откуда-то достал кепи армейского образца, и хотя он так и не переоделся, сразу стало очевидно, что он все-таки белый. — Что там такого непонятного у вас украли?

— Куртку майора Грина помнишь?

— Ну.

— В ней было письмо на французском. Ради него нас и грабили, похоже.

— Ага, — принял к сведению Дуглас. — Письмо вы, конечно, не прочитали…

— Я не знаю французской грамоты, — сказал Джейк. — А Фокс и нашей не знает.

— Не ври, — издали предостерег Фокс. — Я читать умею.

— Зато пишешь непонятно что, — возразил Джейк.

— Адреса прочитали и запомнили, — сказал Фокс, подходя. — От мадамы Сейнт-Люк Деспиней в Луизиане для мисс Юджинии Сейнт-Люк в Бостоне, Массачусетс, — он взял блокнот и изобразил на память что помнил из адресов. С бостонским адресом, написанным по-английски, все было понятно: и улицу, и хозяйку пансиона Фокс запомнил как будто точно. Но в луизианском адресе, написанном по-французски, Джейк не разобрал практически ничего, а Фокс запомненное наполовину переврал, потому что тупо воспроизвести несколько слов на неизвестном языке не поможет даже отличная зрительная память.

Дуглас с сомнением исправил написание нескольких слов.

— И еще там был чертеж, — добавил под конец Джейк.

— Совсем хорошо, — пробормотал Дуглас.

Фокс призадумался и воспроизвел то, что помнил.

— А вот здесь и здесь были кружочки, — напомнил Джейк.

Фокс дорисовал кружочки.

— Главное, что очень понятно, — проговорил Дуглас.

— А то, — согласился Джейк. — Даже никакого письма не надо.

— Может, это клад? — нерешительно встрял Фокс.

— А черт его знает, — сказал Дуглас, разглядывая адрес. — Может, это просто схема вышивки, а то, из-за чего письмо воровали – оно словами записано. А где, вы говорите, у вас Миллер?

— В Луизиане, — ответил Фокс. — Монро или Шривпорт… где-то там.

— Насколько помню географию, этот пэриш где-то рядом.

— Пэриш? — переспросил Джейк.

— У них там округа так называют.

— Ага. Надо бы послать нашим телеграмму, пусть попробуют разузнать, что за мадам.

— Угу, — сказал Дуглас. — И о том, что у нее где-то под левкоями закопан клад, будут знать все телеграфные операторы Соединенных Штатов.

— Так кодом можно сообщить, — безмятежно заметил Джейк.

— Вы договорились с Дэном о каком-нибудь коде? — поинтересовался Дуглас.

— Нет. Но я что-нибудь придумаю.

Ближе к вечеру, когда они уже подъезжали к реке Арканзас, навстречу попались те самые индейцы. Лошадей у них прибавилось. Дуглас отъехал к ним пообщаться, а после возвращения сказал, что конокрады бросили ненужных лошадей у ручья, впадающего в Арканзас-ривер, и там же лежат два свежих трупа.

— Еще кого-то ограбили? — хмуро спросил Джейк.

— Заедем и посмотрим.

Прежде чем они подъехали к ручью, им встретился небольшой отряд кавалеристов. Дугласа в Форт-Додже неплохо знали, так что много объяснений не потребовалось: он сообщил, что подобрал неподалеку попавших в беду телеграфистов, и спросил, не появлялись ли за последние сутки в форте чужие люди.

— Были, но уехали ночью с почтовым дилижансом – едва-едва на него успели. Сказали, что видели индейцев поблизости, — сообщил лейтенант Бойн, командир отряда. — Да и мы сегодня видали вдали индейцев. Пришлось задержать выход каравана переселенцев.

— Лучше бы вы этих сволочей задержали, — встрял Фокс.

— Действительно, — поддержал Дуглас. — Обстреляли индейцев, угнали у них лошадей – и сбежали. А неприятности за них другие должны огребать. А кстати, куда они сбежали?

— На восток, куда еще, на запад у нас дилижансы не ходят, — ответил лейтенант. — Спешное дело, сказали. Так говорите, обстреляли? Индейцы сильно обозлились?

— Не очень сильно, — ответил Дуглас. — Но было бы в этом клане больше народу – нам бы мало не показалось.

— Как – на запад дилижансы не ходят? — неприятно поразился Фокс. — А если мне на запад надо?

— С караваном, — сказал Бойн.

Фокс от избытка чувств прошипел нецензурщину. Джейк двинул его локтем в бок и сам скривился.

— Зачем вам на запад? — спросил через плечо Дуглас.

— Да вот ему в Денвер приспичило, — объяснил Джейк.

Дуглас посмотрел на Фокса, но от дальнейших расспросов воздержался.

— Ладно, — сказал он. — Поехали посмотрим, что там за покойники. Если не ошибаюсь, это там, — он указал рукой.

Ручей уже практически пересох и сейчас представлял из себя цепочку уменьшающихся в размерах луж, соединенных крохотной струйкой, которую мог перейти вброд даже новорожденный цыпленок. Тем не менее пока трава в его пойме была зеленее, чем вокруг, хотя ее изрядно пощипали и потоптали оставленные конокрадами индейские лошади. Степные падальщики разбежались и разлетелись при приближении отряда; не только они, но еще и индейцы приложили все усилия, чтобы затруднить опознание. И все-таки Фокс, спрыгнувший с лошади и прошедшийся по полянке, уверенно сказал:

— Вот этого я вчера подстрелил, — перевернул тело и показал на рубашке дырку. — А вот это уже не я, — вторая дырка была в голове.

— Добили раненого, — проговорил Бойн.

— И рана-то не очень серьезная, — заключил Джейк. Он не хотел слазить с лошади, чтобы лишний раз не беспокоить руку, а лошадь боялась мертвеца и не хотела подходить ближе, поэтому Джейк тянул шею, как будто это помогало ему лучше видеть. — А ну-ка двинь второго.

— Да там лица практически нет, — ответил Фокс. — Куда его еще двигать? Этот тоже из вчерашних. Четверо их было. Что, двое на дилижансе уехали?

— Двое, — сказал Бойн.

— Мэрфи это, — категорично заключил Джейк, разглядывающий второго покойника. — А если не Мэрфи, то его родной брат. Что это его так обработали?

— Рыжий, — объяснил Дуглас. — Если б я коллекционировал скальпы и увидел волосы такого редкого оттенка, тоже бы не удержался. Можно подумать, потом кто-то будет рассматривать, с макушки снят скальп или с подбородка…

— Мотай на ус, — наставительно сказал Джейк Фоксу.

— Я не рыжий! Я блондин, — возразил Фокс.

— Ага-ага, — насмешливо ответил Джейк.

— Солнечный блондин, — согласился Дуглас, оглядываясь на шевелюру Фокса.

— Ты точно не собираешь скальпы? — с подозрением спросил его Джейк.

Отряд двинулся дальше, чтобы успеть в форт засветло; Бойн кисло сказал, что завтра пришлет кого-нибудь закопать покойников.

Форт-Додж устроили в том месте, где проводники обычно решали, каким путем будут вести караван дальше на запад – по обожженной солнцем равнине, где трудно найти воду, а иной раз и траву для животных, или же так называемым горным маршрутом, где воду и траву летом найти было легче, но этот путь заметно длиннее. Здесь был брод, и немного выше по течению Арканзас-ривер были удобные броды; несколько лет назад, до войны, там, дальше в нескольких милях отсюда стоял Форт-Манн. Поскольку за годы заброшенности там не сохранилось ничего, что можно было бы использовать в новом укреплении, Форт-Додж построили на новом месте. Вернее… ну как построили? Точку на карты начали ставить чуть ли не раньше, чем в марте этого года сюда добрался будущий гарнизон. Большей частью это были военнопленные южане, которые предпочли службу в кишащем индейцами краю прозябанию в лагерях, некоторые из которых были ничем не лучше знаменитого Андерсонвилля. На новом месте строительного материала не было вообще: ни камней, ни деревьев, ни даже толковой глины. Военное начальство обещало прислать бревна и доски, но обещанного, как говорится, три года ждут, а это только кажется, что до зимы еще далеко: строиться надо было прямо сейчас. Ну и строились: копали землянки, выкладывали стены из нарезанного кирпичами толстого степного дерна. В нескольких милях к северу можно было бы наладить каменоломню, но людей пока было мало, а без охраны туда никого не пошлешь. Навоз расхватывали чуть ли не раньше, чем он успевал коснуться земли: он использовался не только для изготовления саманных кирпичей, но и как топливо.

— У нас в Кахабе было поуютнее, — заявил Джейк, обозрев пыльный форт. — Впрочем, не всегда. Полгода назад я согласился бы с радостью, если б мне предложили что-то вроде этого…

— Вроде ж в твоей Кахабе вполне терпимо было, — заметил Дуглас.

— Угу. Только зимой наводнение случилось, и нижние нары в бараке затопило.

— Неизвестно, что тут еще зимой будет, — оптимистично заявил Дуглас.

— Да ну вас, Маклауд, не накличьте, — одернул Бойн. Ему-то, в отличие от Дугласа, тут предполагалось зимовать.

Первым делом определили Джейка в лазарет. Он порывался оттуда уйти немедленно, но его уговорили по крайней мере показать рану врачу. Поскольку Джейк об армейских медиках знал не понаслышке, Дугласу пришлось удерживать его силой. «Да ничего страшного с рукой!» – уверял Джейк. «Разумеется, — хладнокровно подтверждал Дуглас, — но пусть доктор все-таки глянет». Доктор полапал запястье, повздыхал, слушая протесты Джейка, вслух поразмышлял о необходимости вынимать пулю, но закончил все тем, что просто все как следует перебинтовал, и Джейк победно заявил Дугласу: «Ну вот видишь!».

Фокс тем временем углядел знакомых лошадей и отправился их забирать. Поскольку новый владелец заплатил за них вчера вечером кровными долларами, ему намерение Фокса не понравилось. Возник скандал. Фокс упирал на то, что скупщик краденого ничем от воров не отличается. Покупатель возражал, что на ворах не было написано, что они воры. Просто люди хотели уехать дилижансом, и кони им были ни к чему. Ага-ага, говорил Фокс. Вот вы соберетесь дилижансом ехать и тоже будете свое барахло по дешевке распродавать? Да нормальный человек за десять долларов хорошего американского мерина продавать не будет, только вор! И вообще, вот у Фокса купчая! На двух меринов, купленных у индейца Кольбера. Это вон тот и тот, сравните клейма. И вот еще одна купчая, тоже на двух меринов, одного вчера убили, а второй вон он стоит, сравните клейма (и лучше не спрашивать, откуда у Фокса взялась купчая на лошадей, забранных у Дана и компании; главное, что купчая есть!). В общем, победа осталась за Фоксом, и к палатке телеграфиста подошла большая компания: Джейк с Дугласом, Фокс с тремя меринами, «скупщик краденого», жаждущий возмездия, и еще десяток посторонних зрителей, ибо ни театра, ни цирка в форте пока не завели, а зрелищ хочется.

Отправили одну телеграмму в Форт-Ларнед, но дилижанс уже миновал эту станцию, и грабители там не задержались, проследовали дальше. Тогда послали предупреждение дальше, а потом две служебные: в главную контору «Вестерн Континентал» и начальнику экспедиции Норману Ирвингу в Монро, штат Луизиана, о том, что маршрут через Индейские территории пройден, отчеты будут высланы позднее почтой. В телеграмме Норману была приписка, что есть важные новости, подробности телеграммой завтра. Потом отправлял телеграммы Дуглас: в Форт-Ларнед, в индейское агентство, потом в Бостон, штат Массачусетс, в ней он просил тамошнего знакомого навести справки о мисс Юджинии Сент-Люк, и, наконец, длиннющую шифрованную телеграмму в Вашингтон, во время передачи которой Джейк заснул, а Фокс, зевая, сходил отвел своих лошадей на ближний выгон и не вернулся, тоже сраженный сном.

Утром занялись телеграммами с новыми силами: сочинение текста передоверили Дугласу – все-таки в этом деле он профессионал, а то у Фокса несколько извращенные представления о грамматике, а Джейку трудно приспособиться писать одной рукой. Потом они совместными усилиями текст зашифровали, причем Дуглас проявил неплохие практические навыки в этом деле (ну вот зачем они индейскому агенту? А шпиону в самый раз), в отличие от Джейка, который знал о шифре Виженера исключительно понаслышке. У Фокса, правда, возникли сомнения, что Дэн с Норманом догадаются насчет ключевой фразы, но Джейк был уверен, что догадаются сразу же, а Дуглас, поразмыслив, с ним согласился.

— А если они такие дурни, что не догадаются, пошлем им подсказку, — заявил Джейк.

— Жаль только, что рисунок по телеграфу послать нельзя, — заметил Дуглас.

— Почему это нельзя? — возразил Фокс. — Очень даже можно. Дэн ведь рассказывал, как. — Он взял линейку, расчертил рисунок квадратиками и победно заявил: – Вот так! — критически посмотрел на получившуюся сетку и объяснил: – У нас же все равно точного рисунка нет. Ну так пусть хоть на неточный рисунок посмотрят. Может, пригодится. Давай, записывай: 7 пустых квадратов, точка…

— Дэн рассказывал? — со странным выражением на лице переспросил Дуглас. — Черт, а ведь как просто!

— Не отвлекайся!

На ключ посадили Фокса: он в отличие от своих более грамотных друзей, излишним воображением не страдал и тарабарщину передавал без искажений и с приличной скоростью.

— Они не в Монро, а в каком-то Фолксвилле, — сказал он. — У них все в порядке.

* * *

Автор решил сделать вид, что разбирается в криптографии, а потому вываливает на головы читателя шифр Цезаря и шифр Виженера. В принципе, ничего сложного в этих шифрах нет. Например, шифр Цезаря – это простейшая подстановка: вместо АБВГДЕ и так далее до конца алфавита, вы сдвигаетесь на шаг и пишете БВГДЕЖ: слова «дед» и «баба» будут выглядеть «еже» и «вбвб». Поздравляем вас, вы уже умелый шифровальщик! Разумеется, лучше всего сдвигаться не на шаг, а на много шагов, чтобы ваш противник слегка устал, пока дойдет до вашего варианта. Однако он непременно дойдет, потому что букв в алфавите не так уж и много. Поэтому шифр Цезаря годится для развлечения школьникам, но мало подходит серьезным конспираторам.

И тогда они придумали так называемый шифр Виженера: по сути, это многократно повторенный код Цезаря, просто для того, чтобы тем, кто возьмется его расшифровывать, жизнь медом не казалась, при переходе от одного этапа к другому используются разные шаги, которые как раз ключевой фразой и определяются. Например, первый символ сдвигать на 1 позицию, второй вообще не сдвигать, третий сдвигать на 3, четвёртый – снова на 1, пятый не сдвигать. Ну и так далее, пока всё не зашифруем. Без знания ключевой фразы вы сообщение не прочтете… ну, в 1865 году – точно.

5

В городке Фолксвилль нас ждала телеграфистка.

Не вот именно нас, Нормана Ирвинга и Дэна Миллера, а вообще любых работников телеграфной компании, которые наконец проведут в эту богом забытую деревню связь с миром и станут платить ей целых двадцать долларов в месяц. В далекие-далекие довоенные времена юная дева мечтала приобрести независимость от родителей и выучила азбуку Морзе, поверив в то, что вот-вот наступит век прогресса и Фолксвилль займет свое место во всемирной паутине… нет, паутине не интернетной, но велика ли разница, если смотреть на этот вопрос из девятнадцатого века?

Телеграф не успел прибыть в Фолксвиль, началась война. Юная дева успела выйти замуж, овдоветь, осиротеть, и эти двадцать долларов в месяц ей нужны были уже не для независимости, а для банального выживания, тем более что на ее попечении остался четырнадцатилетний брат покойного мужа. Мы с Норманом явились прекрасной деве как рыцари в блестящих доспехах, как заявила она со смешком.

Раз уж в городке нашелся оператор, наша работа по прокладке линии связи немного притормозилась, потому что Норману пришлось в спешном порядке организовывать местное отделение связи. Он практически молниеносно арендовал помещение прямо в доме нашей телеграфистки, благо жила она в удобном месте, в центре поселка, сделал перестановку в гостиной, которая отныне стала операционным залом, установил аппарат, подключил, проверил, как работает на ключе новая служащая, и продиктовал ей две телеграммы: одну в главную контору об организации отделения, вторую оператору в Монро, чтобы пересылал адресованные нам телеграммы сюда. Также ему пришлось провести инструктаж о том, как надлежит оформлять документацию, взимать плату за телеграммы, и о многом другом, что мне даже в голову не приходило, потому что с коммерческо-финансовой стороной деятельности телеграфа я до сих пор не сталкивался. В общем, он там пока вовсю развлекался административной деятельностью, а я занимался более знакомым делом, прихватив с собой малолетнего деверя телеграфистки. Мальчишка порывался наблюдать, как преображается родной дом, но я был безжалостен: линейного монтера не было, а потому следовало подготовить кадры, которые в случае чего залезут на столб и подсоединят провод на место. Не девушку же посылать по столбам лазить? Поэтому я втолковывал мальчишке правила техники безопасности и показывал, что и как соединяется. Если самому силенок не хватит, дружков подключать будет, вон они завистливо следят, не решаясь приблизиться.

В этом-то поселке нас и застали долгожданные вести от наших друзей: добрались до Форт-Доджа. По сему поводу мы устроили выходной и с нетерпением стали ожидать телеграмму с подробностями.

Я заглядывал Норману через плечо, когда он принимал текст: из-под его карандаша на бумагу ложилась чистой воды тарабарщина.

— Ты уверен, что правильно принимаешь? — не выдержав, встрял я.

Норман досадливо отмахнулся, как от мухи. Закончив прием, он деловито просмотрел принятый текст и поднял на меня глаза:

— Ты, случаем, не уговаривался с Джейком о каком-нибудь ключевом слове?

— Нет, конечно.

— Я тоже. Тем не менее, вот шифрованная телеграмма. Значит – что?

— Что? — туповато спросил я.

— Значит, Джейк полагает, что мы должны знать ключ. Мы, помнится, разговаривали в свое время на пароходе, когда в Арканзас плыли.

— Да, — вспомнил я. — И ты какие-то ключи называл.

— Конфедератские, — уточнил Норман. — Что-то мне сомнительно, чтобы Джейк стал шифровать по ключам, которые знает половина южных телеграфистов.

Тем не менее он попробовал эти ключи и, разумеется, ничего внятного не получил.

— Это должно быть что-то, что мы все знаем. Что связано с Джейком…

— Филадельфия, Пенсильвания, Кахаба… — начал я.

Норман сунул мне в руки листок бумаги:

— Вспоминай молча, а я пока проверю эти три ключа.

Проверил и их, потом взял листок, на котором я накорябал то, что пришло мне в голову, и проверил первое слово: Sultana.

— Вот оно, — сказал он. — Но ключ длиннее. Нужно еще одно слово… восемь букв, — добавил он немного погодя.

— Sultana Disaster, — легко вылетело у меня.

— Ты гений, — без иронии высказался Норман, изучая шифровальную таблицу. — Все бы шифры так легко разгадывать, — он записал расшифрованный текст, прочитал вслух, а потом взял отдельный листок, разграфил его на клеточки и вручил мне: – Я диктую, ты ставишь точки. Итак, семь пустых квадратов, точка… — немного погодя, подсматривая, что у меня получается, он произнес: – Вот знаешь, сейчас возникло ощущение, что будущее уже наступило. Первый рисунок, переданный по телеграфу.

— Еще б понять, что это за рисунок, — пробормотал я.

— А может быть, он вообще никакого отношения к делу не имеет, — сказал Норман. — Моя сестрица такие арабески гладью вышивала. Мало ли о чем может писать одна дама другой?

— Только вот за обычными дамскими письмами такую охоту не устраивают, — возразил я.

— Это да. В любом случае надо предупредить эту мадам Сен-Люк, что из-за ее письма уже людей убивают, — он поразмышлял. — Если похитители письма двигаются сюда, то раньше чем через неделю они здесь не появятся – это с учетом почтового дилижанса, поезда и парохода. Самолетов, я надеюсь, еще не изобрели, пока мы тут по Луизиане болтаемся. Так что неделя, а может быть, и дней десять в нашем распоряжении есть.

— Бросаем все и кидаемся искать мадам? — предположил я.

— Мы вообще-то на службе, — напомнил Норман. — Поэтому я тут продолжаю работать один, а ты поедешь в… — он открыл карту Луизианы и ткнул пальцем, — …в город Вернон. — Там дашь в газету объявление, что телеграфной компании требуются операторы и два монтера-ремонтника. А то что мы как в диком краю среди прерий работаем?

— А если в Верноне нет газеты? — спросил я.

— Огорчишься и заплачешь, — сказал Норман. — А между делом разузнаешь об этой самой мадам Сен-Люк. Ну и осторожно предупредишь.

— Ага, — сообразил я.

— Иди узнавай, как добраться до Вернона и собирайся, а я сейчас объявление набросаю.

Что хорошо в небольших городках вроде Фолксвилля – это то, что достаточно зайти в магазин, перемолвиться парой слов с хозяином, и через часок-другой вся округа будет знать, куда тебе надо ехать, зачем, а если ты этой округе еще и чем-то нравишься, хоть и чужак – то тебе с удовольствием подскажут, с какой оказией тебе до Вернона добраться. Мы с Норманом городу Фолксвилю в общем понравились: как-никак принесли стабильный заработок юной вдове, и поэтому уже через три часа я сидел в фургоне, следующем из Монро как раз мимо Вернона.

Буквально за полчаса до отбытия Норман получил еще одну телеграмму из Форт-Доджа, со сведениями, которые поступили из Бостона насчет мисс Сент-Люк. Девушка до войны обучалась в одном из тамошних пансионов для девиц, и собиралась уже возвращаться на Юг, как сообщение с южными штатами было нарушено. В то время казалось, что заварушка продлится от силы несколько месяцев, и девицу оставили в пансионе еще на год. Между тем девушка влюбилась и сбежала из пансиона; через неделю к хозяйке пансиона пришло письмо с просьбой пересылать письма, которые ей придут, в Сент-Луис до востребования миссис Джон Рэдли. Хозяйка пансиона переслала туда два письма. Дуглас сообщил, что попробует навести в Сент-Луисе справки о мистере и миссис Джон Рэдли.

А о мадам Сен-Люк я получил первые сведения еще по дороге в Вернон, от возницы фургона: тот поминал роскошную карету этой дамы, известную всей округе. Правда, роскошной карета была лет двадцать назад, однако становилось ясно, что мадам вполне было по силам организовать клад, привлекательный для майора Грина и его последователей. Ведь не может же быть, чтобы мадам купила себе пафосную тачку, не прикупив себе заодно фунт-другой каких-нибудь колье или колечек. Бриллианты – они не только девушкам лучшие друзья. Дамы постарше тоже не против с ними подружиться.

В Вернон мы прибыли поздно утром, переночевав по дороге в чистом поле, где на нас покушались комары, а мы отгоняли их дымом костра, магическими пассами разной силы и нецензурщиной. Мысли же о малярии мы отгоняли в основном виски с хинином, отчего с утра у меня потрескивала голова, а горький вкус поселился в глотке навечно. Неудивительно, что в вернонскую гостиницу меня заселили с большим сомнением. Отдельных номеров там отродясь не водилось, меня подселили четвертым к компании молодых кавалерийских офицеров. Офицеры тоже посмотрели на меня с большим сомнением, но после того, как я сообщил, что являюсь техником из телеграфной компании, а особенно после того, как я умылся и побрился, сомнения вроде как их оставили.

Газета в Верноне была, выходила раз в неделю, и наше объявление там приняли с радостью, ибо я заплатил за него звонкой монетой, а с деньгами в городе был напряг. Экономика региона была серьезно нарушена войной, и объявлений в газету несли не очень много.

Я полистал подшивку газеты за последний год (она была хиленькой, потому что и сама газета больше напоминала по объему листовку), и все, что нашел – это извещение о смерти мадам маркизы Сент-Люк Дэспине в позапрошлом месяце.

— Маркиза? — удивился я вслух.

— Это Луизиана, мистер Миллер, — объяснил владелец газеты, редактор, журналист и наборщик в одном лице. — На самом деле, маркизом был ее покойный муж – и он-то был самый настоящий маркиз, француз из Парижа. А мадам родилась на Гаити, ее семья переселилась в Новый Орлеан, когда на Гаити негры восстали.

— Понятно. Надо полагать, дети маркиза себя маркизами не называют?

— Нет, конечно. Да детей и нет, все уже умерли. Остались внучки, Оливия и Эжени, и внук Александр, но ходят слухи, его убили в Вирджинии.

— Погодите, — сказал я наугад. — Лейтенант Александр Сент-Люк?

— Вы его знали?

Я покачал головой, не собираясь доходить до такой степени самозванства. Кажется, я постиг тайну, каким образом в знакомцах у Джейка оказывается все население Соединенных Штатов.

— Мой знакомый… — медленно сказал я, — … вроде бы упоминал его в письме. Давно.

— Вам непременно надо повидаться с мисс Оливией, — решительно заявил редактор.

— Ну что вы, — вяло возразил я. — Я же совершенно не знаком ни с лейтенантом, ни с его семьей. И вообще, что я скажу мисс Сент-Люк? Я, в конце концов, не рассчитывал, что придется наносить светские визиты. Так, заехал в город по-рабочему…

— Ничего страшного, я вас представлю, — загорелся редактор. Должно быть, у него и в самом деле было мало работы.

Мисс Оливия жила здесь же в городе, хотя у нее был большой дом на плантации Сент-Люков. Но жить одинокой женщине за городом было опасно: в окрестностях хватало банд из дезертиров и уклонистов еще в те времена, когда здесь стояли конфедератские войска, и после прихода северян лихих людей в округе не сильно уменьшилось. Местность такая, очень хорошая для партизанского движения: леса, болота, речки, да и в зарослях сахарного тростника при случае укрыться можно. Поэтому после смерти дяди два года назад мисс Оливия закрыла дом на замок, оставила ненадежную охрану в виде двух немолодых негров, и с впавшей в маразм бабкой – той самой маркизой – переехала в трехкомнатный домик за магазином. Плантация же пришла в упадок: во время войны сахар, может быть, и был кому-то нужен, но вывезти и продать его не было возможности. Негры разбегались, из зарослей приходили партизаны и растаскивали запасы продовольствия. Сейчас война закончилась, и можно было бы, пожалуй, заняться восстановлением хозяйства, но ни денег, ни желания этим заниматься у мисс Оливии не было. Сейчас, после смерти бабки, она собиралась уехать отсюда куда подальше, а жалкие остатки плантации продать. С этим возникали трудности: помимо нее, наследниками были ее кузены Александр и Юджиния, которую в Верноне называли на французский манер Эжени, а они не появлялись в городке с довоенных времен.

Какие подспудные соображения были у редактора вернонской газеты, когда он притащил к мисс Оливии знакомиться иностранца в потертой и пропыленной рабочей одежде, можно только догадываться, я только надеюсь, что у него не было затаенной мечты выдать наследницу плантации за оборотистого чужака, который возьмется за дело засучив рукава, работа закипит, плантация возродится, благотворно повлияет на экономику региона, — и газета города Вернон получит много-много объявлений, аминь. Мне кажется, мисс Оливия тоже заподозрила что-то в таком духе, потому что она была убийственно вежлива и со мной, и с редактором. Мы выпили по чашке чаю с оладьями, которые редактор упорно именовал пышками, потом мисс Оливия вывела меня в садик полюбоваться лилиями и, поставив меня перед клумбой, ткнула рукой в цветы, будто что-то показывая:

— Что это за россказни про письмо? Ведь врете? — сурово спросила она.

Я кивнул.

— Не было никакого письма про Александра, — сказал я. — Есть другое письмо, от мадам Сент-Люк к мисс Юджинии.

— Мадам де Сен-Люк, — поправила меня Оливия. — Бабушка всегда называла себя по-французски. Что за письмо?

— Я о нем практически ничего не знаю. Его видели мои друзья, но прочитать не смогли, потому что французского языка не знают. Но это очень важное письмо, потому что его по какой-то причине хранил в потайном кармане майор Джозайя Грин, а потом за этим письмом была устроена целая охота.

И я рассказал мисс Оливии все, что знал о письме. И рисунок тоже показал. Она рассмотрела причудливый узор точек и пожала плечами:

— Не представляю, что это.

— А что может быть такое ценное – представляете?

— О да, — со смешком сказала она. — У меня даже перечень есть.

— Бриллианты?

— Не только, — ответила она.

— Много?

— Очень.

Она присела и задумчиво начала выдергивать сорняки вокруг своих обожаемых лилий. Я стоял рядом дурак дураком.

— Эти люди сейчас в Канзасе? — спросила она, занимаясь прополкой.

— Да. Сейчас в Канзасе уже есть железная дорога – недалеко, до Топеки, но время пути на сутки-двое сокращает. А потом – пароход.

— Значит, надо найти клад, пока они сюда не добрались.

— И уехать, — сказал я. — Если они приедут и клада не найдут, в первую очередь пойдут к вам.

— Вы проводите меня до Нового Орлеана? — спросила она.

— В округе нет людей, на которых вы можете положиться?

Она встала и смахнула землю с пальцев.

— Если чему война и научила меня, то это тому, что люди, которых знаешь с детства, могут оказаться совершенно чужими. Дядя Гораций рьяно выступал за Конфедерацию. Его племянник Александр был офицером Союза. Они бы могли убить друг друга, если бы сошлись в бою. И если в семье такой разлад, могу ли я быть уверенной в соседях? Все чужаки. Вы тоже чужак, но вы уже в курсе дела. Если мы найдем клад, вам половина.

— А я могу забрать у вас весь клад, — сказал я тихо.

— Да, можете, — согласилась она бесстрашно. — Но незнакомец, который придет к ювелиру с чемоданом бриллиантов, получит от силы четверть настоящей цены. А вот если семейные бриллианты продает представитель семьи – совсем другое дело.

Ее соображения показались мне сомнительными, но возражать я не стал. Мы вернулись на веранду к редактору, который поел уже все «плюшки», и Оливия оживленно объявила:

— Оказывается, мистер Миллер тоже собирается в Новый Орлеан! Он согласился взять меня с собой.

Она тут же вслух начала строить планы как лучше поехать и что с собой взять, причем решения меняла поминутно, заморочила головы и мне, и редактору, а в конце концов пришла к выводу, что ей надо кое-что забрать из дома на плантации, и собралась туда ехать немедленно. Тут же послали негритянку одалживать у местного судьи экипаж.

— Но вы не можете туда ехать одна! — в ужасе возразил редактор. — Округа кишит джейхоукерами и бродячими неграми!

— Далеко до плантации? — спросил я.

— Миль пять будет, — ответил редактор.

— Я поеду с мисс Сент-Люк, — сказал я. В конце концов, Оливия именно этого и добивалась. — Только зайду в гостиницу захвачу свой револьвер.

6

Пока сидели в Форт-Додже, ожидая оказии, с которой можно выбраться, Фокс страдал, что не может продолжать путь в Денвер. Форт-Додж оказался тупиком. Почта приходила примерно раз в неделю, еще реже появлялись караваны переселенцев. Индейцы, которые прежде относились к белым путешественникам сравнительно равнодушно, последние годы стали нападать даже на караваны; поэтому переселенцы старались сбиться в обоз покрупнее. А для одиночных путешественников встреча с индейцами чаще всего кончалась плачевно. Так что Фоксу с Джейком очень повезло, что у Дугласа были какие-то темные делишки с теми индейцами. Продолжать путь в одиночестве Дуглас Фоксу очень не советовал: опасно. Двигать дальше с переселенческим обозом Фокс и сам не хотел: слишком медленно и не туда. Нахрен ему то Санта-Фе? Ему в Денвер надо!

Страдал Фокс настолько картинно, что Джейк готов был плюнуть на больную руку и отправиться с ним снова в путь верхом – сперва по горному маршруту тропы на Санта-Фе, а потом, когда она круто повернет на юг, найти путь на северо-запад… но тут Дуглас получил большую телеграмму из Сент-Луиса и засобирался на север. Там планировали тоже ставить форт, и даже название уже дали – Форт-Флетчер, но пока в том месте был только почтовый пост, к тому же разоренный недавним нападением арапахо. Почтовый дилижанс теперь не мог поменять там лошадей, просто проезжал мимо, но главное же – проезжал. Как раз на Денвер!

— Так опасно ж? — с иронией спросил Фокс.

— Ага, — согласился Дуглас. — Но у меня есть парочка знакомых вождей…

Стало понятно, что и к северу от Форт-Доджа Дуглас вовсю занимается темными делами. Индейскому агенту, конечно, так и полагается общаться с индейцами, но мистер Маклауд, казалось, был каким-то особенным, перелетным агентом, порхающим по западным просторам, практически не залетая в индейские агентства.

До будущего Форт-Флетчера было около семидесяти пяти миль. Фокс готов был загнать лошадей, чтобы пересечь эти мили за два дня. Дуглас осторожно допускал, что через три дня будут на месте, если, конечно, ничего не случится по дороге. Как раз успеют к дилижансу, и нечего лезть из кожи вон. Еще и время останется. А Джейк пусть остается в Форт-Додже и ждет дилижанса на восток. Все равно из него сейчас попутчик хреновый. Пусть полегоньку двигает в Форт-Эллсворт, и там ждет, когда Фокс вернется из Денвера.

— Ага, — согласился Джейк и вручил Фоксу блокнот, из которого были выдраны исписанные за путешествие листы, и пару карандашей: – Это тебе развлекаться по дороге. Потом напишешь отчет.

Фокс посмотрел на блокнот с таким изумлением, как будто Джейк предложил ему что-то порочащее честь.

— Я не смогу отчет написать, — попробовал он вразумить Джейка.

— Напишешь как получится. Вот мистер Маклауд подскажет, если что. Он у нас писатель.

Дуглас равнодушно оглянулся, заканчивая седлать лошадь.

— Отчет? — переспросил он. — Напишем как-нибудь. Я, знаешь, за свою жизнь столько отчетов уже написал: еще семьдесят миль описать – плевое дело.

— Для телеграфной компании, наверное, другие отчеты пишут, чем для индейского комитета, — возразил Фокс.

— Да брось! — отмахнулся Дуглас. — Там, наверное, весь отчет – где лесу на столбы взять. Найду я тебе лес. Бери блокнот и поехали. Уже светает.

Джейк проводил приятелей и сам начал сражаться с отчетом. Сразу же оказалось, что хорошо подвешенный язык вовсе не означает писательских талантов. С людьми Джейк разговаривал свободно, и даже отчет как-то в уме складывался – но те же самые мысли, когда их надо было изложить на бумаге, почему-то превращались в корявые фразы.

В общем, к концу дня у Джейка было несколько исписанных и перечеркнутых страниц и куцый план отчета. Назавтра к плану прибавилась одна строчка, а перечеркнутых страниц стало вдвое больше. На следующий день из плана были вычеркнуты две строчки, половина исписанных страниц была перечеркнута и порвана. И все. Работа была остановлена из-за отсутствия светлых мыслей. Нельзя сказать, чтобы Джейка это не беспокоило – беспокоило, да еще как! Он привык добросовестно выполнять работу, но вот в эту конкретную работу входило написание отчета – а Джейк был не в состоянии его написать. Прямо хоть консультируйся через всю страну с Норманом по телеграфу.

Потом из Форт-Ларнеда прибыл так называемый почтовый дилижанс – развалюха на колесах, которой побрезговала бы уважающая себя транспортная компания в более цивилизованных местах. Чисто теоретически он ходил дальше, до Форт-Лайона (бывшего Форт-Вайза), практически в такую далекую дорогу он оправлялся раз в месяц. Вот и в этот раз дилижанс постоял сутки в Форт-Додже, забрал почту и Джейка и рано поутру, еще затемно, отправился обратно на восток.

Кондуктор дилижанса хмуро посмотрел на безоружного Джейка, но, узнав, что его на днях ограбили, смягчился: выдал дробовик из собственных запасов и, пока ехали, сообщил, что на этой неделе какие-то сволочи к востоку от Форт-Эллсворта напали на дилижанс. Кучер, кондуктор, двое пассажиров убиты и ограблены, лошадей увели. Причем, не похоже, чтобы индейцы напали, хотя на них, похоже, все и спишут. «И вот есть у меня подозрение, что убийцы – как раз те парни, что я вез из Форт-Доджа в прошлый раз», — добавил кондуктор.

— Очень может быть, — хмуро согласился Джейк. — Это как раз те ребята и есть, что у нас лошадей увели. Они тут у форта двоих своих убили.

— Куда ж они так торопятся? — призадумался кондуктор.

Джейк знал куда, но промолчал.

В дилижансе Джейк оказался единственным пассажиром, поговорить было не с кем: кондуктор сидел рядом с кучером. Несколько кавалеристов из форта поскакали рядом, изображая охрану, но через две или три мили свернули в сторону, и дальше почта передвигалась на свой собственный страх и риск. На почтовых станциях, пока меняли лошадей, угрюмые смотрители спрашивали о новостях. Новости в основном были однообразными: там индейцы напали на караван, там сняли скальп с охотника на бизонов. О белых бандитах, которые ранили Джейка, тоже спрашивали: незнакомцев, которые ехали прошлым рейсом, еще помнили, а оказывается, они лихие злодеи.

В Форт-Ларнеде, который ничем от Форт-Доджа не отличался, разве что тем, что основали его на год раньше и землянок успели настроить побольше (и еще почему-то здесь было не так ветрено), Джейк не задержался: переночевал и другим дилижансом отбыл в Форт-Эллсворт, где снова начал предаваться творческим мукам и поджидать Фокса из Денвера.

Здесь проходила трасса линии Баттерфилда из восточного Канзаса на Денвер по так называемой тропе Смоки Хилл Форк, как раз через будущий Форт-Флетчер. Чисто теоретически – опять же – эта трасса еще не считалась рабочей, практически это означало, что она пока не работала регулярно и владельцы компании занимались тем, что нанимали людей, покупали лошадей и мулов, и обустраивали каждые двенадцать миль почтовые станции, где дилижансы могли менять лошадей.

Большой табун лошадей и мулов для этих станций пасся сейчас на лугу около почтовой станции; управляющий поджидал еще один табун с востока, чтобы гнать лошадей дальше и распределять по станциям. В Форт-Эллсворте от такого конского изобилия отвыкли: год назад индейцы угнали с этого самого луга сорок коней и десяток мулов, и форт надолго остался только с двумя лошадиными душами. Достать здесь других лошадей было трудно, разве что поймать в степи мустангов – но пешему человеку с такой задачей не справиться. Так что лошадями в форте разживались долго и постепенно: зимой их стало девять, к лету еще немного прибавилось, и на «почтовый» табун посматривали по привычке завистливо: богатство, да. Управляющему говорили, чтобы он не медлил, а распределял это богатство по трассе; тот трусил, опасаясь отправляться в путь с несколькими погонщиками. Ну и дождался, что уж говорить: как-то под утро Джейк вскочил на ноги, разбуженный криками и стрельбой: это шайены решили, что им такое богатство тоже не помешает. Пока Джейк прикидывал, где место безоружному раненному человеку во время нападения индейцев и где ему раздобыть оружие, потому что со скальпом расставаться не очень хотелось, нападение с грехом пополам отбили. Посчитали лошадей – семнадцати как не бывало. Ну хоть не всех увели – и то слава богу.

В форте вдруг обнаружился Дуглас, будто возник неизвестно откуда во время нападения индейцев. Джейк заподозрил, что так оно и есть: просто снял с головы перьевой убор, прикрыл волосы синим кепи… да, и еще не забыть смыть раскраску с лица, под которой не разберешь ни цвета кожи, ни формы скул. Но это белым все индейцы на одно лицо, индейца таким образом не обманешь – в чем тогда смысл маскировки? Однако Джейк по привычке не стал ломать голову над причудами странного индейского агента, просто сказал: «Бэйзон!» и поделился творческими муками.

Дуглас нетерпеливо выслушал горестную повесть о сражении с отчетом, кивнул, сказал: «Я потом помогу, ладно?» и ушел заниматься своими делами с местным начальством. Через пару часов Дуглас вернулся, сел на землю перед землянкой телеграфиста, где временно прижился Джейк, поставил рядом с собой потрепанный саквояж, соорудил самокрутку и, закурив, начал копаться в саквояже, бросив Джейку:

— Рассказывай, о чем отчет надо писать.

Джейк сходил за своими записями, а тем временем Дуглас достал из саквояжа тубус-пенал с остро оточенными карандашами, положил на колено блокнот в обложке из твердого картона и приготовился вроде бы писать.

Джейк снова ощутил отчаяние. Какая разница – писать самому или диктовать? Все равно коряво выйдет.

— Ты рассказывай, а не сочиняй, — сказал Дуглас, покуривая. — Я тебе не секретарь, под диктовку все равно писать не буду.

— Зачем тогда тебе блокнот? — с подозрением спросил Джейк.

Дуглас без слов повернул блокнот страницами к Джейку. На первом листе был нарисован карикатурный индеец.

— Я, когда думаю, рисую, — объяснил Дуглас. — Ты рассказывай, как вы от переправы Кольбера путешествовали. Только с точки зрения нужд телеграфа.

— А Фокс разве не рассказывал?

— Рассказывал кое-что. Не отвлекайся.

Джейк перебрал свои листки и заговорил о том, как отправились они с Фоксом от переправы Кольбера на север по старой индейской тропе. Сейчас эта тропа называется тропой шауни, но шауни в общем-то сами не так давно в этих краях, не они ее проложили… и может, недолго еще будут ею пользоваться. Потому что с востока приближаются железные дороги. Они бы и раньше приблизились, да только война помешала. Индейцам, пусть даже и «цивилизованным», как чокто и чероки, железные дороги вроде как и ни к чему, но вот индейские джентльмены думают иначе: там, где железные дороги, там и торговля живее, и промышленность. Нельзя жить по-старому, когда наступил век прогресса, даже индейцам. Конечно, железнодорожные магнаты – те еще жулики, но, в конце концов, не всем же квакерами быть…

Сейчас индейские вожди ведут переговоры с владельцами железных дорог, и неясно, как и в каких направлениях эти дороги по Индейской территории пройдут. Казалось бы, логично, если дорога пойдет от Форт-Смита на запад – вдоль реки Канадиан и далее до Альбукерке. Или, в обход, вдоль той самой почтовой дороги, линию около которой прокладывали Норман с Дэном. Это самые торные дороги на Индейских территориях. Однако все эти предположения пока висят в воздухе, потому что и сам Форт-Смит, откуда этим веткам полагалось бы идти, еще не связан железной дорогой ни с каким городом. Да и сам штат Арканзас пока нельзя назвать местом, где железные дороги процветают. После войны все хозяйство штата находится в расстроенном состоянии, и когда там соберутся строить – неясно. В то время как в Канзасе железные дороги растут прямо на глазах, так что в результате как бы не оказалось, что железные дороги придут на Индейские территории с севера и пройдут аккурат по тропе шауни. Тем более, что скоро этот маршрут станет все более проторенным: из Техаса на север пойдут стада коров. Северу нужно мясо, мяса много в Техасе, а самый простой способ доставки техасского мяса на Север – это неспешно гнать коров, чтобы они во время путешествия не теряли вес, а его набирали. До войны тоже практиковали такой способ – гоняли стада до Миссури, но миссурийские скотоводы вскоре запретили пригонять скот из Техаса – мол, скотские болезни таким образом заносят. Однако в Канзасе никаких законов насчет техасских коров пока нет, а железная дорога уже есть, и с каждым днем она продвигается все ближе. И даже если скотоводы из восточных округов Канзаса тоже начнут принимать законы против техасских коров, то в западном Канзасе еще никаких округов нет, и запретов там вводить некому. В общем, вот такое сложилось у Джейка впечатление, когда он путешествовал по Индейским территориям.

Что же касается развития телеграфных линий на Индейских территориях, то с этим еще сложнее. Без сомнения, телеграф должен связать Форт-Смит с Форт-Гибсоном, но вот следует ли увязывать с Форт-Смитом Форт-Таусон и Доуксвиль – тут еще надо поразмышлять. Может быть, через юго-запад Арканзаса получится проще. Однако если перейти к тропе шауни, то тут пока ничего не понятно: будут ли восстановлены форты на линии от переправы Кольбера до старого форта Арбакль на реке Канадиан? Сохранится ли столица Нации Чикасо в Тишоминго или ее перенесут? А то вон у чокто столица то в Доуксвиле, то в Скалливиле, то в Академии Армстронга… кочует в зависимости от обстоятельств. Или вот скажем, тот самый Стоунволл, у которого названий больше, чем домов: возродится ли после пожара и войны? Или же Академия Кольбера переберется теперь куда-нибудь на другое место? Сплошные непонятки, короче. Ясно только, что телеграф вдоль тропы шауни – скорее всего, понадобится. В первую очередь именно на участке между переправой Кольбера и старым фортом Арбакль – сравнительно более людном участке тропы. Хотя вот именно как линию прокладывать – зависит от упомянутых и неупомянутых мелочей.

Что же касается территорий к северу от реки Канадиан – то там пока глухо. В прошлом году Джесси Чисхольм провел обоз с товарами от восточного Канзаса куда-то на земли семинолов, но Чисхольма Джейку расспросить не удалось.

На реке Канадиан тропа шауни пересекается с тропой на Альбукерке, проходящей по северному берегу по земле семинолов. Джейк и Фокс сошли с тропы шауни и двинулись по хорошо наезженной дороге вверх по Канадиан, оценивая, насколько полезно провести телеграфную линию в западной части Индейских территорий. На самом-то деле, объяснил Джейк Дугласу, они просто думали, что так ближе к Денверу, но в отчете ведь такого не напишешь. На самом деле, как теперь выяснилось, надо было бы продолжать путь по тропе Чисхольма – тогда бы вышли не к тупиковому Форт-Доджу, а к трассе дилижанса на Денвер-сити.

Лес вдоль Канадиан найти можно, и чисто технически прокладка трассы особых затруднений не вызовет. Канадиан несудоходна, мелка, для пересечения реки хватит столбов. С коммерческой же точки зрения несколько индейских деревень и факторий особого интереса не представляют. Хотя военным может понадобиться телеграф до форта, поставленного для защиты этих земель от диких индейцев. Однако форта в этих краях пока еще нет, и появится ли он там в ближайшее время – неизвестно. Это надо в Форт-Смите у военного начальства спрашивать.

Оставив долину Канадиан, Джейк и Фокс углубились в безлесные территории. Северо-запад Индейских территорий и юго-запад Канзаса с точки зрения телеграфа были совершенно бесперспективны. Вместо ферм и деревень – только отдельные индейские стойбища; дикие индейцы, от которых ежесекундно надо ожидать нападения; стада бизонов, которым лучше не попадаться на пути – сметут и не заметят; редкие белые охотники, добывающие здесь бизоньи шкуры; полное отсутствие деревьев, пригодных на столбы. Делать тут телеграфистам нечего.

— Собственно, все, — сказал Джейк Дугласу.

— Ага, — ответил тот и зашелестел страницами блокнота. Все-таки он во время рассказа Джейка не только человечков рисовал, а еще и какие-то стенографические записи сделал. — Теперь бери карандаш, бумагу и пиши ответы на мои вопросы. Только не «да-нет», а подробно. Вопрос первый: какова была цель предпринятой экспедиции?

— Доставить Фокса в Денвер-сити, — хмыкнул Джейк. — Но самолетов пока не изобрели.

— Чего-чего не изобрели? — поднял голову от своего блокнота Дуглас.

— Ну, Дэн рассказывал, сейчас такое пробуют изобрести: вроде механической птицы, чтобы летало и пассажиров брало, как почтовый дилижанс.

Дуглас помолчал, обдумывая услышанное, а потом спросил:

— Слушай, а Дэн – он тебе странным не кажется?

— Так иностранец же! — ответил Джейк. — Как же он может быть не странным?

7

Маркиз де Сен-Люк, унося ноги от санкюлотов и гильотины, сделал очень важное открытие: оказывается, обширные земельные владения не спасут от бедности, если ты вынужден эмигрировать из революционной Франции, где они остались. А вот бриллианты имеют довольно большую ценность и при этом их легко спрятать и увезти с собой. Драгоценности покойной матушки избавили маркиза от печальной нищенской участи, и он прибыл в Новый свет во вполне достойных условиях, а не трюмным пассажиром. Наученный горьким опытом, покупать себе земли маркиз не спешил, однако от луизианской плантации, пошедшей в приданое его юной жене, отказываться не стал. Луизиана ему в общем-то нравилась, несмотря на климат и варварское обращение с французским языком.

Любовь к бриллиантам он сумел внушить и супруге, тем более, что и у той в жизни был эпизод, когда семье пришлось бежать, бросив дом и обширные земельные владения: на Гаити восстали негры, и спастись от бывших рабов удалось буквально чудом. Хорошо еще, что родители ее матери жили в Луизиане и приняли обнищавшее семейство: зятю дали в управление одну из плантаций, а заневестившейся внучке отписали другую. Богатая была семья, что и говорить, но в дореволюционные времена они и мечтать не могли породниться с маркизом.

Юная маркиза оказалась довольно равнодушна к драгоценностям как к украшениям, но к ценности алмазов равнодушия у нее не наблюдалось, поэтому камни супруги де Сен-Люк покупали часто без оправ – чтобы они просто лежали в шкатулке. Здесь же в шкатулке лежала тетрадка, где было записано, сколько камней, у кого и за какую цену было куплено. Из шкатулки никогда ничего не вынимали, это были накопления на самый черный день, когда остается только хватать самое ценное и делать ноги. Но черный день все не наступал, дела у маркиза шли успешно, а потом он умер, и хозяйством стала управлять вдова с помощью взрослого старшего сына. Было и еще два сына, но они около матери не сидели: один стал врачом в Новом Орлеане, другой – адвокатом в Нью-Йорке. И фамилии у маркизовых отпрысков как-то незаметно американизировались: вместо пышного де Сен-Люк они стали называться просто Сент-Люками.

Дела шли прекрасно, но периодически у старшего брата возникали конфликты с матерью: она начала превращать в драгоценности все больше и больше средств, и вовсе не потому, что дальновидно предвидела тяжелые времена, а потому, что накопление бриллиантов начало принимать у нее вид навязчивой идеи. Незадолго до войны она ухитрилась обратить в бриллианты весь доход за проданный сахар, после начала войны – еще раз, и благополучное с виду хозяйство Сент-Люков из-за такой финансовой политики все глубже увязало в долгах. Не успокаивало даже то соображение, что все эти деньги никуда не делись – потому что окончательно спятившая бабка никому не выдавала, где находится сейф. Последние годы она пребывала в жуткой обиде на родню, которая не давала ей жить в такой же роскоши, как прежде, и все ждала, что приедет с Севера любимая внучка Эжени и наведет порядок. Нелюбимую внучку Оливию она постоянно лишала наследства – на словах, потому что когда после смерти маркизы вскрыли позабытое давнее завещание (новее не нашлось), ее имущество оказалось в равных долях поделено между сыновьями и их потомками. На момент смерти маркизы все ее сыновья уже умерли, о судьбе Эжени и Александра, отрезанных войной, достоверно ничего не было известно, и только Оливия могла получить в наследство разоренную плантацию.

Все это мисс Сент-Люк рассказала мне, когда повела меня посмотреть, что осталось от былого великолепия. По дороге на плантацию мы болтали о разных пустяках вроде окрестных пейзажей и моем бытии на Индейских территориях, потому что в коляске, кроме нас, находился не только кучер-негр, но и служанка-негритянка, а посвящать их в историю с бриллиантами было неосторожно.

Со стороны казалось, что война плантации не коснулась. Я не очень-то представлял, как должно выглядеть нормально работающее хозяйство, поэтому мне все представлялось идиллическим: тростник…э-э-э… колосится (или что там ему полагается делать), из негритянской деревушки вдали от дороги доносится нестройное женское пение, птички чирикают, цветочки цветут. К господскому дому вела тенистая дубовая аллея, дом не успел обветшать на последние годы, каких-либо разрушений издали не было заметно. И только когда наша коляска остановилась у крыльца, я обратил внимание, что аллее и зарослям вокруг дома не помешал бы десяток-другой садовников, а самому дому – плотники, маляры и охрана по периметру. Часть окон была выбита с рамами, сорванные двери были заколочены досками, что, впрочем, не мешало бы желающим войти в дом через отсутствующую дверь на боковой веранде. Мы и вошли. Внутри было еще печальнее, чем снаружи. Создавалось впечатление, что бродячие негры, джейхоукеры и прочие партизанствующие элементы всю войну только тем и занимались, что искали способ как можно эффективнее разрушать мебель и этот дом выбрали в качестве полигона. Стулья были разломаны, шкафы лишились дверок и стояли с вывернутыми ящиками, обои и стенные панели содраны, паркет местами выщерблен. В выложенного мозаикой китайского дракона над камином в кабинете маркиза стреляли из револьвера, явно стараясь попасть в голову – от нее вообще ничего не осталось. Кровати в спальнях выглядели так, будто там зимовали дикие кабаны.

— Как вы думаете, сокровища еще в доме? — спросила Оливия, показывая мне подобные местные достопримечательности.

— Не знаю, — честно признался я. — А за какими вещами вы сюда приехали? Здесь вообще остались хоть какие-нибудь пригодные вещи?

— Грабители редко ищут что-нибудь на чердаках, если в их распоряжении все комнаты большого дома, — ответила Оливия. — Я надеюсь, то, что я сложила перед отъездом на чердаке, сохранилось.

Ее расчет оказался верным: внешне на чердаке все выглядело таким же разоренным, как и внизу, у самой лестницы валялись какие-то ободранные одноногие столики, пыльное рваное тряпье, несколько тюфяков, из дыр которых лезла серая от времени вата. А дальше стояли простые щелястые ящики, в которых хранились более-менее ценные вещи небольшого объема: часы, картины, книги, статуэтки, столовое серебро, фарфоровая посуда. Не всем вещам такое хранение пошло на пользу, но внизу у этих предметов и такого шанса сохраниться не было.

— Возьмем вот эти часы, — сказала Оливия, показывая на продолговатый ящик, напоминающий детский гробик. — За них даже сейчас в Новом Орлеане можно выручить двести долларов.

Я поднял ящик и понес его вниз. Сзади Оливия пошуршала чем-то и спустилась несколько минут спустя со шляпной картонкой и большим бумажным пакетом. Мы вынесли отобранные вещи на крыльцо и стали размышлять, что бы такое означал рисунок и вообще, имеет ли он хоть какое отношение к спрятанным старухой бриллиантам.

— Скорее всего, — рассуждал я, — ваша бабушка и в самом деле написала письмо о бриллиантах. Она больше любила вашу кузину, чем вас?

Оливия пожала плечами:

— Думаю, если б я была в отъезде, а Эжени пришлось возиться с бабушкой, хорошей внучкой была бы я, а Эжени – плохой.

— Как письмо вашей бабушки попало к майору Грину? Нет, я понимаю, что это вам неизвестно, но если порассуждать?

— От мистера Рэдли? — предположила Оливия. — Он написал нам два года назад, что Эжени умерла. Вроде обещал приехать, как только это будет возможно… зачем? Мы его не знали, дядя Горацио вообще кричал, что ему такой зять не нужен, и что он его пристрелит, как только увидит… Зачем ему к нам ехать?

— Ну, если у него было письмо вашей бабушки – почему нет?

— Похоже, что было, — мрачно проговорила Оливия. — Знать бы еще, что там в письме.

Мы еще раз посмотрели на присланный по телеграфу рисунок, но он нам ничего не говорил. Одно только было ясно: это вовсе не схема для вышивания. Покойная маркиза такими безделицами давным-давно не интересовалась.

— У меня впечатление, что никаких бриллиантов здесь давным-давно нет, — сказала Оливия, показав рукой на разгромленную гостиную. — Разве здесь могло сохраниться хоть что-то?

— Что угодно могло сохраниться, пока дом не разобрали по камешку, — оптимистично сказал я.

— А может, оно и не в доме? — вдруг встрепенулась Оливия.

— А где?

Девушка глядела на большой порядком запущенный розарий перед верандой.

— Розы, насколько помню, высажены по какому-то рисунку, — проговорила она. — Может, это и есть…

— Ваша бабушка обожала садоводство? — спросил я, размышляя. — Сама полола, рыхлила, пересаживала кустики?

— Нет, конечно. Садовник…

— Значит, клада в розах нет, — сказал я.

— Да, но что еще может быть вот такими… кубиками? — она показала на рисунок с огромными пикселями.

— На самом деле, — объяснил я, — никаких кубиков на картинке вашей бабушки нет. На самом деле, рисунок выглядит скорее всего вот так, — я положил лист с «телеграммным» рисунком между страниц блокнота и на чистом листе провел по еле угадываемым квадратикам извивистую линию. — Но при передаче по телеграфу изображение поневоле искажается. Можно, конечно, достигнуть большего разрешения, если разбить рисунок на большее количество квадратов, но передача займет очень много времени, не говоря уже о том, что при передаче непременно появятся ошибки. Поэтому надо бы угадать по такой линии – что это такое. Наверняка, на этих линиях есть какие-нибудь детали, подробности…

— Подробности… — прошептала Оливия. — Я знаю, что это!

Она схватила меня за руку и потащила в кабинет маркиза.

— Вот!

Я посмотрел на остатки мозаичного дракона над камином. От головы, как я уже упомянул, ничего не осталось, да и хвост на присланном рисунке оказался длиннее, но в целом линия тела примерно совпадала, и лапы из тела дракона торчали примерно в тех же местах, где от линии отходили «веточки». И еще какие-то лохмы в разные стороны торчали, не то перья, не то бахрома, на «телеграфном» рисунке их явно не учитывали, зато они мешали опознать в мозаичном драконе присланную кривулю.

— Думаю, это оно, — признал я.

— И что? — растерянно спросила Оливия. — Как открыть тайник?

Привстав на цыпочки, я потрогал ладонями ячейки мозаики.

— Какого же роста была ваша бабушка?

— В кабинете была стремянка, — поняла мой вопрос Оливия и показала на высоченные, под потолок, книжные шкафы. Да, стремянка для таких шкафов была необходима. Однако сейчас ее не было. Я передвинул к камину более-менее сохранившееся кресло и встал на мягкое сиденье ногами. И что?

— Почему-то на рисунке две лапы с кружочками, — подсказала Оливия. — Хотя на самом деле они все почти одинаковые.

Я глянул сверху на помеченные кружками лапы и поставил одну ладонь на одну, а вторую – на вторую. Потом передвинул кончики пальцев, кроме больших, на длинные золотистые когти дракона. «Четыре клавиши здесь, четыре там», — мелькнуло в голове. И надавил на клавиши. Когти подались под моими пальцами, и внизу, где мозаичная стена соединялась с каминной полкой, выехал незаметный ранее мелкий, но широкий ящик. В ящике стояла скромно оформленная шкатулка из красного дерева, напоминающая по форме и размерам чемоданчик-дипломат.

— Оно?

Оливия медленно открыла шкатулку, подняла лежащую сверху тетрадку и показала камешки, насыпанные в углубления бархатного ложемента. Приподняв верхний вкладыш, Оливия открыла второй, где были разложены ожерелья, серьги и кольца. Уровнем ниже снова лежали камни россыпью, но более крупные.

— Ура! — шепотом сказал я.

8

Помнится, давным-давно, в первые часы попадания в этот век, валяясь с затуманенным сознанием на палубе «Султаны», я размышлял, нет ли на Миссисипи города Александрия, раз уж города Мемфис и Каир точно есть. И вот, нашлась Александрия! Правда, не на самой Миссисипи, а на ее притоке Ред-ривер, но до Миссисипи тут рукой подать.

Впрочем, вернусь немного назад, к череде тех событий, которые привели меня сюда, на александрийский берег.

Итак, сокровище мы нашли. Осталось подумать, как его вывезти, не показывая и не рассказывая всем встречным-поперечным.

Наиболее логичным показалось нам спрятать бриллианты в часы.

Найденная шкатулка в футляр часов не помещалась, поэтому мы пересыпали камни в бумажные фунтики, фунтики сложили в мешочек, мешочек завернули в какие-то юбки, а уже этот сверток уложили в часовой футляр, в то отделение, где должен был ходить маятник.

Дальше оказалось, что в мисс Оливии Сент-Люк пропадает великая актриса. Всем знакомым, подвернувшимся по дороге домой, она рассказывала свои планы: съездить в Новый Орлеан повидать родственников со стороны матери, а заодно продать часы, и если удастся выручить за них больше сотни долларов – съездить в Сент-Луис и попробовать разузнать там о судьбе Эжени.

Встречные со скепсисом смотрели на часы, подозревая, что продать их вообще не удастся, но вежливо поддакивали и желали удачной поездки и легкого пути.

И следующим днем мы двинулись в дорогу: сначала в тряской допотопной карете, изображающей из себя дилижанс, потом на пароходе: Уошито, Ред-ривер, какие-то протоки или каналы – и Миссисипи, Отец Вод.

Транспортировка бриллиантов оказалась выматывающим занятием. Никогда так не нервничал, даже на Индейской территории, пока не добрались до парохода, револьвер держал под рукой и вполне мог ранить сам себя – говорят, бывает такое с малоопытными стрелками. Мисс Оливия же порхала как бабочка и щебетала как птичка. Футляр с часами, над которыми она тряслась как над величайшей драгоценностью, рассказывая всем, кто желал и не желал услышать, как она надеется эти часы продать, поставили в дамскую каюту. Владелицу часов старались не разочаровывать, но господа, с которыми пришлось делить мужскую каюту мне, говорили, что в Новом Орлеане сейчас антиквариат продают по бросовым ценам: богатые плантации Луизианы разорены войной, а когда не хватает денег, чтобы купить еды, как-то не очень будешь склонен сохранять фамильные ценности.

— Этой зимой в Александрии, — рассказывал один из пассажиров, — фунт бекона стоил пять долларов, а фунт муки – три…

Разговор переключился на то, где, что и сколько стоит сейчас в Луизиане, но все сошлись на том, что три доллара за муку – это слишком дорого. Что такое фунт муки? Безделица, семью не накормишь, а вот в довоенные времена на три доллара…

Беседа переходила на воспоминания о старых добрых временах, поминались и лихие новые, и я наслушался столько историй о коррупции среди доблестных северных офицеров, что мог писать скандальную разоблачительную статью и получать Пулитцеровскую премию. От представителей военных сил не отставали и гражданские, которые начали наезжать с Севера в конце войны, а как бои закончились – вообще как саранча на Юг полезли. Я слушал и помалкивал, потому что представлял из себя прямо таки эпичный портрет «саранчи»: неизвестно кто неизвестно откуда, приличного костюма нет, в полупустом саквояже сплошной секонд-хэнд. Спекуляциями и контрабандой, правда, не занимаюсь, но на мне ж это не написано, да. Впрочем, мисс Оливия тут же растрепала всем пассажирам, что я еду прямиком с Индейских территорий, а покупкой костюма буду заниматься в Новом Орлеане, когда получу жалование от телеграфной компании.

— Собираетесь задержаться в Новом Орлеане? — спросили меня.

— Не думаю, — ответил я. — Скорее всего, снова пошлют на Индейские территории.

— Зачем индейцам телеграф?

— А ружья зачем? — спросил я. — Пригодится…

В общем, никто не видел ничего странного, когда я маялся бессонницей, прислушиваясь ночами к любым шорохам, доносящимся из кают: человек приехал с дикого-дикого Запада и сам немного одичал. Между тем, если б меня спросили, насколько опаснее было путешествие по Индейским территориям, я бы честно сказал, что ничуть не опаснее, чем по Арканзасу с его бушвакерами или Луизиане с джейхоукерами. Везде бандиты. Это только на бумаге война уже кончилась. Ну, на пароходы сейчас вроде бы уже не нападали, а вот на дилижансы – это сколько угодно.

Новый Орлеан оказался огромным городом. Не по меркам XXI века, разумеется, но после арканзасских и луизианских городишек, где три тысячи населения – о, большой город! — самый большой и самый прославленный город Юга казался настоящим мегаполисом. Мне не было известно, сколько здесь сейчас живет народу, но до войны, уверяла мисс Оливия, население перевалило за полторы сотни тысяч. Из них примерно половина белых, а среди белых – половина франкоязычных. Половина? Да мне показалось, что здесь вообще по-английски никто, кроме военных, не говорил, а все гражданские болтали между собой по-французски или по-испански. Я, если честно, слегка растерялся. А Оливия без проблем и комплексов подозвала каких-то негров, указала на наш багаж, самую весомую часть которого составляли часы, и велела сопроводить к извозчику. И с неграми, и с извозчиком она ловко сторговалась – мне в их трескотне было понятно разве что слово «доллар», — и вот мы уже едем в коляске, мисс Оливия оживленно показывает мне местные достопримечательности, удивляется изменениям, произошедшим за военные годы, и расспрашивает немолодого негра, который правил экипажем.

В городе, несмотря на военные потрясения, было чисто; Мемфис на фоне Нового Орлеана вспоминался как натуральная помойка. Оказалось, военный комендант города строго следил за санитарией, и в городе за последние годы не было ни заметных вспышек холеры, ни дизентерии, и разве что желтая лихорадка продолжала наносить удары.

— Болотистая местность, низины, — вставил я свое мнение. — Комаров, наверное, много.

— Вы думаете, желтая лихорадка от комаров? — удивилась Оливия. — Не от гнилостных миазмов?

Я пожал плечами, потому что так и не удосужился узнать, насколько в 1865 году продвинулась микробиология.

Мы проехали мимо конной статуи Эндрю Джексона – от него, похоже, на Юге никуда не деться, свернули на оживленную торговую улицу, и остановились у дома, где жили родственники Оливии: дядя мистер Робинс, его жена и две дочери. Оливии родственники очень обрадовались, а меня сперва восприняли как транспортно-погрузочное дополнение к часам, но Оливия представила меня как телеграфного инженера прямиком из индейской глуши, и Робинсы, хотя и продолжали смотреть с сомнением на мои джинсы, все же простерли свое радушие и гостеприимство и на меня. Нас усадили на диван, напоили кофеем с пышками и расспросили, не было ли трудностей в дороге. Оливия заверила, что никаких дорожных происшествий не случилось. Я спросил, не поздно ли еще пойти в магазин, потому что миссис Робинс, при всем своем радушии и манерах, посматривала на меня так, будто я явился в оперу в одних плавках. Все-таки пора наконец перестать пугать дам и обзавестись пристойным костюмом. Мистер Робинс тут же высказал желание меня сопроводить, и мы степенно пересекли наискосок улицу и вошли в магазин мужского платья.

Новый Орлеан был занят северянами еще в 1862 году, а потому всякого рода политические протесты давно потеряли остроту, стоило только повесить парочку протестующих. Мужчины стали осторожнее, зато за дело взялись дамы: не будут же северяне вешать женщин! Они и не вешали. Бесчеловечный генерал Батлер, не долго думая, издал приказ, в котором женщины, оскорблявшие офицеров и солдат Союза, приравнивались к проституткам, и обращаться с ними разрешалось как с проститутками.

— Вы только подумайте, какая подлость! — воскликнул, рассказывая мне это, мистер Робинс и быстро огляделся, не расслышал ли кто чужой эти неосторожные слова.

Но наш разговор был услышан только хозяином магазинчика. Он смерил меня взглядом, задержавшись на джинсах, и спросил, что нам угодно.

— Я бы хотел купить костюм, — сказал я. — В смысле, мне надо все, чтобы выглядеть прилично, кроме нижнего белья. Не шикарное, я не собираюсь посещать балы. Просто такая одежда, чтобы на меня не оглядывались с подозрением, как на оборванца.

Хозяин магазинчика еще раз внимательно рассмотрел мои джинсы и решительно снял с вешалки несколько пар штанов. Вскоре выяснилось, что штаны и пиджак вовсе не обязательно иметь из одного материала (я, впрочем, примерно так и предполагал, насмотревшись людей на улицах), жилет можно не носить, но лучше все-таки носить, и все предлагаемые мне штаны требуют подтяжек. Причем это не эластичные подтяжки, знакомые мне по двадцать первому веку, а простые матерчатые помочи. Я со вздохом показал хозяину петли для ремня на джинсах; хозяин успокаивающе махнул рукой: пришьем, если что. И пришили.

В результате я обзавелся светло-серыми брюками в тонкую ненавязчивую полоску и однотонным сюртуком чуть темнее. Рубашку и шейный платок мне доставили из соседнего магазинчика. Тут же обнаружилось, что мне нужны запонки, но с этим я решил разобраться позже, а пока просто подкатал рукава рубашки, чтобы не высовывались из-под рукавов сюртука. Сапоги я оставил пока прежние, а в шляпную лавку мы заглянули по дороге обратно в дом Робинсов. Выяснилось, что цилиндр или котелок я надену на голову разве что под угрозой смертной казни. Мы перемерили все, что имелось в лавке, потом хозяин, явно стесняясь хорошо знакомого ему мистера Робинса, сообщил, что пару дней назад с Севера прислали шляпы нового фасона, на пробу. Он вынес образец и честно сообщил, что шляпа явно не стоит пяти долларов, которые за нее просят. Я примерил и сразу сказал, что беру. Не бог весть что, конечно, но сойдет. Ничего более похожего на классическую ковбойскую шляпу мне явно не найти. Потом я догадался заглянуть внутрь шляпы, чтобы прочитать имя изготовителя. Стетсон. Вот тебе и раз.

Часами и бриллиантами мы занялись на следующий день: налегке прошлись с мисс Оливией по улице до магазина фирмы «Льюис и сыновья» и попросили мистера Айзека Льюиса уделить нам время. Мистер Айзек, похоже, относился к сыновьям: ему было немного за тридцать, и его дети, если они у него были, вряд ли могли быть компаньонами. Нашему Фоксу этот мистер Льюис явно не приходился ни родственником, ни даже однофамильцем; Фокс честно унаследовал свою фамилию от валлийских предков, а вот предки мистера Айзека, скорее всего, были Леви, или Левенштейны, или, быть может, и вовсе Сегаловичи.

Мистер Айзек был в теме: последние партии бриллиантов были прикуплены бабушкой де Сен-Люк через его фирму. Кроме того, пару месяцев назад он прислал Оливии письмо, в котором высказывал желание выкупить часы, если у хозяйки появится намерение их продать. Какой-то британский коллекционер уже лет десять горел желанием приобрести эти часы в свою коллекцию. Так что, вопреки мнению скептиков, за часы удалось выручить двести пятьдесят долларов.

А вот с бриллиантами было хуже. То есть, конечно, мистер Айзек был не прочь приобрести их по дешевке, но Оливия не высказывала желания их по дешевке продавать. Может быть, где-нибудь в Нью-Йорке за камни и можно было выручить настоящую стоимость, но на Юге предметы роскоши фантастически обесценились.

Пока Оливия обсуждала с мистером Айзеком финансовые перспективы, я вспомнил, что мне надо бы купить запонки и попросил еще более младшего мистера Льюиса, Соломона, показать что-нибудь недорогое. Юноша тут же заверил меня, что при существующих ценах я могу себе позволить по-настоящему достойные вещи, но я его оборвал:

— Я собираюсь вернуться в места, где могут убить за лишний доллар в кармане. Так что я бы предпочел что-нибудь дешевое и неброское. Я, в конце концов, не пароходный шулер.

Юнец с кислой миной показал мне запонки подешевле, и я выбрал скромные серебряные с розовыми перламутровыми вставками, продемонстрировав, несомненно, свой плохой вкус. Пока расплачивался, зацепил краем глаза что-то непонятное в футляре, поэтому повернулся и рассмотрел повнимательнее.

— Вечное перо, — без особого энтузиазма сообщил мне юноша, решивший, что покупатель из меня хреновый.

— Прямо-таки вечное?

Я не мог поверить глазам: в этом веке, оказывается, уже существовали авторучки! Я-то полагал, что здесь пишут исключительно гусиными перьями или вставочками с железными перьями, ничего более навороченного мне не встречалось. И вот на тебе!

— Оно дорогое, — на всякий случай предупредил юноша, заметив мой интерес.

— Сколько?

Соломон назвал цену и честно добавил:

— Обычным пером писать удобнее.

Ну это смотря кому. Я вроде и писал редко, но необходимость чуть не через слово макать перо в чернильницу меня раздражала. Прикольно, конечно, но когда не развлекаешься, а по делу пишешь – жутко выводит из себя. Я прикинул: остатков моего жалования хватит на пароходный билет до Шривпорта, а там как-нибудь и без денег перебиться можно. В крайнем случае, займу у Нормана.

— Беру! — решительно сказал я.

Потом я проводил мисс Оливию домой и отправился разузнавать, когда ближайший пароход до Шривпорта. На пристанях удалось разобраться без переводчика; все-таки английский язык в городе понимают. Оказалось – сегодня вечером пароход есть, и пассажиров берут, так что я заторопился назад за своим саквояжем.

Узнав, что я вот-вот уезжаю, Оливия очень удивилась.

— Но мы же не успеем!

— Что не успеем? — оглянулся я, занятый укладыванием в саквояж моих джинсов.

— Поделить бриллианты, — тихо сказала Оливия.

Я выпрямился и посмотрел на нее.

— Я обещала вам половину, — напомнила она.

— А я не обещал вам, что возьму, — возразил я. — О чем спорить? Если б бриллианты принадлежали не вашей бабушке, а какой-нибудь совершенно незнакомой маркизе, я бы ничего не имел против дележа. А так – я что, грабитель, что ли? Отбирать у вас половину наследства только за то, что помог его найти? Да вы и сами в конце концов нашли бы.

— Нет, — ответила она. — Потому что те люди приехали бы из Канзаса с письмом. И мне ничего бы не досталось. А вы специально приехали, предупредили, потом еще до Нового Орлеана помогли доехать, хотя вам совершенно сюда не надо было… Какой же это грабеж?

— Самый настоящий, — сказал я. — Мне так кажется.

И вот сутки спустя я сижу на прогулочной палубе парохода, полистываю прихваченную в дорогу книжку Эдгара Алана По и посматриваю на Александрию-не-на-Ниле. Смотреть особо не на что: несколько месяцев назад город был сожжен отступающими северянами, и только католический собор остался торчать в центре пепелища. Жители большей частью разбежались, но наиболее упертые остались в убогих времянках. Несмотря на то, что война давно считалась оконченной, отстраивать город по новой они вроде бы не спешили. А может быть, решали пока вопрос, стоит ли расчищать пожарище или проще будет построить дома на новом месте.

Выше Александрии Ред-ривер становилась ограниченно судоходной, там были пороги и суда с большой осадкой в низкую воду не могли их проходить. В прошлом апреле несколько ганботов северян застряли там и никак не могли выбраться в Миссисипи. Пришлось срочно построить дамбу и поднять уровень воды в реке, чтобы увести корабли от обстрела конфедератскими пушками. Однако нашему пароходу мели не угрожали: и осадка была меньше, и в Луизиане как раз наступил сезон гроз и ливней, а уровень в низовьях Ред-Ривер зависел не столько от того, сколько воды приходило с верховьев, сколько от полноводности речек и ручьев, впадавших в Ред-ривер здесь, в Луизиане. Так что до Шривпорта мы добрались без проблем. Я поймал попутку… э-э-э… то есть, конечно, напросился в фургон к военным и мы довольно живо, если учесть гужевой транспорт, покатили на восток, туда, где Норман, единственный из нас всех, честно отрабатывал зарплату.

Первыми я заметил нашу бригаду, которая копала ямы и около ям раскладывала столбы; эта бригада обычно опережала вторую миль на пять. А примерно через часа полтора, когда начали уже собираться сумерки, увидал, как начинает располагаться на ночлег вторая бригада. Негры ночевали обычно под повозками, белый бригадир – в фургоне, а Норман, как я узнал от бригадира, остановился на недалекой ферме.

Я пошел было туда, но не успел и пяти шагов сделать, как бригадир сообщил равнодушно:

— Об инженере только что двое каких-то парней спрашивали. Пошли к нему.

Я оглянулся, не поняв:

— Двое парней? — мелькнула мысль, что Джейк с Фоксом каким-то фантастическим способом так быстро добрались сюда из Канзаса. — Один – лет семнадцати, рыженький такой?

— Обоим за тридцать, — возразил спокойно бригадир. — Похожи на джейхоукеров.

Ему-то что? Главное, не встревать в чужие разборки, а Норман был чужаком, как и я, в этих местах.

Я бросил свой саквояж на землю, нашарил револьвер и коробочку с патронами и рысью припустил к ферме через кустарник. «Хорошо бы я ошибся», — стучало в голове.

Не ошибся.

Я не стал, весь такой красивый, выскакивать прямо во двор, а подкрался и осторожно выглянул из-за угла какой-то хозпостройки. Хозяин фермы с домочадцами изображал «ничего не вижу, ничего не слышу»: осторожно выглядывал из окошка, что там творится во дворе, и отдергивал пацаненка, который лез подсмотреть в щелку плохо прикрытой двери.

Норман сидел на земле перед крыльцом и держался за голову. От виска по щеке и шее текла кровь.

Над ним стоял парень и размахивал в воздухе большим револьвером. Второй был поспокойнее, стоял в трех-четырех шагах. Я видел его в профиль; и холодная сдержанность этого парня мне не нравилась еще больше, чем истеричная взвинченность его приятеля.

— Где камешки? — тихо спрашивал спокойный.

Норман вздохнул.

— Какие камешки? — спросил он устало.

Нервный замахнулся, спокойный окоротил его одним возгласом и продолжил:

— Бабкины камешки.

Я понял. Бандиты доехали до Вернона, обнаружили, что клад уже изъят, расспросили, узнали о визите «телеграфного инженера», посмотрели в газетное объявление и отправились к прокладываемой трассе. Пока я мотался в Новый Орлеан и обратно, как раз и успели сюда добраться.

Других инженеров здесь не нашлось, только Норман. Значит, клад у Нормана.

Сейчас Норман объяснит, что в Вернон ездил я, они пристрелят его, и начнут искать меня.

— Господа, — устало проговорил Норман. — Ну вы подумайте – где я здесь бриллианты прятать буду? Возить их с собой на радость всем окрестным мародерам? Я их в Джексоне запрятал, в надежном месте.

— Где в Джексоне? — спросил спокойный.

— Ну… — затруднился Норман. — Я и не знаю, как объяснить. Там дерево такое… дуплистое.

— Какое дерево? — почти ласково проговорил спокойный.

— Дуб, — объяснил Норман.

— Да там десятки дубов! — взвыл нервный.

— Ну да, — подтвердил Норман. — И в двадцати шагах камень…

— Он нас обманывает, — сказал спокойный.

Я как раз решил, что первым буду убивать нервного: другой, может, и опаснее, но он повернется и будет стрелять в меня. А вот если я первым застрелю спокойного, нервный неизвестно куда будет стрелять, а скорее, в Нормана.

И я выстрелил раз – в спину нервному, и выстрелил два – в сторону спокойного, и выстрелил три, радуясь, что успел подстрелить его раньше, чем он меня, и уже вряд ли успеет, потому что я всадил пулю ему в лоб. Потом повернулся и выстрелил в голову нервного, но это, кажется, уже было лишним.

Норман, прищурившись, смотрел на меня. Я подошел ближе и пинками отбросил оружие подальше от трупов.

— Рад тебя видеть, — выговорил Норман, размазывая кровь по щеке.

— А уж я как рад, — пробормотал я и сел на землю напротив Нормана. Ноги не держали. Кажется, я сильно перетрусил.

Нечто вроде эпилога. Форт-Смит, штат Арканзас, июль 1865 года

— Прекрасный дом! — с воодушевлением нахваливал мистер Кейн, собираясь продать под офис девятого отделения «Вестерн Континентал» новехонькое строение, еще пахнущее свежим деревом. Его воодушевление настораживало: в общем-то ничего удивительного для продавцов недвижимости, однако мистер Кейн слишком был готов на скидку. Мы с Норманом прям нюхом чуяли, что в этом доме кроется какой-то подвох. Стропила гнилые? Доски, погрызенные термитами? Промоина прямо под домом? Было, было что-то, но мы никак не могли понять, где искать. Дом выглядел вполне добросовестно сработанным.

Когда мы пару месяцев назад уезжали на Индейские территории, никакой улицы здесь еще не было. Была дорога, ведущая из Форт-Смита к броду на речке Пото и парому для тех, кто хотел перебраться через Пото, не замочив ног. У переправы за рекой стоял дом паромщика-чокто, а с нашей стороны до самой кузни на окраине Форт-Смита почти полмили никаких домов не было.

Теперь вот появились, да не около города и кузни, что, казалось бы, логичнее, а ближе к переправе, как бы отдельным хутором, два строения. И вроде бы между кузней и хутором еще что-то затевалось, но пока еще на всей улице с громким названием Пото-авеню были только два дома: этот и через дорогу наискось другой, над входом в который как раз сейчас устанавливали вывеску: «Салун «Первый и последний шанс». Название мне туманно что-то напомнило, но я никак не мог сообразить – что. И я, пока Норман придирчиво осматривался, вышел из дому и прошелся немного по направлению к реке, чтобы посмотреть на «хутор» со стороны и понять, какие мысли навевает мне вывеска салуна.

Судя по всему, «наш» дом построили немного раньше, а салун уже вторым. И стоял наш дом ближе к реке, пусть даже на самый чуток. И это было неправильно. Салунщик должен был из кожи лезть, чтобы заполучить самый ближний к реке дом. «Первый и последний шанс» ведь! На похожую вывеску с этими же словами я несколько часов пялился через Ред-ривер, когда поджидал Нормана из Шермана и караулил пароход. На Индейских территориях ведь объявлен сухой закон, и путешественники, покинув эти земли, часто первым делом искали место, где можно промочить глотку. А здесь…

Я хмыкнул и вернулся к Норману.

— С домом все в порядке, — сообщил я. — Просто он построен на Индейской территории.

— Точно! — сообразил Норман. — Здесь же граница проходит не по реке, а по берегу!

Мистер Кейн попал в ловушку, расставленную нерадивыми картографами. Он по просьбе салунщика поставил дом как можно ближе к границе, а потом в топографическом отделе обнаружили, что на самом деле граница проходит на сто футов ближе к городу. И все. Использовать дом как салун – нельзя. Разобрать и перенести дом на эти сто футов оказалось невозможным: нельзя разрушать строения на индейской стороне. Да и вообще кому-нибудь жить в этом доме сложно: на земле чокто белые просто так селиться не имели права.

Застройщику только и оставалось, что найти дураков, которым можно спихнуть никому не нужный дом.

Нюанс ситуации был в том, что мы как раз имели право временно проживать и вести работу на Индейской территории. И хотя мы пока не планировали переносить офис девятого отделения в дикую индейскую глушь, все же наша работа теперь состояла в прокладке и обслуживании телеграфных линий именно на Индейских территориях, а Форт-Смит, стоящий на арканзасской земле, обслуживать должно было отделение с офисом в Литл-Роке. Все, что мы имели право сделать на территории Арканзаса – это провести линию от городского пункта телеграфа до границы индейской территории, и эта линия, уже спроектированная нами, должна была проходить аккурат по будущей Пото-авеню.

В общем, дом мы купили.

И стали поджидать Джейка и Фокса, которые со дня на день должны были прибыть с севера. Путешествие Фокса в Денвер-сити, похоже, закончилось пустышкой. Во всяком случае, в телеграмме, которую мы получили от наших приятелей, никакого ликования по поводу найденных сокровищ не оказалось.

Обставлять офис мебелью мы пока не очень торопились, но самое необходимое уже начали закупать. Бродя по улицам Форт-Смита из магазина в магазин, я обнаружил, что являюсь заметной личностью: со мной здоровались неизвестные мне люди, вспоминали мою лекцию, а Валентин Делл так и вовсе выдавил из меня обещание, что я на следующей неделе расскажу еще что-нибудь.

Мистер Борн, фотограф, у которого я в прошлый раз одалживал штативы, при встрече начал допытываться у меня, как именно я представляю производство «движущихся фотографий». Я честно признался, что не очень представляю. Донимая меня предположениями на эту тему, он приперся со своей аппаратурой на Пото-авеню и предложил снять нас с Норманом на фоне свежеповешенной вывески офиса. Чувствуя, что иначе отвязаться не получится, мы принарядились и встали на крыльце. Пока мистер Борн прицеливался, я глазел по сторонам и первым заметил приближающуюся со стороны города процессию. В первом ряду шли Джейк, Фокс и Дуглас. За ними тянулась вереница негритянских мальчишек, несущих саквояжи и чемоданы, и прогуливающихся просто так, за компанию.

— Погодите, мистер Борн, — попросил я.

Минут пятнадцать спустя мы стояли под прицелом мистера Борна все пятеро.

— Не шевелитесь!.. Снимаю…

* * *

И на этом, собственно, и следовало бы закончить рассказ, да только всевидящий и всеслышащий автор, как обычно некстати, подслушал, что Дуглас, входя в дом после фотосессии, тихо спросил у Нормана:

— Скажите, а мистер Миллер не кажется вам… странным?

Норман оглянулся на Дэна, на которого со свежим изобретательским пылом насел мистер Борн, и туманно ответил:

— Да как вам сказать…

Но это, как принято говорить, уже другая история.

Content

Денис Миллер.
Уйти на Запад

Вместо эпиграфа

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Часть вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Часть третья

1

2

3

4

5

6

7

8

Нечто вроде эпилога. Форт-Смит, штат Арканзас, июль 1865 года