Сергей Бакатов

Поговори со мной… Записки ветеринара

От автора

«Направление деятельности зоопарка —разведение животных редких и исчезающих видов с целью сохранения этих видов…»

(Из положения о государственных зоологических парках)

Родился я в Москве. Дом наш, с классическим московским двориком, располагался на углу Садовой улицы и Колхозной площади. Этого дома давно уже нет.

На лето меня отправляли в Севастополь, к другой бабушке. Кстати – тот же классический дворик пятидесятых годов, на пять семей, и еще общежитие. В этом-то дворе все и началось.

Жили мы на втором этаже, на который вела деревянная лестница. Под этой лестницей остался маленький домик-закуток, в котором по вечерам собирались все дворовые дети «травить страшные баланды». Именно в этом домике я впервые обнаружил в себе дар (а это именно дар) ветеринара.

В те давние времена численность кошек регулировала соседка – очень злая тетя Паша. Почему-то именно у нее кошка всегда воровала рыбу, а бывало, что и кур, прямо из-под носа. Наверное, тетя Паша с удовольствием утопила бы кошку, но она понимала: не будет кошки – придут крысы. Кошку не любила только тетя Паша, а вот крыс не любили все. Когда тетя Паша расправлялась с котятами, мы не видели, но однажды нам удалось-таки выследить место их захоронения.

Место нашли быстро, да и раскопали быстро. Не знаю, зачем мы это делали… Котята не подавали никаких признаков жизни. Но мне очень захотелось одного дымчатого котенка оживить и поселить в том самом маленьком домике под лестницей, куда никогда не заходили взрослые.

Я очистил ему рот от земли и несколько раз туда легонько дунул. И маленькое тельце дрогнуло, шевельнулось…

Потом, несколько лет спустя, этот дымчатый комочек стал легендой улицы. Но это – другая история. А я почти пятнадцать лет спустя стал ветеринаром.

Между обычным и ветеринарным врачом имеется одно весьма существенное различие. Пациент может довольно внятно и подробно описать, что его беспокоит. А вот ветеринару приходится, что называется, читать по глазам.

Привычка читать по глазам неизбежно влечет за собой расширение внимания. Расширение внимания, в свою очередь, приводит к пониманию и постепенно подводит к той грани, за которой заканчивается твое собственное сознание и начинается окружающий мир. В конце концов, граница тебя самого и окружающего мира незаметно стирается, и ты вдруг начинаешь ощущать себя продолжением всего сущего…

Жур и Журка

В дверь зоопарковской ветлечебницы, где я сидел за столом и писал, кто-то настойчиво постучал.

– Да-да! – ответил я, продолжая заполнять амбулаторный журнал.

Никто не ответил. За дверью было тихо, и я снова погрузился в свои мысли.

Рабочий день начался очень рано и не очень весело. Рано – потому, что я любил приходить на рассвете, когда еще в зоопарке из служителей почти никого нет. А не весело – потому что во время утреннего обхода на дальнем пруду зоопарка, где обитала парочка журавлей-красавок и с десяток разных уток, обнаружили тушку журавля с перегрызенным горлом. Это была Журка – именно так звали пострадавшую журавлиху. Пруд, на котором это произошло, был небольшой и совсем неглубокий. Журавли с видимым удовольствием его периодически бороздили вдоль и поперек, аппетитно при этом чавкая клювами по воде. На мелководье водилось много мелких рыбешек и головастиков.

Набив полный клюв, журавли задумчиво поднимали головы и стряхивали улов в пищевод. По берегу пруда рос высокий и местами довольно густой тростник, где журавли могли спокойно прятаться от посторонних глаз. Иногда смотришь – вроде на пруду никого нет. А приглядишься – журавль! Настоящий. Красивый.

Журавли любят уединение. И здесь, в этих маленьких тростниковых джунглях небольшого пруда, им было очень комфортно.

Журку обнаружила птичница – апа Нюра, так звали эту маленькую, немолодую, но очень проворную женщину. На работу она обычно приходила, пожалуй, раньше всех. По крайней мере, когда приходил на работу я, она уже была в трудах (и к этому времени она обычно уже обладала всей информацией обо всем произошедшем в зоопарке за минувшую ночь).

Всегда, еще издалека заметив ее красные шаровары с полосатым рисунком, немного напоминающим северное сияние, и цветастое платье, поверх которого был накинут халат, я улыбался ей. Ее наряд дополняли черные резиновые калоши, надетые на босу ногу и обязательно поверх головы большой платок, повязанный чисто по-таджикски: туго почти над бровями и спадающий бахромой до поясницы. Платья и платки у таджичек – предмет особой гордости, так как они часто их сами для себя вышивают.

К костюму Нюры иногда еще добавлялся фартук, а в руках ведро и совок с веником. Но при этом заметим, что бы у нее ни было в руках, несла-то она всегда именно платок на голове. То, что при этом было в руках, оставалось как-то за кадром и второстепенным. Апа Нюра почти не говорила по-русски.

– А-а-а, Сиродж! Инджабъе! Хозир! (Иди сюда! Быстрее!) – окликнула меня взволнованная апа Нюра.

Практически с первого дня работы в зоопарке все таджики меня окрестили Сироджидином. Апа Нюра любила сокращенный вариант – Сиродж. Мне очень нравилось, как она меня называет.

– Ассалом алейкум, апа Нюра! Чи хели? (Здравствуйте, как дела?) – сложив руки ладошками у груди, поздоровался я с птичницей.

– А-а-а, савсем плахой осталса! – причитала апа Нюра, показывая рукой в сторону дальнего пруда.

– Что случилось?

– На далний хауз Журка мурд аст! (Журка на дальнем пруду умерла.) – Апа Нюра, прихватив рукав моего халата, почти потащила в сторону дальнего пруда или хауза – так зоопарковские сотрудники называли все водоемы.

А слова касал, мурд, хором и халол – это слова, которые я все же очень быстро и хорошо запомнил, так как они не предвещали ничего хорошего. Мурд – это как раз то, что и произошло с Журкой.

Мы быстро добрались до водоема. Ловко открыв замок и что-то продолжая причитать по-таджикски, птичница зашла в вольер. На берегу водоема недалеко от нас стоял журавль-красавка. Кивнув головой в сторону журавля, Нюра позвала меня жестом руки.

Я подошел к журавлю. Возле него в уютной травяной ямке лежала Журка. К моему большому удивлению, он не проявил никакого беспокойства, связанного с появлением постороннего человека в вольере. Последний раз я был так близко от него, когда эта пара журавлей только прибыла в зоопарк и было необходимо произвести некоторые процедуры, связанные с их дальнейшим содержанием. Кстати, именно тогда апа Нюра их сразу и назвала – Жур и Журка. С тех пор мне к нему ближе, чем на 10—15 метров, подходить не удавалось. И вот теперь журавль стоял рядом с нами и бессмысленно-растерянным взглядом смотрел по сторонам. Он даже разрешил себя погладить и, казалось, ждал от нас какой то помощи. Он никак не хотел понимать, почему его подруга не встает. Жур несколько раз садился и потом сразу вставал. А то просто топтался на месте – то ли от волнения, то ли хотел показать своей подруге: «Смотри, это же так просто – раз и встал! Нам же надо уйти в укрытие, здесь чужой».

Чужой – это я, апа Нюра у них уже давно была за своего.

Тем временем я приступил к осмотру места происшествия. Горло у Журки явно перегрыз какой-то небольшой зверек, вероятнее всего, когда она еще спала. Нападение произошло так быстро, что она даже не успела подняться на ноги. Вообще журавли могут спать и стоя, еще при этом засунув голову под крыло. И не кувыркнется же при этом! Но в этот раз, наверно, было слишком велико искушение присесть в уютную травяную ямку и, забыв про равновесие, просто сладко поспать. Крови ни на перьях, ни на земле почти не было. Ранка на горле была совсем небольшая. Выходит, все, чем успел полакомиться ночной хищник, – это несколько десятков миллилитров крови, которая была тщательно кругом вылизана. Журу похоже, тоже немножко досталось. Скорее всего, он пытался защитить свою подругу – у него было несколько неглубоких ранок на ногах, которые, впрочем, не вызывали опасения.

Апа Нюра что-то бормотала журавлю по-таджикски, как бы извиняясь и его жалея. Было очень необычно смотреть на них со стороны. Они были почти одного роста. Продолжая говорить, она нежно гладила своими узловатыми, натруженными пальцами его длинную тонкую шею. А он смотрел на нее одним глазом и периодически кивал головой, как бы принимая слова сочувствия.

Я бережно сгреб Журку под мышку и отправился в лечебницу, оставив женщину и журавля утешать друг друга. Казалось, что они одинаково переживали утрату. А для меня, честно говоря, это был пока просто журавль. Пока…

В лечебнице я произвел полное патанатомическое вскрытие птицы. Независимо от причин гибели наших подопечных – это необходимая процедура. Вскрытие же показало, что все органы и ткани у журавля были без видимых патологических изменений. А это значит, что условия содержания и кормления вполне соответствуют физиологической потребности данного вида. Что, конечно, радовало.

Осмотр раны показал, что, скорее всего, какой-то довольно маленький хищник мастерски вскрыл сонную артерию птицы и что данное нарушение целостности физического тела никак несовместимо с дальнейшей жизнью из-за быстрой и обильной потери крови. Что, конечно, совсем не радовало.

Оставив журавлиху на патанатомическом столике, я пошел заполнять протокол вскрытия и журнал утреннего обхода.

Было раннее утро, и официальный рабочий день еще не начался.

Странный стук в дверь раздался как раз тогда, когда я заканчивал с протоколом вскрытия.

Примерно минут через десять такой же странный, но, как мне показалось, еще более настойчивый стук в дверь повторился. Закрыв и отодвинув журнал в сторону, я нарочито громко сказал:

– Войдите! Дверь открыта!

И опять никто не отозвался и не вошел.

И хотя мне уже стало интересно – кто бы это мог быть, да еще в столь ранний час, все же я остался сидеть за столом, продолжая задумчиво мотать на палец длинную прядь давно не стриженных волос.

Должен сказать, гибель животных в зоопарке – явление хоть и чрезвычайное, но довольно обыденное, как бы это странно ни звучало. Но с другой стороны – совсем неправду говорят, что ко всему привыкаешь. Почти каждый работник каждую смерть в зоопарке воспринимает как личное поражение. К гибели животных, которых каждый день видишь и с которыми связано очень много как веселых, так и грустных воспоминаний, привыкнуть нельзя. И хотя внешне, это, может, и незаметно, но с каждой ушедшей зверушкой уходит и частица тебя самого. Можно выработать к этому определенное отношение, как к неизбежному. Скажем, как к смене времени года.

Когда долго работаешь с животными, к ним не только привыкаешь. К некоторым просто незаметно прикипаешь. Начинается что-то вроде дружбы, а может, и любви. И вовсе не потому, что все они уж прямо хорошие. Среди моих любимцев оказались отъявленнейший негодяй гиббон Рома и престарелый капуцин Сафрон. Но про них как-нибудь потом. От таких питомчиков гораздо чаще бывает масса неприятностей, чем радости. И вдруг в какой-то момент начинаешь понимать, что их любишь больше, чем тихих, ласковых и доброжелательных.

В дверь, однако, опять настойчиво постучали. На этот раз я все же решил посмотреть, кто там такой нерешительный и настойчивый одновременно. Подойдя к двери и слегка ее толкнув, с некоторым недовольством в голосе я еще раз предложил незнакомцу ВОЙТИ:

– Да входите же, наконец, дверь открыта!

Дверь медленно открылась, и кабинет наполнился теплым азиатским солнцем, почти сразу проглотившим утреннюю прохладу поздней осени.

А на пороге… На пороге стоял Жур!

Я озадаченно его спросил:

– Это ты, что ли, своим клювом тут в дверь долбишь? – и несколько растерянно добавил: – Ну заходи, раз пришел! – Я кивнул головой внутрь помещения.

Какое-то время журавль стоял, склонив голову набок, пытливо заглядывая внутрь помещения. Потом сделал несколько неуверенных шагов и оказался в кабинете.

Пытаясь сообразить, как журавль умудрился добраться до лечебницы, и совершенно ничего не понимая, я открыл вторую дверь, ведущую в лабораторию. Журавль продолжал медленно и аккуратно вышагивать за мной, внимательно при этом осматривая все по сторонам. Окончательно озадаченный и сбитый с толку, я открыл и третью дверь, ведущую в изолятор и патанатомку.

Вообще-то, журавли не то чтобы уж очень пугливые птицы, но весьма осторожные, и, как правило, когда они на воле, вам вряд ли удастся подойти к ним ближе, чем, скажем, на сотню-другую метров. Но многие животные и птицы, попавшие в зоопарк, довольно быстро привыкают к людям и особенно к обслуживающему персоналу. Но чтобы настолько?!

В третье помещение журавль вошел уже без приглашения. Очень смешно поднимая ноги как можно повыше, он с опаской поглядывал вокруг, будто имел в виду «Как бы у вас тут во что-то не вляпаться!» И вместе с тем его движения были уверенными, будто он знал, куда идет, и не раз уже там бывал. Так, аккуратно переступая и вращая головой на 360 градусов, он подошел к столу, на котором лежала Журка. А точнее, то, что от нее осталось. Подойдя близко к столу и увидев журавлиху, Жур, нервно переступая с ноги на ногу, вопросительно посмотрел на меня. Затем он несколько раз как-то странно кивнул головой, будто пытался поднырнуть под стол, и нежно ей курлыкнул – как будто кто-то тихо хотел о чем-то попросить очень близкого и любимого человека: «Ну-у-у?!»

Журка молчала…

Так повторилось несколько раз.

Потом он замер и, похоже, успокоился, но уходить никуда не собирался.

Недолго думая, я сгреб журавля в охапку и отнес на озеро, с которого он умудрился до нас добраться. Сам же вернулся в лечебницу и занялся какими-то текущими делами. Но не прошло и десяти минут, как в дверь опять постучали. По стуку я понял, что это Жур. Пришлось открыть. Жур, как ни в чем не бывало, опять стоял на пороге и просился внутрь. Пришлось пустить.

На этот раз он настойчиво попросился туда, где видел свою подругу. Подойдя к ней, он остановился и замер на месте.

Опять насильно тащить журавля на дальний водоем, где произошла эта маленькая трагедия, мне больше никак не хотелось, и я решил пока оставить журавля охранять свою бездыханную подругу. Тем более что уходить он никуда не собирался.

Приближалось время пятиминутки. На пятиминутке должны были присутствовать все старшие специалисты, чтобы доложить о дне прошедшем и обсудить «стратегию» действий на день грядущий. Проходила она обычно в кабинете у директора. Вот именно туда я и отправился. А по ходу все пытался сообразить, как это журавль умудрился добраться до лечебницы?! Ведь не собака же, в конце-то концов.

Тут, оставив на какое-то время журавля, по ходу дела следует заметить, что птицы в зоопарках, как правило, не летают. И вовсе не потому, что им этого не хочется – просто так надо. Те, что в клетках – не летают, потому что им некуда летать, а те, что в вольерах, не летают, потому что им не на чем летать. У них ампутирован кончик одного крыла. Даже, я бы сказал, не то чтобы кончик, а часть крыла по локтевой сустав. Почти две трети. По крайней мере, так было в нашем зоопарке, о других ничего не могу сказать. Но птица, подготовленная к содержанию в зоопарке таким варварским методом, представляет собой очень жалкое зрелище, особенно если делает попытку взлететь. Подпрыгнуть ей, конечно, удается, но, как только она начинает помогать себе крыльями, сразу кувыркается и падает. Особенно неприятно и больно это наблюдать у лебедей. Лебеди держатся все время парами. И когда пара лебедей на крейсерской скорости рассекает озеро – это удивительнейшее по красоте зрелище. Разворот головы, изящнейший изгиб шеи, грациозно закрученные на огузке перья, мощные, импульсивные движения всего тела, обгоняющего волну, оставшуюся клинышком разбегаться в фарватере, и конечно же синхрон. Обычно «сам» на две-три четверти впереди подруги, а «сама» сзади – миллиметр в миллиметр, секунда в секунду повторяет все его движения. Где-нибудь посередине озера они делают резкую остановку и выходят «в свечу», чтобы размять крылья… А вот дальше – печальное зрелище. Пытаясь взлететь, лебедь неловко кувыркается и падает в воду. Полтора крыла никакого лебедя не украсят.

Иногда кто-то из посетителей над этим незлобно смеется. А мне грустно.

Собственно, взлетать большинство птиц с ампутированными крыльями больше и не пытаются и довольствуются пешими либо водными прогулками. Разве что еще остается просто помахать крыльями, как веером, чтоб размяться или воду стряхнуть.

Вид кувыркающихся птиц с самого начала работы в зоопарке мне совсем не понравился. И когда пришло время самому проводить процедуру купирования части крыла, я был крайне озадачен, ибо все мое существо этому – воспротивилось. Первыми моими пациентами на ампутацию стали утки-королинки. А первыми учителями на практике – ветврач Владимир Георгиевич (в дальнейшем просто Георгич) и ветфельдшер Георгий Васильевич (в дальнейшем просто Василич). И хотя между нами впоследствии и бывали какие-то разногласия по вопросам лечения и содержания животных, тем не менее я им на всю жизнь остался очень благодарен и признателен за тот первый опыт практической ветеринарии, который получил от них в зоопарке.

Так вот, тот самый Василич, желая показать первый класс ветеринарного мастерства, очень быстро и бесцеремонно оттяпал первой же из уток кусок крыла по самый локтевой сустав, и так быстро, что утка даже не успела щелкнуть клювом, а я не успел опомниться. Так же быстро были наложены швы и обработана рана.

– Василич! Как можно? Зачем так много ампутировать? – наконец я смог выговорить что-то членораздельное.

– Можно и нужно! Чтоб не улетели!

За сим утка, брошенная на воду рукой Василича, пару раз кувыркнувшись в воздухе, оказалась на поверхности озера и, сделав несколько неудачных попыток взлететь, скрылась в прибрежных кустах. Дело сделано.

План в моей голове созрел мгновенно.

– Георгий Васильевич, следующую утку позвольте уж сделаю я!

Под недоверчивым взглядом фельдшера я аккуратно удалил утке третий пальчик сначала на одном крыле, потом на другом. Экстерьер утки при этом никак не пострадал.

Скептически покачивая головой, Василич недовольно повторял:

– Юрич! (У русскоязычной половины зоопарка я значился как Юрич.) Она же улетит! Как пить дать – улетит!

– Вот это мы сейчас и проверим! – С легким замиранием сердца я бросил утку в сторону водоема. Платить за утку, если она вдруг действительно улетит, мне, конечно, никак не хотелось. Но одной уткой можно было рискнуть, несмотря даже на то, что цена ее составляла ровно половину моей месячной зарплаты.

Утка полетела.

– ?!

Но как-то неуклюже и совсем не далеко. Точнее сказать, она собиралась полететь, но это у нее получилось довольно неловко. Так и не поняв, что же произошло с крыльями, утка, хлопая лапками по воде, пробежалась до середины озера и, помогая себе крыльями, попыталась взлететь еще раз. У нее это получилось. Но без рулевых перьев ни набрать высоты, ни совершить маневр не удалось. Она резко притормозила и, чуть было не воткнувшись в кусты на противоположном берегу, совершила аварийную посадку. Какое-то время мы продолжали наблюдать за уткой. Она еще несколько раз попыталась разогнаться вдоль озера. Но больше взлететь ей не удалось. Скоро утке это, похоже, надоело совсем, и она успокоилась.

Я решил продолжить эксперимент. Остальным уткам мы проделали точно такую же операцию.

– Юрич! Рано или поздно все равно улетят, – продолжал волноваться Василич, когда мы уже возвращались в лечебницу.

– Василич! Мы уткам ампутировали рулевые перья. Что это значит? А это значит, что взлетать они в принципе могут, а рулить нет. Стало быть, не улетят. Внешний вид уток при этом совсем не пострадал! Мы же должны их предоставить посетителям в полной красе! Ну и в случае чего – отвечать-то все равно буду я!

– Юрич! Но нам-то с Георгичем тоже шею намылят за твои эксперименты!

– Василич! А разве мы собираемся об этом кому-то докладывать? А если улетят – тогда уже будет совсем другая история!

– Сергей Юрьевич, конечно, об этом уж лучше пока помолчать, но ты это…

Василич на этом месте взял паузу и довольно долго ее подержал в надежде, что я о чем-то могу смекнуть и прийти к нему навстречу. Я уже примерно догадывался, о чем пойдет речь, но навстречу не торопился.

– Ну… – тут Василич добавил в голосе серьезности, – это надо, короче, обмыть бы твой эксперимент – ну… чтоб не улетели – сам понимаешь!

В этом месте я понял, что слегка приперт к стенке и сопротивление не то чтобы бесполезно, но просто не имеет смысла.

– Так мы сейчас на дезинфекцию-то и добавим расходных материалов!

К этому времени я уже исполнял обязанности старшего ветврача, и, следовательно, вся аптека была под моим контролем, в том числе, естественно, и спирт. Не скажу, чтоб мы его часто использовали не по прямому назначению, но бывало.

Так, «обмыв уток» и став тайными сообщниками, мы на том и разошлись.

И хотя мне потом пару раз таки снились кошмары, как в сезон все утки улетают в дальнюю, загадочную Лапландию за своими перелетными собратьями, тем не менее, в конце концов, результат оказался довольно неожиданным. Предвидеть все последствия, конечно, было невозможно, хотя о многом можно было бы догадаться и заранее. В общем, получилось следующее.

Сначала мед.

Во-первых, все водоплавающие птицы получили возможность немножко и очень невысоко пролететь над водоемом. Но только после предварительного, хорошего разбега, что само по себе уже достаточно зрелищно. Во-вторых, птицы теперь могли гордо демонстрировать всю свою красоту, собственно, ради чего они и оказались в этом месте. Но главное! Это касалось особенно длинноногих – аистов и журавлей (не говоря уже о всяких там мелких выпях, колпицах и цаплях): они получили возможность проводить нормальное спаривание, так как этот процесс у них происходит чуть ли не в полете. Во время этого радостного события они очень активно помогают себе крыльями удерживать равновесие!

Теперь деготь.

Некоторые утки получили возможность перебираться с одного озера на другое, а иногда, к восторгу посетителей и громадному недовольству главной птичницы, привольно разгуливать по аллеям зоопарка. Мало того, некоторые водоплавающие – особенно утки-огари – теперь предпочли устраивать гнезда не на водоемах, а где-нибудь в кустах неподалеку, например в яблоневом саду. И уже через год, весной, рано поутру, можно было частенько наблюдать огариные семейства, разгуливающие по аллеям зоопарка. Но не все. Огарей вскоре развелось столько, что мы даже не всем им успевали купировать крылья, в результате чего они периодически улетали довольно надолго и в неизвестном направлении. Но птенцов выводить прилетали непременно обратно в зоопарк.

А однажды – это уже через пару лет после такой ампутации – двух черных лебедей обнаружили в соседнем парке на Комсомольском озере.

О нововведении, конечно, кому надо, догадались еще задолго до этого. И теперь главная птичница Галина Николаевна по этому поводу поязвила сполна:

– Ну что, доктор! Думаешь, умнее других? Надо было выполнять инструкции, присланные московским зоопарком, там, наверное, люди не глупее тебя сидят. Вот заплатишь мне за двух лебедей и экспериментировать сразу перестанешь! Нас, опытных работников, которые по 20 лет в хозяйствах отработали, учить будешь. Тебя надо в колхоз на пару лет отправить, чтобы там как следует поработал и опыта набрался. Студент!

За лебедей мне платить никак не хотелось. Но угроза нависла реальная.

Но вопрос вдруг решился неожиданно просто и быстро. Пока директор придумывал наказание для «молодого специалиста», а сам специалист ломал голову, как изловить лебедей, они спокойно вернулись к вечерней кормежке и больше со своего озера почти не отлучались. Дело в том, что вся территория местообитания любых живых существ поделена на сферы влияния. Каждое из них, вплоть до насекомых, имеет свою территорию, очень ее любит, постоянно контролирует, непременно метит и конечно же охраняет. И при том, как это ни странно прозвучит, уважает чужую собственность и старается не нарушать границы. По крайней мере, чтобы не получить тумаков невзначай. Так и наши лебеди, наверное, решили, что в гостях хорошо, а дома лучше.

С наказанием решили повременить – птицы-то на месте. Пронесло.

В общем, по этому поводу хочу только заметить, если у меня в этом деле появятся последователи, – будьте готовы видеть своих птиц во всей красе, но иногда – и на соседних водоемах.

Так вот, как раз нашим-то журавлям я и делал короткое купирование. Так что в принципе перелезть через забор, помогая себе почти целыми крыльями, Жур, конечно, смог бы. Но как он нашел лечебницу, а тем более, что его навело на мысль стучать клювом в дверь – для меня навсегда осталось загадкой.

Однако я иду на пятиминутку.

Не пойму, почему утренние летучки называют пятиминутками? Все равно они у всех длятся не меньше часа. Лучше бы их так сразу и назвали – «часотками». Да и по смыслу больше подходит.

Так и в этот раз – примерно за час все новости были «перечесаны», работы намечены, стратегия определена и т. д. В том числе было принято решение о переводе журавля на остров центрального озера, откуда выбраться можно только вплавь, а журавли, как известно, пловцы никудышные.

В лечебнице почти на пороге меня встретила наша санитарка Вера Васильевна – полная, добродушная женщина средних лет, довольно меланхоличная, но страшная матерщинница (правда, материлась она всегда по-доброму и совсем не сердито). Вытаращив на меня глаза, что она всегда делала для пущей убедительности, Вера Васильевна сказала, как выстрелила:

– Юрич! Это что у тебя там за пассажир? Он мне не дает убрать со стола и щелкает клювом! Ты что, его к себе в заместители привел? Мне и вас – четверых начальников – хватит (на самом деле у нас был еще один доктор – Клим Галиевич, но настолько тихий и спокойный и к тому же так редко появлялся на работе, что я вообще не уверен, что нам придется здесь с ним еще встретиться).

Конечно, дословно нашу санитарку «теть-Веру» (как ее все звали) я цитировать просто не берусь. Повторить слово в слово это невозможно, ну а главное там конечно же не слова, а интонация и междометия.

Я рассказал Вере Васильевне всю историю журавля, и она сразу прониклась к Журе сочувствием.

Журавль между тем стоял на прежнем месте и не проявлял особого интереса к окружающему.

– Журчик! Однако нам велено жить дальше! – Я попытался привлечь его внимание, но он на мои слова никак не отозвался.

Тогда, недолго думая, завернув журавлиху в холщовый мешок и прихватив лопату, я направился к выходу.

Вообще, павших животных положено утилизировать по всем ветеринарным правилам, в яме Беккари (это такой длинный, глубокий, бетонный колодец), но в данной ситуации я решил действовать в обход правил, так как у меня насчет журавля созрел план.

Журавль, внимательно проследив за всеми моими действиями, развернулся и, торжественно вышагивая и высоко поднимая ноги, без дополнительного приглашения последовал за мной. Тетя Вера, удивленно уступая нам дорогу, стрельнула вдогонку журавлю:

– На парад собрался? Генерал с клювом! Смотри, как «вышагиват»! Демонстрация пернатая!

Походка журавля действительно немного напоминала походку офицера с достойной выправкой.

Мы с Журом уже вышли за порог лечебницы, но тетя Вера не унималась:

– Транспарантов вам не надо? А то я вона свою «трапку» и отдам, а мне у Наюба нову закажешь – энта вона ужо совсем драна! (Ахунов Наюб Наюбович был нашим завскладом. Про него можно только заметить, что его имя и фамилия удивительным образом соответствовали той должности, которую он занимал.)

Озадаченные посетители, улыбаясь, наблюдали очень странную картину по аллеям зоопарка идет молодой человек в белом халате, а за ним по пятам торжественно вышагивает журавль.

Я вошел в вольер центрального озера. Жур следовал за мной неотступно. Подойдя к небольшой лодочке, что стояла на берегу, я спустил ее на воду и забрался на ее нос. Немного поколебавшись, он за мной залез в лодку. После первого гребка журавль, стоявший на своих длинных ногах, чуть было не кувыркнулся на воду и сразу присел, как раз на заднее сиденье. Несколько гребков – и лодка причалила к острову. Наше центральное озеро совсем маленькое, но очень уютное и с островком посередине, что придавало ему некоторую загадочность.

Я выбрался на остров и отправился искать укромное место, чтобы похоронить журавлиху. Журавль, неуклюже проскакав по дну раскачивающейся лодки, тоже выбрался на берег и, не отступая от меня ни на шаг, всюду следовал за мной.

Так, с ним, мы очень быстро нашли подходящее место.

Когда все было сделано, показав журавлю на холмик, я сказал:

– Вот здесь твоя подруга теперь будет всегда, стало быть, и тебе больше никуда не надо бегать. И это озеро, и этот остров – теперь твой дом.

Расчет на самом деле был простой. Перелететь с острова на берег журавль не сможет. Никто из длинноногих птиц после короткой ампутации летать даже особо и не пытался. А пешком водную преграду ему не преодолеть, так как озеро достаточно глубокое, а плавать он хоть и умеет, но неуклюже, не получая удовольствия от этого занятия.

Однако, пока я осторожно забирался в лодку, Жур проворно запрыгнул на свое место и сел, как ни в чем не бывало, будто мы такие прогулки совершаем каждый день. Честно говоря, я предполагал, что он там и останется. Но не тут-то было. Думая, каким калачом его выманить обратно на остров, я сделал на лодке по озеру несколько кругов. Увидев аистов, мочивших пятки в озерной грязи – на берегу, я подумал, что на острове, в одиночестве, журавлю, может, будет и скучновато, и причалил возле его длинноногих хоть и дальних, но все же родственников.

– Журчик, смотри – они на тебя немножко похожи, может, ты с ними поживешь?

Я всегда на полном серьезе и очень искренне разговаривал с животными. Мало того, очень часто убеждался, что они понимают. Нет, я вас, конечно, не буду грузить никакой мистикой – то у меня с журавлем по-таджикски, то по-русски можно поговорить. Вовсе нет. Но я твердо уверен (и это подтверждает опыт), когда начинаешь разговаривать с животными, особенно в экстренных ситуациях, они очень быстро в ситуацию въезжают, и возникает некий диалог, который влечет за собой либо взаимопонимание, либо противостояние, в зависимости от того, каким образом предлагаются варианты развития событий с обеих сторон. Но вначале – слово.

Первый раз со мной это случилось, когда я еще ходил в детский садик. Шли мы как-то с бабушкой и старшим братом из детского сада домой. Возле троллейбусной остановки надо было переходить улицу. Мы ее всегда там переходили. В то время транспорта было не так много, как теперь, и в основном это были троллейбусы и автобусы да парочка фургонов, которые возили хлеб, молоко и всякие другие продукты. Были еще, конечно, грузовики и самосвалы, но те появлялись и вовсе редко. Поэтому дорогу в те времена можно было переходить, почти не глядя.

Бабушка, ухватив меня покрепче левой рукой, а брата – правой и, видать, о чем-то замечтавшись, шагнула на дорогу…

И тут вдруг – лошадь! И не просто лошадь. А громадная ЛОШАДЬ, да еще с телегой! И бежала эта самая лошадь прямо на нас. Я все же успел разглядеть, как она выглядит: очень красивая и длинная рыжая с золотой проседью грива и огромные лохматые копыта размером точно с мою голову. Мне почему-то показалось, что именно этим копытом я сейчас получу прямо по башке. И еще я успел, покрепче уцепившись за бабушку второй рукой, посмотреть лошади прямо в глаза. Наши взгляды встретились, и я понял, что лошадь меня тоже видит. Тут я и сказал:

– Здравствуй, лошадь!

Я ее совсем не испугался. Нет, то есть, конечно, сначала было испугался и, может, даже очень сильно. Но как только увидел ее добрые глаза – страха уже как не бывало. И бабушку я прихватил совсем не из страха, а для уверенности. До лошади оставалось метров пять-семь, но мы-то уже затормозили!

И вдруг лошадь мне ответила:

– Здравствуй, мальчик!

В ту самую секунду как мы с лошадью поздоровались, она тоже немножко затормозила, и мы сразу друг друга полюбили, и очень многое стало ясно! Я понял, что лошадь нам ничем не угрожает и ее совсем не надо бояться. Что она вовсе не страшная, а – красивая. А лошадь поняла, что мы ей уступаем дорогу. И была очень благодарна, потому что тормозить с такой громадной телегой ей было бы совсем тяжело и неудобно.

Но главное! Лошадь поняла, что я ее понял! И я тоже понял, что она меня понимает! И все это очень просто, и нет в этом ничего необычного.

Встряхнув золотистой гривой и благодарно покачивая головой, она процокала своими громадными копытищами мимо. А бабушка, крепко схватив нас за руки, замерла и, похоже, испугалась по-настоящему, но, чтобы не показать виду, как ни в чем не бывало, спросила меня:

– Сережа! Ты что, знаешь эту лошадь?

– Да, – скромно ответил я.

До сих пор очень хорошо помню этого громадного цыганского тяжеловоза, который научил меня говорить с животными и которого я, кажется, действительно знал всегда.

Мы продолжали сидеть в лодке, и я упорно объяснял журавлю, что аисты – его дальние родственники и что ему с ними будет совсем неплохо. А Жур продолжал сидеть напротив меня, какой-то совсем невнимательный, и стоящие неподалеку аисты его, похоже, совсем не интересовали.

Тем временем неподалеку от нас собралась довольно большая группа особо любопытных зрителей, которым, наверно, было очень интересно узнать, с какой стати журавли катаются в лодках. Было слышно, как одна из посетительниц, показывая в нашу сторону, объясняла своей дочурке:

– Этот дядя – доктор Айболит. А журавушка болеет. Доктор уговаривает его скушать лекарства, а журавушка не хочет. А чтоб журавушка согласился – доктор покатал его на лодке…

Выручила меня апа Нюра, которая появилась на берегу с ведром рыбы, нарубленной как раз для аистов:

– Дьжур! Катайса не. Кушат ходи!

Жур, услышав знакомый голос, выпрыгнул из лодки и, пританцовывая, побежал к Нюре. Она ему говорила что-то очень ласковое и кидала рыбу, которую он на лету ловил своим длинным клювом и, несколько раз подбросив, ловко затряхивал внутрь, непременно головой вперед. Я тем временем попытался объяснить Нюре, что если журавль пойдет опять гулять по зоопарку, то его надо будет уговорить вернуться на это озеро.

И бочком-бочком юркнул вон из вольера, оставив Нюру разбираться с журавлем. Нюра высыпала из ведра остатки рыбы аистам и, бросив журавлю по-русски: <Ай, сиди здес!» – развернулась и пошла из вольера, раскачивая длинной бахромой платка, повязанного вокруг головы.

Высота забора на центральном озере почти в два раза меньше, чем на дальнем, но журавль из вольера больше никуда не уходил.

Среди своих собратьев он вскоре стал равноправным членом стаи. Аисты сразу его приняли. Еще бы – он ведь совсем не был гадким утенком, а напротив – высокий, стройный, грациозный журавль-красавка!

Конечно, было видно, как первое время он крепко скучал: стоял часами, понурив голову, а иногда вдруг начинал беспокойно ходить по берегу, как бы пытаясь что-то разглядеть на острове, на котором осталась его подруга. Однако сам туда добраться так и не отважился. Для взлета ему не хватало места для разбега, а вплавь ему явно не хотелось. Утонуть он бы не утонул, но журавли пловцы никудышные. Они предпочитают купаться ровно до колена – наверное, чтоб перышки не замочить.

Однажды я не удержался и пригласил его прокатиться на лодке до острова. Но как я его ни уговаривал – Жур вежливо отказывался.

Когда мимо озера проходила его любимая апа Нюра, он ее приветствовал, радостно пританцовывая и хлопая крыльями. В обед она приносила аистам ведро рыбы и на ходу бросала своему любимцу самую красивую рыбешку. Журка ловко затряхивал ее в пищевод. Потом, пританцовывая, бегал вокруг Нюры, пока ведро не опустеет. И после этого иногда провожал ее до забора.

А как только похолодало, Жур переехал с аистами в зимнее помещение. И там, в довольно тесном помещении, жил с ними в полном согласии. Одним словом – прижился.

Однако история на этом не заканчивается.

Охота на вампира

После журавля-красавки жертвами ночного хищника стали еще три утки. Хищник появлялся ночью, примерно один раз в неделю. На этот раз он поохотился на другом, как мы его называли, – длинном озере, которое располагалось между аквариумом и террариумом. Ночные сторожа оказались бессильны что-либо предпринять; по их словам, зверек появлялся незаметно и ниоткуда, охотился быстро и тихо и так же незаметно исчезал. Кое-кто даже решил, что зверек живет в самом зоопарке и только ночью выходит поохотиться.

По этому поводу мы проверили все вольеры, в которых содержались мелкие хищники и грызуны. Все оказались на своих местах, сыты и, если иногда и пытались поковыряться в полу лелея надежду выбраться на свободу очень быстро оставляли эту затею, потому как пол во всех вольерах был цементный.

Вопрос с ночным хищником становился серьезным – налеты на зоопарк вошли у него в привычку. Оставалось одно – кому-то из специалистов выйти на ночное дежурство.

На случай несанкционированного выхода животных за пределы ограждений в каждом зоопарке имеется специальная бригада по задержанию беглецов. В бригаде есть и средства задержания – трезубцы, сети, повалы (повал – длинная, плоская, очень прочная брезентовая тесьма) и, наконец, винтовка, оснащенная летающими шприцами с обездвиживающими препаратами. Но такие винтовки имелись далеко не во всех зоопарках. У нас была самая обычная винтовка. А вместо летающих шприцов – ружейные патроны, которые в те времена еще было и не купить, и набивать их приходилось самому. Конечно, ружье разрешалось применять только в самых экстренных ситуациях, когда других возможностей водворить беглеца на постоянное место не находилось. Если на карту поставлены жизнь человека и жизнь животного, выбирать не приходится.

Все средства задержания находятся на ответственном хранении у старшего ветврача. Стало быть, мне и карты в руки. Конечно, в данной ситуации вопрос о задержании ночного разбойника и не стоял. Зверька надо было срочно обезвредить любым способом. Говоря казенным языком, – произвести его отстрел. Я особенно не возражал – меня уже обуревало любопытство: что это за зверь такой, которого никто не видит и не слышит?

Так что, съездив домой за своей ижевской двустволкой 12-го калибра (любой охотник больше доверяет своему ружью, нежели казенному), вечером того же дня я отправился на охоту – в родной зоопарк.

Ночь выдалась удивительно тихая, лунная и спокойная.

Я сидел в предбаннике старого аквариума (у нас был еще и новый) и поглядывал через окошко на озеро, на поверхности которого плясал перезревший месяц. Старое маленькое строение, в котором находился аквариум, совсем не проветривалось, и там всегда стояла жуткая духота и высокая влажность, поэтому название «предбанник» очень подходило. Когда поверхность озера становилась идеально гладкой, месяц, зацепившись лунной дорожкой за берег, прекращал свою пляску и затихал. Но потом проплывала утка, оставляя за собой полоску волн, которые опять начинали полоскать месяц.

Во всем этом был такой покой, что я совсем забыл, где и почему нахожусь. Подперев подбородок казенным срезом двустволки, я был близок к тому, чтобы подремать.

Шум в зале…

И это правильно! Упираться подбородком даже в свое ружье категорически не следует: иногда стреляют и незаряженные ружья. За мою охотничью практику оно, действительно, два раза выстрелило само (правда, оба раза винтовка была заряжена), но об этом как-нибудь в другой раз.

Глядя на пляшущий на воде месяц, я вспомнил, как первый раз увидел большую луну.

Жили мы с братом у бабушки в Севастополе, и в школу я еще не ходил. По вечерам мы всегда ходили купаться. В один из удивительно тихих и теплых вечеров мы так долго не выходили из воды, что не заметили, как начало темнеть. А когда стемнело, оказалось, что в темноте купаться еще интереснее – вода в море стала как парное молоко, и вылезать нам не хотелось. И когда мы собрались домой, уже стояла глубокая ночь. Редкие двуногие фонари с тусклыми лампочками и жестяными плафонами в виде столовой тарелки были только в самом городе. А на окраине их не сочли нужным установить. Так что мы брели в кромешной тьме.

И вдруг за горой мы увидели какой-то загадочный, красноватый и довольно яркий свет. Обычно на этой горке мы смотрели салют. Но на этот раз это был совсем не салют, а что-то необычное. Даже бабушка, которая знала все, очень удивилась – что бы это могло быть?

Дорога в этом месте делала поворот, и странное сияние на какое-то время исчезло из поля зрения. Озадаченные, мы прибавили ходу, чтобы не сказать, побежали почти вприпрыжку – вдруг опоздаем?

Выскочив из-за поворота, мы все увидели. Это была громадная луна, половина которой еще скрывалась за горой. Мы долго наблюдали, как она медленно поднимается из-за горизонта. Казалось, что она катится прямо по крышам невысоких одноэтажных домиков и того и гляди какой-нибудь из них сшибет. Когда она полностью показалась из-за горизонта, то напомнила мне громадный желто-розовый блин. Ноздреватый, поджаристый и румяный, точно такой, какие пекла бабушка. Луну сплошь покрывали разного размера круги – большие, с неровными краями и маленькие, с разлетающимися во все стороны лучами, как будто кто накапал на пол кефир.

– Бабуля! Она похожа на твои блины! Наверно, ее только что испекли! – радостно заметил я.

Сравнение очень развеселило и брата и бабушку.

– Серый, кто луну жарить-то будет? – заметил брат.

Почему-то всем нам стало очень весело, и мы еще долго хохотали, стоя посреди пустынной улицы, и никак не могли справиться со своей нечаянной радостью.

– Я такой луны еще никогда не видела, – сказала зачарованная бабушка, когда мы окончательно успокоились.

– И я больше никогда такой луны не видел, – повторил я вслед за бабушкой и… чуть не упал с табуретки.

Как-то незаметно я таки провалился в непродолжительный, но очень сладкий и крепкий сон-воспоминание, и если бы не бабушка, то спал бы и дальше.

Несмотря на то, что меня не было в реальном времени всего несколько минут, я успел хорошо выспаться и бросил взгляд на часы – на все про все ушло пятнадцать минут. Но голова стала удивительно легкая, будто спал всю ночь.

Осторожно приоткрыв дверь предбанника, я высунул нос на свежий ночной воздух. Глубоко вдохнул, а затем выпустил изо рта длинную и весьма кудрявую струю пара, которая никуда не улетела, а повисла в воздухе и, оставаясь на том же месте, начала медленно таять. Однако мороз!

Я решил обойти озера. Было еще рано, и все звери спали либо дремали. Месяц уже искал, где бы ему упасть за горизонт, но для ночи было довольно светло. Все вокруг дышало миром и покоем. Даже как-то подозрительно тихо. Поверхность воды на дальнем озере была зеркально-гладкой и отражала редкие яркие звезды. Я перемахнул через забор и подошел к воде. Не веря своим глазам, постучал пальцем по поверхности. Лед! Два часа назад его не было, по крайней мере озеро тогда не казалось таким блестящим. Лед был очень тонкий и удивительно гладкий. От ударов по нему побежала звонкая волна и эхо. Пробежав по всему озеру, эхо возвращалось в ту точку, в которой родилось, и снова убегало.

Пока я так развлекался, на длинном озере вдруг тревожно закрякали и взлетели утки. Небольшие стайки диких уток часто посещают зоопарковские пруды во время перелетов. А бывали и такие, что оставались перезимовать, благо голодать-то уж точно не придется.

Фыс-фыс-фыс-фыс-фыс – несколько уток, просвистев над моей головой крыльями и описав прицелочный полукруг над озером, зашли на посадку. Выставив вперед лапы, они обычно не просто плюхаются в воду, а заправски, как воднолыжники, какое-то время глиссируют на «пятках» и только потом, окончательно сбросив скорость, приводняются. Но тут все неожиданно пошло no-другому их лапы встретили твердую поверхность и они заскользили примерно так, как это делаем мы, когда первый раз на коньках попадаем на лед. Некоторые попытались тормозить хвостами, а другие перешли на бег гуськом. То и другое выходило очень смешно и неловко.

Потом все по очереди, с хрустом проломив тонкую корочку льда, они благополучно приводнились. При этом так оживленно крякали, что мне показалось – они хихикают и подтрунивают друг над другом. Даже, кажется, месяц улыбнулся в надежде, что сейчас опять по озеру пробежит рябь и он сможет еще немножко сплясать. Но волны спрятались под тонкой корочкой льда, а месяц так и застыл, растянувшись по зеркальной поверхности озера японской улыбкой.

Быстро перемахнув забор, я уже бежал туда, откуда прилетели утки.

Обитатели длинного озера вели себя весьма неспокойно, быстро плавая посередине. Длинное озеро – самое большое, поэтому и живности на нем побольше: много разных уток, магелланские гуси, белые лебеди и даже пеликаны (последние, правда, в это время уже сидели в зимнике). Это озеро совсем не замерзло, может, из-за размера, а может, из-за большого количества обитателей, только самый берег прихватила тонкая корочка льда.

Пробираясь по кустам, я не раз вспомнил своего спаниеля Лота, который очень просился на охоту со мной. Мне не удалось накануне выскочить из дома незамеченным. Сначала он подглядел, как я взял ружье – большая оплошность с моей стороны, так как объяснить собаке, что я иду не на охоту, а на работу, было невозможно. Он сразу понял, что его хотят надуть, и устроил истерику. Пришлось демонстративно достать рюкзак со всеми охотничьими принадлежностями и перед носом собаки засунуть его обратно в шкаф, показывая, что он ошибся. Это его несколько успокоило.

Я обошел озеро по берегу, внимательно осмотрел все кусты. Ничего подозрительного не обнаружил. Вся живность на воде. На берегу никого. И вообще, почему я решил бежать сюда, может, вся драма сейчас происходит как раз на другом – круглом озере. Ужаленный этой мыслью, я помчался на круглое озеро.

Здесь льда тоже почти не было, а обитатели были гораздо спокойнее, многие мирно спали, уютно припрятав клювы под крылышко. Я несколько раз обошел вокруг. Вроде все в порядке. Но кто-то же уток спугнул?!

Оставалось повнимательнее обследовать кусты на длинном озере.

На этот раз я уже ползал по кустам чуть ли не на четвереньках.

Так и есть! Утка-шилохвостка. Оставалось только забрать трофей и тихо прошмыгнуть мимо сторожей в лечебницу.

Вот позорище-то! Ведь скажут – проспал! И что самое обидное – будут недалеки от истины.

Вскрытие показало: почерк тот же! Хищник опять перегрыз добыче горло. Шейные позвонки целые, и только аккуратно вскрыта сонная артерия. Крови на этот раз было побольше. Это значит, что хищник как следует позавтракать не успел. А еще это значит, что, когда я первый раз там бегал в потемках, он, поджав хвост, если у него таковой имеется, сидел где-то под кустом и спокойно за мной наблюдал. Из чего в конце концов следует, что хищник уже меня знает. А я пока его нет. И это плохо. Но зато уже известно, что появляется он где-то с четырех до пяти утра. Значит, в другое время можно будет и расслабиться.

С пятиминутки я вышел помятый и ночного вампира начинал уже люто ненавидеть, не только как утиного душегуба, но и как личного врага и источник моего позора. Рядом шла птичница Галина Ивановна и щедро подливала масло в огонь:

– Ну что, Иванушка, когда теперь пойдешь в караул?

– Скоро, Галина Ивановна! Я кому-то сегодня не дал кровушки попить вдоволь, думаю, скоро опять объявится.

Три ночи я все же провел дома. А на четвертую, думаю, пора!

Однако и в ближайшие две ночи, к моему удивлению, ничего не произошло. Наверное, я переусердствовал в бдительности, нарезая круги между озерами, как раз с четырех до пяти утра, и этим самым спугнул ночного охотника. Стало даже очень обидно – а вдруг больше не объявится?

Между тем я уже начал привыкать к ночным дежурствам. Даже сторожа меня теперь регулярно приглашали на утренний и вечерний чай.

На третью ночь чувствую – должно непременно что-нибудь произойти. Просто пора!

На этот раз решил сидеть, как говорят, до упора. Еще с вечера все приготовил. Табуретку, теплое одеяло, ватный тулуп, термос с горячим чаем. Аккуратно вынул из рамы предбанника стекло: и видимость гораздо лучше, и стрелять можно будет, практически не вставая с места. Но теплушка теперь стала избянкой-ледянкой. В этот год холода пришли рановато. Теперь лед сковал все озера, и почти вся живность крутилась вокруг одной большой полыньи, что для меня оказалось весьма выгодно – все как на ладони. Пока этот хищник каракатицей будет по льду гоняться за утками – тут-то я его и прищучу!

Правда, весь день над Гиссарской долиной висели темно-серые, тяжелые снеговые тучи, которые грозились просыпаться обильным снегопадом, но под вечер тучи куда-то спрятались. Так-то оно и лучше.

С этой приятной мыслью я растянулся в подсобке аквариума и мгновенно заснул. Правда, прежде чем провалился в сон, не забыл установить внутренний будильник. Еще со школьной скамьи он меня никогда не подводил, и что меня больше всего поражало – работал он с точностью до минут.

Ровно в 3-30 удивительный механизм выкинул меня из крепкого сна. Все как запланировано. Греясь зеленым чаем, я размышлял: что же это за тварь такая неуловимая? Какой-нибудь хорек до шеи журавля не допрыгнет, но к спящему подкрасться, конечно, сможет. Под словом «хорек» здесь следует подразумевать всех мелких хищников – куниц, горностаев, солонгоев и норок. Но все они сидят по местам. Других попросту не имеется. Конечно, могла заглянуть в зоопарк и выдра. Скажем, с речки, протекавшей буквально в 50-ти метрах от зоопарка. Но выдре нечем проделать такую ювелирную дырочку на шее утки. Уж если она прихватит, то всей «варежкой», и следы после такого укуса будут как после хорошего капкана. К тому же утки не входят в рацион выдры. Теоретически на такое способны и крысы, но для крыс в зоопарке стол накрыт почти в каждой клетке, ешь – не хочу. Остаются собаки, шакалы, лисы и песцы. Наши все в клетках. С улицы могут заглянуть и лисы, и собаки. Шакалы, пожалуй, так далеко в город не забредут, их собаки не пропустят. Остаются лисы с собаками. Собака не прошла бы незамеченной. Остается лиса. Ей и укрыться проще, скажем, на той же речке, и собак она знает, как обхитрить, а человека-то и подавно. Но лиса непременно бы откушала от жертвы и мяса. А тут просто кровосос какой-то.

Из-под двери потянуло уж очень зимней свежестью. Я вышел в предбанник. Через окошко, из которого я с вечера вытащил стекло, влетали крупные снежинки. Я не удержался и выскочил на улицу. А там… в фантастической тишине по-настоящему валил снег!

Большущие, тяжелые снежинки опускались на землю, на глазах превращая позднюю осень в первый день зимы.

Закатив в стволы две дробовые «троечки» и нырнув в тулуп, я пошел на «охоту».

Снег ложился на землю, слегка прихваченную морозом, который, впрочем, под утро немножко отпустил. Решетки клеток, сетки вольеров и ветви деревьев были покрыты инеем. Иней, как магнит, притягивал к себе снежинки, и всё на глазах превращалось в сплошные белые стены и ажурные заросли. Но снег был такой пушистый, что, когда нога ступала на сухой подмороженный асфальт, он разлетался в разные стороны, оставляя большие круглые следы, будто по аллее прошелся слон. Было очень «вкусно» идти по чистейшему снежному покрывалу, по которому еще никто не ступал.

Животные притихли и затаились. Даже Багира – черная пантера. Обычно она очень любит подкараулить первого посетителя и устроить на него охоту. Заслышав приближающиеся шаги, она прячется за своим деревянным домиком и, низко прижавшись к полу нервно переминается с лапы на лапу. И как только жертва показывается в поле зрения, делает молниеносный бросок к металлической перегородке, и сразу – для погашения скорости – ей приходится пробежать еще пару кругов по стенкам вольера. Делает она это мастерски и почти на уровне потолка. Посетитель в ужасе шарахается в сторону. Багира довольна – охота состоялась!

Меня таким образом она тоже несколько раз заставала врасплох. До сих пор подозреваю: кого ей не удалось испугать, тот считался непойманным. И тогда Багира раздраженно дергала хвостом.

Иной раз по утрам я играл с ней в кошки-мышки. Если ее удавалось застукать, когда она уже была готова к броску, Багира лениво переворачивалась на спину «А я что? Ничего, просто вот тут лежала…» А если ее удавалось застать не подготовленной к броску, пантера недовольно закручивала рульку на конце хвоста и задирала его кверху, при этом, с досадой рыкнув, демонстративно отворачивалась – не больно-то и хотелось!

– Спишь? – бросил я ей, проходя мимо.

Но она в ответ даже не мяукнула. Видать, в домике пригрелась и шевелиться ей не хочется.

Вот и дальнее маленькое озеро, с которого началась наша история; я остановился. Снег уже успел укрыть все озеро. Даже дикие утки перебрались на другие озера, где незамерзающие полыньи поддерживали обитатели озер.

С грустью я вспомнил журавлиху. Без нее озеро стало совсем заброшенным и пустым. Под снегом оно и вовсе напоминало одинокий хутор с забитыми ставнями.

– Ну до весны… – сказал я озеру.

Стояла такая тишина, что было слышно, как шуршат снежинки. Казалось, что они торопятся опуститься на поверхность, чтоб скорее его согреть и убаюкать.

Единственная живая душа, попавшаяся мне на глаза в ту ночь, был ночной сторож Саид, который уже успел сходить домой за горячими лепешками (его дом – совсем рядом с зоопарком):

– Хай, дохтур?! Утка живай? Зима пришел. Чой, горячий, лепешка – мехурем?

– Не, рахмат. Я еще немного тут побегаю.

– Мана лепешка! – Саид развязал большой красный поясной платок (который у таджиков служит одновременно поясом, походной сумкой и дастарханом) и, достав из него еще пышащую жаром и пахнущую одновременно хлебом и костром лепешку, протянул мне.

– Хай! Рахмати калон, Саид! – Поблагодарив сторожа и раскланявшись с ним, я засунул лепешку под свитер. Внутри сразу стало тепло и уютно.

Светало. Снег незаметно прекратился, окончательно заменив унылый пейзаж поздней осени зимней сказкой.

Кроме моих собственных следов и следов Саида, никаких других не было. Ни одна утка даже не крякнула. «Может, не успела?» – промелькнула коварная мысль.

Пришлось на всякий случай пробороздить все заснеженные кусты по берегам. Выбираясь из кустов, весь с ног до головы облепленный снегом, я столкнулся носом к носу с главной птичницей.

– Ну что, Дед Мороз, кого нам задрали сегодня?

– Погода сегодня, Галина Ивановна, нелетная. У вампиров в такую погоду эхолот не работает.

– Ну раз нелетная – пойдем чаем погреемся. Печеньем домашним угощу! Замерз небось совсем? – в голосе главной птичницы послышались нотки сочувствия.

– А это мы с радостью! – оживился я. – Меня как раз сторожа угостили домашней лепешкой, еще теплая!

– Хоть утки целы! Может, не придет больше хищник-то наш? Замерз где-нибудь на речке под снегом, – заключила Галина Ивановна, и мы поторопились к утреннему чаю.

День прошел спокойно, только в обед еще подсыпало снегу. Так что главной темой дня стало стряхивание снега с заборов, деревьев и проводов, чтобы они не оборвались под его тяжестью.

Прямо посреди зоопарка располагался небольшой яблоневый сад. Снег с таким азартом набросился на ветви деревьев, будто своим весом очень хотел положить все яблони на землю. Ветви деревьев, облепленные им со всех сторон, стали непомерно толстыми и тяжелыми, хотя выглядели очень пушистыми и легкими. Все провода превратились в толстые белые трубы, которые своим весом даже покосили некоторые электрические и телеграфные столбы.

Яблони нам удалось спасти. Тополя так отяжелели, что наклонились и готовы были вот-вот рухнуть. Некоторые пришлось спилить. А некоторые только лишились части своих веток. Снег в Таджикистане совсем другой, не как у нас в России. Тут фокус в резко континентальном климате. Под утро, как правило, мороз отпускает, а влажность увеличивается. На всех промерзших предметах – особенно на металлических поверхностях и на ветвях деревьев – выступает иней. И если в это время случается снегопад, то снег облепляет абсолютно все и со всех сторон, особенно то, что уже покрыто инеем. Ветви деревьев и электропровода начинают «пухнуть» от снега прямо на глазах, и за два-три часа такой снегопад может сломать почти любое нежное дерево или порвать провод.

А снег, как и дожди, в Душанбе случаются как раз по утрам. Днем благодаря яростному солнцу влажный воздух в долине прогревается и по законам физики поднимается вверх, в горы, остывает, превращается в тучи и к утру возвращается с ними дождем или снегом.

Еще здесь есть такая особенность, что если первый снег ранний, то и зима будет ранней, потому что долина, покрытая снегом и закрытая со всех сторон горами, начинает работать как холодильник. Снег на солнце тает быстро, а тот, что оказался в тени, продержится дольше. Холод в резко континентальном климате пронизывает до костей. Поэтому в такой долине иногда себя чувствуешь, как в ледяном погребе. Так что хоть и Азия, а снег и мороз здесь – стихийное бедствие.

Вечером на пару часов я отправился домой – хоть немножко окунуться в семью и выгулять барбоса. Уже когда я собрался уходить, Лот опять встал грудью у двери: «Ты куда дел ружье?»

– Нюхай, шпион, мы же с тобой погуляли! А мне, между прочим, на работу! – Я дал Лоту произвести полный таможенный досмотр. Он меня тщательно обнюхал и осмотрел со всех сторон. Ничего подозрительного не обнаружив, он недоверчиво сдал позиции, при этом успев стрельнуть своими карими брызгами: «Подозреваю, ты меня сегодня опять надул?!»

Через час я уже был опять в зоопарке.

Немножко поболтал со сторожами, потом с ними же попил чаю. Вообще-то, чай здесь не то чтобы пьют. Чай это уже еда. Когда вас приглашают на чай, по-таджикски это произносится так: «Чой мехурем?» – что дословно значит: «Чай покушаем?» Конечно, вы можете услышать и «чой менушем», но это значит, что перед вами образованный человек, который вам чай предлагает пить. Но это совершенно не соответствует действительности, так как к чаю обязательно предлагаются лепешки и всегда немереное количество сладостей – изюм, сушеные инжир, хурма, дыня, курага, мед, орехи, разные сорта халвы, пахлава, нуга и обязательно печак. Печак – это такие небольшие подушечки из муки, сваренной с сахарной пудрой. И тут уж – держись, сладкоежка! Так что из-за чайного стола неподготовленный заранее гость выползает с трудом.

Пожелав сторожам доброй ночи, я нырнул в подсобку аквариума, и на этот раз тело даже не пришлось уговаривать – так быстро оно опрокинулось в глубокий сон.

В четыре часа утра несколько глотков горячего чая наполнили меня теплом. Но не время расслабляться! Надо разобраться с вампиром. Сегодня он непременно появится.

От тишины звенит в ушах. Я решил проверить берег длинного озера, тот, что со стороны забора. Перемахнув через невысокое ограждение, начал осмотр. Еще накануне я обнаружил совсем небольшой лаз, который стал хорошо заметен только на снегу. Лаз был настолько узкий, что там могла пролезть разве что очень стройненькая лисичка. На арматуре, торчавшей из бетона, я обнаружил клочок рыжеватой шерсти. Вот и решил проверить: нет ли там, на свежем снегу, следов?

Следов не было. Я обрадовался тому, что если сегодня хищник и появится, то все равно я здесь уже первый, и трусцой убежал в аквариум – устроиться на заранее приготовленном месте. Просидел я совсем недолго, как вдруг в дыре промелькнула какая-то тень. Я начал вглядываться, но больше ничего не увидел. Тогда я опять к забору. Никаких следов нет! Кроме моих.

Показалось.

Я вернулся назад и опять уютно устроился в своем гнезде, плотно закутавшись одеялом.

Тишина.

И в этой тишине меня начали терзать сомнения, и я решил проверить центральное озеро со стороны главного входа. Кроме моих были еще только следы сторожей. Пять утра. Неужели и сегодня не придет?

Раздосадованный, я занес ружье в лечебницу и, захватив печак и печенье, отправился к сторожам на утренний чай. Когда уже подошел к сторожке, возле самых ворот хоздвора, меня как током шарахнуло! На хоздворе из-под ворот по нехоженому снегу тянулась тонкая струйка следов! Следы явно лисьи. Я помчался за двустволкой и потом сразу пошел по следам. Они привели на круглое озеро. Сжимая замерзшими пальцами ружье, я замер и внимательно осмотрел все вокруг. На озере полоска следов вела прямо к мускусной утке, которая лежала на боку с неестественно вытянутой шеей. Я подошел к ней – шея аккуратно вскрыта, кровь капельками стекала на снег, но утке я уже ничем помочь не мог. От утки следы вели уже в другую сторону – к центральным воротам. Я помчался туда. За воротами они, обогнув зоопарк, убегали к речке. Там следы начали петлять. Разъяренный, я метался во все стороны, но лиса как сквозь землю провалилась. Я бегал вдоль речки, и мне казалось, что на меня отовсюду смотрит хитрая рожа и я даже чувствую ее запах.

Осмотр следов показал, что лиса действительно подходила к дырке в заборе и даже двумя лапами залезала внутрь. И это был не мираж! Я ее действительно видел! Но там ее отпугнул запах моих свежих следов, и она просто сделала обходной маневр, явилась в зоопарк с другой стороны. Не побоялась прошмыгнуть мимо сторожей и сделала это, как раз когда я заносил ружье!

Ну зараза! Шапку я из тебя теперь точно сделаю!

На этот раз на пятиминутке даже Галина Ивановна слушала мой доклад, затаив дыхание. Может, потому, что мускусные утки в зоопарках имеют скорее нарицательную ценность, чем экспозиционную, а может, всех уже начинала захватывать полная драматизма охота.

Выбраться на ночное дежурство удалось только на третий день. Все эти дни прошли в напряженном ожидании. Лиса не появлялась. Ну думаю, пора-пора.

В следующую ночь я решил сам стать лисой. Раз ты такая хитрая, то и я что-нибудь придумаю. С утра пораньше, часа в три, я хорошо побегал от ворот до ворот и как следует наследил. Специально! А озеро возле аквариума осталось окутанным тишиной и покоем.

Озеро почти все стянуло льдом, хорошо присыпано снегом, и только посередине оставалась большая полынья.

Все птицы на виду – либо в воде, либо вокруг полыньи. У меня возникло такое ощущение, что воду они «греют» по очереди. То есть полынья никогда не пустует, даже ночью. Утки, которые отработали свое дежурство, выбираются на лед и загоняют других уток в воду. Чтоб не сачковали. Так вода даже и не успевает прихватиться льдом. А холода и легкие морозы большинство уток и даже лебеди переносят легко, лишь бы хватало еды.

В холодной лечебнице выспаться не удалось. А когда я устроился на своей точке, в тулупе да под одеялом, меня разморило. Тело требовало хоть кусочка непродолжительного сна. Сколько мог, я с ним боролся. Но он победил.

Когда я очнулся, стрелки показывали около пяти. Утки копошились возле полыньи, и все вокруг было подозрительно спокойно. Первым желанием было вскочить и бежать по всем озерам, но тут же взял себя в руки. Ну думаю, не-е-е-ет, сегодня ты меня не проведешь! Буду сидеть до упора.

От напряжения кусты, сливаясь со снегом в какое-то серое месиво, начинают «плыть», а потом и шевелиться. А может, это опять начинаю «плыть» я. И вдруг среди этого хаоса я четко увидел лисью морду, появившуюся уже из-за дерева возле забора. Морда появилась совершенно бесшумно, как призрак, и так же тихо исчезла. Я прозевал, как она прошмыгнула через дыру в заборе! Минуту я просто не дышал, а ствол ружья между тем беззвучно лег в оконный проем.

Кусты больше не шевелились!

Лиса неожиданно появилась в другом месте, немножко поодаль, и как-то уж очень неторопливо и спокойно потрусила в сторону уток. Я нажал на курок.

…

Тишина?!!!

Пока я сообразил, что ружье не снято с предохранителя, – лиса исчезла! Почти месяц этого противостояния я столько раз репетировал, что сегодня забыл снять предохранитель! Хоть про патроны не забыл!

Через несколько минут, показавшихся вечностью, лиса появилась из-под заснеженных кустов уже на самом краю озера. Несколько секунд я упустил, пытаясь разглядеть, действительно ли это лиса, а не утка. Не хватало мне моей любимой главной птичнице уток настрелять!

До уток лисе оставалось метра три.

Так до сих пор не пойму – то ли я первый выстрелил, то ли она первая сделала рывок в сторону уток. Из ствола вылетел сноп огня, и несколько секунд я ничего не видел и только слышал кряканье. Загнав в ствол еще один патрон, я выбежал на улицу. Вокруг полыньи суетились утки. А где же лиса? Неужели промазал? Или ранил?

Если ранил, она непременно попытается уйти, на этот раз тем же путем, что и пришла, другого просто нет, промелькнуло в голове, и я перекрыл ей путь к отступлению, заняв очень выгодную позицию как раз возле отверстия в заборе.

Лиса не появлялась, и я направился к тому месту, где видел ее в последний раз.

Нашел я ее в кустах. Уже после выстрела она успела развернуться и немного проползти в сторону спасительного отверстия.

С другой стороны озера показался Саид:

– А, дохту-у-р?! Твоя стрелял?.. Лиса убива-а-ал? – протянул он как-то нараспев.

– Да куда же ей от нас деваться! – бросил я через озеро.

– Хош! Чой хурдам?

– На менушем, рахмат Саид!

Я сидел напротив убитой лисы и совсем не испытывал по этому поводу никакой радости. Конечно, хорошо, что я попал и что шапку из этой «выдры» все же сделаю. Будет тебе наших уток драть! Я взял лису за хвост. Обдумывая, каким способом лучше выделать шкурку, добрался до лечебницы.

Но когда я положил тушку на анатомический столик и включил свет… Это был старющий-престарющий лис! Страшно худой. Плохо полинявшая с лета шерсть торчала рыжими и серыми клочьями, а местами он был просто лысый. Одно ухо прошито дробью, как решето (кто-то постарался еще задолго до меня). Из зубов осталось несколько коренных, а спереди торчал всего один клык, которым он так ловко и орудовал. Но кусать и жевать он уже не мог, оставалось только пить. По удивительному стечению обстоятельств в него попали всего несколько дробинок. Две из них прошили сонную артерию и яремную вену. Еще в первую ночь я думал, какую бы закатать в патрон дробь, чтоб шкурку не попортить, если это действительно окажется лиса. Остановился на «тройке».

Как это ни покажется смешно, но я действительно шкурку ему не испортил.

С его холодеющей тушки фейерверком вылетали полчища блох…

Мне очень не хотелось выкидывать старого мудрого лиса ни на помойку, ни в яму Беккари.

Здесь я опять поступил не как ветеринар. Я отнес Лиса на речку, с которой он к нам и приходил. Вода пела свою нескончаемую журчащую песню.

Немного послушав эту вечную мелодию, я опустил Лиса в воду. Морозы здесь хоть и бывают, но не такие крепкие, чтоб остановить бегущую горную речку. Вода его бережно приняла и, плавно увлекая за собой, отправила вниз по течению, в долину реки Кафирниган.

– Прощай, Братец Лис!

Радж

Первым моим проводником по зоопарку стал Георгий Васильевич. Он хорошо знал животных и любил за ними наблюдать. Он же открыл мне и некоторые первые секреты. В частности, я узнал, что больше всего о состоянии наших подопечных можно узнать рано утром и вечером.

Вот по этой причине утренний и вечерний обходы у меня превратились в ритуал. В первый раз, отправившись с ним, я спросил Василича, когда мы уже почти завершили осмотр:

– А что, слонов у нас нет?

– Так мы же вокруг них полчаса ходили! – Василич изумленно развел руками. Он естественным образом посчитал, что меня необходимо познакомить, скажем, с лемуром галаго, которого я мог просто не заметить, с Потапом, потому что они друг друга обожали, или со львом, который хоть и в клетке, но – все-таки царь.

А слоновник располагался в самом центре зоопарка таким образом, что все остальные клетки находились вокруг него. Вот мы и ходили почти все время спиной к слоновнику, не замечая гигантов. Впоследствии я не раз слышал, как многие посетители, проходя мимо, тоже спрашивали: «А где у вас слоны?» Вот и я в первый раз их не заметил, совсем как в той басне.

Со временем при обходе начинаешь видеть и понимать очень многие вещи. И здесь уже нет мелочей. Кто-то не так стоит, кто-то опустил голову или повернул в одну сторону, кривит спину, другой вроде и не хромает, но ходит как-то иначе, не так дышит, не так пьет или оправляется, не так смотрит. И чем раньше удастся распознать какое-то изменение в поведении животного, тем скорее и эффективнее можно что-то предпринять. Мало того, я для себя сделал удивительное открытие: многие животные, когда их начинаешь лечить, живо откликаются на твои действия и идут навстречу. Правда, здесь очень важно, как это делаешь. От врача в первую очередь зависит, как будут восприняты его действия. Хотя, конечно, это правило распространяется далеко не на всех животных.

Слоны в животном мире – интеллектуалы. И хотя работать с ними совсем не просто из-за их исполинского размера, но вместе с тем и очень интересно.

Наш слон с благородным именем Радж, естественно индийский, был не больно велик, не чета своему африканскому брату-исполину. Ну а Инга, его подруга, в мире слонов, наверно, и вовсе бы прослыла за Дюймовочку. Но тем не менее – слоны.

Ухаживал за ними, под стать им, очень рослый и крепкий мужчина по имени Амин. Кроме него подойти к слону никто бы и не рискнул. Хотя один такой «смельчак» однажды нашелся; правда, у него имелось смягчающее обстоятельство – он был немножко «под мухой». Насмотревшись фильмов про добрых индийских слонов, он воспылал нежностью к Раджу и полез к нему через ограждение целоваться. Посетителю удалось проскользнуть за спиной Амина, когда тот разгружал для своих подопечных комбикорм. «Смельчак» сразу попал на хобот Раджа.

Рекламная пауза…

Дорогие посетители зоопарка! Все, что написано на предупредительных надписях зоопарков, – ЧИСТЕЙШАЯ ПРАВДА! И за ограждения, действительно, заходить не следует! Безопасности вам там никто не гарантирует.

А лично я не обещал бы безопасности и просто на аллеях зоопарка.

Конец рекламной паузы…

Амин спиной почувствовал что-то неладное, но когда развернулся, подвыпивший любитель слонов был уже в воздухе. Радж быстро понял, что поступил не очень хорошо и что Амин сейчас будет сердиться. Поэтому опустил свою «игрушку» прямо на невысокий бетонный оградительный вал, сплошь утыканный острыми стальными шипами (чтобы у слонов не возникало желания по ним погулять). «Смельчак», оказавшись прочно пришитым к ограде, не мог ни пошевелиться, ни произнести ни звука. Амин, не иначе как на адреналине, снял посетителя с шипов одной рукой, словно кузнечика с булавки, и оттащил в сторону.

Когда зеленый от страха и шока посетитель оказался у нас в лечебнице для оказания первой помощи, у него, как ни странно, даже еще остались силы для шуток. На предложение сесть он ответил крылатой фразой:

– Спасибо, я пешком постою!

Раны у любителя слонов в действительности оказались не такие страшные, как могло показаться, но уехал он из зоопарка на «Скорой помощи». На всякий случай.

Радж не упускал возможности отомстить тем посетителям, которые кидали в него камешки. Больших камней на аллеях не найдешь, а вот маленькие кое-где им удавалось выковыривать. Радж терпеливо сносил надругательство, не проявляя никаких эмоций. Потом дожидался, когда посетитель пойдет в обход слоновника, и, как только тот исчезал из виду, трусцой бежал за своим любимым оружием – шариком испражнения. Надо сказать (если еще кто не видел), у слона эти «шарики» по форме почти как у козочки, ну а по размеру – с хороший арбуз. Когда посетитель появлялся с другой стороны слоновника, его ждал сюрприз. Удивительно, как такая гора мяса может передвигаться совершенно бесшумно, а когда надо – и очень быстро! Благо, что шарики были мягкие и никакого серьезного телесного ущерба посетителю не наносили. Если готового шарика под хоботом не оказывалось, то обидчика ждал душ. Возле слоновника мы никогда не ругали посетителей за то, что они беспокоят Раджа, – тот умел постоять за себя.

Однажды в слоновнике засорился как раз тот самый арык, из которого Радж брал воду на полив посетителей. Вода из арыка ныряла под бетонное ограждение в трубу диаметром сантиметров десять-пятнадцать. Амин долго и безуспешно пытался продолбить затор длинным куском стальной арматуры. Но арматуры не хватало на всю длину трубы. Поэтому Амину приходилось ее ковырять с двух сторон, но, как он ни старался, продвинуться ему не удавалось.

Радж какое-то время внимательно наблюдал за Амином, потом подошел, аккуратно хоботом отодвинул служителя в сторону. После этого, выдернув из трубы арматуру и отбросив ее в сторону, вставил хобот и как следует дунул. С другой стороны, как из гаубицы, вылетел квач из плотно спрессованных листьев. Вода опять побежала по арыку. Амин, не глядя на слона, поднял арматуру и, довольно покачивая головой, поблагодарил:

– Ай маладес, Радж, ай рахмат! (Молодец, Радж, спасибо!)

Потом, уже в воротах оглянувшись, недовольно добавил:

– Хитрый, да? Чего раньше думал, а?

Иногда казалось, собственно и не казалось, а это так и было на самом деле, что они друг друга понимают с полуслова. Как-то Амин в слоновнике чистил дно бассейна: лопатой черпал мусор, накопившийся на дне, и заполнял им ведра. Радж внимательно за этим наблюдал. Заполнив все ведра, Амин обратился к слону.

– Эй, бизделник, памагай!

Радж аккуратно подцепил хоботом дужку ведра и опустил его на тележку, которая стояла наверху рядом с бассейном, а пустое подал Амину.

Однажды – дело было в середине лета – в лечебнице появился сердитый Амин и бросил с порога:

– На Раджа нога болит, иди сматри! – развернулся и ушел.

Радж прихрамывал на заднюю ногу. Из-за боли он обиделся на весь мир и не подпускал к себе даже Амина. Вот почему тот был такой сердитый. В этот день как следует осмотреть слона так и не удалось. Радж почти не двигался, стоял посреди вольера и к ограде не приближался. Амина, который к нему пытался подойти, отталкивал хоботом. Не удалось его осмотреть и на следующий день. На третий нога уже сильно распухла, и слон на нее совсем не опирался, заменив ее при ходьбе хоботом. Что-то надо было срочно предпринимать.

– Юрич! А представляешь – подохнет! Вскрывать в водолазном костюме будешь, я-то туда по инвалидности не полезу! – пытался немножко разрядить атмосферу Георгич.

Принудительно зафиксировать слона, конечно, можно, но связано с определенными трудностями, и делать это на ограниченном пространстве довольно рискованно, прежде всего для самого слона. Но делать что-то необходимо! Плохо представляя себе план дальнейших действий, я приготовил тазик мази на основе ихтиола и березового дегтя. С тазиком я и присел в слоновнике возле ограждения, уговаривая Раджа показать ногу. Слона неожиданно привлек запах мази, и он, подойдя совсем близко, начал у меня выпрашивать тазик.

– Нет, – говорю, – сначала покажи ногу.

Амин, который стоял рядом, тоже принялся его убеждать:

– Раджа! Зиволичь! Нога давай! Бойся не! Амин лечить будет, дохтур не будет!

В результате этих переговоров в мозгу слона все же произошло какое-то замыкание, и он, развернувшись к нам задом, не просто показал, но, встав на колени, даже просунул ногу между стальными швеллерами ограждения. Из пятки слона торчал громадный, загнутый крючком, гвоздь. Амин быстро прихватил его пальцами и сильно дернул. Гвоздь остался в его руке, а Радж, подпрыгнув от боли, оглушил нас на несколько секунд своей иерихоновой трубой.

Успокоившись, слон опять попросил тазик. «Ногу он теперь точно не даст, – подумал я. – Дам-ка я ему мази, если что, еще приготовлю».

Вывалив половину тазика на большой и плотный кусок крафта, я пододвинул его так, чтобы слон мог достать. Радж затащил кусок к себе и, запустив хобот, набрал какое-то количество мази. После чего начал ее аккуратно наносить на ногу. Потом еще.

Больше всего меня поразило, что мазал он в основном по ходу нервных стволов и вен, как с наружной, так и с внутренней стороны.

– Ай, Радж, сабака, маладес какой! – улыбался Амин.

– Это ты молодец, Амин, что успел с первого раза выдернуть гвоздь, второй раз он бы нам уже не позволил.

За всей процедурой, ритмично покачивая головой, очень внимательно наблюдала слониха Инга. Она вообще-то всегда качала головой, независимо от ситуации, – у нее этот тик остался еще из прошлой жизни, когда она работала в цирке. Инга вообще никогда и ни в чем не мешала, не поддерживала и не противилась Раджу, являя образец для подражания женам всех времен и народов.

Из любопытства она несколько раз пыталась с разных сторон подобраться к мази – хотя бы ее понюхать. Радж каждый раз отодвигал ее своим корпусом в сторону. Окончив наконец «намаз», Радж подобрал хоботом кусок крафта с остававшейся на нем мазью, вытер его о больную «пятку», затем, описав хоботом в воздухе большую дугу со всего размаху влепил им Инге прямо в лоб: «Нюхай!»

Инга попятилась назад, сбросила кусок крафта, но остатки мази размазала хоботом по ушам. Чем-то слонам запах и состав мази весьма пришелся по вкусу.

На следующее утро в моем кабинете появилась хитрая усатая физиономия Амина:

– А, дохтур, вкусный мазя немножко давай! Радж хорошо!

Вообще, что бы слоны ни делали, это всегда необычно: как они с аппетитом отправляют в рот буханку за буханкой, словно это маленькие кнайпики, как неторопливо перемалывают своими жерновами ветки толщиной с человеческую руку.

Конфеты, заброшенные слонам, чаще всего доставались Раджу. В обертке он никогда их не ел, непременно очень аккуратно разворачивал, действуя при этом хоботом и лишь немного помогая ногой. Попробуйте развернуть конфету двумя пальцами и пяткой… То-то!

Хобот у слона очень чувствительный, говорят, что он может поднять с земли швейную иголку.

С Раджем любил развлекаться Василич. Носил ему разные лакомства. Однажды как-то перед Новым годом пару раз угостил его мандарином. (Мандарины тогда в Душанбе были большой редкостью, и дети, например, получали мандарины только раз в году в новогодних подарках.) Вскоре после этого, уже первого января, идем мы с Василичем мимо слоновника, а у Василича в кармане остались один мандарин и один лимон. Радж подошел к ограде и тут же получил любимый мандарин. Благодарно покачав головой, попросил еще. Василич, решив над ним подшутить, сунул ему и лимон.

Слон какое-то время покрутил подношение хоботом, обнюхал его со всех сторон. Потом уверенно отправил в рот. После двух движений челюсти он крепко изменился в «лице», засунул хобот обратно в рот и, брезгливо вытащив оттуда раздавленный лимон, запустил им в Василича. Тот успел увернуться, и мы, посмеиваясь и ни о чем худом не подозревая, пошли дальше. Когда мы обошли слоновник вокруг, Василич про шутку с Раджем успел забыть. Но Радж не забыл и не простил. За углом слоновника нас ожидал обильный душ. Увернуться не успели ни я, ни Василич. Для первого января ощущение не из приятных. С этого дня Радж нас частенько встречал холодным душем. Любите шутки – давайте шутить!

Слоны обладают очень богатым набором поведенческих реакций. Некоторые из них иногда могут поставить любого человека в тупик.

Однажды между слоновником и обезьянником, на разделительной полосе с высокой высохшей травой, от брошенного окурка начался пожар. Собственно, о пожаре сообщил сам Радж. Подняв хобот вверх, он бегал вокруг своего бассейна и трубил. В этом отрывистом звуке явно слышалась тревога. Когда мы добежали до места происшествия, Амин уже черпал ведром из бассейна воду и кричал слону.

– Э, Раджа! Бизделник, вада давай!

Радж очень быстро сообразил, что от него требуется, и, набрав полный хобот воды, в один заход погасил весь огонь.

– Ай, Раджа маладес! Ай, спасиб! – как ни в чем не бывало Амин поблагодарил слона, будто тушить пожары для них привычное дело.

Очень не любил Радж наш ДУК: самоходную машину, предназначенную для дезинфекции больших помещений. Возможно, потому, что ДУК чем-то напоминал слону конкурента. ДУК во время работы издавал достаточно шума, чтоб обратить на него внимание, и к тому же у него был длинный «хобот», которым он мог все вокруг поливать. Когда начиналась дезинфекция, Радж частенько старался перекричать соперника. ДУК приезжал по понедельникам, когда слону разрешалось играть с покрышкой. Так вот, однажды слон прицельно запустил баллон в кабину машины и попал по капоту. Подозреваю, что слон умышленно целился конкуренту прямо в «голову». К счастью, никто не пострадал.

Иногда наши слоны отправлялись в «далекое путешествие». Инга всегда шла впереди, а Радж, зацепившись хоботом за кончик хвоста, следовал за ней. Так как идти им было некуда, двигались они вокруг бассейна. Мне иногда казалось, будто слоны думают, что если идти вокруг бассейна очень долго, то можно, наконец, куда-нибудь прийти. Может, в страну, где есть чистые озера, большие реки и зеленые-зеленые джунгли.

Рома, Бой и Катерина

Обычно, если гиббон Рома с утра поет, обход обезьянника можно не делать – все здоровы. Как правило, летняя эпидемия – расстройство желудка – начиналась с него либо с шимпанзе. Уж что только мы не делали и чем только не дезинфицировали клетки. Но как лето, так всё. А иногда и все. Включая обслуживающий персонал.

Сейчас кто-нибудь из братьев-ветеринаров подумает: да у вас там, батенька, полная антисанитария происходила. Эх, коллеги! Вас бы туда на сорок градусов в тени и по одному водопроводу на гектар.

А жара у нас летом стояла крепкая.

В один такой нестерпимый знойный день после обеда выполз я из лечебницы на порог. Ходить было тяжело, поэтому все мы медленно передвигались. Порог цементный, и это последняя точка, на которой можно находиться в безопасности, то есть не на солнце. Дальше – асфальт. Раскаленный асфальт, который в это время суток начинает активно плавиться и течь. А на том самом пороге, на который я выполз, сидела большая, пузатая, черная муха. Когда муха увидела, что к ней что-то приближается, она немного подвинулась. Но не улетела.

– Что, – говорю, – тоже мотор перегрелся?

Муха, присев на передние лапки, приняла стартовую позицию. Потом успокоилась и расслабилась.

А мне интересно стало: неужели и муху, как меня, на жаре разморило? И немножко подвигаюсь к ней. Муха, наконец, заволновалась и включила пропеллер. Но сразу не взлетела. Видать, сначала надо было охладить потоком воздуха летательный аппарат. Несколько секунд прожужжав, она очень тяжело, но все же взлетела. Лететь ей предстояло через самое пекло. А следующая тень только через семь метров, возле кухни. Набрать высоту мухе не удалось, и она пошла на бреющем полете над самым асфальтом.

– Не долетит… Подохнет, – услышал я сзади голос Георгича, который с любопытством за нами наблюдал.

Муха очень старалась, прибавила обороты, но, даже несмотря на включенный форсаж, начала катастрофически терять высоту. До спасительной тени муха не дотянула буквально полтора метра и, врезавшись в ступеньку кухонного порога, рухнула на раскаленный асфальт. Эх, если бы не этот предательский порог! Прожужжав по асфальту на спине два небольших кружка, она закончила свою эволюцию.

– Вот это жара!.. – даже местный старожил Георгия удивился.

Да, так вот расстройства жкт (желудочно-кишечного тракта) начинались всегда либо с Ромы, либо с шимпанзе. Да-да, это случалось иногда и из-за перегрева. Тепловой удар – по-нашему.

С шимпанзе и другими обезьянами было несколько проще: большинство из них после непродолжительной диеты не то чтобы с удовольствием, но все же иногда соглашались на рисовый отвар с фталазолом. А вот Рома… Рома был готов умереть с голоду, только бы не принимать лекарство. Приходилось его ловить.

Вообще, кому-кому а гиббонам на большие вольеры точно места не надо жалеть! Вся красота и грация этой обезьяны раскрывается именно в полете. Особенно эффектно, когда их вольер спланирован таким образом, чтобы гиббоны имели возможность преодолевать большие расстояния по воздуху. В джунглях гиббон не обезьяна, а настоящая птица. Раскачиваясь и перебираясь с лианы на лиану, они так лихо набирают скорость, что способны преодолевать по воздуху до семи метров и более. Но у нас Роме в полное удовольствие полетать не удавалось, хотя клетку ему выделили совсем не маленькую. Но зато нам его было не так сложно ловить.

Так вот, когда Рома здоров – поет и летает, а как заболеет – сядет на пол, собрав под себя лапки, свернется в клубочек и становится похож на маленького паучка. И силушки даже нет убегать от сачка. Иногда, скорее для порядка, полетает по клетке, чтоб нам жизнь малиной не казалась. Чем-то Ромку привлекали редкие и всегда взлохмаченные волосы Василича, каждый раз он упорно пытался уменьшить их количество. Пролетая во время прыжка, вроде как-то даже и в стороне, он умудрялся вытянуть лапу, зацепить Василича и выдрать очередной клок. По этой причине Василич не любил ходить к Саймиру так как к бегемоту приходилось пробираться в опасной близости от Ромы. Меня почему-то гиббон не трогал, несмотря на то, что с моей макушки рвать было гораздо удобнее, а главное, можно больше зацепить. Наверное, боялся. Может, моя грива активизировала у него отделы мозга, в которых записана память про львов?

Бегемот Саймир очень любил наблюдать, как ловят Рому. Подплывал к поребрику, клал на него голову и внимательно следил за нами, только что советов не давал.

Пойманный Рома никогда не сопротивлялся и, только с ненавистью поглядывая на спринцовку, вставленную ему в рот, постанывая, глотал «отраву».

Однажды, когда Рома был совсем плох, я на нем испытал свой глинтвейн, заваренный на гранатовой корке. Понравилось. Даже уговаривать не пришлось. Запел уже через десять минут. Я его потом частенько этим лекарством баловал. А может, поэтому он меня и любил. Но не скажу, чтобы сильно.

Окончательную победу над поносом подсказал медведь Потапыч. Он любил выпрашивать у меня лакомства, среди которых оказались и листья яблони. Как-то раз во время очередного расстройства я ему наломал веток ивы, памятуя о том, что в ней достаточно вяжущих и дубильных веществ. Результат превзошел все ожидания. Во-первых, они ему пришлись очень по вкусу. Во-вторых, на следующий день он был абсолютно здоров. А в-третьих, я испытал это средство на себе. Гораздо приятнее левомицетина, а главное – не менее эффективно. И, наконец, четвертое – все обезьяны с удовольствием едят листья, ведь в естественной среде обитания листья составляют основу их рациона.

После этого в критические дни кашу и хлеб с повидлом, которые обезьяны получали каждый день (детский сад – как я ни боролся с бутербродами, последние победили), по моей настоятельной просьбе заменили на листья яблони и ивы. Правда, с агрономом по этому поводу у меня несколько раз выходил конфликт. Она, естественно, выступила в защиту яблонь. Всякий раз я извинялся, ну а потом оказалось, что яблони и ива произрастают в нашем подсобном хозяйстве. И проблемы с диспепсиями закончились. Так что, когда к нам прибыл шимпанзе по кличке Бой, я уже открыл для себя средства лечения расстройств желудочно-кишечного тракта.

Самца шимпанзе прислали «по заявке» Кати – его будущей подруги.

Новый обитатель представлял собой жалкое зрелище. Глаза впалые, еле живой, несчастный, вонючий…

Только прибыл в зоопарк, а его уже надо лечить.

Это человеку можно объяснить: вот, на три дня таблетки плюс диета! Иначе помрешь. А в обезьяну эту таблетку надо еще как-то затолкать, да еще три-четыре раза в день.

Привезли его в транспортной клетке, а как он при этом выглядел – я уже описал. Хотя по документам числился – здоров.

Георгич, оценив общее состояние новоприбывшего, выдал свое обычное заключение:

– Подохнет.

Обычно это означало, что состояние очень тяжелое, но есть надежда. А когда надежды не было, он молчал или просил сто грамм.

Пока Бой находился в транспортной клетке, его удалось отмыть, осмотреть и даже прослушать. Когда он увидел шланг с водой, то, к нашему всеобщему удивлению, хоть и с трудом, но безропотно подставил под струю самые испачканные места, похоже, ему и самому не хотелось ходить грязнулей.

С диагнозами, с которыми необходимо определиться у животных, все обстоит не так просто. А если еще животное дикое, нестандартных размеров и с непредсказуемыми реакциями, то сложность постановки диагноза умножается как минимум на три. Находясь возле клетки с очередным ребусом, я очень часто ощущал себя древним китайским диагностом, которому предстояло выяснить причину недомогания дочки императора. Дело в том, что императорскую особу не разрешалось ни видеть, ни слышать. Лекарь имел право только прослушать пульс на ее руке, протянутой из-за занавески.

У зоопарковского доктора задача несколько иная. Смотри на пациента, сколько хочешь, но вот потрогать его не так просто. Постепенно хороший наблюдатель становится хорошим диагностом, а став хорошим диагностом, наконец, становится настоящим врачом. Как говаривали древние эскулапы: «Quo bene diagnosis bene curat!» – Кто лучше диагностирует, тот лучше и лечит.

К счастью, самец позволил Георгичу который у нас был специалистом по сердцам и легким, прослушать себя.

– Легкие в порядке, а мотор плохой, хилый какой-то, и небольшая аритмия, но еще поживет, – вынес свое заключение Георгич.

Примерный диагноз выглядел так: «Подозрение на миокардит, возможно – мелкоочаговый инфаркт, энтерит, общее истощение».

После осмотра и душа Бой немного пришел в себя. Мы решили его выпустить на карантин в летний вольер. Катю на это время заперли в «зимнике». Специального места для карантина обезьян у нас не было.

Равнодушно поглядывая по сторонам, Бой неторопливо перебрался из транспортной клетки в вольер. Самец был действительно весьма плох, поскольку почти не исследовал новое помещение и, только зацепив мешок, выданный ему для подстилки, забрался в дальний угол. Сев на корточки, он накрылся мешком и безразлично уставился в одну точку. Казалось, ему настолько все тошно, что он хочет просто спрятаться от этого мира подальше, только бы его никто не трогал.

Нашей ветеринарной троице предстояло решить совсем непростой вопрос. Бою необходимо назначить какое-то лечение. Но одно дело назначить, а другое дело – выполнить все то, что назначили.

На первых порах решили дать ему отдохнуть и не мучить в таком состоянии фиксацией и уколами. Все дело в том, что к нам в зоопарк привезли не просто какую-то обезьянку, а человекообразную. И не просто шимпанзе. А того самого Боя, который был участником многочисленных экспериментов, проводившихся ленинградским институтом физиологии, и в том числе участником довольно известного псковского эксперимента, во время которого группу обезьян выпустили на остров. До этого он обитал в лабораториях института.

Какие конкретные исследования проводились над Боем, нам не сообщили. И даже не посчитали нужным прислать хотя бы историю болезни или какую-то карточку наблюдений за динамикой состояния животного в процессе экспериментов. Мы не стали гадать на кофейной гуще, пытаясь определить, через какую «мясорубку» ему пришлось пройти. Но некоторые вещи, конечно, были очевидны. Обезьяна, вне всякого сомнения, хорошо прирученная, скорее пребывала в лаборатории с раннего детства. А списана с экспериментов по состоянию здоровья либо по возрасту. Не потому, что уже старая, а просто достигла того возраста, когда начинает качать права и повышать свой иерархический статус в стае. (Бой, возможно, желал сделать своей стаей всю лабораторию, в которой обитал.) То есть обезьяна стала неуправляемой, а следовательно, неудобная в экспериментах. А это значит, что контакт с обезьяной установить будет довольно просто, но вот панибратски заходить в клетку не следует.

Из очевидных проблем нас ожидали довольно серьезный энтерит и сердце.

Василичу без особого труда удалось уговорить меня выписать наше любимое лекарство – кагор для снятия у обезьяны стресса. Но пока Василич «летал» за вином, нам с Георгичем неожиданно повезло – Бой еще раз совершенно спокойно, хоть и через решетку, разрешил прослушать у себя пульс, сердце и легкие. Это было вдвойне приятно: с одной стороны, мы получили дополнительную информацию, а с другой стороны, это значит, что в экспериментах с укорочением пищевода с последующим собиранием желудочного сока по звонку он, скорее всего, не участвовал и, значит, в людях в белых халатах до сих пор видит только друзей. Георгич, как большой специалист по прослушиванию собственного сердца (которое он после операции изучил достаточно хорошо), настаивал на возможном инфаркте. Учитывая внешний вид пациента, сидящего на корточках с прижатой к груди левой рукой и как бы поддерживающей сердце, оставалось только согласиться. Но главное сделано – с обезьяной установлен контакт, значит, все остальное – дело времени.

Теплый кагор и валерьянку Бой без уговоров выпил. А немного погодя ему дали еще одну из смесей, придуманных на ходу, – что-то вроде фруктовой каши из пропущенных через мясорубку сухофруктов, грецкого ореха и шкурок лимона, приправленных гречневым медом и кардамоном. Предложили ему и веточки ивы и яблони. Ну а вместо воды – рисовый отвар и чай.

Бумажный стаканчик, в котором подали фруктовую кашу, Бой сразу разобрал на запчасти, а саму смесь, разложив на ладони и отламывая от нее по кусочку, отправлял за оттопыренную губу. Там он ее какое-то время катал снизу вверх и наоборот, при этом одобрительно покачивая головой. В глазах появился какой-то интерес. Иву он долго нюхал и даже немножко пожевал, но потом недовольно сунул ее обратно.

Перекусив, Бой, сидя на корточках, немного покачиваясь из стороны в сторону и накрывшись мешком как одеялом, похоже, задремал. Пользуясь случаем, мы решили еще ввести ему витамины и антибиотик. Внутримышечные инъекции Бой принял безропотно, даже не предпринимая попыток уйти в сторону. Похоже, для него это была обычная процедура.

После этого сон – лучшее лекарство, решили мы и пошли в лечебницу, по дороге обсуждая, что в данной ситуации полезнее – настойка валерианы, целебные свойства которой известны человечеству не одну тысячу лет, или горячий кагор, о пользе которого уже знал весь зоопарк. Выбрав золотую середину, решили оставить и то и другое. Как говорится в японской пословице: «Кто много пьет вина, тот не знает о его вреде, кто его совсем не пьет, тот не знает о его пользе».

Да, одной этой пословицы достаточно для организации серьезных исследований в этой области! Что мы и решили немедленно осуществить на практике.

Назначенное лечение оказалось хоть и весьма щадящим, но правильным. На следующее утро ни веток ивы, ни веток яблони в клетке Боя не осталось. (Вообще-то это называлось вольером, но я думаю, что Бой тоже назвал бы это место клеткой.) Зато обнаружили другую радость – небольшое количество довольно оформленного стула, по цвету не вызывающего никакого опасения. А это значит, что одной проблемой стало меньше. Вполне возможно, что выглядел Бой такой развалиной из-за стресса, связанного с переездом. Но общее его состояние по-прежнему оставалось никудышным, и нашу ветеринарную троицу не покидала мысль, что Боя к нам просто прислали помирать.

В это утро он нас сразу заметил, но активности в его действиях не прибавилось. Бой получил очередной стаканчик воды с валерьянкой, который, к нашей радости, все же частично выпил, а частично зачем-то вылил себе на макушку. И тут же, потихоньку «ухнув» на чайник, который Георгич держал в руке, подставил свой стакан. Георгич через решетку направил из чайника струю прямо Бою в стакан, но промахнулся. Но не промахнулся Бой, который успел поймать струю чая.

– Смотри-ка, Юрич, пациент ожил!

Георгич умышленно продолжал лить чай мимо, чтоб как-то расшевелить обезьяну. Бой сразу включился в игру и, ловко подхватывая струю, наполнял бумажный стаканчик.

Крепкий чай с лимоном, гранатовой коркой и медом пришелся по вкусу, и Бой просил добавки, пока чай не закончился, а может, ему еще и понравилась нехитрая игра. На завтрак он получил ту же смесь из сухофруктов с медом, к которой мы еще добавили изюма. А в основе рациона пока оставили листья ивы и яблони.

Но активности Бой по-прежнему не проявлял. Передвигался очень мало и непременно таскал за собой мешок. Слушать давал себя регулярно и при этом даже не пытался отнять у нас фонендоскоп. Точно так же спокойно переносил внутримышечные инъекции.

Думаю, у моих бывших коллег, если их чем-то привлекут эти записки, по ходу повествования могут возникнуть некоторые сомнения в моих методах лечения. Чтобы внести ясность, хочу отметить, что я абсолютный консерватор в лечении как животных, так и людей. И, проработай я еще каких-нибудь лет десять в зоопарке, непременно написал бы трактат о лечении всех болезней березовым дегтем. Я и до сих пор глубоко убежден в том, что почти все болезни лечатся правильно составленной диетой, травами, руками и головой. И если вам посчастливилось под капельницей быть спасенным от смерти, то точно также верно и то, что вашей «капельницей» могла бы быть какая-нибудь баба Маруся – родись вы в том месте России, куда не то что поезда, но и машины-то не ходят. Но – город диктует другие правила.

Кажется, я опять отвлекся.

Никаких особых изменений в состоянии Боя в первую неделю не произошло, кроме того, что мы оказались избавлены от энтерита. За эту неделю я даже научился различать в звуках биения сердца некоторые нюансы, которые для Георгича были очевидны.

На следующей неделе Бой уже осваивал второй ярус клетки и забирался наверх под потолок. Но большую часть времени все же проводил внизу и только на ночь забирался спать на деревянную полочку на среднем ярусе. Мешок напрочь прирос к его руке, и он с ним не расставался. Сам пока особых звуков не издавал, но постепенно начал заинтересованно прислушиваться к Катиным воплям и даже периодически в ответ «ухал».

Подумав, мы решили, что пора их соединить. Рано или поздно это все равно сделать придется, и ежели не подерутся, то вдвоем им будет гораздо веселее.

Приготовив сачки, сетки и шланги – Катя истерически боялась воды, – последнюю пригласили на первое свидание к Бою.

Катерина, не торопясь, с опаской поглядывая по сторонам, появилась в клетке (ну ладно, пусть будет – в вольере). На самом деле это была добротная клетка, 4x6x3 метра, сваренная из довольно толстых металлических прутьев и дополнительно обтянутая сеткой, которую обезьяны во многих местах уже расплели.

Нового жильца Катерина увидела не сразу, так как Бой сидел как раз под полкой, на которой она появилась. Катя спрыгнула на пол и тут-то и приметила его в углу. Конечно, то, что было дальше, хорошо смогла бы описать только кинокамера, но я все же попробую.

Катерина, слетев с полки, не замедляя движения, развернулась и, разведя широко в стороны руки, смачно хлопнула тыльной стороной ладони по другой руке и при этом издала один из самых истошных воплей, которые я от нее когда-либо слышал. После этого подняла руки и голову вверх (выглядело это так: «Небо! Ты слышишь меня?!»), закружилась, опустила руки на голову и присела: «Ой, что теперь буде-ее-т?» Проделав эту фигуру несколько раз, увеличивая круги, она все ближе и ближе подбиралась к Бою. Тот все это время продолжал невозмутимо наблюдать из своего угла за спектаклем. Манто из мешковины сползло с головы набок. Катя, продолжая танец, неожиданно схватила мешок и улетела с ним наверх. Тщательно его обследовав и обнюхав, она очень быстро потеряла к мешку всякий интерес и бросила его вниз.

Бой невозмутимо вышел из угла, подобрал свое манто и, водрузив его себе на голову, вернулся на место.

Катя уже более уверенно подлетела к Бою и, опять зацепив мешок, взлетела с ним наверх. Больше мешок она не исследовала, а просто повесила его рядышком. Бой несколько озадаченно посмотрел на Катю и на свой мешок, но предпринимать ничего не стал. Тогда Катя, вальяжно развалившись на переплетении прутьев, как бы нечаянно задела пяточкой мешок, и он полетел вниз.

Бой так же безропотно поднял манто, натянул на голову и вернулся в свой угол.

В следующий раз Катя уже почти нагло направилась к Бою, чтоб продолжить игру. Но когда она подошла совсем близко, он показал ей такое лицо, что Катю снесло в другой конец клетки. Какое-то время она в легком шоке чесала все, что может чесаться. Потом ее волнение постепенно улеглось, и она, обиженно отвесив губу до колен, несколько раз прошлась мимо Боя на почтительном расстоянии. Убедившись, что он на это совершенно не реагирует, она присела неподалеку. Но присела. Впрочем, это мягко сказано. Она присела, как это может сделать только обезьяна, так как она во время этого приседания успела показать Бою свою улыбку, зубы и заодно распухший между ногами розовый «пирожок» (который от одиночества иногда превращался просто в «тыкву»), и еще построить при этом глазки, глядя на него вверх тормашками между ног.

По всему было видно, что Бою она, похоже, тоже понравилась, но он пока не подавал виду и сохранял мужское достоинство.

А мы тем временем облегченно вздохнули, довольные тем, что все вроде как благополучно обошлось. Но чувствовало мое сердце, расслабляться рановато.

Катя, смеясь и гримасничая, опять приблизилась к Бою. Можете не верить, но я все равно буду утверждать, что животные умеют радоваться и смеяться. Не только обезьяны. Я видел, как смеются медведи, утки и даже крысы, не говоря уже о собаках! У кого были спаниели, були или боксеры, тому и не надо этого доказывать, сами видели. А тут шимпанзе!

Катя действительно радовалась и смеялась. Радовалась, что теперь она не одна. И смеялась, глядя на важного и гордого Боя, покрытого манто из мешковины. И мы вместе с ней радовались и смеялись. Причины нашего веселья не понимал только Бой, но ведь он же не мог видеть себя со стороны.

Катерина под шумок опять снесла с Боя манто, но на этот раз забраться повыше она не успела. Бой ураганом налетел на нее сверху и, отвесив мощную затрещину по спине, отобрал манто. Катя бухнулась на пол и, закрыв голову руками, начала пронзительно и в то же время жалобно орать. На этом все не закончилось. Бой намотал на руку свое манто и начал им отхаживать Катю по полной программе. Мы решили не вмешиваться, так как это уже выглядело не как драка, а как обычная семейная сцена. Делал Бой свое дело, можно сказать, профессионально. С одной стороны, чтоб показать, что в дом пришел хозяин, но с другой стороны, чтобы и невесту не покалечить, жалко ведь, теперь уже свое, родное. Да и Катя, хоть и орала как резаная, все равно было невооруженным глазом видно, насколько она довольна – вот и на нее кто-то обратил внимание!

Выбив из Кати всю пыль, Бой сделал несколько кругов по клетке, со всей силы ударяя ногами по полу. Или, поднимаясь на ноги, «ухал» и мощно бил себя кулаками в грудь. После этого, ухватившись всеми четырьмя конечностями за стальное ограждение, начал его так сотрясать, что казалось – под ногами шевелилась земля, и еще при этом издавал такие мужские «уханья», после которых ни у кого не осталось сомнения, кто в клетке главный.

Затем, гордо заняв место посередине вольера, Бой вопросительно посмотрел на Катю. Катерина, которая во время демонстрации пыталась перекричать Боя, теперь сидела от него на почтительном расстоянии и в такой покорной позе, будто хотела сказать: «Ой, боюсь-боюсь-боюсь!»

Катерина приняла взгляд Боя как приглашение к перемирию и подползла к нему почти на четвереньках, протягивая вперед одну руку вымаливая прощение. Бой аккуратно взял ее руку и положил себе на плечо. Катерина подошла к нему вплотную и, крепко прижавшись, пыталась дотянуться губами до его щеки. Несколько секунд они так в обнимочку и сидели. Потом Бой повернулся к Катерине и посмотрел ей в глаза. Катя еще больше отвесила губу и вопросительно сказала:

– О?

– О-О-О! – ответил Бой, и они начали друг друга обнюхивать, очень нежно прикасаясь губами. А уже после этого, аппетитно причмокивая языком, стали дружно перебирать друг другу шерсть. И без того огромный Катин рот расплылся до ушей.

После появления особы мужского пола Катин «пирожок» распух и покраснел. Но, кажется, единственный, кто его не замечал, – как раз тот, для кого он и был предназначен, то бишь Бой. По крайней мере, за «этим делом» их никому застукать не удалось. Ну и потомства, стало быть, у них не было.

Возле вольера с шимпанзе всегда толпилось больше всего посетителей. Как и у всех остальных обезьян, любимое их занятие – попрошайничество; оно же – главная причина желудочно-кишечных расстройств. Попробуйте на сорокаградусной жаре съесть помидор с абрикосом и мороженым, несколько конфет, пару печений, непременно разных сортов, пирожок, скажем, с капустой или самсу, ну и кукурузу, конечно. Сверху все это дело можно залить пивом.

Вот примерно такой рацион получали наши обезьяны в воскресные дни и праздники. Животных пытаются накормить практически все посетители, а предупреждающие надписи, естественно, не работают. Да и кто в нашей стране поверит тому, что пишется? Конечно, в воскресные дни возле клеток с особо ценными животными дежурили сотрудники, которые пытались вразумить сердобольных посетителей, что животные сыты и что мороженое совершенно отсутствует в их естественном рационе. Но возле каждой клетки по сотруднику не поставишь. Да и протянутые обезьяньи лапы и жалостливый взгляд способны размягчить любое, даже самое черствое сердце.

И так все лето. Понедельник – понос, вторник – лечение, среда – диета, четверг – рекреационный период (отдых), пятница – суббота – период реконвалесценции (выздоровление). Ну а в воскресенье… на то оно и воскресение!

Кстати, про пиво. Про Боя что могу сказать? Курить не курил, а вот пивком баловался.

Брошенные сигареты Бой сразу гасил. Отрывал фильтр, совал в рот и, немного помусолив в губах, начинал жевать. Потом ходил и долго плевался. Катерину сигареты не интересовали. А вот пиво…

Пиво им давали вместе с бутылкой. Алюминиевых банок тогда еще и в глаза не видели. Иногда бутылки просто забрасывали через ограду. Бой сразу усвоил: разбитая бутылка – пролитое пиво! И ловко ловил их. Выпивать любил исключительно на качелях. Облокотившись одной рукой, полулежа, другой рукой он неторопливо подносил бутылку к губам и, отвесив чуть не до пола нижнюю губу, делал несколько глотков. Первые два-три глотка он пропускал внутрь, а последний задерживал во рту. Немного погоняв его из одной стороны в другую, тщательно прополоскав зубы, проглатывал, непременно с утробным возгласом:

– О!

Таким образом, немного растягивая удовольствие, он продолжал озабоченно поглядывать на донышко – сколько еще осталось? Когда же оставалось до обидного мало, последний глоток он не проглатывал, а, свернув губы трубочкой, возвращал обратно в бутылку. А потом заливал все в рот. И так несколько раз.

Когда пиво заканчивалось, Бой сползал с качелей и, бережно баюкая бутылку, немного покачиваясь, бродил по клетке и распевал песню, текст которой имел всего одну букву «У-У-У-У», но зато на разные мотивы.

Если рядом оказывался кто-то из служителей, то просил водички из шланга. Воду набирал в рот и изо рта, свернув губы трубочкой, переливал в бутылку. Кто же будет пить воду из шланга, если есть бутылка?! Кате иногда тоже доставалось немного пива, но она с ним расправлялась быстро – Бой мог и отобрать. После пива Катерина тоже пела. Иногда получался славный дуэт!

Оба очень любили «поискать» друг у друга либо у кого-нибудь из сотрудников или просили, чтоб поискали у них. Насекомых на наших-то шимпанзе не водилось, поэтому меня первое время интересовал вопрос, что же они так увлеченно выискивают? На самом деле это обычный «марафет», то есть приведение себя в должный вид. Вся шерсть тщательно перебирается по волосинке и чистится кожа, что бы там на ней ни находилось. Очень старательно выскабливаются места, где обнаруживается перхоть. Если нужно установить более тесный контакт с обезьяной, для этого лучше всего ей разрешить у себя «поискать», а потом оказать ей такую же услугу.

Однажды я несколько опрометчиво доверил Бою для этой процедуры руку. Он ее внимательно осмотрел и обнаружил болячку. Сначала аккуратно попробовал ее сковырнуть ногтем. Так деликатно, что у меня не возникло никаких опасений. Но болячка сидела прочно. И тут в ход пошли зубы. Почувствовав боль, я резко попытался ее отдернуть. Не тут-то было! Бой посмотрел на меня довольно сердито, а руку прихватил еще крепче. Я показал Бою зубы и зарычал на него. Он в ответ понимающе «ухнул», и вместо зубов в ход пошел язык. Но потом опять грязный ноготь! Я понял, что лучше не сопротивляться, и полностью доверился «доктору». В конце концов он ее отгрыз! Затем болячка с причмокиванием и удовлетворительным уханьем была съедена, моя рука отпущена на свободу а взамен Бой мне предложил то же самое сделать с его болячкой! Свой авторитет я не уронил.

Как я уже говорил, возле вольера шимпанзе всегда собиралось много народа, особенно в выходные. А некоторые посетители приходили к ним регулярно. Среди них я заприметил странного молодого человека по имени Федор. По его лицу было видно, что он умственно отсталый. Из-за своего недуга он никогда не учился и не работал, зато часто мог посещать зоопарк. Кассиры на проходной его хорошо знали и пускали без билета. Федор больше всех любил шимпанзе и всегда приносил им гостинцы – два яблока.

Во время обеденного обхода Федор часто увязывался за мной и, несмотря на свою отсталость и косноязычие, очень любил слушать про всех животных. К именам живых существ непременно добавлял окончание «-ка» – Бойка, Катька, Потапка и всех их хорошо помнил. Очень любил, когда служители с ним здоровались за руку, и всегда улыбался. Летом ходил босиком по раскаленному асфальту, и, кажется, это ему не доставляло никаких неудобств. Утром он являлся всегда в чистой белой рубашке, застегнутой на все пуговицы, и в темных теплых шароварах. Но выходил из зоопарка изгвазданный с ног до головы, и почему-то рубашка становилась буквально черная, а штаны, покрытые толстым слоем пыли, светлели.

Так вот этот самый Федор где-то раздобыл кусок резинового шланга, ну, может, с метр длиной, и подарил его Бою. Тот разгуливал со шлангом по клетке с очень гордым видом, почти как полицейский с дубинкой, и периодически изо всей силы стегал по цементному полу. Похоже, ему очень нравился звук. Федор после каждого удара весело аплодировал Бою, смеялся и даже приседал от удовольствия. Когда звук получался особенно громкий и смачный, Бой удовлетворенно забирался на верхний ярус клетки и там пел, а Федор ему подпевал. Текст оставался один и тот же: буква «У» – менялся только мотив. В общем-то и нота была все время одна и та же, но интонация разная. У обоих. Потому и песня. Я стоял рядом и наблюдал.

Шланг между тем пару раз прошелся и по Катиной спине. Сделано это было совсем не по злобе, мимоходом. Чувствовалось, что Кате не столько больно, сколько обидно, но жаловалась она на всякий случай по-настоящему. Федор очень испугался, ему стало жалко Катю, и он попросил меня забрать шланг.

Нарвав яблоневых веток с листьями, я пошел к Бою меняться. Он сразу понял, что мне нужен шланг, всячески его оберегал и меняться никак не хотел. Тогда я положил ветки на таком расстоянии, чтоб он смог дотянуться только шлангом и отошел. Бой ловко отыграл одну ветку, а я промахнулся.

Тогда я положил ветки подальше от Боя, а сам сел поближе. На этот раз Бой пытался шлангом зацепить сразу две оставшиеся ветки, чтобы схватить их одним махом. На какую-то секунду ему пришлось шланг отпустить. Я воспользовался его оплошностью и вцепился в шланг. Но Бой, естественно, не терял бдительности, сразу прихватил другой конец. Мы с ним уперлись с разных сторон в ограду и начали тянуть, каждый на себя.

За этим «шоу», кроме Федора, следило много народу – день выдался воскресный. Мне не хватило времени ухватиться как следует. Почувствовав, что Боя не перетянуть, я решил над ним пошутить и резко отпустил шланг.

Так как он тянул честно, то улетел кувырком к противоположной стене.

Зрители в восторге, а особенно Катя – сидит наверху, хлопает в ладошки и орет во всю свою луженую глотку. Бой совсем не обиделся, похоже, новая игра ему тоже понравилась. Он подходит ко мне и как ни в чем не бывало протягивает шланг, будто мы с ним так каждый день играем – на, мол, попробуй, еще раз, я-то все равно оказался сильнее!

На этот раз мне удалось зацепить шланг покрепче. Ну, думаю, теперь-то ты меня не перетянешь.

Дружно тянем. Он со своей стороны, я – со своей.

Страсти накаляются до предела. Катя спускается вниз и начинает, ухая, пританцовывать, как девочка из группы поддержки команды. Среди посетителей нарастает гул. Громче всех болеет Федор. Всем интересно, кто окажется победителем.

Чувствую, что силы примерно равны, но у меня есть реальный шанс. И точно в тот момент, когда я делаю последний рывок, Бой неожиданно отпускает шланг!

Я настолько не был готов к такому повороту событий, что отлетел вверх тормашками до самой сетки, за которой дружным хохотом меня встретили посетители. Бой, топая и ударяя себя кулаками в грудь, совершает круг почета, который заканчивается танцем наподобие украіньського гопака и двумя-тремя шлепками по Катиной спине за то, что в первый раз не тому аплодировала.

Дальше, потирая ушибы и почесывая с досады затылок, я иду мыться и стираться, так как в белом халате угодил прямо в цветочный газон. Бой торжествует.

Не только мы над ними, но и они над нами могут подшутить! И очень радуются по этому поводу.

Вообще-то, в зоопарках многие животные, конечно, уже не выглядят совсем дикими. Но как бы при этом ни складывались ваши с ними отношения, ручными их считать никогда нельзя по той простой причине, что действия их все равно остаются непредсказуемыми и совершенно бесцеремонными. К обезьянам это относится в первую очередь, так как некоторые из них к себе очень быстро располагают.

Однажды одна из наших работниц (молоденькая и весьма привлекательная, между прочим) случайно оказалась в одной клетке с Боем. Просто зашла для уборки, думая, что перегонный шибер закрыт. А он оказался открыт! Хорошо, что не у льва, да?

Бой ее «спинным мозгом почувствовал» и сразу пришел в гости. Перепуганная до смерти сотрудница хотела быстренько ретироваться. Но первое, что он сделал, это перекрыл ей доступ к отступлению. Однако молодой и крепкий организм нашей барышни все-таки выработал достаточное количество адреналина, чтобы не упасть в обморок, а начать с Боем кокетничать. Все ласковые и нежные слова, которые она ему говорила, он спокойно выслушал, но потом все же заставил ее снять халат и остаться в одном купальнике. (Летом мы периодически бегали на речку, протекавшую совсем рядом с зоопарком, чтобы хоть немного освежиться.)

На самом деле со служительницей он был давно и хорошо знаком, поэтому против ее присутствия ничего не имел, его больше интересовал халат. Собственно, это ее и спасло. Пока он примеривал на голову халат, не понимая, с какой стороны в него надо влезать, девушке удалось быстро выскользнуть. А ведь он мог ей предложить и «поискать». Чем бы это закончилось – сложно угадать. Но отказать было бы не просто. И еще, конечно, спасло то, что не растерялись рабочие, сразу перекрывшие Катю, которая наверняка могла бы устроить сцену ревности.

По этому поводу дам один хороший совет (в жизни может пригодиться). Если вы встретились с каким-либо живым существом в экстремальной ситуации, в которой чувствуете для себя явную или скрытую угрозу – отдайте любую вещь. Это может быть сумка, рубашка, обувь – не важно что. Пока тварь будет изучать то, что вы ей дали, – у вас есть несколько секунд для принятия решения. А иногда этой вещи достаточно, чтобы вас оставили в покое.

Обезьяны всегда проявляют живой интерес к незнакомым предметам. Изучают, нюхают, пробуют на зуб или пытаются разобрать. Почти всем обезьянам очень интересно смотреть в зеркальце. Многие посетители это знают и часто предлагают его обезьянам в качестве игрушки. Больше всех это любила Катя. Бой оставался к нему равнодушным. Он и так знал, что неотразим.

Однажды мы с Василичем задержались после закрытия зоопарка и во время вечернего обхода на лавочке нашли довольно приличное зеркальце, размером с десертную тарелку. Василич любил пошутить с животными. Правда, случалось, что получал сдачу, как, например, с Раджем. Как-то летом Бой попросил у Василича воды из шланга – в шланге она всегда холоднее, чем в тазике. Василич его напоил, а потом заодно немного полил. Бой не любил фамильярных шуток и иногда на этот случай имел наготове припрятанную какашку, которой сразу и запустил в Василича, несмотря на то, что был с ним в хороших отношениях. Кстати, пивом первый угостил Боя как раз Василич, за что и был пожалован сразу в вечные друзья.

Василич повертел зеркальце в руках, и, похоже, у него созрел какой-то план.

– Юрич! Давай Бою подсунем, заодно цирк посмотрим!

Бой встречал Василича всегда одним и тем же жестом – протягивал лапу с оттопыренным мизинцем. Жест возник почти случайно. Василич, когда первый раз угощал Боя пивом, вытянул вперед кисть, сжатую в кулак, с оттопыренным мизинцем и поднятым вверх большим пальцем, и жестом ему показал:

– Попробуй! Напиток – во!

Пиво понравилось, а жест запомнился.

На самом деле Василич хотел показать кулак только с одним поднятым пальцем – большим, но мизинец у него был сломан, не сгибался и по этой причине всегда торчал прямо, отчего жест неизбежно приобретал второй смысл. У Боя, наоборот, не оттопыривался как раз большой палец, но мизинец он мог выставить так же, как и Василич. Поэтому он приветствовал Василича по-своему. Если сопоставить эти два приветствия вместе, получался диалог с двойным смыслом с обеих сторон.

Василич:

– Ну как, у тебя все хорошо?

Бой:

– Да так…

Василич:

– Выпить хочешь?

Бой:

– Налей немножко!

Поэтому, когда Василич подходил к Бою, все просто падали с хохоту, особенно, когда пиво было у Василича, а диалог начинал Бой.

На этот раз, увидев Василича без пива, Бой согласился на зеркальце. (Все хочу оговориться, чтобы читатели не осудили нас за пиво, которое мы ему прописывали для улучшения пищеварения.)

Заглянув в зеркало, я бы сказал, привычным взглядом, Бой только передернул бровями, вроде: «А, это опять ты?»

Похоже, он с этим предметом был хорошо знаком. Повертев зеркальце в руках и изучив его со всех сторон, Бой отдал его Кате, она уже напряженно ждала. Первая ее реакция – прыгнуть на того, кто прятался в зеркале. Но она тут же нашлась и, положив руку на голову, изобразила: «Вот дура! Это же я!»

Теперь пошли упражнения с губами. Она их вытягивала во всю длину трубочкой, улыбалась до ушей либо отвешивала нижнюю губу, подергивая бровями и строя себе глазки. Зеркальце нечаянно немножко повернулось, и изображение убежало в сторону. Катя возмущенно начала искать себя сзади и, никого там не обнаружив, опять положила руку на голову: «Вот дура! Это же опять я!» И сразу нашла себя в зеркале.

К моему удивлению, почему-то Катерина была более любопытна, чем Бой, я бы даже сказал, посмекалистее. Боя интересовали все предметы только на вкус и на возможность извлекать из них громкие звуки. Катя любила исследовать, экспериментировать и внедрять.

Как-то я, тоже ради эксперимента, показал обезьянам лист бумаги и карандаш. На листке бумаги в их присутствии нарисовал круглую улыбающуюся рожицу. Они увлеченно наблюдали. Затем предложил нашей парочке карандаши и бумагу. Приложил и рисунок, сообщив им, что это их портрет. Боя заинтересовал только карандаш, да и то на вкус. Катя же долго рассматривала мой рисунок со всех сторон и охала. Понравилось. Села на корточки, расположила лист бумаги на ровном цементном полу, ухватила карандаш ладошкой и нарисовала почти правильный круг! У меня было такое ощущение, что сейчас она изобразит и меня. И Катя, кажется, старалась сделать именно это. Только глаза оказались за пределами круга, а мой рот расплылся через весь лист. Катя сравнила портрет с оригиналом, ей очень не понравилось, и она все несколько раз перечеркнула. Потом пошли каляки-маляки. Но, думаю, если с ней позаниматься…

Или еще. Обезьянам грецкие орехи всегда дают уже колотые. А тут как-то у меня в кармане завалялись несколько целых, и я предложил их Кате с Боем. Бой тупо смотрел на орех, вертел его в руках, нюхал, клал за губу, но не более того. Катя залезла на перекладину и сбросила свой орех на цемент. Орех остался целый. Катя повторила прием несколько раз. Хоть бы что. Она ходила кругами вокруг ореха и уже волновалась. Потом как бы в сердцах схватила таз и с диким криком рубанула им по ореху. Бой весьма возмутился такой выходке: таз – его инструмент во время концертов, и немедленно его отнял, тут же продемонстрировав, как надо стучать по-настоящему! Но орех оказался расколот! Что Кате и требовалось!

Однажды Бой опять сильно занемог.

Летом болезнь у обезьян в основном одна, очередной понос. Но если до этого случая выручали глинтвейн, вяжущие травяные чаи и диета из листьев ивы, то в этот раз Бою привычные средства не помогли. Заболели-то они, как всегда, вместе с Катей и Ромой, но те быстро поправились. А у Боя недуг продолжился уже в форме геморрагического энтероколита и начались осложнения с сердцем – подозрение на очередной инфаркт. Вообще некоторые, на первый взгляд незаметные или простые болезни у зоопарковских питомцев вдруг превращались в скоротечные. Я всегда очень переживал по этому поводу, чувствуя свою полную беспомощность. Первое время мы иногда приглашали для консультации преподавателей из душанбинского ветеринарного института. Но очень скоро убедились, что в Таджикистане по лечению диких животных мы и есть истина в последней инстанции. И, конечно, вовсе не от гордыни, а просто от того, что мы в этой области уже обладали реальным и несомненным опытом.

Но в тот раз все было так серьезно, что я снова пригласил для консультации нескольких очень хороших детских врачей с многолетним опытом лечения подобных болезней у малышей. На самом деле этот консилиум помогла мне собрать моя теща, кандидат медицинских наук именно по педиатрии. Хотя наш пациент и был обезьяной, но в чем-то они как дети.

Встречаю докторов у ворот зоопарка. Теща представляет своих коллег, а потом меня:

– Знакомьтесь, это Сергей Юрьевич, главврач зоопарка.

В это время откуда-то из-под земли вырастает босой и почему-то в этот раз очень грязный, но, как всегда, улыбчивый Федор и, протягивая мне руку для пожатия, кричит чуть не на всю улицу.

– Сережка, привет!

Теща в недоумении пятится назад, а счастливый Федор всем по очереди протягивает руку для приветствия. Теща для разрядки напряженности спрашивает:

– Сергей Юрьевич, это у вас тут такие друзья?

– Почему нет? – спрашиваю, а сам пытаюсь их поскорее увести подальше от Федора. Но тот не унимается:

– Сережка, мы сегодня будем лечить Бойку?

– Будем-будем, видишь, Федор, сколько к нему докторов приехало!

Мы идем к вольеру Боя, а за нами гордо шагает счастливый Федор.

Детские врачи помогли нам очень оперативно достать необходимые лекарства для внутривенных вливаний. Но диагноз не изменился. Геморрагический энтероколит и подозрение на инфаркт.

Уже со второго дня Боя перевели в фиксирующую клетку. Ловить его не пришлось. Сам пошел. И, кажется, хорошо понимал происходящее. Фиксировать его не было никакой необходимости. Мало того, он был настолько покладистый, что совершенно безропотно давал себя слушать, щупать и делать внутривенные вливания. Грустно смотрел на капельницу и трубку, бегущую к его вене, и даже к ним не прикасался. Только лежал и потихоньку стонал. Когда я ему помогал сесть, чтоб у него была возможность попить рисового отвара или съесть суп моро (хорошо переваренную и перетертую морковь, которую мы ему давали по совету педиатров), он одной рукой придерживал мою руку с пиалой, а другую закидывал мне на шею, чтоб лучше держаться. При этом, заглядывая глубоко в глаза, как бы говорил: «Доктор, видишь, что со мной приключилось. Но ты же меня спасешь, да?»

И я ему отвечал:

– Держись, Бой! Я тебя не брошу и сделаю все, что могу.

Отпив несколько глотков, он ложился и, не сводя с меня глаз, продолжал: «Доктор, мне очень больно, твои лекарства не помогают. Придумай что-нибудь».

Я давал ему обезболивающее либо снотворное. И он засыпал, продолжая во сне держать мою руку.

Несмотря на наши усилия, он продолжал гаснуть на глазах. Вся наша ветеринарная троица почти круглосуточно возле него по очереди дежурила. Каждый день приходил Федор, очень переживал и больше не улыбался. Однажды вдруг пришел в зеленом пиджаке с громадным красным галстуком и букетом цветов. На этот раз даже обутый в кеды.

– Федор! Ты сегодня такой нарядный! Что случилось?

– День рожденья!

– Мы с Боем тебя поздравляем и желаем много-много счастья! Бой очень любит, когда ты приходишь, но сейчас он сильно болеет. А кто тебе подарил цветы?

Федор протянул букет и сказал:

– Бойке!

Как-то утром я снова ввел Бою в вену иглу, чтоб поставить капельницу. Он посмотрел мне в глаза, ничего не сказал, но резко выдернул иглу из вены и отвернулся к стене. Глаза его еще оставались открыты, но жизни в них уже не было…

На вскрытии обнаружились совершенно жуткий геморрагический энтероколит (с таким я больше не сталкивался) и еще более удивительное сердце, все покрытое рубцами от перенесенных на ногах инфарктов, и вдобавок к ним – свежие кровоизлияния. Результаты лабораторных анализов подтвердили диагноз – катарально-геморрагический энтероколит, предположительно вирусной этиологии.

У меня всегда вызывают недоумение брошюрки типа «Думают ли животные?». Чтобы узнать, думают ли животные, надо просто стать животным. Конечно, можно распластать лягушку на лабораторном столе и колбасить ее током. А лабораторные обезьяны в своих правах ушли не дальше той же лягушки. Знаний каких-то, несомненно, прибавится. А вот гармонии – вряд ли. Если мы хотим что-то большее узнать об окружающем мире, хорошо бы, в первую очередь, исходить из уважения к нему. Мы сами себя назвали – Человек разумный. Неплохо было бы этому соответствовать. Я бы с разумностью не торопился. Человек умелый – мы его еще не переросли. Умелый может все, а понимать только начинает. Притом понимать начинает иногда, когда уже сделает. Чтоб соответствовать понятию «разумность», надо научиться понимать. Человек умелый – двигатель прогресса материального. Он все время смотрит, что вокруг, что снаружи. А пора наконец заглянуть внутрь.

На следующий день после смерти Боя к нему пришел его поклонник Федор и первым делом у меня спросил:

– А где Бойка?

– Бойки больше нет, он умер.

– Зачем Бойка умер?

– Старенький стал, заболел, вот и умер.

– А где он теперь?

– Наверное, на обезьяньем небе, и ему там теперь не больно.

Федор молчал, но его лицо вдруг застыло. Чтобы убедиться, что с ним все в порядке, я спросил:

– Федор, а почему ты так любишь обезьян?

Его лицо оживилось, будто он сообщал очень радостное известие, о котором я даже не догадывался:

– Мы похожи!

Я оставил Федора возле Кати и пошел по своим делам. Но минут через пятнадцать, проходя мимо шимпанзе, увидел Федора лежащим на спине прямо на аллее. Он, заложив руки за голову, смотрел в небо.

– Федор! Что ты тут делаешь? – как можно строже спросил я.

– Я умер.

И немного помолчав, расплылся в улыбке:

– Мне теперь хорошо…

Вспоминая сердце Боя, задаю себе вопросы. Как обезьяна умудрилась заработать столько инфарктов? Как с таким количеством инфарктов можно вообще жить? Что я сделал неправильно? Был ли у меня шанс ему помочь? Вправе ли мы..?

Немножко странно, но я почему-то Боя вспоминаю таким, каким я его никогда на самом деле не видел. Уже потом, когда я работал в институте животноводства, мне попалась статья, в которой описывались фрагменты псковского эксперимента высадки обезьяньего десанта на остров. Основная цель его – что-то вроде адаптации в условиях воли. Там была страничка про нашего Боя. Я не помню автора и не смогу повторить дословно, что там рассказывалось. Но я хорошо запомнил описанную сцену.

От острова отплывает лодка, в которой сидят люди. Люди, которые, собственно, и привезли Боя на остров. Люди, которых он хорошо знает и к которым очень привык. Они почему-то оставили его с другими обезьянами, а сами уезжают. И хотя обезьяны очень не любят холодную воду, Бой зашел по коленки в реку и протянул к уезжающим руки. Люди, которые его привезли, знают, что он просится к ним и их зовет. И он знает, что они об этом знают. Они его этому научили. Но они уезжают…

Саймир

Однажды ночью – вскоре после истории с Братцем Лисом – ударил жуткий для этих мест мороз – минус восемнадцать градусов. Для зоопарка – катастрофа: ни одно помещение, в которых теплолюбивые животные и птицы содержались зимой, не только не было готово к такому холоду, но и не было рассчитано на него. Обогревался зоопарк собственной котельной, а некоторые помещения – буржуйкой. Регулярно отапливались только попугайник, акватеррариум и обезьянник.

Предчувствуя недоброе, я примчался в зоопарк на рассвете.

Единственный, кого я встретил, был Мардон – рабочий по кухне. Личность настолько необычная, что нам придется с ним еще не раз встретиться. Мардон в переводе с таджикского «мужчина». И он вполне соответствовал имени, олицетворяя именно мужское, даже первобытное начало. Лет, наверное, двадцати пяти, не более, среднего роста, плотного телосложения, весьма крепкий и мускулистый. Обладая легкой походкой примата-тяжеловеса, Мардон, когда останавливался, всегда широко расставлял ноги, и мне казалось, что он на земле не стоит, а из нее растет. Широкие, прямые скулы и мощный подбородок превращали его голову почти в квадрат, а громадные уши и большой, красивый, римский нос уравновешивали квадрат с трех сторон.

Совершенно неповторимым был цвет его кожи – темно-коричневый с синеватым отливом. Ну и, конечно, его портрет будет неполным, если не отметить маленький физический недостаток – сходящееся косоглазие, которое ему, впрочем, только придавало шарма.

Он обладал массой достоинств: простотой, добрым нравом, природной сообразительностью и смышленостью. Но из-за того, что за его плечами остались всего четыре класса, и из-за простоты и наивности в общении многие над ним подшучивали. Кое-кто считал его блаженным. Мардон никогда не сердился, не ругался и даже не хмурился. Напротив, всегда оставался улыбчивым и доброжелательным.

Если бы мне предстояло написать картину эдемовского Адама до грехопадения, то я бы писал именно с Мардона.

Так вот первый, кого я увидел в это утро, был Мардон. На морозе его темно-коричневая кожа приобрела синеватый оттенок, но не бирюзовый, как у известного индийского божества, а в ультрамарин с бронзой. На плечах – столетний пиджак, щедро оттонированный свекольной мешанкой, и драный, насквозь пропитанный комбикормом ватник, небрежно накинутые прямо на голое тело. И то и другое – нараспашку до самого пояса. Какие-то, типа стройбатовских, штаны, завязанные на веревку, ушанка, одно ухо которой висело вниз, а другое почему-то всегда торчало вверх, ну и уже хорошо стоптанные кирзовые сапоги на босу ногу. Было видно, что ему холодно, но в то же время понятно, что это не причиняет ему никакого неудобства.

Мардон с любопытством разглядывал градусник, висевший возле кухонного окна. Увидев меня, он улыбнулся своей жемчужной улыбкой и протянул руку.

– А, дохтур? Салом-алейкум! Смотри, какай мороз поднялся – дувасат градусы!

– Алейкум-ассалом, Мардон! Тебе не холодно – грудь нараспашку? – поежился я, глядя на него.

– Мардон жара, холод никогда не боясил! – улыбнулся Мардон, и его широкая добродушная улыбка растянулась от уха до уха, обнажив батарею крупных, идеально белых зубов.

Он был твердо уверен, что зубы портятся из-за того, что их трут щеткой. С обладателем таких зубов сложно на это тему спорить.

Оставив Мардона и дальше закаляться, я пробежался по зоопарку.

Из хороших новостей – все живы, электричество везде есть, печки дымятся. А из плохих – у кайманового крокодила в бассейне четыре градуса. Но с этим мы что-нибудь придумаем. Я было успокоился, но тут на хоздворе опять сталкиваюсь с Мардоном, который мне добродушно сообщает:

– Твоя любимый Саймир зима савсем не любит – подохал!

Мардон обладал еще одной удивительной способностью – всегда оказываться в «горячих точках» и быстро распространять все новости. Любые новости, и плохие и хорошие, для Мардона имели одинаковое значение – он их просто фиксировал и сообщал.

Я в ужасе помчался в бегемотник. В вольере, где обитал Саймир – так звали нашего бегемота, – царило оживление. Амин (служитель по уходу за слонами и бегемотом) в срочном порядке заваливал Саймира со всех сторон охапками сена – для согрева, а плотники утепляли окна. Вода в бассейне замерзла. Ночью бегемот спал не в воде, а на деревянном полу на соломе. Печку ему затопили только под утро. Ночные истопники про него позабыли. Выглядел он невесело, но, хотя вставать не хотел, на покойника все-таки не походил.

Когда же наконец у него растопили печку и почти всего засыпали сеном, Саймир даже начал шевелить ушками. Снаружи мы его согрели, осталось придумать, как его разогреть изнутри.

С Кешей, каймановым крокодилом, все обстояло проще: его было достаточно перетащить в теплое помещение.

Несмотря на то что крокодил при четырех градусах тепла не опаснее свежемороженой щуки, на всякий случай для его транспортировки я пригласил в помощники рабочего террариума Александра – зверолова, змеелова и аквариумиста. А пока Кеше готовили теплое место, мы с Саней вспоминали, как его ловили в первый раз – летом, в самом начале моей работы в зоопарке. Кеша был небольшим крокодилом – не более метра с половиной. Тогда предстоял ремонт его вольера, и Кешу требовалось временно переселить.

Нацепив сапоги и вооружившись сетью, двумя швабрами и транспортной клеткой, мы решительно забрались к нему в вольер. Транспортная клетка для крокодила – длинный, прямоугольный ящик с двумя дверцами, с одной и с другой стороны, – для того чтоб у крокодила сохранялась иллюзия, что он забирается не в ловушку, а просто проходит по коридору. Задача состояла в том, чтоб его туда загнать и успеть закрыть обе дверцы одновременно, когда хвост с одной стороны уже спрятался, а нос – с другой стороны – еще не появился.

До того я с крокодилами не общался и потому чувствовал себя несколько неловко. Внешне Кеша выглядел доброжелательным и был бы вовсе не страшен, если бы не его саркастическая улыбка, обнажающая на каждой челюсти по две грядки белоснежных, загнутых крючком внутрь зубов.

С Александром мы подружились с первых дней моей работы в зоопарке – были одного возраста и даже в чем-то друг на друга похожи, особенно способностью принимать быстрое решение в нестандартной обстановке. Саня – более опытный ловец (а если честно, то на тот случай – единственный из нас ловец) – меня успокаивал, обещая, что никаких проблем с Кешей не возникнет.

Я поверил на слово и почти успокоился.

Увидев незваных гостей, Кеша выходить из воды не пожелал. Недовольно натянул на глаз третье веко и поглубже занырнул. (Природа наградила крокодилов чудеснейшим приспособлением: третье веко – такая эластичная, прозрачная пленка, которая помогает крокодилу хорошо видеть под водой, как нам в маске. Некоторые профессиональные ныряльщики даже делают из нее контактные линзы для ныряния.) Воду из бассейна пришлось спустить. В своем мутном омуте Кеша точно вышел бы в схватке победителем.

Пока вода убегала, Кеша ни разу не всплыл – ну хотя бы для того, чтобы оценить ситуацию. Похоже, что он был настолько уверен в себе, что предстоящее его мало волновало. Но это очень волновало меня.

Когда на дне осталось совсем небольшое количество жидкости, Кеша начал проявлять недовольство и замолотил хвостом.

Прятаться от таких неприятностей – не в наших правилах. Мы со швабрами наперевес идем в наступление. Подхватив Кешу своим оружием с двух сторон под мышки – нежно, чтоб его излишне не сердить, предлагаем ему следовать в ящик, в надежде, что он сообразит, что от него требуется, и сам полезет в переноску.

Тому, кто собирается ловить крокодилов, даю совет: даже не надейтесь, что крокодил когда-нибудь (ну скажем, в ближайшие десять тысяч лет) начнет соображать. Напротив! Соображать должен тот, кто его ловит. И очень быстро, памятуя о том, что у этой рептилии весь «ум» в рефлексах. Крокодилу соображать просто нечем. Его умственные способности начинаются в спинном и заканчиваются в продолговатом мозге.

Все дальнейшие события содержатся в моей памяти в режиме стоп-кадр.

Кеша, обдав Саню с ног до головы мутной жижей, внезапно выбивает хвостом из его рук швабру, а Саня в это время уже как бы висит в воздухе. Моя швабра в следующем кадре превращается в две бесполезные деревяшки, а сам я на какое-то мгновение прилипаю к сетке, притом не боковой, а потолочной. На третьем стоп-кадре мы оба плюхаемся в жижу! А Кеша, обнаружив двух незнакомых чудовищ на дне своего бассейна, под гомерический хохот посетителей, к моему великому облегчению, пулей влетает в транспортную клетку!

Но так как обе задвижки в клетке открыты нараспашку, Кеша с такой же скоростью из нее и вылетает с другой стороны и, развернувшись, прыгает обратно к нам в жижу. Но вот тут-то Саня его и накрывает сетью!

Не договариваясь, мы хватаем сеть с двух сторон и начинаем ее раскручивать, как скакалку, под пущий хохот посетителей. Упакованный таким образом, Кеша сразу становится тихим и смирным. А у меня в ушах продолжают звучать два хлопка Кешиной челюсти, после которых мы с Саней остались безоружными. И если бы не сеть, которую Саня успел на него набросить, неизвестно, чем бы закончилась эта баталия.

Уже потом, когда мы, облепленные с ног до головы жижей, отправились стираться и отмываться на речку (на азиатском солнце все сохнет в считанные минуты), я сказал Сане:

– Что ж ты, зараза, сразу-то на него сетку не набросил?

– Не хотел ее пачкать!

Но то было летом. А теперь зима!

На этот раз никакой дополнительный инструмент не понадобился. Кеша из-за переохлаждения пребывал в полном анабиозе и совершенно не проявлял никаких эмоций, хотя что-то в его пойкилотермном существе еще шевелилось. И даже когда он, наконец, оказался в корыте с теплой водой, жизни в нем заметно не прибавилось. Немного повисев на поверхности, он спустил воздух, пошел на дно корыта и продолжал недвижимо лежать, как затонувшая подводная лодка, и вовсе не собирался наверх – за воздухом. Пришлось вытащить его из корыта и положить недалеко от обогревающей лампы.

Оставив Кешу отогреваться, я вернулся к Саймиру.

В бегемотнике уже довольно тепло, но хозяин, заваленный охапками сена, по-прежнему лежал на том же месте, не проявляя никакого интереса к окружающему. Я отодвинул шибер и, подойдя к бегемоту, устроился рядом с ним на куче ароматного сена. Саймир сначала помахал ушком, а потом показал глазом, что меня видит, но играть сегодня не будем.

С Саймиром я близко познакомился еще в первое лето моей работы в зоопарке. Произошло это так.

Однажды утром в лечебницу вошел Амин, служащий по уходу за нашими великанами – бегемотом и слонами. Я уже не раз с ним встречался, но до общения пока не доходило. Это был высокий и весьма крепкий мужчина лет сорока. Неразговорчивый и, как мне казалось, всегда немного сердитый. Такой тип внешности, как у него, запоминается раз и навсегда. Длинные, загнутые вниз усы, красивый, несколько хищный нос и колючий, пронзительный взгляд, которым он выстреливал из-под густых черных бровей. Когда я его видел, почему-то всегда вспоминал Абдуллу из «Белого солнца пустыни». Я никогда не видел настоящих басмачей, но представлял себе их именно такими.

– Дохту-ур? – растягивая второй слог, требовательным голосом еще с порога позвал он и, увидев меня, сразу добавил: – Салом-алейкум. Э, дохтур, инджабе. Хозир рафтем! Саймир касал! (Здравствуйте, доктор. Идемте. Быстрее. Саймир заболел.)

Из всего сказанного ясно, что с бегемотом что-то не в порядке. Амин совсем не тот человек, который будет беспокоить по пустякам. Большинство таджиков в зоопарке по-русски хоть и не очень здорово, но объяснялись. Но предпочитали общаться на родном языке. Пожалуй, единственное, о чем до сих пор жалею, что за время жизни в Таджикистане так и не выучил этот замечательный язык.

– Чи хель касал? (Чем заболел?) – спросил я, когда мы уже подошли к Саймиру сомневаясь в том, что спрашиваю правильно.

Но Амин вполне адекватно продолжил:

– Хурдам на коркардан. Вера-каша на мехуред. (Не ест. Верину кашу не ест.)

Я понял, что с аппетитом не в порядке.

– Ана диди! Чой наменушед! (Смотри, чай не пьет!) – возмущенно повторял Амин, показывая полное ведро еще теплого чая, который Саймир очень любил, и потом, постучав себя пальцем по зубам, добавил: – Зуба болит!

Не успел я спросить, у кого болит «зуба» – у Амина или Саймира, как Амин куда-то исчез.

До той секунды единственное, что я знал о бегемотах – то, что живут они в Африке, в реке Нил и, кажется, еще в Индии. Весят до трех тонн и поболее, на вид весьма добродушны, но обладают непредсказуемым характером и весьма свирепым нравом. А еще я знал, что в Африке бегемотов побаиваются даже львы, ну или, по крайней мере, очень уважают. Некоторые авторы даже утверждают, что гиппопотамы тупы и злобны. С последним утверждением я абсолютно не согласен. Хотя справедливости ради надо отметить, что от клыков бегемотов в Африке гибнет людей больше, чем, скажем, от зубов крокодилов. Это с виду неповоротливое животное на самом деле оказывается неожиданно проворным. Кроме того, бегемоты – отменные пловцы и ныряльщики. Во всем мире, наверное, есть единственное место, где можно увидеть бегемотов во всей их красоте и грации под водой, – это зоопарк в Сан-Диего в США. Там для них оборудован громадный бассейн, и посетители видят бегемотов за стеклом, как рыбок в аквариуме. Как раз там и можно понять, почему научное определение бегемота Hippopotamus amphibius означает «водная лошадь».

– Ну здравствуйте, три тонны непредсказуемого характера! – сказал я Саймиру и подошел к бетонному поребрику бассейна.

Саймир продолжал спокойно висеть в мутноватой воде, не проявляя ко мне никакого интереса. Бассейн у него совсем небольшой – как раз, чтобы бегемот мог нырнуть с головой и развернуться, не чиркая носом по стенкам. А высота стенок такая, чтобы у него не возникало желания выпрыгнуть из бассейна там, где не положено. Упершись одним локтем в поребрик, я наклонился к воде и пошлепал ладонью по поверхности водоема, сплошь покрытой чем-то вроде соломенной трухи, но уже в переваренном виде. Бегемоты любят справлять нужду в водной среде, при этом их маленький упругий хвостик работает как пропеллер, разбрасывая переваренную трапезу на приличное расстояние. У большинства животных это в крови – не просто опорожниться, но заодно и территорию пометить.

Вокруг бассейна, от бегемотника до обезьянника, все стены до самой крыши равномерно «украшены» именно этим «добром». К счастью, у меня нет никакой брезгливости по отношению к испражнениям травоядных. Напротив, с этим запахом у меня всегда связано что-то очень знакомое и родное, из детства, прямо из подмосковных Жучек Хотьковского района, где в своем домике жила моя прабабушка Матрона Николаевна…

Я похлопал по воде еще пару раз. Три тонны африканского мяса неожиданно проворно пришли в движение, направляясь точно ко мне. Причалив к бортику, бегемот доверчиво разинул громадную пасть, обнажив свое мощнейшее оружие – клыки, и мирно положил нижнюю челюсть на поребрик.

Язык розовый, запах изо рта пристойный – по ходу констатировал я. Как-то пару раз я наблюдал, как Амин гладит Саймиру язык. Похоже, эта процедура доставляла последнему такое удовольствие, что он жмурился от счастья. И тут я вдруг понял, что сейчас тоже залезу бегемоту в рот! Холодок-то по коже все же пробежал. Эх! Была не была – деваться все равно некуда, и я, недолго думая, запустил руку в пасть бегемота. Язык оказался розовым и на ощупь – удивительно нежный и мягкий. А вот между зубов залегал целый дровяной склад.

– Ага! Вот что у вас тут птички находят! Значит, зубки надо тебе почистить, – начал я заговаривать зубы бегемоту.

В рацион бегемота обязательно, кроме сочных кормов и сена, входят веники – березовые, ивовые, можно даже яблочные, какие есть. Вот эти-то дрова и застревают у них между зубами, иногда причиняя беспокойство. Но в естественной среде обитания в Африке на этот случай имеется небольшая птичка – буйволовый ткачик, которая бесстрашно прогуливается по зубам бегемота и успешно справляется с этими завалами. Они для нее оказываются весьма питательны и вкусны. А в нашем зоопарке птичкой работал Амин. Правда, однажды я у Саймира во рту засек и нашего азиатского скворца – майнушку который спокойно и совершенно бесцеремонно ковырялся клювом в его пасти.

Очень впечатляют нижние клыки – сантиметров по двадцать в длину, ну и толщиной со скалку. Между клыками в беспорядке, в разные стороны, пеньками торчали резцы. И тут я заметил, что один из них треснул. Собственно, не совсем треснул, а дал сколышек – где-то на одну шестую толщины зуба. Но сколышек уходил глубоко в десну, кровоточил и, скорее всего, стал причиной плохого аппетита. До того момента, пока я не подобрался к треснувшему зубу Саймир ну разве что только не мурчал от удовольствия. Но как только я попробовал пошевелить осколок, бегемот – аккуратно! – отдернул пасть в сторону и посмотрел на меня испуганным глазом. И только после этого пасть закрылась.

Какая тактичность!

– Я вам там ничего не прищемил?

На мой вопрос Саймир, зачерпнув нижней челюстью «немножко» воды, щедро окатил меня с ног до головы.

– Это что?! Благодарность за то, что я у тебя там подмел? – развел я руками.

– А-А-А-А-А-А-У-У-У-УФ-УФ-УФ-УФ! – ответил Саймир, довольно покачивая головой.

– А-А-А-А-А-А-А – и тебе спасибо! Только в следующий раз благодарить будешь с двадцати метров! – передразнил я бегемота. – И рано радуешься, я еще не закончил. Ты меня это… ну подожди здесь немножко. Я мигом.

– Ауф! – Бегемот вроде как утвердительно кивнул головой – я тебя пометил, теперь ты мой! – и скрылся под водой.

Пока я бегал за зубодерными клещами, меня внезапно осенило: в тот момент, когда дрессировщик держит свою голову в пасти бегемота, ему ничего не грозит, если, конечно, у последнего с зубами все в порядке.

Через пять минут я опять подзывал бегемота уже известным мне способом.

Тут я допустил небольшую ошибку показав бегемоту блестящий инструмент. Саймир с опаской стрельнул глазом по щипцам и отправился на дно мутить воду. Странно, подумал я, кажется, до меня ему никто зубы не дергал, чего он так всполошился?

Когда-то давно в моем еще детском ротике хорошо поковырялись такими клещами советские дантисты. Работали они тогда, конечно, без обезболивающих. Но у Саймира такого опыта нет. Как же он догадался?

Клещи пришлось спрятать, и, когда бегемот вынырнул, мне опять пришлось его уговаривать подплыть поближе, показывая пустые руки.

Несколько секунд он меня недоверчиво изучал, потом, со свистом опустошив «воздушные шлюзы», как это делают профессиональные ныряльщики, опять ушел на дно. Когда он вынырнул в следующий раз, я уже сидел на поребрике и одной рукой пытался изображать птичку – ткачика. Похоже, «птичка» его очень заинтересовала, и он, добрая душа, забыв про все на свете, причалил к поребрику. Тогда для пущей убедительности я запел что-то наподобие птичкиной песенки.

Саймир совсем растаял и открыл пасть. «Птичка» сразу побежала чистить ему зубки. Но как только я пытался опустить руку за зубными клещами, Саймир с опаской начинал косить на меня глазом, пытаясь заглянуть за поребрик. Но рот при этом не закрывал. Тогда «прилетели» две «птички» и по очереди залетали то с одной, то с другой стороны. Озадаченный бегемот расслабился и перестал вертеть башкой. Наконец, главной «птичке» удалось незаметно пробраться с инструментом к месту действия. Мне бы только зацепиться, думал я, остальное он и сам сделает, вспоминая при этом, как бабушка учила меня «небольно» рвать молочные зубы. Она закрыла меня в спальне и попросила привязать зуб к дверной ручке суровой ниткой. Как только я его привяжу, обещала она, зуб сразу сам и выпрыгнет, так что я и заметить не успею. Только привязать надо очень крепко! Я с детской наивностью выполнил все, согласно бабулиным наставлениям. Привязал и жду. А он не выпрыгивает.

– Бабуль! Он не хочет!

– А ты его крепко привязал?

– Очень крепко!

– Ну тогда сейчас выпрыгнет! – сказала бабуля и открыла дверь.

– А больно не бу… – хотел спросить я, но увидел смеющуюся бабушку и свой зуб, болтающийся на ниточке, привязанной к дверной ручке. А как он выпрыгнул, я действительно не заметил, но сразу понял, какая у меня хитрая бабуля.

Зубодерные клещи – вещь понадежнее, чем нитка. Если они что-то зацепили, то зацепили надежно. И это здорово. С первой же попытки мне удалось крепко прихватить осколок зуба, я знал, что второго шанса мне не представится. А может – просто повезло! Саймир, недовольно хрюкнув, дернул головой и метнулся от бортика на середину бассейна, успев наградить меня взглядом, полным ненависти. Потом, неглубоко нырнув, в ярости сделал «свечу», вылетев из воды почти на полкорпуса, и плюхнулся обратно в желто-зеленые воды бассейна.

Цунами, образовавшееся после такого прыжка, взметнулось высоко вверх и окатило не только меня, но всех любопытных посетителей, которые с видимым интересом наблюдали за происходящим. И хотя больше всех досталось мне, сухим никто не остался.

После такого обильного душа я смог только глубоко вздохнуть и выдохнуть. А Саймир в это время уже зашел на вторую «свечу».

– Мы же договорились, что благодарить будешь с двадцати метров! – пытался докричаться я до Саймира сквозь проливной дождь с «ароматным» запахом.

Только теперь я заметил, что все еще очень сильно сжимаю клещи, в которых таки торчал длинный, сантиметров в пятнадцать, осколок зуба!

Вынырнув в следующий раз, Саймир несколько озадаченно поболтал раскрытой пастью в воде… и вдруг радостно запел:

– А-А-А-А-А-У-У-У-У-ФФФ! УФ-УФ-УФ-УФ!

– Эй, толстый! Я хочу уйти отсюда твоим другом, а вот и твоя болячка. – Сунув щипцы в карман халата, я протянул бегемоту осколок зуба. Саймир неожиданно смело причалил к поребрику и понюхал осколок своего зуба, после чего открыл пасть:

– !?! – не иначе как для окончательного осмотра.

– Здоров! – выдал я заключение и шлепнул ладонью по громадному «пятаку», поросшему мягкой щетиной. В ответ он что-то почавкал. И я сразу напомнил ему про ведро уже, наверное, совсем остывшего чая. Увидев ведро, Саймир смешно сложил трубочкой свои губки – каждая толщиной с тракторный протектор – и, громко сербая, без остановки осушил десять литров. Потом несколько заискивающе посмотрел мне прямо в глаза.

– Намек понял. Но кашу тебе через два часа даст Амин.

Так в зоопарке у меня появился первый друг. И с этого дня я частенько захаживал к бегемоту погладить его нежный розовый язык.

И вот теперь он лежит на куче сена, играть не хочет. Никакого жизненного азарта не проявляет. Я попытался его расшевелить, но это была абсолютно бесполезная затея. Вид у него оставался очень грустный, кожа холодная, как у лягушки. Я приставил стетоскоп, чтобы прослушать легкие. Звуки доносились непонятные. Тогда я просто приложил ухо к груди. Но расслышать в легких что-то конкретное оказалось совершенно невозможно. Ради любопытства я послушал и его брюхо. Если закрыть при этом глаза, то можно представить, что ты находишься в цеху какого-нибудь автотракторного завода. А в области сердца и легких я попадал в машинный отсек дизель-электрохода. При этом полезной информации я никакой не извлек. Разве что – кишечник работает, легкие дышат, сердце стучит! – но и это уже обнадеживает.

– Что же нам с тобой, голубчик, делать? Могу только тебе градусник в выхлопную трубу поставить, хотя то, что ты замерз, видно и невооруженным глазом. Как бы нам теперь с тобой разогреться по-быстрому?

Только я об этом подумал, как в помещении вдруг возник Мардон.

– А дохтур?! Саймир еще не подохал? Водка на его давай! Сраза гарячий астанеса!

И тут я вспомнил, что где-то читал о том, что в Московском зоопарке, кажется, чуть ли не в военные годы, слонов в холода грели кагором!

– Ай, Мардони – балло! Рахмати калон! (Отлично, Мардон, большое спасибо!)

Водку ему в пасть, конечно, не вольешь (не корова же это, в конце концов, добраться до пищевода которой не так уж и сложно). А вот глинтвейну мы ему сейчас приготовим! Может, и понравится, раз чай сладкий любит.

Я бегом к директору. Так, мол, и так – надо срочно десять бутылок кагора и с десяточек сухого столового. Директор сначала слегка напрягся, усомнившись в том, что вино требовалось именно бегемоту. Дело в том, что мои коллеги по лечебнице прикладывались к спиртному довольно регулярно и с большой любовью. Поэтому всякое напоминание о спиртном директора раздражало. Но потом, наверное прикинув количество, решил, что это все же доза для бегемота и никак не для лечебницы. А тот аргумент, что и москвичи в морозы подливают спиртное слонам, убедил его окончательно.

Через полчаса я возле плиты изобретал смесь № 1, которую впоследствии попробовали многие обитатели зоопарка, а некоторые сотрудники даже просили написать рецепт (естественно, для лечебных и – особенно! – профилактических целей).

Рецепт таков: 5 бутылок кагора; 3 бутылки какого-нибудь мягкого, столового, естественно сухого, вина; 1 лимон, порезанный дольками; 3 граната, порезанных дольками, обязательно со шкуркой; 200 г акациевого или липового меда, можно и просто цветочного; 1/3 чайной ложки корицы; 3—5 гвоздичек; 3—5 дымных (!) черносливин без косточек. (Это доза для бегемота, я предупредил!)

Кто-то может подумать, зачем, мол, такая сложная смесь? А затем, что это лекарство не только от простуды, но и от расстройства желудочно-кишечного тракта. Очень часто трахеиты и бронхиты заканчиваются эзофагитом (воспаление пищевода) или гастритом. Так вот, гранат с лимоном и не дадут этому произойти. А корица и гвоздика просто оказались под рукой.

Короче, пять бутылок кагора и две бутылки сухого вина выливаете в эмалированную емкость и разогреваете на небольшом огне до пятидесяти градусов – не более! Туда же кладете мед. А лимон, гранат, корицу, гвоздички и черносливины тщательно перетираете в ступке и сразу заливаете оставшейся бутылкой горячего, до девяноста градусов (это почти до кипения, вино закипает гораздо раньше воды!), сухого вина и тщательно перемешиваете. Дальше, сунув в ведро палец, проверяете температуру подогревающегося кагора. Если палец терпит, значит, еще рано, а если уже не терпит, то поздно. Уловив, таким образом, нужный момент, снимаете основную смесь с огня и добавляете туда процеженное и остывшее сухое вино со специями. Остальное еще проще – misce ut fiat solutio! – то есть просто перемешиваете. Смесь готова.

Употреблять в горячем виде! Если вы это применяете как лекарство, то сразу прыгайте под одеяло. А если для профилактики, то все равно лучше прилечь, потому что даже при совершенно ясной голове после второго стакана встать вы все равно не сможете, в ногах полный релакс. На сегодняшний день я пока не встретил ни одной живой теплокровной души, способной отказаться от этой смеси, равно как и того, кого она сначала не повалила бы, а потом так же легко не подняла бы с больничной койки. Ну это, разумеется, если лечиться по-взрослому.

Василич и Георгич внимательно следили за приготовлением лекарства. Георгич, перед тем как собирался выпить, становился очень серьезным, чтоб замаскироваться, а Василич перед этим делом всегда плыл в улыбке, предвкушая удовольствие.

– Юрич! Ты это, не много туда меду набухал? – волновался Василич – любитель беленькой и сухих вин.

– Нормально-нормально! Не слушай его, Юрич! Можно еще кагорчику туда… – перебивал Георгич, любитель красных крепленых.

Наконец, смесь приготовлена.

– Георгич! Вам, как знатоку крепленого, и пробу снимать! – Я протянул стакан с рубиново-красным варевом коллеге.

Георгич, торжественно сдув пар, глубоко вдохнул, его лицо потеплело и стало не таким серьезным. Затем, отпив небольшой глоток, он многозначительно покачал головой:

– Превосходный напиток! Ни за что не поверю, что ты его придумал пять минут назад. Надо докладную Муалиму подать, чтоб всем сотрудникам зоопарка на зиму такое прописал. Что мы, хуже бегемота, что ли? (Муалим в переводе с таджикского – учитель, на Востоке принято директоров и всех руководителей называть муалимами.)

А холодно на самом деле было во всех каптерках и кабинетах, включая и директорский. Единственное место в зоопарке, где было тепло и зимой, – это акватеррариум. И все бегали греться именно туда. Ниже 25 градусов температура там почти никогда не опускалась.

Только мы решили приступить к основательной дегустации, как на пороге появилась санитарка – Вера Степановна, или, как я уже говорил, попросту «теть-Вера». Сразу почувствовав ароматный винный дух, она тоже оживилась и, заглянув в ведро, всех по очереди обвела вытаращенными глазами. Затем, еще раз наклонившись к ведру, сделала глубокий вдох и сказала:

– Вы что, уже на ведра перешли?

– Да нет, Вера Степановна, у нас сегодня бегемот промерз, надо как-то отогревать!

– Что-то он не очень похож на замерзшего бегемота, – Вера Степановна кивнула головой в сторону Георгича, который уже успел крепко зарумяниться.

– Пахнет-то вкусно… Ну-ка, ну-ка, Юрич, налей-ка мне сваво компоту.

На этот раз мы все дружно приложились за здоровье Саймира. Действительно, вкусно. А главное, сразу согревает!

Но теперь нам предстояло изобрести способ, как это варево ввести в африканскую утробу. Так как Саймир уже отказался от чая и упорно не желал открывать пасть, я решил попробовать влить «лекарство» при помощи зонда.

Когда наша троица появилась в бегемотнике с ведром глинтвейна и кружкой Эсмарха, Саймир лишь еле повел глазом. Затолкав ему резиновую трубку поглубже в пасть и залив кружку доверху, отпускаем зажим. Теплый, еще почти горячий напиток побежал в нужном направлении. Бегемот сначала недовольно хрюкнул, пытаясь выплюнуть трубку но потом как-то сразу одобрительно захлопал своими маленькими ушками и, слегка прокашлявшись, начал чмокать! Вторая порция пошла без трубки, прямо из ведра. Осушив его до дна, Саймир одним глазом просканировал донышко и, убедившись, что там больше ничего нет, опять загрустил.

– Ну братец, завелся с пол-оборота! – несколько облегченно выдохнул я. – Никогда не видел пьяных бегемотов, ты первый.

Оставалось только ждать. Я еще немного посидел рядом. Хуже ему явно не стало. На этом успокоившись, мы отправились в лечебницу.

Уже на пороге лечебницы я громко пропел:

– А-А-А-У-У-У-ФФФ!

– А-А-А-У-У-У-Ф! УФ-УФ-УФ! – тут же прилетел ответ из бегемотника.

– Работает! – хлопнул меня по плечу Георгич.

Когда я попозже зашел к Саймиру он уже стоял на ногах и весело смотрел масляными глазками. Следующие пятнадцать минут весь зоопарк слушал концерт, транслировавшийся прямо из бегемотника. Сначала мы пели по очереди, а потом и дуэтом. И это, наверное, продолжалось бы и дальше, если бы на пороге не появился Амин с ведром каши. Его колючий взгляд на этот раз сменила добродушная улыбка.

Ну а так как быстро прогреть весь зоопарк углем все равно не получилось, то многим обитателям предложили погреться теплым глинтвейном. После чего зоопарк на несколько часов превратился в цирк. И без того шумные обезьяны просто ходили на головах. Кто умел петь, скажем, как гиббон и шимпанзе, – пели, а кто петь не умел – просто любым способом шумел или выяснял отношения с соседями…

Да, чуть не забыл сказать про слонов. Для них пришлось еще раз сходить в гастроном. Когда я принес «дозу» в слоновник, Радж (так звали нашего слона), как опытный дегустатор, очень долго «водил носом» над ведром. Немного поразмыслив, заполнил хобот винными парами, вдул их себе в рот. По глазам вижу, что понравилось. Потом опять опустил хобот к ведру и на этот раз сделал глубокий вдох. Через несколько минут он, наконец, решительно запустил хобот в ведро уже поглубже. Набрав какое-то количество вина, он начал тщательно полоскать хобот изнутри, гоняя напиток по всем хоботным пазухам.

Следующий глоток, размером почти с полведра, сразу был направлен в рот. А после третьего Радж уже активно попытался отнять у меня ведро. Его удалось отстоять, и немножко глинтвейна даже перепало Инге, хотя Радж настойчиво пытался этому воспрепятствовать.

Убедившись, что ведро опустело, Радж отправился гонять подругу вокруг бассейна. Это продолжалось довольно долго. Когда же Инга совсем выбилась из сил, слон выпросил у Амина старую покрышку от уазика – свою любимую игрушку – и несколько часов кряду увлеченно играл ею в футбол. Посетителей в такой холод в зоопарке не было, поэтому ему разрешили поиграть в полное удовольствие. Дело в том, что иногда, заигравшись, он мог запустить покрышку далеко за пределы вольера, что было небезопасно для посетителей.

Играл он, конечно, просто виртуозно. Например, старательно установив покрышку на ребро, медленно пятился назад. Затем разбегался и бил ногой. Покрышка, как мячик, летела в стенку слоновника и затем рикошетом отскакивала в обратную сторону. Радж в это время успевал подбежать и ловко направить ее хоботом к себе на спину. Покрышка два раза прыгала по его спине, а на третий попадала точно на пятку задней ноги, после чего слон умудрялся так лихо поддать, что она залетала ему снова на спину. И если Радж промахивался, то в сердцах опять начинал прямо на бегу лупить покрышку ногами, и вот после этого ее траектория становилась непредсказуемой. Он очень расстраивался, когда игрушка вылетала за пределы вольера, и вопил как иерихонская труба, призывая Амина на помощь. Иногда с первого удара покрышка улетала через слоновник в секцию копытных. А иногда он просто безобразничал, умышленно обстреливая баллоном зоопарковские машины, стоявшие довольно далеко, возле хоздвора, и в особенности ДУК – машину для дезинфекции.

Главная задача дня решена – все согрелись. У Саймира в бассейне лед потихоньку растаял, а сам он уже выглядел вполне прилично, и его состояние больше не вызывало особого опасения. А после обеда и печки хорошо раскочегарились, да и мороз несколько отпустил.

Последующие два-три дня вроде все было ничего. Саймир по утрам меня опять встречал, виляя хвостиком, правда, не очень весело. Но в целом казалось, что удар стихии мы все же перенесли с малыми потерями.

А вот потом…

Потом все и началось.

То ли на третий, то ли на четвертый день после мороза Кешу, кайманового крокодила, обнаружили уж очень спокойно лежащего под водой и совершенно не желающего подниматься на поверхность. Когда я его вытащил из воды, то сомнения и вовсе рассеялись. Кеши в зоопарке больше не было.

Наверное, мы все же поторопились перевести его в теплое помещение. Надо было делать это постепенно. Дело в том, что крокодил существо пойкилотермное, и, стало быть, температура его тела зависит исключительно от температуры окружающей среды. То есть чем теплее вокруг, тем все физиологические процессы в его организме происходят интенсивнее – жизнь бьет ключом. Но чем холоднее вокруг, тем все происходит медленнее, вплоть до почти полной остановки – анабиоза, когда животным нет необходимости не только в принятии еды и питья, но и даже воздуха требуется совсем небольшое количество.

Теперь-то я знаю, что Кешу следовало с месяц продержать в прохладном помещении при температуре 12—14 градусов, и он, возможно, пришел бы в себя. Месячную голодовку, особенно при понижении температуры, рептилии переносят абсолютно без ущерба здоровью. Они за это время лишь чуть-чуть теряют в весе. Да и средневековые мореплаватели таким же образом заготавливали крокодилятину в трюмах кораблей – свежий провиант на долгое плавание.

Вторая ошибка, которая, возможно, и стоила нашему Кешке жизни, состояла в том, что отогреваться мы его поместили рядом с водоемом. А он, почувствовав, что наконец попал в тепло, на какое-то время пришел в себя, пошел принимать ванну и, наглотавшись воды, там, на дне, и заснул, так и не выйдя из состояния частичного анабиоза, в которое попал после переохлаждения.

На вскрытии оказалось, что его легкие – «тяжелые». На самом деле у крокодила и не легкие вовсе, а так называемые воздухоносные мешки, примерно такие, как у курицы. И они были полностью заполнены водой, что очень просто определяется при опускании легкого в воду. Здоровые легкие при этой процедуре плавают, стало быть – легкие, а отечные, заполненные водой – тонут, значит – тяжелые.

Причиной отека легких могло стать и переохлаждение.

Анатомировали животных обычно Василич или Георгич, а то и оба на пару. А я заносил всю информацию в протокол. В каждом случае приходилось делать полное вскрытие павшего животного, со снятием шкуры или кожи – для досконального описания всех обнаруженных изменений. Ведь каждый случай уникален, и полученная информация могла впоследствии пригодиться. Кроме того, шкуры и кожи сдавали на склад, для отчетности, как доказательство для инспектирующих органов, что данное животное мы не продали.

А между тем Саймир готовил нам очередную головоломку. На третий или четвертый день после той морозной ночи он начал кашлять и у него поднялась температура. Кожа стала сухой и начала трескаться с выделением красноватой сукровицы. Купаться он больше не ходил, поэтому его приходилось постоянно поливать водой и всего смазывать растительным маслом с камфарой.

Кроме глинтвейна он еще соглашался на чай. Но стоило добавить в чай отхаркивающее и антибиотик, как он и от этого отказывался. Пару раз антибиотики с глюкозой нам удалось ввести ему шприцом Жане в прямую кишку, но это его очень рассердило. И у меня чуть было не испортились с ним отношения.

– Саймир! Очень тебя понимаю, мне бы это тоже не понравилось! – уговаривал я бегемота, а про себя решил на следующий день попробовать сделать ему внутривенные уколы или хотя бы внутримышечно.

Но это оказалось совсем не просто. Вен как таковых на поверхности кожи у него вообще не видно. Разве что небольшие венки на ушах, которые он мне проколоть не позволил. Зато в кожу можно хоть гвозди забивать, да вот беда – ни одна игла в кожу не входила! Не знаю, будете вы смеяться или плакать, но мне пришлось для этой цели даже простерилизовать молоток, которым я и пытался в него забить иглу. После того как игла была с трудом забита, ввести лекарство все равно не удалось. С горя я начал читать всю имеющуюся в наличии справочную литературу по бегемотам. И там вдруг прочел, что толщина кожи у них до пяти – шести сантиметров! Стало быть, обычной иглой я все равно не смогу ее проколоть. Нужно срочно искать толстую иглу длиной хотя бы восемь сантиметров. В моей аптечке таковой не имелось.

По счастливой случайности в этот день в зоопарк зашел приятель, работавший в цеху по обработке металла, и уже вечером у меня была стальная, каленая и остро заточенная трубка длиной в десять сантиметров, которая очень хорошо подошла к шприцу Жане.

Самодельную иглу в ляжку Саймира удалось забить без труда, и первую порцию глюкозы с антибиотиками он принял, не моргнув.

Следующие три дня я просидел в зоопарке почти безвылазно, так как колоть приходилось через каждые четыре часа. Днем, когда я убегал ненадолго домой, чтоб родные меня не забыли, на вахту заступали коллеги. (Пролонгированные антибиотики, которые можно колоть один раз в день, появились гораздо позже.) Глинтвейн мы заменили на липовый чай с чабрецом, душицей, мятой, анисом, ромашкой, багульником, девясилом и медом. Эту пропись гиппопотам весьма одобрил. Хочу похвастаться, что некоторые травы собирал сам и по всем правилам, так как я большой любитель травяных чаев.

На четвертый день, как обычно, мы с коллегами собирались сделать Саймиру очередную инъекцию.

Хорошо помню, что было хоть и морозное, но солнечное утро. Все процедуры бегемоту я старался проводить сам, так как у меня уже с ним наладился прочный контакт, да и вообще, по молодости лет я был, естественно, проворнее своих коллег. Но Василич и Георгич при процедурах всегда присутствовали для подстраховки.

Как только я «забил» в ляжку гиппопотама самодельную иглу (я уже наловчился это делать без молотка), он встал! Да так встал, что своей тушей преградил мне пути к отступлению. Василич и Георгич, стоявшие с другой стороны, спешно ретировались. Надо заметить, что всех людей в халатах (что-то типа униформы) бегемот воспринимал весьма доброжелательно, но общались с ним в основном я и Амин, которого он, несомненно, любил, и не только потому, что Амин его кормил.

Мне кажется, больше потому, что только мы с Амином разговаривали с Саймиром на его родном языке.

И вот бегемот встал. Хорошо откашлялся. Смотреть на то, что вылетало из его носа, мало приятно, тем не менее это радовало: кашель уже влажный и мокрота хорошо отделялась. Его немножко шатало, а у меня качалась под ногами земля. Я начал говорить все ласковые слова, какие только знал, намекая на то, что уже ухожу и вовсе не собираюсь его колоть. Об инъекции я уже и не мыслил – мне бы только вытащить иглу. Мысленно перекрестившись, я ее выдернул. Похоже, бегемот этого даже не почувствовал. Он вроде как внимательно слушал и в ответ только махал своими маленькими ушками, но при этом постепенно прижимая меня к стене… Я попробовал обойти его сзади. Но как только я туда пробрался, он включил хвостовой пропеллер и, как бы помягче выразиться, начал метить территорию. Я сделал отчаянную попытку перемахнуть через его спину, но поскользнулся и плюхнулся прямо на него. Все, что скопилось в его толстом кишечнике за последние три-четыре дня, теперь толстым слоем покрывало пространство от стен до потолка. Коллегам удалось найти укрытие в прихожей. К счастью, и то место, которое я успел занять, тоже оказалось довольно безопасным. Мне достался только рикошет. Но настолько обильный, что и его хватило! Рано радовался.

Не могу с уверенностью сказать, что бегемоту понравилось мое местонахождение, но он так сильно захотел по большому, что в тот момент его совершенно не интересовало, что происходит у него на спине. Однако, пока я по нему ползал, пытаясь найти самое безопасное место, он развернулся таким образам, что выбраться из его загона теперь я смог бы только по его голове. И еще я понимал, что, если и останусь живым, этого он мне никогда не простит.

Наконец, «обстрел» прекратился. Мои коллеги вышли из убежища и, убедившись, что бегемот не проявляет никакого беспокойства по поводу оказавшегося у него на спине пассажира и что мне особо ничего не угрожает, начали подтрунивать:

– Сергей Юрьевич, что вы там у него на спине делаете? – серьезно спросил Василич.

Георгич, еле сдерживая смех, тут же добавил:

– Юрич! Вообще-то ты весь в говне!

– А вы друг на друга посмотрите! – посоветовал я коллегам, которым, к моему удовлетворению, тоже перепало.

Саймир тем временем заинтересовался, кто там у него по спине ползает. Надо же выяснить – баклан это или египетская цапля. А так как его голова разворачивается вместе с туловищем, ему пришлось развернуть все три тонны. Вот тут-то мне открылся путь к достойному отступлению, и я целый и невредимый вылетел из загона!

Колоть себя в этот день Саймир больше не позволил, но зато вспомнил, что очень любит Верину кашу и березовые веники.

Когда на следующий день я все же решился к нему наведаться со шприцом, он, поджав хвостик, как маленький поросенок, затрусил в бассейн.

А на третий день, войдя в главные ворота, я гаркнул на весь зоопарк:

– А-А-А-У-У-ФФФ?!

– А-А-А-У-У-Ф УФ-УФ-УФ-УФ! – раздался трубный глас со стороны бегемотника.

Еще неделю Саймир получал усиленный витаминами рацион и травяной чай с медом по моей прописи. Но с того времени, когда я по утрам проходил мимо бегемотника, он уже меня узнавал по шагам:

– А-А-А-У-У-У-ФФФ!

– Слышу-слышу! Доброе утро, Саймирушка, – кричал я ему и частенько мимоходом забегал погладить его шершавый нос, напоминавший на ощупь старую мягкую швабру со стершейся щетиной.

Друзья выручают друг друга

Из зоопарка я уходил дважды. В первый раз после визита Большого Муалима (повторюсь: муалим в переводе с таджикского – учитель, и если вы живете в Азии, то любого начальника можно смело называть – муалим, им это очень нравится). А если точнее – это был заведующий отделом культуры при министерстве. Личность весьма колоритная: тучный, довольно высокий, представительный мужчина в расцвете сил. Его голову украшала блестящая лысина, щедро окаймленная по бокам седоватыми, коротко подстриженными волосами.

Когда Большой Муалим появлялся, прежде всего на себя обращал внимание его живот. У некоторых пузачей он присутствует как независимое приложение ко всему остальному телу, но в этом, похоже, содержалась вся сила его хозяина. Как у бегуна – крепкие ноги, а у боксера – руки, так у любого азиатского начальника непременно должен быть живот. Без него – какой ты авторитет?

Передвигался Муалим мелкими, неторопливыми шажками, гордо двигая вперед свой «авторитет». Вот почувствуйте разницу: можно просто идти, а можно при этом нести, скажем – свою прическу, красивую одежду или даже букет цветов. Муалим с весьма гордым видом носил живот. Другой, может, и стеснялся бы. Но Муалим очень его любил. Живот, похоже, тоже очень любил своего хозяина, и казалось, что ему нравилось, что им гордятся. Без четкой границы живот превращался в грудь и потом в шею, которая так же незаметно становилась головой. Голова тоже «имела вес», но перед животом просто отдыхала.

Маленькие ручки Муалима, при таком-то животе, который они даже не могли полноценно обхватить, имели второстепенную ценность и безвольно свисали по бокам двумя докторскими колбасками – как приложение, но до поры до времени. А их звездное время наступало, когда надо было с кем-то здороваться.

И вот, как только появлялся кто-либо, готовый припасть к руке Муалима в рукопожатии, одна из рук сразу оживала и забиралась на живот с таким расчетом, чтоб ей там было повыше, то есть, иными словами, чтоб ее было не так просто достать. И без того прямая спина Муалима при этом еще больше выгибалась. Это был знак: пора! – можно жать. По углу поклона было легко вычислить иерархический статус припадавшего к руке.

Иногда Муалим вызывал к себе на ковер всех служащих из вверенных ему учреждений, в список которых, кроме домов культуры, библиотек и клубов, входил и наш зоопарк. Ковер – тоже своего рода кунсткамера, и диалоги с Муалимом выглядели примерно так:

– Вы что же это, Татьяна Викторовна, тигров своих совсем с голоду заморить хочете? – обращался Муалим к заведующей секцией хищных.

– Это почему вы так решили? – возмущенно спрашивала та.

Муалим, напустив на себя особую значимость, продолжал:

– А я вот толко сегодня бил у вас в зоопарке, и уже не первий раз вижу, как бедний тигра не может загрызть тот бараний нога (с ударением на «о»), который вы ему давали. Он его лижет, а откусит не может! Там на нога бил много очень крепкий жила. Вам надо било мясо с костей срезат, жила убират, коста – бросат, а мясо дават тигре. Вы, может, дома мясо тоже с костями кушаете?

– Хоп майляш, Муалим, будем обрезат, – вздыхала Татьяна Викторовна.

– А ещо я сам видел, что ваши хичники и зимея весь день спают. Посетителя недоволный. Зачем дном спают? Пусть спают ночю.

– Хоп майляш, Муалим, днем будем будить! – отдувался заведующий террариумом.

– Ешо на слоновнику я видел балшай куча навоз.

– Но, Муалим! Слону по-маленькому куча не сходить, он сам болшой, – пытался отстоять права слона заведующий копытными.

– Я сам хорошо знаю, по какой ему куча ходит! Как ходил – сраза убрать навоз!

– А и зделим, Муалим! – соглашался заведующий.

Возражать что-либо на его замечания было бесполезно, поэтому мы, как правило, соглашались почти со всеми рекомендациями. К счастью, про большинство из них он сам очень скоро забывал.

Но однажды меня Муалим допек в самом зоопарке. Ему вдруг не понравился тот факт, что он ни разу не видел меня со шприцом.

– Какой ты врач, – говорил он, – я на тебе ешо ни раза шприца не видел!

Так он мне говорил не один раз.

Однажды мне надоело соглашаться с ним.

После этого директор зоопарка попросил меня уволиться, потому как иначе Муалим меня просто упечет в тюрьму. На самом деле пугать всех тюрьмой в советские времена было как-то очень модно, но надо заметить, что посадить ветеринара в тюрьму не составляло никакой сложности, впрочем, как и любого другого человека. И угроза суда и следствия над ветеринарной секцией не раз нависала за время моего пребывания в зоопарке. И только правильно расставленные акценты, точки и запятые в отчетных документах не однажды спасали нас от судебной тяжбы.

Муалима обижать я вовсе не собирался, но, с другой стороны, уйти из зоопарка – психологически уже был давно готов. В какой-то момент я особенно остро почувствовал полную безысходность и безнравственность самой идеи зоопарка как принципа содержания животных. Мне, конечно, могут возразить: где-то там, в каком-то из зоопарков спасли какого-нибудь условного суслика от полного истребления. На что я отвечу, что не надо было этого суслика изначально истреблять и лишать естественной среды обитания. Безусловно, есть замечательные зоопарки, где животные чувствуют себя комфортно и, лишенные естественных врагов, доживают до глубокой старости. Но это все равно к природе не имеет никакого отношения – большинство из них из эволюции вычеркнуты! Мне возразят: «Они радуют посетителей!» Но я никогда не соглашусь. Животному в неволе может радоваться только наше невежество. Медведь в клетке – это муляж! Тигр в клетке – НОНСЕНС! И нет в этом никакой ни красоты, ни гармонии, ни целесообразности. Тигр – в тайге! Медведь – в лесу! В природе, на воле каждое живое существо вплетает свою золотую ниточку во вселенское эволюционное полотно.

Все чаще я ловил себя на том, что мне не хочется оставаться в зоопарке, созданном по принципу зверинца. Служить принципу, который не приемлешь, с одной стороны, а с другой – изменить не можешь. Стало как-то грустно. Так что я давно был готов уйти.

Тем более что буквально за месяц до этого случайно познакомился с одним из научных сотрудников таджикского института животноводства, который предложил перебраться к нему в отдел. Отдел занимался разработкой рекомендаций по интенсивному мясному скотоводству и им нужен был человек, который бы плотно занялся изучением поведения крупного рогатого скота на свободном выпасе. Одно слово – «свободный» – меня сразу привлекло.

Поэтому, недолго думая, я положил на стол директору заявление об уходе. И уже на следующий день меня зачислили старшим ветврачом отдела мясного скотоводства. Но об этом как-нибудь в другой раз.

Однако жизненные обстоятельства сложились таким образом, что мне-таки пришлось вернуться в зоопарк еще на пару лет. Вернуться туда было не просто, но помог мой старый дружище – бегемот Саймир.

В зоопарке я уже давненько не появлялся. И надо же так случиться, что буквально за день до того, как я собирался туда наведаться, ко мне домой пришел один старый коллега, который поведал грустную историю про Саймира. У бегемота непомерно отрасли нижние клыки. И отрасли настолько, что мешали ему жевать. По этому поводу неоднократно собирали консилиум, с приглашением преподавателей душанбинского ветеринарного института. Задача вроде простая – укоротить бивни. Все понимали, что это надо срочно сделать, но как – не знал никто.

Оказывается, искали меня уже давно (Амина, рабочего по уходу за слонами и бегемотом, в это время уже не было, а кроме меня покататься на бегемоте никто не пробовал). А я почти все время тогда уезжал в командировки в Ховалинг (именно там содержались племенные стада), и застать меня дома оказалось не просто.

Новый главврач изобрел сооружение, в котором собирались Саймира зафиксировать. Сооружение – громадная зажимная клетка – сварили из стальных прутьев. Кроме того, была приготовлена большая электрическая дисковая пила, которой собирались отпиливать зубы – весьма твердый материал, особенно у бегемота. А так как они к тому же еще и бивни, то естественно – довольно толстые в диаметре. Кстати, долгое время бивни бегемота являлись одним из лучших и, естественно, весьма дорогих материалов в зубопротезировании. Сырье оценивалось в эквиваленте к золоту за грамм.

До пилы дело не дошло, и закончилось это очень печально уже на том этапе, на котором большого бегемота собирались зафиксировать в клетке. Саймир превратил клетку в руины и сам при этом сильно пострадал. Но клыки остались при нем.

Из рассказа моего приятеля я быстро понял главное – мой друг в опасности, я должен ему помочь, и другого такого шанса вернуться в зоопарк мне просто не представится.

На следующее утро я был уже у директора в кабинете и предложил ему сделку: за час я отпилю зубы бегемоту в обмен на освободившееся недавно место заведующего акватеррариумом.

Директор – двумя руками за то, чтоб я вернулся в зоопарк в любом качестве. Но оставался еще Муалим, который помнил нанесенную ему обиду.

Какое-то время директор не решался взять трубку и позвонить. Но деваться некуда, и ему это пришлось, в конце концов, сделать.

По лицу директора было видно, что на другом конце провода кто-то яростно стучит кулаком по столу и очень тяжело дышит в трубку. В конце концов, ответ пришел положительный. С небольшой оговоркой. Мне предстояло подписать документ о материальной ответственности в случае причинения ущерба бегемоту (он тогда стоил около четырех тысяч долларов, сумма немыслимая по нашим зарплатам).

Я подписал.

А дальше, попросив в помощники моего незаменимого в этих делах коллегу Александра, прихватив два повала и выпросив у зоопарковских слесарей ножовку по металлу, мы отправились прямо к Саймиру в гости.

Мой друг выглядел ужасно. Он стоял посреди своего вольера, уныло уткнувшись головой в бетонный пол: жутко худой. У бегемота были видны ребра! Глаза оставались полузакрыты, тело покрыто свежими шрамами и ссадинами, из которых сочилась розовая сукровица.

Пасть его не раскрывалась из-за того, что непомерно отросшие, загнутые дугой клыки образовывали замок с верхней челюстью.

Мы потихоньку прошли с Александром вдоль забора и устроились за поребриком бассейна. Похоже, что бегемот нас даже не заметил, хотя после неудачной попытки его поймать в зажимную клетку он стал бдительный и агрессивный.

Надежно зафиксировав повалы за стальные прутья ограды и припрятав их от Саймира, я его позвал. Саймир не отозвался.

Тогда я протрубил ему наше коронное взаимное приветствие:

– Ааааааа-уф-уф-уф-уф!

Саймир поднял голову и, похоже, чисто рефлекторно – хрюкнул. Потом посмотрел как-то очень недобро в нашу сторону.

Тогда я повторил еще раз:

– Ааааааа-уф-уф-уф-уф!

На этот раз у бегемота в глазах загорелся огонек. Он завилял хвостиком и попытался открыть пасть, но это у него не получилось, и он в ответ хрюкнул уже погромче. После этого заковылял в сторону бассейна и потихоньку, сутулясь, по-стариковски прихрамывая, спустился к воде. Какое-то время он не решался к нам подплывать.

Но после того как я сказал, что прилетела птичка, которая сейчас ему вылечит зубки, он решительно подплыл к бортику бассейна и положил на него свою голову.

Голова его была крепко побита и изранена. Кожа так сильно обтягивала голову, что можно было изучать строение черепа. Щетина стала длиннее, настолько, что теперь он чем-то напоминал моржа. Было видно, что бегемот изо всех сил старается открыть рот, но у него ничего не получается. Я залез на поребрик и пытался ему помочь. Саня держал нижнюю челюсть, а я тащил верхнюю. Саймир мужественно терпел.

К бегемотнику тем временем собирались зрители.

Наверно, с пятой или шестой попытки, с каким-то жутким резиновым скрипом челюсть поддалась и распахнулась, обнажив два громадных, почти полуметровых бивня. Было видно, что бегемоту явно стало легче. Он как-то очень жалобно и вопросительно на меня смотрел, как бы показывая и вспоминая: «Вот смотри, какая у меня «байда» отросла. Я помню – в прошлый раз ты помог!»

Ком подкатил к горлу.

– Помогу, Саймирушка, помогу, родной, давай скорее сюда свои зубки уродские!

Бегемот покачал головой. Но пасть у него не закрывалась, что нам было на руку. Пользуясь случаем, Александр залил Саймиру в утробу с полведра чая, который дожидался бегемота еще с утра. А пока Саймир принимал завтрак, нельзя было терять ни секунды, и мы быстро надели два повала на клыки.

Тут бегемот почувствовал что-то неладное и резко отчалил от бортика. Повалы были прикреплены к стальным опорам ограды, как буксировочные концы к швартовым кнехтам, таким образом, что можно было их легко подтягивать либо, наоборот, отпускать. Когда Саймир понял, что его поймали, да еще за зубы, которые его и так уже достали, он пришел в ярость. Бегемот изо всех сил старался сопротивляться, но в воде ему это плохо удавалось. И когда он понял, что деваться некуда, изо всей силы оттолкнулся задними ногами от дна бассейна и взлетел над водой. Я на секунду себе представил, что могло случиться, если бы мы решили его ловить на суше!

Возбужденная зрелищем публика из посетителей, дружно облепившая забор, не подозревала, что ее ожидает в ближайшие секунды. Поднятая, после приводнения Саймира, большая зеленая волна уверенно вышла из берегов и накрыла всех обильным душем с душком испражнений африканского чудовища. Всем еще крупно повезло, что он давно не ел. И давно не оправлялся, что он любил делать в бассейне.

Как ни странно, второго прыжка не последовало. Может, Саймир уже просто устал бороться с людьми, голодом и собственной непослушной пастью. Он пытался вилять из стороны в сторону, а мы потихоньку подтягивали его все ближе и ближе. Скоро его голова оказалась на бортике бассейна. Передние ноги при этом провисли в воде, не доставая дна, а задними он только упирался, не имея никакой возможности оттолкнуться.

Дальше в ход пошла обычная ножовка по металлу. Вот, правда, пилить нам с Саней пришлось очень долго, так как зубы у бегемота оказались, действительно, очень твердые. Периодически меняясь, минут за 20 мы таки справились с двумя клыками!

После чего нам не составило труда сбросить повалы с коротких пеньков, и бегемот оказался на свободе.

Когда же Саймир, наконец, ее почувствовал – свободу, он, к неописуемому восторгу зрителей, сделал еще одну «свечку». На этот раз прямо с места и, как заправский пловец, на спинку. Правда, любители острых ощущений из зрителей на этот раз успели отбежать подальше. Душ принимали мы вдвоем с Саней.

Вынырнувший из пучины Саймир, похоже нечаянно, закрыл пасть! Чему заметно удивился, и не замедлил это повторить. И опять все получилось! Бегемоту очень понравилось открывать и закрывать пасть. Он возбужденно плавал, нырял и, выныривая, набирал полный «чемодан» воды и высоко ее подбрасывал вверх. При этом он лукаво на нас поглядывал, и было неясно, то ли он еще сердится, то ли все понял и нас благодарит.

А уж как обрадовался я! Моему другу больше ничего не угрожает. Я опять в зоопарке. Правда, теперь уже как заведующий акватеррариумом.

И когда мы с Саней выходили из вольера, я наконец услышал заветное:

– Аа-а-а-а-а-а-а-а-а-у-у-у-ффф-уф-уф-уф!

– Ауф, Саймирушка! А-а-ауф!

Сафрон

Был у нас капуцин по имени Сафрон. Капуцины – маленькие обезьянки, родина их обитания – тропическая Америка. Живут они в кронах гигантских деревьев, а питаются, хочется сказать – чем придется. Я имею в виду, что меню у них достаточно разнообразное – от различных плодов, семян, сочных побегов, орехов и до насекомых, лягушек и даже мелких пичуг. Селятся они группами – до тридцати особей. Из всех приматов Америки считаются чуть ли не самыми сообразительными. Весьма общительны и быстро привыкают к людям и домашним животным, особенно в молодом возрасте. Весьма подвижны. Их цепкий хвост служит пятой конечностью. Всего известно четыре вида капуцинов.

У нас был черноголовый, или, как его еще называют, фавн. Главенствует в группе самый сильный самец, но делает это весьма демократично, не претендуя на всех самок. На мой взгляд, обезьяны в зоопарке всегда очень неприятное зрелище. Впрочем, любой зверь в клетке – зрелище жалкое и отвратительное. Очень люблю Даррела, но совсем с ним не согласен в том, что, как он писал, если животных хорошо кормить, то они не уйдут из зоопарка. Среди людей тоже есть такие, которые соглашаются всю жизнь жить на пособие.

Но я отвлекся. Почему эту породу обезьян назвали «капуцины»? И какое отношение имеют обезьяны к монахам? Члены ордена капуцинов носили особое одеяние с высоким белым колпаком «капуца» – от слова «капо» (голова). Один из первых описанных представителей рода и был белоплечий капуцин, который весьма напоминал францисканца. От него и пошло название всему роду-племени. А мне эти обезьянки больше напоминают маленьких, забавных и очень проворных мишек.

Сафрон был одним из старожилов зоопарка, и никто уже не помнил, когда он там появился. Долгое время жил один, и, когда удалось приобрести ему самку, он уже немного состарился. И теперь, на старости лет, свое заточение делил с Кнопкой – молодой, стройной и очаровательной капуцинихой.

Жили они очень дружно, не в пример своим собратьям. А может, потому и дружно, что жили вдвоем – не надо выяснять, кто главный. У обезьян борьба за иерархическое положение в стае почти никогда не прекращается – отсюда и скандалы.

Обычно обезьяны не очень любят делиться едой, и кто-кто, а уж капуцины одни из зачинщиков-скандалистов возле кормушки, после мартышек, естественно. Первый, кто подбегает к кормушке, – это касается почти всех мелких обезьян – быстро начинает набирать провизию во все члены, которые могут что-то хватать или нести. А это: четыре лапы, рот, подмышки, а у капуцинов – еще и хвост. Правда, упакованная таким образом обезьяна далеко от кормушки уйти не успевает. Получив подзатыльник от других сокамерников, что-нибудь роняет, начинает при этом волноваться и орать, теряет большую часть добычи и, наконец, прижав к груди одно-единственное яблоко или банан, ищет укромный уголок.

Почти у всех обезьян первым все пробует самец. Если самкам иногда и удается вихрем что-нибудь с кормушки снести, то их, как правило, ожидает взбучка. В доме у Сафрона все происходило иначе – чинно и пристойно. Наверное, именно за это они мне сразу приглянулись. Сафрон с Кнопкой во время трапезы садились друг напротив друга, немножко боком, миска с едой при этом оказывалась только возле Сафрона. Кнопка, искоса и бегло поглядывая на Сафрона, ждала разрешения: «Можно, да? А-а-а… Еще нет, да?»

Сафрон не сразу принимается за еду, сначала внимательно разглядывает все, что разложено на блюде. Ознакомившись с меню, аккуратно сортирует продукты. Потом, подцепив, скажем, гроздь винограда, не глядя, протягивает ее Кнопке: «Да ладно, не суетись, угощайся. Теперь можно».

Из всех остальных обезьян такое уважение к своим собратьям за столом я замечал только у шимпанзе и орангутангов.

Кнопка с благодарностью берет кисть винограда и начинает есть. С аппетитом и совсем не по-обезьяньи, а медленно, не торопясь, каждую виноградинку берет двумя пальчиками, серединку высасывает, шкурки откладывает в сторону. Сафрон же, еще немного поковыряв пальцем в миске, начинает выбирать – ягоду, кусочек каши, хлеб с повидлом и т. д., постепенно наращивая темп. А так как у него почти нет зубов, то половина всего добра падает на его громадное пузо либо между ногами. Когда Кнопка расправляется с виноградом, Сафрон предлагает ей кашу или бутерброд. Обед продолжается.

Но вот миска опустела. Кнопка лениво отправляется на полку. А Сафрон приступает к «десерту»: тщательно перебирает каждый волосок на своем брюхе, извлекая оттуда то, что в первый раз в рот не попало, и делает это до тех пор, пока не вычистит все до конца.

После трапезы он небрежно вытирает пальцы о зад и забирается на полку поближе к Кнопке. Отдохнуть.

Однако продолжить свой обезьяний род у них никак не получалось. Грешили, конечно, на Сафрона. Как говорил директор:

– Савсем старий остался. Вибраковка нада делат.

Зоотехники уже подумывали о том, чтобы приобрести для Кнопки кавалера помоложе. Но история эта получила совсем неожиданный поворот.

«Познакомил» меня с Сафроном Василич, сам давно живший бобылем. Жена от него ушла, когда он заболел бруцеллезом во время работы в колхозе. Бруцеллез – профессиональное заболевание ветеринаров: никогда не знаешь, от какой овцы или коровы его можно подцепить. Чаще всего это происходит во время родовспоможения.

По вечерам Василич смотрел телевизор и много читал. А утром просыпался чуть свет и тут же отправлялся в зоопарк. Я тоже любил приходить рано, потому что утром животные скажут о себе гораздо больше, чем днем. Так что утренний обход мы частенько делали вместе с Василичем. Он много рассказывал мне про обитателей зоопарка и со всеми знакомил. Василич любил Кнопку больше, чем Сафрона. Когда он подходил к обезьяннику, все обитатели старались привлечь его внимание, так как знали, что в кармане им припасено что-то вкусное.

Но первой по списку у него шла Кнопка. Правда, сначала подходил Сафрон, как главный. Пока он занимался ревизией карманов, Василич ловко успевал вручить лакомство именно Кнопке.

– А тебе, – говорил он Сафрону – давно пора на диету.

Сафрон сердился и иногда пытался оторвать у Василича хотя бы лацкан кармана.

Когда я совершал обход один, то обязательно подходил к Сафроше, заранее приготовив ему гостинец. Сафрон оттопыривает карманы и охает, обнаружив там яблочко или ягодку, или просто листики яблони либо ивы. Забрав угощение, он сразу отворачивается – я ему больше не интересен. Кнопка подходить ко мне почему-то боится, но я ей тоже что-нибудь оставляю на полочке.

Но однажды в середине осени Кнопки не стало. Вроде с вечера было все в порядке, а утром меня уже встречал один старикашка Сафрон. Он сидел на своем обычном месте, на деревянной полочке. Просунув лапки сквозь сетку и вытянув губы трубочкой, очень тихо жаловался…

Я подошел, чувствуя недоброе. Сафрон, прихватив ногой карман куртки, смотрит мне прямо в глаза и что-то бормочет, не проявляя интереса к тому что я принес. Кнопка лежит на цементном полу, и поза ее очень неестественна для живого существа…

При вскрытии у самочки обнаружился целый «букет» болезней: хроническая мелкоочаговая пневмония, плеврит, нефрит, киста яичников и в довершение ко всему – свежий инфаркт. Как она со всем этим жила, не проявляя никаких признаков болезни, трудно объяснить.

В графе «причина болезни» мне очень хочется написать – цементный пол. Но делать этого не следует. Для удобства уборки цементные полы – практически во всех клетках. Летом, в жару, многих животных тянет поваляться на нем. А после захода солнца, в условиях резко континентального климата, цемент быстро становится из прохладного ледяным.

После того как не стало Кнопки, Сафроша приуныл и даже начал худеть и чахнуть. Другие явные признаки недомогания отсутствовали, и эти изменения приписали внезапному одиночеству и его возрасту. Работница по уходу за обезьянами жаловалась, что он мешает убирать в клетке и вообще стал агрессивный. Закончилось это тем, что однажды, когда она ему наподдала веником, он ей своим единственным клыком распорол руку от локтя до кисти. Правда, она в тот день, как сама потом призналась, была «выпимши». Работнице оказали скорую помощь и отправили на больничный, а над Сафроном уже серьезно нависла угроза выбраковки.

Вскоре пришло время переводить обезьян в зимнее помещение. Оно никак не связано с летним, и поэтому обезьян приходится два раза в год перемещать туда-сюда при помощи транспортных клеток. Довольно неприятная процедура как для животных, так и для работников зоопарка. Далеко не все обезьяны по доброй воле заходят в транспортную клетку, и многих приходится отлавливать сачком.

Сафрошу же на общем собрании, как старого и утратившего экспозиционную ценность, большинством голосов приговорили к выбраковке и изъятию с экспозиции. Специального стационара для содержания животных, утративших экспозиционную ценность, мы не имели. Выбракованных животных иногда продавали в частный сектор, но если охотников на это добро не находилось, то приговоренного следовало усыпить. Как правило, в таких случаях вся ветеринарная братия зоопарка голосовала против, но в конце концов кому-то из нас эту обязанность приходилось исполнять.

В те времена хранение и приобретение сильных снотворных и наркотических препаратов было делом весьма сложным, поэтому для этой цели применяли винтовку. Уже чуть позднее удалось приобрести, в том числе и для этой цели, дитилин – очень сильный обездвиживающий препарат, который при небольшой передозировке вызывает паралич центра дыхания и быструю смерть.

Ловим обезьян обычно втроем – Василич, Александр (который еще и хороший змеелов) и я. Всех обезьян малой кровью (без потерь с обеих сторон – имеется в виду), наконец, удалось переместить в нужное место. Остался один Сафрон. Мы оставили его клетку напоследок. Естественно, он наблюдал процедуру отлова всех своих соседей и был весьма возбужден, догадываясь, что грядет и его очередь. Но деваться некуда, надо – так надо.

О том, как он всего пару недель назад порвал руку служительнице, все хорошо помнили, какой ему вынесен приговор, тоже знали. Стрелять его я наотрез отказался, а гуманно (если вообще это слово имеет здесь смысл) усыпить на тот момент было нечем, разве что кубик воздуха в сонную артерию.

Вооруженные двумя сачками для ловли обезьян и переносной клеткой, заходим в вольер. Сафрон принимает боевую позу и показывает нам свое единственное, но грозное оружие – клык. Иногда процедура ловли обезьян заканчивается очень быстро. Все наши подопечные хорошо знакомы с сачком и его очень боятся, поэтому некоторым достаточно только его показать, и они сразу прячутся как раз в переносную клетку. Но Сафрон чувствует недоброе и забирается по сетке под самый потолок.

Несмотря на избыточный вес, Сафрон оказался довольно проворным и каждый раз весьма лихо уворачивается от сачков, которыми орудуют Василич с Александром. Я поджидаю Сафрона с переносной клеткой, дверцу которой надо успеть быстро захлопнуть, когда обезьяна окажется внутри. С каждым заходом Сафрону все сложнее избежать сачка – силы его уже на исходе. И пару раз он чуть было не попался.

Описав очередной раз пару кругов по сетке почти под потолком, Сафрон вдруг со всего размаха прыгнул мне на руки. Я на лету его ловлю и совершенно автоматически прижимаю к груди. Это случилось так неожиданно, что я даже не успел испугаться. Если бы он хотел меня укусить, то сделал бы это уже несколько раз.

Одной мокрой лапой он прихватил меня за ворот халата, а другой показывал на двух «злых дядек», которые охотятся за ним. При этом он задыхался и громко охал. Вытаращив исполненные мольбы глаза, он вытянул губы дудочкой и, продолжая возмущенно охать, дохнул мне прямо в нос!

Запах был такой тяжелый, что мне чуть не стало дурно.

– О тож прошу пана до гилясы! – простонал я, отвернув голову, и добавил: – Коллеги! Думаю, клетка нам сегодня больше не понадобится, а Сафрона я забираю в лечебницу на опыты. Он согласен.

– А это «шо за гилясы», которые ты только что упоминал? – спросил Василич.

– Такая вонь, что хоть вешайся.

Дословно – «так вот же попрошу пана на виселицу», грубоватая польская шутка, но этим выражением мы частенько пользовались в студенческой жизни с подачи Ричарда Викентьевича, преподавателя зоологии, который любил таким образом пригласить нерадивого студента к доске.

До лечебницы Сафрон ехал на мне, крепко уцепившись за шею холодными как у лягушки лапками, обдавая меня своими «ароматами» и вытирая мокрый нос о халат.

В лечебнице мы его определили в небольшую клетку, специально приспособленную для фиксации и проведения различных процедур некрупным животным.

Клетку изнутри утеплили ватным одеялом, потому что ветлечебница далеко не самое теплое место в зоопарке.

Клетка была довольно просторная и Сафрону сразу понравилась настолько, что его даже не пришлось уговаривать туда лезть. Правда, когда он увидел, что его заперли, сразу беспокойно и чисто по-капуциньи зачирикал. Но, получив кисточку винограда, успокоился.

– Вот так-то, Сафроша, если жить хочешь, придется тебе у нас поработать лабораторным зайчиком, – поставил я в известность капуцина, имея к нему на самом деле некий профессиональный интерес. По запаху, который он обрушивал на меня при каждом выдохе, было нетрудно догадаться, что он такой же хронический «пневматик», как и Кнопка. А судя по озлобленности на персонал, наверно, страдал от болей, которыми сопровождается плеврит.

У Кнопки результат лабораторного анализа на туберкулез оказался отрицательным, и это обнадеживало в отношении Сафрона, а с остальным, я был уверен, мы справимся.

Интерес же мой к Сафрону заключался в том, что я до сих пор не мог профессионально делать внутривенные вливания мелким животным. Особого позора я в этом не видел, так как это довольно тонкая процедура, и, чтобы ее качественно выполнять, необходима не только постоянная практика, но и сноровка.

Прописав капуцину внутривенно антибиотики, витамины и обезболивающие, я на удивление быстро, с первого раза попал в вену и закатил ему первую порцию. Не могу сказать, что ему понравилось, но вынес он это довольно смиренно. Правда, прослушать себя не дал. Видимо, мешала этому боль внутри.

Я решил отложить процедуру более детального обследования до завтра. Рабочий день уже давно закончился, и я заторопился домой. Замок от клетки где-то затерялся, и пришлось прикрутить дверцу обычной проволокой. О чем потом крепко сожалел – следовало все же поискать замочек.

На следующий день утром, войдя в лечебницу, я пришел в легкое замешательство. Впрочем, этого и следовало ожидать. Проволока, естественно, размотана, клетка – конечно! – открыта. Сафрона в клетке… – отгадайте с трех раз.

Добрая половина посуды с лабораторного стола валялась на полу уже в виде осколков. Шкаф, в котором я хранил травы, раскрыт нараспашку, почти все пакетики тщательно выпотрошены. А Сафроша сидел на подоконнике и с большим любопытством наблюдал, как водители на хоздворе безуспешно пытались рукояткой запустить зоопарковский газик.

Увидев меня, Сафрон, как ни в чем не бывало, подобрался ко мне по лабораторному столу и принялся шарить по карманам.

– Послушай, я тебя сюда определил не для того, чтоб ты тут погромы устраивал! – попробовал я его устыдить, хотя прекрасно понимал, что моей вины в этом гораздо больше.

Сафрон же, вытащив из кармана три грецких ореха, с завидной легкостью раскусил один из них так, словно это было семечко от подсолнуха, и отправился его ковырять и заодно досматривать кино за окном.

«Ничего себе беззубый», – подумал я.

Не откладывая утренние инъекции в долгий ящик, я сразу поставил стерилизоваться шприцы. Надо было срочно придумать, какими коврижками заманить Сафрона в клетку, ведь орехи я уже проворонил. Но как только я взял в руки веник, чтоб подмести следы его дебоша, пока никто не пришел, он при виде грозного оружия, беспокойно «чирикая», пулей влетел в клетку. Многие работницы обезьянника перегоняют некрупных обезьян в соседнюю клетку обычным веником. И Сафрон с ним успел познакомиться.

Заняв оборону в дальнем углу клетки, он безропотно позволил себя запереть. На этот раз понадежнее.

Когда шприц был готов, как ни странно, долго уговаривать Сафрона дать мне лапу не пришлось. Фиксационная клетка обладает особенностью: одну из ее стенок можно передвигать таким образом, чтобы к находящемуся в ней животному можно было подобраться с любой стороны. Сопротивление в этой ситуации бесполезно, но некоторые борются до последнего. Сафрон же протянул мне сразу две лапы: «Сдаюсь!»

Вены у него были хорошо выражены, и вся процедура не составила никакого труда. Но сопровождалась она его недовольным, но и не так уж чтобы сердитым чириканьем.

Для Сафрона мне удалось раздобыть пролонгированный антибиотик, и можно было обойтись двумя инъекциями в день. Однако прослушать себя он опять не дал. Фонендоскоп его почему-то пугал. Но зато удалось взять кровь и собрать мочу для анализов.

Акт выбраковки все же пришлось состряпать, но в устной форме я директору доложил, что Сафрон пока посидит у нас, а я на нем потренируюсь в инъекциях.

– Толко ти его силно не мучай! Он савсем старий остался, – сострадательно попросил директор.

На том и договорились. Вроде бы все хорошо. Но в такой клетушке держать его всю зиму, конечно, нереально, и надо было что-то срочно придумать. Теплых помещений в зоопарке совсем немного. На первое время решили надежно запереть все, что он мог разбить, сломать или опрокинуть, а Сафрона оставлять в открытой клетке на всю ночь. Только клетку поставили возле самой теплой батареи. Замерзнет – сам полезет поближе к одеялу.

На следующее утро мы пришли одновременно с Верой Степановной – нашей санитаркой. Сафрон, как и в прошлый раз, сидел не в клетке, а на подоконнике и разглядывал в окошко, что там происходит на хоздворе. Ни разбитой посуды, ни рассыпанных пакетиков на полу не валялось.

Вера Степановна на Сафрона немножко поворчала, хотя я прекрасно понимал, что это ворчанье адресовано мне, работы-то прибавилось. К животным, которые иногда свободно разгуливали по лечебнице, Степановна давно привыкла, но теплоты к ним никакой не испытывала.

Поставив стерилизоваться шприцы, я отправился на утренний обход. Все обитатели живы-здоровы, поэтому вернулся довольно скоро. Шприцы к этому времени были уже готовы. В один я набрал раствор антибиотика, в другой витамины, а в третий анальгетик. Сафрон больше не смотрел в окно, а внимательно наблюдал за моими действиями. Когда я закончил подготовку, Сафрон меня очередной раз крепко удивил. Он подошел, уселся, раздвинув нижние конечности и водрузив между ними свое неразмерное пузо. Понюхал пустые ампулы и отложил их в сторону. Потом, тяжело вздохнув, протянул мне руку и еще при этом правильно ее повернул – как раз для внутривенного вливания! Я протер ему спиртом вены. Он очень заинтересовался спиртовым тампончиком. Я отдал его ему.

Сафрон сначала осторожно понюхал, а потом начал им натирать себе грудь.

Пользуясь моментом, я одной рукой передавил ему вены, а другой успешно, один за другим, опустошил все три шприца. Правда, когда я его уколол, он отвернул голову и потихоньку заохал, но все же при этом краем глаза не упускал из виду мои манипуляции.

– Смотри-ка! Зверушка, а понимает, что ему добра хотят, не всяк человек так терпеть будет, – сочувственно заметила уборщица.

– Понимает, Вера Степановна. Понимает. Нам бы их так понимать, как они нас понимают.

Между тем Сафрон выпросил у меня и второй спиртовой тампон, которым я ему протер место инъекции. И опять, его понюхав, начал натирать себе грудь. Это натолкнуло меня на интересную мысль. Но не успел я ее воплотить, как Сафрон отчудил еще более круто, чем поверг в легкий шок Веру Степановну и очень развеселил меня. Сафрон встал на задние лапы и начал писать прямо со стола на пол. Но это не все! Подставив под струйку передние лапки, он их помыл. Конечно, Степановна у нас многое повидала, и удивить ее чем-то было сложно, но такого откровенного безобразия она никак не ожидала и на него громко гаркнула. Сафрон быстро вытер лапки о задницу и прыгнул ко мне на руки. Лапки вытер плохо. Вонючка.

Пока он мирно сидел у меня на руках, я вернулся к мысли про тампончик. Плеснув камфорным спиртом на кусок ваты, я попробовал растереть грудь Сафрона. Попытка не просто удалась, но очень даже ему понравилась. После того как с грудью было покончено, он тут же мне подставил спину. А когда я его растирал, удовлетворенно постанывал и кряхтел. Увидев в следующий раз в моих руках флакон с камфорным спиртом и ватный тампон, радостно заохал и, подбоченясь, растопырив локти в разные стороны, подставил спину.

С этого дня мы его на ночь больше не запирали. Да и днем, когда у нас не было других пациентов, он все время находился на свободном выпасе. Когда боли у него совсем исчезли, он разрешил себя прослушать. Чтобы я там что вразумительное услышал – не могу сказать, но то, что здоровые легкие звучат no-другому – было очевидно. Хорошим «слухачом» у нас считался Георгич, он и поставил окончательный диагноз.

Из лаборатории пришли результаты анализов: в крови стафилококк, а в моче – белок. Так что лечение продолжалось с диагнозом – мелкоочаговая пневмония и плеврит, к которым добавился еще и нефрит.

Чувствовал себя в лечебнице Сафрон привольно, будто здесь всегда и жил, а чтобы его загнать в клетку, теперь хватало волшебного слова:

– Веник!

Вел он себя пристойно. По старости лет он был весьма спокойный и не такой активный, как молодые обезьяны. Правда, ругался на Веру Степановну, когда она брала в руки швабру. Зато она его быстро приучила ходить справлять нужду в соседнее помещение – стационар-изолятор для более крупных животных, где убирать за ним гораздо удобнее. Держать его там все время было нельзя из-за отсутствия отопления.

Как-то Василич принес с озера живых карпов. Поджарить. Он их ловил прямо на территории зоопарка. Карпов когда-то давно запустили в эти озера, и их развелось так много, что мы стали добавлять их в рацион крокодилов, белых и камчатских медведей и даже орланов-белохвостов. Многие считают эту рыбу мало пригодной в пищу – из-за душка, который в ней активно присутствует. Конечно, когда кругом столько горных рек с благородной форелью и варинкой, «душистым» карпом можно и пренебречь. Но карпа надо уметь приготовить! И Василич этим славился.

Как только Сафрон увидел живого карпа, с ним случился приступ эйфории. Он начал прыгать со стола на стол, потом подбегал к Степановне, дергал ее за халат, потом снова принимался скакать по стульям и опять возвращался к Степановне. При этом выдавал весь арсенал известных ему звуков – от оханья до чириканья. На руки его Степановна не брала. И даже трогать опасалась. А он и не просился.

– Чо это скворец так разволновался, рыбы што ль хочет? В ей же костей не счесть – подавится. – Степановна, с опаской поглядывая на Сафрона, чистила рыбу.

– Юрич! Чо скажешь?

Сафрон так активно интересовался рыбой, что отказать было просто не в моих силах.

– Теть Вер, дайте ему рыбешку! Подавится – мы с Василичем как-нибудь вдвоем справимся.

Пока Степановна вылавливала в ведре самого маленького карпа, Сафрон стоял рядом в полный рост, держался одной рукой за край ведра и очень волновался. Получив наконец рыбешку, он схватил ее двумя руками и, прижав к груди, так на задних ногах и отправился в сторону клетки. Карп выпрыгивал из его объятий, но, не успевая упасть на пол, всякий раз был пойман. Правда, запрыгнуть на стол Сафрону с первого захода не удалось.

Как только он освобождал лапу, чтоб зацепиться, карп оказывался на свободе. Сафрон хватал его всеми четырьмя лапами, но после этого терял способность прыгать. Наконец, просто засунув его голову себе в рот и одной лапой прижав к груди, Сафрон-таки запрыгнул на стол. После этого, удобно усевшись и наступив карпу ногой на голову, а рукой прижав к столу хвост, он начал сдирать чешую. Потом отгрыз рыбешке голову и тщательно выпотрошил, размазав кишки по всему лабораторному столу. После этого съел лакомство с большим аппетитом и не оставил даже хвоста, ни единой косточки. И не подавился!

На улицу Сафрон не выходил. Но очень любил, стоя на задних лапах в дверях, наблюдать, что там происходит. Правда, увидев снег, не удержался и выскочил. Немного пробежав на четырех лапах, сразу встал на две задние и, спрятав ладошки от холода под мышки, по-капуциньи, враскачку засеменил обратно в лечебницу.

Так всю зиму его улица больше не интересовала, до тех пор пока оттуда не повеяло весенним теплом.

Когда же мы садились обедать, несмотря на то что Сафрону ставили миску с трапезой отдельно, возле его клетки, он обязательно подходил к нам что-нибудь выпросить. Садился на край лабораторного стола и протягивал руку в нашу сторону. В этом жесте не было никакого унижения, он это делал как бы между прочим: «То, что в моей миске, я уже видел. Ну-ка, что там у вас?»

И только получив что-нибудь с нашего стола, отправлялся в свой уголок.

Пневмонию мы ему подлечили. Надо заметить, что мелкоочаговую пневмонию у диких животных диагностировать практически невозможно, предварительно не изловив их для прослушивания. А общее воспаление легких у зоопарковских животных можно определить только тогда, когда они соберутся помирать. Они переносят болезни на ногах до последнего, а кашля при отсутствии бронхита-трахеита может и не быть. И очень часто параллельно с пневмонией развивается плеврит. Такая существует особенность при содержании животных в условиях ограниченной подвижности на цементном полу.

При более детальном обследовании Сафрона выяснилось, что он хоть и почтенного возраста, но не такой уж и старый и что зубов-то у него полный рот, только они очень маленькие и сильно стерты, а отсутствует на самом деле только один нижний клык.

А тут как-то на пятиминутке директор и говорит:

– Нам по заявка дают ребенка обезяни капусин, самка. Тепер нада будет искат самес!

Тут, наверно, можно сделать маленькое отступление и хоть пару слов сказать про директора. За время моей работы в зоопарке их сменилось несколько, и я позволю себе остановиться только на одном, не называя его имени.

К нему у меня сохранились самые теплые чувства. Это был мужчина на вид лет сорока, очень меланхоличный и спокойный, весьма недалекий. Между прочим, бывший колхозный ветеринарный фельдшер, а директором он стал по партийной линии. С дикими животными никогда до этого не работал, впрочем, как и мы все. Мало того, животные его вообще как-то мало интересовали. Он был директор по своей природе. Я таких больше никогда не встречал. Занимался он только администрированием. Очень редко выходил из кабинета – если только на общий обход или в отдел культуры (к нашему начальству). Представляете, какая роскошь для нас, для работников! Когда бы вы ни пришли в кабинет директора – он всегда на месте, всегда готов принять, выслушать и решить ваш вопрос. Одним словом – ГОЛОВА. Очень любил изучать документы и ставить на них подписи и печати. Когда мне доводилось приносить ему на подпись какие-то документы или бумаги, я всегда с большим любопытством наблюдал за его действиями.

Первое – он всегда досконально вникал в документ. За мою практику ни разу такого не было, чтоб он что-то подмахнул, не глядя. Потом говорил:

– Хм.

Потом думал. В это время не следовало напоминать о своем присутствии. Процесс шел своим чередом. Он задавал несколько вопросов по теме и несколько встречных вопросов, к которым надо было приготовиться заранее, чтоб не попасть в неловкое положение. Например:

– Василич на кому ловил вчера риба на озеро – домой забирал или давал на медведя?

Сам уже до этого все выведал. Или:

– Ти вчера во сколко домой ходил?

Отвечать надо было правду, но при этом заранее подготовить уважительную причину. Тогда никаких проблем не возникнет. Получив аргументированные ответы на все вопросы, говорил:

– Хоп, майляш.

Это значит – порядок!

Второй этап – подписание бумаги. Документ ложился на стол и тщательно приглаживался. Из прибора на столе извлекалась перьевая чернильная авторучка, аккуратно снимался колпачок и ложился рядом на стол. Дальше неторопливо выводилась большая, красивая, чисто директорская подпись. Ручка собиралась и водворялась на место. Только после этого наступал черед третьего, самого ответственного этапа. Из письменного стола так же медленно, важно и чинно выдвигался ящик, из ящика извлекался ключ от сейфа. Затем в том же ритме ключ вставлялся в замочную скважину сейфа и проворачивался несколько раз. Открывалась дверца и извлекалась сама печать. Потом директор долго на нее дышал, и только после этих манипуляций плавным, торжественным движением печать опускалась на документ и плотно прижималась.

Забрать сразу документ после этого ритуала у меня ни разу не получилось. Надо было всегда дождаться конца процедуры, пока ключ от сейфа опять не окажется в столе. После этого документ оценивался еще раз. Вот теперь его можно вручить в руки. Должен здесь сразу заметить: в разумных просьбах и требованиях (особенно что касалось лечения, кормления и содержания) отказа мы никогда на получали.

Был у директора все же один, но весьма существенный недостаток – он не любил и очень боялся ответственности. А может, в этом было его достоинство? Что же касается моих методов лечения, а они не всегда были традиционными, я ему до сих пор бесконечно благодарен за то, что он, будучи фельдшером по образованию, никогда не давал мне советов. Он оставался специалистом в своем директорском деле, а на мою территорию не вторгался. Когда ГОЛОВА всегда на месте – все идет своим чередом.

Ну, а теперь вернемся в кабинет директора, но уже на пятиминутку, где мы узнали, что к нам едет самочка капуцина и срочно нужен самец. Как я говорил, директор не очень интересовался животными, а ветлечебницу за всю мою практику посетил раз или два. Директор посмотрел в нашу сторону и спросил:

– Что, Сафрон еще не подохал?

– Вовсе нет! – оживились мы. – Напротив, даже очень поправился, и его вполне можно вернуть на экспозицию.

Директор немного призадумался.

– Но ви же его списали и на бухгалтерии он не стоит.

– А мы его оформим как подарок, – предложил Василич.

Деректор опять призадумался, потом вздохнул и сказал:

– Хоп, майляш, оформляйте как подарка!

Сафроша к весне действительно похорошел и немного сбросил в весе. Даже шерсть стала опять гладкая и блестящая. Два раза он уже уходил в бега, и оба раза его заставали на охоте за воробьями. Он и раньше за ними гонялся, но мне удавалось увидеть уже только трапезу, во время которой Сафрон воробья тщательно общипывал, потом потрошил и только после этого с аппетитом хрустел косточками. Охотился он каждый раз в небольшом садике возле хоздвора и из него никуда не уходил. Но снимать его с дерева каждый раз удавалось только при помощи свежего сазанчика или карпа.

«Ребенка капуцин» оказалась достаточно взрослой, чтоб после карантина сразу попасть в лапы к Сафрону. Они пришлись друг другу очень по нраву да настолько, что уже следующим летом их стало трое. Так что зря мы грешили на старикашку.

Еще не один год зоопарк торговал потомством Сафрона и его молоденькой подружки. А однажды им даже удалось «состряпать» двойню, что у капуцинов случается довольно редко.

Путешествие с антилопами

Однажды на пятиминутке директор сообщил, что предстоит поездка в Брест за антилопами, которых приобрели в Берлинском зоопарке. Произошло это то ли на второй, то ли на третий год моей работы в зоопарке. Я там числился хоть и подающим надежды, но пока еще молодняком.

Директор Рахим Курбанович величественным взглядом оценивал возможных кандидатов, но все скромно отводили взгляд, как ученики, не готовые к уроку только не меня, только не меня!

А я смотрел в глаза директору, и, естественно, его взгляд остановился на мне. Он сразу понял, что отказываться не стану.

– Нужно еще один человека! – сказал он.

Нужно это было по правилам: дорога длинная, ехать придется товарным вагоном, поить, кормить животных, убирать за ними… А мне не хотелось ехать с напарником. Тем более, что желающих по-прежнему не находилось.

– Рахим Курбанович, да я и один справлюсь!

Директора такой вариант вполне устраивал: намного экономнее и заставлять никого не надо. В конце концов, я ветеринар – накормить и полечить, если случится что, смогу. Но по инструкции положено: два человека. А директор очень не любил нарушать инструкции. Но как он ни пытался уговорить кого-либо, у всех находились очень уважительные причины.

– Хоп, майляш, – с этими словами директор подписал мое командировочное удостоверение.

Рюкзак со спальником и со всем только самым необходимым у меня всегда наготове. Поэтому сборы были, как обычно, короткие и простые.

И вот буквально через пару дней я уже в Бресте. Хожу по вокзалу и ищу товарный вагон с надписью «С горки не катать! Животные!» – там устроен загон для моих антилоп. И еще я знаю, что животных должен передать Клаус, работник Берлинского зоопарка.

Диспетчер товарной станции подсказал, что вагон, скорее всего, где-нибудь под горкой – небольшим уклоном, с которого сгоняют товарные вагоны для формирования составов.

Нужный вагон я обнаружил по запаху, но он оказался закрыт. Я решил прогуляться по вокзалу и на перроне встретил высокого крепкого молодого человека в комбинезоне. И сразу понял, что это и есть сопровождающий из Германии.

– Клаус?

– Ja. Wie heissen Sie? – ответил он.

– My name is Sergei.

Клаус продолжал говорить по-немецки, а я на английском, который учил в школе. И самое удивительное, что мы прекрасно понимали друг друга.

По дороге нам очень быстро удалось выяснить, что мы оба женаты, что у нас по двое детей, что Клаус тоже работает в зоопарке и еще где-то заочно учится.

Мы подошли к вагону. Клаус снял замок и отодвинул тяжелую дверь. Из вагона сразу вкусно пахнуло животным теплом.

С правой стороны от двери располагались клетки с антилопами, а слева, занимая почти полвагона, – прессованные брикеты сена. Там же стояли какие-то мешки и две очень красивые синие бочки с водой. Почти посередине – чугунная буржуйка с трубой, выходящей через крышу на улицу.

– So, jetzt sind sie dein Viehe, zwei Gnu und vier Elenantilopen, – по-хозяйски похлопал рукой по деревянной клетке Клаус.

Некоторые вещи из того, что он объяснял, ускользали от меня, но главное я ухватывал: вот комбикорм, а тут картофель, морковь.

– Hey, das been mein lieblich Bett, ein tiefen Schlaf machen! – Клаус плюхнулся на кучу распушенного сена и показал, как можно удобно расположиться. – So, jetzt, komm zu der Bahnhof Führer.

Клаус достал сопроводительные документы, из чего я понял, что в роли фюрера здесь вполне может быть обычный начальник вокзала.

Вскоре мы выяснили, что der Zug nach Osten будет формироваться только на следующий день.

Клаусу повезло больше, так как в сторону Берлина уже сегодняшним вечером шли несколько транзитных поездов.

Уже на перроне, когда трогался поезд, мы распрощались чисто зоопарковской шуткой. Клаус, махнув рукой, сказал:

– See you later… – сделав небольшую паузу, он вопросительно посмотрел на меня и, улыбнувшись, добавил: – Alligator!

– While, Crocodile!

Клаус уехал, а я сразу направился к своим подопечным. Ведь их уже надо было кормить, поить, ну и самому пора обустроиться.

Когда все антилопы принялись хрумкать в своих ящиках морковку, я вскипятил на буржуйке горячей воды в банке из-под сгущенки и заварил в ней же свой любимый зеленый чай.

Свесив ноги, сидя в дверном проеме и попивая чай с булочкой и со сгущенкой, я встретил первый вечер своего самого долгого путешествия.

Одно только мне не удалось: закупить продуктов на дорогу. Утром, когда я определился со временем отъезда, оказалось, что на все про все у меня оставалось не более часа. А магазины должны открыться не раньше чем через два.

Случайно я набрел на небольшую хозяйственную лавочку, рассчитанную, наверное, на таких путешественников, как я. Мне удалось приобрести мыло, свечки, кастрюлю и спички.

А в привокзальном буфете я с трудом уговорил опухшую после ночной смены буфетчицу продать три буханки хлеба (она очень переживала, что ее сосиски без хлеба никто не купит).

Итак, у меня оказались три буханки хлеба, пять банок сгущенки, начатая пачка зеленого чая и совершенно случайно в рюкзаке остались еще с охоты килограмм риса и полкило сахара в кусках. Ну а соль и спички имелись всегда. Кроме того, я, естественно, мог позаимствовать у антилоп картошку, морковь и капусту. Диспетчер по товарному вокзалу уверял, что дорога не займет более двух недель, я успокоился: запасов должно хватить. Диспетчер просчитался. О чем я тогда не догадывался.

Убирая за животными, я наткнулся еще на десяток мешков за клетками, наполненных чистыми древесными опилками. «Немцы!» – с благодарностью подумал я и присыпал уже начавший потихоньку скапливаться навоз. Весь лишний запах сразу исчез, и остался только легкий душок деревенского подворья.

Потом я приготовил завтрак из порубленной картошки, пересыпанной с комбикормом. Дело в том, что не у всех парнокопытных на верхней челюсти присутствуют резцы, и, если им крупные сочные корма не измельчить, у них иногда хватает ума запихнуть еду сразу в пищевод, что не очень полезно. Не повесишь же им табличку с надписью, подобной той, какую я однажды увидел на плакате во всю стену в одной из столовок где-то под Львовом: «Ретэльно пережовуючі іжу – ми допомогаемо суспільству!» (Тщательно пережевывая пищу – мы помогаем обществу!)

Пока я всем этим занимался, наш состав несколько раз вздрогнул, волна пробежала по вагонам еще раз, и мы медленно поехали!

Обожаю путешествовать поездами. Поезд – это процесс перемещения не только в пространстве, но и во времени. Поезд – это, пожалуй, единственное место, где можно позволить себе не торопиться. А за окном? За окном «показывают» Родину! Конечно, вы можете увидеть ее из иллюминатора самолета. Но там вы ее видите географически, как на карте. А здесь вы ее наблюдаете в действующих лицах. Перед вами разворачивается сцена длиной в ваше путешествие.

Почти весь первый день я просидел напротив открытой двери, глядя на пробегающие мимо леса, поля, реки, деревушки и города. Поезд нигде не останавливался, как и обещали.

Уже под вечер похолодало. Я закрыл дверь вагона, зажег свечку, запустил буржуйку и разогрел чаю. От свечки исходил очень мягкий, пляшущий живой свет, который приводил в движение тени от мешков, клеток, сена и мою собственную тень, что наполняло вагон какой-то дополнительной жизнью.

К сожалению, печку нельзя оставлять на ночь: при таком количестве сена любая неосторожность превратила бы меня и антилоп в жаркое, притом в считанные секунды. Так что, погасив огонь, я быстро нырнул в спальник, щедро навалил на себя сена. Спать в таком гнездышке – сущее удовольствие.

На следующее утро меня огорчило то, что запас дров подходил к концу, а угля осталось с пяток кусочков. Как раздобыть то и другое, я пока не представлял, но и оставаться без горячего тоже не хотелось. Топить сеном я и не помышлял: берег для антилоп.

Мои подопечные пребывали в полном спокойствии, несмотря на покачивание и постукивание, – должно быть, немного привыкли по дороге из Берлина в Брест. Они даже позволяли себя пощупать и послушать.

А я невольно вспомнил историю нашего коллеги, тоже ветеринара – Клима Касимовича. Ему пришлось везти кафрского (африканского) буйвола. Когда поезд проезжал мимо Беловежской пущи, его подопечный заволновался.

Тут стоит напомнить, что кафрский буйвол – не простой буйвол. Многие африканцы считают его одним из самых опасных и свирепых животных. Бесстрашные масаи, хоть и любят мясо, обходят их стороной. И неудивительно. Кафрские буйволы – настоящие монстры: вес взрослых самцов иногда превышает 1000 кг, не редкость и экземпляры весом 900 кг. Изредка встречаются старые быки весом даже 1300 кг. Высота в холке взрослых самцов – до 1,8 м при длине тела 3—3,4 м.

Даже лев старается уклониться от встречи с ним. Прочная кожа, громадные, до полутора метров в разлете, острые рога и мощнейшие ноги с увесистыми копытами делают кафра практически неуязвимым. Пожалуй, выступить против него способен только охотник с ружьем. Но охота на кафра – удел особо отважных и безумных. Поэтому человек с его хозяйственной деятельностью, просто лишающей этого исполина естественной среды обитания, – единственный настоящий их противник. Он действует незаметно, и ответить всей своей мощью буйвол не может.

В общем, чтобы разнести напрочь клетку, в которой его везли, буйволу понадобилось несколько минут. Моему коллеге очень повезло в тот раз, так как дверь в вагоне оказалась открытой и буйвол просто выпрыгнул на ходу. В противном случае бык разнес бы и вагон. Ауж что могло произойти с Касимовичем – трудно представить. Просто быку в тот момент было не до человека. Перевернувшись несколько раз через голову как заправский каскадер, он целеустремленно рванул как раз в сторону пущи.

Потом Климу Касимовичу очень долго пришлось объяснять, что он не продал и не съел быка по дороге. Следователь в этом кафрском быке никак не хотел видеть ничего, кроме куска мяса, и возмущался, что врач даже не пытался задержать беглеца.

Всю оставшуюся дорогу к доктору по ночам приходил буйвол и крушил все вокруг, пока тот в ужасе не просыпался.

Скорее всего, когда поезд ехал мимо Беловежской пущи, бык почуял запах самки зубробизона. После этого уже никто и ничто его не могло остановить.

Белорусским коллегам направили запрос по поводу возможного пополнения их стада, но ответа так и не последовало. Но я думаю, что бык получил то, ради чего выскочил на ходу. Кто бы только знал, как я до сих пор рад за него!

Но мои антилопки вели себя очень спокойно. Кстати, канны по своей природе вообще очень спокойные существа, и, как мне помнится, их где-то пытались приручать и даже доить.

Закончив с прямыми обязанностями, я забрался на свою смотровую площадку.

Мимо, как и вчера вечером, проносились кукурузные поля. Только сегодня их показывали еще в большем количестве. Иногда поезд замедлял ход, и не просто замедлял, а казалось – вот-вот остановится.

До поля от железнодорожного полотна, наверное, не меньше тридцати метров. «Вот бы добраться до початков!» – мечтал я.

Но нет. Очень скоро поезд опять набирал обороты. Однако, когда он замедлял ход, можно было легко выпрыгнуть. И я решил попробовать. Получилось. И я смог не просто пробежать рядом, но и обогнать свой вагон.

Я начал считать. Мой вагон располагался в последней трети состава, а впереди – еще около двадцати. Если мне удастся каким-то образом добраться, скажем, до пятого, то, спрыгнув, я вполне успел бы добежать до поля и вернуться к себе.

В следующий раз, когда скорость движения замедлилась, я побежал наперегонки с поездом. Первый идущий передо мной вагон я обогнал довольно быстро. Но на втором поезд вдруг прибавил скорость.

Поняв, что у меня практически не осталось сил тягаться с паровозом, я зацепился за ступеньку впереди идущего вагона и забрался на крепеж в пролете между вагонами.

Поезд между тем поехал еще быстрее. Стоять в пролете оказалось очень неудобно, и я забрался на крышу. Там отдышался и немножко пришел в себя. Когда сердце окончательно успокоилось, я решил прогуляться. Оттуда я мог бы перепрыгнуть на свой вагон. Но, взвесив все за и против, решил отступиться: прыгать против движения поезда – дело весьма рискованное. Проще перепрыгнуть на впереди идущий вагон. Примерившись, я пришел к выводу, что, пока поезд едет довольно быстро, из-за сильного встречного потока воздуха не следует каскадерствовать.

Какое-то время я просто сидел и прикидывал, как мне выпутаться из очень неприятной ситуации. Поэтому, как только поезд в очередной раз замедлил ход, моим первым желанием было просто спуститься вниз и добраться скорее до своего вагона.

Но оказалось, что на ходу спускаться в десять раз сложнее, чем забираться. И я оставил эту затею. Но, с другой стороны, ехать на крыше до Москвы – полное безумие!

Между тем поезд опять замедлил ход. Я выпрямился и заметил, что впереди тянутся платформы для сыпучих грузов. С них наверняка будет удобнее спуститься. Когда-то, еще в школе и институте, я довольно долго занимался легкой атлетикой, поэтому не сомневался, что прыжок нужной длины я вполне в состоянии совершить. Главное – преодолеть психологический барьер.

С барьерами оказалось все в порядке. Разогнавшись, я и в самом деле с большим запасом перепрыгнул на соседний вагон. Три других вагона дались проще. А далее… меня ожидали три новости. И только одна из них была плохая. Она заключалась в том, что перепрыгнуть на следующий вагон смог бы уже только опытный каскадер. А одна из хороших – на том вагоне, на котором я находился, обнаружилась удобная для спуска лестница из железной арматуры. Но третья новость мне понравилась еще больше. На платформе везли уголь!

Пока я размышлял, чего мне хочется больше – угля или кукурузы, поезд в очередной раз замедлил ход.

Вытянув шею, я пытался понять, из-за чего мне так повезло: далеко впереди горел красный маячок семафора. «Сейчас – или никогда!»

Я быстро спустился и побежал к своему вагону. Но глаза смотрели при этом, как у зайца, в разные стороны: один – на «родной вагон», другой – на спелые початки. И ноги как-то сами повернули в сторону початков. Обломив первые попавшиеся под руку кукурузины, я скорее рванул назад. И вдруг обнаружил, что поезд остановился!

Когда я запрыгнул в вагон – радости моей не было предела: несколько початков оказались молочно-нежными.

А поезд продолжал стоять! И семафор продолжал гореть красным светом. Решив, что мы ждем встречный, я вытряхнул один из мешков с капустой и вприпрыжку рванул в поле. На этот раз я смог себе позволить выбирать початки поспелее, так как семафор оставался у меня на виду. Довольно быстро наломав с полмешка кукурузы, я выгрузил ее и отправился за следующей порцией. Так мне удалось совершить около десяти рейдов – теперь я мог побаловать и своих «заключенных».

Где-то на десятом мешке я вспомнил про уголь. Но, к моему величайшему сожалению, впереди показался встречный поезд – это означало, что до угля в этот раз мне не добраться, придется ждать следующего семафора.

Антилопам кукуруза пришлась по душе, и они с большим аппетитом принялись хрумкать свежими початками.

А передо мной тем временем проносились поля. На одном из них шла жатва: ехали сразу три комбайна, а за ними двигались три машины. И три струи спелого зерна летели в кузова. Легкий ветер уносил длинный шлейф из соломенной пыли и шелухи.

Солнышко потихоньку катилось к закату. И было во всем увиденном что-то очень настоящее, правильное и торжественное.

После поля с комбайнами пошли яблочные сады, небольшие поселки. Поезд двигался не так быстро, и я боролся с искушением отправиться за яблоками. Правда, плодов на ветках оставалось не очень много. Основной урожай, судя по всему, уже собрали. Да и сами сады располагались далековато от железнодорожного полотна.

За штакетниками заборов посреди цветников или фруктовых деревьев стояли небольшие чистенькие домишки. Во многих дворах возле колодцев торчали симпатичные журавли.

Жизнь шла своим чередом. Все занимались повседневными делами, поэтому, кроме детей, на товарный поезд никто не обращал внимания. А дети всегда все видят, поэтому они с любопытством всматривались в каждый вагон и, заметив бородатого мужика, радовались, смеялись и махали руками. И я им в ответ тоже улыбался и махал рукой. Как правило, детишки полны естественной доброжелательности. Куда она потом девается, когда мы вырастаем?

Где-то впереди послышалась веселая песня под гармонь. Весьма горластые девки и бабы что-то пели про любовь, потом следовал куплет, который исполнял негромкий мужской баритон. Когда он заканчивал, гремел дружный хохот.

Наконец показалась празднично украшенная хата. В саду на деревьях висели воздушные шарики и разноцветные ленточки. Посреди двора стояли длинные столы, заставленные всякими блюдами с разными яствами, глиняные горшки и большие бутылки с очень знакомой мутноватой жидкостью. Свадьба была в разгаре. Невеста с женихом – посреди двора, справа от них – женский хор и гармонист (он же – баритон), а прямо перед ними отплясывали гости. Кто во что горазд. Один из гостей уже лежал на земле за забором, но еще пытался подняться.

А с другой стороны дома в голос плакала очаровательная девчушка. Ее успокаивали две подружки. Девушка изо всех сил пыталась вырваться, но они ее держали крепко.

Ближе к вечеру на закате я поджарил кукурузу над остывающими угольками. Оказалось неожиданно быстро. Варить ее надо несколько часов, а на углях буквально пять-десять минут – и деликатес готов. Такой вкусной кукурузы мне уже больше никогда попробовать не удавалось.

Когда уже совсем стемнело, поезд вдруг очень уверенно остановился. Я открыл дверь. Мы стояли на довольно крупной станции. Первая моя мысль – уголь! Прихватив мешок, я в нерешительности застыл в проеме, пытаясь обнаружить семафор. Их оказалось довольно много, но все они светились непонятным для меня фиолетовым цветом.

Справа и слева от моего вагона стояли тоже товарные поезда. В мою сторону шел с большим фонарем человек в форме путейщика. Похоже, он искал именно меня. И действительно, подойдя поближе, путейщик спросил:

– Это ты, что ль, антилоп везешь?

– Да.

– А посмотреть можно?

– Смотри, конечно. Только что там в темноте увидишь? Да и в ящиках они.

Путейщик ловко запрыгнул в вагон и, подойдя к антилопам, посветил в щелочки между досками, удовлетворенно сообщил мне будто какую-то новость:

– Живые! Никогда не видел таких. Воду брать будешь?

– Конечно, буду, – обрадовался я, так как уже начинал потихоньку волноваться по этому поводу: из одной бочки я поил антилоп, а из другой умывался.

– Тогда не спать! Где-нибудь через час вагон подгонят к помпе – там наберешь. Тут у вас еще где-то коровы едут. Не знаешь, в каком вагоне?

– Да нет, пока не встречал. А до Москвы далеко?

– Завтра днем и доедете.

Путейщик выпрыгнул из вагона и пошел дальше. А я обрадовался, что у меня еще есть время сбегать за углем. Однако далеко ходить не пришлось: как раз напротив оказался целый состав с платформами, нагруженными углем.

На всякий случай я набрал пять мешков. И не пожалел – очень он пригодился во время долгого пути. И не только мне. Удовлетворенно отдышавшись, я, прежде чем меня повезли на водопой, успел как следует искупаться, уже не жалея своих запасов.

А через час, заполнив водой все, что можно, спокойно заснул. Праздник состоялся!

Поезд тронулся, когда мне уже снился далеко не первый сон. Нигде не спится так хорошо, как в поезде, под стук колес.

В общей сложности до Москвы мы ехали почти трое суток. Там, собирая состав, наш вагон катали весь день по горкам. В покое оставили только на ночь. Зато мне удалось реально пополнить продовольственные запасы. Но за время моей отлучки вагон в очередной раз перегнали на другой путь, и я не сразу смог его найти. Вот почему в такой длинной дороге нужен второй человек! Долгое время ни одна живая душа не могла вразумительно ответить, на какой путь перевели вагон в этот раз. Мало того, я узнал, что есть «дикие» – просто потерявшиеся вагоны. Как правило, это, конечно, пустые, но иногда попадаются и с грузом. Никто не знает, откуда они прибыли и куда их следует отправить. Но так как они мешают формированию составов, путейщики их просто «прикалывают» к первому попавшемуся. И только на конечной станции могут переписать номера таких вагонов и оприходовать их.

Когда я объяснил путейщикам, что везу продукт, который очень быстро может испортиться, если его вовремя не кормить, они меня успокоили: такие вагоны, как правило, не теряются. Скорее потеряюсь я, а вагон прибудет, куда прописано в документах. Прибудет-то прибудет. Но если моих красавцев не кормить, то останутся от них только рожки да ножки.

К счастью, моя тревога вскоре разрешилась: запах вывел к нужному месту.

Утром следующего дня состав окончательно сформировали, и мы тронулись, на этот раз действительно в дальнюю дорогу.

По мере продвижения в сторону Азии становилось все теплее и теплее. Я полностью обжился и перестал считать дни. При кажущемся однообразии почти каждый день происходило что-то интересное – либо в поезде, либо вокруг.

Когда мы останавливались на сортировочных станциях, я уже не переживал из-за долгих простоев, а сразу выходил на «охоту». И чем дольше мы стояли, тем более пополнялись мои запасы провианта. В вагоне появилось несколько ящиков яблок и полузеленых помидоров, несколько сеток картошки, капусты и свеклы.

Наш стол становился все разнообразнее. Антилопкам очень понравились яблоки со свеклой.

Себе я предпочитал запекать рис с яблоками или тушить капусту с картошкой, свеклой, помидорами и теми же яблоками. На десерт – запеченная свекла или обжаренная на углях кукуруза. Помню, как в детстве, при Никите Сергеевиче, в Севастополе вдруг появилась кукуруза – как экзотический деликатес. Правда, только на рынке. Не думаю, что она была особенно дорогая, но мы с братом жили у бабушки на ее пенсию, которая составляла всего сорок рублей. Бабушке приходилось экономить буквально на всем. Иногда ей удавалось выкроить нам по десять копеек на эскимо, а кукуруза стоила, кажется, двадцать. Так что до нее дело не доходило.

И вот я наконец неожиданно реализовал детскую мечту – наесться до отвала кукурузы.

Где-то через неделю пути на одной из сортировочных станций я забрался на крышу и обнаружил, что напротив сидит молодой человек. Выяснилось, что он тоже сопровождающий (едет с напарником) и, более того, тоже держит путь до Душанбе. Одного звали Вяйнэ, а другого – Рамо. Оба из Риги и оба студенты, решившие в конце лета подзаработать. Наши вагоны оказались рядом. Удивительно, что мы до сих пор не встретились. Новый знакомый пригласил меня в гости. Душок у них стоял покрепче, чем у меня: они везли почти стадо племенных латвийских коров.

Их запасы оказались намного разнообразнее, они сопровождали груз уже не первый раз. Жизненного пространства в их вагоне было гораздо меньше, зато они выгородили себе что-то наподобие кухоньки, отделенной листами шифера от сена. И готовили более цивилизованно – на примусе. Но зато у них не было буржуйки. Я удивил ребят горячей, жаренной на углях кукурузой, пригласив их к себе на следующий день.

Им у меня тоже очень понравилось. Я обменял мешок кукурузы на ящик повидла. И все остались очень довольны.

Тем временем мы уже ехали по бескрайним казахским степям и пустыням. В дверном проеме с утра до вечера показывали одну и ту же картину бесконечное, безжизненное пространство земли и песка, поражавшее своим однообразием. Только изредка горизонт оживляло что-то наподобие невысоких холмов да время от времени проносились перекати-поле. В какой-то момент начинало казаться, что я это уже видел, и все было точно так же, как и в прошлый раз: мутное солнце, периодически поднимающиеся от земли столбики пыли и катившаяся по полю колючка.

Станции здесь попадались редко. Зато ехали мы почти без остановок. Правда, относительно медленно. Путейщики в этих краях оказались тупые и наглые. Они совершенно бесцеремонно забирались в вагон, рыскали, как шакалы, по всем углам в поисках чего бы отнять. Когда я их начинал убеждать, что без полуспелых помидоров мои антилопы до зоопарка никак не доедут, а кукуруза – это вообще их основная еда, они пытались лишить меня печки и угля, ссылаясь на правила противопожарной безопасности. Однажды даже попробовали задержать вагон, отцепив его от состава.

Перепоручив вагон Рамо, я рванул к начальнику вокзала и объяснил ему, что антилопы стоят четыре тысячи долларов каждая. И если он согласен составить акт об изъятии печки, без которой антилопы (а ночи часто выдавались довольно холодные) могут погибнуть… Четыре тысячи долларов подействовали, и начальник тотчас дал добро на дальнейшее следование.

Не только станции, но и населенные пункты попадались очень редко. Однажды мы проезжали небольшой кишлак, который до сих пор вспоминаю как мираж.

Поезд ехал почему-то очень медленно. Бледное, закрытое пеленой пыли солнце было еще достаточно высоко. По степи катились дежурные верблюжьи колючки, и чуть впереди появились какие-то постройки.

Боже мой! Какая это была нищета! Такой убогости я больше никогда в жизни не видел. Невысокие, наверное не более двух метров в высоту, даже затрудняюсь им дать название, кибитки – не кибитки, переходящие одна в другую, цепочкой тянулись к главному строению, на котором я успел прочитать надпись «Сельсовет».

Кибитки были слеплены из глины и покрыты сверху кусками толя, жести, обломками шифера, рваными полиэтиленовыми пакетами. Все это придавливалось кусками глины и камня. Вместо окон зияли неправильной формы дырки, затянутые где пленкой, где мешковиной, а кое-где, кажется, чуть ли не бычьими пузырями. Стекла были только в сельсовете.

На многих домах вместо дверей клочьями висели тряпки. Посреди улицы валялись кучи трудно определяемого мусора.

Еще более страшное впечатление оставляли дети, игравшие возле железнодорожного полотна. Младшие – абсолютно голые. На старших висели какие-то лохмотья, которые назвать одеждой было нельзя даже с большой натяжкой.

Дети, похоже, еще ни разу в жизни не мылись. Вокруг их ртов, глаз и обнаженных писек роились сонмы мух. Дети даже не пытались их отгонять. От ничего не выражающих глаз мне стало не по себе.

Самым фантасмагорическим завершением картины стал плакат, протянутый через всю «улицу», с белым по красному: «50 ЛЕТ СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ!»

Некоторые дети, скорее вопросительно, махнули руками вслед уходящему поезду. Меня передернуло. Нырнув в вагон и схватив первый попавшийся мешок с кукурузой, я бросил его на рельсы. Дети увидели, на их лицах появилось что-то живое, и они с громкими криками бросились к нежданному подарку. Из соседнего вагона, где жили Вяйнэ и Рамо, вылетели банки с повидлом и сгущенкой. Вслед за кукурузой я облегчил свои запасы яблок, картошки и капусты.

На закате поезд сделал небольшую остановку на какой-то крохотной станции, которая выглядела уже чуть поприличнее: во многих окнах сверкали отблесками заката стекла.

Напротив моего вагона стояла девчушка лет десяти, которая, как только поезд остановился, тут же нырнула в стоявшую рядом кибитку и буквально через несколько секунд появилась с лепешкой, вприпрыжку направилась прямо ко мне и молча протянула ее мне.

Я с громадным удовольствием вдохнул теплый аромат свежевыпеченного хлеба и, угостив девчушку сгущенкой и повидлом, насыпал в подставленный ею подол платья кукурузы. Девочка что-то громко крикнула в сторону своего дома, оттуда вышла пожилая женщина в платке и длинном синем халате. Она довольно проворно подбежала к вагону и протянула мне джурабы (длинные шерстяные носки, которые носит почти вся Азия) и при этом сказала на чистом русском языке, практически без акцента:

– Не дадите ли вы мне за джурабы картошки?

– А сколько?

– Сколько сможете. Носки хорошие, с верблюжьей шерстью! – добавила она и, заинтересованно поглядывая на ящики с углем, добавила:

– Если можно, и уголь тоже.

Я, не торгуясь, спустил из вагона мешок картошки и три ящика угля, добавив сверху еще пару банок сгущенки.

Женщина что-то сказала девочке по-казахски, и та убежала в дом, а она принялась благодарить: дескать, то, что я дал, – очень много. Девочка через несколько минут прибежала еще с тремя лепешками. Женщина протянула их мне и сказала:

– Возьмите, больше у нас ничего нет, только заверните их в тряпочку – они будут целую неделю мягкие.

Я поблагодарил ее. По составу пробежала волна от локомотива, и мы потихоньку тронулись дальше. А солнце тем временем уже почти скрылось за горизонтом.

Натянув на ноги джурабы (они действительно оказались сказочно теплые) и свесив ноги, слушал, как убегает в степь перестук колес, периодически вдыхал аромат свежевыпеченного хлеба и вспоминал бабушку. Когда мне очень хорошо или, наоборот, плохо, я всегда вспоминаю бабушку. В те времена, когда я жил с ней, у нас на столе никогда не было черствого хлеба. И мука в те годы была другой, и, что самое главное, если хлеб немножко подсыхал, бабуля заворачивала его в чистое полотенце, упаковывала в большую кастрюлю и ставила в духовку. Хлеб оттуда выходил опять очень мягкий, горячий и ароматный, как будто его только что испекли.

Вскоре стемнело. Тусклые звездочки едва-едва пробивались через плотное покрывало пыли, которое, казалось, окутало всю землю. Я едва различал в этой кромешной тьме собственные руки перед собственным носом. Откуда-то потянуло совсем не летним холодком. Я растопил буржуйку и с огромным наслаждением съел всю лепешку, запивая ее зеленым чаем. До конечной цели оставалось не так много. Большая часть дороги позади. И я радовался, что путешествие оказалось таким удачным. И напрасно радовался!

На следующее утро я внезапно проснулся с ощущением, что все идет не так, как положено. По нарастающей скорости и отсутствию стука других колес, кроме колес моего вагона, я сообразил, что меня толкнули с горки без тормозных башмаков.

– Вот сволочи, – беззлобно пробормотал я. – На вагоне же русским языком написано: «С горки не толкать! Животные!» – и бросился к двери.

И в этот момент раздался сильный удар. Все пришло в движение. Падая, я увидел, как в полутьме вагона клетки встают на дыбы и ползут в сторону моей лежки. Несколько секунд я ничего не видел, только слышал, как все вокруг стонало и гудело.

Выбравшись из-под обломков, я добрался до двери, распахнул ее и огляделся. Две клетки с антилопами гну, которые стояли одна за другой, аккуратно срезали мою буржуйку и благодаря этому притормозили. А вот из четырех клеток с каннами устояла только одна. Помню, что я их поставил на место как-то очень легко. Обе гну и три канны выглядели неплохо. Только у одной гну немного кровоточил нос. А вот самая маленькая из канн – наверное, годовалый теленок – лежала в очень неестественной позе со свернутой шеей. Звуки, которые она еще издавала, не предвещали ничего хорошего. Пока я выдергивал гвозди, которыми был фиксирован шибер клетки, она и вовсе затихла.

Одежду свою в этом бедламе мне сразу найти не удалось, поэтому к начальнику сортировочной я явился прямо в трусах, чем поверг в полный шок тамошний женский персонал. И хотя они для виду сразу все прикрыли ладошками глаза, через пальцы все же с любопытством меня разглядывали. Я не стал их долго смущать и, очень сухо сообщив о произошедшем, попросил вызвать местного врача для совместного составления акта о случившемся.

В результате антилоп прибежала смотреть чуть не вся сортировочная.

Названия станции не помню, да и вспоминать не хочу. Просто путейщики не увидели надпись. Какая теперь разница!

Вот так, проделав долгий путь из Берлинского зоопарка (похоже, там у них все так хорошо поставлено, что размножаются практически все животные, в том числе и канны), маленькая антилопа осталась навсегда где-то на границе Казахстана и Узбекистана, а мы поехали дальше.

Какое-то время я горевал и думал: проснись я на пять минут раньше – и мне удалось бы сберечь маленькую канну. Эта мысль долго не давала покоя. Поэтому остаток пути почти не запомнился. Кстати, раз уж мы о грустном, забегая вперед скажу и всем остальным антилопам тоже не удалось продолжить удивительную цепь рождений и смертей. Еще две канны погибли через пару лет во время эпизоотии ящура. Кстати, кроме этих «африканцев», от ящура больше никто не погиб, хотя некоторые и переболели в легкой форме (хотя прививки делали всем!). А оставшихся двух белобородых гну и одну канну съели сотрудники зоопарка после перестройки, во время гражданской войны в Таджикистане. Слава богу я этого времени уже не застал!

Ночами было уже не так холодно, как раньше, и я обходился без буржуйки, которую срубило клеткой и довольно сильно покорежило. Чай бегал пить к соседям. Кстати, их тоже собирались «кувыркнуть» с горки, но путейщики, увидев выскочившего сопровождающего в одних плавках, догадались, что совершили оплошность, и успели поставить башмак под вагон с коровами.

Из оставшегося пути помню, что на одной из станций очень выгодно выменял у корейцев на оставшийся уголь два мешка отличного лука. Они просили и сена, но немецкое сено я зажал, так как посчитал, что привыкать к азиатским кормам антилопам будет легче на родном сене.

Вот, пожалуй, и всё про это самое долгое путешествие.

Ах да! В вагоне с антилопами я ехал ровно двадцать восемь суток.

Поговорим о наших баранах…

Коли уж зашла речь о копытных, хочется рассказать и об остальных наших «баранах».

Это не хищники, а чистые вегетарианцы, вроде бы серьезной опасности не представляют, но хлопот нам тоже доставляли немало.

В зоопарке обитали семь бухарских оленей – одна из разновидностей оленя благородного. Одно название уже само за себя говорит – удивительно красивые и грациозные животные. Но те животные, что мы видим в зоопарке, как правило, очень отличаются от тех, что есть в природе. Хотя бы потому, что в зоопарках у оленей обычно растянуты сроки линьки, да и ободрать прошлогоднюю шерсть бывает негде – деревьев-то нет, и поэтому они почти все время выглядят облезлыми. Ну а если у них еще по бокам торчат маклаки, за которыми проглядывает так называемая голодная ямка, то это и вовсе не олени, а что-то вроде обычной козы, только другого цвета и размера.

Настоящих оленей мне довелось увидеть в Рамитском заповеднике, а потом в Тигровой балке. И должен сказать, что я был не менее поражен, чем тогда, когда впервые столкнулся в горах с медведем.

При встрече с настоящим, диким оленем я в первую секунду подумал, что этот зверь только что спрыгнул с палехской шкатулки. У них действительно такие округлые формы, и сами они блестящие и лоснящиеся, с длинными, стройными ногами. В зоопарках мне встречались только мосластые.

Особый разговор – это их царственная походка. Причина столь гордой осанки весьма проста. Рога некоторых видов оленей достигают пятнадцати и более килограммов (правда, у наших бухарских они весили раза в два меньше). Имея такую корону, невозможно ходить с опущенной головой – шея устанет. Поэтому зверь находит для своих рогов самое равновесное положение. Семенить с таким грузом не получится, и движения становятся плавными, растянутыми, как в замедленной съемке. И когда олень бежит, кажется, что он плывет или парит по воздуху, лишь только слегка касаясь земли копытами.

Где-то в середине весны «быки» сбрасывают рога. Но на походку это никак не влияет, так как сразу же начинают расти новые, молодые рога – панты. Они какое-то время (пока полностью не отрастут) совершенно мягкие и покрыты коротким пушком. В это время олени особенно внимательны к своей осанке, чтоб не поранить молодые рога – они очень уязвимы, и даже небольшая царапина может вызвать обильное кровотечение (которое, впрочем, очень быстро прекращается). К августу рога окончательно твердеют, а кожа сменяется прочным роговым чехлом. Теперь «быки» готовы ими биться за право продолжить эволюцию. По рогам можно заодно определить и возраст. До семи-восьми лет на рогах прибавляется по одной дополнительной веточке. Потом, лет до пятнадцати, рога просто матереют и растут в толщину. А к старости немного уменьшаются.

Некоторые сибирские и байкальские охотники называют оленя так же, как и медведя, – «зверь». Если вы хотите знать, как выглядит настоящий олень, но до мест его обитания вам не добраться, – купите палехскую шкатулку с оленями. Вот они точно такие и есть. И даже если вам посчастливилось в каком-нибудь очень хорошем зоопарке повстречать оленей с округлыми формами, вы все равно не видели, как они «летают», а вот на шкатулочках мастера изображают их иногда в полете.

Для нашей ветеринарной секции, наверное, самой большой головной болью были сезонные прививки копытных. И даже не сами прививки, а то, каким образом их провести.

С крупными животными, вроде оленей, справляться, как ни странно, несколько легче. Мы просто прикрепляли шприц к длинному шесту и наловчились это делать с довольно большого расстояния. А вот с теми, что помельче, этот фокус не проходил. Их приходилось ловить. А ловить горных баранов – задача не из легких, даже если они в загоне.

Ловили и фиксировали всех животных обычно мы с Александром. У Георгича всего одно легкое, а Василич после бруцеллеза, особенно в плохую погоду, ходил как робот – на прямых ногах. Но во время той прививки Александр оказался в отпуске, а медлить нельзя. Поэтому мне пришлось выступать главным ловчим. К счастью, на прививках с нами обязательно был наш добрый друг – Насибов, мужчина весьма крепкий, когда пойманное животное уже нужно держать, но не очень проворный, когда его надо ловить.

Первым в списке шел козерог. Я зашел в вольер с Насибом, а Василич и Георгич уже стояли наготове со шприцами и медикаментами. Козерог, вместо того чтобы бегать по стенам, как это обычно делают все козлы и бараны, решил померяться с нами силой, и начал с Насиба. Тот, несмотря на свою неповоротливость, довольно резво припустил бегом. А козерог – за ним.

Так какое-то время самец гонял Насиба вокруг меня, избегая петли повала, пока вдруг не сообразил, что основная опасность исходит с моей стороны.

Тогда он отступил в дальний угол вольера, встал на задние ноги, высоко подняв голову, чтобы устрашить своим размером, – и эдак в три четверти избоченясь, пошел в серьезную атаку. Я чисто интуитивно поднял руки, изобразив тоже рога и говорю:

– Мои рога-то поболее твоих.

Козерога это немного озадачило, он остановился, оценил размер моих рогов, кажется, счел, что он все-таки покрупнее и, отрывисто свистнув (козероги умудряются издавать звук, похожий на свист), обрушил на меня свое оружие. Но я к этому уже был готов и, дав ему в атаке провалиться, прихватил руками рога и повернул их, как баранку велосипеда.

Козерог, сверкнув копытами, плавно лег на землю, а сверху на него сразу сел Насиб. Мои коллеги быстро ввели сыворотку.

Этот успешный заход натолкнул меня на мысль провести эксперимент, который оказался серьезным испытанием и для меня самого, и для бедного козерога.

Копытные, в отличие от хищников, ну и конечно же обезьян, не любят играть. Пока козлята маленькие, они учатся прыгать и бодаться, но немного повзрослев, сразу становятся серьезными. Обезьяны способны играть просто для развлечения. Хищным же это необходимо для того, чтоб быть все время в тонусе, ведь от этого зависит разнообразие их рациона. А копытным достаточно тренировать слух, зрение и броски на короткие дистанции.

Так вот, после очередной серии прививок я решил, что козерог не против со мной поиграть. Я зашел к нему в загон и, подняв руки высоко вверх, предложил померяться силой. Он тут же принял вызов, и мы с ним начали танцевать, не нападая друг на друга, а только демонстрируя свой рост и решительность.

Неожиданно козерог сделал два стремительных шага и так крепко долбанул меня в грудь, что я улетел в сторону. Не дав мне опомниться, он наподдал еще пару раз так, что я еле перелез через забор (не знаю, умышленно или нет, но он отрезал мне путь к отступлению через вход).

Естественный вопрос – зачем мне вообще это было нужно? Ответ простой. Именно на козероге (у него весьма удобные для того рога) мне хотелось потренироваться в ловле других копытных, определиться с методикой. Козерог – крупный козел, но по сравнению, скажем, с африканскими гривистыми баранами и уриалами довольно неповоротливый. А манера бодаться у них примерно одинаковая. Вот мне и захотелось отработать приемы ловли, чтобы перейти затем к более крупным и проворным.

Однако тумаков козерог мне надавал как следует, хорошо хоть ребра остались целы.

Через неделю синяки прошли, я немножко поразмыслил и решил попробовать другой способ. Еще с весны, сезона дождей, в лечебнице валялся мой старый зонтик – ну очень старый, очень большой и уже даже кое-где дырявый. Я нарисовал на нем белилами два громадных глаза и зубастую пасть. А спицы и волнистая линия по краю зонтика естественным образом превратили его в какое-то доисторическое чудовище. Ну думаю, сейчас пойду удивлю своего козла. Расчет был прост: козерог примется бодать зонтик, а я его тут и поймаю за рога.

Захожу в загон. Зонтик, естественно, пока держу закрытым. Козерог остановился напротив и, слегка наклонив голову набок, вопросительно смотрит: «Тебе чего, брат, в прошлый раз мало показалось?»

– А что ты скажешь на это? – отвечаю я и раскрываю перед его носом зонтик.

Козерог несколько мгновений стоит, вытаращив глаза, не шелохнувшись, а потом начинает медленно оседать на задние ноги и падает замертво!

Я в шоке! Бросаю зонтик и пытаюсь прослушать козлиное сердце. Оно очень тихо и медленно, но работает! Но такое впечатление, что он не дышит. Делаю искусственное дыхание. Секунд через тридцать, к моему великому облегчению, он начинает дышать сам. Но вставать пока даже не пытается. (Этим безобразием я занимался уже после закрытия зоопарка, и, кроме сторожей, на помощь позвать некого. Я остался один на один со своей глупостью.)

Вставать козерог никак не хотел. Я бегом в лечебницу. Решил ему экстренно ввести в сердце адреналин.

Но стерильных иголок не обнаружил. Оставалось одно простое, но действенное средство – влить через зонд сто граммов разбавленного спирта. Когда я вернулся к козерогу он лежал в той же позе, в которой я его оставил.

Но эти несколько граммов разбавленного алкоголя через несколько минут подняли козерога на ноги. Он уверенно поднялся и застыл посередине загона, не обращая на меня внимания. Да и вообще было такое ощущение, что стоит только его тело, а сам козерог пока где-то в другом мире.

Я наломал веточек яблони и положил под носом. Листики он сразу признал съедобными и быстро начал их перебирать губами. Понаблюдав за ним еще с полчаса и убедившись, что он вполне жив, я поплелся домой. Зонтик я выкинул на помойку и больше никогда не пытался прибегать к столь эффективному средству защиты.

На следующее утро козерог меня признал. С немалым удивлением для себя я отметил, что у козерога зрачки ну не то чтобы квадратные, а несколько прямоугольно вытянутые, но не круглые – однозначно.

Впрочем, может, это только у нашего… после моего зонтика?

А ловля уриалов (это такие небольшие козлы) так и осталась непростой задачей, у них в вольере я еще раз испробовал силу удара копытных. На этот раз Александр набрасывал лассо, а я пытался перехватить барана на ходу. Каждый раз, делая головокружительные пробежки по стенам вольера, уриалу удавалось забежать в небольшое помещение с открытым дверным проемом, где они прятались от дождя и непогоды. С разбега уриалу удавалось пронестись почти под потолком по трем вертикальным стенам. Единственное место, где его можно было перехватить, – на выходе из дверного проема. Там я и устроил засаду. Но ему каждый раз удавалось ускользнуть. Когда уриал в следующий раз забежал в укрытие, я встал, широко растопырив руки и ноги, поскольку ждал, что он, простучав копытами по стенам, снова перепрыгнет через меня.

Уриал изготовился. Я тоже. Последнее, что я увидел, – рога, которые прилетели почему-то сверху, потом услышал сухой треск, и сразу за ним перед моим внутренним взором открылось звездное сияющее небо.

Почувствовал проливной дождь, обрушившийся на голову, и первое, что пришло мне на ум: «Почему я лежу под ливнем на улице?»

Открыл глаза и сел. Светило яркое солнце, и дождем даже не пахло. Передо мной стоял незнакомый мужчина и поливал меня из шланга. Другой зачем-то щупал мою голову.

– Ты кто? – спросил я того, кто меня поливал.

– Юрич! У тебя все дома?

Дом! Что-то очень знакомое, родное и теплое! И вдруг тонкая, неуловимая связь прибежала откуда-то из очень далекого детства, по дороге обрастая памятью: дом, бабушка, море, Севастополь, Москва, Львов, институт, жена, дети, Душанбе – зоопарк!

– Василич! Что это вы поливаете меня?

– Башка вроде целая! – сказал мой коллега задумчиво.

И я наконец вспомнил все, что произошло.

– Попробуй дотронуться пальцем до носа.

Я потрогал нос, потом голову и, окончательно признав в себе – себя, удовлетворенно заметил:

– Коллеги! Мое все на месте, и даже на лбу кое-что лишнее!

– Это тебе на будущее – с уриалами бодаться. Водички не хочешь? – Василич протянул мне шланг.

В углу загона стоял уриал и, глядя на меня удивленными глазами, что-то жевал.

– О! И у тебя глаза прямоугольные, – вспомнил я козерога.

Я отделался хорошим ушибом и большой шишкой. Но прививки в этот день уже продолжили без меня.

Как видите, зоопарк – такое место, где никогда не соскучишься.

Как-то собралась у нас телиться зубробизониха. Но что-то у нее это никак не получалось. И сроки все прошли, и воды отошли. Мычит, а не телится. Надо помогать. У меня оставалась надежда, что это произойдет, пока мы ее будем ловить. Но она не оправдалась.

Как ни странно, зубробизониха нам даже позволила довольно быстро себя изловить и надежно зафиксировать повалами к крепкой металлической ограде. Дальше мне предстояла довольно хлопотная процедура. В этой ситуации необходимо проникнуть как можно глубже в утробу пациентки и уже «там» принимать решение.

Наша ветеринарная троица сегодня в полном составе, здесь же и заведующий копытными – Насиб. Но делать все придется мне. Когда я подошел к корове (зубробизониха в этом плане конечно же самая обычная корова и есть), на меня нахлынули воспоминания еще со студенческой скамьи.

Из всех диагностических и лечебно-профилактических мероприятий самое противное – ректальное исследование коров на стельность. Среди моих сокурсников я не знал ни одного, кто делал бы это охотно и со знанием дела. Так как на колхозной практике все старались эту тему любыми путями просачковать, то, я думаю, из института не вышло ни одного «ректальщика». Преподаватели иногда даже шли на уловки, обозначив какую-нибудь другую тему. Приходишь в коровник, на практическое занятие, думая о хирургии или о чем-либо еще более возвышенном, а тут бац! – ректальное исследование на стельность. Снимаешь курточку, надеваешь халат, засучиваешь рукава до плеча, намыливаешь руки и ныряешь в задний проход по самое плечо! Но сначала надо аккуратно выгрести все содержимое, иначе оно окажется через минуту в твоих сапогах и карманах.

Я где-то выше обмолвился, что не испытываю никакого отвращения к коровьим лепешкам. И это действительно так, но когда они уже сухие. Иногда корова может и стрельнуть, прежде чем ты успеешь протиснуться. Это еще не самое худшее. Иной раз она наступает тебе на ногу.

Первое она делает нечаянно, но вот второе, мне кажется, – умышленно.

И в эту минуту кажется, что на тебя наехал автобус. А корова при этом старается еще перенести именно на эту ногу весь свой вес! Если удается ногу высвободить, то испытываешь непреодолимое желание снять ботинок и проверить: ступня осталась или там уже ласта? А если нет?! Тогда половина твоих мыслей в ботинке, а вторая – совсем в другом месте! Там, где тебе предстоит нащупать рога матки. Если они еще в тазовой полости, то корова не стельная, а если один рог уже опустился в брюшную полость – значит, в нем теленок. Вроде все просто. Но как раз к тому моменту, когда предстоит основное – пальпация, ты весь унавожен с ног до головы, замерз как собака и стоишь на одной ноге, едва не теряя сознания от боли…

Наконец, практическое занятие закончено. Ты стоишь посреди колхозного двора в халате, который утром был белый. Надо помыться. А на дворе еще ранняя весна и непременно дует холодный ветер. Какая там горячая вода? Ледяная – пожалуйста! Вечерние танцы отменяются до конца недели. На выходные нужно ехать в город отпариваться и отстирываться. Когда заходим с однокурсниками в автобус, нам местные уступают дорогу перешептываясь:

– О! То е хлопці – студэнти, мабуть тікі шо з ферми!

А в городском трамвае нам даже место уступают.

В зоопарке ситуация несколько иная, чем в колхозе. Тепло. Искупаться можно на речке – прямо в одежде. Она после этого высохнет за 15—20 минут на раскаленных солнцем камнях. Да и родовспоможение более приятное занятие, чем ректальное обследование, хотя многие ветеринары тоже не очень любят эту процедуру. При неправильном положении плода возникает много порой трудно разрешимых проблем. Но мне акушерство нравилось. Рождение нового живого существа всегда великое чудо, и за это стоит бороться.

В данный момент прежде всего предстоит добраться до плода, определить правильность его расположения, да и вообще узнать, сколько их там.

Намылив руку и пожелав себе и бизонихе удачи, пробираюсь навстречу новой жизни, над которой нависла реальная угроза.

Нырять приходится довольно глубоко. Так и есть. Плод к родовому проходу лежит спиной.

– Ну что там? – волнуется Георгич.

– Спина, – говорю.

– Ты его подвинь и лови за нос! – вмешивается Василия. Он, конечно, в этом дока, на том и бруцеллез заработал.

– Да он никуда и не убегает, мне его и с места не сдвинуть – разве что с мамашей.

Это как раз один из самых неудачных вариантов расположения плода, потому как повернуть его в нужное положение очень даже непросто. И сделать это надо одной рукой, другую ведь не впихнешь. Но чтобы его развернуть, сначала надо за что-то зацепиться: либо за голову, либо за ногу. Но ни до того, ни до другого я пока не в состоянии добраться. Начинаю теленка отталкивать, чтобы хоть как-то протиснуться дальше. Но мешает бизониха, которая тужится и безуспешно пытается его вытолкнуть. Бизониха, конечно, сильнее, но родовые пути уже довольно сухие.

Временно сдаю позиции и заливаю в матку хлопковое масло. Щедро навазелинив руку, делаю второй заход. Уловив удачный момент между схватками, мне удается протиснуться в ее утробу до самого плеча. Теперь рука оказывается в плотном капкане – между стенкой матки и грудкой довольно крупного плода, я чувствую его ребра. А дальше – какая-то каша из переплетенных ног. За какую тянуть – совершенно неясно.

Руку так сильно стиснуло, что двух пальцев я уже совсем не чувствую. Но сдавать позиции нельзя: пробраться туда еще раз – не факт что и получится. Хорошо, удалось, по крайней мере, определить, что плод один. Это облегчает задачу.

– Давай я ей баралгин уколю, – волнуется Георгич.

– С баралгином подождем, не то она так расслабится, что потом вместо нее нам придется тужиться.

– Юрич, ты за ее ногами следи. Это тебе не корова – стреляет копытами во все стороны! – просит Василич.

– Ей сейчас не до стрельбы, – успокаивает Георгич.

Среди зрителей появляется Мардон со своей жемчужной улыбкой – он такие события не пропускает:

– А, дохтур, Мардона на ево пускай, Мардон знает, как теленка таскат. Твоя уже совсем слабий.

На борьбу с бизонихой сил действительно остается все меньше.

Вдруг чувствую, что кто-то там меня схватил за палец! Кроме теленка вроде больше некому.

– Он кусается! – сообщаю радостную весть.

– Подожди, он еще сейчас и лягаться начнет! – смеется Георгич.

Каким-то чудом удается добраться до нижней челюсти теленка. Это большая радость, плод еще живой, и есть смысл бороться. Голова оказалась на самом дне матки, еле-еле достаю до его морды. Еще раз убедившись, что это действительно его рот, впиваюсь в «бороду» не потерявшими чувствительность тремя пальцами и невероятными усилиями пытаюсь тащить к выходу.

Ничего не получается – теперь из-за масла все скользкое, а теленок не двигается с места, будто прирос.

Схватки постепенно ослабевают. К двум онемевшим пальцам возвращается чувствительность, но теперь они почему-то пылают огнем.

Понимаю, что силой ничего не сделать, надо хитростью. И прежде чем тянуть, его надо развернуть. Начинаю потихоньку раскачивать плод и с радостью выясняю, что он миллиметр за миллиметром поворачивается. Gutta cavat lapidem, nоn vi, set sphere cadendo – что означает: капля камень точит не силой, но частым падением. Люблю мудрость, прошедшую века! Невероятно, но теленок поворачивается!

– Ты что его там, баюкаешь? – не унимается Георгич.

– Вы лучше покрепче держите повал, не то она, не ровен час, рванет и нас тут всех сама убаюкает!

Наконец, плод удается развернуть, но он теперь оказывается ногами вверх, и из такого положения тянуть можно будет только за голову, до ног не дотянуться, и хорошим это не закончится.

Я дал себе небольшую передышку.

– Вверх ногами, что ли? – почти в один голос спросили мои помощники и одновременно наставники.

Мне оставалось только кисло улыбнуться.

– Юрич, все нормально! Теперь бери его за голову и поворачивай, он сам встанет как надо.

– Да уж. Встанет и побежит! А ну как я ему шею сверну?

Но другого выхода нет. Сделав глубокий вдох, – теперь теленка можно удобно захватить за верхнюю челюсть – потихоньку поворачиваю его голову. И – о, чудо! – теленок, до этого сидевший в утробе совершенно спокойно, начинает брыкаться, сам разворачивается ногами вниз и сразу две его ноги оказываются в родовом проходе. Это почти победа!

Убедившись, что ножки действительно передние, с великим облегчением покидаю бизонью утробу.

Дальше проще – на ножках закрепляю специальную веревку с петлей. Теперь можно тянуть.

Насибу отдаю один конец веревки, другой наматываю себе на руку. Тянем-потянем – но вытянуть не можем. Зову на помощь Мардона, он уже весь горит от нетерпения. С того момента, как отошли воды, прошло часа три, а то и больше, и часа два ушло на то, чтобы развернуть плод. А рожать-то она начала еще, наверно, на рассвете.

Все это происходит под палящим азиатским солнцем. У зубробизонихи силы на исходе и родовые схватки совсем ослабли. И старалась она более всего как раз тогда, когда мне это было менее всего нужно. А вот теперь, когда можно и нужно, – затихла.

Процедуру родовспоможения комментирует Мардон. Без обиняков, называя вещи своими именами. Со стороны это может показаться довольно цинично. Но у Мардона это от простоты, поэтому на слух все ложится естественным образом. Тянем вместе с Мардоном, но по-прежнему безуспешно.

– Юрич, не мучайся! Давай ей окситоцин с синестролом уколю, – не унимается Георгич.

Услышав про укол, бизониха вдруг поднатужилась, а может, просто почувствовала, что теленок тоже старается…

Увы… безрезультатно.

– Укола не нада, так дергим! – Мардон тоже волнуется.

– Это тебе не мешки с комбикормом «таскат»! – пытается охладить пыл нашего помощника Георгич.

Но тот не унимается:

– А, дохтур! Нада на его спина мешок с кирпичом бросат!

До этого момента его советы я отсеивал, а эта мысль чем-то зацепила.

Я вдруг вспомнил, как один из преподавателей нам показал нехитрый прием, позволяющий корове с легкостью освободиться от бремени. Для этого надо крепко прихватить двумя руками кожу в области холки и крепко потянуть. Корова рефлекторно резко прогибает спину и поджимает живот!

– Георгич, синестрол подождет! – Кладу руки на холку роженицы: – Ну-ка, мужчины! На три-четыре!

Мертвой хваткой впиваюсь в холку прямо за лопатками и изо всей силы оттягиваю кожу…

Буквально с человеческим стоном бизониха пружиной прогибает спину, и.. теленок выскальзывает в руки Насибу.

Роженица облегченно мычит.

Насиб укладывает теленка на охапку соломы. Но тот пока не дышит!

Быстро растираю его сеном, очищаю нос от слизи и несколько раз дую в одну ноздрю, потом в другую. Только после этого – о, небо! – новорожденный делает свой первый вдох, а выдох превращается в протяжное – ммм-у-у-у…

Осторожно освобождаем роженицу от повалов.

Бизониха волнуется и, не обращая больше на нас никакого внимания, ищет глазами свое чадо. Несу малыша мамашке, и она, потихоньку кряхтя, постанывая и вздыхая, его нежно облизывает.

– Ай да Мардон! С меня стакан! – ищу я глазами нечаянного помощника, но его уже и след простыл.

Уже потом при встрече я его спрашиваю, откуда у него такой зверский рецепт родовспоможения. И Мардон рассказывает:

– Однажды корова у Ходжа Насреддин рожат не хотел. Тогда Ходжа Насреддин говорит на корова: «Если рожат не будешь, моя твая убиват». А корова рожат все равно не хочил. Тогда Ходжа брал на мешка глиняный кирпич (таджики строят дома из больших необожженных глиняных кирпичей, замешанных с соломой в качестве связующей арматуры) и полез на дувал. А потом сверха на спина корова бросал мешка. Корова очен пугалса и тогда сраза рожал телонка.

Люблю сказки со счастливым концом!

Чангол

Первый раз Чангол появился в зоопарке с Артуром – ночным сторожем. До этого Артур поселил у себя бездомного пса. Но держать Чангола в доме он не мог. Пришлось долго уговаривать директора разрешить пребывание посторонней собаки на территории зоопарка. В конце концов, ссылаясь на то, что пес будет охранять зоопарковское имущество, мне удалось его убедить, что пора усилить именно ночную охрану. Нашлась и веская тому причина – у нас иногда воровали птичек, и именно ночью. Делалось это довольно просто: злоумышленники перелезали через невысокий забор, щипцами вспарывая металлическую сетку. Полуспящих птиц совали в мешок – и за ворота. Недобросовестные сотрудники поступали гораздо хитрее, и, главное, их метод оставался совершенно незаметным. То есть никто о пропаже даже и не догадывался. Они забирали яйца, потом подкладывали их домашним курам-наседкам. В результате в некоторых кишлаках Таджикистана павлины, фазаны, цесарки на частном подворье стали не такой уж и редкостью. Но это так, к слову. Собака здесь помочь не могла, а вот посторонних пес мог отпугнуть.

Короче говоря, Чангола не только приняли на работу, но и поставили на довольствие как ночного сторожа. Начался период сытой и беспечной жизни этой необыкновенной собаки. Надо заметить, что с его появлением наступил период спокойной жизни и для сторожей.

Родился Чангол где-то в предгорьях Памира. Мать его, по рассказам Артура, очень крупная, белая, в слоновую кость, добрая сука породы алабай. А вот кто его отец – осталось загадкой. Мать Чангола, настоящая чабанская собака, охраняла стадо кишлачных коров на пастбищах еще с двумя такими же сучками. Однажды она на неделю вдруг исчезла. Потом как ни в чем не бывало вернулась. А вскоре выяснилось, что она щенная. За время своего отсутствия на пастбище она не появлялась и в кишлаке. Вывод напрашивался сам собой – где-то гульнула на стороне. Кроме волков из собачьего семейства в округе могли быть только шакалы и лисы. Но ни на лис, ни на шакалов ее щенята никак не походили. Щенки все оказались серые, и мордочки у них были совсем не алабайские – округлые, а по-волчьи заостренные и отточенные. В обычной жизни собаки и волки – лютые враги, но, видимо, возбужденная плоть иной раз закрывает глаза на некоторые этологические (этология – наука о поведении животных) запреты. Так что подобное явление в собачьем семействе не такая уж и редкость.

Первый год жизни Чангол провел в горах с чабанскими собаками. За коровами обычно ходят две-три собаки. Но это летом. А на зиму их иногда просто отпускают на все четыре стороны. Так что собаки, хоть они зачастую привязаны к хозяйскому подворью, пользуются полной свободой перемещения и легко могут погостить у любых соседей. Прокормить такую «собачку» совсем не просто, поэтому и делают это всем кишлаком. Летом с кормлением собак проблем гораздо меньше, но совсем не за счет чабанского стола, с которого им достаются обычно либо лепешки, либо хорошо обглоданные кости, да и то не очень уж часто – рацион чабанов на пастбище весьма скуден и состоит в основном из чая с лепешкой да сухофруктов с орехами, ну и еще курута – соленых сырных шариков. А мясо собаки добывают себе сами. Где зайчика поймают, где кеклика. Иногда, как волки, они устраивают настоящий загон на кабана. И делают это даже зимой.

Щенки первый год живут с матерью и без какой-либо дрессуры со стороны чабанов, на родительском опыте постигают чабанское дело. Через год одаренного щенка можно и продать, а остальные уходят в свободное плавание, иногда прибиваясь к какому-то стаду. Чабанские собаки – опытные и безжалостные охотники – вместе с тем обладают удивительно добрым нравом по отношению к людям и спокойно переносят смену хозяев. Для них главное в жизни – стадо.

К Артуру Чангол попал, когда ему было около года: знакомый чабан раздавал собак на зиму. Артуру сразу приглянулся серьезный, похожий на волка желтовато-серый кобель с черной спиной и белым пятном в виде летящего лебедя между глаз. Кобель оказался сообразительным и смышленым и схватывал все на лету. Вместо того чтобы выкрикивать ему какие-то команды, Артур просто с ним разговаривал, как с приятелем. Зимой Чангол жил у него во дворе, а летом сам уходил к прежнему хозяину и ходил за стадом с другими собаками. На второй год чабан, обнаружив в Чанголе отличные чабанские качества, задумал его продать и в конце концов обменял на двух баранов. Новый хозяин посадил Чангола на веревку на своем подворье. Но уже утром Чангол оказался за восемь километров от места своего заточения – во дворе Артура. Через неделю это стало известно, и новый хозяин, естественно, пожелал собаку вернуть. На этот раз Чангола посадили на цепь. Но цепь удерживала его только два дня. На третий он снова объявился с обрывком у Артура. Когда за ним снова пришли, он так посмотрел на нового хозяина, что тот потребовал обратно своих двух баранов. С тех пор на зиму Чангол всегда сам возвращался к Артуру.

Чангол попал в зоопарк, будучи уже матерым зверем, в расцвете собачьих сил.

Так как он очень походил на крупного волка, то директор опасался – не будут ли посетители его пугаться. Однако опасения оказались напрасными. Чангол мгновенно усвоил, что от него требуется. Днем он отсыпался, ночью становился хозяином зоопарка, и это ему очень нравилось.

В первый же вечер он с Артуром обошел всю территорию и тщательно ее пометил, особенно у ворот и во всех местах возможного проникновения посторонних. А потом регулярно повторял эту процедуру, притом весьма деликатно.

На хоздворе ему оборудовали будку, и дневное время он проводил либо в ней, либо рядом.

Чангол никогда не слонялся по зоопарку, не попрошайничал, не искал чьей-то ласки или общения. Напротив, он выглядел настолько по-волчьи сурово и независимо, что его все обходили стороной. Он никогда не просился в помещение, даже если шел дождь, снег или выдавались морозы. Никогда не унижал себя выпрашиванием еды, даже в том случае, если бы его забыли покормить. Просто ночью отправился бы куда-нибудь на охоту, где в полной мере соблюдал правила алабая: нападать на домашних животных в кишлаке – табу.

Вольности по отношению к себе позволял только Артуру. Потеребив как следует Чангола за уши или за холку, Артур иногда давал ему какую-нибудь команду. Не так, чтобы «Сидеть!», «Лежать!» и так далее. Вовсе нет. Он мог сказать:

– Хватит бездельничать!

Или:

– А где чужой?

Или:

– Работать, собака!

А то и просто:

– Обход!

Каждый раз Чангол послушно разворачивался и отправлялся на осмотр территории. Один. У меня сложилось такое впечатление, что осмотр территории доставлял Чанголу особое удовольствие, и делать он это мог часами. Внимательно, как бы изучая, обнюхивал ворота, будто читал специально для него оставленные коротенькие записки. Затем оставлял свои «автографы» и отправлялся на такое же детальное исследование зоопарка по внешнему периметру.

Только иногда, выйдя за ворота, откуда можно было видеть горы, сидел там часами и смотрел вдаль…

Артур подтрунивал над ним по этому поводу.

– Ладно, иди смотри свой пейзаж!

Чангол разворачивался, нырял под ворота и удобно располагался на своей смотровой площадке.

Однажды перед Артуром встала необходимость на какое-то время уехать. Он волновался за Чангола и попросил меня за ним присмотреть.

Сев на корточки напротив Чангола, Артур посмотрел ему прямо в глаза и протянул руку.

– Ну что, собака, будем прощаться?

Чангол искоса, вопросительно стрельнул на Артура своими, на этот раз не по-волчьи печальными глазами – то ли спрашивая, то ли просто понимая – в который раз? – и протянул лапу. Артур взял его лапу, потрепал за ухом и, показывая в мою сторону, сказал:

– Пока меня не будет – его и слушайся!

Потом встал и быстро ушел не оглядываясь. А Чангол так и остался сидеть на своем месте, и казалось, вполне понимал, что его любимого хозяина какое-то время с ним не будет.

Теперь по ночному зоопарку Чангол разрешал прогуливаться только сторожам, и больше никто, ни из своих, ни из посторонних, в это время не смел носа сунуть к нам. Чанголу приходилось охранять территорию в основном от своих четвероногих собратьев. А им было зачем туда приходить – там, на помойке, можно досыта полакомиться остатками трапезы хищников. С приходом Чангола эта халява сразу прекратилась. Тут он оказался настоящей собакой на сене. Никогда не питался с помойки (хотя совсем нельзя сказать, что был до этого избалован едой, в его жизни всякое выпадало). Другие собаки даже не пытались выяснять с ним отношения. Завидев Чангола, они поджимали хвосты и – медленно – уходили.

Иногда Чангол исчезал на всю ночь. И никто не знал, где он пропадает. Но даже в его отсутствие зоопарк охранялся его Духом. Утром, как на службу, возвращался.

А тут как-то, уже осенью, в кустах, на озере, наша главная птичница обнаружила огромную чужую собаку и попросила срочно принять меры. Собаку пытались прогнать, но она достойно огрызалась. Я не верил, что Чангол мог такое допустить на своей территории, и бросился к нему.

– А ну бегом работать, собака! Рядом!

Беспрекословно Чангол выполнял только команды Артура. В его отсутствие слушался меня, и то, я думаю, только потому, что я его частенько брал со своим Лотом на охоту. Ночных сторожей Чангол терпел, но нехотя, по-моему, он их просто сразу зачислил в члены своей стаи на равных правах, хотя они его регулярно баловали лепешками. Но больше никого! Он четко знал, с кем не следует портить отношений, а кого можно игнорировать.

Чангол послушно пошел рядом. Когда мы приблизились к озеру, он вдруг резко рванул и, опередив меня, перемахнул через невысокий забор, скрывшись в кустах как раз в том месте, где птичница обнаружила постороннюю собаку. Ой, думаю, что теперь буде-е-ет! Прыгаю за ним. Лезу в кусты. А там спокойно сидит Чангол. А рядом с ним растянулась громадная белая сучка – алабай. Я подошел поближе и, очень озадаченный, присел. Сучка, несколько раз вопросительно покосив глазом то на меня, то на Чангола, почти дружелюбно вильнула хвостом и, повернувшись на бок, выставила напоказ округлившееся пузо с уже набухающими сосками.

– И ты хочешь сказать, что это твоя сука и никуда вы отсюда не уйдете? – озадаченно спросил я Чангола.

Чангол в ответ даже не повел ухом.

– Ах, вот даже как! Тогда сиди и охраняй ее. Папаша! А я пойду попробую что-нибудь решить.

По дороге к директору план созрел сам собой.

– Рахим Курбанович! А вам случайно не нужны отличные щенки алабая?

Думал директор обычно очень долго. И за это время можно было загрузить дополнительную информацию, потому как если он скажет – нет, то менять что-то будет поздно.

– Представляете! Чангол привел на озеро отличную сучку, и она скоро ощенится. Выгонять как-то жалко, уж очень щенки будут хорошие, чабаны за таких любые деньги дадут. А приплод галочкой на секции хищников запишем, тоже польза, лишний процент по приплоду в отчете никогда не помешает. Если щенки кому из знакомых нужны, так недорого уступим.

Конечно, разговор с директором всегда подразумевал только законные сделки. На другие он бы не согласился, потому что считал себя настоящим коммунистом. А может, таковым и был.

– А гиде он, этот сука, будет жит? – начал проявлять интерес директор.

– Да у Чангола будка достаточно большая. Раз он уж ее привел, то из-за будки, наверно, не подерутся.

– Хоп, майляш! Толко прививка ему делай от бешенства! – Как бывший колхозный фельдшер, о прививках директор знал и любил показать, что он руководитель, который все может предусмотреть.

А нам того и надо!

Я вернулся к собакам. Они спокойно сидели там, где я их оставил.

Тут я опять призадумался.

Чангола-то мы в будку отправим легко, а вот как туда затащить эту суку? Я озадаченно смотрел на собак и не знал, что предпринять. Потом резко встал и просто на них заорал:

– А ну оба, бегом на место!

Обе собаки враз сорвались с места и, перемахнув через забор, рванули к будке и тут же скрылись в ней как мышки. Они это проделали так уверенно, что мне показалось: маршрут они знали хорошо.

Через полчаса я успокаивал главную птичницу.

– Галина Ивановна! На вашем озере собака больше не появится и по зоопарку бегать не будет, я вам это гарантирую – будут сидеть весь день в конуре как мышки.

– Ты нам тут бешенство с бродячими собаками в зоопарк принесешь! А если кого укусят? Кто отвечать будет, ты, что ль? – Она не переставала волноваться. И, наверное, была права.

– Галина Ивановна! Я собаку полностью осмотрел. С директором договорился. Прививку от бешенства уже ей сделал, так что нет никакого повода беспокоиться! – нагло наврал я. Прививку на самом деле я не делал, так как бешеную собаку прививать уже поздно, а щенную не следует.

– Ой, смотри!

На том и разошлись.

А в зоопарке появился еще один, на этот раз нелегальный сторож.

В обеденный перерыв я любил побродить с собаками по речке. Им это очень нравилось. Прогулки с Чанголом на речку стали нашим обеденным ритуалом.

Обе собаки жили не на привязи и в принципе могли бы это делать и сами, но стоило мне Чангола всего один раз взять с собой, как он посчитал, что гулять следует регулярно и непременно за компанию. Всякий раз после обеда он меня уже ждал на пороге лечебницы. Теперь к нам присоединилась и Дора – так я окрестил его подругу за неторопливую походку вразвалочку. (Как-то в детстве я крепко приболел воспалением легких, и меня приходила колоть антибиотиками дородная медсестричка по имени Дора Марковна, с такой же походкой.)

Чангол обожал купаться. Он заходил в воду по самое пузо, ложился и «ел» воду, черпая ее не языком, а всей нижней челюстью. Потом бесился, выбегая из воды и нарезая небольшие круги, заманивал в воду меня и Дору. Мы плескались, брызгались и гонялись, отнимая друг у друга палку, которая иногда «тянула» на увесистую дубину. Когда ему удавалось завладеть игрушкой, он недалеко отбегал и клал ее перед собой. Если я сразу бросался за ним – он хватал палку и относил немного в сторону. Тогда я к нему подбирался по-пластунски. Чем ближе, тем медленнее. Чангол нетерпеливо и нервно скулил, готовый впиться в нее зубами в любую секунду. Когда мне оставалось только протянуть руку я замирал на месте. Чангол отрывисто лаял и рычал. Я так же медленно садился, показывая, что меня его игрушка совершенно не интересует. Он сердился еще больше. И тут, уловив правильный момент, схватив дубину, я пускался наутек и с разбегу прыгал в воду. В воде я оказывался проворнее, вода доходила мне чуть выше колена, а Чангол мог там только прыгать. Он азартно вылетал за палкой из воды, и, если я описывал ею в воздухе какую-то фигуру, Чангол повторял этот рисунок своим телом, совершенно не задумываясь о том, каким местом ему придется «приводняться». Чем тяжелее была дубина, тем больше азарта. Это единственное место, где он позволял себя помутузить. Дора эти игры не очень любила и недовольно рычала, когда мы с Чанголом пытались ее затащить в воду. Самое большее, что она себе позволяла, – плюхнуться сосками в какую-нибудь хорошо прогретую солнцем лужу.

Стояла осень, и, несмотря на дневную жару, по вечерам и ночью становилось прохладно.

Однажды мне пришлось снова заночевать в зоопарке – наступила как раз очередь ночного дежурства.

Уже под утро пошел сильный и холодный дождь. Мне вдруг стало любопытно, как обитатели зоопарка реагируют на такой ливень, да еще ночью. Я надел плащ с капюшоном и отправился на прогулку. Косой ливень шумел по листве деревьев и барабанил по шиферным крышам клеток. Осенью ливни в Таджикистане – редкое явление. Дождя не было целое лето, и листья деревьев, покрывшиеся за такой долгий сухой период толстым, уже несмываемым слоем пыли, изо всех сил вертелись на своих черешках, пытаясь поймать новые и новые капли, подставляя то одну, то другую сторону, как бы призывая: «Помой меня, помой меня, помой меня!» И дождь щедро омывал их.

Весь зоопарк спал. На улице – никого, все животные попрятались по своим убежищам, и, кроме меня и листьев, больше дождю никто не радовался. Даже все утки на озерах попрятались в кусты.

Единственная живая душа, которую я встретил на улице, был Чангол. Странно, промелькнуло в голове, и я направился к нему. Он сидел под проливным дождем в тусклом свете фонаря возле своей будки.

– Что ж эта сука в такой холод в твой же дом тебя не пускает? – возмутился я, подойдя к нему совсем близко и присев рядом с ним на корточки.

Дождь лупил его по морде, и он щурил от этого глаза. Струйки воды, пробегая по его лохматой гриве, собрали в треугольнички длинные остистые шерстины и, превратившись в маленькие зонтики, не пропускали воду в плотный подпушек, но тем не менее было понятно, что этот душ ему не доставляет никакого удовольствия. Из будки показалась как бы виноватая морда Доры. И тут я услышал звуки, которые Дора не смогла бы издавать при всем своем желании.

Это кряхтели ее щенята!

– Ах ты, старый солдат! В твоем доме теперь стало тесно, и ты всю ночь стоишь на посту и охраняешь свое семейство!

Я не выдержал и прижался головой к его мокрой башке.

Чангол тут же нырнул своим холодным носом глубоко ко мне под капюшон, и мы молча сидели, уткнувшись друг в друга, слушая проливную песню дождя. От Чангола несло таким жаром, что я скоро согрелся. Он вкусно пах псиной и немножко парным молоком. Я предложил ему пойти ко мне погреться, но догадывался, что он все равно останется на посту.

Утром дождь прекратился. Чангол спал рядом с будкой, свернувшись в клубок, и от него валил густой пар. В будке, кроме Доры, копошились три новые жизни. Два щенка темненькие, в Чангола, а один – совсем белый, как Дора. Черные казались немножко «постройнее» белого, но гораздо проворнее. Они то и дело отбирали у него сосок, будто тот, который хватал малыш, был самый вкусный, хотя их хватило бы еще не на один выводок.

– О! Белый, как доктор, – сорвалось у меня с языка, когда я взял кобелька на руки. Имя Доктор к нему так и прилипло.

Доре прописали прибавку в рационе в виде молока.

Двух темных кобельков уже через три месяца продали чабанам. Дора зимой куда-то внезапно исчезла, и больше ее никто не видел. А Доктор так и остался с Чанголом в зоопарке.

Памир и Майка

При лечебнице у нас имелся небольшой стационар – на три клетки, где мы выдерживали на карантине вновь поступивших животных. Там же мы содержали тех, кого требовалось основательно подлечить, если они, конечно, позволяли себя поймать.

Когда мы раздобыли наконец обездвиживающие препараты, процедура доставки пациентов в лечебницу заметно облегчилась.

Первым клиентом, на котором мне пришлось испытать действие одного из этих препаратов, оказался амурский тигр по кличке Памир. Ему было года полтора-два. Амурские охотники оставили малыша без матери еще в очень юном возрасте и пристроили сироту в какой-то местный то ли передвижной зверинец, то ли уголок природы. А те, когда Памир стал великоват для них, передали (или продали) его в зоопарк.

И хотя Памир вырос среди людей, привык к ним, даже любил, если его гладили в тех местах, куда ему самому не дотянуться: за ухом, например, или у корня хвоста, – думать, что он безобидная игрушка, я никому бы не советовал. Тигр есть тигр.

И вот в самом начале лета он сильно расхворался: сопли, слезотечение, общая слабость. А вот, чем они вызваны, определить навскидку не удавалось. Решили срочно перевести его в лечебницу. К этому времени он был уже настолько плох, что нам без особенных хлопот удалось сделать укол в ляжку. Минут через пять он уже лежал бархатным ковром, но еще продолжал осмысленным взглядом оценивать окружающую обстановку.

По дороге в лечебницу Памир даже пытался несколько раз лапой зацепиться за штанину Василича, который шел впереди. Но у него ничего не получилось: когти остались втянутыми в подушечки. И это выглядело так, будто тигр просто гладит Василича по ягодице.

Пока мы его донесли до лечебницы, он и вовсе обмяк. В клетке мы его как следует прослушали, прощупали и собрали, какие смогли, анализы. Сердечко работало исправно. А в легких – полный кошмар: там прослушивались скрипы, свист, шуршание и другие немыслимые звуки.

Значит, пневмония уже в полном разгаре, но у нас еще оставалось подозрение на пиелонефрит. При содержании животных на цементном полу пневмония и пиелонефрит – дежурные заболевания, даже при наличии деревянного помоста. Ведь животному не объяснишь, что валяться на цементе даже в жару совсем не полезно для здоровья.

Назначили Памиру антибиотики и общеукрепляющее внутривенно, что и проделали, не откладывая в долгий ящик.

Часа через два он уже вполне адекватно реагировал на окружающую обстановку и даже пытался подняться. Но, похоже, ему было так тошно, что тигр опять лег. В таком виде мы оставили Памира на ночь.

На следующее утро мы появились в лечебнице вместе с Георгичем и сразу отправились навестить пациента.

В лечебнице пахло свежевымытым полом, но сама Вера Степановна – наша санитарка – уже ушла – наверно, гонять утренние чаи.

Когда мы вошли в стационар, Памир только слегка приоткрыл глаза, но даже не пошевельнул головой.

– Подох, что ли? – как обычно «пошутил» Георгич, прикуривая сигарету от электрической плиты.

Ну думаю, раз Георгич сказал «подох», значит, все в порядке.

Со временем я тоже научился определять: будет жить пациент или нет. Не могу сказать, как это удается. Просто видишь – в этом есть жизнь, а в том – нет.

– Что колоть-то будем, Георгич? Бициллин – это точно, ну и что-нибудь внутривенно, пока он лежит.

Температуру надо хоть немножко сбить. А то потом встанет – не даст толком ничего делать! Медвежьи ушки тоже совсем бы не помешали, надо заварить.

– И куда мы их будем заливать? – иронически заметил Георгич. – В пасть залезать как-то не хочется. Я ведь не дрессировщик. Кстати, что там в лаборатории про его почки сказали – еще не спрашивал? Хотя можно и не звонить. Я вчера пощупал, у него писунец-то липкий, не иначе как белок из почек сыплется.

– Может, это сахар?

– А ты на язык попробуй, если мне не веришь!

– Да ладно, поверю на слово. А отвар из ушек мы можем ему и в задницу залить, пока он лежачий. Даже еще лучше. Только вот позволит ли Памир это делать четыре раза в день?

Надо сказать, что лекарства, введенные в виде раствора в прямую кишку, попадают в кровь, минуя печеночный барьер, и действуют дольше и эффективнее. Мы довольно часто использовали именно этот метод введения нужных лекарственных препаратов.

– Ну тогда уротропинчику внутривенно.

– Так он мне и дал свою вену!

– А куда он здесь от нас денется? Клетка маленькая, не убежит. Давай-ка приготовим и то и другое и посмотрим, что лучше пойдет, – подвел итог мой напарник, прикуривая следующую сигарету от первой.

– Георгич! Вы курить-то бросили бы! Одно же легкое только осталось. Да и мотор вон, жалуетесь, – все выпрыгнуть хочет, а вы одну за другой тянете.

– А как же не курить? Так думается легче. Я ведь дома не курю. В выходные – за два дня и не вспоминаю о сигаретах. Только на работе. А знаешь, Юрич, я в Крыму, когда после операции в себя приходил – на второй то ли на третий день, – к нам в палату сам Кимигаров зашел – хирург, который мне одно легкое оттяпал. Замечательный был мужик, а хирург – просто от Бога. Лежу, чувствую – подыхаю. Он подошел, пульс щупает.

А я ему и говорю:

– Доктор, очень плохо, и курить хочу – до смерти!

А он достает папиросу, протягивает и говорит:

– Так покури скорей, а то не ровен час и впрямь…

Сделал я одну затяжку, и сразу отпустило.

А он добавил:

– Как захочешь, кури. Только немного, одну-две затяжки. Но с завтрашнего дня – марш на улицу, а то здесь нянечки заругают и меня вместе с тобой.

Я потом с ним как-то на эту тему еще разок поговорил:

– Как же так? Все врачи требуют: «Не кури», а вы сами папироской угостили.

А он мне в ответ:

– Да вы тут все себя уже пережили. А сигареты для многих – просто необходимость. Как еда. Много ты без еды-то протянешь? Домой приедешь, – если шибко жить захочешь, – там и бросишь. А здесь? Теперь каждый день для вас праздник, как его не отметить?

Вот такой мужик замечательный был. Я чуть не каждый день его вспоминаю.

– Так он что рекомендовал? Две-три затяжки, а не две-три пачки. Между прочим, он папироску дал, а вы сидите на сигаретах с фильтром. Да еще самые вонючие выбрали – «ТУ-104». Даже у меня от них сердце прихватывает. А фильтр нам что дает? Углекислоту! Первый и самый страшный сердечный яд!

– Фу, какая гадость.

Георгич, наконец, потушил сигарету.

– До рака я не доживу, а мотор и в самом деле надо поберечь. А сам почему не бросаешь?

– У меня трубочка – табачок хороший, чистый. И для меня курение – ритуал, а для вас физиологический процесс.

– Где твой табачок хороший? Ритуал – так ритуал! Когда это мы с Василичем против ритуалов выступали?!

Шприцы к этому моменту уже хорошо прокипели. Я снял с плиты стерилизатор и поставил завариваться медвежьи ушки.

Когда мы с Георгичем уже присматривались, как лучше подобраться к вене на задней лапе Памира, появился и Василич.

Тигр, между прочим, уже несколько оживился. Но совершенно спокойно позволил провести все намеченные лечебные процедуры.

А потом, после непродолжительного «ритуала», мы всей троицей отправились на утренний обход.

Рабочий день начался хорошо.

Когда мы вернулись, Вера Степановна уже подогрела для нас чай. К этому времени пришел еще один член команды – фельдшер Турсунов. Правда, слово «команда» я бы убрал.

Появился он в лечебнице только благодаря «ашновству» (каким-то дружеским связям) с директором. Однажды тот вызвал меня к себе и объявил:

– Сергей Юрович, даю вам ешо адин помощник!

– Вообще-то нам помощник не нужен. Мы сами справляемся.

– А я тибе не спрашиваю, нужен или нет. Мине нужен!

– Рахим Курбанович! – набрав полные легкие воздуха, я собрался привести 150 аргументов, чтоб убедить директора, что нам больше никто не нужен. Но у директора были свои 150 доводов.

– Я все про тибе изнаю! Твая любимый Георгич каждий месиц на больничный сидит, а Василич весь день пьений ходит!

– Рахим Курбанович! У них опыт, ради которого можно на все остальное глаза закрыть.

Я говорил чистую правду. Мои коллеги были гораздо старше меня и обладали несомненным опытом, приобретенным уже в зоопарке, и что особенно важно – очень хорошо ориентировались в специфике местных заболеваний. Поэтому у нас практически никогда не возникало проблем с ранней диагностикой, особенно инфекционных заболеваний.

– Ти сибе глаза закривай, мине не закривай! Иди работай, тебе там новий врач иждет.

Так у нас появился «помощник».

Турсунов приходил на работу, садился на диван, задумчиво уставившись в противоположную стенку. Ровно в час дня вставал и сообщал, что пришло время обедать. После чего возвращался на свой диван.

Иногда я пытался дать ему какое-нибудь поручение, но ничем хорошим это, как правило, не заканчивалось.

Вот и сегодня я решил ему помочь выйти из оцепенения:

– Турсунов! Продезинфицируйте, пожалуйста, носилки, на которых мы вчера притащили тигра.

Турсунов медленно вернулся в тело и спросил:

– Зачем?

– Затем, что вам хотя бы иногда какую-то работу не мешало делать.

– Зачем дезинфицировать? У него же просто воспаление легких.

– Сколько раз мне надо вас попросить?

– А почему я?

Тут в разговор вмешался Василич:

– Юрич, оставь его в покое. Пока вы тут беседовали, я все сделал.

Уже за утренним чаем я спросил Турсунова, почему он все время молчит.

Турсунов глубоко вздохнул, сделал несколько глотков чая и очень неторопливо ответил:

– У нас есть такой поэт – Омар Хаем. Он однажды сказал: «Зачем ночь без луны? Зачем встречи без любви? Зачем слово без поэтического дара?»

После этой цитаты Турсунов медленно поднес пиалу к губам, сделал глоток и снова погрузился в себя.

Больше я к Турсунову никогда не приставал.

Из лаборатории тем временем позвонили и подтвердили: обычный стафилококк в легких и пиелонефрит. Это означало, что нам ничего не придется менять в курсе лечения. Правда, глюкозу мы решили вливать уже не внутривенно, а в прямую кишку, вместе с отваром из медвежьих ушек.

Так получилось, что на следующее утро я пришел почти в одно и то же время с Верой Степановной. Она обычно приходила пораньше, чтобы никто не мешал ей делать уборку, и раньше других уходила. Это не возбранялось.

Приготовив шприцы и лекарство для вливания, я, никого не дождавшись, решил все сделать сам. Памир лежал по-прежнему расслабленно и, как мне показалось, вставать не намеревался.

Но за ночь он сменил местоположение, поэтому, чтобы добраться до вены на задней лапе, пришлось залезть внутрь клетки. Памир на это вторжение никак не отреагировал, и я спокойно начал делать вливание, все время держа на прицеле путь к отступлению.

Напрасно я начал с глюкозы, о чем догадался позже. Получилось не так, как я задумал. Когда наступил момент ввести антибиотики, Памир лениво поднял голову и внимательно посмотрел на меня.

Понадеявшись на то, что успею, я воткнул шприц в ляжку. Укол его взбодрил – наверное, глюкоза уже побежала по крови…

Короче, он встал! И не просто встал, а загородил дорогу к отступлению.

– Памирушка, родной, я только хотел тебе помочь. Ты от дверки-то отойди, у меня там еще кое-какие дела есть. Я тебя больше ни-ни, и пальцем не трону!

Памир стоял, прислонясь к металлическим прутьям клетки, и смотрел мне в глаза. Без раздражения и злости. Это успокаивало, но не сильно. Затем его качнуло в мою сторону, он сделал пару неуверенных шагов и уткнулся головой в мою грудь, подставив шею и холку.

– Памирушка, родной, да я тебе не только холку, но и любое другое место почешу, ты только покажи, где.

Я усиленно скреб у тигра за ухом, а сам, как амеба, «переливался» в сторону спасительной дверцы.

Тигр поднял голову и, муркнув, процарапал своими жесткими, как стальная проволка, усами по щеке. Этого показалось мало, и он, продолжая периодически муркать, несколько раз прошелся по моему лицу языком: шершавым, как наждачная бумага, каждый раз снимая с кожи тонкий слой эпидермиса. Надо было скорее выбираться, пока он не пролизал в щеке дырку.

В это время на пороге появился Василич:

– Юрич, ты напрасно с ним целуешься. Мы все равно для него только еда, и он непременно тебя сожрет, если не сегодня, то завтра.

– Лучше почешите ему задницу, может, мне тогда удастся как-то отсюда выбраться.

– Какая нелегкая сила тебя туда забросила? – начал быстро соображать Василич, понимая, что я у тигра не по любви, а по халатности, и принялся чесать Памиру хвост, стараясь сделать все, чтобы он развернулся.

Наконец, спиной почувствовав выход, я вывалился из клетки и поспешно закрыл шибер. Свой ветеринарный долг я все же успел выполнить – шприц был пустой.

Тигр несколько озадаченно посмотрел в мою сторону «К чему такая поспешность? Все было очень здорово».

Еще один день Памир позволял себя колоть, но только в том случае, если его кто-то в это время хорошо чесал за ушами. А от ректальных вливаний отказался. Мужчина!

В общей сложности Памир пролежал в лечебнице около трех недель, после чего мы его перевели назад, в клетку.

Ну и поскольку речь зашла о стационаре, хочу воспользоваться возможностью и пропеть дифирамб своим коллегам.

Если ветврач проработал в зоопарке около десяти лет, он успел накопить уникальный индивидуальный опыт в отношении диагностики и лечения диких животных. Если он продержался столько лет и не сбежал, это означает, что дикие животные – его дело, которому он, скорее всего, и посвятит всю свою жизнь.

Конечно, в зоопарках есть какие-то общие рекомендации по содержанию, кормлению и лечению. У нас тоже что-то имелось, но я учился не по этим рекомендациям, а по живому опыту моих коллег и на своих победах и ошибках. Описанный опыт лечения диких животных существует. Но в те времена мне не попалось ни одной статьи, ни одной работы, где бы этот опыт как-то систематизировали. Надеюсь, что сейчас ситуация изменилась. Те предложения, что поступали к нам в виде инструкции, выглядели весьма поверхностными. Что понятно. Шаблона в таком деле не может быть по определению.

«Стадо» тигров в зоопарке – совсем не стадо коров в колхозе! Тут никакой обобщенный опыт просто невозможен.

Очень многое нам приходилось додумывать самим.

У ветеринарного врача такого заведения с практикой развивается особое чутье, потому как многие наши пациенты не очень разговорчивые.

Но пока это чутье разовьется, масса всяких курьезных случаев происходит. Приведу самые «наглядные». Во всех учебниках говорится, что к лошади надо подходить спереди, а к корове сзади. И это на самом деле очень правильно и вполне логично. Лошадь – существо умное, любопытное, трепетное, осторожное и пугливое, поэтому может вас лягнуть не из-за неприязни, а чтобы обозначить дистанцию. Сделает она это, конечно, копытом задней ноги, поскольку передней сможет только наступить на любимую мозоль (что тоже мало не покажется, но это же нечаянно!). Просто лошадь должна постоянно быть в курсе всех событий, которые происходят. Должна видеть, кто и что с ней собирается делать. Да и нам удобнее подходить спереди, потому как, даже если на лошади нет уздечки, ее можно прихватить за гриву или нижнюю челюсть.

Корова – существо простое, не любопытное, совсем не из пугливых, инертное и весьма прямолинейное. Когда вы к ней будете подходить сзади, она вас может просто не увидеть или не обратит на вас особого внимания. Ну а если вы к ней подойдете спереди, может и боднуть, и лягнуть передней ногой. Как и лошадь – совсем не по злобе, а по простоте и прямолинейности, просто, чтоб вы ей не заслоняли пейзаж. Делать они это могут очень быстро и резко. Но вот задней ногой корова вас достать не в состоянии – у нее и мышц-то тех нет, которыми можно лягаться.

Эти правила я очень хорошо запомнил на практиках, так как со стороны коров и лошадей вполне достаточно буквально двух-трех напоминаний!

А что в жизни? Тем более в жизни зоопарковских животных? Как вы догадались – все обстоит несколько иначе.

Ловим как-то зебру. На первый взгляд – лошадь. Но ведь недаром американцы называют ее crasy horse. Сначала я думал, что из-за окраски. На самом деле их характер вполне соответствует сумасшедшей окраске.

Поймали. Неохотно, но стоит – куда ей деваться? Двое крепких рабочих держат за гриву и голову, еще двое фиксируют повалами (специальная, предназначенная для ловли и фиксации животных широкая и очень прочная тесьма со стальным кольцом). Как обращаться с лошадьми, рабочие знают. Кроме того, один из них прекрасный наездник и азартный игрок – участник козлодраний. (Очень зрелищный, но весьма опасный спорт в некоторых республиках Средней Азии. Суть состязания в том, чтобы на полном скаку, не слезая с седла, одной рукой с земли поднять козла, которого для этой цели забили и вымачивали пару дней в рассоле, и, проехав с ним круг по полю, сбросить тушу, куда укажет распорядитель соревнования. При этом все остальные участники состязания нещадно лупят нагайками наездника с козлом до тех пор, пока его не завалят либо не отберут козла. Тот, кому удается протащить добычу к нужному месту, в награду получает ценный приз – от курпачи и радиоприемника до автомобиля.)

В общем, делаем укол. Можно отпускать. И тут зебра впивается зубами именно опытному наезднику прямо в грудь. Он воет от боли. А зебра не собирается его отпускать. Вот, между прочим, отгадайте, что нужно сделать, чтобы помочь человеку в такой ситуации? Думаете? А время идет!

Все очень просто. Достаточно зажать ноздри!

В том случае все остались живы, а главное – поумнели. Правда, на следующий день у пострадавшего всю грудь разнесло от гематомы.

Василич по этому случаю припомнил, как обычный ослик, тоже после какой-то прививки, просто встал ему копытами на плечи.

А вот другой пример – правда, произошел он, когда я работал в институте животноводства и мы проводили обычную, ежегодную бонитировку (отбор на доброкачественность) стада племенных коров. Только коровы были не совсем обычные, а абердино-ангусской породы, приспособленной ходить по горам. По сравнению с нашими, российскими, эти коровы весьма подвижные и резвые, и довольно крутого нрава, не в пример своим молочным сестричкам.

Загоняем мы такую корову в специальный станок, который со всех сторон имеет оградительную арматуру и одновременно обеспечивает свободный доступ к любой части тела. Кто-то корову придерживает, а остальные производят нужные замеры. Периодически кто-то один имеет возможность перекурить. Когда пришла моя очередь, я, спокойно вставив сигарету в мундштук, одной рукой облокотился на станок и сладко затянулся.

Корову в это время уже всю промерили и дали ей немножко слабины, чтоб она смогла выйти, и даже открыли переднюю дверцу станка. Но ей по какой-то причине вперед идти не хотелось.

Один из лаборантов, чтоб ее расшевелить, смачно хлопнул ладонью по ляжке. В ту же секунду у меня что-то просвистело перед носом. Я машинально попытался затянуться, но обнаружил, что во рту нет ни сигареты, ни мундштука.

В следующую секунду корова вылетела из станка задом наперед, легко при этом перепрыгнув заднюю дверцу.

Только тут я сообразил, что первая ее попытка выпрыгнуть оказалась неудачной, но зато ей удалось очень ловко выбить у меня изо рта мундштук. А если бы удар пришелся по лицу?

Вот небольшое отступление на тему: с какой стороны к кому подбираться. На самом деле совершенно без разницы, к кому с какой стороны подходить. Главное – четко определиться, зачем тебе это конкретно нужно, и ни на секунду не терять бдительности.

И вот что еще хочется заметить. В лечении зоопарковских диких животных есть такая удивительная закономерность: иногда достаточно незначительного толчка, чтобы повернуть течение болезни в сторону выздоровления. А с другой стороны, если кто-то из них решил помереть, то, будь ты хоть семи пядей во лбу и вывернись наизнанку, ничего не выйдет.

На то есть свои причины. Первая, конечно, – мощнейший стресс. Сам факт пребывания в замкнутом пространстве у многих животных вначале вызывает сильные приступы злобы и агрессии. Со временем это состояние переходит в уныние и подавленность, что может стать причиной заболевания. Подавленное неволей тело не видит смысла в продолжении борьбы за существование и постепенно начинает гаснуть. А как только в физическом теле ослабевает ежесекундная борьба за существование, оно становится жертвой очень агрессивной внешней среды, которая тут же пользуется слабиной и вторгается в виде разных существ – простейших, глистов, грибков и микробов.

Когда животное видит, что его пытаются поймать, оно испытывает смертельный страх. В мире живых существ, если ты кого-то ловишь, то ловишь для того, чтобы съесть. А если ловят тебя, то соответственно съесть хотят именно тебя.

Животное при этом испытывает столь сильное потрясение, что происходит настоящая гормональная буря, в результате которой включаются все внутренние защитные механизмы организма, и благодаря им у животного появляется шанс быстро вернуться к физиологической норме. Тело, уставшее бороться с пустотой, наконец, видит реальную опасность. Оно снова вступает в борьбу и обретает волю к жизни.

На самом деле у этой «медали» есть много сторон. Ведь существуют разные типы нервной системы. У некоторых сильный стресс, напротив, ведет к полной подавленности, вплоть до паралича.

Тип реакции зависит от множества факторов. И здесь вся информация, поступающая из внешней среды, имеет значение: и цвет, и звуки, и запахи.

Генетическая матрица вырывает из глубины веков давно забытые образы, а они, с одной стороны, настолько сильны, что до сих пор распознаваемы, а с другой – так давно забыты, что мозг не в состоянии решить непосильную задачу в принятии экстренного решения и просто отключается.

Пример тому – симулирование смерти. Это может быть вовсе и не симулирование, это может быть вполне реальная, но временная смерть. Для некоторых живых существ такая реакция оказывается спасительной, так как многие охотники реагируют именно на движение. С виду мертвое и реально лишенное сознания тело перестает интересовать хищника. Отключение сознания происходит мгновенно. Убедившись в полной сохранности материальной оболочки, сознание возвращается и снова берет в свои руки бразды правления.

Есть, конечно, среди живых существ эдакая золотая серединка; иными словами, можно сказать, что некоторые из них обладают наиболее уравновешенным типом нервной системы и переносят тяготы невольного бытия более или менее благополучно.

В любом случае невероятное богатство поведенческих реакций существует даже внутри одного вида, и, как правило, их совсем не просто предсказать. Все они способствуют выживанию и, в конечном итоге, процветанию вида.

Дикие животные не могут себе позволить такую роскошь, как домашние, – долго и нудно болеть. Все происходит очень быстро. Природа в этом смысле беспощадна. А может быть, это и есть акт милосердия?

Так что в лечении диких животных необходимо очень хорошо знать основы ветеринарии, шаблоны здесь невозможны.

Хотя я все же со временем выработал свои в какой-то степени безотказные приемы. Первое правило – торопись медленно. Совсем не факт, что чем быстрее вы отловите больное животное, тем быстрее удастся его вылечить. И если животное уже попало в стационар, чем бы оно ни болело, – всегда надо дать отдохнуть его желудку (иногда это просто резкая смена рациона), помочь его сердцу, прочистить печень и почки.

Кроме того, я очень любил готовить свои мази, особенно для растираний, на все случаи жизни. Мои коллеги вначале немного подтрунивали:

– Юрич, тебе надо писать трактат о лечении всех болезней глюкозой, камфорой, дегтем и медвежьими ушками.

Шутки шутками, но этот набор помог мне поставить на ноги многих пациентов.

Но раз уж мы начали с тигров, продолжим эту тему.

Следом за Памиром, хоть и попозже, занемогла тигрица Майка. Ее нам подарили дрессировщики. Старушка отпахала на арене всю сознательную жизнь, и к годам двадцати пяти ее, наконец, отправили на пенсию в теплые края. Вообще-то это большое заблуждение – думать о Средней Азии как о теплом крае. Летом здесь очень жарко, а зимой холодно. Климат совсем не курортный.

Тигрица вдобавок к тому что ручная, была еще и совершенно беззубая. Клыков у нее никто вообще не видел, а к моему приходу в зоопарк и резцов не осталось. Торчали какие-то стершиеся пеньки и все.

Кормили ее болтушкой из молока, мясного фарша и яиц. Как вы понимаете, еда не совсем кошерная, а точнее – совсем не кошерная, но именно такой рацион позволил ей прожить в зоопарке остаток лет.

Наступил момент, когда Майка совсем расклеилась и походила больше не на тигрицу, а на старый облезлый коврик в полоску. Смотреть на это уже становилось больно, решили ее убрать с экспозиции, но как «заслуженного деятеля искусств» не пулей в лоб и даже не повышенной дозой обездвиживающего препарата, а на передержку – до естественной кончины.

А так как другого места, кроме лечебницы, для этой цели не предусмотрено, то мы должны были затащить Майку к себе.

Честно говоря, я побаивался, что она уже не поднимется после обездвиживающего препарата. И вот вечером, после закрытия зоопарка, Майка получила укол, благополучно отключилась и отправилась к нам в лечебницу.

Мы ее поместили в небольшую клетку, где она могла очень комфортно поваляться, благо пол мы заблаговременно застелили досками.

Около часа, если не больше, мы ждали, когда Майка очнется. За это время удалось ее как следует прослушать и прощупать. Ни одного знакомого звука в ее груди услышать так и не удалось. Озадаченными остались и мои коллеги. В легких сплошной хрип, свист и скрип. В сердце вообще непонятно что: сплошной гул.

Назначили ей дежурные препараты – кучу витаминов, сердечные, антибиотики и мочегонные. Пока мы ее кололи, тигрица крепко спала, и мы решили оставить ее до утра в покое. На том и разошлись.

А сюрпризы в зоопарке, как правило, возникали либо под вечер, либо с раннего утра.

Еще до проходной я встретил Василича, и мы сразу отправились на обход.

В секции хищных нас встретил заведующий – Бобохон, сообщивший, что помер наш старинный дог.

Сколько лет было этому догу, никто не знал, помнили о нем только то, что в зоопарк он попал очень давно, и попал по двум причинам, одна из которых вытекала из другой. Он объедал своих хозяев и был действительно исполинских размеров.

Мы решили прихватить с собой «собачку», тем более что Бобохон уже приготовил носилки, чтоб скорее убрать павшее животное с экспозиции.

Когда мы вошли в лечебницу, Степановна мыла возле раковины ведра. Она приоткрыла нам дверь в стационар, и мы прошли сразу к патанатомическому столу. Краем глаза я скользнул по клеткам стационара, и что-то мне показалось очень странным и тревожным…

Все клетки были пустые…

Мы напрочь забыли про тигрицу! И тут почти в один голос друг друга спросили:

– А где Майка?

Бросив носилки на стол, мы ее сразу и увидели. Она, выйдя с тыльной стороны клеток, уже пыталась выбраться через щелку закрывшейся после нас двери, поддев ее лапкой.

В следующую секунду, увидев очень удивленное лицо Веры Степановны, я мигом подскочил к тигрице и схватил ее за хвост. Вера Степановна бросила в Майку ведро с водой и половой тряпкой в придачу, сама бросилась в другую комнату. Ведро немножко не долетело. Я даже успел подумать, что это не так уж и плохо – тигрицу не заденет. Ведро так удачно упало, что мы с Майкой получили лишь хорошую порцию душа. А уже где-то с хоздвора слышался голос нашей санитарки:

– Вашу мать! Я с вами до пенсии-то не доживу! То обезьяна у них со стола сцыт, то ворона в кастрюлю нагадит… А тут они еще тигру гулять пустили! Уйду я от вас, на кухню уйду, Верку подменять.

За моей спиной послышался голос Василича:

– Юрич, а ты ее хорошо держишь?

А у меня откуда-то появился нездоровый приток сил, и я радостно сообщил коллеге:

– Василич, только что понял древнюю китайскую мудрость: «Страшно держать тигра за хвост! Но еще страшнее его отпустить!»

Василич попытался предпринять обходной маневр, чтобы тоже за что-нибудь прихватить тигрицу.

– Юрич! Чем я, в конце концов, могу тебе помочь?

– К сожалению, у нее только один хвост, а больше она вам ни за что не даст подержаться.

Может, и тигрица была старенькая, а может, мне удалось найти способ манипулирования при помощи хвоста.

– Василич, пока я тут ее дергаю за хвост, залезли бы вы в соседнюю клетку, а то она уже, кажется, начинает волноваться.

Потихоньку мне удалось «завести» Майку в довольно узкий проход между стеной и клетками, где развернуться ей было не просто, и теперь она меня смогла бы достать, только обежав вокруг все три клетки. Как только Василичу удалось забраться в соседнюю клетку я сразу отпустил хвост, а сам нырнул за дверь, ведущую в лабораторию.

Майка, похоже, подумала, что я с ней так играю, и довольно резво пустилась вокруг клеток. Василич наблюдал весь этот цирк уже в полной безопасности, закрывшись на засов. К счастью, внимание тигрицы привлекли носилки с лежавшим на них догом. Она сосредоточенно обнюхала его. Но прокусить кожу ей было не по зубам, и она оставила его в покое.

И вдруг Василич скомандовал:

– Майка, алле! Место!

И старая добрая тигрица, видать, припомнив что-то из своего не столь далекого прошлого, послушно полезла именно в ту клетку, в которую мы ее вчера и устроили. Мне осталось только закрыть за ней шибер, на этот раз с замком. Рефлексы – великое дело!

За послушание она уже через пять минут получила свою любимую «похлебку».

В общей сложности Майка просидела у нас около года. Мы к ней так за это время привыкли, что она еще пару раз гуляла по лечебнице. А потом тигрица как-то совсем неожиданно, тихо и безболезненно ушла.

Но напоследок еще раз удивила нас – своими внутренностями. Я такого больше никогда не видел.

Печенка – абсолютно желтого цвета, селезенка и почки – практически белые, с легким оттенком слоновой кости (обычно эти органы вишнево-коричневого цвета). Легкие процентов на шестьдесят перерождены. Но удивительнее всего было ее сердце. Обычно сердце животного таких же размеров, как наша Майка, бывает примерно величиной с мужской кулак и находится в так называемой сердечной сорочке – что-то вроде почти прозрачного мешочка толщиной не более полмиллиметра. Здесь же сердечная сорочка оказалась размером чуть не с футбольный мяч, толщиной в полтора-два сантиметра. Внутри сорочки – около двух литров жидкости, а само сердечко – размером с детский кулачок и дряблое, как тряпочка.

Вот, вроде, и все.

Больше про тигров ничего не знаю.

Нет! Знаю. В клетках им не нравится.

Тихая жизнь в террариуме

Работа в каждом отделе зоопарка доставляет свои радости и трудности. В террариуме я просто отдыхал, чисто психологически. Нет, конечно, и напряжение остается, и бдительности при работе со змеями терять нельзя. Но по сравнению с другими отделами террариум – царство тишины и покоя.

Думаю, в любом зоопарке это самое спокойное место. И если бы мне сейчас предложили работу ветеринарного врача, я бы выбрал именно террариум. Потому что там намного проще создать приемлемые условия содержания настолько, чтобы животным было комфортно, а мне перед ними не стыдно. Пожалуй, это единственные обитатели, которые чувствуют себя в зоопарке хорошо.

Но существа эти очень зависимые и узко приспособленные к определенным условиям, поэтому для того, чтоб им жилось хорошо, необходимо приложить некоторые усилия. Но результат будет налицо. Это антилопам, например, сколько усилий ни прилагай, бегать со скоростью 80 километров в час в зоопарке совершенно негде. В любом, даже в самом лучшем. А пресмыкающимся всего-то и требуется – определенная влажность и тепло. Да и с кормлением никаких проблем: крыс и мучных червей развести можно без особого труда.

Меня привлекало и то, что свободного времени там намного больше: кормить подопечных приходится не чаще одного раза в неделю, уборка занимает столько же времени. А в холодное время многие наши питомцы отправлялись в спячку. Зато если в тебе еще живо творческое начало, то именно в террариуме есть возможность применить его в полной мере. Как правило, оформлением внутреннего интерьера занимались мы сами, сами «варили» аквариумы, создавали нужный ландшафт, к тому же занимались составлением практически всей коллекции, выезжая для этого «в поле».

Смотреть, как умело действуют сотрудники, – одно удовольствие. Вот, например, Рашид, работал он всегда аккуратно и в то же время уверенно и быстро. Приступая к уборке, Рашид всегда снимал обувь (!), закатывал до колен штанины и, прихватив метелку и совочек, опускался в клетку с кобрами.

Только человек, который изучил повадки змей, мог так поступать. Он знал: если не делать резких движений, кобры никакого вреда не причинят. Когда они уверены, что им ничто не грозит, то не станут тратить драгоценный запас яда на добычу, которую не в состоянии проглотить.

Яд у кобры один из самых сильных: по действию – нервно-паралитический, то есть жертва погибает от паралича центра дыхания. Но кобру можно смело назвать самой неопасной из ядовитых змей – из-за ее деликатной привычки заранее предупреждать о своем присутствии всех, кто ей на обед никак не приглянулся. Мало того, прежде чем кого-то куснуть, она всегда, распустив «капюшон», сначала пошумит, а потом просто «клюнет» носом, не выпуская зубов. А если она еще и сыта, то вообще может очень долго шипеть и кланяться, пока ее не оставят в покое. Бояться кобре в общем-то некого (индийская королевская кобра может свалить даже слона, что при ее размерах – до пяти метров, пожалуй, и неудивительно), стало быть, удирать ни от кого не надо, и самой за кем-то гоняться нет надобности, так как любимое блюдо – жаба – животное медлительное, ходит пешком. Правда, при случае кобра не пропустит воробья, мышь или ящерицу.

Но если кобра в кого-то вцепится, то ни за что не отпустит жертву пока не впрыснет достаточное количество яда. Даже создается ощущение, что она начинает жертву «жевать». Гадюка, в отличие от кобры, молниеносно выстреливает в жертву и увернуться от нее труднее. Поэтому кобра, я так думаю, самая правильная змея и самая неопасная при всей своей «ядовитости».

У нас в зоопарке кобры жили до трех лет и поболее. Весной они успешно спаривались и откладывали яйца. Кладочки у них небольшие: обычно около десятка яиц, несколько необычной формы – продолговатые и вдобавок мягкие. В июне из яиц выползали очаровательные полосатенькие кобрята, которые сразу начинали шипеть и ходить на хвостиках. Хотя у малышей уже заготовлена порция яда, мы их смело держали на ладони по той простой причине, что они не могли ухватиться даже за мизинец.

Работали у нас люди, бесконечно увлеченные своим делом, фанаты своего дела. Но фанаты – это, с одной стороны, хорошо, а с другой – и не очень.

Вспоминаю один случай с очень симпатичной девушкой по имени Танюшка. Как-то приносит она эфу вскрыть и запротоколировать причину смерти. Эфы долго жить в неволе, по крайней мере у нас, никак не хотели (впоследствии я все-таки выяснил почему). И надо было разобраться, в чем дело. Кладет Танюшка змейку на стол и говорит:

– Сергей Юрьевич, а вы мне после вскрытия голову эфы, пожалуйста, отдайте.

Несколько озадаченный, я спрашиваю:

– А на что тебе?

– На память: высушу и буду хранить.

Я немного засомневался: голова-то все же ядовитая. Но эфа была маленькая, а Танюшка уже большая, да к тому же студентка, училась заочно на биофаке. Ну я и отдал.

Через пару дней вижу – у Танюшки указательный палец довольно сильно распух.

– Что с пальцем?

– А я понемножку его царапаю эфиными зубами. Если это делать по чуть-чуть, то постепенно образуется иммунитет к яду.

– Иммунитет, конечно, дело хорошее, но ты на него не рассчитывай. Переносимость к яду, может быть, значительно повысится, но для твоей печени и почек это небезопасно. За все надо платить. И вообще – что ж ты меня, негодная, обманула?

– Так вы бы мне, наверно, не дали.

– Для таких экспериментов точно бы не дал. И прошу тебя вернуть ее.

Танюша послушно принесла голову эфы. Этим, может быть, все и закончилось бы, будь девушка благоразумнее.

Как-то поздней осенью ее-таки «долбанула» эфа. Была она зоопарковская и довольно чахлая. Палец снова сильно распух, но все обошлось легким недомоганием. И у девушки возникла стойкая иллюзия, что к яду у нее выработался иммунитет. Посоветовавшись, мы решили, что девушку с «иммунитетом» из террариума надо перевести в другую секцию. Но на этом приключения Танюши не закончились.

Весной мы, как всегда, пополнили коллекцию змей свежей партией. В ней оказалась и довольно крупная эфа.

Через пару дней «скорая помощь» подобрала на остановке, как раз напротив зоопарка, молодую девушку в бессознательном состоянии, которая, прежде чем потерять сознание, успела произнести:

– Змея…

Этой девушкой оказалась наша Таня. Я пришел навестить ее в палату. Рука, которую она, улучив момент, подставила эфе, тайком пробравшись в террариум со служебного входа (как она сама призналась), по толщине была поболее ноги, про лицо и говорить нечего – сплошной отечный шар. Спас Таню не «иммунитет», а то, что «скорая» приехала очень быстро и у врачей оказалась сыворотка.

В отличие от кобры, эфа – маленькая змея со сложным характером. Мне кажется, она, вообще-то, одна из самых красивых и оригинальных среднеазиатских змей. При относительно некрупных размерах – до семидесяти сантиметров (но это редко, обычно сорок – пятьдесят) – всем своим видом торопится сообщить каждому, кто нарушает ее спокойствие, что к ней лучше не приближаться. И проделывает это совсем не так, как благородная кобра. Кобра всегда спокойна, даже когда предупреждает, что вы перешли границу. Эфа – натянутый оголенный нерв и обладает удивительной способностью, оставаясь на месте, пребывать в постоянном движении. Когда эфа принимает угрожающую позу ее бархатистая и опалесцирующая – теплого цвета, от песчаного до светло-коричневого – чешуя, украшенная по бокам цепочкой белых бусинок, начинает непрерывно вибрировать, что создает иллюзию, будто она движется во всех направлениях одновременно. При этом блестящие ромбики чешуи с белыми бусинами переливаются, как стекляшки в калейдоскопе. Эфа в состоянии волнения раздувается, а звук, который она издает, похож на звук кипящего масла, если в него попадает вода. Рассчитать, когда внутренняя пружина «выстрелит», невозможно. Этот момент всегда молниеносный и неожиданный. Яд у этой змеи тоже весьма «качественный».

Эфа очень нервная змея. Она спокойна только тогда, когда никого рядом нет. Но при всей вспыльчивости эфа никогда не нападет первой, пока не будет нарушена невидимая граница безопасной зоны. Если она видит, что добыча ей не по зубам, то будет долго и изо всех сил пыжиться и шипеть, только чтобы вы обошли ее стороной. И еще: эфа никогда не залезет, как гадюка, в ваш спальник или сапог. Обычно она очень бдительная, не любит людей, да и вообще крупных животных, и старается всех обходить, непременно «галсами». У нее действительно очень странная манера передвигаться – под углом в сорок пять градусов.

Единственное время, когда она вообще перестает обращать внимание на окружающих, – период спаривания. А еще… однажды мне посчастливилось наблюдать редкую картину недалеко от Душанбе, в местечке под названием Ляур. В любое время года, кроме ранней весны, там не встретишь ни одной живой души. По ландшафту это пологие, глиняные, местами немного скалистые, совершенно выжженные солнцем сопки – результат неумелого советского скотоводства (за несколько десятков лет растительность здесь не только «сбривалась» стадами овец, а еще ими же под корень и вытаптывалась).

Вся видимая жизнь на сопках происходит только весной. В апреле они покрываются местами довольно буйной растительностью, правда, уже несъедобной для овец. Вот именно в это время мы приходили туда, чтобы пополнить коллекцию черепах, агам, круглоголовок, полозов и ужей-«желтопузиков». Дело в том, что в террариуме, как правило, всегда имелся «запас» местной фауны, который составлял наш обменный фонд с другими зоопарками. Именно в Ляуре можно было поймать слепозмейку очень маленькую, нежно-розового цвета, размером чуть больше дождевого червя. Сначала не сразу и поймешь, с какой стороны она начинается, а с какой заканчивается. Но зато это сразу становится очевидным, когда она заглатывает своим маленьким, розовым, почему-то похожим на варежку ротиком муравьиные яйца, которые и составляют основу ее рациона. К сожалению, не могу утверждать, насколько она слепая: две крошечные бусинки глаз у нее все же имеются.

К концу мая на сопках уже все выгорает, и немногочисленная живность уходит под землю. Но в тот раз я попал в Ляур ранней весной, кажется в феврале, когда там на северных склонах еще лежали остатки снега. Для моего спаниеля Лота любой выход в поле не просто праздник, а какая-то бесконечная эйфория. Я оказался не очень хорошим дрессировщиком и позволял собаке громко лаять и далеко убегать. Ему все это доставляло такое громадное удовольствие, что мне просто не хотелось лишать Лота всей полноты собачьего счастья.

Мы бродили по сопкам и наслаждались весенним, но уже достаточно горячим солнцем. Лот периодически исчезал, потом внезапно появлялся и дрожащим кончиком хвоста каждый раз вопрошал: «У тебя ничего? И у меня тоже! Ну ладно, я побежал!»

Взмахнув ушами, как крыльями, он мчался дальше. Вдруг я услышал его тревожный и недовольный лай. Пернатых он никогда не облаивал, значит, это не птица. За лисой он бы начал гоняться, охая и ахая. За зайцем бы рванул молча. Кабанов здесь давно нет. Почему-то я подумал, что он наткнулся на дикобраза, с которым Лот уже имел неосторожность близко познакомиться, и поспешил псу на помощь. Лай между тем стал какой-то нервный и обиженный. То, что я увидел, превзошло все мои догадки. Лот облаивал непонятный живой шар размером с гандбольный мяч и очень хотел в него запустить свои зубы, но что-то его удерживало. Я схватил Лота за шиворот и, оттащив в сторону, посадил на поводок.

Шар оказался клубком змей! По коричневым бархатистым ромбикам я сразу догадался, что это эфы. Полная неожиданность! Во-первых, я далеко не первый раз бродил по этим холмам и никогда прежде здесь эфу не встречал. Во-вторых, это были буквально последние дни февраля или, может, первые числа марта, а змеи в этих краях обычно появляются позже. И, в-третьих, эфа довольно редкая змея, а тут их целый клубок, который шевелился и перекатывался с боку на бок. Периодически шар замирал и начинал ритмично вздрагивать.

Я пожалел, что у меня с собой не оказалось мешочка. Закатить в него шар не составило бы труда (а сейчас, напротив, рад, что мне их тогда некуда было сунуть). Шар, извиваясь, еще какое-то время катался по небольшой полянке между камнями, а потом как по команде начал разваливаться. Сначала показались с разных сторон сразу две головы, болтавшиеся из стороны в сторону так, словно они опьянели. И вдруг, как будто кто-то выдернул основную шпильку, шар окончательно распался. Две эфы попытались снова сплестись, но у них ничего не получалось, и они скатились куда-то вниз. Остальные пружинистыми галсами покинули поляну. Только одна змея продолжала лежать. Наконец, и эта эфа пришла в себя, несколько раз показала нам язык и, размяв челюсти, собралась в пружинку. Похоже, уходить она никуда не собиралась: решила занять позицию на холме. Больше такого «цирка» я нигде и никогда не видел.

Через какое-то время мне попала в руки статья, в которой автор высказывал предположение, почему змеи образуют шар. Дело в том, что первыми выходят из спячки самцы: сначала – самые сильные и здоровые, через несколько дней – те, что послабее. Им очень трудно отогреться, если температура воздуха остается относительно низкой, и они прибегают к хитрости: начинают выделять феромон, привлекающий других самцов. (Известно, что даже пчелы, сбившись зимой в живой шар, так поднимают внутри него температуру, что матка, которая находится в центре, не мерзнет даже в сорокаградусные морозы.) Выходит, что хилые «обманщики», привлекая других самцов, отогревались за счет сильных особей.

В следующий раз я наткнулся на скопище змей в Тупаланге. Ущелье, начавшись маленькой речушкой, рожденной вечными льдами Гиссарского хребта на высоте около четырех с половиной километров над уровнем океана, тянется почти до самой Аму-Дарьи. Это одно из удивительнейших мест Средней Азии. Красоты оно необыкновенной. А кроме того, здесь в той или иной мере представлен почти весь животный мир Средней Азии. Побывал я там дважды. В первый раз поехал на разведку, посмотреть, чем мы можем пополнить наш обменный фонд в террариуме.

Около часа мы с Лотом брели вверх вдоль Тупаланг-дарьи (собственно, «дарья» – в переводе и означает «река»). Я наслаждался удивительной, совершенно нетронутой красотой здешней природы, а Лот упивался свободой, окуная через каждые двадцать метров в ледниковую воду реки свое пузо.

Реки в это время года становятся очень мелкими, но зато кристально чистыми. Был август. И хотя ночи в горах потихоньку становились прохладными, днем еще стояла привычная жара. С каждым поворотом ущелья открывался новый пейзаж. Местами это была пустыня – чистейший, просто калиброванный по размеру песок покрывал ее идеально ровным, желтым, казалось, бархатным покрывалом. Потом пустыня резко заканчивалась завалами громадных яшмовых валунов, постепенно переходивших в шлифованный галечник, который, в свою очередь, уходил под пласт красной глины. А на смену ей совершенно неожиданно приходили черные сланцы. После зарослей ивняка начинался вековой платановый лес, за ним – кленовый. Откуда ни возьмись – ясень или заросли шиповника. Чуть повыше от русла, вверх по склону, росли боярышник, миндаль, чилон, дикая хурма, фисташка.

Заметив инжир, я не удержался и полез вверх по склону. Инжир был дикий и достаточно мелкий, но тем не менее очень сладкий. Плоды с южной стороны казались просто медовыми. Взяв горсть про запас, я двинулся дальше…

Когда я увидел первую гюрзу Лот, к счастью, остался где-то позади. Гюрза лежала, свернувшись на тропе колесиками, и грелась на солнышке. Издали я принял ее за коровью лепешку. Не очень крупная змея, но это была первая гюрза, которую я встретил на свободе «с глазу на глаз», и опыта в общении с этими змеями у меня тогда еще не имелось. Памятуя о том, как лихо управляются оба наших зоопарковских Александра с ними в террариуме, я решил сдвинуть ее с тропы посохом. Но не тут-то было. Неожиданно гюрза мощным прыжком рванула прямо на меня. И если бы не посох, который я каким-то чудом успел подставить, она непременно в меня бы попала. Я немного отскочил назад и попробовал скинуть ее с тропы еще раз. Но гюрза мгновенно собралась в пружину и прыгнула снова!

Мне это очень не понравилось, и я благоразумно решил обойти змею по верхней тропе, куда ей было прыгать – уж и не знаю, как лучше сказать – не с руки, не с ноги или не с хвоста? Но разгневанная гюрза продолжала меня преследовать. Я перепрыгнул через камни – не будет же она скакать через них – и наткнулся на сыпучку (сыпучка – что-то вроде реки, только из камней. Стоит шагнуть в нее, как «река» мгновенно оживает и, производя леденящий душу гул, начинает медленно ползти вниз по скале, перемалывая в своих каменных жерновах все, что туда попадает). На этой сыпучке я увидел еще несколько змей. Приподняв головы, они явно начали проявлять интерес к происходящему.

У меня появилось желание оказаться в воздухе, так как на земле я больше не чувствовал себя в безопасности. А поскольку неподалеку я увидел боярышник, мне захотелось поскорее забраться на него, чтобы прийти в себя и оценить обстановку. На свой посох я уже не очень надеялся.

Но когда я подошел ближе, то – почти в ужасе – увидел еще несколько змей, болтавшихся на ветках! И тут я самым постыдным образом драпанул назад, к реке. Змеи мерещились в каждой ветке и за каждым камнем. На мой топот примчался Лот. Взволнованно порхая рядом, он, заглядывая мне в лицо, спрашивал: «Тут столько необычных запахов, но я никого пока не унюхал. Мы за кем вообще-то бегаем?»

Как я оказался у реки, не помню. Так, на собственном опыте, я познакомился с повадками гюрзы.

Гюрза не просто змея, а настоящий летающий шприц с ядом. Она не будет пыжиться, шипеть или танцевать на хвосте перед нарушителем спокойствия. Она идет напролом на любую движущуюся цель, отчасти напоминая тех охотников, которые стреляют «на звук». Яд у нее, как и у эфы, очень сильный, а главное – у гюрзы его гораздо больше. По той простой причине, что и сама она намного крупнее. Некоторые экземпляры достигают полутора метров в длину, а толщину их можно сравнить с толщиной человеческой руки. Яд у гюрзы по характеру действия – гемолитический. Это значит, что эритроциты очень быстро разрушаются. В тяжелых случаях спасти от смерти может только сыворотка. Но главная опасность яда в том, что он впрыскивается жертве на полтора-три сантиметра внутримышечно, что способствует быстрому распространению с током крови по всему организму. Но и этого мало.

По своему опыту могу сказать, что гюрза еще и самая бесстрашная змея. Атака ее гораздо опаснее молниеносных выстрелов эфы. Гюрза набрасывается неожиданно, делает это часто из укрытия и довольно далеко прыгает. Как правило, не один раз. Ее мощные челюсти легко пробивают кирзовый сапог. Правда, реакция у нее чуть хуже, чем у эфы, поэтому наши сотрудники-ловцы не тратили много времени на поимку нужного количества особей. Зато удерживать в руках гюрзу им было явно труднее, так как змея, во-первых, очень сильная, а во-вторых, все время норовит долбануть любым путем, даже через собственную нижнюю челюсть!

Гюрза не так осторожна, как эфа, и часто селится вблизи человеческого жилья, не стесняется залезть в палатку, а то и в спальный мешок.

Пожалуй, гюрза – самая распространенная змея в Таджикистане. Она прекрасно вписывается в среднеазиатский ландшафт и хорошо себя чувствует в любой местности с любым рельефом и растительностью (хотя предпочитает сухие каменистые ущелья в предгорьях и не очень далеко от водички). В нашем террариуме они приживались гораздо лучше многих других змей. С их кормлением не возникало никаких сложностей, так как заглатывают они практически любую живность – от мелких ящериц, агам и даже молодых черепашек до всякой пернатой дичи размером с голубя и небольшого азиатского зайчика – талая.

Взгляд у гюрзы при этом остается неизменно злющим. На что уж безэмоциональное чудовище – крокодил, и то его морда иногда расплывалась «в улыбке», хоть и сомнительной. Но гюрза всегда остается свирепой, даже когда плотно поест. Более свирепая рожа только у ее родственницы – шумящей гадюки. Впрочем, на самом деле они очень красивые. Просто мы больше любим «пушистых» тварей. На морде любого (кроме медведя) хищника можно увидеть всю гамму эмоций – от полного блаженства до ярости. А вот у гюрзы – всегда одинаково холодно-свирепая маска. Это и в самом деле та змея, которую следует бояться и обходить стороной.

Второй раз я попал в Тупаланг тоже осенью, на следующий год. Приехали мы туда зоопарковской компанией с нашими двумя Александрами – опытными ловцами змей и, естественно, большими фанатами вообще всей пресмыкающейся фауны. Усилиями Александров и была сформирована коллекция душанбинского террариума.

В Тупаланге мы отловили образцы практически всех пресмыкающихся, которыми так богата Средняя Азия: там водились кобры, щитомордники, эфы, волкозубы, песчаные удавчики, стрелки и несколько видов полозов. И такое разнообразие встретилось нам всего за один день! Правда, нужен навык, чтобы заранее знать, кто и где прячется.

Я выступал в роли помощника у двух Александров. Лов змей, конечно, дело совсем непростое и требует постоянной бдительности, молниеносной реакции и аккуратности. Ведь надо не просто змею поймать, но поймать живой и невредимой. А укус даже обычного полоза может доставить много неприятностей, так как змеи, как вы догадываетесь, зубы не чистят.

Проще всего Александрам давалась ловля кобр. Я видел, как легко им удавалось «задурить» их: подставляя одну ладонь для первого «поцелуя», который кобра непременно делала, отвесив при этом низкий поклон, второй рукой ловцы накрывали ее сверху. Даже если кобре удавалось в это время цапнуть ловца, то змею можно было легко стряхнуть, пока она не включила свой ядовитый насос: чтобы впрыснуть в жертву яд, кобре необходимо как следует вцепиться зубами. За тот промежуток времени, который был нужен кобре «пожевать», Александры успевали надеть ей на голову мешок. Один из них поймал кобру, накрыв ее шляпой.

Среди прочих нечасто встречающихся змей особенное впечатление на меня произвела стрелка – очень стройненькая ядовитая змея длиной не более метра. Четыре темно-серые, с оливковым оттенком, длинные полоски вдоль всего тела придавали ей особую элегантность и делали легко узнаваемой. Вторая отличительная черта – скорость, с которой она от нас удирала. Создавалась иллюзия, что стрелка совсем не извивается, как другие змеи, а мчится вперед, будто ее тянет какой-то невидимый магнит. У местных жителей про нее бытуют легенды. Якобы на полной скорости стрелка может проткнуть насквозь тело лошади, что конечно же полная ерунда. Тем не менее в Средней Азии стрелу-змею побаиваются, а в легенду свято верят. Пойманная Александром стрелка старалась цапнуть ловца, но это не причинило ему вреда, так как ротик у змеи довольно маленький, а ядовитые зубы сидят глубоко; жертва получает свою порцию яда только в случае, если хоть какая-то часть тела помещается у нее в пасти. Питается стрелка в основном мелкими позвоночными, чаще всего агамами и круглоголовками. Закрепившись на ветке, она половину своего тела может удерживать на весу, довольно удачно прикидываясь веточкой, буквально выстреливая в добычу из засады. Тут же обвив жертву несколькими кольцами, стрелка кусает ее, щедро накачивая ядом.

В террариуме стрелки живут комфортно, правда, у нас они не размножались, так как до этого просто не доходило – почему-то мы их всегда очень быстро на что-то обменивали либо дарили.

По удивительной случайности в мой второй приезд в Тупаланг мы так ни одной гюрзы и не встретили, хотя я уверял ребят, что видел, как гюрзы там хороводы водят. Впрочем, оба Александра сами бывали там не раз. В остальном поездка оказалась удачной: кроме всего намеченного мы выловили довольно редкого песчаного удавчика, которого уже давно обещали своим коллегам, кажется, из Берлинского зоопарка.

Кстати, в Тупаланге как раз и поймали ту самую эфу, с которой хотела подружиться наша Танюшка. Как девушка мне потом призналась, она вовсе не собиралась подставлять руку, просто хотела погладить нового обитателя. Этот номер иногда проходит с коброй, если ее уже давно знаешь и не делаешь при этом резких движений.

Кроме змей мы выставляли варанов, черепах, разные виды агам, круглоголовок, ящериц и прочую забавную мелочь. А геккончики Федченко бегали «на свободном выпасе», так как строения вроде нашего террариума – их естественная среда обитания.

Был у нас один интересный южно-американский варан-тегу красивого буровато-черного цвета, с голубизной, переходящей в индиго, с полосками желтых пятен по спине и бокам. Обычный – не более метра длиной, достаточно толстенький, но при этом весьма проворный. Не знаю, как там в Америке, но наш оказался большой обжора, что свойственно многим животным в неволе. Кроме стандартного рациона из воробьев, крыс, яиц и сочных фруктов, включая арбуз и дыню, его и за уши нельзя было оторвать от теть-Вериной пшеничной каши на молоке и с тыквой. А в свободное от еды время тегу с удовольствием слизывал со стенок тараканов и мучных жуков, которых мы так успешно разводили.

Тегу очень удобный зверь. Шесть месяцев бодрствует, потом столько же спит, как, впрочем, и остальные холоднокровные. Кто им в зоопарках сообщает о смене времен года – до сих пор не знаю. Внутри клеток температура почти всегда постоянная, что летом, что зимой. На улицу мы их гулять не водили. Но как только приближалась середина осени, они сразу становились сонными, вялыми и вскоре зарывались в песок – знать, чувствуют интенсивность солнечной радиации и долготу дня даже через кирпичные стены. Тегу тоже зарывался в песок и там отдыхал до апреля, а то и до мая.

Как я уже писал, при наступлении холодов у нас иногда возникали перебои в электроснабжении и отоплении. Некоторых обитателей террариума в это время приходилось «усыплять» еще большим понижением температуры. Если этого не сделать, то могут возникнуть проблемы, так как в это время они проглотить добычу в состоянии, а вот переварить ее – нет.

Нашему тегу выделили весьма приличные апартаменты. Но главное – для него, впрочем как и для всех остальных, в качестве грунта мы раздобыли отличный песок. Нам с большим трудом удалось убедить очередного директора разрешить набрать самосвал этого песка в Бешкентской долине.

Замечателен песок из этой долины тем, что во влажном состоянии ему можно, как глине, придать любую форму, ну, скажем, кирпича. И если его медленно подсушить, то он станет плотный, как камень. Такому кирпичу не страшны ни дождь, ни солнце, поскольку вода в него во время дождя проникает буквально на один-два миллиметра и не более. При резко континентальном климате после дождя обычно почти сразу выглядывает солнце, и он снова превращается в камень. А так как дожди в Средней Азии хоть и обильные, но не частые и не продолжительные, то для того, чтобы размыть такой кирпич, понадобится, наверное, несколько лет. Именно из этого материала таджики этой долины традиционно строят себе дома.

Почти вся Бешкентская долина покрыта тонким панцирем. И только если по нему прогнать стадо овец или коров, он превратится в мельчайшую пыль. Во время пыльной бури – афганца – ветер поднимает крошечные песчинки и несет их с собой. И как ни закрывай двери и окна – пыль проникнет куда угодно. Она будет в шкафах и на полках, в кастрюлях, в карманах одежды, в носу, в ушах и конечно же на зубах.

Но зато в такой пыли, пока она влажная, очень удобно рыть долговечные норки, которые спасают обитателей пустыни в дождь от воды, зимой от холода, летом от жары.

Но вернемся к нашим варанам.

Однажды в марте наш тегу не проснулся. То есть на самом деле мы не могли сказать: проснулся он или нет, поскольку на поверхности он не появлялся, хотя время бодрствования наступило.

Где-то к июню мы с Саней начали его усиленно искать. Ну или хотя бы то, что от него осталось. Перерыли весь его террариум, песок чуть ли не через сито просеяли, а его и след простыл. Нет тегу, и все!

Осенью мы решили его списать. Но и это нам не удалось. Бухгалтер не позволил провести его как пропавшего без вести. А чтобы его списать подчистую, надо было предъявить хотя бы какую-то его «запчасть».

Новый ветеринарный врач почему-то был уверен, что мы нашего тегу продали либо съели.

А нам никак не удавалось откопать хотя бы шкурку. Так южно-американский тегу и остался «висеть» в воздухе.

Мне это было очень невыгодно, так как в случае ухода из зоопарка пришлось бы либо сдавать его, либо оплатить стоимость. А у меня в наличии от всей его сущности – только табличка на клетке.

Правда, освободившееся место мы к осени заполнили какой-то другой мелкой живностью – агамами, круглоголовками и гекконами. Но табличку на всякий случай оставили: вроде как он здесь, но в норке, спит.

Прошел год.

Во время периодических инвентаризаций, в которых участвовали все старшие специалисты, мне, как материально ответственному, задавался вопрос:

– А где, собственно, ваш экзотический американский варан?

Больше всех старался вывести меня на чистую воду новый ветврач. Он всякий раз начинал бить по этому поводу тревогу. Но доказать отсутствие варана он тоже не мог. Разводя руки в стороны, я с уверенностью отвечал:

– В песке… Где ж ему еще быть!

Но у нашего нового ветврача был еще один союзник – неугомонная птичница Галина Ивановна, которая очень болезненно реагировала на любой непорядок, который ей встречался, особенно за пределами птичника:

– Сергей Юрич! – язвила она. – Ящерицы у тебя – в песке, черепахи – в песке. Ты еще крокодила зарой, и работы поубавится – убирать не надо. Целый самосвал песка из пустыни приволохали, чтоб никого не было видно? А то вон за воротами, на речке песку мало?!

Конечно, если бы не табличка, которая продолжала висеть на «апартаментах» тегу, про него постепенно все бы и забыли. Но если бы я ее снял, то пострадал бы материально.

И вдруг ни с того ни с сего однажды утром мы обнаружили нашего тегу в полном здравии на своей территории, в своем террариуме! Он прекрасно выглядел – полненький, блестящий и вполне выспавшийся. Мало того, он даже немножко подрос.

Где он болтался почти полтора года, я не сразу понял.

Новому ветврачу наконец пришлось прикусить язык, хотя после этого он меня возненавидел еще больше.

Подземный лаз, ведущий из его клетки в подпол террариума, мы потом-таки обнаружили. Именно там наш «диггер» проводил свои каникулы, исследовал подземные помещения, благо недостатка в крысах зоопарк не испытывал.

К великому сожалению, тегу нам прислали в единственном экземпляре, без подруги. Мы как-то попытались соединить его с местными серыми варанами. Но они чаще смотрели друг на друга не как на родственников, а как на еду, поэтому их пришлось разъединить.

Также в одиночестве у нас отбывал срок нильский крокодил – животное весьма неприхотливое. Ему главное – чтобы было, где погреться, где попускать пузыри и кого-то в нужное время заглотить.

Половую принадлежность его установить не удалось. Дело в том, что свой «нефритовый стержень» самец показывает только самке, а самка, в свою очередь, «пирожок» не показывает никому. А чисто внешне их не отличить. Правда, передо мной такой задачи не ставили. Если бы возникла надобность, непременно нашел бы способ выяснить, кто у нас находится на содержании.

Нильский крокодил – довольно крупная рептилия. Иногда они достигают шести метров в длину, но встречаются экземпляры намного крупнее. При таких размерах и громадной пасти, просто утыканной острыми, как кинжалы, зубами, неудивительно, что он прочно завоевал себе мрачную славу одного из основных людоедов Африки.

В теплую погоду у крокодилов отменный аппетит, и своей добычей они, похоже, считают все, что движется.

Единственное существо, которое может беспрепятственно посещать жерло этой мясорубки, – тот самый известный буйволовый ткачик, который прочно завоевал славу стоматолога как у бегемотов, так и у крокодилов.

Хотя, по мнению многих зоологов, у крокодилов стоматологией занимаются исключительно египетские бегунки – небольшие кулички, которые действительно постоянно трутся возле крокодилов и безнаказанно топчутся у них в пасти.

Наш питомец был небольшой, никак не более двух метров. Приблизительно. Никто его специально не измерял: крутиться вокруг него с рулеткой – желания ни у кого не возникало.

Почему-то его тоже прозвали Кешей, повторив кличку кайманового крокодила.

Как и многие другие рептилии, крокодилы на первый взгляд выглядят несколько неуклюжими. Но при всей видимой неповоротливости они обладают молниеносной реакцией и всегда (!) готовы к атаке. Рыба или утка, брошенные Кеше в качестве трапезы, обычно не успевали даже приводниться. И в какую бы сторону они ни летели – неизбежно попадали Кеше в пасть. При этом он всегда с таким азартом хлопал челюстью, что аккуратно отрубленные зубами голова и хвост рыбы, кувыркаясь, подлетали почти под самый потолок.

К моему большому удивлению, в мозгу этой рептилии оказалось гораздо больше места для условных рефлексов, чем я предполагал. В частности, наш Кеша довольно быстро привыкал к тому кто убирал в его помещении, хотя каждого вновь появившегося сначала пытался рассматривать как еду.

Однажды мы с помощником Саней задумали освежить у Кеши интерьер. Для чего вынуждены были заявиться к нему в гости. Кеша в это время принимал ванну. И хотя каждого по отдельности знал и «любил», увидев нас вдвоем, разволновался и направился выяснять отношения.

То, что он в этот раз не собирался нас есть, было очевидно: когда он кем-то собирался пообедать, то делал это так быстро, что жертва ничего не успевала сообразить.

А тут, подтянув живот и саркастически улыбаясь, Кеша просто попер на нас буром, приняв за конкурентов.

Обычно, чтоб от него защититься, хватало листа фанеры, при виде которой он очень быстро начинал скучать, так как не понимал, каким образом преодолеть внезапно возникшее препятствие. Освободив воздухоносные мешки (да, легкие у крокодила – как у курицы, не более того), Кеша сразу же заныривал в бассейн, сердито пуская пузыри.

Но в этот раз я оказался у него на пути гораздо ближе, чем Саня. И чтобы меня запугать, Кеша издал жуткий гортанный рокот. У меня на этот момент в руках ничего не было, кроме двух веников, которые я, собственно, и собирался ему сунуть в пасть, прежде чем он доберется до меня.

Но в самый последний момент мне пришла в голову идея сложить два веника вместе и затем резко их раскрыть перед самой Кешиной пастью. Эффект превзошел мои ожидания.

Увидев два широко распахнутых веника перед носом, Кеша, вероятнее всего, принял их за крокодила гораздо большего размера. Весьма проворно он шарахнулся к себе в бассейн, вскоре вынырнул, выставив только глаза, и несколько раз мигнул третьим веком. (У крокодилов третье веко во время ныряния выполняет роль контактной линзы, через которую в воде все прекрасно видно. Я слышал, что третье веко крокодила, если его хранить в специальной эмульсии – масло с глицерином, используют некоторые заядлые ныряльщики.)

Я опять продемонстрировал Кеше «пасть противника». После чего у него насчет веников не осталось никаких иллюзий – он их навсегда сохранил в памяти как крокодила гораздо большего размера. И мы потом с Саней этим весьма успешно пользовались.

Что же касается половой принадлежности, то все же у нас появились подозрения, что наш нильский Кеша – самец. Однажды он выдал такую «песню», от которой, что называется, кровь могла застыть в жилах. Ничего подобного я больше нигде не слышал. Если искать аналогию, то это напоминало больше всего звук земли, пришедшей в движение во время землетрясения. Он располагался где-то на нижней границе восприятия человеческого слуха и если вначале и напоминал какой-то дизельный рокот, то потом переходил в мощные волны, бьющие по ушам.

– Кажется, у нас самец, – сказал тогда Саня.

– И его пора женить, – добавил я.

Но далеко не всем красавцам нашего зоопарка удавалось найти невесту. И Кеше в этом смысле, увы, тоже не повезло.

Спокойная и тихая жизнь террариума нарушалась, когда змеи заболевали. Я пришел к выводу, что нам не хватало ультрафиолетовых ламп. Но самое неожиданное, что мне приходилось выступать в роли зубного врача. Нет! Это не совсем то, о чем вы подумали. Я не вырывал им ядовитые зубы. Я их лечил. В основном мои подопечные страдали от стоматитов, которые довольно успешно поддавались лечению. Применял я при этом промывания травами и стрептоцидовую присыпку.

Линька у змей в природных условиях проходит легко и быстро. В зоопарке процесс шел хуже. Избавиться от старой шкуры удавалось не сразу. Змеи становились нервными, агрессивными. И я нашел способ помочь им – ванны из молока.

И тогда даже у самой злющей гюрзы на какое-то время появлялось умиротворенное выражение.

Впрочем, когда работаешь в каком-то из отделов, всегда появляется ощущение, что ты сроднился с питомцем, хорошо его понимаешь и он испытывает по отношению к тебе чувство дружеской признательности.

На самом деле все истории о том, что кто-то подружился и приручил змею, – выдумка. Всегда может наступить момент, когда змея неправильно истолкует какое-то ваше движение.

Так что заводить в доме ядовитую тварь не стоит. Змеи намного красивее в естественной среде.

Карло

В зоопарке жила парочка ворон – Карло и Кира. Ворона в зоопарк принес замечательный белобрысый мальчишка из зоопарковских юннатов. Одноклассники прозвали его Ботаником за то, что у него, единственного в классе, была пятерка по ботанике. На прозвище он реагировал спокойно и даже немного им гордился.

Карло на самом деле был еще только недавно «переодевшийся» во взрослое оперение вороненок. Ботаник принес его в лечебницу мокрого, грязного, с беспомощно болтающимся крылом и прямо с порога, но с большим чувством достоинства настойчиво попросил:

– Сергей Юрьевич! А вы можете вылечить ворона – у него сломано крыло!

Осмотрев птицу (это действительно оказался настоящий черный ворон, а не какая-нибудь там серенькая ворона), я спросил:

– На какой помойке ты его нашел и что собираешься делать?

Обычно ветеринары относятся с большой осторожностью к любой живности, которая попадает в зоопарк со стороны, без сопроводительных документов. Ведь животное надо подвергнуть тщательному осмотру, а потом отправить в карантин.

– У нас во дворе мальчишки его расстреливали из рогатки, а я отобрал. Можно мы его возьмем к себе на юннатскую площадку?

– Ладно, – задумчиво поворошив пальцами бороду, ответил я, – однако давай сначала посмотрим, чем мы ему можем помочь. Похоже, он еще совсем молодой. На таких все быстро заживает.

Для начала мы принялись отмывать ворона от грязи. Птица изо всех сил сопротивлялась, все время пытаясь прихватить чей-нибудь палец клювом, и очень по-вороньему ворчала. И в его ворчанье отчетливо слышалось – ка-р-р-ло. И так это «карло» было ему «к лицу», что кличку не пришлось придумывать.

Когда мы его, наконец, отмыли, ворон перестал волноваться. И терпеливо снес остальные процедуры. В некоторых местах нам пришлось коротко остричь перья. На сломанную плечевую кость я наложил легкий гипсовый лангет и примотал крыло к телу. Ранки обработал зеленкой.

Когда мы оставили ворона в покое, он встал и попытался отряхнуться. Но так как его немного клонило в сторону из-за гипсовой повязки, у него ничего не получилось, и он рухнул на стол. Но сразу же сам поднялся, помотал головой, пытаясь избавиться от повязки, и опять рухнул. После чего опять встал и просто с гордым видом окинул взглядом помещение, уже не пытаясь отряхнуться, – сообразил, чем это для него закончится. Теперь ворон напоминал общипанную курицу, которую выписали из полевого госпиталя. Но стоял, выпятив грудь, как Наполеон.

– Ну вот, недели две будешь его навещать здесь. У меня для него есть волшебное лекарство, а потом забирайте к себе, – обнадежил я Ботаника.

От переломов во всех зоопарках есть действительно замечательное средство, правда далеко не все о нем знают. Таджики это лекарство очень ценят и называют его «лунный камень». У террариумистов есть более прозаическое определение – мочевая кислота.

Это не что иное, как меловидные выделения, которые откладывают все змеи и некоторые рептилии и ящерицы после того, как сходят по большому. Честно говоря, я никогда не видел, чтобы они ходили по маленькому. (У птиц и рептилий, в отличие от млекопитающих, всего один выделительный орган – клоака.) Суть в том, что меловидные выделения, особенно у змей, содержат в себе практически всю таблицу Менделеева. Желудочный сок рептилий переваривает все, что попадает к ним в утробу, начиная от перьев и заканчивая костями и даже зубами. И вот все, что из этого не усвоилось, выделяется в виде отдельного экскремента, который быстро твердеет и превращается в тот самый лунный камень. После определенной обработки его можно принимать внутрь. И образование костной мозоли, в случаях переломов, происходит почти в два раза быстрее, чем при использовании любых других лекарственных средств.

Через две недели общипанного Карло, уже без гипсовой повязки, в полном здравии, перевели в секцию юннатов. А через полгода он стал настоящим красавцем. Где-то через год юннаты притащили ему и подругу – Карлушу тоже настоящую черную ворону, которая до этого обитала у кого-то дома и была «выписана» из квартиры из-за того, что хозяева устали убирать за ней помет.

Наши зоопарковские юннаты очень долго, с упорством, свойственным только детям, учили ворон разговаривать. Кира оказалась совершенно невнимательной и бестолковой ученицей. Во время уроков крутила головой и никого не слушала. Карло же подавал надежды. Имя свое он очень быстро научился произносить. И даже без акцента. Кроме того, через год он уже умел рычать и гавкать, этому его научили собаки динго – клетки с ними располагались по соседству. Нельзя сказать, что Карло оказался очень уж одаренным говоруном, но по крайней мере слушателем был превосходным. Когда с ним кто-то разговаривал, он склонял голову набок и внимал. Молча. Иногда в ответ гавкал.

Ботаник частенько наведывался ко мне в лечебницу и жаловался на то, что вороны никак не хотят говорить. А однажды завел разговор про Карло не с детской прямолинейностью, а весьма дипломатично и издалека.

– Сергей Юрьевич! А вы знаете, как профессионально обучают петь соловьев и канареек?

– Мне с этим не приходилось сталкиваться. Но, ясное дело, не сам хозяин выводит трели перед ними.

– Я читал, что, например, соловья в клетке накрывают покрывалом, а рядом включают магнитофонную запись. И через месяц соловей повторяет все колена. Только я не могу понять, зачем птицу накрывают покрывалом?

– Да все проще простого. Когда у птицы работают два анализатора – слуховой и зрительный, внимание рассеивается. А если отключить зрительный, то внимание перейдет к слуховому. Стало быть, и запоминаться все будет лучше.

Тут, добавив некоторой таинственности, Ботаник спросил:

– А еще знаете, Сергей Юрьевич, некоторым птицам, для того чтобы они лучше пели, подрезают уздечку языка! Попугаи, например, сразу начинают говорить!

– Хм. – Я призадумался, понимая, к чему он клонит. – И что ты предлагаешь?

– А вы сможете сделать Карло такую операцию? Это не опасно?

Мне стало интересно.

– Ладно, – говорю, – тащи сюда своего Карлу.

Заговорщически кивнув головой, Ботаник через две минуты стоял на пороге с Карло в руках. Честно говоря, я еще никогда в жизни не видел вороньих языков и плохо представлял, что мне там надо подрезать. Но в ветеринарной практике зоопарковского врача почти все делаешь в первый раз. И отступать некуда.

– Тебе придется мне помочь!

Ботаник вытер пот со лба и, недолго поколебавшись, кивнул:

– Я согласен!

При обследовании «глотки» оказалось, что язык у ворона довольно прочный, а уздечка хорошо выражена. Это означало, что операция не составит никакого труда. Главное – не промахнуться и не оттяпать больше, чем надо.

Я ввел в уздечку новокаин и через пару минут сделал аккуратный надрез хирургическими ножницами. Язык ворона стал заметно длиннее. Рану присыпал стрептоцидом. Карло мужественно выдержал операцию, впрочем, как и Ботаник.

– Пациента можно отпускать!

Ботаник освободил птицу. Почувствовав твердую почву под ногами, Карло не стал метаться по операционной. Он, как и при лечении перелома, весьма уверенно несколько раз отряхнулся и, расставив лапы, гордо поднял голову. Мне показалось, что он уже готов вступить в диалог:

– Ну что, Карло? Кажется, ты что-то хочешь сказать?

Карло в ответ изрыгнул какое-то совершенно незнакомое слово, почему-то оно очень походило на ругательство.

– Два часа не кормить и не поить!

Ботаник хотел было что-то ответить, но, кажется, у него настолько пересохло в горле, что он, только кивнув, отнес Карло на место.

После незнакомого слова, которое ворон проворчал на операционном столе, он замолчал. Молчал долго. Наверное, с месяц. И даже больше не лаял на юннатских собак.

Мы с Ботаником все это время недоуменно переглядывались: то ли я что-то не то ворону отрезал, то ли опрометчиво воспользовался непроверенной информацией по поводу уздечки. Ботаник тоже волновался:

– Сергей Юрьевич, а вы ему случайно язык не отрезали? Он теперь даже каркать перестал.

– Да нет. Разве что язык без уздечки стал такой длинный, что Карло не может понять, как с ним обращаться. – Озадаченный, я даже заглянул ворону в клюв. Язык был на месте, и мы с Ботаником облегченно вздохнули.

Некоторое время спустя имя свое ворон все же вспомнил. Произносил его неохотно, но зато очень внятно. Однако, несмотря на старания юннатов, больше – ни слова!

Но однажды… сидел я в беседке на хоздворе. А у нас там как раз все рядом – и лечебница, и юннаты, и кухня, и даже небольшой автопарк. Слышу, кто-то зовет:

– Вера!

Вера – наша повариха. Она готовила всем еду и среди прочего варила чудесную пшенную кашу на молоке с тыквой. Многие обитатели зоопарка эту кашу очень любили, особенно обезьяны и медведи. Среди любителей каши оказался и я. Мне по долгу службы надо было проверять все исходящие продукты. Делал я это с большим удовольствием, так как продукты на кухне (хотите – верьте, хотите – нет) соответствовали всем требованиям общепита и, кроме этого, были еще и вкусны. А каша – не повторить!

Я повернул голову, пытаясь понять, кто зовет нашу повариху. Никого. Между тем откуда-то опять раздается звук хлопающей двери и приятный мужской баритон:

– Вера!

Повариха вышла из кухни на улицу. Никого нет. Она огляделась по сторонам и вернулась к себе.

Через несколько секунд хлопает дверь и опять кто-то зовет:

– Вера!

– Да отстаньте вы!.. Плитка еле пыхтит! Ничего еще у меня не готово, – раздраженно отзывается Вера. Наша повариха – мастерица на красное словцо, поэтому здесь и далее текст будет умеренно адаптированный. Я со временем разгадал секрет – почему многие поварихи так же смачно ругаются, как и готовят. Они и то и другое делают с большой любовью и изобретательностью. Продукты у всех вроде те же, да приправы разные!

А дверь опять – хлоп! И тот же голос:

– Вера!

– Юрич! Это ты, что ли, там дуркуешь? – выглянула из окна возмущенная Вера.

Мне стало интересно, потому как на улице никого не было. Подозрение падало как раз на Карло. Я начал за ним наблюдать. Карло несколько раз прогулялся по своей жердочке, потом остановился и, приоткрыв клюв и слегка вытянув шею, как-то напрягся и выдавил из себя натуральный хлопок двери. Все мои сомнения исчезли.

– Вера! – почти в один голос с вороном я позвал повариху. – Это Карло у тебя кашу просит!

Вера несколькими междометиями выразила недоверие, но скоро появилась на улице с миской каши и направилась к птицам.

– А я уж третий день думаю, кто это все дверью хлопает и хлопает. Выйду – никого! Кашу я ему всегда сама даю, он у меня по списку первый. Очень любит!

Вера подошла к Карлуше и протянула ему миску. Карло, радостно урча, набросился на еду, да так, будто его неделю морили голодом.

Вера с удовольствием наблюдала этот процесс, сдабривая трапезу поварским лексикончиком, вспоминая всю воронью родню. А он внимал и усердно наполнял свой зоб кусками еще довольно горячей каши, а голову новым словарным запасом.

Очень скоро Карло начал успешно воспроизводить «словечки», услышанные от поварихи. А потом и фразы. По крайней мере, юннаты утверждали, что чему-чему а этому они его точно не учили! Так получилось, что с Верой Карло быстрее нашел общий язык. Ботаник меня потом спрашивал, почему теть-Верины слова он так быстро запоминает и, мало того, еще с ней и разговаривает, а с юннатами не хочет?

– Вот потому он с ней и разговаривает, что она с ним разговаривает, а вы не с ним, а друг с другом трещите. Он просто не знает, кого из вас слушать, – ответил я. – К тому же подкрепление очень важно.

Продукты привозили на кухню два раза в день в одно и то же время. Как раз в это время все приходили за своим рационом, хлопали дверью и звали Веру. Вскоре повариха выдавала ворону его любимое блюдо. Как тут не образоваться условному рефлексу? Чем скорее хлопнет дверь кухни, тем скорее появится каша!

Со мной, однако, Карло разговаривать отказался наотрез! Запомнил нанесенную ему обиду.

Отношения между животными и человеком завязываются почти всегда каким-то непонятным образом. Юннаты любили Карлушку ничуть не меньше, чем Вера, и кормили его, принося из дома что-нибудь вкусненькое. Однако беседовать он начал именно с поварихой. Чем-то еще, кроме еды, мы привязываем к себе животных.

Иной раз ваша любимая собака, которую вы холите и лелеете, с такой нежностью бросается в объятья к соседу, что просто ревность берет! Зачастую они сами выбирают, с кем дружить.

Наш Карло выбрал себе в друзья еще и гиббона Ромку. Правда, заочно, так как видеть его не видел, а только слышал. Но слышал постоянно. (Гиббон – небольшая черная обезьянка, похожая на паучка. Такие же черные круглые глазки и длиннющие руки и ноги, похожие на лапки паука. Из всех обезьян эта, пожалуй, лучший гимнаст. К сожалению, в нашем зоопарке гиббон не мог во всей красе продемонстрировать свои спортивные способности из-за небольшой клетки, размер которой никак не соответствовал его гимнастическим талантам.)

Карло понравилось беседовать с соседом. Иной раз следом за ними в «разговор» вступал весь зоопарк. Поддразнивая Рому, Карло произносил всего два звука «а» и «у». Получалось простое и отрывистое «ау». Именно с этих звуков начиналась Ромкина песня. Карло свое «ау» пел, конечно, не так громко, как гиббон. Но это не имело значения. Важно, что Рома его слышал! И сразу начинал волноваться от одной мысли, что где-то рядом содержат в заточении его родственника, а он с ним еще ни разу не виделся! Рома тотчас отзывался:

– А-у!

Карло, выдержав паузу, выдавал свое:

– А-у!

Рома откликался, волнуясь все больше и больше:

– Ау-ау-ау!

Карло поворачивает голову, будто прислушивается, делает глубокий вдох: – Ау! – и дальше переминается с ноги на ногу, как бы извиняясь за то, что рулада получилась короче.

А у Ромы уже возникало подозрение, что это конкурент, а может, и невеста, которой попеть как следует не дают! И тут начиналось! Ромины «ау» переходили в сложнейшие рулады: из гортани они перемещались в воздушный мешок, который у гиббона образуется во время пения. После этого начинался концерт сводного хора всех обитателей зоопарка.

Однажды, увлекшись оформлением террариума, мы заработались допоздна. И когда собрались домой, уже начинало смеркаться. Оставив коллегу сдавать ключи, я направился к выходу. На обратном пути заглянул к воронам.

В этот вечер, в сгущающихся сумерках, Карло был похож на злого духа. Он, как всегда, сидел на жердочке, почти прижавшись к своей подруге Карлуше. Похоже, они уже собирались спать, и мое появление сбило их с толку. Карло посмотрел на меня «сычом», а я ему в отместку за такой недружелюбный взгляд бросил на ходу.

– Молчишь, сыч старый! Когда говорить-то будем?

Я прошел немного вперед и вдруг услышал сзади мужской бас:

– Ну ты, козел!

Я обернулся, уверенный, что это сказал упущенный сторожами поздний и к тому же нетрезвый посетитель. Но сзади никого не оказалось.

– Карло! Ужели это ты? – Я вернулся к клетке, все еще не веря, что ворон может быть обладателем такого дремучего баса, и переспросил: – Кто тебя этому безобразию научил?

– Ты учил! Учил! Учил! – передразнивая меня, сказал ворон.

– Я тебя этому не учил!

– Учил! Учил! – произнес Карло все тем же густым басом и начал важно расхаживать по жердочке.

– Ах вот ты какой?!

– Сам такой.

– Карло! Ты ворон, а не попугай!

– Сам попугай!

– Ну, ты совсем распоясался!

Ворон остановился и, склонив голову набок, очень ясно произнес:

– Поговори со мной…

И сразу, заговорщически подпрыгнув к Карлуше и спрятав свой клюв ей под крылышко, произнес на этот раз бархатным басом:

– Поговори со мной.

Звучало все это очень необычно и странно: клюв у Карло все время был слегка приоткрыт, но совершенно неподвижен. Двигался только кадык, и ощущение было такое, что звук исходит из живота, как у настоящего чревовещателя.

Вытянув клюв из-под крыла подруги, Карло заглянул ей в глаз и повторил опять:

– Поговори со мной…

Ворона изо всех сил тужилась что-то ответить, но у нее ничего не получалось. Потом, все же собравшись с духом, она, наконец, громко каркнула.

Карло остался доволен.

Content

Сергей Бакатов
Поговори со мной… Записки ветеринара

От автора

Жур и Журка

Охота на вампира

Радж

Рома, Бой и Катерина

Саймир

Друзья выручают друг друга

Сафрон

Путешествие с антилопами

Поговорим о наших баранах…

Чангол

Памир и Майка

Тихая жизнь в террариуме

Карло