Лана Барсукова

Любовь и выборы

Пролог

За месяц до главных событий.

Весна. Брюссель

Мария Соловьева была девушка видная, но несчастная. Все ее несчастье проистекало из безответной любви. Есть чувства, которые не нуждаются во взаимности. Например, ненависть, или зависть, или презрение. Даже лучше иметь их в одностороннем порядке. А любовь требует ответного лучика.

Но избранник Марии не подавал признаков влюбленности. С его стороны не было даже тени интереса к ней. Петр Валенчук, так звали героя ее романа, звенел как натянутая струна. На любовь он не отвлекался и не отзывался. Ему было не до того. В его сосредоточенном взгляде умещался весь мир, где Маша – крохотная точка. А разве можно любить точку? Петр имел планетарное мышление. Он хотел осчастливить весь мир, ну или хотя бы одну страну, желательно Россию. При таких амбициях тратиться на любовь к отдельной россиянке, согласитесь, глупо.

Петр учился в аспирантуре, точнее, оканчивал ее и выходил на финишную прямую, ведущую к защите диссертации. Ему грозило стать кандидатом политических наук. Разумеется, его исследование посвящалось чему-то однозначно актуальному, что могло повернуть общественную реку в новое русло. Но диссертация была не в силах утолить его тягу к переустройству мира. Превыше теории он ценил практику. Никакая учеба не могла помешать ему регулярно и радостно творить добро на общее благо.

Активность Петра распространялась на все движимое и недвижимое, что встречалось на его пути. Его давно выбрали во все возможные органы студенческой самоорганизации, надеясь, что это как-то утомит его. Напрасно. Новые поприща общественной деятельности не укрощали энергию Петра, а лишь распаляли его аппетит. На счету Петра – долгий и славный список побед по восстановлению справедливости в отдельно взятом университете. Петр походил на закипающий чайник, из которого валит пар и вот-вот должен сработать выключатель. Но Петр был чайником со сломанным выключателем.

Единственной его слабостью была тяга к путешествиям. Путешествовать он любил со всей страстью и нежностью, на которую только способна душа, не тронутая чувством к Марии.

Да и скучно сидеть безвылазно в Зауральске. Так незатейливо называлась столица Зауралья – региона, похожего на огромную, заваленную снегом кладовую, из которой страна черпала полезные ископаемые. Расстояние от Зауральска до западных и восточных рубежей родины было почти одинаково. Провинция, одним словом. Но провинциалы обладают особой витальностью и вкусом к жизни. Петр доказывал это, придумывая новые и новые маршруты путешествий.

* * *

Вот и на этот раз собралась прекрасная компания для поездки на майские праздники в Брюссель. Почему в Бельгию? На этот вопрос каждый из членов их компании искал собственный ответ. Всего их было пятеро – молодых, веселых и в меру энергичных ребят. Всех приглашал лично Петр. Только он обладал правом на формирование команды для путешествий.

Сашка, любитель пива, ехал на запах алкоголя. Из всех загадок бытия его больше всего интересовало, различается ли бельгийское пиво, купленное в Брюсселе и в Зауральске. Сашкины помыслы были приземленные и обыденные, что добавляло градус его уважения к Петру с его возвышенными целями и неукротимой волей их реализовать. Не так давно Сашку отчислили из магистратуры, что его, конечно, расстроило. И эта поездка обещала омыть его душевные раны бельгийским пивом.

Лера, подруга Сашки, ехала прицепом к нему. Ее интересовало не пиво, а девушки бельгийского производства. Она не хотела, чтобы Сашка начал их тестировать. Задача Леры состояла в том, чтобы ограничить Сашкин исследовательский кураж алкогольной темой. Кроме того, в ее гардеробе имелись потрясающие майки, в которых она мечтала сфотографироваться на фоне писающего мальчика – главной достопримечательности Брюсселя. Так что с мотивацией у нее все было в порядке. Петр пригласил Леру, потому что знал: без нее Сашка не поедет. Балагур Сашка, крайне нужный персонаж в любых поездках, был глубоко законспирированным подкаблучником.

Третий участник экспедиции Дима – парень без особых претензий. Его вполне устраивали пиво и девушки родных просторов. Он был немного помешан на математике и шахматах и поэтому испытывал дефицит в друзьях. Дима познакомился с Петром недавно и находился на стадии первого и оглушительного восторга по поводу его лидерских качеств. На предложение Петра съездить на недельку в Брюссель он ответил судорожным сглатыванием и влажным взором. Так в блокбастерах реагируют на предложение спасти мир. Он чуть не сказал: «Я не подведу». Но вовремя одумался и просто кивнул в знак согласия. Приглашение означало симпатию со стороны Петра, из которой могла произрасти дружба. Дружба с самим Петром Валенчуком! Это так ценно, что никаких денег не жалко. Хотя, если честно, немного жалко, ведь Брюссель – город не из дешевых. Но Дима готов был на все, чтобы сохранить зародыш наметившейся дружбы.

Наконец, последний член экспедиции – Мария Соловьева. Впрочем, она уже не единожды участвовала в таких поездках. Ее приглашали, можно сказать, на постоянной основе. Петр даже не звал Машу, а просто информировал, куда на этот раз двинется их отряд под его неизменным предводительством. Маша была как талисман, который Петр брал с собой в дорогу. Он привык, что она всегда рядом. Как воздух за окном и как вода в кране. Это меньше, чем ей хотелось. Но больше, чем ничего.

И Маша в очередной раз решила попытать счастья. Отуманенная новыми надеждами, она ехала в аэропорт. Может, хоть писающий мальчик, символ Брюсселя, сможет растопить сердце Петра. Называть своего кумира Петей она не решалась даже в самых смелых мечтах.

Правда, еще в аэропорту ее надежда получила мощный удар под дых.

Петр собрал в кружок всю компанию – терпеливую Марию, возбужденного Диму, предвкушающего Сашку и бдительную Леру – и начал со знакомства.

– Меня вы все знаете, ну а дальше все просто. Саша с Лерой замкнуты друг на друга, но это не мешает им быть дееспособными членами нашей временной банды. Сашка в Брюсселе сразу начнет трудиться над пивом, а Лера, я так понимаю, над их отношениями. – Петр выдержал паузу, чтобы окружающие запомнили имена и оценили его юмор. – А это Дима, прошу любить и жаловать. Парень с хорошей головой, математик от бога, почти гроссмейстер. Я даже не знаю, как можно быть таким умным…

– Так он, может, не ценит другие проявления прекрасного мира? – съязвила Лера.

Лера не любила тружеников, потому что ей на этом поприще не везло. После отчисления из института она пока так и не нашла чем заняться. Впрочем, она не сильно тяготилась этим.

– Почему же? Ценю… разные проявления, – попытался оправдаться Дима.

– Какие, например?

– Читать люблю, гулять, – покраснел Дима.

– Дима, ты ее гаси с ходу, иначе обнаглеет, – протянул руку помощи Сашка.

– Читать любишь? – Лера не сдавалась. – Инструкцию по уходу за шахматами?

Ребята засмеялись, но не зло. Дима понял, что ему уготована роль мишени для шуток. В любой компании такой человек просто необходим, он сплачивает коллектив. Других претендентов на эту роль нет. Сашка с Лерой не годятся, к тому же их двое, они в связке идут. Петр – главный, это непререкаемо. Остается он, Дима… Хотя вот еще одна девушка стоит, улыбается. Кто такая?

– А это Мария, – словно услышав вопрос, продолжил Петр. – Мы вместе учились еще в магистратуре, потом в аспирантуру поступили… Она, кажется, по социологии пошла. Ну это неинтересно. Короче, она хороший человек и верный боевой товарищ.

Маша покраснела от удовольствия.

– А верный товарищ – это как? Просто товарищ? – подчеркнуто невинно спросила Лера.

– А тебе не все равно? – буркнул Сашка. – Что-то ты сегодня жжешь не по-детски.

Но Петр не смутился и спокойно ответил:

– Лера, тебя интересует, нет ли между нами высоких отношений? Типа как у вас с Сашей? Отвечаю, чтобы утолить твое любопытство: нет. Мы просто товарищи. Ты удовлетворена?

Маша снова покраснела, но уже не от удовольствия. И, чтобы скрыть замешательство, она нагнулась завязать шнурок. Правда, его пришлось сначала развязать.

Предательская капля все-таки выкатилась из глаз и капнула на пол, украсив его темным пятнышком. Ничего нового она не узнала, но услышать это оказалось больно и как-то несправедливо. Ей казалось, у нее еще есть шанс: впереди Брюссель, магия пива и резных ратушей, европейских трамваев и бельгийских вафель. А тут выходит, что шанса нет, приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Просто товарищ… Маша ниже нагнула голову и заметила, что к ее кроссовкам придвинулись чьи-то рыжие мокасины. Мокасины были повернуты к ней пятками.

Она повела взглядом вверх, скользнув по джинсам и невыразительной футболке, и увидела спину этого новенького. Как его зовут? Дима, кажется. Как же он удачно встал, прямо перед ней, загородив ото всех. Постой, пожалуйста, сейчас высохнут пятнышки на полу, сейчас, сейчас… Только пару минут надо. Просто товарищи – это же не чужие люди. Все может измениться в любой момент, и никто не может запретить ей верить в лучшее.

Надежда высушила слезы, и она выпрямилась, забыв завязать шнурок. Дима с непроницаемым лицом отошел к своему рюкзаку.

* * *

Но дни шли за днями, а никаких подвижек на любовном фронте не наблюдалось. Брюссель оказался тихим и дождливым городком, где все туристы играют в одну и ту же игру – разыскивают писающего мальчика, который забился в самый неприметный переулок Брюсселя для своего мелкого хулиганства. Весь исторический центр, заполненный магнитиками, сувенирными тарелочками и брелоками, казалось, присягнул на верность этому пухлому купидону, публично справляющему нужду.

Лера с огромной радостью купила в сувенирной лавочке штопор. Открывать бутылки предлагалось тем самым местом, которым мальчик писал. Лера так громко засмеялась, увидев этот разгул фантазии, что продавец дал ей хорошую скидку. Сашке сувенир не понравился, и он как-то даже оскорбился выбором Леры. Предложил ей поменять штопор на брелок, но Лера категорически отказалась. Продавец, сострадательно посмотрев на Сашу, снова уступил в цене.

В таких мелких туристических радостях проходили их дни. Ничего не происходило и, казалось, уже не произойдет. Петру не хватало сил и времени сосредоточится на Маше, он постоянно отвлекался на достопримечательности. Но Маша терпеливо ждала. И дождалась.

Ветер, пропитанный запахом вафель, однажды подхватил Петра и понес навстречу Маше. Неожиданно для нее, а может, и для себя самого он пригласил ее покататься на велосипедах. Велосипед не свадебный лимузин – просто товарищеская прогулка. Но Маша так не думала. Она сказала себе: «Лед тронулся», – и с бьющимся сердцем согласилась.

Велик попался дурацкий, крутить педали было неудобно и тяжело. К тому же он неприлично поскрипывал, словно намекая на тяжесть седока.

Но Машу все равно переполняло счастье. Вокруг раскинулся иноземный город, ходили заграничные люди, в воздухе витали незнакомые ароматы. Окружающее напоминало декорацию к ее мечте. Петр ехал совсем рядом, и ветер смешно разбирал его волосы на прямой пробор. Маша переживала, что с ней ветер проделывает ту же штуку, а ей это категорически не идет, поэтому она часто трясла головой, смешивая волосы в романтическую неразбериху. Получалось смешно и задорно, Петр улыбался снисходительно и с явной симпатией.

В воздухе растворилось тепло и радостная праздность. Вечер вступал в свои права, нашептывая свои нескромные советы. И Петр внял им.

В укромном месте он остановил велик и предложил размять ноги. Маша согласилась, надеясь на большее. И не ошиблась. Петр приблизился, чтобы поправить ее спутавшиеся волосы, и плавно, как будто лениво, приблизил губы, посмотрел в глаза, словно хотел удостовериться в чем-то, и поцеловал долго и тягуче.

Брюссель поплыл перед глазами, радость парализовала Машу. Ее руки остались висеть вдоль тела как плети. Обнять она не смела, слишком неправдоподобно было то, что случилось с ней. Звезда по имени Петр наконец-то приблизился к ее скромной планете, отчего та сошла с орбиты и кувыркнулась в небесном пространстве. Это было событие вселенского масштаба.

Петр оценил урон, нанесенный ее психике, и молча сел на велик. Маша испугалась, что он сейчас уедет и она, оставшись одна, не найдет обратной дороги. Опасность заставила мобилизоваться, и Маша, стряхнув с себя оцепенение, догнала Петра на своем скрипучем драндулете.

Ехали молча, и сначала тишина казалась милой и естественной. Но потом молчание стало тяготить, однако Маша не смела нарушить его. Все-таки не она тут главная.

– Ты чем по жизни заниматься хочешь? – вдруг спросил Петр.

Вопрос прозвучал так неожиданно, что руль предательски вильнул в Машиных руках. Она еле избежала позорного падения.

– Надо диссертацию дописать, потом, наверное, преподавать начну на кафедре. Может, доцентом стану. Или даже профессором.

Ее планы были какими-то убогими, говорить о них вслух, да еще в такой особенный вечер, совсем не хотелось.

Но Петр почему-то решил продолжить.

– И что? Всю жизнь собираешься на кафедре тухнуть? Ты не думала, что человеку необходима более масштабная задача? Миссия его жизни?

– Да, конечно, – спешно согласилась Маша.

Она облегченно вздохнула. Стало ясно, что Петр решил поговорить вовсе не о ней, а о себе. А вопрос о ее планах— всего лишь подводка к этому действию. Но начал Петр весьма необычно:

– Вот ты едешь и что чувствуешь?

«Что люблю тебя», – чуть было не сказала Маша. Но точно знала, что от нее ждут других слов. А каких? Маша силилась угадать.

– Чувствую, что город красивый, погода хорошая.

– Погода от людей не зависит. А вот про город ты верно заметила. А нет у тебя такого чувства, что обидно за наших людей, что они всего этого лишены?

«Нет, такого чувства у меня нет», – призналась Маша самой себе. Но только себе.

– Что молчишь? Ты тоже думаешь об этом? Почему наши люди лишены такой архитектуры, такой инфраструктуры, такой размеренной и благоустроенной жизни?

«Потому что у них рубли, а не евро в кошельке», – вертелось на языке у Маши. Но она понимала, что ей отведена роль благодарного слушателя.

– Знаешь, Маша, я вот в депутаты городской думы решил выдвигаться. Надо что-то менять в нашей жизни. И это серьезно для меня. Мне непонятно, как можно жить, как ты живешь. Диссертация, кафедра… Людям нужно больше, чем шесть соток, им нужен весь мир.

«Так это еще Чехов говорил, кажется. И умер во цвете лет», – огорчилась Маша.

– И я не сверну с этого пути. Начну с уровня города, а там… Скоро начнем подписи для моего выдвижения независимым депутатом собирать. Поможешь?

Маша отчаянно закивала. Велик утвердительно скрипнул.

– Хотя я тебя не осуждаю, – милостиво сказал Петр, – все же у женщин на генном уровне другая мотивация зашита. Вы приспосабливаетесь к миру, а мужчины меняют этот мир. Мужчина еще в пещерный период уходил на охоту и добывал мамонта. Он менял ресурсную обеспеченность семьи. А женщина уже из имеющихся ресурсов создавала быт.

Приспосабливала добытое мужчиной – шкуру, мясо, кости, то есть обходилась тем, что ей давали. Я таких, как ты или Лера, не осуждаю. Ваше право быть амебами, это оправдано долгой эволюцией. Мир менять будем мы, молодые и настырные, такие как я и Сашка.

– А Дима? – зачем-то спросила Маша.

– Дима… Он умный, но вялый. Такой только в подпорки годится, но в фундамент нового общества его класть нельзя, – задумчиво ответил Петр.

Маша не успевала вести счет открытиям этого вечера. Первое – ее поцеловали, это первое и по порядку, и по степени значимости. Второе – Петр решил двинуться в депутаты, и, похоже, она первая, кому он об этом рассказал. Значит, доверяет. Может быть, даже ценит ее как соратницу и единомышленницу. И еще он рассчитывает на ее помощь. Это тоже можно отнести в копилку личного счастья. Третье – он приравнял ее к амебе, но вроде как без осуждения, просто в порядке констатации факта. Обидно, но справедливо. Борец из нее – как гвоздь из пластилина. Что в итоге? Он станет бороться за все прогрессивное, а она тихо гордиться им и приспосабливать добытые им шкуру и кости для их совместного счастливого будущего.

Оставив велики, они пошли в гостиницу. Петр больше не целовал Машу. При прощании он ограничился нейтральным «пока», и это огорчило ее. Но нет повода раскисать. Разве может подруга революционера жаловаться на недостаток внимания с его стороны? Нет, она выше этих бабских штучек. С сегодняшнего дня она начнет выдавливать из себя амебу по капельке, как Чехов выдавливал из себя раба.

И вечером, оставшись одна в своем номере, Маша нашла в Интернете адрес приемной губернатора своей родной области, Зауралья, и написала короткое, но пламенное письмо.

«Добрый день, господин губернатор! Пишет вам Мария Соловьева – жительница Зауральска, которая временно находится в Брюсселе. Этот город является неофициальной столицей Европейского союза, и тут много всего хорошего. Но не все из этого мы можем и должны брать на вооружение. Я имею в виду мирное вооружение. Но есть вещи, которые нужно взять обязательно, и это будет недорого стоить для нашего областного бюджета. Например, велосипедные дорожки. В Брюсселе они повсюду, и можно даже использовать велик вместо трамвая или автобуса. А у нас таких дорожек нет. Ни одной на весь город. А ведь у нас областной центр, и пять месяцев в году нет снега, а значит, можно почти полгода молодым людям экономить на общественном транспорте, тем самым разгрузив его для тех, кто не любит или не умеет кататься на велике. Мне кажется, что это неправильно, это отбрасывает наших людей на задворки Европы. С этим надо что-то делать, менять как-то ситуацию. И желательно в лучшую сторону. Надеюсь, что вы примете меры в этом направлении, и у нас появятся велосипедные дорожки».

Маша перечитала письмо, подумала и исправила «велик» на «велосипед». Получилось более официально и аргументированно. Довольная собой, ощущая сопричастность к идеям Петра, Маша переписала письмо начисто. Она сознательно выбрала рукописный вариант, справедливо рассудив, что электронное письмо от неизвестной Маши легко затеряется в спаме.

Адрес областной администрации нашелся в Интернете. Завтра с утра заедет на почту и отправит письмо на имя губернатора Зауралья. План по выдавливанию из себя амебы на сегодняшний день был выполнен.

Маша заснула быстро и счастливо, даже не догадываясь, какую бомбу заложила этим письмом под свою жизнь. И не только под свою.

Глава 1

Щедрый подарок

Бетховенское «та-та-та-там», поставленное в качестве рингтона, разбудило Льва Михайловича. Он плохо понимал, который сейчас час. Едва светало, хотелось спать и материться. Но отключать телефон на ночь и игнорировать ночные звонки он себе не позволял. Более того, его мобильный телефон, включенный на максимальную громкость, всегда лежал у изголовья, потому что работа у него была нервной и срочной. Зато выгодной.

Лев Михайлович жил в Москве, а зарабатывал где придется. Он был выездным политтехнологом. Впрочем, он не любил это слово, ведь технология – это что-то поставленное на поток, от него веет конвейерной сборкой и рутиной, штамповкой и стандартом. А то, чем занимался Лев Михайлович, требовало индивидуального подхода и полной креативности. Иногда на грани отчаянного ловкачества. Он обслуживал политическую элиту страны. Правда, про себя он считал, что в стране нет ни политики, ни достойной элиты. Однако даже ночью боялся проговориться об этом самому себе.

Ночной звонок говорил о том, что ему звонят из тех географических широт, где уже наступило утро. Из-за Урала, значит. Лев Михайлович моментально провел ревизию родных зауральских просторов и не обнаружил поводов для звонка. Выборы губернаторов пройдут этой осенью в нескольких губерниях, но заказы на них уже разобраны. В этом месте Лев Михайлович скривился, вспомнив, как он бился за эти заказы, но проиграл. Такие сбои нервировали Льва Михайловича, потому что свидетельствовали о том, что где-то на самом верху появились кураторы, благоволящие к его конкурентам. Эта мысль последнее время сверлила ему мозг, и он непрерывно пытался вычислить силы, работающие против него. Но своих благодетелей конкуренты не сдавали, поэтому приходилось только догадываться о том, кто именно лоббирует интересы более удачливых коллег. В этом сезоне у Льва Михайловича было негусто с заказами, именно поэтому он так резво подхватил трубку.

На дисплее высветилось «Чернышов». Сердце Льва Михайловича забилось возбужденно и оптимистично. Это был губернатор Зауральской губернии, не самой крупной, но и не мелочовки. Но там, кажется, нет выборов в этом году. Что нужно Чернышеву?

– Да, Сергей Палыч, внимательно слушаю! – Лев Михайлович попытался придать голосу нужную пропорцию угодливости и чувства собственной значимости.

– Это правильно, что внимательно, – раздался властный баритон губернатора, – я хочу тебя к нам позвать. Разговор есть. Не по телефону.

Лев Михайлович не первый год крутился в этом бизнесе и прекрасно понимал, что если губернатор звонит сам, собственной персоной, то фраза «есть разговор» означает «есть работа». И хорошо оплачиваемая. Маленький контракт обычно проходил через замов, не оскорбляя губернатора мизерностью суммы. А если игра идет по-крупному, то тут важно не продешевить. И Лев Михайлович ответил с ленцой:

– Очень постараюсь вырваться, дорогой Сергей Палыч. Но, сами знаете, не все от меня зависит, покой нам только снится, работы по горло.

– У тебя горло на уровне щиколотки, что ли? Тебя же в этом году в нескольких регионах бортанули, если я ничего не путаю, – бестактно напомнил губернатор.

Лев Михайлович скривился. «Хитрый лис, все разнюхал», – удрученно подумал он. Стало ясно, что его ставка в этой игре потеряла примерно один нулик в цене контракта.

– Ваши шутки кого угодно обезоружат, Сергей Палыч, – он попытался хохотнуть. – Разве я вам когда-нибудь отказывал? Договорились, вылетаю первым же рейсом. Так что за дело?

– Я же сказал, не по телефону. Все, жду тебя, Лева, – и губернатор повесил трубку.

Лев Михайлович прислушался к гудкам. Они звучали надменно и равнодушно.

В предрассветном полумраке он стоял напротив зеркала и разглядывал отражение немолодого мужчины лет сорока с наметившимися глубокими залысинами, носогубными складками и грустными глазами. «Как мальчишку позвал. Даже в голову не взял, что у нас еще ночь, что у меня могут быть личные обстоятельства… И потом, какой я ему Лева? И почему на "ты"? Он меня на пару лет старше, а обращается со мной как с пацаном. Вот взять да и послать бы его ко всем чертям, пусть сам свои делишки улаживает», – в этом месте ворчливого монолога Лев Михайлович вспомнил, что его чемодан хранится на верхней полке антресолей, просто так не дотянуться, и пошел на кухню за табуреткой.

* * *

День был пасмурный, настроение сонное, а новости плохие.

Студентка юридического института Людмила Шилова чуть не плакала. Поводом для расстройства послужила ее отправка в Англию, в языковую школу.

Девушка канючила:

– Сереж, ну что я там забыла? Я же просила тебя снять яхту, поплавать в Адриатике, как все белые люди. Я что, много прошу? Ну на фига мне на все лето в Англию ехать? Задолбалась я уже этот язык учить.

– Лапуля, – терпеливо уговаривал Сергей, – ты не учитываешь некоторых обстоятельств. У меня выборы в горсовет в сентябре. Это дело надо на контроле держать, так что летом я никуда не дернусь. А яхта от нас никуда не уплывет, сразу после выборов и двинемся – как раз в бархатный сезон. Ну что тебе все лето в нашем захолустье сидеть? Я на нервах буду, весь город в пыли… Сама посуди, что тебе тут делать?

– Я вообще уже ничего не понимаю. Ты губернатор или кто? Это Зауралье или где? Это же не твой уровень! Зачем тебе этот горсовет сдался? Есть же мэр, это его огород, пусть он сам с горсоветом и разбирается.

– Лапуля, не надо меня азбуке учить, – голос Сергея Палыча стал строже. – С мэром я как-нибудь сам разберусь. Ты едешь в Англию на все лето, вопрос закрыт. И точка.

В трубке обидчиво замолчали.

Губернатор понял, что перегнул палку, и сменил интонацию:

– А в сентябре, сразу после выборов, ты возвращаешься, и мы отмечаем твой день рождения.

Трубка не оживала.

– Там очень хороший колледж, насыщенная программа, в том числе и культурная.

Трубка хранила молчание.

– Подарок я уже приглядел.

– И что это? – тут же отозвалась Людочка.

– Не скажу. Сюрприз.

– Ну хоть намекни. Ты же знаешь, я теперь мучиться буду.

– Мучайся, лапуля, мучайся, – радостно посоветовал Сергей.

– Ну хоть из какой области? Украшения? Машинка?

– Не угадаешь. Скажу только, что это полный эксклюзив. Такого подарка ни одна девушка еще не получала. Даже не гадай, все равно фантазии не хватит.

– Ну Сереж, ну пожалуйста, хоть намекни.

– Нет, лапуля, сказал сюрприз, значит сюрприз. Договорились? С меня необычный подарок, а с тебя полное погружение в языковую среду сроком на все лето. И чтобы паинькой там была, отличницей. Даже русскую симку из твоего телефона сдашь мне на хранение. Договорились?

– Это еще зачем?

– Чтобы никаких контактов с родными просторами. Полное погружение. Никаких русских друзей и подружек. Кстати, для твоих родителей надо придумать какую-нибудь легенду, чтобы летом тебя не разыскивали. Пусть спокойно сидят у себя в Вол очках.

– В Верхних Волочках, – строго поправила Людмила. – Да не волнуйся ты так, я уже все придумала, а то достали своими письмами. Прикинь, на бумаге мне пишут, как доисторические неандертальцы.

– И что ты им сказала?

– Что уезжаю на все лето в Арктику.

– Зачем?

– Чтобы волонтером работать.

– В Арктике?

– Ну да. Там пингвины падают, когда вертолет садится. Их воздухом опрокидывает.

– Допустим. А ты тут при чем?

– Я буду пингвинов поднимать. Волонтеры же всем помогают.

Губернатор закашлялся.

– Как тебе идея? – требовательно спросила Людочка.

– Лапуля, прекрасно, у меня нет слов. Только пингвины не в Арктике, а в Антарктиде живут.

– Какая разница?

– Да никакой, просто уточнил. Главное, что в Англии тебе будет намного комфортнее, чем в Арктике и в Антарктиде, вместе взятых. Это элитное учебное заведение: язык, конный спорт, гольф… Возьмем тебе в Англии новую симку и будем созваниваться. Я для тебя останусь единственным мужчиной, говорящим по-русски.

– А не по-русски?

– Лапуля, не дразни… Веди себя прилично, не позорь родину. – И он довольно рассмеялся собственной шутке.

– Хорошо, – заворковала Людочка, – стану ходить как паинька. В белых носочках, в коротеньком платьице в шотландскую клетку и без трусиков.

В голосе появились хрипотца и низкие интимные нотки:

– Это чтобы ничего себе не натирать и не отвлекаться от занятий. Да, любимый?

Сергей Палыч нервно сглотнул набежавшую слюну и сжал трубку. Все-таки умела эта бестия взять такую ноту в их разговоре, что его бросало в какой-то первозданный, подростковый жар. Он так ясно представил ее ноги, вызывающе длинные и ровные, едва прикрытые сверху шотландской клеткой, что закралась предательская мыслишка: «А может, пошел к черту этот горсовет? Плюнуть на все, взять яхту и разложить эти ноги прямо на палубе вместо мачт… И пусть ветер поднимает ее юбку, а под ней чтоб ничего не было…» Но он взял себя в руки, вытер пот со лба и тихо сказал:

– Значит, договорились. Чтоб духу твоего все лето тут не было!

Людочка хихикнула, поняв, что пережил губернатор в эти секунды, и перешла на английский:

– Бай-бай.

– Чао, – не подкачал губернатор.

Повесив трубку, он открыл ежедневник и поставил галочку напротив корявой надписи «Отправить на лето». Он избегал писать имена, свято соблюдая конспирацию даже в собственном ежедневнике. Это было на уровне привычки. Никаких имен и прочих персональных данных. Дело в том, что Сергей Палыч Чернышев был женат и не собирался разводиться.

* * *

Впрочем, конспирации особой не было. О его связи с молоденькой Людочкой, она же «Мисс Красота» вверенной ему области, знали все, кто этим интересовался. И в первую очередь его жена. Но она мудро делала вид, что это ее не касается. И была, конечно, права.

Сергей Палыч исправно заботился о ней и семейном бюджете. Супруга губернатора справедливо рассудила, что лучше неверный муж, чем гордое одиночество. Конечно, нормы нравственности, морали и прочего, о чем написаны книжки и сняты фильмы, предписывали другое к тому отношение. Но это все для обычных людей, а ее муж был человеком особенным, ставшим губернатором в сорок с небольшим. Много таких на всю страну? По пальцам можно пересчитать.

Этот факт давно приучил Ирину, жену губернатора, разделять жизненные принципы на те, которые применимы к обычным людям, и те, что служат избранным. Ирина давно для себя решила, что раз по воле случая некоторые люди выделяются из серой массы, то и судить их надо не по законам большинства. Раз судьбе угодно, что ее муж стал главным человеком в области, то и не следует равнять его с остальными во всех прочих отношениях. «Кесарю – кесарево», – повторяла она, засыпая одна в постели, когда муж звонил сообщить, что очередное заседание продлится до утра. «Предупреждает», – удовлетворенно отмечала Ирина, видя в этом подтверждение того, что муж соблюдает некие правила игры. Она понимала: пока эти правила работают, он не отважится на вероломный развод. Это уже беспредел, а беспредельщиком муж никогда не был.

Сергей же Палыч привык видеть в жене подобие калькулятора, который способен на две операции: умножать проблемы и делить имущество. Помня об этом, он избегал конфликтов в семье. А за ее пределами не отказывал себе в небольших удовольствиях.

Людочка была очередной попыткой взбодриться, сбросить с себя груз проблем, которые каменной плитой лежали на губернаторе. Сидя на совещаниях, Сергей Палыч иногда впадал в истерику от мысли, что жизнь проходит вот так – пошло и бездарно. Он знал, что подчиненные сдадут его при первой возможности, что народ смеется над ним на своих убогих кухнях. В своей работе он не видел смысла, потому что эти неблагодарные людишки, сколько для них ни делай, как ни старайся, все равно побегут на площадь кричать «Долой!» при первых признаках очередной политической оттепели. В таких обстоятельствах оставаться примерным семьянином он считал чрезмерной жертвой.

Те пассии, что были до Людочки, сверкали ярко и недолго, как бенгальские огни. От них ничего не оставалось, кроме ущерба его банковскому счету. Даже воспоминания о них были какие-то серые, невзрачные, как обугленные железные стерженьки от сгоревших бенгальских свечей.

Но эта студентка, пришедшая в областную администрацию на практику, зацепила Сергея Палыча. Она была какой-то утрированной, законченной стервой. Сергей не любил законспирированных стерв: в них был подвох, как будто его держат за дурака, пряча свою низменную сущность. Людочка ничего не прятала, и в этом заключались ее неотразимая прелесть и наивная доверчивость. Она напоминала девочку из японских мультиков – с огромными глазами, которые превращались в щелочки, когда она смеялась. И одевалась она как в мультиках – радикальное мини и высокие гольфы.

Когда она в таком виде пришла на практику в юридический отдел, вся областная администрация – от заместителя по внутренней политике до начальника охраны – нашла повод зайти к юристам.

Сергею Палычу настучала на странную практикантку секретарша, которую он взял на работу, чтобы избежать сплетен. Таисия Викторовна была не то чтобы пожилой, но явно пожившей на белом свете. На ней даже новые вещи из приличного бутика смотрелись как ретро, привет из бабушкиного сундука. Поджав губы, отчего морщинки стали глубже и резче, Таисия Викторовна поделилась новостью: дескать, это не ее дело, но как честная женщина она не может молчать. Дальше было что-то про дресс-код, про нравственность и деловую этику. Ну и про молодое поколение, к которому она уже давно не принадлежала.

Сергей Палыч сухо поблагодарил секретаршу за бдительность и отправился в юридический отдел. Ему хотелось размяться. Проходя по коридорам, застеленным бордовыми ковровыми дорожками, он загадал. Если у девки кривые ноги, выгонит к чертовой матери, пусть в мэрии практику проходит, тут все-таки областная администрация. Надо планку держать. А если ноги надлежащего качества, то выгонит секретаршу. За неумение ценить прекрасное. Да и просто надоела.

Он зашел в юридический отдел и еле сдержал смех. В прежде просторной комнате было откровенно тесно. Мужчины, представители всех отделов и департаментов областной администрации, обратившись к нему спиной, отчаянно жестикулировали, помогая смешной девочке в гольфах и коротенькой юбочке вешать картину.

– Выше возьми, а теперь чуть правее.

– Смести влево и повыше, повыше.

– Может, ей на стул встать? – предложил главбух.

На картине был изображен олимпийский мишка, тот самый, что в 1980 году изумил мир своей антиспортивной фигурой. Сергей Палыч помнил эту картину. Ею подпирали дверцу шкафа в отделе пропаганды. Там работали отъявленные охламоны, умеющие только языком трепать. На починку шкафа у них не хватало ни собственного умения, ни организаторских способностей. Долгие годы картину приставляли к дверце и вдруг нашли ей другое применение. В процессе примерки картины к стене юбочка девушки задиралась до совсем соблазнительных высот.

Сергей Палыч кашлянул. Народ оглянулся и замер. Кажется, ему обрадовалась только эта странная девочка:

– Ой, я вас узнала. Вы губернатор? Сергей Павлович Чернышев? Раз вы тут главный, то давайте уже что-то решать с этой картиной, у меня руки затекли ее держать.

Потом она оценивающе посмотрела на губернатора, выдержала паузу и как-то по-особому, словно адресуя только ему, сказала:

– Я могу и на стул встать, если надо.

Народ начал тихо просачиваться на выход. В своих преимущественно серых пиджаках они напоминали волчью стаю. А закон стаи гласит: пришел вожак, и добычей распоряжается только он.

Сергей Палыч сначала думал, что перед ним очередная бенгальская свеча. Погорит ярко и недолго и погаснет. Но оказалось, что Людочка способна на большее. Отношения с ней затягивались, он привык к ее капризному тону, к ее игре в большого ребенка. Ему нравилось обыгрывать это в сексуальных фантазиях, которые роились в его голове, пока он сидел на совещаниях, а потом реализовывать их в комнате отдыха, укромно притулившейся в конце его кабинета. Людочка обожала, когда ее наказывали шлепками за плохие отметки по поведению.

Вместо бенгальского огня он получил бикфордов шнур, который угрожающе шипел, приближая неминуемый взрыв. Людочка была динамитом, и губернатор это понимал, но не мог отказаться от нее, оттягивал финал их истории. Он надеялся, что шнур будет гореть дольше, чем продлится его страсть. И он всегда успеет потушить тлеющий огонек на конце похожего на змею шнура. Сергей Палыч не служил в армии и имел гуманитарное, историческое, образование, поэтому он не знал, что однажды зажженный бикфордов шнур горит даже в воде.

На прошлый день рождения он подарил Людочке титул «Мисс Зауралья». Правда, замахивался на «Мисс России», но цены там были ломовые, Сергей плюнул и ограничился областным уровнем.

Надвигался новый день рождения. И эта особенная девушка требовала нестандартного подарка. Ограничиться бриллиантами он не мог. Это как-то буднично. Кольца и сережки дарились просто так, от широты душевной, по поводу хорошего настроения. Бриллианты были рутиной, хоть и с множеством нулей. А день рождения требовал особого жеста. Широкого, как территория вверенной ему области. Такого, на что неспособны все эти бизнесмены, которых он считал просто богатыми плебеями. Настоящими аристократами были только люди, облеченные властью. И вообще, состязаться с бизнесменами в толщине кошелька ему казалось неправильным, несолидным, что ли. Кошелек у него тоже не из худеньких, но он губернатор – почувствуйте разницу. Его подарок должен быть особенным, удивительным и таким, на какой ни один из этих богатых ушлепков неспособен. Кишка тонка! А он, Сергей Палыч, может. Он многое может, он тут главный, над ним только президент. Ну и Бог, конечно, но это спорно.

Секретаршу Таисию Викторовну он в тот же день уволил, потому что он мужик и слово, данное себе, всегда держит. Это же не обещания избирателям, даже сравнивать смешно.

* * *

Лев Михайлович решил перекусить в самолете, чтобы сэкономить время в пункте назначения. Как любой нормальный человек, он не любил еду в корытце из фольги, которое всегда было таким горячим, будто подогревалось в мартеновской печи. И есть, как барышни Смольного, прижав локти к ребрам, он тоже не привык. Но с этого момента его удовольствия отступали на второй и даже на десятый план, отныне все было подчинено производственной целесообразности. Он экономил время, поэтому стоило поесть в самолете.

Из аэропорта он решил сразу поехать в областную администрацию. Как раз с учетом разницы во времени получалось, что к концу рабочего дня. К этому часу губернатор утомится рулить областью, убедится в том, что его окружают бездари и лодыри, и тут войдет Лев Михайлович, весь в белом. И его креативно блестящие глаза на контрасте добавят ему немало очков. При удачном стечении обстоятельств воображаемые очки конвертируются во вполне реальные нули на банковском счете. Ради этого можно было согласиться на предложение стюардессы:

– Рыба? Курица?

– Мне все равно.

– Рыба или курица?

– Я же сказал, девушка, мне все равно. Дайте что ближе лежит.

Дерзкая стюардесса протянула ему салфетку и покатила тележку дальше.

– Э-э-э… Постойте! – Лев даже не успел понять, что это было. – Я что, салфетку есть буду?

– Вы же сказали дать вам то, что ближе лежит.

– Я пошутил, – пошел Лев на попятную.

Девушка смилостивилась и повторила вопрос:

– Рыба? Курица?

Лев понимал, что не имеет права тратить энергию на споры со стюардессой. Он берег себя для губернатора, поэтому миролюбиво выбрал:

– Ладно, давайте рыбу.

И получил горячую ванночку из фольги. Пока она остывала, он гадал по поводу причины спешного вызова в Зауралье. Да, там осенью выборы, но всего лишь в горсовет. Было бы логично, если бы этим озаботился мэр. Но почему тогда позвонил сам губернатор? Или референдум какой готовят? Может, хотят переименовать областную столицу? Обнаружили, что раньше на этом месте была деревня Поплюйкино? Оригинально, конечно, но и это для губернатора мелковато.

С думами об этом Лев приступил к еде. Приоткрыв крышку, обнаружил нечто, весьма непохожее на рыбу. Но, может, такую специально для самолетов выращивают? Попробовал, морщась заранее, и узнал родимую курицу. Лев начал заводиться. Он нажал кнопку вызова бортпроводницы.

Дерзкая стюардесса не спеша подошла к нему.

– Девушка, это курица, – привел Лев убийственный довод.

– Допустим. И что? – Она даже не повела бровью.

– Что значит «и что»? Я же просил рыбу.

– Вы говорили, что вам все равно.

– Это я сначала говорил, что мне все равно, а потом я выбрал рыбу.

– Рыба закончилась.

– Так почему вы не предупредили, что дали мне курицу вместо рыбы?

– Потому что вам было все равно, вы же сами так сказали, – чувствовалось, что стюардессе трудно дается внешняя учтивость. Тупые пассажиры ее раздражали.

– Минуточку! – Лев начал заводиться. – Так рыбы не было?

– Сначала была.

– Так какого черта вы меня спрашивали: «Рыба? Курица?» Зачем?

– Потому что у человека всегда должен быть выбор.

– Так ведь рыбы не было!

– Но она сначала была. А потом кончилась.

– Так зачем вы предлагали рыбу? – Лев закипал.

– Я же сказала, чтобы был выбор, – терпеливо, как ребенку, ответила девушка. – Кто просит курицу, тот получает ее. Такой пассажир ест то, что он выбрал. И ему это приятно. А если человек не угадал и попросил рыбу, то я ему объясню, что рыба закончилась, что выбор был, просто ему немного не повезло.

– Так почему мне не сказали про курицу?

– Потому что вам было все равно, – раздражение стюардессы проступало все отчетливее. – Вы отказались от выбора, а теперь проявляете недовольство.

– Черт! Заберите свою курицу! – Лев демонстративно отвернулся к иллюминатору.

Через какое-то время знакомый голос оторвал его от созерцания облаков:

– Чай? Кофе?

– Кофе.

– Кофе нет. Могу предложить чай.

– Давайте чай, – сдался Лев.

– С сахаром или без? – продолжала добивать стюардесса.

– С сахаром, – несмело попросил Лева.

– Пожалуйста, – широким жестом ему протянули две упаковки сахара.

Лев почувствовал легкие толчки радости. Ему дали то, что он выбрал. Стюардесса покатила свою тележку дальше, а Лев Михайлович погрузился в мыслительное упражнение по сравнению рыбно-куриной дилеммы с избирательными кампаниями, на которых он собаку съел. Выбор, конечно, должен быть… Это людям нравится… Но если не угадать… К тому же когда человеку все равно… Получается, что положительные эмоции достаются только тем, кто угадал с выбором… Остальные получат то же самое, но с плохим настроением в придачу…

Лев Михайлович не подкрепился курицей, но зато обогатился новыми образами, которые при случае можно эффектно вставлять в разговоры с заказчиками. Настроение стало отчетливо оптимистичным.

Через час Лев Михайлович спускался по трапу самолета и явственно ощущал голод. И не курица была тому виной. Это был голод по работе. Прекрасное чувство! Особенно в сочетании с предчувствием, что на зауральской земле он этот голод утолит.

* * *

Лев Михайлович не в первый раз заходил в кабинет к губернатору Зауралья. Все осталось здесь по-прежнему: широкий стол буквой «Т», массивные стулья вокруг него, кожаные кресла поодаль. На стене портрет президента. Он тоже не поменялся за многие годы. Почетные грамоты и памятные адреса развешаны на противоположной стене, чтобы президенту было лучше видно. Шкафы с книгами, среди которых преобладали статистические сборники и альбомы по краеведению. Несмотря на внушительные габариты, кабинет вызывал легкое удушье у каждого, кто сюда входил по вызову или доброй воле. Стандартный кабинет губернаторского корпуса.

Некоторую шаловливость привносили памятные подарки, составленные в ряд на специально отведенной для этого полке. Малахитовые петухи пытались дотянуться до расписных матрешек. Хотелось подойти к полке и рассмотреть эти образцы народного творчества в люксовом исполнении, например сплетенную из бересты модель «бентли».

Но отвлекаться на такие мелочи времени не было. Предстояло изобразить радость от встречи, но не безрассудную, а как бы отуманенную готовностью к подвигу. Сдержанную радость человека, который прилетел за тысячи километров, чтобы протянуть руку помощи губернатору.

Сергей Палыч вышел навстречу. Они встретились ровно на середине пути. Лев Михайлович расценил это как хороший знак, верный признак того, что он не напрасно прилетел, что работа будет, и за хорошие деньги.

– Ну как долетел, Лев Михайлович? Никто тебя в небе не обидел?

– Кто нас в небе обидит, тот на земле от нас живым не уйдет, – попытался попасть в тон шутки собеседник.

– Даже так? Ну-ну… Я смотрю, ты молодцом держишься. А говорят, что у тебя дела не очень… Врут?

– Сергей Палыч, может, посмотрим не в прошлое, а в будущее? – вопросом на вопрос ответил Лев.

– Ну в будущее так в будущее. Давай тогда садись. Пить будешь?

– Если только чай с лимоном.

Сергей Палыч нажал кнопку и распорядился: «Нам два кофе».

Лев Михайлович не поправил. Он понял, что это показательный урок, демонстрация, чтобы гость не думал, будто он тут сильно нужен. Если не договорятся, то без него обойдутся. На рынке политтехнологов пруд пруди. Однако ж его позвали, за тысячи километров дернули, значит, любой не подойдет.

– Смотри! – Губернатор сел в кресло и жестом пригласил занять соседнее. – Тут такое дело. У нас, как ты знаешь, осенью выборы в городскую думу.

– Да, я в курсе. Вы считаете, что мэр не справится?

– Не в этом дело.

«А в чем?» – хотелось спросить гостю. Но он промолчал.

В кабинет зашла секретарша, неся поднос с двумя чашками кофе. Его аромат забивал запах французского парфюма, значит, это был очень хороший кофе.

Мужчины дождались ее ухода.

– А Таисия Викторовна больше не работает? – спросил Лев Михайлович.

Вообще-то ему было глубоко наплевать на старую секретаршу. Суть вопроса была в другом: Лев Михайлович хотел показать, что он помнит Таисию Викторовну, потому что он в этом кабинете не первый раз, он уже работал в Зауралье и даже вполне успешно. Таисия Викторовна приносила им виски и бренди, когда они обмывали победу на прошлых выборах в зак-собрание области. Упоминание о старой секретарше в развернутом виде звучало как призыв не забывать былое сотрудничество и не скупиться на будущее.

– Таисия Викторовна здесь больше не работает. Уволил к чертовой матери после одного случая… – И Сергей Палыч как-то странно улыбнулся, словно вспомнил что-то пикантное и приятное. – О чем я говорил?

– О выборах в городскую думу, – тактично напомнил политтехнолог. – Времени у нас, я думаю, достаточно, мы можем начать с социологического поля, выяснить электоральные предпочтения населения и с учетом этого начать готовить избирательную кампанию.

– Э-э, ну ты губу раскатал, – грубо оборвал его губернатор и засмеялся. – На этот подряд люди уже расписаны, мэр сам рулит, это его огород, я в это дело не лезу. Занят этот заказ, Лева, ты снова в пролете.

И губернатор с наслаждением посмотрел на растерянного гостя.

«Но ведь зачем-то же звал?» – теплилась надежда в душе вновь безработного Льва Михайловича.

Губернатор пил кофе, томя гостя неизвестностью. Он все рассчитал верно. С каждой секундой Лев Михайлович становился все грустнее, а значит, все сговорчивее. Наконец губернатор подал голос:

– Есть работа, Лева.

Лев Михайлович подался вперед. Все было так прогнозируемо, что Сергею Палычу даже скучно стало.

– Что за работа?

– Нестандартная, так скажем.

– Сергей Палыч, вы же меня знаете. Я вас еще ни разу не подводил. Нестандартные задачи – это как раз мой конек.

– Потому и позвал, ты же у нас творческий человек. Можно сказать, бог креатива.

Сергей Палыч усмехнулся, предвкушая, как офигеет этот креативщик, когда он поставит перед ним задачу. Нет, по-настоящему креативить умеет только он, губернатор Зауралья.

– Спасибо за доверие. Так что за дело?

– Смотри! В рамках выбора в горсовет Зауральска ты должен добыть один мандат для некой дамы. Зовут Людмилой. Она должна победить непременно.

Лев кивнул. Пока все было ясно.

– Выборы в целом – не твоя боль. Ты занимаешься только одним кандидатом, но с полной гарантией победы.

Лев снова кивнул. При административной поддержке взять мандат в городскую думу не ахти какая сложная задача.

– Но есть нюансы.

Лев понял, что сейчас начнется самое интересное. И не ошибся.

– Людмила не должна знать, что участвует в избирательной кампании. Мандат депутата должен быть полным сюрпризом для нее. Подчеркиваю для непонятливых: полным сюрпризом!

Сергей Палыч замолчал, наслаждаясь произведенным эффектом. И кто тут самый креативный? Кто еще мог придумать такой подарок на день рождения?

– Простите, что-то я не догоняю, – застенчиво признался Лев Михайлович.

– Смотри! Она скоро уезжает в Англию, в какую-то языковую школу. И там, я уже договорился, у нее будет заблокирован доступ ко всем русскоязычным сайтам, как бы в рамках интенсивного погружения в язык. Это я беру на себя. Ну а остальное, Лева, на тебе. Выборы у нас 10 сентября. В этот день она возвращается на родные просторы и узнает, что победила, стала депутатом городской думы. Что тут непонятного?

«Все!» – хотелось сказать обалдевшему Льву Михайловичу. Вместо этого он спросил:

– А как же встречи с избирателями? Выступления по местному телевидению?

– Не знаю, Лева, не знаю. Меня это не касается. Ты же у нас мастер решать нестандартные задачки. Или нет?

– Нет, то есть да. Я что-нибудь придумаю. В смысле, мы решим эту задачку положительно, – растерянно и неуверенно сказал политтехнолог.

– Да уж, реши. И непременно положительно, – усмехнулся губернатор. – Иначе это будет твой последний заказ в моей области. Ну и сам понимаешь, солидарность губернаторского корпуса никто не отменял. Вряд ли тебя куда позовут, если тут облажаешься.

Политтехнолог понимающе кивнул.

– Короче, завтра жду тебя с планом действий. И помни, что у тебя двуединая задача – победить и не проболтаться. Напоминаю, что Людмила уезжает через неделю.

Губернатор встал.

Лев Михайлович остался в кресле, он производил впечатление контуженого человека.

– Ничего, Лева, я тебя знаю. Ты сейчас пропсихуешься и что-нибудь придумаешь. Я всегда ценил тебя. Кто, если не ты? Вот тебе папочка – личное дело Людмилы Шиловой. Там фото, биография… Короче, все, у меня еще дел полно. Завтра жду!

Губернатор протянул руку, и Лев Михайлович пожал ее со всей страстью и силой, на которую способен контуженый боец. Получилось вяло и влажно.

Политтехнолог на ватных ногах побрел к выходу. Сергей Палыч исподлобья провожал гостя взглядом. «Ничего, справится, Лева мозговитый», – ободрил он себя.

«Бля-я-я…» – думал мозговитый Лева.

Секретарша удивилась переменам, которые произошли с посетителем. Заходил немолодой, но явно молодящийся мужчина, а вышло нечто с сутулой спиной. Как будто вытащили стержень. Она работала тут не первый день и видела, как многим переламывали хребет в этом кабинете. Но этот случай был выдающимся. «Так москвичу и надо!» – злорадно подумала она.

* * *

В гостиничном номере Лева открыл окно, и прохладный майский воздух подарил ему первую положительную эмоцию за весь этот безумный день. Номер был оборудован чайником, к которому в комплекте шли чайные пакетики. Это был бесплатный подарок отеля постояльцам.

Лева вспомнил, как во время губернаторских выборов они жили в загородном пансионате. Бесплатной радостью были шампанское и фрукты в номерах. Да и номера были другого фасона, с джакузи, кстати.

В этом месте своих воспоминаний Лева не поленился и заглянул в нынешний санузел. Джакузи не пахло. Зато пахло сыростью. Все было какое-то паршивенькое, как будто сильно хотели сэкономить. Уровень нижнего сегмента экономкласса.

«Да, сдал я свои позиции», – подумал Лева. Будучи человеком умным, он понимал, что все это более-менее объективно. Как любой другой рынок, рынок политических технологий прошел в своем развитии несколько стадий.

Сначала было время рыночной вольницы, когда бригады политтехнологов напоминали команды КВН, точнее, превосходили их если не по веселью, то уж точно по находчивости. И, конечно, по численности. В это время Лева чувствовал себя полубогом, который в кураже пьяных застолий хвастался, что может выбрать в президенты даже обезьяну. Потом он трезвел и брал свои слова обратно: президента не обещал, разве что мэра или депутата… Платили заказчики щедро, но и спрашивали строго. Были совсем страшные моменты, когда, посчитав голоса избирателей и узнав о проигрыше клиента, Лева сбегал в чем стоял, лишь бы ноги унести. Но в целом грех жаловаться, все шло неплохо.

Постепенно ситуация стала меняться. Выборов в стране стало проводиться меньше. На какое-то время даже отменили выборы губернаторов, а это был самый жирный кусок со стола политических заказов. Ну и ввели единый день голосования, что окончательно сдавило рынок железной рукой Кремля. Раньше Лева колесил по стране, и каждый месяц у него был урожайным. В октябре он работал на выборах мэра, в ноябре лепил региональную Думу, а под Новый год пытался осчастливить какую-нибудь область новым губернатором. Теперь страна погружалась в избирательную канитель только один раз в год – в единый день голосования, назначенный на второе воскресенье сентября. Конкуренция среди таких, как Лева, резко возросла.

Но он еще трепыхался. И его оптимизм не был беспочвенным. Лева знал себе цену, ведь его мозги действительно обладали способностью решать неразрешимые проблемы. Сколько оригинальных ходов придумал Лева, разыгрывая партии на шахматных досках российских просторов! Скольких людей он привел к власти! Какие только антирейтинги не превращал в звонкие победы! Лева наивно думал, что, как бы ни сжимался рынок политических консультантов, ему место всегда найдется. Не может не найтись. С его-то талантами.

Оказалось, что может. Очень скоро центр распределения политических заказов сместился в Москву, и там образовалась своя тусовка придворных технологов. Лева не вписался в их круг. Конечно, Москва рулила только крупными заказами, такими как выборы губернаторов или депутатов в Государственную думу. Муниципальные выборы в деревне Поплюйкино столицу не интересовали. Но проблема заключалась в том, что по-настоящему заработать можно только на крупных выборах. Демократия в Поплюйкино имела смешной ценник.

Сначала Лева наивно думал, что проживет без дружбы с Кремлем. К тому же он знал многих, кто вошел в тусовку приближенных политтехнологов, видел их в работе и имел преимущественно невысокое мнение по поводу их мастерства. Он снисходительно улыбался, узнав, что очередной такой товарищ получил крупный заказ. «Ну-ну», – саркастически комментировал Лев. И зря.

Лева не учел, что таланты у людей могут быть разные. Придворные политтехнологи обладали потрясающим чутьем на конъюнктуру, они видели то, что не углядел Лева. Люди, пережив 90-е годы, так устали от политики, так наелись этого дерьма, что шарахнулись в другую крайность. Им стало категорически неинтересно все, что связано с выборами, да и вообще с политикой. Явка на выборах упала, и выигрывать стало возможно лишь за счет мобилизации пенсионеров и бюджетников. Оставалось только привести их на выборы и сказать, за кого правильно голосовать. Если кто-то артачился, ему задавали сакраментальный вопрос: «Ты что, назад в 90-е захотел?» Потом добавилось пугало майдана… Словом, люди голосовали, не доставляя особых хлопот.

Профессионализм Левы потерял былую притягательность для заказчиков. Его умение действовать в нестандартной ситуации не нашло спроса в новых политических реалиях. Ведь ситуация становится год от года все более стандартной.

Лева наивно думал, что старые связи не ржавеют, а прежние клиенты не соскочат. И ошибался. Ему звонили и говорили:

– Извини, я и дальше с тобой с удовольствием работал бы, но сверху настоятельно рекомендуют взять в качестве политконсультанта Иванова.

– Так ведь он мудак! Он же провалил все кампании, за которые брался.

– Тем не менее. Нам рекомендуют, мы выполняем. Ты же понимаешь, что Иванов не просто так в той обойме оказался. Значит, кому-то это надо. Может, он отстегивает кому? Я поперек этого не пойду. Прости, но мы работаем с Ивановым.

За Ивановым потянулись Петров, Сидоров… Очень скоро заказов для Льва Михайловича почти не осталось. Не умея жить в режиме экономии, он быстро промотал прежние накопления и все чаще занимал деньги у друзей, которых становилось все меньше.

На этой печальной ноте его застал звонок из Зауралья. Судьба кидала ему кость. Но выбирать не приходится, в каких-то обстоятельствах и этому радуешься.

Лев Михайлович твердо решил не упустить этот заказ. Он принял душ, заварил пакетик чая и решительно придвинул к себе бумаги, которыми его снабдил губернатор.

Перед ним было личное дело Людмилы Шиловой. Все оно состояло из фотографии и единственного листа, которого хватило, чтобы уместить все вехи ее зачаточной биографии.

Фотография разочаровала Льва Михайловича. Она была совершенно неинформативной. Молодая, красивая, глаза с бесовщинкой. И что? Таких девок – как грязи. Раньше такие в артистки шли, а сейчас поумнели, сразу ищут себе богатого покровителя, минуя промежуточную стадию в виде сцены.

Лев отложил фотографию и начал читать сопроводительный документ. Учится на юридическом факультете, уроженка Зауралья, не замужем, детей нет, без судимости. Лев искал ключ к той головоломке, которую ему задал губернатор. Должно же быть какое-то объяснение этому бреду.

А, вот и первая зацепка. Проходила практику в юридическом отделе администрации Зауралья. Все ясно. Практикантка, значит! Где бы всем такую практику найти? Чтобы из пешки сразу в дамки. Ну, частично вопрос снят: Людмила – зазноба губернатора. Но должно быть еще что-то. И Лев снова и снова читал страницу, вместившую в себя всю жизнь Людмилы Шиловой с самого рождения. Кстати, когда она родилась?

И тут Лев чуть не хлопнул себя по лбу от озарения. Господи, как все просто! Дата рождения – 10 сентября. Вот оно! У Людмилы Шиловой день рождения в этом году совпадает с днем голосования. И губернатор решил подарить ей депутатский мандат. Как мило с его стороны! Подарок требует полной секретности, иначе весь эффект пропадает.

Все встало на свои места. Лева понял замысел губернатора и облегченно вздохнул. Когда ясно, чего от тебя хотят и что за этим стоит, всегда можно сыграть достойную партию. В груди затеплился знакомый огонек предстоящей победы.

Глава 2

Кино и немцы

Людочка не любила, когда ее будили рано. Особенно сейчас, когда до отъезда оставалась всего неделя и хотелось насладиться последними свободными днями. Там, в этой Англии, могут быть разные засады. Говорят, англичане живут в холоде, едят впроголодь, мучают себя овсянкой.

И вообще, жизнь такая короткая. В ней надо успеть хотя бы выспаться. А тут какой-то придурок звонит ни свет ни заря. На часах было всего лишь девять утра.

– Алле, – заспанным голосом ответила Людочка.

– Доброе утро, Людмила Шилова! – голос излучал оптимизм.

– Доброе… – громкий зевок не дал закончить фразу.

– Вас беспокоит Лев Михайлович, режиссер из Москвы.

Слово «режиссер» прогнало сон. Стало интересно и заманчиво.

– Ой, я сейчас, повисите на трубке, пожалуйста.

От этой фразы Лева поморщился и заранее посочувствовал себе. Но его работа в том и состоит, чтобы выводить в князи такие кадры.

В трубке зажурчало. Ясно, Людочка от избытка чувств захотела писать. «Господи, за что мне это?» – взмолился политтехнолог. Небеса хранили высокомерное молчание, зато ответила Людочка:

– Вы еще здесь?

– Да, конечно. Я буду, как вы изящно выразились, висеть на трубке до победного конца.

– Зачем? Что вы хотите?

– Хочу? Нет! Я мечтаю заполучить вас для своего нового фильма. Я вижу вас в главной роли.

Лева думал, что в этом месте Людочка ошарашенно замолчит, придавленная новостью. Не тут-то было. Трубку сотряс радостный визг. Лева брезгливо отвел трубку подальше от уха.

– Я согласна, – наконец-то перестала визжать Люда.

– Что ж, тогда нас ждет труд и пот! Кино – это айсберг, и зритель видит только верхушку, а все остальное достается нам, создателям этой магии.

– Я же сказала, что согласна.

«Даже не спросила, о чем кино. Тяжелый случай», – диагностировал Лева.

Вместо этого Люда спросила:

– А как вы меня нашли?

– По фотографиям. Вы же «Мисс Красота Зауралья».

– Это правда, – с достоинством подтвердила Людмила.

– Фотографии попали на первые полосы «Интерфакса», два раза облетели по орбите земной шар и попали в нашу службу подбора артистов. Дальше наш экстрасенс по фотографии диагностировал степень талантливости, и выбор был сделан.

«Что я несу? Какой бред!» Но Лева не мог отказать себе в маленьком удовольствии постебаться над такой фантастической девушкой.

Тут Люда спохватилась:

– Ой, а я уезжаю через неделю.

– Неужели? И куда, если не секрет?

– Да в Англию, – сказала Люда таким тоном, как будто едет в деревню к бабушке. – Ну ничего, я отменю поездку.

– Ни в коем случае! Это же просто подарок провидения! Кто-то на небесах колдует во славу нашего фильма. По сценарию героиня в совершенстве знает английский язык. Вам придется в одной сцене говорить с Брэдом Питтом. И, заметьте, без переводчика. Какое счастье, что все так совпало! Учите язык как следует! Брэд Питт не любит плохого произношения. Одного мексиканца он чуть не убил за то, что тот произнес Джорджия так, как будто это Грузия, а не штат Америки.

Повисла пауза. Людочка шутку не поняла.

– Так как же? Я уеду учить язык… А кино?

– Мы сделаем вот как. Всю неделю до вашего отъезда усиленно работаем. Делаем фотопробы, снимаем отдельные сцены. А потом я договорюсь с начальством, и мы оформим вашу поездку в Англию как служебную командировку. Правда, оплатить Англию продюсер вряд ли согласится. Придется оформить командировку за ваш счет.

– Разумеется, – с достоинством ответила Людмила.

– Спокойно учите язык и возвращайтесь. За это время вас утвердят в роли, и все будет хорошо. Правда, всегда есть вероятность, что продюсер как-то иначе видит образ. Я ничего не гарантирую, право вето всегда за ним…

– Что? Вы какое-то слово сказали…

– Вето.

– А что это?

«Юрист! Бедная страна…» – мелькнуло в голове Левы.

– Вето – это право отказать.

– Мне?

– Как можно? В данном случае мне, ведь это я бьюсь за ваше назначение на эту роль. Но, повторюсь, последнее слово, увы, за продюсером. Ну не суть. Наша задача сделать за эту неделю максимально убедительные пробы, отснять качественный материал. А там как бог даст, будем надеяться на лучшее.

– Может, этому продюсеру денег дать?

«Способная девочка, юрист опять же, – оценил Лева. – Чего не дать? Не свои же».

– Думаю, деньгами это не решить. Мой продюсер – человек очень состоятельный. Недавно профинансировал новую аферу Илона Маска. Слышали о таком?

– Нет, а кто это?

– Да практически никто. Не берите в голову.

– Я поняла все. Куда мне приехать для съемок?

И Лева продиктовал адрес павильона, соответствующим образом оборудованного по личному распоряжению губернатора, с которым Лев Михайлович встретился накануне и расстался в весьма приподнятом настроении. Сергей Палыч одобрил затею, выделил деньги и пообещал жестко поквитаться, если что-то пойдет не так. Скорость ремонта павильона претендовала на Книгу рекордов Гиннесса.

– Ну все? Увидимся на съемках? Итак, завтра, ровно в девять утра, я вас жду, чтобы начать кинопробы, – подвел итог Лев Михайлович.

– До завтра… – Людочка замялась… – но у меня есть одна просьба.

– Какая?

– Нельзя ли Брэда Питта на Ди Каприо поменять? Он мне больше нравится.

– Вам можно все, – великодушно разрешил собеседник. – Только, чур, и у меня небольшая просьба.

Людочка снисходительно молчала, что можно было перевести как «Валяйте!».

– О наших с вами планах не должна знать ни одна живая душа. Завистники не дремлют, а художественный процесс такой чувствительный к темной энергии недоброжелателей. Пока у меня нет убойных доказательств вашего артистического таланта, давайте не будем никого посвящать в наш творческий заговор. Никаких подружек, соседей, родителей. Согласны?

– Родителям точно ничего не скажу. Я живу отдельно, потому что считаю правильным развивать свою самостоятельность.

«Какая прелесть! Интересно, сколько ты в месяц тратишь, самостоятельная ты моя?» – подумал Лева.

– Полностью согласен. Но речь не только о родителях. Никого нельзя посвящать в наши планы. Договорились?

– Никого-никого? – Людочка была явно разочарована, у нее уже чесался язык.

– Ну… разве что губернатора, – как бы размышляя вслух, сказал Лев. – Только тот, кто на самом верху человеческой пирамиды, имеет иммунитет против зависти. Но это я так, чисто теоретически. Где мы, обычные земные грешники, и где губернатор? Как вы можете ему об этом рассказать? Это просто шутка.

Людочка шумно задышала. Ей было трудно сдержаться, чтобы не похвастаться. Но она справилась и сохранила в тайне ответ на вопрос «Где губернатор?». Вот тут, буквально в ее кулачке.

– Значит, договорились? А адрес я вам сейчас сброшу. Там есть шлагбаум, около него вас встречу и провожу в павильон для съемок.

– Тогда все. До завтра, – с достоинством попрощалась Людмила.

«А о чем кино будет, так и не спросила», – подумал Лева, нажимая отбой. Но это не могло испортить ему настроения. Начиналась игра, и он был счастлив. К тому же приятно осознавать, что он почти не врал. Да, он режиссер. Режиссер политического фарса.

* * *

Людочка приехала по указанному адресу, отпустила такси и озадаченно осмотрелась по сторонам. Неподалеку действительно был шлагбаум. Но более ничего не совпадало с ее ожиданиями. Посреди продуваемой всеми весенними ветрами заброшенной промзоны маячили серые коробки бывшего чулочного комбината. Девушка растеряно оглянулась и увидела спешащего ей навстречу режиссера.

Лев Михайлович, подгоняемый порывами ветра, довольно быстро достиг Людочки.

– Доброе утро, Людмила Шилова! Вы пунктуальны, что делает вам честь.

– Просто я будильник поставила.

– Это хорошо!

Людочка пожала плечами. В ее представлении слова «будильник» и «хорошо» никак не сочетались и вообще не могли стоять рядом.

Лев Михайлович взял ее под локоток и повлек куда-то, петляя между строениями. Пейзаж был наглядным пособием к слову «разруха» и очень подходил для съемок фильма о войне. Выбитые окна и рухнувшие крыши взывали к мщению. Казалось, что вот-вот из-за угла выедет «Т-34», который даст залп по фашистам, превратившим мирный чулочный комбинат в руины. Людочка напряглась:

– А мою героиню не убьют?

– Кто?

– Фашисты, разумеется.

– Что вы! Отчего такой пессимизм?

– Ну как-то… В военных фильмах героиню обычно убивают, чтобы все плакали. И чтобы герой за нее отомстил.

– Как вы точно декодируете замысел подобных режиссеров! Именно плакали. Это путь тех, кто обделен талантом и не может найти более тонких способов воздействия на зрителей. А почему вы вспомнили военный кинематограф?

– Так ведь вот, – и Людочка плавным жестом указала на окружающую действительность.

– Что вот? – не понял режиссер.

– Декорации какие отгрохали про войну. Масштабно!

– Ах, декорации… – Похоже, Лев Михайлович растерялся. – Ну не совсем. Тут раньше то ли завод какой-то был, то ли комбинат. Потом пришла приватизация… Ну не суть. К нам это не относится. Нам выделен отдельный павильон, куда мы и направляемся.

– А почему павильон не на «Мосфильме», а на бывшем заводе?

– Потому что работать нам предстоит практически конспиративно. Вы даже представить себе не можете, что начнется, когда московская богема узнает о моем выборе. Они привыкли, что все достается им – роли, деньги, слава! А тут вы – красавица Зауралья. Нам предстоит потом и кровью доказать, что провинция по-прежнему родит таланты.

– Чьей кровью?

Лев Михайлович запнулся.

– Что?

– Ну вы сказали «потом и кровью доказать». Чьей кровью?

– Моей, разумеется, – режиссер благородно взял все на себя. И погрустнел, вспомнив угрозы губернатора.

Людочка ответила благосклонным кивком. Чужой крови ей было не жалко.

Дошли до небольшого здания, выделяющегося на общем фоне, как золотой зуб во рту цыгана. Низенькое здание бывшего заводоуправления сияло свежим ремонтом. Фасад был покрашен, а в амбразуры окон вставлены новенькие стеклопакеты, которые не успели очистить от фабричной пленки.

– Осторожно, тут ступеньки, – Лев Михайлович был сама забота. – Не держитесь за перила, лучше обопритесь на меня, краска еще мажет.

Они прошли узким коридором, утыкающимся в дверь, рядом с которой висела табличка. Крупными позолоченными буквами на ней было написано лишь одно слово «Павильон».

Режиссер галантно распахнул дверь:

– Добро пожаловать в мир искусства. Или, как говорится, милости прошу к нашему шалашу.

Шалаш представлял собой просторную комнату, в которой из мебели были только офисный стол, стул, вешалка, герб области и портрет губернатора.

Стены павильона заслуживали отдельного внимания.

Стена справа была оклеена фотообоями, имитирующими панорамный вид на столицу Зауралья. И этот вид в краткой визуальной форме сообщал миру, что в Зауральске все хорошо. Высотные многоэтажки горделиво вздымались посреди хрущевок, мелкой порослью покрывающих городское пространство. Белое здание областной администрации было тактично отгорожено от жилой зоны зеленым пятном сквера. Город прорезала нить водной глади. Река Зауралочка делила город на две неравноценные половины, отличающиеся ценой квадратного метра. Там, где располагались администрация и сквер, жилье почему-то стоило дороже. Через реку был перекинут мост, которой напоминал гнутую скрепку. На все это торжество урбанизма в малом провинциальном формате благосклонно взирало небо, подкрашенное художником до ярко-голубого сияния.

Стена напротив была посвящена сельской тематике. Вдали паслись коровы, напоминающие своей пестротой стаю бабочек. Зелень пейзажа отсвечивала аж на потолок. На первом плане виднелась ива, выгнувшаяся в жесткой вопросительной форме, и рядом с ней береза торпедировала небо наподобие восклицательного знака. Ива словно вопрошала: «Что нас ждет?» – а береза ей гарантировала: «Нас ждет счастье и процветание». Лютики и ромашки, прижавшись к корням деревьев, подобострастно лепетали: «Конечно, конечно. А что же еще?»

Третья стена была занята окном. Однако через него не проглядывал депрессивный пейзаж бывшего чулочного комбината. Ни в коем случае. Окно было заклеено пленкой с изображением пухлых облаков, беременных дождем. То есть окно пропускало солнечный свет, но ставило заслон печали и унынию.

Последняя, четвертая, стена была самой обыкновенной, выкрашенной в вялый бежевый цвет. Стена вмещала в себя дверь, рядом с которой разместилась широченная вешалка, заменяющая платяной шкаф. Людочка снайперским взглядом определила, что на плечиках висят пиджаки и жакеты предположительно ее размера. «Реквизит», – сообразила Людочка и даже порозовела. Мерить одежду она любила. Ближе к углу, в свободном простенке, висел герб области и портрет губернатора.

– Ну что ж, Людмила, не будем терять время, – перехватил ее взгляд Лев Михайлович.

– Да, я готова.

– Вам не хочется спросить, какая у вас будет роль? – не выдержал режиссер.

– Вы же сами сказали, что главная.

Лев Михайлович закашлялся.

– Резонно. Действительно, к чему лишние вопросы. Но все же я скажу пару вводных слов. Ваша героиня – обычная девушка. В ее жизни нет ничего примечательного. Шмотки, косметика, секс – вот, пожалуй, и все, что ее интересует. Это мы покажем средствами концептуального кино с легкими проблесками социальной сатиры. Поверьте, будет убедительно.

Людочка взглядом подтвердила, что да, такую фигню она сыграет блестяще.

– Но в глубине души, на уровне подсознания, у героини копится протест против такого прожигания жизни. И во сне, когда ее истинная сущность обнажает себя, героиня старается помогать людям, быть полезной обществу. Ей снится, как она обещает людям благоустроить их город, поднять пенсии, построить новые школы и больницы… Ну не суть. Короче, фильм про внутренний конфликт бациллы потребительства, поразившей молодое поколение, с той нравственной силой, которая присуща молодости.

Людочка ошарашенно молчала.

– Как вам? – спросил режиссер.

– Ну… Может, уберем сны? Оставим только обычную жизнь?

– Что вы! В этом же самый нерв фильма. Это же разрыв реальности и мечты.

Людочка напряженно думала.

Лев Михайлович запаниковал. Сейчас она развернется и уйдет, оставив его наедине с этой идиотской задумкой.

– Вас что-то смущает?

– Я одно не поняла.

– Что именно?

– Ди Каприо во сне или наяву будет?

– Какой Ди Каприо?

– Который вместо Бреда Питта.

– Ах, да-да… Конечно наяву, то есть в обычной жизни нашей героини.

Кажется, Людочка облегченно вздохнула. Бредить на глазах у кумира ей не хотелось.

– Там будет потрясающей красоты сцена у фонтана, – приободрил ее режиссер, – где вы и Ди Каприо плещете водой друг на друга.

– А потом?

– Потом? Потом вы идете вдаль под свист соловьев, взявшись за руки.

– В мокрой одежде?

– Что в мокрой одежде?

– Ну идем. Мы же только что брызгались в фонтане. Лев Михайлович хлопнул себя по лбу и закричал:

– Какое внимание к деталям! Срочно прикажу доработать сценарий. Не волнуйтесь, в мокрой одежде вам ходить не придется.

– Да ладно, – снисходительно согласилась Людмила, – можно просто придумать, чтобы мы с Ди Каприо в кустах в сухое переоделись.

– Непременно. А пока… За работу?

Людочка задумчиво кивнула. В ее глазах отражался Ди Каприо, переодевающийся в кустах.

– Людмила, сосредоточьтесь! Предлагаю начать прямо сегодня. Снимем первый сон нашей героини.

– Может, лучше обычную жизнь?

– Нет, обычной жизнью вы ничего не докажете. Вы же понимаете, как сложно мне будет убедить продюсера в том, что вы рождены для этой роли. Нужно браться за самые сложные сцены. За такие, с которыми ни одна другая актриса не справится. Именно сны, и именно об общественном благе.

– Ну, это трудно, даже не знаю… – закапризничала Людочка.

– А Ди Каприо легко было на «Титанике» тонуть?

Как ни странно, этот аргумент подействовал.

– Хорошо, – вздохнула Людмила.

– Тогда за дело!

Лев Михайлович потер руки. Поезд его творческого гения наконец-то покинул запасные пути и, набирая скорость, вырвался на просторы битвы за депутатский мандат.

Глава 3

Штабные страсти

А в это время в городе активно создавались штабы. На дворе стоял разгульный май, но дело было вовсе не в весеннем обострении болезней людей со слабой нервной системой. Причина состояла совсем в другом.

Совсем скоро, в начале июня, должна была начаться официальная избирательная кампания выдвижения кандидатов в городскую думу. А пока штабы работали неофициально, готовясь по первому сигналу ринуться в бой. В июне, с момента официального старта избирательной кампании, можно было открыть расчетный счет в банке и начинать оплачивать с него выпуск листовок и газет, а также нанять волонтеров для их распространения. Тогда же, под облаками тополиного пуха, можно было начинать встречи с избирателями.

Молодые и пожилые, коммунисты и либералы, идейные и циничные – все толпились у заветной черты, выполняя команду «На старт! Внимание!..» и ждали только судьбоносного «Марш!».

Этим же настроением жил и штаб Петра Валенчука. Начать предстояло со сбора подписей жителей округа за его выдвижение. Без этого избирательная комиссия откажет в регистрации и просто скажет: «Уйдите отсюда, молодой человек, не заслоняйте нам политический небосклон». Конечно, подписи собирают не все. Те кандидаты, которые выдвигаются любой мало-мальски значимой партией, минуют эту стадию и сразу кидаются в бой за мандаты. Но Петр категорически отказался идти на поклон к партийному руководству. Ассортимент партий, представленный в Зауралье, его, мягко говоря, огорчал своей низкосортностью. Он выбрал путь независимого кандидата. Но за независимость надо платить. В данном случае платой был сбор подписей.

В аспирантском общежитии, в комнате для общественных нужд, которая прежде называлась красным уголком, собрались соратники Петра. Раньше они были просто друзьями, но теперь ситуация изменилась. По закону политической борьбы ближайшее окружение Петра стало его опорой, основным отрядом, прорывающим оборону старшего поколения, окопавшегося в политике. Друзья сформировали группу поддержки в борьбе за депутатский мандат. Основная мысль, объединяющая ребят с разными политическим убеждениями и даже с их полным отсутствием, а таких было довольно много, сводилась к лозунгу «Страна, дай порулить!».

Петр пригласил Машу присоединиться к этому активному сообществу. Официальная кампания еще не началась. Время ходить по квартирам и собирать подписи для выдвижения Петра в качестве кандидата еще не пришло. В штабе пахло бездельем, радостью грядущей победы, в которой никто не сомневался, и предвкушением большого и хорошего дела, участвовать в котором не только правильно, но и прикольно.

Ребята, собирающиеся в штабе, в большинстве своем были знакомы друг с другом по студенчеству. Их отношения выдержали проверку на прочность учебой и алкоголем, что означало высший уровень взаимного доверия. Ребята лично отбирались Петром, и это чувство некоторой избранности делало их присутствие в штабе особо приятным. Петр был не просто товарищем, которого им предстояло сделать депутатом горсовета, но и самым ярким и авторитетным среди них, безусловным лидером. Мысль о том, что в депутаты можно выдвинуть кого-то другого, не просто не приходила им в голову, но, если бы даже пришла, была бы немедленно отвергнута как кощунственная. Петр, бесспорно, шел вне конкуренции.

Маше нравилось приходить в импровизированный штаб. Там было шумно и весело. Ребята фонтанировали идеями, дружно их критиковали и тут же рождали новые, еще более безумные с точки зрения возможности их реализации.

Сашка, казалось, поселился в штабе, буквально дневал и ночевал тут. После Брюсселя он еще больше прикипел к Петру. Соответственно сюда переместилась и Лера. Штопор в виде писающего мальчика не простаивал. Бутылки летели, как тополиный пух. И Лера бдительно следила за тем, чтобы на почве куража и легкого алкогольного опьянения Сашка не перешел границы дозволенного – ни в отношениях с другими штабистами, среди которых попадались симпатичные девушки, ни в области политики. Лера была цензором его слов и мыслей, она бдительно присматривала за Сашкой, ограждая его от измен себе и родине. Она следила за тем, чтобы никакая юбка не смутила его покой и никакая экстремистская бацилла не засела в Сашкиной голове.

Диму тоже пригласили поучаствовать в продвижении Петра в политику. Он планировался на роль главного идеолога и стратега избирательной кампании. Все признавали его широкую эрудицию, логическое мышление и рационально-рассудочное восприятие мира. Он имел дисциплинированные мозги, отшлифованные долгим изучением математики. Но дело было не только в этом, просто другие варианты использования Димы не приходили никому в голову.

Дима был наделен умом, но начисто лишен харизмы. Его категорически нельзя было пускать в народ. Он не смог бы сагитировать даже таракана. Для написания острых и убойных листовок Дима тоже не годился. Даже в «Фейсбуке» его посты, длинные и скучноватые, редко кто дочитывал до конца. Впрочем, их отличала логическая безупречность и обстоятельность. На этом основании Петр решил сделать Диму мозговым центром, главным идеологом и стратегом своей кампании. Петр заранее настраивал себя на смирение, потому что иногда ему хотелось ударить Диму по лбу, чтобы вышибить из него педантичность, с которой тот излагал ход своих мыслей. Но мысли штабного стратега того стоили, нужно было потерпеть.

Казалось, что превосходство Петра Валенчука признавали все, кроме Димы. Он один решался перечить лидеру, когда Петра заносило на тему мирового прогресса и столбовой дороги свободы, на которую рано или поздно выйдет Россия.

В минуты таких стихийных дискуссий Маша искренне любовалась Петром. Значительный и убежденный в своих суждениях, он производил впечатление человека, который настолько уверен в своем интеллектуальном превосходстве, что ему неловко спорить с невеждой. Примерно как чемпиону мира бороться с третьеразрядником. Петр говорил с ленцой, словно он не позволял себе расчехлять орудие знаний, а лишь слегка намекал на его убойную силу.

– Дим, ты математик, и этим все сказано. Ты не чувствуешь дыхания современности. Только не обижайся, но ты наивен, как ребенок, в понимании общественных процессов, – мягко, но весомо клеймил его Петр.

– Сдаюсь, – шутливо заканчивал поединок Дима.

Однако Маша заметила, что Дима каждый раз оставался при своем мнении. Он выходил из спора не потому, что чувствовал себя побежденным, а просто ему становилось скучно. Он знал наперед все, что скажет Петр, и, похоже, не очень серьезно воспринимал его доводы.

И еще Маша видела, что это «сдаюсь» раздражало Петра, потому что означало не желаемое «сдаюсь, ты победил», а весьма прозрачно намекало на бесполезность спора, где каждый оставался при своем. Это было «сдаюсь, потому что ты уже утомил меня прогрессивными речами».

Маша не видела Диму с того дня, как их компания рассталась в аэропорту. Каждый поехал к себе домой, и только Лера поехала к Сашке.

Встретив Диму в штабе, Маша искренне обрадовалась. В Брюсселе каким-то неведомым чувством она уловила, точнее, ей показалось, что Дима неравнодушен к ней. Но, во-первых, может, просто показалось. Привиделось, с кем не бывает. Во-вторых, это было в Бельгии, а сейчас они в Зауралье, здесь все по-другому. Тут даже велосипедных дорожек нет. В-третьих, и это самое главное, рядом был Петр, что снимало все вопросы. И, потянувшись к чайнику, можно нечаянно коснуться рукой Петра, ведь комнатка, гордо именуемая штабом, имела весьма скромные размеры. Правда, Петр часто стоял к ней спиной. И что? У него много дел, он в депутаты собрался. Маша же не Курская аномалия, чтобы притягивать стрелки компаса.

Маша еще никогда не проводила рядом с Петром столько времени, и у нее никогда прежде не было столько возможностей быть ему полезной. Заварить чай, распечатать текст, найти информацию в Интернете. И это только начало. Скоро начнется избирательная кампания, и Маша сделает все, чтобы оправдать сказанное ей в Брюсселе: «Я на тебя рассчитываю». Это делало ее счастливой и обещало превратить предстоящее лето в самое яркое и насыщенное впечатлениями. Положительными, разумеется.

Библейскую заповедь «Не сотвори себе кумира» Маша не знала, не на тех книжках выросла. Но если бы ей кто сказал об этом, она бы не поняла. При чем здесь кумир? Просто самый умный, лучший, смелый человек. В ее воображении Петр походил на горьковского Данко, вырвавшего свое сердце ради спасения людей. Правда, Петр пока ничего геройского не совершил. Но ведь намеревался.

Ну а то, что Петр редко смотрел на Машу, так что с того? Люди, которые шли за Данко, освещающим путь собственным сердцем, тоже видели его спину.

Иногда Маша перехватывала направленный на нее внимательный взгляд Димы. Но он вообще всегда и на всех смотрел внимательно, так что это не в счет. Ну или почти не в счет. Все-таки приятно, когда на тебя иногда смотрят. Чтобы порадовать себя, Маша изредка вскидывала взгляд на Диму, и тогда он смущенно опускал глаза. Но вот Маша отворачивалась и не могла видеть, как Дима спокойно возвращался к созерцанию ее профиля и даже затылка.

Эта сосредоточенность на Маше не укрылась от наблюдательной Леры. Лера принадлежала к числу женщин, которые испытывают эмоциональный дискомфорт, если не все внимание достается им. Ей, конечно, Дима не нужен, Сашки за глаза хватает, но есть в этом что-то бестактное – смотреть неотрывно на другую девушку. Чтобы вернуть себе душевное равновесие, Лера объяснила себе, что Диме просто нечего делать, от скуки пялится. И это была правда. Избирательная гонка еще не началась, работы не было, а болтать и фантазировать Дима не любил, а может, просто не умел.

Откуда Лере было знать, что Дима пришел в штаб не ради Петра. И даже не ради победы демократии во всем мире. Он пришел ради Маши. Она притягивала его больше, чем политика. Что-то дернулось в его душе в тот момент, когда эта трогательная девушка наивно пыталась скрыть слезы, завязывая шнурки. Хотелось защитить и помочь, загородить от любопытных глаз. По неопытности он еще не знал, что любовь часто приходит под этими покровами.

Дима ходил в штаб как на работу. Тихо сидел, молча писал, систематизировал идеи, которыми фонтанировали ребята. Он не умел искрометно шутить, быть центром внимания, поэтому чаще видел Машу, повернутую к нему спиной. Изо дня в день он обреченно любовался ее торчащими лопатками и выступающим позвонком под забранными вверх волосами.

Так они и стояли, уткнувшись в спины друг друга: Дима неотрывно следил за Машей, Маша не спускала восторженного взгляда с Петра, а тот видел перед собой только одну даму— капризную, коварную, но такую обольстительную российскую политику.

Глава 4

Каша заваривается

В аномально теплый майский денек в кабинет губернатора зашла секретарша и торжественно объявила:

– К вам Иван Игнатьевич, как назначено.

– Зови, – губернатор сделал приветливое лицо.

Вошел полноватый мужчина раннего пенсионного возраста. Вкрадчивые манеры в сочетании с нарочитой демократичностью выдавали в нем принадлежность к партийно-хозяйственной номенклатуре в ее обновленной версии. Настороженный взгляд прятался под маской подобострастной радости от встречи с губернатором.

Иван Игнатьевич был мэром Зауральска. Региональная столица готовилась к выборам в городскую думу, и чутье, наработанное долгими годами управленческой деятельности, подсказывало мэру, что его вызвали именно по этому поводу.

Видимо, губернатор решил лично курировать подготовку к выборам. Это было неприятно. Иван Игнатьевич ревниво относился к подвижке границ своих полномочий. Он не любил, когда в его вотчину совали нос, даже если это нос губернатора. Но старшему по званию перечить он не мог. Весь его опыт подтверждал простое правило: нельзя кусаться с задранной вверх головой. Так и подавиться недолго. Кусать можно только тех, кто внизу тебя.

Иван Игнатьевич был старше губернатора, считал того политическим выскочкой и везунчиком, за что недолюбливал и побаивался. С какой радостью он поставил бы ему подножку! Но, судя по множеству примет, к губернатору благоволили в Москве и планировали оставить на новый срок. Против Москвы не попрешь. И Иван Игнатьевич смирился с мыслью, что на его веку другого губернатора уже не будет.

Иван Игнатьевич давно понял простое правило русской политики: чем выше уровень власти, тем меньше шансов ее потерять. То есть можно лишиться одной должности, но тут же подыщут другую. На нижних этажах административной пирамиды свирепствовали шквальные ветры, на срединном уровне ветер стихал, но все же сдувал тех, кто плохо держался. А на самом верху был штиль. Лишь тихий шорох от рокировок фигур. Правда, там все пронизано коварными сквозняками, опасными для здоровья.

Мэру минуло шестьдесят лет, он был проверенным бойцом управленческой армии с многолетним и разнообразным стажем административной работы. Он видел, что в Зауралье главы муниципальных районов менялись, как перчатки на руке светской львицы. Мэры просиживали дольше, но и они летели с известной периодичностью. А губернаторы прочно врастали во вверенную им землю. Про тех, кто повыше, на самом верху этой лестницы, Иван Игнатьевич даже думать себе запретил. Он окорачивал себя в обобщениях, цензурируя не только слова, но и мысли.

Войдя в кабинет губернатора, Иван Игнатьевич поздоровался крепким рукопожатием и расстегнул пиджак, выбрав для начала разговора нейтральную тему о погоде:

– Жарко нынче. Вроде бы май, а прямо припекает.

– Жарко, говоришь? А на выборах у нас жарко не будет? – губернатор сразу взял быка за рога.

Это «у нас» неприятно кольнуло мэра, но он не подал виду.

– Да вроде, Сергей Палыч, ничего не предвещает. Оппозиционной активности не замечено. Все спокойно. Политтехнологи не дремлют, выясняют электоральные предпочтения горожан, их запросы к власти.

– И что? Какие запросы?

– Все как всегда. Ничего особо интересного.

– А подробнее можно?

Ивану Игнатьевичу почудилось раздражение в голосе губернатора, и он поторопился исправиться.

– Подробнее? Конечно! Запросы населения стабильные, я бы даже сказал, традиционные. Много разговоров про больницу на левом берегу. Спрашивают, когда откроют. Ну ту… помните?

Сергей Павлович скривился. Он помнил этот долгострой, и это был не самый приятный фрагмент его воспоминаний. Больницу в общих чертах построили еще при бывшем губернаторе, но на этапе внутренней отделки деньги неожиданно закончились. Почему-то так вышло, что их не хватило. Просто средства выделялись только на больницу (какой идиот делал эту смету?), а построили еще пару коттеджей кураторам этого проекта. Потом кто-то из чиновников ушел на заслуженную пенсию, кто-то просто уволился и уехал в заморские дали, короче, концов не найти. И где теперь искать деньги на эту чертову больницу, неясно. Вот найти бы такую область, где люди не болеют, и сесть там губернатором.

– Помню, – мрачно подтвердил Сергей Павлович. – Что политтехнологи советуют?

– Советуют сделать 3D-презентацию этой больницы и показать по местному телевидению. Как перспективный план. Ну и подогнать на время выборов туда строителей, пусть стройка оживет на лето.

– Каких строителей? Ты охренел? Кто тебе деньги на стройку выделял? – Губернатор завелся, он не любил самоуправства. – Ты понимаешь, что областной бюджет уже сверстан и в этом году уже ничего из него не выжмешь?

– Понимаю, – с готовностью признал мэр. – Так мы и не претендуем. Все понимаем, бюджет есть бюджет.

Нам коммунальщики помогут, я уже договорился. Им летом все равно нечего делать. Мы дворников в строителей переоденем, выдадим им каски и пусть они на объекте пошумят, вручим им молотки, перфораторы…

– А вдруг они разболтают? Ну, что реального строительства нет, что это все блеф, карнавал?

– Пусть болтают. Кто ж их поймет, они же по-русски почти не говорят.

– Это ты сам придумал? Или политтехнологи?

– Где уж мне… – скромно потупился мэр.

– Принято. Что еще?

– Разные наказы в сфере образования, стандартный набор: чтобы детей в школе кормили…

– Тут порешать можно.

– Так ведь бюджет, – растерялся мэр. – Уже все сверстано.

– Бюджет не трогай! Что? На булочку с молоком денег не найдешь? Не надо крохоборствовать! Можно и горячими обедами обеспечить. Пригласи для разговора предпринимателей, которые покрупнее. И тактично им объясни, что или они сейчас булочки с молоком в школу принесут, или им потом родственники в СИЗО передачи носить будут.

– Я думал об этом, Сергей Павлович, но опасно. Они же не дворники, русский язык знают, написать куда-нибудь могут. Сейчас линия сверху на то, чтобы прекратить кошмарить бизнес, сами знаете.

– Смотри! Это тот случай, когда нужно проявить политическую гибкость, дорогой Иван Игнатьевич.

Ты уж сам придумай, как с ними договориться, чтобы все тихо прошло. Ты про СИЗО так прямо не говори, напирай на социальную ответственность, на благотворительность. Они люди умные, все поймут правильно. И моральная правота на твоей стороне, помни об этом. Булочки с молоком не для себя, для детей просишь.

– А если кто взбрыкнет?

– Его право. Но только налоговая служба тоже в своем праве, не забывай. И им напомни, чтоб не забывали. И у пожарников тоже вопросы могут появиться… Догоняешь?

Мэр кивнул. Чтобы подтвердить свою сообразительность, он сказал:

– На сдачу от булочек можно еще подарки ветеранам купить или бесплатные памперсы в ясли…

– Соображаешь, – похвалил губернатор, – легко с тобой работать.

Иван Игнатьевич порозовел от радости.

– Что еще? Какие народные чаяния нарыли твои политтехнологи?

– Запрос на обновление, – слегка смутившись, сказал мэр.

Повисла пауза.

– Какое такое обновление?

– Ну… Хотят новые лица в политике видеть, – мэр покраснел, как будто сказал что-то неприличное.

– Каких лиц им не хватает? – сурово уточнил губернатор.

– Политтехнологи говорят, что идет отчетливый запрос на молодых. Что с учетом того, что в городе много вузов и, соответственно, студентов, нужны молодые кандидаты в депутаты. Что молодой электорат не пойдет голосовать за, как они выражаются, старперов.

Губернатор изобразил задумчивость.

Иван Игнатьевич понял ее превратно:

– Вот ведь глупость какая! Что молодые в политике понимать могут?

– Не скажи! Правы твои политтехнологи, – неожиданно вынес вердикт Сергей Павлович.

Иван Игнатьевич растерялся.

– И где мне этих молодых взять? И куда их посадить? У меня на все участки депутаты уже расписаны. В одном округе победит главврач, в другом завуч школы, в третьем решили писателя для красоты поставить…

– А вдруг не победят твои кандидаты?

– Как это? – не понял мэр.

– А вот так, возьмут и не победят, проиграют, говоря проще.

– Обижаете, Сергей Палыч! У нас в этом деле осечек еще не было, это вам не столица. Там с жиру бесятся, на митинги, прости господи, ходят. А у нас пока все, тьфу-тьфу, тихо и мирно. Все будет как надо, не переживайте. Состав городской думы вчерне сверстан, осталось только выборы провести.

– Ты подожди. Может, освободишь один округ для молодого кандидата, совсем молодого? Только один округ.

– Нет уж, увольте. А вдруг бузотер попадется? Зачем мне в горсовете свара? От молодежи всего ожидать можно, они за лайки в «Фейсбуке» маму голышом сфотографируют. Нет, Сергей Палыч, не нужен мне молодой депутат. Увольте, совсем не нужен.

Губернатор помрачнел. Смена настроения не предвещала ничего хорошего. Грозовым голосом он сказал:

– Что значит «мне не нужен»? Ты совсем берега попутал? Горсовет – это что? Твой частный огород? Частная лавочка? У нас в стране демократия, если ты забыл. И не ты, а избиратели решают, кто нужен, а кто нет.

Мэр втянул голову в плечи. Демократию всуе в этом кабинете не поминали. Стало быть, где-то он сильно промахнулся, не угадал намерения губернатора.

– Да я…

– Не перебивай. Будет так, как хочет народ. Точка! Если народ выразил потребность в новых лицах, в молодых депутатах, то будь любезен, расчисть один округ, освободи один мандат для молодого человека! – Губернатор подумал и добавил: – Или для девушки. Ты меня понял?

– Понял. Кандидатуру подобрать поможете? – смиренно попросил мэр.

«Трусливый, сука, – скривился губернатор, – но ушлый».

– Помогу. Не первый год вместе работаем, должны друг другу помогать. Завтра же к тебе зайдет человечек от меня. Зовут Лев Михайлович. Ты с ним все обговоришь, какой округ, что и как. Ты его в общую команду не включай, не надо, он только этим кандидатом от молодежи будет заниматься. Короче, про этот округ с этого дня ты забудь, он за Львом Михайловичем останется. И окороти своих политтехнологов, чтобы они туда не лезли, даже близко к этому округу не подходили. Пусть занимаются своими писателями и врачами или кто еще у тебя там. А молодежь на Льве Михайловиче будет. Договорились, Иван Игнатьевич?

– Вот спасибо, Сергей Павлович, прямо гора с плеч! Я про эту молодежь думал, будь она неладна. Уж и так прикидывал, и эдак. Вы прямо груз с души сняли. Ведь действительно, если есть такой запрос населения, почему бы не попробовать. И не вся молодежь у нас плохая. Среди них тоже приличные люди попадаются. Уверен, что вы дадите нам достойного кандидата, который внесет свежую струю, можно сказать, продуктивный вклад в работу горсовета…

– Хватит, – поморщился губернатор и выразительно посмотрел на часы.

Иван Игнатьевич все ловил на лету.

– Вроде все решили. Могу идти?

Губернатор и мэр расстались как обычно – с ясными договоренностями относительно будущих действий и чувством взаимной неприязни друг к другу.

* * *

Лев Михайлович буквально расцвел в образе режиссера. Игра, которую он затеял, оказалась весьма увлекательной. Он так прочно сроднился со своей новой ролью, что в магазине рука непроизвольно тянулась к яркому шейному платку, чего с ним никогда прежде не случалась. Неожиданно душа запросила балахонистый дизайнерский пиджак и ярко-красные носки. Он, конечно, не на все требования творческой души дал положительный ответ, но футболку с черепом и разноцветные силиконовые шнурки купил. Вставил их в кеды и почувствовал себя лет на пятнадцать моложе.

Но дело, конечно, вовсе не в шнурках. Лев Михайлович ощутил себя Демиургом, который создает из ничего нечто. Ничем была Людмила Шилова, которой предстояло стать депутатом. А это, согласитесь, уже нечто.

– Людмила, попробуйте этот зеленый пиджак, – он снял с вешалки реквизит.

– Мне не идет зеленый.

– Он идет вам по роли.

– Да?

И Людочка, размышляя о метаморфозе, которую совершает с человеком сценический образ, покорно облачилась в униформу деловой женщины. Она с удовольствием подчинилась режиссерскому диктату, ощущая в этом что-то трагическое, неотъемлемо связанное с актерской профессией.

– Прекрасно! А теперь встаньте на фоне города и попробуем снять первый дубль. Напоминаю сверхзадачу: ваша героиня во сне пытается быть полезной обществу. Ей снятся правильные мысли. Слова я выведу на монитор, вы можете их читать, но желательно выучить наизусть.

– Я готова, – наморщила лобик от напряжения Людочка.

– Мотор, внимание, марш!

И девушка, стоя на фоне стены, украшенной изображением города, и сосредоточенно всматриваясь в экран монитора, начала говорить.

– Дорогие земляки! Вы заслуживаете того, чтобы жить в чистом и комфортном городе. Именно мы, молодежь, путешествуя по миру, знаем, как должен выглядеть цивилизованный город. Нам постоянно говорят, что на благоустройство в бюджете нет денег. Но это неправда. Деньги есть. Их только надо найти, а для этого необходимо наладить контроль за расходованием средств, принять поправки в бюджет… – монотонно и скучно талдычила Людмила.

– Не верю! – закричал режиссер, начитавшийся Станиславского. – Людмила, где вера в то, что вы говорите? Где экспрессия? Вы видели, как выступает Жириновский? Надо вскрикнуть: «Неправда! Деньги есть!»

– А чего кричать? И так понятно, что они есть. Только кто ж даст?

– Во-о-от! Так скажет обыватель. А вы должны убедить его, что это возможно. Что в ваших силах дать людям и деньги, и чистый город, и многое другое.

– А Ди Каприо точно не испугается?

– Чего?

– Ну, в таком фильме сниматься. Какие-то сны странные…

– После «Титаника» ему бояться нечего, – обрубил сомнения Лева.

Людочка подумала и согласилась.

– Мотор, внимание, марш!

– Дорогие земляки! Вы заслуживаете того, чтобы жить… А можно я руки к груди прижму, чтобы показать искренность?

– Да, Людмила.

– Ой нет, не буду.

– Почему? – тихо зверел Лева.

– Лацкан пиджака тогда топорщится.

Режиссер шумно выдохнул через нос и скомандовал:

– Мотор, внимание, марш!

– Дорогие земляки! Вы заслуживаете… Лев Михайлович, а как вы относитесь к мнению, что каждый народ имеет то, что он заслуживает?

– Людмила, это вопрос философский. Давайте не будем отвлекаться.

– Ну как хотите… Дорогие земляки! Вы заслуживаете того, чтобы жить в чистом и комфортном городе. Именно мы, молодежь… – Людочка замолчала. – Лев Михайлович, у меня уже шея затекла в одну точку смотреть. Можно я своими словами мечтать буду?

– Вам можно все, – обреченно сказал режиссер и выключил камеру.

– Значит так. Дорогие люди, которые живут со мной в одном городе! Это, конечно, просто ужасно, как мы живем. У меня, например, новый каблук сломался из-за дырки в асфальте, а еще недавно я проколола шину, потому что какие-то придурки бросили на дороге гвоздь. И вообще, хочется пожить как в Европе. Но у нас не Европа, у нас Зауралье. Предлагаю отдать власть молодым, они ведь лучше знают, как обстоят дела в Европе. – Людочка выдохлась. – Как-то так… Хорошо?

– Недурно, – похвалил режиссер, – а теперь с той же искренностью, но по тексту, глядя в монитор. Поймите, мне-то нравится ваш экспромт, но сценарист, зануда, вряд ли согласится на такие правки. А он шурин продюсера. Понимаете, чем это нам грозит? Так что давайте по тексту. Мотор, внимание, марш!

Через несколько часов, с пятьдесят восьмого дубля, был снят неплохой ролик. Людочка по ходу многократных попыток выучила текст наизусть и шпарила его бегло и с милой улыбкой. И даже прижимала руки к груди, бдительно следя за лацканом пиджака. Она освоилась, вошла в роль и уже не бунтовала против мечтаний о пользе обществу.

Лева при этом выглядел мокрым и выжатым одновременно. Он заварил себе кофе, благо догадался прихватить в павильон портативную кофемашину, и впервые подумал о тяжкой доле режиссера. Но отдыхать было некогда. До вечера предстояло отснять еще один агитационный ролик. На злобу дня, про здоровые продукты питания.

Для этого Людочку переместили к противоположной стене, на которой была изображена сельская идиллия. Пиджак вернули на вешалку, и Людочка облегченно вздохнула. Носить деловую одежду она не любила – не ее стиль. На ее плечи легла яркая косынка, кокетливо гармонирующая с березкой на дальнем плане.

Лев Михайлович откуда-то притащил вентилятор и включил его на полную мощность. Плотный поток воздуха играл с волосами Людмилы, так создавалась иллюзия свежего ветра на зауральских просторах.

– Людмила, теперь снимаем сон номер два. Вашей героине снится деревня, простая русская деревня, и она мучается оттого, что ее потенциал не используется.

– Чей потенциал не используется? Героини?

– Деревни.

– А-а-а, – разочарованно протянула Людочка.

– Прошу вас, сосредоточьтесь! Представьте себя на просторах российских пейзажей. Вы не здесь! Вы в полях! И это не вентилятор, а ветер разметал ваши волосы.

– Тогда почему ветер так гудит?

Вентилятор действительно попался шумный.

– Где ваше воображение? Это не вентилятор гудит, это трактор работает. Вдохните запах родных просторов, ощутите всю бескрайность родины – и вперед, на этом эмоциональном посыле читайте текст с монитора.

– Земляки! – начала Людмила и тут же хлопнула себя по лбу.

– Стоп! Что такое?

– Я комара убила, – похвасталась Людочка.

– Какого комара? – ошалел Лев. – Тут никто окна не открывал три дня.

– Воображаемого, – с чувством превосходства пояснила актриса.

– Я недооценил вас, Людмила. Не факт, что Ди Каприо догадался бы до такого.

Людмила скромно потупилась.

– Но давайте договоримся: вы просто читаете текст, не надо никакой пантомимы.

– Почему? – в голосе прорезалась обида.

– Потому что ветер разогнал всех комаров. Вы же слышите, как гудит ветер.

– Это же трактор гудит.

– Да, трактор. Но и ветер тоже.

– А можно я тогда в небо посмотрю. Типа, не пригнал ли ветер тучек.

– Можно. В небо посмотрите, но только один раз. Быстро поняли, что ничего не пригнал, и больше не смотрите.

Актриса кивнула.

– Сверхзадача такая: ваша героиня переживает за здоровье земляков. И не просто переживает, но высказывает предложения, как исправить ситуацию. Текст на мониторе. Мотор, внимание, марш!

Людмила взяла время на складывание букв в слова, беззвучно проговорила текст, слегка скривив губки, и начала звонким голосом:

– Дорогие земляки! Походы в магазины привычно расстраивают нас своей дороговизной и низким качеством продуктов питания. А рядом, буквально в пределах нашей области, есть неиспользуемые земли и высокая безработица жителей села. Но наши депутаты привыкли делить проблемы на городские и областные. Это неправильно. Здоровье горожан зависит от того, смогут ли депутаты найти формы сотрудничества с сельским сообществом. Я обещаю найти конструктивное решение…

Людочка замолчала.

– Стоп! Ну что случилось?

– Тут опечатка у вас.

– Какая опечатка?

– Конструктивное какое-то решение.

– И что?

– Конструктор-то тут при чем?

Режиссер взял паузу. Он молча смотрел на Людмилу с оттенком изумления. Она поняла это как комплимент и, окрыленная этим, продолжила:

– Надо говорить не конструктивное решение, а конституционное решение. Я же на юриста учусь.

Режиссер закашлялся. Потом, вытерев откуда-то взявшиеся слезы, он тихо сказал:

– Давайте просто пропустим это слово.

– Может про конституционное решение оставим?

– Нет, не стоит. Ваша героиня не учится на юриста. Откуда ей знать про конституцию?

– Как хотите, – снисходительно согласилась Людочка.

Лев Михайлович допил кофе и, сделав какой-то неверный жест, отдаленно напоминающий крестное знамение, продолжил снимать кино:

– Людмила, сейчас еще один дубль. Сосредоточьтесь! Ваша задача – говорить убедительно и с чувством.

– Как Жириновский? Может, скажем, что нас травят американцы?

– Нет, пожалуй, это лишнее. Они нас, конечно, травят, но сами на своих продуктах живут, заразы, долго. Понимаете, тема продуктов питания должна подаваться в деполитизированном ключе, как-то по-домашнему, что ли. Давайте выберем другой образ. Эдакий добрососедский типаж. Дескать, я одна из вас, мне понятны чаяния народа, я даже во сне про них думаю…

– Как Путин?

Лев Михайлович закашлялся и утвердительно кивнул.

Людочку ответ устроил, и она, прекрасно уловив суть образа, душевно отчитала весь текст. При этом она один раз взглянула вдаль, не приближаются ли тучи, и удовлетворенно улыбнулась, дескать, нет, все хорошо, дождя не будет. Людмила Шилова осталась крайне довольна своей игрой. По ее мнению, сам Ди Каприо не сыграл бы лучше.

Вентилятор работал за двоих – за ветер и за трактор в поле. Лев Михайлович также трудился и за режиссера, и за политтехнолога. И только Людочка демонстрировала цельность натуры, полностью отдавшись актерской игре.

– Есть! Стоп! – закричал режиссер. – Людмила, вы молодец, очень точно выполнили актерскую задачу. Завтра продолжим, а на сегодня все.

И Лев Михайлович тихо осел на стул. Было видно, что сил у него не осталось, искусство выпило их до дна. Чтобы поддержать режиссера и вдохнуть в него жизнь, Людочка доверительно сказала:

– А вообще-то есть магазины, где продукты прекрасного качества. Или прямо из заповедника мясо можно заказать. Там браконьеров ловят, мясо отбирают и сюда привозят. Никаких антибиотиков и гербицидов.

Лева напрягся и как-то неуверенно порадовался:

– Людмила… Вы молодец, что понимаете тонкую грань между обыденным знанием и миром кино. Есть вещи, о которых не говорят вслух на камеру. И как вы сдержали свое тайное знание?

– Я же в образе была, – потупилась начинающая актриса, – Путин тоже много чего знает, но ведь помалкивает.

– До свиданья, Людмила, – поспешил попрощаться режиссер, – а то мы тут с вами договоримся…

Девушка радостно выпорхнула за дверь.

Оглядев опустевший павильон, Лева вытер пот со лба с видом мученика от искусства, затем жизнерадостно потер руки с азартом политтехнолога. Он решил, что заслужил пиво. Выключил вентилятор, потушил свет и выбрался на свежий воздух, держа курс на пивной бар.

* * *

В избирательном штабе Петра кипела работа. Атмосфера была такова, словно молодые люди заварили кашу, и вот она булькает, пыхтит, дышит жаром и норовит сорвать крышку. Ребята увлеклись новой идеей – протолкнуть в горсовет Петра, которого с недавнего времени стали называть «политическим представителем своих интересов». В чем именно состояли эти интересы, сказать было трудно, да и не нужно. Все понимали необходимость этого действия без слов. Просто хотелось подложить кнопку под мясистый зад городской администрации. Петр для этой роли подходил более других. Он был даже не кнопкой, а целым гвоздем, таким же несгибаемым и острым. Оставалось лишь вбить его с обратной стороны стула.

Начинать следовало со сбора подписей за выдвижение Петра в депутаты. Как собирать и сколько подписей необходимо – знал один Дима. Он затыкал уши берушами и читал законодательство, пока остальные хохмили и острили по поводу предстоящей кампании. Дима на их фоне был самым безыдейным и аполитичным. Его непременно изгнали бы из штаба за возмутительное равнодушие, но он приносил пользу, и немалую. С этим приходилось считаться. Петр сразу задал тон – Диму не трогать, пусть читает, на то он и назначен главным стратегом кампании.

Если искать историческую аналогию, то Дима напоминал выпускника какого-нибудь императорского университета, специалиста, который после революции согласился сотрудничать с диктатурой пролетариата. Руки чешутся шлепнуть его как контру, но без него не обойтись, ведь, кроме него, никто не умеет читать чертежи. Приходится терпеть.

Так и ребята, обуреваемые жаждой перемен, вынужденно смирились с равнодушием Димы при обсуждении политических перспектив нового горсовета. Он был человеком, который придавал их энергии форму продуманных действий.

Если штаб напоминал котелок, в котором варилась каша, то ребята отвечали за бурление и кипение, а Дима зорко следил за тем, чтобы не сорвало крышку.

Первым делом он разбил избирательный округ, в котором Петру предстояло баллотироваться, на участки, закрепив за ними конкретных ребят. Предстояло обойти квартиру за квартирой, убеждая жителей в том, что их прежняя жизнь без Петра Валенчука в городской думе была неполноценной и сиротской. И чтобы это поправить, нужно поставить подпись за выдвижение Валенчука в новый состав думы.

Ребята веселились, разыгрывали сценки, как они стучатся в двери и убеждают разношерстную публику проявить симпатию к Петру. Они кричали, хохмили, выдвигали идеи, среди которых попадались вполне толковые. Стояли первые дни июня, гулять по городу было приятно, ребята рвались в бой.

В штабе царило возбуждение, неизбежное в начале большого пути. В один из таких дней Дима, спокойно и сосредоточенно заваривая чай, наблюдал за шумной толпой сторонников Петра. Он ждал, когда ребята устанут сами от себя. И когда гвалт начал стихать, Дима взял слово:

– Теперь поговорим о сложностях.

– Вечно он все усложняет… – послышалось роптание из глубины молодежной массы.

Дима не реагировал.

– Подписные листы проверяются избирательной комиссией. И каждая закорючка может стать причиной отбраковки подписи. От вас требуется предельное внимание при заполнении. Работает простое правило: правильно так, как написано в паспорте.

– Это как? – включился Сашка.

– Это так, что если человек всю жизнь считал, что он Ковалёв, а в паспорте у него вместо ё напечатали е, то в подписном листе должно стоять именно Ковалев. Потому что проверку осуществляют по базам МВД. Правильно – не так, как привык писать человек, а как напечатано в паспорте, это важно запомнить. И если в паспорте написано «кор. 2», то нельзя писать «корпус 2». Такие мелочи считаются ошибками и служат основанием для исключения подписи.

– Бред! – выразил Сашка общее мнение.

– И еще. Мы не знаем, какого года базу МВД будут использовать для проверки. Насколько я понял, это законом не регламентируется. Это значит, что если человек прописался в квартире недавно, то высока вероятность, что его подпись забракуют, поскольку человека нет в старой базе. И аккуратнее с недавно присоединенным к городу поселком Затулинка. Это часть нашего округа. Все жители считают себя горожанами, что верно согласно новому административному делению, но в паспортах у них стоит «поселок Затулинка». Повторяю в сотый раз: правильно так, как в паспорте.

– Бред! – однообразно реагировал Сашка.

– И никакой смены ручки по ходу заполнения. Если человек начал писать паспортные данные одной ручкой, а потом расписался другой, то можно сразу отправлять этот подписной лист в корзину.

Сашка открыл рот, но Дима его опередил:

– Да, бред! Но другого пути нет. Раз Петр не захотел идти от какой-нибудь партии и решил стать независимым депутатом, то сбор подписей – единственное, что нам остается. Таково законодательство, и другого у меня для вас нет.

– Да ладно, не дрейфь, соберем подписи, накроем их бумажками, – подытожил Сашка.

– Накроешь бумажками? А закидать шапками не хочешь?

– Какими шапками?

– Это идиома, устойчивое словосочетание с метафорическим смыслом.

– Иди ты со своими идиомами. Мы все равно прорвемся!

И все ребята загудели в знак поддержки. Поддерживали Сашку, а не Диму.

– Не уверен, – тихо сказал Дима. – При желании на этих бумажках можно кого угодно развернуть. Этот барьер преодолеть довольно трудно. Важно не злить руководство города, чтобы в отношении нас не дали команду «фас!». До тех пор пока избирательная комиссия не проверит подписные листы и не зарегистрирует Петра кандидатом в депутаты, я бы настоятельно рекомендовал сохранять публичный нейтралитет по отношению к действующей городской администрации да и власти вообще.

– Это как? – подал голос Петр. И голос этот был с ноткой раздражения. – Ты предлагаешь мне молчать? Чтобы дяденьки в кабинетах не расстроились? Дима, ты себя слышишь? Зачем мы тогда вообще ввязываемся в эту борьбу? – Петр говорил тихо, веско и угрюмо.

Все смолкли, как перед грозой.

Маша почувствовала нервную дрожь. Она привычно изумилась величию Петра, но было в этом нервном возбуждении что-то новое, какая-то свежая нота. Маше стало тревожно за Диму, за его несоразмерность той роли, которую он на себя взял.

– Петр, ты можешь делать все, что считаешь нужным. Но если ты просишь моих советов, то они таковы: не дразни гусей, пока тебя не зарегистрировали. Поверь, у них достаточно возможностей тебя снять.

– Да не дрейфь, Димка, – вступил Сашка, – мы же подписи соберем, целую гору, все как надо – по паспорту, одной ручкой…

Дима его перебил:

– Вы не понимаете. Это машина. Мощная бюрократическая машина с полным подчинением администрации. Нельзя идти на танк с саблей. А ваши подписи – это даже не сабля, это бумажная трубочка.

Все поняли, что лучше бы Сашка промолчал. Отвечать должен только Петр. И он ответил:

– Дима, я ценю твои советы, но давай так: ты сказал, я услышал. Однако выбор за мной. Подписи мы будем собирать честно и тщательно, ни одна сволочь не подкопается. Ты не переживай, этот барьер мы возьмем. Но никакой лояльности они от меня не дождутся ни во время сбора подписей, ни потом. Никогда. Я не сверну. Воров нельзя считать ворами только по выходным, а с понедельника по пятницу жать им руки. Ты меня понял?

– Я понял. Это твое право, Петр. Но я предупреждаю о возможных последствиях.

– Спасибо за предупреждение, – усмехнулся Петр.

В этой усмешке было столько превосходства и чувства безусловной правоты, что спор можно было считать оконченным. Ребята выдохнули, а Дима, пожав плечами, всунул в уши беруши и вновь уткнулся в компьютер.

Маша в очередной раз восхитилась Петром. Но где-то глубоко, в самом потаенном месте сознания, тревожно саднила мысль, что доводы Димы не лишены смысла. И что он парень умный. Конечно, не такой умный, как Петр, но все же.

Глава 5

Пропавшее письмо

Заходя в кабинет к Сергею Павловичу, Лева каждый раз ощущал легкое сердцебиение. Он знал слишком много историй о том, как люди выходили отсюда с покалеченными судьбами.

– А, Лев Михайлович, дорогой, проходи, садись, – приветствовал его губернатор.

– Спасибо. Я ненадолго, только несколько моментов…

– Не переживай. Время у меня есть, – оборвал его хозяин кабинета. – Так что ты обсудить хотел?

– Мне бы уточнить общий расклад по округу…

– Да, забыл сказать, – снова не дослушал Сергей Павлович. – Смотри! С мэром я обо всем договорился. В твой избирательный округ его ребята носа совать не будут. Это только твоя вотчина. Но и, сам понимаешь, ответственность полностью лежит на тебе. Кстати, на границе твоего округа есть старое кладбище. Там тебя и закопаем, если что. – И Сергей Павлович громко захохотал, но как-то многозначительно. Дескать, шутка, но и не шутка.

Лев Михайлович тоже хохотнул, хотя в глазах промелькнул страх.

– Смотри! Округ в твоих руках, имя победителя ты знаешь. Дело за малым – провести выборы. И уедешь ты отсюда бизнес-классом, с хорошим настроением и соответствующим вознаграждением. Ты же сюда экономом летел?

Лев Михайлович кивнул, ожидая, когда ему дадут слово.

– Ну что там у тебя?

– Только несколько моментов обсудить хотел, – заторопился Лев Михайлович.

– Не мельтеши! Сказал же: время у меня есть, все спокойно обсудим. Мне твоя идея с кино сразу понравилась. Все-таки не ошибся я в тебе. Кто бы еще до такого додумался? Хвалю! Ты скажи мне сначала, хорошо павильон оборудовали? Как тебе работается с нашим кандидатом? Ладите?

«Ему о ней поговорить хочется», – догадался Лева.

– Да, прекрасная кандидатура, – живо поддакнул он. – Очень органично смотрится в кадре, все ловит на лету. В целом легенда с кино, надо признать, прекрасно работает. Девушка не лишена артистических способностей. И фотосессия прошла великолепно, я еще не встречал таких фотогеничных кандидатов в депутаты. С ней бы календари выпускать, а не плакаты к выборам.

Губернатор зыркнул, и Лева понял, что сказал лишнее.

– Про календари ты напрасно размечтался, не ее это формат. Мелковато и несолидно.

– Да я только…

– А вот с кино идея хорошая. Как ты потом ей объяснишь, что ее в роли не утвердили?

– На продюсера спишу. Заранее готовлю ее, что такой вариант возможен, что продюсер самодур…

– Смотри! – опять перебил губернатор. – Про отказ забудь. Ты говоришь, ей понравилось в кино сниматься?

«А то ты не знаешь? И куда, интересно знать, она после съемок спешит? В библиотеку, что ли?» – дерзил Лев Михайлович про себя.

– Да, похоже, ей нравится. И способности бесспорные…

– Ну, о ее способностях не тебе судить.

«Кто бы спорил! Ее способности только тебе тестировать», – Леве доставляло удовольствие беззвучно дерзить губернатору.

Сергей Павлович, откинувшись на спинку кресла, продолжал:

– Если так, то зачем ей юридическая карьера нужна?

«Сколько потеряет юридическая служба!»

– Человек должен делать то, что у него хорошо получается…

«Тогда что ты в этом кабинете делаешь?»

– И если ей искусство дороже, то так тому и быть… «Бедное искусство…»

– Смотри! Ты ей как бы между делом напой, что этот твой фильм – полное дерьмо. Что есть другие горизонты, в смысле другие фильмы. Короче, пока ты ее депутатом делаешь, я на «Мосфильме» поищу что-нибудь подходящее. Кстати, твой-то фильм о чем?

– О девушке, которая мечтает быть полезной обществу, – смутился Лев Михайлович.

– И она согласилась? Ну ты даешь! Это же надо такую хрень придумать. Ладно, реабилитирую ее психику в другой роли. Кстати, ты не знаешь, сколько сейчас роли стоят?

– Нет. Откуда? Я же по другому ведомству.

– Ладно, – Сергей Павлович понял, что свернул не туда, и резко выправил курс беседы. – Так что там у тебя?

– Меня волнует общий расклад по округу.

– Что именно?

– Заявлено еще несколько кандидатов…

– Естественно, у нас же демократия, – ухмыльнулся губернатор.

Лев Михайлович улыбнулся в ответ, дескать, шутку понял и оценил.

– Расклад такой: всего по округу идут четыре кандидата. Людмила Шилова – молодой юрист, она у нас независимый кандидат. Кстати, сбор бы подписей ускорить…

– Это не волнуйся, сделаем. Ты дело говори!

– Еще есть старичок от коммунистов и резвая женщина от «Единой России». Но они меня не беспокоят.

Они нам не конкуренты. В округе много новостроек, я собрал данные, там живут в основном молодые семьи. И, конечно, студенческие общежития. Электорат такой, что старичок не пройдет по возрасту.

– А тетка?

– Я же сказал, она от «Единой России».

– Ясно, – сухо согласился губернатор.

– Если не напрягать административный ресурс, то у нее шансов нет, партийная принадлежность потянет ее на дно…

– Я же сказал, ясно, давай без подробностей, – повысил голос губернатор и скользнул глазами по стене, на которой висел портрет президента.

– Так вот. Эти двое нам не мешают. Пусть будут гарниром к основному кандидату – Людмиле Шиловой. Но появился еще один человечек. Некий Петр Валенчук. И вот это мне не нравится, совсем не нравится. Парень он, судя по всему, сильный и дерзкий. Такой вполне способен мобилизовать молодежный электорат. У него тысячи подписчиков в социальных сетях.

– Ты хочешь сказать, что Людмила Шилова может проиграть? – тихо спросил губернатор.

– Нет, конечно! – Отчаянно затряс головой политтехнолог. – Я просто хочу сказать, что задача усложняется. Сейчас активно идет сбор подписей за Петра Валенчука, он идет как независимый кандидат.

– И что? Кто его финансирует, выяснил? Кто посмел без согласования?

– В том-то и дело, что, похоже, это реально независимый кандидат, что-то типа самоорганизации его друзей. За ними, насколько мне удалось узнать, никто не стоит. Они ватагами ходят по дворам, играют на гитарах, носятся по квартирам, у них такая как бы игра – охота за подписями. Эдакие политизированные казаки-разбойники. Чуть ли не концерты дают. Я же сказал, в округе много молодежи, превращение скучного политического процесса в карнавал может принести Валенчуку симпатию электората. Стратегия выбрана удачная, это надо признать.

– А на фига им это? Зачем они впряглись в это ярмо? Делать им больше нечего?

– Ну, что-то вроде участия в политике, хотят изменить облик города…

– А чем им нынешний облик не приглянулся?

Лев Михайлович заерзал в кресле, он не любил такие вопросы. На них не стоило отвечать.

– Молодо-зелено, – уклончиво промямлил он, – но наша проблема состоит в том, что этот Петр Валенчук очень сильный конкурент, такого не переиграть. Похоже, парень харизматичный и сильный. Он может стать популярным у молодежного электората. Обычно молодежь на выборы не ходит, конечно. Но вдруг за такого пойдут и проголосуют. Боюсь, мы не сможем ему противостоять.

– Твои действия? – набычился губернатор.

– Я опробовал некоторые технологии, но пока безрезультатно. С участковым ловил нескольких агитаторов. Но они все имели на руках договор о безвозмездном оказании услуг, то есть с юридической стороны у них все безупречно, работают как волонтеры на кандидата в депутаты. В строгом соответствии с законом. У меня такое чувство, что, может, финансового спонсора у них и нет, а вот мозговой центр явно есть. За Валенчуком стоит кто-то умный, грубо говоря. Боюсь, что подписи они соберут.

– И тогда? – В мрачном настроении губернатор был краток.

– И тогда или реальная борьба за мандат… что будет сложно… Петр – яркий парень…

– Или?

– Или ваша помощь.

– Ну? Не тяни!

– Нужен звонок председателю избирательной комиссии, чтобы подписи в пользу Петра Валенчука признали недействительными. Как вы понимаете, у меня нет полномочий для такого звонка.

– Ясно, – сухо сказал губернатор.

В кабинете повисла тишина. Впрочем, эта тишина не парила в воздухе, а давила свинцовой тяжестью на плечи Льва Михайловича. Он втянул голову и ждал приговора. Вот сейчас губернатор гаркнет: «Ты во что меня втягиваешь?» – и выставит Леву из кабинета. «Обратно придется добираться в плацкартном вагоне», – прикидывал Лева.

– Сделаю, – наконец-то сказал губернатор. – Все?

Лева выдохнул неприлично шумно и радостно. И тут же зачастил:

– Сергей Палыч, позвольте еще пару слов. Зауралье – это, конечно, не Москва, но и тут такими методами действовать небезопасно. Я не исключаю митинги разные, протесты. Молодежная среда очень огнеопасная… Молодые люди не любят, когда их лишают выбора.

– Не мельтеши! Что предлагаешь?

– Надо обставить дело так, что эти меры вовсе не направлены на зачистку округа от конкурентов. Что другие кандидаты, такие же молодые и не связанные с властью, вполне успешно преодолели входной барьер и были зарегистрированы кандидатами в депутаты. Нужно показать, что молодые проходят этот путь и им никто не чинит преград.

– Естественно. Людмила Шилова – такой кандидат.

– Ну… То есть… Конечно! Но… Не все с этим согласятся.

– Почему это?

– Видите ли, Сергей Павлович, Зауралье, конечно, больше Голландии, Швеции и Финляндии, вместе взятых, но, по сути, большая деревня. И вокруг Людмилы Шиловой ходят нелепые слухи…

– Дальше, – жестко оборвал губернатор.

– Чтобы сбить возмущение при снятии с дистанции Петра Валенчука, нам надо продемонстрировать, что нет никакого злого умысла, что просто кто-то из его товарищей допустил халатность при сборе подписей.

С кем не бывает? А в целом дорога открыта. Что другой кандидат из такой же безродной молодежной среды вполне себе спокойно прошел регистрацию и стал кандидатом в депутаты. Нужно продемонстрировать, что мы не вычищаем поле для победы Людмилы Шиловой, что молодым все пути в политику открыты.

– Ты к чему клонишь?

– Нам нужен еще один молодежный кандидат!

– На фига? Что-то я мысль потерял.

«Как же трудно с тобой», – подумал Лева и доброжелательно продолжил разговор:

– Если просто убрать Петра Валенчука, то могут быть протесты. А так – нет повода. Петра сняли, а другого нет. Значит, сам виноват. Надо было лучше подписи собирать.

– А где ты этого другого возьмешь?

– Давайте думать. Причем кандидатура нужна срочно. Замечу, что парень не подойдет, только девушка.

– Почему это?

– Наше общество довольно консервативно. Парень всегда кажется более деловым, он изначально вызывает большее доверие электората. Людмиле будет трудно переиграть молодого человека. Все-таки власть более уместна в мужском исполнении.

– Не спорю, – легко согласился губернатор.

– Значит, решено. Девушка. Но такая, которая не создаст ненужного неудобства для Людмилы Шиловой. Максимально беззубая, можно даже с легкой придурью. Эдакая моль в юбке нужна. С ней-то и будет бороться Людмила и победит!

– Бери любую, – великодушно согласился губернатор.

– Но нужен какой-то повод, чтобы ее участие в избирательном марафоне смотрелось естественно. Может быть, вы можете порекомендовать кого-то? Нельзя же подойти на улице к девушке и предложить: «Станьте кандидатом в депутаты горсовета. Ненадолго. Потом мы вас прокатим, и вы вернетесь в свою обычную жизнь». Нужен повод для такого предложения.

Тут Лев Михайлович заметил, что губернатор его не слушает. И даже не делает вид. Вместо этого он пошел к рабочему столу и нажал кнопку вызова секретарши:

– Зайдите ко мне. Срочно.

Секретарша появилась раньше, чем он закончил говорить.

– Да, Сергей Павлович. Вызывали?

– Помните, я на вас наорал однажды?

– Ну… не однажды…

– Тогда был конкретный повод. Вспоминайте! Вы принесли мне дурацкое письмо про какие-то велодорожки. Ну? Вспоминайте! Писала какая-то девушка, полный бред. Ну?

– Да-да, что-то такое припоминаю.

– Куда письмо делось?

– Не помню.

– Смотрите! Через час вы приносите мне или это дебильное письмо, или заявление об уходе по собственному. Ясно? Это документ! Обращение от народа! Его нельзя было выбрасывать!

– Я, кажется, отнесла письмо в отдел молодежной политики… – У секретарши дрожали губы и руки.

– Срочно найти письмо и его автора! У вас один час на поиск письма или новой работы.

Секретарша выбежала, едва сдерживая слезы.

– Найдет, – спокойно заверил губернатор. – Все, Лева, дальше сам. Надоел ты мне со своими выборами. У меня дел полно, а я, вместо того чтобы областью рулить, юную дебилку тебе ищу.

Лев Михайлович уходил от губернатора в полном удовлетворении. Он добился всего, чего хотел. Через час ему назовут имя второй героини гениального спектакля, который он разыграет перед изумленными избирателями. Творческий зуд был предвестником того, что спектакль получится славный.

Он вышел на улицу, прошел метров сто и оглянулся. Огромным асфальтовым блином растеклась центральная площадь города. Вечернее небо оставалось ясным и каким-то вызывающе безмятежным. На этом легкомысленном фоне тяжелым серым мазком выделялось здание областной администрации. «Как хорошо, что я когда-то выбрал свой путь. Иначе бы сдох от скуки, сидя в таком каземате», – подумал Лева.

Глава 6

Новый кандидат

Маша решила посидеть дома, у нее неожиданно и беспричинно начался насморк, а лечить его лучше всего домашним теплом, литрами чая и глупеньким детективом. Это делает насморк самой желанной болезнью на свете.

Маша немного устала от шума в штабе, от вечной приподнятости духа своих товарищей. И еще она устала переживать за Диму. Каждый раз, когда он брал слово, она напрягалась, как будто он мог сказать что-то не то, публично облажаться. Он всегда говорил по делу, но не попадал в тон, диссонировал с радостным возбуждением ребят. И, похоже, не замечал этого. Эдакий умный чужак. А за чужака всегда тревожно. Маша устала переживать за него. Хотелось денек посидеть в тишине с книжкой, используя носовой платок как закладку.

Звонок с неизвестного номера был некстати. Пришлось вылезти из-под уютного пледа, который был бесплатным бонусом к насморку.

– Да, – Маша снова начала зарываться в плед.

– Добрый день, Мария. Вас беспокоят из администрации губернатора по поводу вашего обращения. Мы готовы встретиться, чтобы обсудить суть проблемы.

– Вы ошиблись номером. Я ни в какую администрацию не обращалась.

– Постойте! Не вешайте трубку, Мария.

Это было сказано так строго, что Маша засомневалась, можно ли вообще отказать тому, кто представляет областную администрацию. Вдруг это уголовно наказуемо?

– Я слушаю, – покорно согласилась она. – Просто это явная ошибка…

– Ошибок в нашей работе не бывает, – отчитали ее. – Вам надлежит явиться к нам для беседы. Это ваш гражданский долг. Надеюсь, вы знаете, где расположена областная администрация? Кабинет 106.

– Но я приболела, – на всякий случай Маша кашлянула.

– Сильно? Что-то серьезное? – В голосе послышалась тревога.

– Нет, насморк…

– Уффф! Как вы меня напугали. Насморк нам не помеха. Пропуск вам уже заказан. Через час жду вас. Успеете?

Маша хотела сказать, что она категорически против того, чтобы тащиться с насморком в центр. Тем более что там явно что-то напутали. Какое еще обращение?

Но она принадлежала к разряду покорных людей, которым проще подчиниться, чем стоять на своем. Да и не займет это много времени, быстро выяснится, что кто-то ошибся, и ее отпустят.

– Хорошо, – вяло сказала Маша, – я приеду.

– Прекрасно! – Ее невидимый собеседник явно обрадовался. – И прошу вас, Мария, не опаздывайте, дело важное и срочное. Коллеги, допустившие халатную небрежность при работе с вашим обращением, уже уволены. Нужно немедленно исправлять ситуацию.

Маша окончательно поняла, что отвертеться не получится. Бюрократическая машина сошла с ума, и нужно личное присутствие, чтобы доказать свою полную непричастность к любым обращениям и заявлениям.

– До свидания. Ой, а кого спросить, если что.

– Спрашивать не надо, просто проходите в кабинет 106. Пропуск вам уже заказан. Но вы правы, простите, что не представился. Лев Михайлович, помощник губернатора.

– Очень приятно, – тускло сказала Маша.

– До встречи, Мария! Жду вас!

Разговор был окончен. Теперь каждый говорил сам с собой.

«Блин! – думала Маша. – Свалился на мою голову. Как же неохота ехать. Надо по дороге в аптеку заскочить, платки носовые купить».

«А что? Чем не помощник губернатора? Кому, кроме него, нужен весь этот маскарад? Помощник и есть. По особо интимным поручениям», – скривился Лева.

* * *

Лев Михайлович сидел в тишине кабинета 106 и ждал Марию Соловьеву. Какая она? Истеричная дылда? Туповатая толстуха? Секси или феминистка? А что, если она панк или рокер? Этой девушке предстояло сыграть роль в его пьесе, от нее многое зависело. Лева волновался и томился неизвестностью, весь обратившись в тревожное ожидание. Он смотрел на дверь не отрываясь. Фортуна могла подыграть ему, а могла и рассмеяться в лицо.

Чувство, которое Лев испытывал, слегка напоминало тревожную неизвестность, которая бывала на сдаче экзаменов в студенчестве. Вот ты вытянул билет, а что там – неизвестно. Надо перевернуть и прочитать вопросы. Страшно, ведь больше половины билетов Лева никогда не учил. Он отважно тестировал удачу, пока она не подвела его. На 4-м курсе его отчислили за неуспеваемость. Не сдал теорию вероятностей. Пришлось думать, как и на что жить. Тогда-то и подвернулась первая в его жизни избирательная кампания в далеком северном городке. Кажется, выбирали мэра. Лева впервые видел столько денег. Они лежали, расфасованные по пакетам, как котлеты в кулинарии. Заработанные на выборах деньги заставили Леву взглянуть на жизнь философски. Экзаменационный билет по теории вероятностей, который он клял и считал самым большим несчастьем в своей жизни, оказался счастливым. И где теперь его однокурсники? Кто где.

А он здесь – в кабинете 106 в администрации Зауралья. Конечно, есть места и получше, но ведь есть и заводские цеха, и шахты, и складские помещения, и даже пастбища, прости господи. И там тоже работают люди. Поэтому нечего бога гневить, не самая пыльная у него работенка и, кстати, не самая малооплачиваемая.

Этими мыслями он пытался рассеять выматывающие неизвестность и тревогу. Политтехнолог ждал Марию и все равно вздрогнул от неожиданности, когда в дверь постучали.

– Да-да, войдите!

На пороге появилась девушка, чей типаж Лева моментально определил как «скромная милашка». С нее можно было рисовать иллюстрации к чеховской «Душечке». Лева неплохо разбирался в женщинах. За этим стояли профессионализм и личный жизненный опыт.

– Здравствуйте, – голос простой, обыкновенный, без резкости или томности. – Простите, я ваше имя не запомнила.

– Лев Михайлович меня зовут. Да вы проходите, присаживайтесь. Может быть, чай, кофе?

– Спасибо, не нужно. Мы же ненадолго?

За эти несколько минут Лев Михайлович окончательно понял, что сегодня Фортуна выбрала его баловнем судьбы, послав то, что надо! Не наглая, но и не забитая. Не красавица, но и не дурнушка. Не дура, но и не интеллектуалка. Лева уловил в ней даже какую-то несовременность. Такие девушки больше нравятся его сверстникам, чем молодым парням. На них западают мужчины, чей вкус отшлифован жизненным опытом. Для электората она не представляла никакой ценности. Прокатить ее на выборах – задача плевая, как два пальца об асфальт.

Маша села на предложенный стул. Закинула ногу на ногу, но тут же опустила. И это тоже понравилось Леве.

– Мария Соловьева? Верно?

– Да, это я. Только я никакого обращения не писала, это, видимо, какая-то ошибка.

– Ошибок в нашем деле не бывает, Мария, – строго сказал Лев Михайлович. – Что же вы? Сами заварили кашу, а теперь в кусты?

Девушка с недоумением взглянула на Леву. Все шло так, как он и планировал.

– Мария, вот документ – ваше обращение в администрацию области, лично на имя губернатора с предложением организовать в нашем городе велодорожки. Разве не вы это писали?

И он неспешно и значительно вытащил из папки листок, изрядно потрепанный, в каких-то диагональных изломах.

На его розыски был поднят весь отдел по работе с молодежью. Секретарша губернатора рыдала, чем приободряла поисковый отряд. Подключились девушки из канцелярии и баба Дуся, перетряхнувшая урны в туалете. Листок пропал.

Но судьба явно играла с Львом Михайловичем в поддавки: один сотрудник вспомнил, что приводил на работу сынишку. Решили ему позвонить. После урн в туалете это была не самая плохая идея. И под общее ликование ребенок признался, что сделал из какого-то листочка самолетик, потому что буковки там были не напечатанные, а написанные рукой, а значит, листок не представлял никакой деловой ценности. Сын чиновника знал толк в бумагах. Аэродинамические свойства у самолетика были так себе, неважные. Мальчик целился в окно, а самолетик улетел за шкаф. Ребенку тут же пообещали купить десять продвинутых летательных аппаратов и ринулись отодвигать шкаф. Там в пыли и паутине нашли письмо Марии Соловьевой.

Теперь этот листок лежал перед Машей как неопровержимое доказательство ее активной гражданской позиции. Не отвертеться.

– Да, это я писала, – призналась Маша, – но что тут такого?

– Ничего. Просто ваше предложение крайне своевременно и актуально. Действительно, для молодежи в городе делается очень мало, преступно мало. А потом удивляются, почему молодые и юные уходят в шахиды и в монастыри. И даже некоторые выходят на несанкционированные митинги.

– Вы думаете, велодорожки это исправят?

В голосе девушки явственно пробивалась издевка или как минимум ирония. «Она не дура», – сообразил Лева и решил скорректировать свою линию.

– Ваша ирония неуместна, – строго сказал он. – Вы думаете, во власть идут только ленивые и глупые? И только вокруг Навального собрался цвет нации? Мне жалко лишать вас интеллектуальной невинности, но это не так. Во власти полно деятельных и умных людей, которые, однако, понимают, что нельзя вот так вот – разом, под улюлюканье толпы размозжить государственную систему и на ее месте разбить прекрасный сад. На все нужно время.

Маша слушала внимательно, что понравилось Льву Михайловичу. В ней не было противной остервенелой упертости и модного нигилизма, которые так раздражали его в молодежи.

– Возможно, вы в чем-то правы, – шмыгнув носом, сказала Маша, – но как это связано с моим письмом? Вы будете делать велодорожки?

– Делать велодорожки? Как строго вы спросили! Мария, а вам не кажется, что вы занимаете очень удобную по жизни позицию? Сначала вы едете в Европу, катаетесь там на велосипеде, причем, замечу, ничем особо не заслужив это право. Подавляющая часть россиян не имеет такой возможности. Ну это так, к слову. Потом вы пишете губернатору, что неплохо было бы сделать велодорожки и в родных пенатах. Как же? В Европе есть, а в Зауралье нет! Позор, несчастье, срам! Гадкие власти недодали вам дорожек! А теперь вы сидите и спрашиваете меня: так будут велодорожки или нет? А по какому праву, позвольте узнать?

– Я не спрашиваю. Я вообще сюда не по собственному желанию пришла, – слабо защищалась Маша.

– Бросьте! Именно спрашиваете. И даже требуете! А что вы сделали для того, чтобы жизнь в нашем городе, в Зауралье, в стране стала лучше? Критиковать легко, поэтому и критиков полно. Ходить на митинги – много ума не надо. Там даже лозунги за вас придумывают. А вот сделать что-то реальное, довести до конца свою задумку – это уже скучно, этим пусть власти занимаются, а мы еще поковыряем пальчиком и скажем: «Фи-и-и, мы бы лучше сделали». Так сделайте! Хоть что-то сделайте! А письма писать и я умею, у нас страна повальной грамотности! – Лев Михайлович выдохся.

Повисла пауза. Маша сидела с красным носом и непонимающе смотрела на Леву.

– Что, по-вашему, я должна делать? Я же не могу мелом вокруг дома велодорожки нарисовать? Хотя, конечно, могу. Но это как-то странно…

– Мелом не надо, – великодушно согласился Лева, – нужен системный подход. Велодорожки должны быть встроены в общий вектор молодежной политики города. Для этого должны быть выделены деньги, намечен перечень мероприятий. А это все, дорогая Мария, и есть политика. Да, политика! В ее самом скучном и неромантическом обличье. Вы готовы этим заниматься? Или ваше письмо было простой блажью? Вечным недовольством молодых, что старшие им чего-то опять недодали?

Мария изнывала от накопившихся соплей. Сморкаться при мужчине, возбужденном политикой, ей казалось неуместным. Она искала путь сократить беседу.

– Готова, – сдалась Маша.

– Что?

– Готова заниматься.

– Чем?

– Ну, молодежной политикой, велодорожками… Можно я пойду? Я обо всем подумаю дома.

– Мария, я правильно вас понял, что это письмо не было случайным?

Маша слегка пожала плечами.

– И что это письмо можно считать серьезной заявкой на гражданскую позицию, свидетельством вашей готовности впрягаться в рутинную работу городской думы?

Маша округлила глаза, в них плескалось недоумение. Но Лев Михайлович сделал вид, что не заметил этого.

– Тогда, Мария, давайте говорить серьезно. Вы знаете, что начинается избирательная кампания депутатов в горсовет. В таких, как вы, нуждается наш город.

И, став частью городской законодательной власти, вы сможете непосредственно влиять на его жизнь, сможете настоять на принятии мер по изменению городской среды. Судьба велодорожек – в ваших руках!

Лев Михайлович эффектно замолчал.

Маша поняла, что от нее ждут какого-то ответа.

– Я не очень поняла. Я думала, что вы говорите о волонтерстве. А тут что-то другое… Куда я должна впрягаться?

– Подождите, какая вы быстрая! Надо сначала выиграть выборы, а уж потом…

– Какие выборы?

– В горсовет.

– Зачем?

– Чтобы стать частью системы, способной изменить жизнь города. Я предлагаю вам поучаствовать в выборах.

– Вы это серьезно? Меня в депутаты?

– Вполне. Ваша кандидатура, как нам кажется, вполне заслуживает поддержки. Скажу больше, ваше участие в выборах можно считать согласованным. От вас требуется только согласие. Такие депутаты нам нужны. Вы молодая, неравнодушная, социально активная, умеете кататься на велосипеде… Я уже не говорю о том, что вы красивая, – Лев Михайлович решил перейти в более неформальный регистр.

Он чувствовал радость победы. Мышеловка захлопнулась, и девушка даже не заметила, как оказалась внутри нее.

Неожиданно Маша засмеялась:

– Хорошая шутка.

– Вы о чем? Я не шучу. Ваша красота бесспорна.

– Я про социальную активность, про гражданскую позицию… Про все, о чем вы тут говорили. – Маша смело взглянула ему в глаза. – Я знаю действительно активных ребят, и они будут участвовать в выборах. Даже без согласования с вами. И победят. А я просто передам им избирательный наказ – создать в городе велодорожки. Все? Я могу идти?

И Маша громко высморкалась.

Лев Михайлович опешил. Такого нокаута он не ожидал. И от кого? От чеховской Душечки? Или он ошибся с типажом? Девушка дерзко рушила его планы. «Какое циничное поколение идет нам на смену», – подумал он, а вслух сказал:

– Очень жаль, что мы не договорились. Но все же подумайте еще раз. Я не тороплю вас с ответом. На всякий случай я сброшу вам на телефон свои контакты, вдруг ваше решение изменится… Позвоните, если что… Буду надеяться…

По Машиной улыбке он понял, что ее ответ окончательный, уговаривать бессмысленно. На душе стало тоскливо и тревожно. Проигрывать вообще тяжело, но особенно – когда победа казалась такой близкой.

– До свидания, Лев Михайлович! – Маша пошла к дверям.

– Именно до свидания, буду ждать звонка. – Лев Михайлович изобразил оптимизм.

Когда за Машей закрылась дверь, он долго крутил в руках телефон. Звонить губернатору и просить новую кандидатуру было неслыханной дерзостью. Что там у нас на краю округа? Кладбище? Надо подумать, надо подумать… А пока, чисто машинально, он перекинул свои координаты Маше, понимая, что делает это напрасно. Такая девушка не виляет. Она простая, как винтовка Мосина, простая и надежная. Как жаль! Какая великолепная кандидатура сорвалась! Лев Михайлович обхватил голову руками и снова вспомнил о том злополучном экзамене, после которого его отчислили. Может, не таким уж и счастливым был тот билет? Может, лучше было выучить эту чертову теорию вероятностей?

* * *

В этот час в штабе были только свои – узкий и ближайший круг сподвижников Петра. Без дела болтались Сашка с Лерой, у компьютера сидел Дима. Петр пил чай и просматривал политические новости на смартфоне. Но, несмотря на малолюдность, было шумно и весело.

Сашка рассказывал политические анекдоты, а Лера бдительно следила за тем, чтобы он не переходил известную черту. Эту черту она прочертила очень просто – можно смеяться над системой, но нельзя называть фамилии. Петр хохотал громко, откинув голову назад, как Ленин в советских фильмах.

Дима сидел с берушами в ушах, но судя по тому, что он тоже улыбался, звуки все-таки проникали в его сознание.

Он вытащил затычки из ушей только при появлении Маши. Ее сияющее лицо, несмотря на красный нос, говорило, что у нее есть новости вселенского масштаба.

– Ребята, со мной сегодня такое случилось! Жесть! Вы тут сидите, примусы починяете, а меня чуть в депутаты не выдвинули только что! – Маша была в радостном возбуждении.

– А занять трон английской королевы тебя не приглашали? Она, говорят, старенькая уже, – съязвила Лера.

– Нет, ну правда, я серьезно.

Все зашумели, требуя подробностей. Ребята ждали хохму – что-то типа Сашкиных анекдотов.

– Ребята, вы не поняли, я не шучу. Мне реально предложили участвовать в выборах.

– Опаньки! Был один кандидат, а стало два! – Сашка доказал, что умеет считать.

– Маш, не обращай на них внимания. Расскажи толком! – Дима потер глаза, уставшие от компьютера.

– Да рассказывать-то особо нечего, просто я когда-то почти случайно написала письмо на имя губернатора про велодорожки. Ну, что они за границей есть, а у нас нет. Ну вот они по следам этого обращения… Хотя какое обращение? Просто письмо. Я же говорю, я просто так написала.

– В какой это загранице? – Лера смотрела с прищуром, что не предвещало ничего хорошего.

– В Брюсселе, – Маша покраснела.

– Ой, я чего-то пропустила? И когда ты в Брюсселе велодорожки опробовала? Это пока мы по музеям как проклятые ходили? А чего нас не позвала?

Маша мельком взглянула на Петра и увидела полное равнодушие в его глазах. Он не собирался ей помогать. Или он забыл ту прогулку и тот поцелуй?

– Лера, отвяжись от человека, – подал голос Дима. – Итак, письмо. Про велодорожки. Это мы поняли. Что дальше?

«Ничего», – хотелось сказать Маше. История с письмом вернула ее в тот весенний вечер в Брюсселе, когда Петр поцеловал ее. Она ждала продолжения, а дождалась приглашения в кабинет 106. И помнит ли о той прогулке Петр? Стало очень-очень грустно.

– Ну, меня вызвали в областную администрацию, – Маша говорила поникшим голосом, словно читала протокол. – И там мне предложили выдвинуться в депутаты горсовета.

– Тебе? – Изумилась Лера. – Из-за какого-то вшивого письма?

– Хорошо быть девушкой, – вклинился Петр. – Пишешь девичьим почерком трогательную просьбу о велодорожках, смачиваешь слезами – и тебе предлагают мандат депутата. Круто!

Все засмеялись. История исчерпала себя. Слова Петра всегда были последними, заключительными. Но не в этот раз. Дима переждал хохот ребят:

– А ты? Что ответила ты?

– Естественно, отказалась.

– Ясно. Маша, это можно как-то исправить?

В комнате повисла тишина. Маша понимала, что ей не стоит отвечать на этот вопрос. В бой вступала тяжелая артиллерия.

– Я что-то не пойму, Дима, ты куда клонишь? – Петр нарушил тишину. – У нас же вроде бы есть свой кандидат. Или я что-то путаю?

– Один кандидат хорошо, а полтора лучше.

Никто не засмеялся. Даже Сашка понял, что пахнет грозой.

– Дима, ты это серьезно? – Голос Петра крепчал. – Маша правильно сделала, что отказалась. Нельзя превращать выборы в фарс. Фейковые кандидаты дискредитируют саму идею демократии.

– Во-первых, Маша – это не фейк. Она нормальный, вполне адекватный человек и была бы не самым плохим депутатом от молодежи. А во-вторых, Петр, давай признаем, что выборы давно превращены в фарс и от нас тут мало что зависит. Нельзя лишить девственности во второй раз. Нас опередили, – Дима усмехнулся.

– То есть ты хочешь сказать, что Маша может согласиться? Что она будет участвовать в выборах вместе со мной?

– Я думаю, что она не просто может, она должна согласиться. Ей четко дали понять, что ее кандидатура согласована. Значит, ей не будут чинить преград, ее официально зарегистрируют кандидатом в депутаты. Ее однозначно допустят к выборам. А за тебя мы будем бороться, Петр, но гарантий нет. Ты числишься в негласных оппозиционерах, а их пытаются стреножить. Ты сам все прекрасно понимаешь. Предлагаю рассматривать Машу как запасной вариант. Мы можем даже договориться, что если тебя регистрируют, то она снимается с выборов.

– Что значит «если»?

– Пока избирательная комиссия не проверила собранные нами подписи, все может быть. Петр, поверь, надо воспользоваться этим шансом. Пусть Маша идет дублером. Такими предложениями не раскидываются.

– А как она подписи для выдвижения соберет? Она еще даже не начинала! Это же адова работа. Ребята уже выдохлись, на второй круг их не пошлешь по квартирам ходить, сам понимаешь.

– Не знаю. Нас это не волнует. Полагаю, что ей сильно помогут в этом. Зачем-то ее зовут на выборы. Сам подумай.

– А зачем? Ради велодорожек?

– Не знаю, Петр, не знаю. Но где-то сошлись неведомые нам обстоятельства, и в результате им нужна Маша. Пойми, если она откажется, то ей найдут замену. Обязательно найдут. И мы не сможем контролировать ситуацию. А тут, если что-то с тобой пойдет не так, мы сможем взять мандат депутата для Марии.

Все замолчали. Сочетание слов «мандат депутата» и «Мария» оглушило всех. Сама Маша имела вид контуженого.

– Ну что ж… Пожалуй, ты прав, – мрачно сказал Петр. – Маша, решено: ты соглашаешься.

– А если я не хочу?

– Что значит «не хочу»? Считай это производственной необходимостью. Дима ясно объяснил, ты все слышала. Мне нечего добавить.

Было видно, что Петру тяжело далось это решение. Уязвленное самолюбие покалывало Петра множеством невидимых иголочек. Какая-то Маша примет участие в выборах наравне с ним. Он – кумир молодежи. А кто она? Он пришел к этим выборам с багажом убеждений, ценностей, четких представлений о правильном и справедливом обществе. У него подписчиков в социальных сетях несколько тысяч. А что она? Письмо о велодорожках – весь ее политический багаж.

Маша поняла, о чем думает Петр. Ей стало неловко от создавшейся ситуации. На ее глазах страдал кумир, и именно она была тому причиной. Но к сочувствию примешивалась неуловимая горечь от осознания его несовершенства, ведь кумиру она приписывала гордость, а не гордыню. На светлый образ Петра легло темное пятнышко. И чтобы покончить с этой неприятной историей, она достала телефон, кому-то позвонила и тихо сказала:

– Лев Михайлович? Это Мария Соловьева. Я согласна.

Маша нажала отбой прежде, чем дослушала поток радостных ответных слов.

– Офигеть! – шумно выдохнула Лера.

Глава 7

Съемочный процесс

В павильоне кипела работа. Съемки фильма шли полным ходом. До отъезда Людочки в командировку с целью изучения английского языка оставалось всего три дня. Режиссер нервничал и все чаще рассматривал карту избирательного округа с кладбищем на краю. Актриса же пребывала в приподнятом настроении. Муки творчества были ей неведомы – лишь радость и позитив. Ну, иногда еще капризы, как и положено звезде.

– А почему я как проклятая одна пашу?

– Нас двое, – напомнил Лева.

– Вы не считаетесь.

– А кого вам не хватает?

– Не скажу, – Людочка надула губки так рельефно, что было ясно – ей не хватает только Ди Каприо.

– Ну, раз не скажете, то, пожалуй, начнем работать. Итак, нам предстоит отснять что-то вроде маленьких скетчей, небольших фрагментов с разной тематической повесткой. Ваша героиня устает от гонки за фетишем, за потребительскими симулякрами, отгораживается ими от экзистенциальных вопросов…

Тут Лев Михайлович увидел выражение Людмилиных глаз и замолчал. Он понял, что она ждет перевода на русский язык.

– Ну… Словом, пинать балду – это утомительно. И она периодически засыпает прямо в транспорте. Отрубается. И в эти краткие минуты ее опять посещают сны на актуальные экономические и социальные темы. Нужна нарезка коротеньких фраз…

– Как это? Почему? – Людочка была ошеломлена.

– Что вас так задело? Вы не верите, что от безделья можно устать?

– Да при чем тут ваше безделье? Она что? Ездит на автобусе? У нее нет машины?

Лев Михайлович почувствовал себя Штирлицем в ту самую минуту, когда тот был близок к провалу.

– Почему же нет? Разве я такое сказал? Конечно есть! И не одна! Просто они в предыдущей сцене катались с Ди Каприо по встречке и разбили машину. Сами не пострадали. Вы только не волнуйтесь, в автомобильной сцене будут заняты каскадеры.

– А-а-а, – протянула Людмила.

Лев Михайлович вытер пот. Интересно, а Штирлица прошибал пот перед Мюллером?

– Подождите! – Вдруг снова возбудилась Людочка. – Тогда почему она не берет такси?

Режиссер на секунду завис. Но тут же возбужденно затараторил:

– Людмила, вы – находка для нашего фильма. Я обязательно скажу об этом продюсеру. Такое внимание к мелочам…

– Мелочей в нашем деле не бывает, – назидательно сказала Люда.

– Вы правы. Такое внимание к деталям! – поправился Лев Михайлович. – Потрясающе тонкое замечание! Итак, героиня едет в такси, и ей снится всякая чепуха, подчеркивающая внутреннюю тягу к общественному служению. Слова на мониторе, ну, вы уже знаете.

– А можно, чтобы ей хоть один разок Ди Каприо приснился?

– Нет, Ди Каприо будет только в обычной жизни. Он – часть ее духовного падения, – строго сказал режиссер.

Людочка вздохнула и подчинилась. С нескрываемым отвращением она надела очередной пиджак и, следуя указаниям режиссера, встала в простенке, где висел герб области.

На мониторе поплыли буквы, Людочка приступила к работе.

– Услуги ЖКХ стоят непомерно дорого, особенно трудно приходится малообеспеченной части населения. Пауза.

– Слово «пауза» читать не нужно. Просто сделайте перерыв. И дальше.

– Необходимо включать отопление с наступлением холодов, а не по расчетам обслуживающих компаний. Очень много жалоб на то, что батареи едва теплые. Блин, задрали уже!

– Людмила! Что такое? – Лев Михайлович еле сдерживался.

– Да ничего! Надоели уже эти жалобщики. Все им не так! И ведь те же самые люди, которые осенью просят включить тепло, потом в мае жалуются, чтобы его отключили. Где логика?

Лев Михайлович не нашел слов, только пожал плечами. На мониторе пошел новый фрагмент.

– Необходимо усилить контроль за деятельностью исполнительной власти. Все равны перед законом. Деятельность чиновников должна быть подконтрольна обществу. Ага, щас!

– Людмила! В чем дело?

– Да надоело это слышать. Взять нашего губернатора, – с жаром начала говорить Людмила, – уж сколько он для Зауралья сделал, а все равно найдутся недовольные. Вечно бухтят и бухтят, бухтят и бухтят. Я бы таких к ответственности привлекала за… за… за неумение ценить добро, вот! Вспомните, что было до Чернышева. Ну вспомните, – требовала она.

– Я сам не местный, – откосил режиссер.

– А я вам скажу! – Людмила кинулась спасать поруганную справедливость. – До Чернышева даже телефоны у многих моих друзей были кнопочные. А Интернет? Как придурки, эсэмэски писали. А сейчас и ватсап, и мессенджеры разные. Сколько приложений удобных! Как за те годы, что Серей Павлович руководит областью, изменилась жизнь! Все-таки неблагодарные у нас люди.

– Не без того, – попытался смягчить ситуацию Лев Михайлович. – Вы, Людмила, только чуть-чуть правее встаньте, а то вы герб Зауралья головой закрываете.

Людмила переступила своими длинными ногами, и съемочный процесс возобновился. Правда, как ни старался режиссер, как ни объяснял сверхзадачу роли, увы, текст с монитора Людмила читала скучно и мертвецки равнодушно.

К концу дня у Льва Михайловича был винегрет из пары десятков замечательных высказываний, где каждое слово – одна сплошная справедливость и забота о людях. Он знал, что придет час – и этим фрагментам не будет цены.

Впрочем, цена есть всему. Он примерно прикидывал, сколько получит за эту работу.

Лев Михайлович часто думал о деньгах. И не потому, что был меркантилен, хотя и этого не отнять. Просто эти мысли уравновешивали его, придавали какую-то осмысленность и целеполагание тому маразму, который он же сам и плодил.

Глава 8

Жена наносит ответный удар

Ирина Чернышева, жена губернатора, была довольна своей судьбой. Первая леди Зауралья любила читать мемуары великих женщин и разглядывать фотографии Жаклин Кеннеди и Раисы Горбачевой, беря с них пример. Если ее муж – глава области, то себя она воображала шеей, на которой эта голова держится.

Ирина шла по центральной улице, и в витринных стеклах отражалась ее низенькая, но полная достоинства фигура. Достоинство – это главное, что она пыталась в себе культивировать. Это был стержень ее имиджа. Очень давно, еще в молодости, когда муж только начинал партийную и хозяйственную карьеру, она пару раз соскользнула на доверительную беседу с прислугой. Тогда она впервые узнала, что муж ей неверен. Оказалось, что прислуга не просто знала, но даже принимала посильное участие в организации второй жизни мужа. Садовник срезал розы для пассии, шофер отвозил их по указанному адресу, а горничная застирывала губную помаду. Да-да, было время, когда ее муж еще экономил на цветах и новых рубашках. Из этой истории Ирина сделала вывод: прислугу следует держать на расстоянии, не нужна ей такая откровенность. Ничего хорошего из панибратства не выйдет.

Внезапное открытие о неверности мужа ранило ее, она проплакала весь день, а вечером попыталась предъявить Сергею претензии. Тот брезгливо подал ей носовой платок, потому что слезы текли ручьем, перемежаясь с прозрачными соплями, и сказал четко и ясно: «Я живу как хочу, а ты живешь рядом, пока тебя это устраивает. У тебя всегда есть выбор, не хочешь, можем развестись».

Этот вариант Ирина не рассматривала. Она думала, что только она вправе говорить о разводе. Да и то несерьезно, лишь бы напугать мужа, припереть его к стенке. Ей казалось, что стоит ей произнести слово «развод», как муж кинется просить прощения и клясться в будущей верности.

Его реакция отрезвила Ирину. Она поняла, что слишком много воды утекло со времен их молодости. Ситуация уже не та, что прежде. Муж заматерел. Деньги и власть изменили его права внутри семьи. И теперь не она, а муж может шантажировать ее разводом. От одной мысли об этом Ирине становилось страшно, потому что жить одна она не хотела и не умела. У нее сформировалась стойкая привычка быть мужниной женой, стоять за его спиной и самой сложной проблемой в жизни считать смену штор в гостиной.

Ирина выбрала удобную жизнь. И, чтобы не ранить себя, придумала мантру про достоинство. Девиз, отгораживающий ее от нежелательных прозрений, был прост и лаконичен – «Это ниже моего достоинства». Такой фразой она пресекала все попытки подруг и просто доброжелателей пролить свет на похождения мужа. Ирина отгородилась ото всех, прочертив зону отчуждения, благодаря которой она изо всех сил пыталась оставаться в состоянии счастливого неведения.

Это было трудно. Чем тщательнее Ирина зарывала голову в песок, тем менее конспиративно действовал муж. Приходилось еще сильнее зажмуриваться и постоянно чувствовать на себе любопытные взгляды окружающих, слышать шепот сзади. Ирина превратила спину в щит. Она научилась ходить с прямой спиной и расправленными плечами. Вся ее внешность стала воплощением достоинства и презрения к людям, живущим допотопными представлениями о семье и счастье. Постепенно она истребила подруг, претендующих на откровенность. Разговоры по душам были вытеснены в зону, которая «ниже ее достоинства».

Она никогда не устраивала мужу сцен. И не только потому, что боялась еще раз услышать от него слово «развод». Дело в том, что Ирина довольно быстро поняла: пассии мужа ничего для него не значат. Там нет глубоких страстей, лишь мелкие и, что важно, непродолжительные интрижки для поднятия тонуса и мужской самооценки. И чем выше в гору поднимался муж, тем меньше для него значили те, кто был рядом. Так, мельтешение лиц и имен. Стоило ли из-за этого портить цвет лица унынием и слезами? Тем более что некоторые правила совместной жизни муж никогда не нарушал. Например, они всегда ездили в отпуск вместе. Совместный отдых – это святое, надежное подтверждение того, что все остается незыблемым, семейный статус нерушим и развод ей не грозит.

Но в этом году возникла небольшая загвоздка с отпуском, чисто техническая сложность. Нужно было ее устранить. Именно с этой целью в спокойном состоянии духа и с прямой спиной Ирина зашла в здание мэрии. Подала паспорт на охране и голосом, полным достоинства, сказала:

– Я к мэру, мне назначено.

– Чернышева? – прочитал охранник.

– Да, с некоторых пор.

Взгляд охранника просил пояснений.

– Нет, я не однофамилица…

Как же любила Ирина эту фразу! Точнее, удовольствие приносила не сама фраза, а произведенный ею эффект. Согласитесь, приятно наблюдать, как вытягиваются лица каких-нибудь подрабатывающих пенсионерок на почте или молодых клерков в банке, когда она протягивает им паспорт и доверительно сообщает «Нет, не однофамилица». Ради этого момента иногда стоило пожить на общих правах и являться куда-то без предварительного звонка.

Вот и сейчас лицо охранника выражало смесь любопытства и угодливости.

– Вам по лестнице на второй этаж, потом по коридору…

– Я знаю, – осекла его Ирина.

Еще бы ей не знать. С Иваном Игнатьевичем они знакомы сто лет. И если с сотрудниками областной администрации Ирина никогда не сближалась, помня, что ее муж – их начальник, то с мэром у нее сложились почти дружеские отношения. Все-таки он не был непосредственным подчиненным ее мужа. Да и возраст у мэра практически пенсионерский, значит, подсиживать начальство и плести интриги ему смысла нет. Не успеет снять ренту с высокого кресла. К тому же он казался не очень умным человеком, что приятно. Глупые люди при всем желании могут сделать меньше гадости, чем умные. В подковерных играх мэр, если верить мужу, почти не участвовал. Не то чтобы не хотел, его к ним не допускали.

По совокупности этих обстоятельств Ирина испытывала к Ивану Игнатьевичу чуть более теплое и дружеское чувство, чем к остальным. Разумеется, строго в рамках, отмеренных гипертрофированным собственным достоинством.

Иван Игнатьевич резво пересек просторный кабинет, приветствуя Ирину.

– Рад видеть красивую женщину! Вот уж не думал… Чем обязан? Вам чай или кофе? А какой у меня коньячок есть! Не составите компанию старику?

Ирина улыбалась. Иван Игнатьевич с удовольствием оглядел ее расправленные плечи, в которые соблазнительно впивались бретельки летнего платья.

– Не балуете вы старика визитами, не балуете… А ведь знаете, что нет для меня большей радости, чем встреча с вами. Я всегда говорю, что повезло нашему губернатору, что досталась ему красивая и умная жена.

Ирина продолжала улыбаться, несмотря на то что отчетливо внутренним слухом слышала продолжение фразы: «Досталась умная и красивая жена, а он не ценит, все по девкам скачет». Но иногда лучше притвориться глухой.

– Да я к вам, Иван Игнатьевич, с просьбой.

– Господи, да все, что от меня зависит… Весь внимание!

– Тут даже не просьба, а посоветоваться, что ли… Мы с мужем еще весной запланировали, что летом съездим в Исландию. Говорят, волшебная страна. А тут на днях я заикнулась, а Сергей Павлович вдруг ни в какую. Говорит, что выборы в городскую думу в сентябре, что ему надо руку на пульсе все лето держать.

– Ох ты батюшки, – посочувствовал мэр.

– Иван Игнатьевич, что же это? Ему области не хватает? Ну зачем на него еще городские заботы перекладывать?

– Так я всей душой… И рад был бы его от этих забот освободить, но вы же его знаете. Он за все душой болеет, все ему надо на контроле держать, такой уж он человек. Повезло области с губернатором! Ничего не скажешь, просто повезло!

– Иван Игнатьевич, я сейчас не об этом. Что там с этими выборами? В чем проблема? Или у вас нет политтехнологов нормальных?

– Да все есть, опытные и дорогие технологи уже работают, не переживайте, выборы пройдут как надо.

– Так в чем же дело тогда? Почему Сережу, простите, Сергея Павловича не отпускаете? Человек без отпуска уже год.

– Господи, да мы со всей душой… Я так прямо и сказал при недавней встрече, что округа расписаны, неожиданности исключены, можно не волноваться. Демократию на выборах соблюдем. В известных пределах, разумеется.

– А он?

– Он полностью доверяет воле электората.

– Тогда почему не может летом в отпуск поехать?

Иван Игнатьевич шумно вздохнул, изображая внутреннюю борьбу.

– Мне показалось, что один округ его тревожит. Он не уверен, что демократия там вне опасности. Хочет, видимо, лично курировать процесс…

– А что там угрожает вашей демократии? – Ира поняла, что они перешли на эзопов язык.

– Не моей, ой, не моей. Будь она моя, эта демократия…

– Я поняла, не станем отвлекаться.

– Я так понимаю, что Сергея Павловича беспокоит недостаточная представленность молодежи в числе кандидатов в депутаты. А вы же знаете, как наш губернатор беспокоится о молодежи, это ведь наше будущее.

И Иван Игнатьевич с прищуром посмотрел Ирине в глаза, словно проверяя, поняла ли она его мысль. Ирина, конечно, поняла.

Она отлично знала мужа и потому не сомневалась, что под молодежью прячется очередная старлетка, молодая мразь, присосавшаяся к губернатору. Значит, на этот раз дело зашло дальше обычного. Этим молодым прилипалам мало того, что они потрошат кошелек губернатора, теперь еще и округ им подавай. Что же это за активистка такая? Меркантильные любовницы – это классика жанра, но пассия-карьеристка – это что-то новенькое.

Взгляд Ивана Игнатьевича снова стал чистым и бесстрастным, прямо как у ребенка. В нем читалось: «Заметьте, я ничего такого не говорил».

– И что это за округ?

– Да не беспокойтесь, все будет хорошо с этим округом…

– Я спросила, что это за округ?

– Окраинный, я даже номера не помню. Ей-богу, не помню, не стоит он того.

– Номер округа?

– Не мучьте старика, память подводить стала. Где-то на окраине…

– На какой окраине?

– Там еще молодежные жилищные комплексы, общежития, ну и кладбище.

– Ясно, – сказала Ирина, по памяти сканируя карту города. Было только одно кладбище, примыкающее к городу на востоке.

– Ну и ладушки. Так коньячок попробуете?

– Нет, спасибо, в другой раз.

«Это ты в Исландию в другой раз съездишь», – не без удовольствия подумал мэр.

– Ну раз не хотите со стариком…

– Будет вам, Иван Игнатьевич. Какой же вы старик? Вон как о демократии печетесь, о правах молодежи!

И Ирина, проверив, не уронила ли она чувство собственного достоинства, направилась к выходу.

– До свиданья! Вы уж там не ругайте Сергея Павловича, что он много на себя берет, за все болеет, такой уж он человек. Повезло нам с губернатором!

«Льстивая лиса», – подумала Ирина.

– До свидания! – Она безмятежно улыбнулась. – Мой муж абсолютно прав. Представительство молодежи во власти очень важно. И не только в одном округе. Ни один отпуск не стоит того, чтобы пустить этот вопрос на самотек.

«Ну-ну, рассказывай мне сказки… Я сам их рассказывал про приход коммунизма, когда ты пешком под стол ходила… Но держится хорошо, одно слово – губернаторша… Главное, что я, тьфу-тьфу, ни одного лишнего слова не сказал», – оценил ситуацию мэр.

Ирина вышла из кабинета. Ей очень хотелось зайти в туалет, чтобы всплакнуть в кабинке. Но потом у нее будут красные глаза и распухший нос. А ей еще проходить мимо охранника, общаться с шофером… Это недопустимо. Чувство собственного достоинства запечатало слезы. Ситуацию нужно обдумать, ведь впервые из-за какой-то пассии Сергей покусился на семейный отпуск. Она отложила эти размышления, как и слезы, до дома. И решительно пошла по коридору, с прямой спиной и расправленными плечами, гордо игнорируя двери с призывной буковкой «Ж».

Глава 9

Тыква – овощ будущего

Выполняя коллективную волю штаба, Маша Соловьева согласилась на предложение Льва Михайловича попробовать себя в роли депутата. Тот радостно сообщил, что главное в политической карьере – это удачная фотография. И назначил день для фотосессии. Удивительно было лишь то, что фотографии делал он сам. И не в фотостудии, а в кабинете 106. Покончили с этим быстро, что порадовало Машу. В отличие от Леры она не любила сниматься.

Фотографии ей даже не показали. Но вскоре она увидела на подъезде плакат. Даже не плакат, а какой-то агитационный листок, на котором с трудом узнала себя. Эту фотографию смело можно было считать худшей в ее жизни. На противном розовом фоне невзрачным облаком плыло ее лицо, лишенное каких-либо человеческих эмоций. Два глаза, два уха, один нос, один рот – строго по описи. Даже на кладбищенские оградки вешают более вдохновенные снимки. Одета Маша была в пиджак, от которого даже на фотографии разило нафталином. Хотя Маша точно помнила, что на съемке она была в своей любимой футболке с котиком, расшитым блестками.

Маша многое могла простить миру и людям вокруг. Она вообще была покладистой и миролюбивой девушкой. Но смириться с плохой фотографией, выставленной на всеобщее обозрение, было невыносимо тяжело. В порыве благородного гнева она позвонила Льву Михайловичу.

– Это вообще что? Жуть, а не фотография. Вы считаете, что я такая? Вот совсем такая? Бледная моль… Поганка в пиджаке…

– Конечно же нет! Вы даже не представляете себе, как трудно было работать с вашим лицом. Да и в целом с вашим образом.

– Не поняла. Что значит работать?

– А что тут непонятного? С помощью фотошопа удалось добиться желаемого результата.

– Эта мумия – ваш желаемый результата? – Маша почти рыдала. – И почему на мне этот страшный пиджак? Куда вы дели мою футболку с котиком?

– Ваша футболка, я полагаю, у вас в шкафу. А пиджак нашелся на просторах Интернета. Я же сказал, пришлось повозиться… Согласитесь, что фотошоп почти незаметен.

Маша тихо застонала.

– Мария, я понимаю ваши девичьи страдания. Но если уж вы решили пойти в политику, то все личное должны оставить на берегу. Никто и не говорил, что будет легко. Я – ваш политтехнолог, и вы должны доверять мне, как своему врачу.

– У меня нет врача, я не болею.

– Ничего, жизнь это поправит. Не будем отвлекаться. Есть концепция вашего продвижения, и все подчинено ей, и фото в том числе, и пиджак.

– Какая концепция, о чем вы? Делать из меня бледную моль?

– Да, это моя ошибка, что я не обговорил с вами этот момент. У вас есть пара минут?

– Есть. Тем более что мне вообще выходить из дома не хочется, вдруг еще раз себя увижу.

– Мария, поймите, у меня многолетний опыт ведения избирательных кампаний. Я знаю, что делаю. Вы мне искренне симпатичны, и я стараюсь сделать все от меня зависящее, чтобы вы победили. Но победа зависит не от того, насколько вы хороши. Иначе Совет Федерации возглавляла бы Вера Брежнева, а не Валентина Матвиенко. Постарайтесь меня услышать. Важно, чтобы избиратель видел отчетливую разницу между вами и другими кандидатами. Вы не можете видеть весь расклад, всю, так сказать, картину. А я могу и обязан это учитывать. По одному округу с вами выдвигается смазливая девчонка, какой-то юрист недоделанный. Ноги у нее от ушей растут, улыбка в тридцать два зуба, и все зубы, замечу, без изъяна. Про бюст я вообще молчу. Вы своей симпатичной мордочкой лица ее перебить хотите? Кстати, прикус у вас не вполне правильный… И бюст выдает не самую щедрую природу. Простите, что я это говорю. Но у нас же откровенный деловой разговор. Я не знаю, кто ведет ту девушку, но тот политтехнолог явно сделает ставку на ее сексапильность и молодость. Сейчас красота и физическое совершенство в тренде. Это может завести электорат. Чем мы им ответим? Что мы тоже ничего? Что у нас тоже есть симпатичная улыбка? Ах да, забыл, что у нас футболка с котиком? Это все равно что пытаться перебить туз шестеркой. Вы меня понимаете?

– С трудом. Но то, что я шестерка, я поняла.

– Мария, перестаньте обижаться. Что за детский сад! Это политика, тут нет места вашим эмоциям. Вы не должны быть в тени той красотки. Это заведомо проигрышная позиция. Вы должны резко от нее отличаться…

– С вашей помощью я от нее резко отличаюсь, это правда.

– А вот ехидничать не нужно. Мы будем брендировать вас как умную, деловую девушку, для которой вся эта хрень – косметика, модные шмотки, тусовки – просто не существует. Вы выше этого. Ну, не вы лично, разумеется, а ваш персональный бренд. Избиратель должен поверить, что вы не станете тратить депутатское время на личную жизнь, потому что у вас ее просто нет, что все силы отдадите служению обществу. Вы стерильны от всего личного, и внешность должна это подчеркивать. Да, и еще, я забыл предупредить: вы – феминистка.

– Ой!

– Да-да, это подчеркнет вашу идейность и готовность брать ответственность на себя. Вы не прячетесь за мужскую спину, а смело подставляете лицо ветру перемен.

– Вы это серьезно сейчас говорите?

– Абсолютно. Поверьте моему опыту. Мы создали уникальный имиджевый продукт. Это феноменальный снимок, он резко дистанцирует нас, то есть вас, от той девушки. Победа будет за нами, Машенька!

– Да уж, такого образа ни у кого не будет. А меня кто спросил?

– Конечно! Я же спросил: вы будете участвовать в избирательной кампании? Вы согласились. А теперь, простите меня, выдаете неадекватную реакцию. Поздно закатывать истерику. Повторяю: фотография блестящая, то, что нужно.

– Хоть вы и профессионал, но профессионалы тоже ошибаются. Никто не будет голосовать за бледную моль.

– Мария, помните о своей главной конкурентке. Наша задача отличаться от нее максимально сильно. Быть ее альтер эго. – Лев Михайлович на секунду замер, вдруг она переспросит, что это такое. Он знал весьма приблизительно.

– А другие конкуренты?

– Там еще два персонажа, выдвинутые от партий, но о них не стоит говорить. Старик и единорос. Это проигрышная комбинация. Сейчас на политическом рынке это плохо торгуется.

– А уродины торгуются хорошо?

– Мария, мы брендируем вас как умницу, скромницу, настоящего депутата от молодежи. Ясно?

– Ясно. Мне надо подумать.

– Думайте, конечно. Но только помните, что с этого пути не сворачивают. Вы решились участвовать в выборах, и надо идти до конца, до победного конца. Вы мне верите?

Маша промолчала.

– Помните, что все личное надо оставить на берегу. Только рывок к победе! Кстати, сбор подписей за ваше выдвижение идет полным ходом. Я выполняю свои обещания. Не подведите и вы меня. Ладушки?

– Простите, а где и кто собирает подписи? Я не видела в округе никаких сборщиков, никаких волонтеров.

– Что? Не слышу. Але! Звук куда-то пропал…

– Хорошо, я еще позвоню.

– Не слышу, – продолжал надрываться политтехнолог, – если вы меня слышите, то только рывок! И только к победе!

– До свидания, – без всякого энтузиазма сказала Маша и повесила трубку.

Рваться к победе ей не хотелось, тем более в образе бледной моли. Но и подводить людей она не умела.

* * *

В комнате 106, которую губернатор выделил под Левины манипуляции, кипела работа. Девочки офисного вида шелестели бумажками. Они заполняли подписные листы, перенося данные из базы на разлинованные листочки. За каждой строчкой стоял человек, рядовой житель областного центра, который выдвигал Людочку или Машу в депутаты. Воля обывателей крутила колесо истории. Правда, они этого не знали. Какой-нибудь Петр Егорыч сидел сейчас дома, болел за «Зенит» и даже не подозревал, что одновременно он выдвигает в городской совет юриста Людочку или феминистку Машу. А если бы и узнал, то, возможно, сказал бы девушкам спасибо за их работу. Поблагодарил бы их за то, что крутят эту шарманку, не отрывая его от «Зенита».

Работа была непыльная, но конспиративная. Лев Михайлович еще раз напомнил девушкам, что Трудовой кодекс в стране, конечно, действует, но до известных пределов. Другими словами, за длинный язык можно и работы лишиться.

Девочки кивнули. Язык они заранее спрятали за плотно стиснутые зубы.

Работа предстояла ювелирная. Нужно было оперативно и тщательно переписать паспортные данные городских жителей в специальные графы. И не просто переписать, но еще и расписаться за условного Петра Егоровича.

Хорошее было время, когда трудовой люд вместо подписи ставил крестик или писал пару отчетливых букв. Всеобщая грамотность все испортила. Теперь приходилось разбирать немыслимые по красоте росчерки, фантазийное нагромождение букв. Подделывать эти закорючки было довольно трудно, требовалась сноровка. Но всему можно научиться, тем более что за эту работу обещали премию и отгулы.

В это же самое время в квартиру не условного, а вполне реального Петра Егоровича позвонили. Это было некстати. Судья назначил штрафной, что грозило «Зениту» невыходом в финал. Петр Егорович сделал быстрый рывок в сторону двери:

– Кто там?

– Откройте, пожалуйста, это волонтеры.

Разбираться было некогда. Штрафной мог иметь необратимые последствия. Петр Егорович открыл дверь и резко спросил:

– Че надо?

На пороге стояли парень и девушка:

– Мы собираем подписи за выдвижение Петра Валенчука в кандидаты в депутаты горсовета…

– И че?

– Десятого сентября у нас в городе пройдут выборы в городской совет…

«Гол!» – закричал комментатор. Петр Егорович кинулся в комнату. Но было поздно: «Зенит» вылетел из финала, на ответный гол не оставалось времени.

– Ну как же вы так облажались, ребятки? – голос Петра Егоровича был полон страданий.

Лера не поняла, что это относится к питерским футболистам, и с жаром возразила:

– Почему же облажались? Петр Валенчук – прекрасная кандидатура.

– Мы можем рассказать вам об основных пунктах его избирательной программы, – поддержал ее Сашка.

– Че? Какой Валенчук? Кто он вообще такой?

– Это политический лидер нового типа…

Не успел Саша рассказать обо всех достоинствах своего товарища, как комментатор опять закричал «Гол! Полный разгром "Зенита"!» Телевизор со всей старательностью передал радость трибун.

Петр Егорович побагровел. Он гневно отвернулся от экрана и уставился на ребят.

– Фигли вы ходите? Делать нечего? Вам бы кайло в руки!.. Дармоеды хреновы!

– Это спорно, – Сашка не сдавался. – Так поддержите Петра Валенчука?

– Че?

– Мы подписи собираем. – На всякий случай Лера спряталась за Сашу.

– Подписи? Кто вам вообще дал право к людям вламываться? Уже ни футбол не посмотреть, ни в туалет сходить… Валите отсюда! Подписи они собирают! Вместо того, чтобы работать!.. Страну развалили, сволочи!

И дверь захлопнулась перед самым носом волонтеров.

Петр Егорович так никогда и не узнает, что проигрыш «Зенита» не помешал ему проявить гражданскую сознательность и выдвинуть в депутаты горсовета Людмилу Шилову. Буквально в те же минуты, в комнате 106.

В отличие от Леры и Сашки, беспардонно вламывающихся в квартиры земляков, Лев Михайлович проявил тактичность. Он оставил их жилища нетронутыми. Лева любил людей и не впутывал их в политику. Разве мало им своих забот? Пусть живут своей жизнью, тем более что она у них не сахар. А уж выборы – это его головная боль и его источник доходов. Разделение труда – разумная основа общества. Кому-то за «Зенит» болеть, а кому-то продвигать Людочку в депутаты. Каждому свое.

* * *

Маша пришла поплакать в штаб. Это пространство стало для нее в последнее время таким родным. Тут уютно, кипит чайник, гудят голоса ребят, а в воздухе разлито жизнеутверждающее возбуждение.

На этот раз народу было мало. Ребята ушли собирать подписи или стоять на «точках» – импровизированных тумбах, оклеенных фотографиями Петра с призывами оставлять подписи и наказы.

Лера с Сашкой только что вернулись от какого-то футбольного фаната и рассказывали в красках, как чуть жизнью не поплатились за проигрыш «Зенита». Петр хохотал, а Дима улыбался. У них вообще были разные диапазоны реагирования.

– Что хмурая? – Заметил Дима Машу.

– Вы листовку с моей фоткой видели?

– А что с ней не так?

– Я страшная на ней.

– Да? – Оживилась Лера. – С рогами, что ли?

– Ну, рога – это мне потом пририсуют. А пока просто никакая, как моль бледная… И одета по-идиотски…

– Надо же, – задумчиво протянула Лера, – прямо как в жизни. Могли бы и подфотошопить. Все-таки целого депутата двигают.

Ребята засмеялись. И Маша вместе с ними, потому что колкости Леры носили как бы ритуальный характер, она играла свою партию в их слаженном оркестре. Просто у всех были свои роли: Сашка – бабник и балбес, Лера – язва, Петр – лидер, Дима – умный зануда, Маша… Пожалуй, только Маша не имела четкого амплуа. Просто милая девушка.

Эти роли стали декорацией их дружбы. И посторонний человек мог бы принять их за настоящее. Но ребята знали, что за декорациями скрывается целый мир – огромное пространство человеческих чувств, где Сашка – верный и трезвый, а Лера выцарапает глаза любому, кто покусится на ее друзей. И Дима не такой уж и зануда, если заглянуть чуть глубже. Правда, Петр при любом раскладе – самый сильный и умный среди них.

– Нет, я серьезно! Это ужас-ужас! А главное, что это они еще старались, фотошопом меня подправили. И пиджак пририсовали страшенный.

– А вот с этого места поподробнее, – оживился Дима.

– Ну, типа у меня имидж такой. Чтобы избиратель думал, что у меня личной жизни нет, шмоток модных нет, косметики нет. Короче, ничего у меня нет – от слова «совсем». И вот я, вся такая идейная, иду в депутаты.

– Странный имидж… – Дима задумался.

– Да, еще я феминистка. Ну… по имиджу.

– Хорошо, что не лесбиянка, – подтянулся Сашка.

– Не-е-е… У нее же личной жизни нет, а у лесбиянок она есть, – объяснила Лера.

Пару секунд ребята переваривали услышанное. Все ждали вердикта Петра. Но он молчал. То ли не знал что сказать, то ли решил устраниться от всего, что связано с Машиными выборами. Все-таки этот факт был ему неприятен.

Маше надоело молчать:

– И этими листовками они заклеят весь округ. Ребята, помогите мне! Давайте ходить и срывать их, а?

– Годится! – поддержал Сашка.

– Ни в коем случае! – Голос Димы из задумчивого стал решительным.

– Димон, ты чего?

– Блин… Какой я тупой! Как все просто! Их игра в общем виде теперь понятна. А я, дебил, не сразу допер…

– А некоторые дебилы и сейчас не доперли, – прорезался Сашка. – Говори нормально.

– Я все думал, зачем они Машу позвали. Ну не ради велодорожек же? Не бывает так, чтобы одно письмо – и сразу в дамки. Как я не догадался! Они и не собирались пускать Машу в горсовет, она им там на фиг не нужна.

– И? – Петр оживился. – К чему весь этот маскарад?

– К тому, что есть другой кандидат, который и должен прийти к победе.

– Ясное дело, это наш Петр! – Маша была счастлива за друга.

– Не совсем. Маш, ну сама подумай. Стали бы они тебя уродовать ради Петра? Фаворитом там выбрана другая лошадка. А Маша должна оттенять ее, чтобы, выбирая между ними, только полный придурок мог проголосовать за Машу. Страшная феминистка – вот их жупел. Какой топорный прием! Я ожидал чего-нибудь поинтереснее. Хотя… Надо признать, что прием тупой, но эффективный. В Зауралье за такую точно не проголосуют.

– Тогда сворачиваем удочки? Маша выходит из игры? – в голосе Петра угадывалась нескрываемая радость.

– Нет, ни в коем случае! Маша продолжит играть роль пешки. А потом мы посмотрим.

– На фига?

– Петр, поверь мне как не самому плохому шахматисту. Никогда не надо пренебрегать своими фигурами, даже пешками. Свои фигуры надо беречь. И еще: иногда пешка выходит в ферзи.

– Это ты к чему?

– Просто делюсь опытом шахматиста.

Ребята притихли. Опять слово Димы оказывалось решающим. Впрочем, на то он и стратег.

– Так что, Мария, все остается как есть. Потерпи. И делай все, что тебе скажет твой куратор. Как его?

– Лев Михайлович какой-то. Помощник губернатора. Говорит, что опытный.

– Прекрасно! Соперника надо знать по имени. Интересно, он играет в шахматы?

– Я спрошу.

– Необязательно. А что касается листовок… Не смотри ты на них. Плюнь! Поверь, ты очень симпатичная… А если очень задевает, то я могу их спиной прикрыть…

Маша вспыхнула и опустила глаза.

– Офигеть! – выдохнула Лера.

* * *

Съемки рекламного ролика Марии Соловьевой были назначены на позднее утро. Лев Михайлович продумал все до мелочей. Все-таки у этой девушки были умные глаза, что внушало ему некоторое опасение. Он ждал ее в кабинете 106 и от нечего делать смотрел в окно.

Погода словно дразнила Льва Михайловича полной безмятежностью – ни облачка на небе, ни ветерка. Ни жарко, ни холодно. Повсюду был разлит соблазн бросить все к чертовой матери и уехать куда-нибудь подальше, в деревню, в глушь, да хотя бы в Саратов. Найти там речушку, сидеть на бережке с удочкой и ловить рыбок. И называть их именами губернаторов и мэров, которых он посадил в их высокие кресла за все годы неустанного труда. Подсечь губернатора, выбросить на берег и смотреть, как он извивается и хлопает жабрами, пока не задохнется. И сидел бы Лев Михайлович долго и терпеливо, пока бы всех не переловил.

Эти картинки грели душу. В последние годы, когда дела Льва Михайловича стали катиться под откос, он все чаще в мечтах уносился то на рыбалку, то на охоту. Но и там он стрелял исключительно в своих бывших клиентов, замаскированных то под медведей, то под хорьков. Эти мечты восстанавливали его душевное равновесие. Чем ниже ему приходилось пригибать голову в угодничестве перед заказчиком, тем мстительнее и злее становились его мечты.

Маша Соловьева пришла вовремя. Она переступила порог и остолбенела. Во всю ширь стены был натянут баннер, где на бледном рвотно-розовом фоне цвели слова «Тыква – овощ будущего».

– Что это?

– Это? Ваше политическое кредо!

Лев Михайлович бойко выдернул из реки воображаемые удочки. К черту рыбалку, труба зовет. И он, как боевой конь, раздувая ноздри, ринулся в бой.

– Нравится? Это я придумал!

– Вы о чем? Какая тыква? Я про сельское хозяйство вообще ничего не знаю! – Маша почти плакала. – И вообще, я на такое не подписывалась. Ладно еще про велодорожки написали бы. Но тыква… Господи, при чем здесь овощ будущего?

– Мария! – Строго одернул ее Лев Михайлович. – Прекратите истерику! Мы с вами идем по кругу. Вместо того чтобы работать, мы опять в который раз обсуждаем азбучные истины. Вы сколько избирательных кампаний провели? Какой у вас опыт? Молчите? То-то! А у меня за спиной множество пойманных… простите, избранных депутатов и глав исполнительной власти. Вы должны мне верить, потому что профессия политтехнолога – такая же, как профессия хирурга или летчика. Не будете же вы давать им советы, ложась на операционный стол или садясь в самолет. Так и со мной. Я знаю, что делаю, уверяю вас.

– А тыква?

– Что тыква?

– При чем здесь тыква? У нас же городская дума…

– Вы правильно ставите вопрос. Городская, да! Но в этом-то и изюминка этого лозунга. Эта тыква имеет не прямое, а, я бы сказал, переносное значение. Она используется не в аграрном контексте, а сугубо в политическом.

Маша молчала, и было видно, что она растеряна. Пока все шло по плану.

– Машенька, вы позволите мне так вас называть? В этой тыкве зашиты мощные идеи. Ну давайте так: кому нужен депутат, который борется за велодорожки? От молодежного депутата ждут критики режима, революционной искры. Понимаете? Это сейчас в тренде! В этом политическом сезоне такая мода, если хотите. Низвергать и ниспровергать – вот основа молодежного политического стиля.

– А тыква тут при чем?

– Маша, а самой подумать?

Маша покраснела. Мыслей не было. Но молчать было неприлично, могли счесть тупой.

– Это намек на Хеллоуин?

– Не понял.

– Ну, Хеллоуин, праздник такой. Когда из тыквы выбирают мякоть, вырезают в ней глаза и рот и ставят внутрь свечку.

– А какой в этом политический подтекст?

– Ну не знаю… Ну типа… Хеллоуин – это же праздник умерших. Ну вроде как с повышением пенсионного возраста даже умершие будут ходить на работу, – Маша сама устыдилась глупости сказанного.

Лев Михайлович громко засмеялся, но как-то театрально. Он натренировал этот смех, когда избирал мэра в одном из среднерусских городов. Тот мэр очень любил рассказывать анекдоты, но выбирал почему-то несмешные. Совсем. Тогда-то Лев Михайлович и научился так смеяться.

– Машенька, вы прелесть! Но это слишком сильная мысль. Нам бы что попроще. Ваша тыква имеет другую начинку… Впрочем, вот! – и Лев Михайлович торжественно вручил листок бумаги.

– Что это?

– Ваша речь. У вас хорошая память? Быстренько выучите, тут буквально на минутный ролик. И вперед, к победе!

Маша читала, слегка шевеля губами. Лев Михайлович прикидывал, какой ракурс взять, чтобы максимально убрать из кадра ее обаяние.

– Да, и еще! Вы же помните, какой у нас имидж? Попрошу убрать волосы за ушки. Позвольте, я слегка приглажу вам волосики…

И быстрым движением, каким детский хирург-стоматолог удаляет молочные зубы, Лев Михайлович опрокинул на ладонь какой-то пузырек и провел ею по голове Маши. Она пискнула и отпрянула. Совсем как малыш, у которого стало на один зубик меньше. Но поздно – дело было сделано. Волосы приобрели жирный блеск и выглядели так, словно их моют только по большим праздникам.

– Что вы делаете?

– Расставляю последние акценты, добавляю штрихи, если угодно.

Маша принюхалась.

– Что это?

– Масло. Льняное, кажется.

– Какая гадость! Это уже перебор! Я так не согласна! – Маша дернулась в сторону двери.

– Машенька, постойте. Подумайте о том, сколько добра вы сможете сделать для людей, став депутатом. Разве оно того не стоит? Мы с вами обо всем, как мне казалось, договорились. Ваш образ – это полное пренебрежение ко всему, что отвлекает от общественного служения. А эти завитки, пышные волосы настраивают избирателя на мысль, что ничто человеческое вам не чуждо.

– Так оно и не чуждо.

– И прекрасно! Поздравляю вас с этим! Но против вас будет та, у которой с завитками, уж простите меня, куда как побогаче. И глядя на нее, вы уж мне как мужчине поверьте, всей мужской части электората захочется ее поддержать. Дескать, красота спасет мир и их заодно. А вам надо эту тенденцию перебить. Полная погруженность в образ, прошу вас. Чтобы даже мужчины вздрогнули и поверили, что только вы можете дать им велодорожки и… все остальное. И снимите, пожалуйста, сережки.

Маша сняла украшения, вздохнула и подумала, что вечером, когда она в штабе расскажет про весь этот маразм, Лера ее зауважает. Если бы Лере на голову вылили льняное масло, она бы не сдержалась. Интересно, а Петр оценит ее стойкость?

– Итак! Мотор, внимание, марш!

– Граждане нашего города! – начала Маша. – Власти не оставляют нам выбора. Народ нищает, жизнь становится все труднее и грустнее. Если дела пойдут так и дальше, то тыква станет самым деликатесным овощем на нашем столе. Овощем нашего с вами будущего. Мое политическое кредо – тыква не пройдет! Нет тыкве! Долой тыкву!

– Стоп! Снято! – счастливо закричал Лев Михайлович.

Он думал, что придется куда дольше уговаривать Машу. Все прошло легче, чем он ожидал.

– Все?

– Да.

– Я могу идти?

– Конечно. Я вам позвоню, когда появятся новости.

– До свидания, – Маша вышла, забрав с собой шпаргалку про тыкву.

И в том, как она старательно складывала этот листок и прятала его в карман, Лев Михайлович не усмотрел ничего необычного. Удача усыпляет бдительность. Для такого опытного человека, каким был Лев Михайлович, это была непростительная невнимательность.

Глава 10

Каблуки не помеха

Ирина не узнавала себя. За долгие годы замужества ей казалось, что она привыкла к изменам мужа. Выстроила защитный экран, не пропускающий в душу боль. Оказалось, что экран дырявый. Где-то обида нашла щелочку, проникла и пустила корни.

Еще до того как карьера пошла в гору, Сергей подавал признаки, скажем так, любознательности по отношению к другим женщинам. Но Ирина решила, что должна терпеть, что у него есть на то права. Увы, она не могла иметь детей. И это обстоятельство проросло в ней фоновым чувством вины перед мужем. Ирина жила с грузом своей ущербности, осознавая, что обделила мужа. А раз так, то нужно же чем-то это компенсировать. Например, спокойным отношением к его изменам.

Потом к этому добавилась карьера мужа, которая складывалась быстро и легко, если смотреть со стороны. И эта феноменальная везучесть Сергея добавила аргументов в пользу его вседозволенности. Не просто бездетная семья, а семья губернатора. Это редкий случай, можно даже сказать, уникальный. Должен ли такой особый человек, как Сергей Павлович, жить по тем же правилам, которыми руководствуются все остальные? И Ирина ответила самой себе: «Нет, не должен». Так гремучая смесь ее бесплодия и высочайшего положения ее мужа с годами перебродила и превратилась в обезболивающее лекарство, которым она исцеляла свою душу.

Но отказ поехать с ней в отпуск означал, что все непроговариваемые договоренности, на которых держался хрупкий мир их семьи, рухнули. Сергей пренебрег неписаными правилами. Ирине стало страшно. А если он уйдет от нее? Что она получит? Одинокую старость, помещенную в интерьер каких-нибудь квартир и домов, которые он на нее отпишет? Заведет кота и будет с ним разговаривать? У нее нет подруг, нет работы, нет хобби, а главное – уже нет того возраста, когда есть желание и возможности это приобрести.

Проплакав несколько дней, Ирина решила защищать свой мир. Махнуть рукой на происходящее и ждать, чем закончится эта странная история с отпуском, она не могла и не хотела. И первое, с чего Ирина начала, – это жесткий лимит на слезы. Плакать она разрешила себе в строго отведенное время, железной волей останавливая слезы за пару часов до прихода мужа с работы. Ирина знала, сколько времени ей нужно на восстановление покрасневших век и распухшего носа. Плакать и смотреть на часы может не каждая женщина. Ирина смогла. Она была достойной партией своему мужу. А с некоторых пор и достойным соперником. Только вот кого? Кто покусился на их совместный отпуск?

Выяснить это предстояло без помощи мужа. Не могло быть и речи о каких-то допросах с пристрастиями, о скандалах и ссорах. Так можно раскачать лодку, и еще неясно, кто слетит с нее в холодную воду одиночества. Ирина решила прояснить ситуацию, ничем не нарушив покой своего сановитого мужа.

Вездесущий Интернет выдал карту города с разбивкой на избирательные округа. Действительно, к одному из них примыкало кладбище. Ирина тщательно переписала себе в блокнотик названия главных улиц этого округа и по карте разобралась, как туда попасть. Она решила обойтись без шофера, свидетели ей были не нужны.

Пережив некоторый стресс от поездки на городском автобусе, она добралась до нужного района. Оставалось пройтись по нему пешком.

Недавно закончился дождик, и люди шли, стараясь не наступать в лужи. Все смотрели себе под ноги. И только одна Ирина шла, расправив плечи и зорко вглядываясь в даль. Она смотрела поверх голов, отчего несколько раз ей настоятельно посоветовали «глаза разуть» и «смотреть, куда прешь». Но в целом все складывалось неплохо.

Ирина высматривала уличные плакаты и билборды. Кажется, это называется наглядной агитацией в преддверии выборов. Вот огромная конструкция, нависающая над пешеходным переходом. Если упадет, то электората поубавится. На плакате мужчина всем своим видом пытался соответствовать надписи сбоку «Коммунисты России не подведут!». Он смотрел на пешеходов по-отечески строго и вместе с тем доброжелательно. Но как-то устало. Дескать, устал уже, задолбался желать вам добра. Голосуйте скорее, сволочи! Ирина усмехнулась. Политические вопросы ее не волновали, но ясно, что это не тот персонаж, ради которого Сергей Павлович отменил поездку в Исландию.

Ирина шла дальше по главной транспортной артерии района, чувствуя возбуждение собаки, идущей по следу. Шаг ее пружинил, плечи были опущены и отведены назад, как и положено главной женщине региона. Нет, рано ей плакать. Нужно действовать – идти вперед и смотреть вдаль.

На перекрестке остервенело гудели машины, надеясь звуками разогнать пробку. И на все это безобразие сверху смотрела с плаката деловая женщина. Ирина остановилась, отошла в сторонку, чтобы ее не смяли пешеходы, и просканировала фото. Женщина была не столько моложавой, сколько молодящейся. Ирина всегда улавливала эту тонкую грань. Вон на шее кольцевые заломы кожи, почему-то их называют кольцами Венеры. Тот, кто ретушировал фото, явно был мужчиной. Он убрал морщины под глазами, скрасил носогубные складки, а на шею не обратил внимания. Ирина, имея огромный опыт борьбы с приметами увядания, знала, что лицо – это ерунда, это самое легкое, что можно отыграть у возраста. Настоящими предателями и стукачами всегда служат шея и руки женщины. Жаль, руки не поместились в кадр. Но Ирина и так знала, что они с признаками пергаментной сухости кожи.

И прическа у женщины не в Сережином вкусе – как корона на голове. Лицо отдельно, а прическа отдельно. Явно сходила в парикмахерскую перед съемкой, кучу денег отдала. А чего их жалеть, не свои же. Для выборов выделен специальный бюджет. Тетка эта, поди, еще в театр в тот день выбралась, чтобы прическа зря не пропадала. Ирина читала фотографию как открытую книгу. Ну и то, что сбоку стояло «Единая Россия», тоже не добавляло шарма. Ирина знала, что Сергей не любил женщин, укушенных какой-то идеей. Даже про Розу Люксембург и Надежду Крупскую анекдоты рассказывал. В узком кругу, разумеется. Времена не те, чтобы патриархат защищать.

Чтобы перейти перекресток, Ирина спустилась в подземный переход. Шум машин стих, и Ирина подумала, что ходить по городу вот так, одной, без шофера, очень даже интересно. Прямо по курсу стояла кучка молодежи, и звучали гитарные аккорды. Эти звуки напомнили Ирине молодость, когда они собирались на кухне у кого-нибудь из друзей и старались убедить себя в том, что Визбор прав. «Вот это для мужчин – рюкзак и ледоруб, и нет таких причин, чтобы не вступать в игру…» Время доказало обратное.

Рюкзаки отправились на антресоли, а игры переместились в офисные кабинеты.

Под влиянием воспоминаний Ирина остановилась около ребят. Нахлынувшая сентиментальность просила знакомых звуков. Но вместо лиричных и оптимистичных песен ее молодости гитара выдала резкий аккорд, который, как боевой клич, подстегнул парнишку в рваных джинсах. Он стал говорить что-то скороговоркой, похлопывая себя в такт по бедру. «Это, наверное, рэп», – догадалась Ирина. И уже хотела отойти, как увидела за спиной парня плакат, прикрепленный скотчем к кафельной стене. «Голосуйте за Петра Валенчука! Иначе всю жизнь будете петь хором!» И фотография этого, видимо, Валенчука. Ирине слоган понравился. И фотография тоже. Резкий взгляд, волевой подбородок. В прошлом веке его могли позвать на роль Павки Корчагина. Ирина даже подумала, что, будь она помоложе, может, и проголосовала бы за этого Валенчука, ведь Визбора тоже не поют хором. Но это промелькнуло на границе ее сознания. А прямо по центру всплыло, как на табло, «кандидат номер три». И опять мимо. Не станет же губернатор переносить отпуск из-за того, что какой-то Валенчук хочет сделать жизнь менее душной. Они тоже в молодости хотели. Это нормально, с возрастом само проходит.

Ирина поднялась на улицу и пошла в прежнем направлении. Итак, коммунист и молодой бунтарь Валенчук – это мимо. Губернатору на них наплевать. По крайней мере, Исландию они затмить не могут. Тетка, у которой фотограф забыл убрать морщины на шее, тоже на роковую женщину не тянет. В Исландии долина гейзеров. А тут? Всего лишь кольца Венеры.

И Ирина упорно двинулась дальше, хотя погода начала портиться. Становилось зябко. Как жаль, что пришлось обойтись без служебной машины, там в багажнике всегда найдется зонтик, теплая кофточка, пара удобных мокасин.

При мысли о мокасинах Ирина погрустнела. Подобные пешие прогулки по городу она давно не практиковала. Ее физическая форма поддерживалась в спортзале, а выход в город всегда обставлялся как выездное мероприятие. И на этот раз Ирина несла себя на высоченных каблуках. Ноги предательски просились домой.

Тогда Ирина решила зайти в торговый центр и купить себе что-то простое, на низком каблуке. Остановила какую-то женщину, вроде прилично одетую:

– Простите, вы не подскажете, где тут можно обувь купить?

– Дешевле всего у вокзала. Там таможенный конфискат продают в киосках.

– Мне не надо дешевле. Цена значения не имеет.

– Ну тогда в Москву на Рублевку поезжайте, – с неприязнью сказала женщина.

– Спасибо, я подумаю, – с достоинством ответила Ирина.

Поймав такси, она мужественно села внутрь плюшевого салона стареньких «Жигулей» с иконкой на передней панели. Ей все было интересно. «Не день, а сплошной аттракцион», – радостно подумала Ирина, открывая для себя новый мир простых людей и подержанных автомобилей. Шофер получил указание отвезти ее до ближайшего торгового центра.

Они почти подъехали, как вдруг пассажирка закричала:

– Стой! Останови, тебе говорю!

От неожиданности шофер резко тормознул, и Ирина больно ударилась коленкой. Но вместо брани одарила шофера крупной купюрой и быстро выскочила из машины.

Отъезжая, шофер несколько раз бросил взгляд в зеркало заднего вида. Странная женщина, которой срочно нужно было выйти, никуда не спешила. Она просто стояла там, где он ее высадил, и смотрела на плакат. Стоило так тормозные колодки изнашивать?

Ирина стояла, забыв про каблуки, про ноющие ноги, про обувной магазин. Перед ней, нависая над проезжей частью, висел билборд. Ирина разглядывала его разинув рот. В буквальном смысле. Потому что, когда на человека снисходит озарение, он редко выглядит умным.

С билборда на нее смотрела наглая морда молодой красотки. Это была какая-то безупречная смесь красоты и похоти, и Ирина даже подумала, что зря ГИБДД позволила такому плакату висеть у дороги. Это же чревато авариями. Девушка притягивала взгляд. Она была вызывающе грешной и столь же красивой. Непорочная красота нужна только поэтам, а такие красотки сводят с ума солидных мужчин. Правда, несолидных тоже. Но взаимностью они одаривают только тех, кто достоин этого. В ее взгляде проглядывал калькулятор.

«Есть!» – подумала Ирина. И сама удивилась себе. Она не почувствовала боли, страдания, скорее радость, почти ликование. Теперь она знала врага в лицо, а это уже немало. И не только в лицо, но и по имени. «Голосуйте за Людмилу Шилову. Красота спасет мир!» – плакат выдавал девушку с потрохами.

Значит, Людмила Шилова. Что ж, она вполне могла соперничать с Исландией. Это надо признать. Однако мир большой, и в нем этих красоток – как грязи, а Исландия одна. Нет, Ирина еще повоюет. Она будет той ночной кукушкой, которая всех перекукует.

На этой решительной ноте Ирина развернулась спиной к красотке и начала ловить такси. И тут ее взгляд зацепился за билборд по другую сторону дороги. Только очень остроумный человек мог придумать такое расположение агитационных плакатов.

Та девушка, фото которой висело напротив, была немым укором природе, которая поскупилась на ее счет. Бледная, с заправленными за ушки жирными волосенками, в кондовом пиджаке, она производила впечатление синего чулка. Правда, глазки умненькие. Но в целом жалкое зрелище. Такие идут в политику, потому что другие двери для них закрыты. И еще этот бредовый слоган, затмевающий своим идиотизмом даже саму девушку: «Тыква – овощ будущего!» Вместе – девушка и тыква – смотрелись, надо признать, вполне уместно, можно даже сказать, органично. Девушка чем-то смахивала на овощ.

Ирина пригляделась. Ага, вот и примечание внизу билборда: кандидат в депутаты… От неожиданности Ирина громко рассмеялась. Кто же будет голосовать за такое? Уместнее было сделать эту девушку лицом благотворительного фонда старых дев или брошенных жен.

Упоминание о брошенных женах отрезвило Ирину. Она перестала смеяться и провела ревизию сегодняшних открытий. Итак, что она имеет? Людмила Шилова – ее соперница, затмившая Исландию. «Шила в мешке не утаишь», – почему-то подумала Ирина и удивилась причудливости сравнения. Фамилия девушки просвечивала в этой пословице. Вокруг этой Людмилы танцует кордебалет – тетка с прической, усталый мужик-коммунист, парень с волевым подбородком и девочка-тыква. Вот такой расклад.

Все, пора домой. На сегодня достаточно. И Ирина, поймав такси, покинула перекресток, где с плакатов продолжали рассматривать друг друга красавица и дурнушка. Их разделял поток машин, но казалось, что их разделяет пропасть.

* * *

В штабе был потоп. Это плакала Маша. Слезы были такими крупными, как будто тыква выплевывала из себя семечки.

– Я не хочу быть тупой уродкой, – подвывала Маша.

– Никто не хочет, а знаешь сколько их по стране и во всем мире? – встряла Лерка.

– Так они природные… А мне голову маслом намазали.

– Зачем?

– Чтобы волосы были грязными, как будто я их не мою никогда.

– Ой, да ладно тебе, – утешил Сашка. – Я тоже редко голову мою, и что? Зато с грязной головой контуры черепа отчетливее…

– Ты дурак? – беззлобно поинтересовалась Лера. – Какой череп? У девушек другие контуры должны быть отчетливые.

Сашка посмотрел на эти «другие контуры» Маши и почему-то сказал:

– Да. Тебе, Маша, с чистой головой лучше.

Все замолчали, пытаясь понять мысль Сашки.

Маша скрестила руки на груди, защищаясь от оценивающих взглядов, и решительно поменяла направление беседы:

– Вы бы знали, какую хрень я несла перед камерой. Про тыкву.

– Про что?

– Про тыкву как овощ будущего. Типа критика существующего режима. Читайте…

И Маша достала из кармана бумажку со своей программной речью. Петр и Дима одновременно протянули руки. Оба выжидающе смотрели на Машу. Повисла пауза. Лидер и стратег не опускали рук, как два нищих на паперти. Но Маша сегодня не подавала. Она положила бумажку на стол и отошла к окну.

Петр на правах лидера взял листок, пробежал глазами и брезгливо сказал:

– Ты сама захотела участвовать в этом балагане. Если помнишь, я с самого начала был не в восторге от этой идеи. Тыква – овощ будущего! Зашибись!

– Да ладно, хорошо еще не хрен с помидорами, – хихикнул Сашка и получил за это подзатыльник. Лера не любила скабрезные шутки.

Бумажка вернулась на стол. Но ненадолго. Ее уже читал Дима. И, похоже, текст ему нравился. Он улыбался.

– Маша, вообще-то остроумно. И это можно хорошо обыграть. Ну типа из тыквы получилась карета, на которой Золушка приехала на бал. Вроде как тыква до депутатского мандата довезет. Или что-то еще придумать. Но это точно не тухлая тема, Маша, с этим можно работать.

– Ты о чем? – напрягся Петр. – Нам завтра списки в избирательную комиссию сдавать, а ты про тыкву, карету, Золушку… Не пойму я тебя, Дима. Ты чей стратег?

– Твой…

– Ну и помни об этом.

– Я помню, – голос Димы стал сухим, как будто у него запершило горло. – Но и ты, Петр, пожалуйста, помни о том, что Маша тоже участвует в выборах. И мы не должны оставлять ее наедине с этой тыквой.

Повисла пауза.

Но Петр не успокоился. С плохо скрываемым раздражением он спросил:

– Кстати, Маша, как у тебя продвигается сбор подписей? Завтра последний день, если помнишь. Или тебя этим не грузят?

– Не знаю, – виновато ответила Маша.

– Мы на весь округ только пару твоих сборщиков видели, да и те бамбук курили.

– Я же говорю, не знаю.

– А кто знает?

– Лев Михайлович, наверное.

– А тебе ничего? Уютно быть марионеткой?

– Петр! Прекрати! – Резко прервал его Дима. – Что ты от нее хочешь? Да, марионетка. Да, тыква. Да, масло на голову. Но все может измениться, если умно разыграть эту партию. А ты, Маша, успокойся. Мы тебя не оставим наедине с этим Львом Михайловичем.

Лера, как всегда, задумчиво смотрела на Диму. И в этом взгляде читалось уже не удивление, а одобрение.

Глава 11

Снятие с дистанции

Губернатор не подвел, сдержал свое слово. Как и обещал, он позвонил председателю городской избирательной комиссии и попросил его «попридержать некоего Валенчука». Лев Михайлович понял это, как только переступил порог кабинета председателя.

Видимо, и по поводу самого Льва губернатор тоже дал какие-то разъяснения. По крайней мере, стоило политтехнологу представиться, как председатель избиркома услужливо затряс головой, придвинул стул, предложил кофе и изобразил внимание на одутловатом лице. И все это он сделал одновременно. Звонок губернатора преобразил ауру кабинета и неизгладимой печатью лег на его хозяина.

– Николай Николаевич, – протянул он руку для знакомства.

Рука была влажной. Лев Михайлович, улучив момент, вытер ладонь о брюки.

В принципе, можно было и не приходить, ограничиться звонком губернатора. Но Лев Михайлович любил лично контролировать процесс. Вся сложенная им конструкция могла разлететься, как карточный домик, если Николай Николаевич даст маху.

Влажная рука выдавала волнение председателя избиркома. Он отчаянно трусил. Лев Михайлович понимал, что главный вопрос, которой сейчас стоит перед Николаем Николаевичем, заключается в том, кого следует бояться больше – губернатора или российское правосудие. За махинации с подписями по выдвижению кандидатов в горсовет можно получить статью. Но губернатор покарает за непослушание. И еще неизвестно, кто строже. По крайней мере, наказание губернатора неотвратимо, а с законом всегда можно договориться, потому что между законом и нарушителем всегда стоят живые люди. А между провинившимся чиновником и губернатором никого нет. Если Сергей Палыч лично позвонил и попросил об услуге, то это знак: собственными руками в порошок сотрет, если что.

Страх плескался в глазах Николая Николаевича. И Лев Михайлович понял, что пришел не зря. Очень даже правильно сделал, что пришел. Нужно морально поддержать председателя избиркома. Но только аккуратно, иначе страх превратится в панику – и тогда пиши пропало.

– Приятно познакомиться, Николай Николаевич! – с чувством сказал Лева. – Всегда приятно пожать руку человеку, который делает дело, а не треплет языком.

В глазах председателя застыл вопрос: «Что вы имеете в виду?» – вместо этого он сказал:

– Ну что вы? Я – как все. Ничем не отличаюсь от товарищей. Мы же одна команда, только общими усилиями, так сказать, делаем дело.

В переводе с иносказательного это означало: «Если что, я один отдуваться не буду. Всех утащу с собой на скамью подсудимых». Лев Михайлович понял это и продолжил в той же иносказательной манере.

– Не скромничайте, Николай Николаевич. Вот взять меня. Кто я? Простой политтехнолог. И веду всего один округ. К тому же я человек неместный. Улетел – и нет меня, взятки гладки. А вам тут жить и работать. Я слышал, губернатор Чернышев вас очень ценит, доверяет вам, иногда даже с деликатными просьбами обращается.

Председатель избиркома покрылся пятнами.

– Что вы имеете в виду?

– Ничего. Только то, что сказал. Губернатор эти выборы через свое сердце пропускает. Вы же видите, что в стране творится. Разные Навальные народ баламутят. Не дай бог новая смута начнется. Сергей Павлович, как мудрый рулевой областного корабля, не может устраниться от ситуации с выборами.

– Да-да…

– И ведь не понимают эти молодые, через что пришлось стране пройти…

– Да-да…

– Не жили они в девяностые…

– Да-да…

– Ничему их майдан не научил. А ведь умный учится не на своих ошибках, а на чудовищных исторических ошибках украинских соседей.

– Да-да…

– Не понимают, что страна таких размеров и с такой этнической неоднородностью не может жить по лекалам западной демократии…

– Да-да…

Лев Михайлович чутко прислушивался к голосу Николая Николаевича. И с удовлетворением отмечал про себя, что эти регулярные «да-да» становятся все тверже и увереннее.

– Я слышал от Сергея Павловича, что есть тут местный бузотер, некий Петр Валенчук, парень неглупый, но наивный. Рано ему еще в политику идти, ой рано! Сколько дров может наломать, окажись он в горсовете.

– Да-да…

– И ведь себе, дурачок, жизнь сломает. Вообразит себя государственным деятелем, будет депутатским мандатом людей пугать. Надо бы поберечь парня. Повзрослеет, возмужает, тогда и милости просим, хоть в горсовет, хоть в областной парламент. Да хоть в Государственную думу. А пока рано ему, завиральные идеи в голове, чуждые нам лозунги… У губернатора просто сердце болит за этого Валенчука. Своих детей, как вы знаете, у него нет, так он за молодежь болеет как за родных.

– Да-да…

– И ведь никто не спорит, что молодежь в горсовете нужна. Очень нужна! Но только без этого вот экстремизма во взглядах, без этого революционного запала, без завиральных идей. Нужна созидательная молодежь, умеющая ценить традиции и специфику нашего отечества.

– Да-да…

– Как же рад был Сергей Павлович, когда нашлась такая молодежь! Местные девчонки – Шилова и Соловьева – просто кладезь ума и готовности к созиданию. Одна вообще юрист, что для депутата, согласитесь, совсем не лишнее. Другая еще совсем девчонка, а уже такая активная и сознательная! Верите ли, просто завалила губернатора письмами. О чем бы вы думали? О велодорожках. Писала, требовала, ставила вопрос ребром: почему нет велодорожек? Нормальная созидательная интенция, можно сказать.

– Да-да…

«Придурок! Ты фамилии-то запомнил? Еще повторить?» – про себя возмутился Лев Михайлович.

– Ну допустим, есть в их подписных листах какие-то ляпы. Я имею в виду Шилову и Соловьеву. Отдельные недочеты, так сказать. Но разве история на чернильных закорючках держится? История держится на поступках людей, готовых принять на себя ответственность за судьбу страны, области, города. Разве правильно, если из-за каких-то канцелярских недочетов город потеряет потенциально ценных депутатов?

Председатель избиркома перестал поддакивать. Он сосредоточенно впитывал указания. Лев Михайлович понял это и удовлетворенно продолжил:

– Или взять того же Валенчука. Какая-нибудь чиновничья душа засвидетельствует, что у него все в порядке с подписями. И что? Да ничего! Просто у города добавится проблем. Простые горожане этого чиновника, между прочим, на свои налоги содержат, а он им такое в ответ. А человек с государственным умом, с чувством ответственности за судьбу города и страны, с отеческой заботой о том же Валенчуке поймет, что не в закорючках дело. Если мыслить государственно, то у закона не только буква есть, но и дух. Буква закона, может, и велит Валенчука зарегистрировать кандидатом в депутаты, но только он в горсовете на дух не нужен. Надо поверх этих закорючек на проблему смотреть. Поверх и шире. Вы согласны?

– Полностью, – осторожно подтвердил Николай Николаевич.

– Получается, что только такой человек, как вы, может сделать благое дело. И для города, и для Валенчука. Пусть окрепнет парень, возмужает, повзрослеет, в конце концов. Ради его собственного блага, ей-богу. А что касается тех девушек…

– Да-да, я запомнил – Соловьева и Шилова.

«Умница!» – оценил Лев Михайлович.

– Вы уж позаботьтесь, дорогой Николай Николаевич. Как городу без велодорожек? И юристы нам в горсовете нужны. Вы же настоящий патриот города?

– Я – как все, я не один такой патриот…

– Конечно, это даже не обсуждается. Мы все вместе, разумеется. Но уж вы не подведите команду. Нужно спасать парня, спасать город…

– Спасать велодорожки! – подхватил Николай Николаевич.

«И опять умница!» – подумал Лев Михайлович. Но вслух сказал:

– Ну вот и славно! Так, значит, будем работать слаженно? Дух закона – он ведь здесь и сейчас, он рождается в конкретных исторических обстоятельствах, а букву закона пишут крючкотворы в Москве. Дух закона важнее буквы. Согласны?

– Полностью!

Николай Николаевич порозовел. Он начинал чувствовать себя не загнанным в угол чиновником, которому губернатор поручил грязную работу, а отважным героем, которому вручили знамя перед атакой.

– С техническими деталями вам помочь? – понизив голос, спросил политтехнолог. – Например, можно сделать экспертизу графологов, что подписи за Валенчука… того… поддельные. Составить актик нужно будет… Или аккуратненько ручкой какие помарки сделать… Сами знаете, любая помарка ведет к выбраковке подписей…

– Не надо… помогать, – тоже понизив голос, ответил председатель избиркома, – я знаю. Не первый год, так сказать, на этом ответственном посту.

– Разумеется! Ни минуты не сомневался в том, что увижу в вашем лице настоящего профессионала. Я передам Сергею Павловичу свое восхищение вашей принципиальной позицией.

С этими словами политтехнолог поднялся с кресла. На прощанье он пожал руку хозяину кабинета и с удовольствием отметил, что рука у того стала теплой, даже горячей. И сухой. Николая Николаевича подогревало изнутри чувство собственной значимости. Ему предстояло спасти выборы от нежелательного исхода, вернуть результаты голосования в правильное русло, а заодно спасти парня от опасного уклона.

А Лев Михайлович уходил из кабинета с очередным осознанием своей гениальности. Что может губернатор? Испугать? Надавить? Заставить? Нет, это уже плохо работает. Надо, чтобы человек шел на подлость с чувством, что совершает героический поступок, ради большой и светлой идеи, ради спасения страны от этой, прости господи, демократии. Все-таки правильно он сделал, что зашел в избирком. Теперь он был уверен, что Николай Николаевич не подведет. Кандидатами в депутаты зарегистрируют Шилову и Соловьеву. И откажут в регистрации Валенчуку.

Нет, не зря он занимается этим делом. Ой не зря. Каждый должен делать то, что у него лучше всего получается. У Льва Михайловича весьма недурно получалось дирижировать выборами. Он отвечал за то, чтобы народ правильно проголосовал. В данном случае за Людмилу Шилову. Прокатить Марию Соловьеву представлялось задачей нетрудной. Тыква – она круглая, катится хорошо.

И Лев Михайлович, весьма довольный собой, вышел из душного здания городской администрации на улицу. Он вдохнул полной грудью воздух Зауралья, в котором смешались и хвойные ноты лесов, и травяной запах прогретых полей, и душная вонь рабочего города. И все Зауралье показалось ему мощным и послушным, как дрессированный медведь.

* * *

В штабе воцарилось траурное настроение.

Буквально пару часов назад городская избирательная комиссия вынесла решение отказать Петру Валенчуку в регистрации его кандидатом в депутаты городской думы. Эта новость была такой оглушительной и несообразной здравому смыслу, что казалась бредом. Ребята собрались, чтобы вместе пережить этот удар, к которому они оказались не готовы. Все что угодно, но не это. Можно проиграть выборы – это нормально, это возможный исход избирательной кампании. Но отказ в регистрации был за гранью их понимания.

В гуле голосов отчетливо слышалось возмущение. Те самые ребята, которые ходили по квартирам, стояли с гитарами в подземных переходах, дежурили около импровизированных тумб по всему округу, оказались поставлены перед фактом, что их усилия напрасны, обыкновенные пустые хлопоты. Они осторожно примеривались к этой новости и не могли с ней смириться. Как такое возможно?

В общем гуле голосов слышались фразы, которые по вечной русской традиции распадались на два потока – кто виноват и что делать.

– Кто накосячил? Какой мудак? – надрывался Сашка.

– Предупреждали же, что все внимательно надо проверять. – Смягчала его позицию Лера.

Тут же какой-то решительный голос звал на баррикады:

– Давайте пойдем и побьем окна в избиркоме! А что? А не фиг им…

И только три человека молчали. Совсем. По разным причинам.

Петр молчал, потому что был оглушен этой новостью, контужен ею. Он беспомощно тер глаза, словно надеялся проснуться и узнать, что все хорошо, что он зарегистрирован кандидатом в депутаты, что борьба продолжается и все впереди. Но вместе с тем он понимал, что это не так, что его бортанули. Его чувства метались между осознанием поражения и надеждами на то, что ситуацию можно как-то исправить.

Дима молчал, потому что думал. Он выглядел отрешенным и одиноким в толпе возбужденных товарищей.

Молча налил себе чай, придвинул коробку с сахаром-рафинадом и углубился в чаепитие. И только наблюдательный человек мог заметить, что Дима положил в чай пять кусочков сахара и добавил бы еще, но чай стал переливаться. Дима думал, не отвлекаясь на сахар.

Маша молчала, придавленная огромным чувством стыда. Ее зарегистрировали. Она с тревогой ждала, когда ребята перейдут к обсуждению этого факта. С какой бы радостью она поменялась местами с Петром! Но статус кандидата в депутаты не передавался из рук в руки, как переходящее знамя. Он был намертво пришит к ее имени и казался пятном дегтя на ее совести. Маша сидела тихо, втянув голову в плечи, как будто хотела уменьшиться, чтобы ее не заметили, забыли о ней.

Перекрывая гул голосов, кто-то выкрикнул:

– Смотрите! Блин! На местном канале председатель горизбиркома что-то комментирует.

Ребята сгрудились вокруг телефона, на экране которого крохотный Николай Николаевич говорил о большой проделанной работе.

– Тихо! Ничего не слышно!

Слышно было плохо. Но отдельные фразы звучали вполне отчетливо: «…к сожалению, отдельные кандидаты не прошли барьер…», «…нелепо думать, что избирком стоит на стороне отдельных кандидатов, мы стоим на стороне закона…», «…прекрасная молодежь, успешно собрали подписи Людмила Шилова и Мария Соловьева…».

Маша еще больше ссутулилась. Петр нервно дернулся. Дима отхлебнул чаю.

Хозяин смартфона отключил изображение. И только высокая цена уберегла телефон от броска в мусорку.

– Ребята, и что? Мы это так оставим? Проглотим? – Сашка звал на баррикады. – Петр, ты-то что молчишь?

Все притихли. Слово перешло к Петру.

– Я считаю, что произошло попрание наших избирательных прав, – тихо и грозно начал Петр. – Каждый сам решает, как он с этим станет жить дальше. Я предлагаю запустить через социальные сети призыв собраться на площади перед мэрией и стоять там палаточным лагерем, пока нас не услышат и не отменят свое решение.

Гул голосов носил отчетливо одобрительный характер. Ребята в уме уже прикидывали, где взять палатки.

– Стоп! – Неожиданно Дима прервал свое молчание. – Какой палаточный протест? Нас раздавит ОМОН как комаров. Вы понимаете, чем это грозит? Кто-то ограничится административными штрафами, кстати, порядка пятнадцати тысяч рублей. А кто-то может получить реальный срок. Вы это понимаете?

– По-твоему, нужно поджать хвост и ровно сидеть на нем? Дима, ты зассал, что ли? – Не унимался Сашка.

Однако Лера дернула его за рукав. Сумма административного штрафа ее впечатлила. Она собиралась обновить гардероб, а не платить штраф.

Но общий шум выдавал солидарность с позицией Петра и Сашки.

– Ребята, – спокойно, словно не замечая общего настроения, сказал Дима. – Я все пониманию, против нас сыграли нечестно, но это политика. Значит, пока Петр слишком легковесная фигура, с которой можно расправиться таким способом.

Петр дернулся, а Дима продолжал:

– Да, Петр раздражал власть, да, он наш лидер, но нас мало. Пока они смогли пренебречь нами. И палаточной забастовкой это не изменить. В политике побеждает или сильный, или умный. Силы у нас нет. Признайтесь, ребята, ну сколько человек мы сможем мобилизовать через социальные сети?

Ребята слушали.

– Я вам расскажу, что будет дальше. Вас начнут запихивать в автозаки, а на соседних улицах нашего славного города в кафе будут сидеть люди, пить кофе и спрашивать у официантов, что за шум. Им даже интересно посмотреть на это шоу. Пока большинству наплевать, вы ничего не сделаете. Вас мало, слишком мало. И власть это знает, поэтому и не побоялась выкинуть Петра.

– По-твоему, надо утереться? Смолчать? – Сашка не сдавался, но в его голосе не было прежней убежденности.

– Иногда и смолчать нужно. Зачем бессмысленно ломать себе шею? Жизнь кончается не завтра, у Петра еще масса времени до следующих выборов, он должен стать заметной фигурой в жизни города, чтобы его уже не могли так просто задвинуть. Он должен стать не просто нашим лидером, а публичным человеком в городском пространстве. Чтоб каждая собака его знала, и чтобы каждая собака готова была покусать того, кто попытается Петра устранить. Только в таких условиях, я считаю, возможны палаточные пикеты.

– Значит, конец? А сейчас что делать?

– Сейчас, ребята, я предлагаю всем успокоиться, прислушаться к себе и на всю жизнь запомнить это чувство, которое мы переживаем. Чувство полной беспомощности перед машиной, которой наплевать на закон и наши права. Сохранить в себе эту память на долгие годы. И когда мы станем седыми мужиками, кто-то из нас неизбежно станет большим человеком в бизнесе, в политике, в управлении, и вот тогда нужно будет вспомнить об этом чувстве. И сделать все, чтобы изменить ситуацию.

Ребята молчали. Они молчали сосредоточенно, как будто действительно пытались ухватить душевное состояние, объединившее их в этот миг, и сохранить его, законсервировать до будущих времен.

Лерка поняла, что штраф ее миновал, и радовалась этому вполне конкретно:

– Все-таки Димка – голова, хоть и зануда. Да ведь?

И все закивали. Кроме Петра. Он сидел в сторонке, придавленный правотой Димы. Ему нечего было возразить, но и согласиться он не мог. Хотелось безрассудства своих товарищей. Их героического самопожертвования. Бессмысленных, но ярких поступков, которые, возможно, ни к чему не привели бы, но зато подарили бы им мгновения совместной борьбы. Петр понимал, что Дима прав. И ненавидел его за это.

– А если говорить о вещах более приземленных, – продолжал Дима, – то расходиться по домам нам рано. У нас есть дело. Хлопотное, но важное.

– Какое?

– Нам надо выиграть выборы.

Ребята загалдели. Резкий перепад настроения прорвался смехом. Только Петр не смеялся.

– Выиграть выборы? Это как? – тихо уточнил он.

– Мы же договаривались, что у нас есть запасной вариант. Это Маша, – спокойно ответил Дима. – Ее зарегистрировали кандидатом в депутаты. Ты забыл?

Маша пожалела, что занимает так много места. Ей захотелось стать пылинкой, чтобы никто ее не замечал.

– Я не забыл. Но ведь это очевидно, что ее подписи собрали невесть кто и как. Горожане не уполномочивали ее быть их депутатом. И если она честный человек, то просто обязана уйти, взять самоотвод.

– Я согласна, – поспешно вставила Маша, – да-да, я уйду!

– Подожди, Маша! – Дима прищурился. – Да, с ее выдвижением история темная, но она в игре. Она перешагнула барьер, на котором остановили тебя. И теперь ее имя точно будет в избирательных бюллетенях. Разве можно упускать такую возможность?

– Но она нечестно перешагнула этот барьер. Мне подставили подножку, а ее перенесли на ковре-самолете. Разве нет?

– А что это меняет? Можно, конечно, назло фашистам отморозить уши. Только зачем? Сейчас она в игре. Да, в качестве пешки. Но ведь от нас зависит, пройдет ли эта пешка в дамки.

– Политика не делается грязными руками, – гордо сказал Петр.

– Знаешь, я, наверное, тебя сильно расстрою, но она только грязными руками и делается. Странно, что ты это еще не понял.

– А ты, значит, понял? А может, все проще? Может, ты вообще с самого начала за Машку болел?

Это были риторические вопросы. Все понимали, что Петр просто психует и отвечать на эти вопросы не нужно. И очень удивились, когда Дима встал и спокойно сказал:

– Да, я с самого начала ставил на Машу, потому что я не ставлю на слабые фигуры.

Ребята притихли. В полной тишине Дима пошел к дверям. На пороге он обернулся:

– Завтра начнем планировать Машину кампанию. Жду всех, кто считает, что лучше Маша, чем ничего. И всех, кто понимает, что она достойна представлять молодежь в городской думе.

Он подмигнул Маше и вышел.

– Офигеть! – Реакция Леры была утомительно однообразной, но от этого не менее искренней.

Глава 12

Прямой эфир

Лев Михайлович имел колоссальный опыт авантюрных действий. Можно даже сказать, он был чемпионом прохиндейства. Но на этот раз даже он волновался.

На час дня был назначен прямой эфир с кандидатами в депутаты по его округу. Прямой эфир – вещь волнующая. Особенно когда участвуешь не сам, а твой клиент. Людмиле Шиловой предстояло произвести фурор в сложных технических обстоятельствах – при полном физическом отсутствии. Сложность задачи подзадоривала Льва и приятно щекотала нервы. Правда, от волнения пересыхало во рту, и приходилось частенько бегать к кулеру. А потом, соответственно, в туалет.

Тем временем в студии на равном удалении друг от друга установили четыре тумбы, стоя за которыми кандидатам предстояло убедить избирателей, что нет большего счастья, чем отдать голос в их пользу. Обычный рынок, где каждый рекламирует сам себя. Сколько таких эфиров с выгодой для себя провел Лева! Но на этот раз ему трудно было справиться с волнением. И на то были причины.

Он еще раз открыл ноутбук и проверил видеофайлы, собранные в папке «Шилова». Подумал, что после эфира надо папку переименовать. Как-нибудь типа «Монте-Карло» или «Домик в деревне». Именно туда он уедет, когда закончится вся эта кутерьма с выборами. Уедет пожить тихо и небедно, помаленьку тратя деньги, полученные от губернатора Чернышева. Правда, он еще не решил – в Монте-Карло податься или в глухую русскую деревню, чтобы вокруг тишина, покой и никакой политики.

Файлы открывались быстро и как будто даже охотно. Они были похожи один на другой, словно сделаны под копирку: белая стена с гербом Зауралья и на этом фоне говорящая Людмила. Если смотреть без звука, то все файлы одинаковые. Везде неизменный герб и Людмила. Лев Михайлович усмехнулся, подумав, что это и есть самые дорогие сердцу Чернышева предметы бытия: герб и Людочка – золотой фонд Зауралья.

Но внешне одинаковые файлы имели контрастные названия. Если бы экран ноутбука мог что-то чувствовать, его бы переполнила гордость за такое серьезное наполнение. Папка «Шилова» при раскрытии вываливала на экран россыпь социально озабоченных файлов: тут и «Бедность», и «Инвалиды», и «ЖКХ», и даже «Вывоз мусора». Было представлено и более фантазийное направление. Например, «Референдум по поводу установки статуи Ермаку вместо статуи Ленину». Особым значком он отметил файлы с налетом интеллектуальности: «Осмысление Зауралья в контексте евразийства» и «Место Зауралья в теории Рериха». Но Лев Михайлович очень надеялся, что эти файлы не пригодятся. Он остался не вполне доволен их качеством, хотя и бился над ними довольно долго. Людочка все время путала Рериха с Ремарком, а евразийство с евроремонтом. Но на всякий случай пусть и такие файлы будут. Прямой эфир – дело тонкое, никогда не знаешь, о чем пойдет разговор. Тем более что ведущего ток-шоу в тонкости операции не посвящали.

В студии суетились технические работники. Устанавливали свет, расставляли на тумбы стаканы с водой, перекрикивались по служебным нуждам:

– Галя, ну я же просил коммунисту под ноги кирпич положить, а то его тумба скроет.

– Господи, ростом не вышел, а туда же, в политику.

– Галя, ты договоришься!..

– Что я такого сказала?

– А подумать?

– Ой! – Галю сразила наповал догадка, она вскинула глаза вверх и искренне извинилась за свое предвзятое отношение к людям маленького роста. – Нет-нет, ничего, даже в народе говорят: мал клоп, да вонюч.

Но суета поглотила эту неловкость. Время прямого эфира стремительно приближалось.

Лев Михайлович вышел прогуляться по коридорам местного телецентра. Вот спешит на коротеньких ножках пожилой кандидат от коммунистов. По лицу видно, что он не особо волнуется. Понятное дело, его речи давно обкатаны на разных митингах и собраниях. Да и что зависит от его речей? Бюллетени ему в корзину кладет сама жизнь. Закрыли школу в поселке, ему сразу добавились голоса избирателей. Прорвало трубы – и опять он в шоколаде. Люди голосуют не за него, а против тех, кто у власти. И даже если он будет говорить полную ерунду, голоса ему обеспечены. Но не на этот раз.

Лев Михайлович внимательно изучил демографический состав жителей округа. Сплошные молодежные жилые комплексы. Детские коляски у подъездов в три ряда паркуются. А молодежь за коммунистов голосует плохо, такой тренд. Если бы коммунисты спросили Леву, точнее, наняли бы его вести кампанию, он разыграл бы карту молодого и буйного борца, с эдаким уклоном в сторону Павки Корчагина. Подобрал бы одухотворенное лицо с фанатичным блеском глаз, суровый разлет бровей. Тогда шанс определенно был бы. Но коммунисты к Леве не обратились. Они вообще на деньги прижимистые. Политтехнологов нанимают редко и платят им мало. Им привычнее надеяться на закрытую школу и прорвавшуюся трубу. На этот раз эта тактика их подведет. За этого уже бывшего в политическом употреблении кандидата молодежный округ не проголосует. Лев Михайлович прикинул и бросил ему на счет процентов пять-семь, не больше. С этого фланга угрозы не ожидается. Даже волноваться не стоит.

Проходя мимо гримерной, Лев Михайлович задержался. В кресле перед зеркалом, закрыв глаза, сидела крупная женщина. Ее обрабатывали в четыре руки. Одна девушка занималась волосами, другая облагораживала лицо. Спесивый профиль, морщинистая шея и крючковатый нос. На плакатах «Единой России» она была симпатичнее. Лев Михайлович опытным взглядом прикинул, сколько усилий понадобилось фотографу для получения такого результата, и подумал, что надо раздобыть телефончик этого фотомастера. Всегда полезно иметь контакты профессионалов такого уровня. Лев Михайлович не стал задерживаться. Стоять в дверном проеме было неудобно, да и ненужно.

С этим персонажем все ясно. Лев Михайлович прикрыл глаза и отчетливо услышал, что прозвучит в эфире. Скажут про перспективы и начинания, про достижения и свершения. У каждой партии есть свой корпоративный гимн. Женщина расскажет про открытие новой школы, а коммунист выкрикнет про закрытие старой, она – про укладку плитки, он – про прорвавшуюся трубу. Так и будут петь дуэтом, тузить друг друга. Эта музыка Леве не страшна. Такие концерты больше не собирают аншлаг. У избирателей поменялись запросы, и Лева это чувствует. Никакие избирательные технологии не заменят чутье, которое либо есть, либо нет. И если его нет, то политтехнологом не стать. Сколько Лева повидал таких, которые все умные книжки прочитали, все заморские опыты изучили, а приезжают в регион и сливают кампанию, потому что они мозгами избирателей понять хотят, а их нужно кожей чувствовать.

Лев Михайлович разыскивал Машу. Она еще вчера попросила оформить пропуск еще на какую-то подружку, типа группы поддержки. Ладно, подружка так подружка, все-таки прямой эфир – тяжелое испытание для новобранцев. Лева выписал пропуск на имя какой-то Валерии. Но та самая чуйка, которой он гордился, ворчливо брюзжала и лишала покоя. Эта подружка, которую он еще не видел, напрягала Леву.

Маша задерживалась, нужно бы ей позвонить. И только Лев Михайлович потянулся к телефону, как в конце коридора увидел Машу с какой-то девушкой. Они шли рядом и соперничали фигурами. Высокие, хорошо сложенные, словно устремленные макушкой в небо. Лева вспомнил Людмилу и удивился тому, сколько оттенков может быть у женской стройности. Фигура Людмилы носила провокационный характер. Она соблазняла даже в состоянии покоя. А эти девушки были просто молодыми телами, как молодые осинки, от которых не родятся апельсинки. Их стройность имела обыденный характер, на ней словно висела этикетка со сроком годности. При взгляде на них заранее было жаль, что спустя годы они заматереют, наберут вес и начнут обсуждать диеты, собираясь с подругами за чашкой чая с печеньем и эклерами. Людмила таких мыслей не вызывала, она казалась вечно прекрасной. В ней угадывались будущие инвестиции, которые мужчины сделают в виде оплаты дорогих косметических салонов и тайских массажисток. Ее молодость подлежала консервации. «А Машка будет консервировать огурцы», – почему-то с сожалением подумал Лев Михайлович. Он любил маринованные огурцы, и его симпатии, человеческие и мужские, были на стороне Маши. Но деньги ему платили за Людмилу, за ее победу, поэтому Лева сделает все, чтобы Маша пошла ко дну быстро и надежно, не особо пуская пузыри напоследок. Как банка с маринованными огурцами.

Маша приблизилась и представила подругу:

– Познакомьтесь, это Лера.

– Очень приятно. А я Лев Михайлович. Пытаюсь помочь Марии стать депутатом городской думы.

Лера кивнула и неожиданно откровенно спросила:

– Где тут туалет?

– По коридору до конца и дальше налево, – со снисходительной улыбкой ответил Лева.

Лера двинулась по указанному маршруту, и Лев Михайлович заметил, что на ней рюкзак, на котором какими-то дешевыми стразами вышит высунутый язык. И этот язык, дразняще-красный, еще больше воспалил чутье Левы. Возникло ощущение, что что-то идет не так, но времени на осмысление этой неявной угрозы у него не оставалось. Нужно срочно заняться Машей.

В специально отведенной для них комнате он снял с плечиков и протянул Маше мешковатый пиджак с кричаще-безвкусными золотыми пуговицами. Где-то в самом дальнем и потаенном уголке его души шевельнулась жалость. Делать из нее девочку-тыкву было неприятно. Но он прогнал эмоции. В том спектакле, который он придумал и воплотил, Маше досталась именно эта роль. На нынешнем политическом рынке она продается в такой упаковке. И точка. Как всегда в минуты душевного смятения, он подумал о гонораре, Монте-Карло, домике в деревне. Это успокаивало и возвращало веру в правильность поступков.

Деньги были обещаны хорошие, поэтому восстановление произошло мгновенно. Лев Михайлович твердой рукой достал пузырек с конопляным маслом, опрокинул его на ладонь и молодецки ловко вытер маслянистую руку о волосы Марии. Она инстинктивно отпрянула, но лишь слегка, не нарушив прежних договоренностей. И эта покорность, отсутствие бунта опять заставили Льва Михайловича испытать странный конфликт разума и чутья. Разумом он понимал, что все идет хорошо, даже лучше, чем он ожидал. Назначая время, он оставил примерно полчаса на новые уговоры и даже слезы Маши. Однако все прошло как по маслу. Такая вот лингвистическая загогулина: трюк с маслом прошел как по маслу. И вместе с тем чутье щипало Леву колкими иглами грядущей неприятности.

– Ладно, все хорошо, – сказал он то ли себе, то ли Маше. – На грим не ходи, я девочек предупредил. За тобой придет помощник и отведет тебя сразу в студию, на съемку. Если не знаешь что сказать, то так и говори: «Я не владею информацией». Врать избирателям не следует, мы же за честные выборы. Так прямо и говори: «Не знаю, это вне моей компетенции». Ну, ни пуха!

По прикидкам Льва Михайловича, фраза «Я не владею информацией» должна была стать самой частой в сегодняшнем прямом эфире в ответах Маши. На этом фоне не заметить достоинств Людмилы Шиловой мог только слепоглухонемой. В роликах, хранящихся в его ноутбуке, прелестная Людмила буквально расстреливала избирателей статистическими фактами, аналитическими выводами и экспертными оценками.

Лев Михайлович торопился. Ему нужно было к началу эфира еще раз опробовать техническую возможность задуманной им операции. Убедиться в чистоте звука и четкости изображения. И он покинул Машу, торопливо унося свой ноутбук в сторону служебного помещения.

У Льва Михайловича не было привычки оглядываться. Но если бы на этот раз он изменил своей привычке и оглянулся, то увидел бы, как Маша поспешно побежала по коридору, до конца и налево. Ровно по тому маршруту, который он указал этой, как ее, кажется, Лере. Словом, в туалет.

* * *

Лерка выглядела как радистка Кэт. Огромные, расширенные от чувства опасности глаза, на дне которых плескалась уверенность, что все будет хорошо. Штирлиц ее не бросит. Если что, Сашка ее спасет, любому башку открутит.

На подоконнике, как хирургические инструменты, были разложены разные тюбики, кисточки, карандаши и плоские коробочки.

– Че так долго? Я уже все приготовила.

– Лера, это ужас, он опять на меня масло пролил.

– Да ладно, это не особо тебя портит в таком-то прикиде. Я бы даже сказала, органично сочетается: жирные волосы и допотопный пиджак. Вот интересно, в каком секонд-хенде он это откопал. Или прямо с пугала где-то снял. Прикинь, какая воронам сейчас житуха! Пируют и каркают… Типа ты их кандидатура в депутаты.

– Лера, мы точно успеем?

– Это ко мне вопрос? Сама стоит тут болтает…

И с этими словами Лера нагнула голову Маши в раковину, да так решительно, словно всю жизнь проработала в парикмахерской нижнего ценового сегмента. В дорогих местах, в салонах красоты, клиента не окунают головой в мойку, а усаживают в мягкое кресло и предлагают откинуться назад. От того, что ты видишь, когда тебе моют голову – дно раковины или потолок комнаты – зависит цена, и довольно существенно.

Маша ничего не видела, она зажмурила глаза, а Лерка шуровала в ее волосах, отмывая масло ударными дозами шампуня. Пару раз Маша больно ударилась головой о торчащий смеситель, который был прикручен намертво и не убирался вбок.

– Какие придурки так низко кран поставили? – негодовала Лера. – Торчит тут…

– Это для рук вообще-то. Тут не предусмотрено, чтобы люди голову мыли.

– Предусматривать надо все. Это же телецентр. А вдруг творческий человек с бодуна решит голову помыть?

Но если к торчащему смесителю еще можно было как-то приноровиться, то отсутствие розетки вызвало замешательство даже у Леры. Фен безвольно повис в ее руках.

– Я не пойду с мокрыми волосами, – Маша почти плакала.

– Ой, только не надо тут упадничеством заниматься. Суй голову под сушилку для рук!

Маше пришлось изрядно согнуться, чтобы теплый воздух попал на ее волосы.

– Нет, ну какие придурки так низко сушилку повесили, – продолжала критиковать Лера.

– Это же для рук.

– Все надо предусматривать. Творческие же люди, мало ли что… Руки оторвать таким строителям.

Потом пришла очередь подоконника. Он был каким-то высоковатым. Нет, смотреть на улицу удобно.

Но вот навести красоту на Машино лицо, усадив ее на подоконник, было довольно трудно. Лере приходилось вставать на носочки, чтобы совершить таинство макияжа. Она встряхивала затекшие руки и костерила подоконник.

– Какой идиот это все соорудил! У меня уже руки отнимаются. Ну-ка, прикрой глаз… Теперь посмотри наверх… Машка, ты на человека начинаешь походить! Блин, коленкой ударилась! Ну какой придурок тут батарею привинтил?

– Батарея всегда под подоконником располагается, – осторожно сказала Маша.

– Умная самая? Еще одно такое заявление, и сама себя красить будешь. Хотя из тебя визажист, как из меня… депутат, – и Лерка беззлобно засмеялась.

По этому смеху Маша догадалась, что Лера довольна результатами своего труда.

Она пыхтела и цокала языком. Бросала одни кисточки и брала другие, орудовала какими-то мягкими щеточками, отходила на шаг и, словно примерившись, наносила на лицо Маши новый решительный штрих. Со стороны Леру можно было спутать с художником Репиным.

– Все! – наконец выдохнула Лера.

И скромно отошла в сторону, освобождая Маше путь к зеркалу.

Фея сделала для Золушки меньше, чем Лера для Маши.

В зеркале отражалась красавица, в глазах которой плескалось изумление и восторг.

– Бегом! Времени мало! – Л ера уже вытряхивала из рюкзака какие-то тряпки. – Футболка у тебя будет с модным принтом, ты же от молодежи, а не от стаи ворон выдвигаешься. Я ее в Милане покупала. Задорого, между прочим. Ну и ладно, меньше Сашке на пиво досталось. Юбка вообще улет! Она талию подчеркивает так, что Сашка прямо офигел… И сережки мои возьми…

– Ой, Лера, может я просто пиджак сниму и в своей футболке и джинсах останусь? Как-то чужую одежду…

– Быстро! – глянув на часы, рявкнула Лера. – Мне Дима поручил тебя картинкой сделать, а ты в последний момент все портишь. Стоило красавицей стать, и сразу капризы начались?

И Маша покорно стянула свою одежду. Она сдалась не только из-за напора Леры. Просто ей захотелось спрятаться в ворохе одежды, чтобы Лера не заметила, как кровь бросилась в лицо при упоминании Димы.

Она-то думала, что Дима отвечал только за интеллектуальную составляющую этой встречи. Он гонял ее по цифрам, заставлял учить статистику, объяснял суть графиков. Ее голова распухла от экономического ликбеза. Маша впервые узнала, чем национальный доход отличается от валового продукта, а рентабельность от себестоимости. Но чтобы Дима обсуждал с Лерой и ту часть операции, которая касалась ее внешности…

«Да, он настоящий стратег, все предусмотрел», – подумала Маша, сладостно понимая, что врет самой себе. Дело было не в том, что он добросовестно выполнял работу стратега. В этом рвении угадывалось что-то личное, только ей предназначенное.

И оттого, что он будет смотреть прямой эфир, ей стало жарко и страшно. Как будто между ними образуется связь, которая гораздо важнее депутатского мандата. Отдать бы этот мандат Петру…

Мысль о Петре больно кольнула Машу. Нет, мимолетное чувство не должно заслонить ту истину, что она давно и безнадежно любит Петра. Такая забывчивость недопустима, особенно сейчас, когда ему приходится несладко. И Маша усилием воли постаралась ввергнуть себя в состояние влюбленности к Петру и равнодушия к Диме. Получилось как-то криво. Ее чувства к этим молодым людям искрили новыми, неведомыми прежде оттенками. Но вдаваться в эти нюансы некогда. Вотвот должен был начаться прямой эфир.

* * *

Лев Михайлович, убедившись, что все технические моменты отлажены, окончательно успокоился. Он даже попенял себе за мнительность и излишнюю тревожность, связав их с недосыпом и злоупотреблением пивом. И вновь ощутил свою силу и способность творить чудеса. Спокойствие произрастало из чувства превосходства над конкурентами, провинциальными искателями депутатских мандатов. Лев Михайлович был в той высшей точке собранности, когда легко верить в то, что все происходящее тебе подвластно. Эх, ему бы не Зауралье, а всю Россию на такую игру развести!

Лев Михайлович сидел в техническом отделе, в изолированной комнатке, о чем заранее договорился с руководством студии. Точнее, договаривался не он, а глава избиркома. Звонок Николая Николаевича решал все вопросы оптом:

– Там мужик такой придет, Лев Михайлович, пусть все будет как он скажет!

На том конце, видимо, что-то возразили.

– А я тебе скажу: не ори! Мне оно надо? Когда уже закончатся эти выборы? Я все лето в этом дерьме живу, даже на рыбалку ни разу…

На том конце что-то ответили.

– Не-е, на блесну плохо клюет, это на озера надо ехать. Вообще рыба поумнела за последние годы. На то это и рыба, – философски заметил Николай Николаевич.

Видимо, собеседник согласился. Разговор пошел легче.

– Короче, все, что закажет этот мужик, любые его прихоти. За ним губернатор стоит, я так понял. Короче, пусть делает что ему надо! А ты лучше больничный лист на этот день возьми – мой тебе совет.

И в нужный день руководство телецентра приболело, а прямой эфир сдался на милость Льва Михайловича, который в состоянии предельной собранности сидел перед пультом, подключив к нему свой ноутбук, и смотрел на часы.

Секунды таяли, как мороженое на солнцепеке. Три, два, один, ноль!

На мониторе появился молодой человек, явно подражающий Соловьеву. Но по одержимости и самодовольству ему было далеко до своего кумира. Мешал налет интеллигентности.

– Добрый вечер, дорогие телезрители! Сегодня в прямом эфире вы познакомитесь с кандидатами в депутаты одного из избирательных округов нашего славного города. Вы можете задать им вопросы, дозвонившись по телефонам, которые видны на экране. Но перед этим я должен сообщить дорогим телезрителям, что одна из участниц нашего эфира, Людмила Шилова, только что сообщила нам, что по срочным делам она задержалась в администрации города. Еще не будучи депутатом, так сказать заблаговременно, Людмила в качестве наблюдателя участвует в деятельности рабочей группы, созданной для улучшения инвестиционного климата в нашем городе. Увы, вопрос это непростой, заседание группы вышло за пределы регламента, и Людмила не успела присоединиться к нам в студии. Но не расстраивайтесь, дорогие телезрители! Кандидат Шилова будет участвовать в нашей программе по скайпу. Людмила, вы нас слышите?

Лев Михайлович сработал безукоризненно. Легкое, скользящее движение руки по панели ноутбука, пара кликов – и вот на экране, позади ведущего, показалась Людмила на фоне стены с гербом Зауралья. Внешняя картинка не оставляла сомнений в том, что гражданка Шилова находится в здании администрации, а не в английской школе.

– Людмила, мы рады приветствовать вас, – кивнул ей ведущий.

Людмила благосклонно улыбалась с экрана.

– Пришло время представить остальных участников нашего эфира, – радостно, как тамада на свадьбе, объявил ведущий.

Сначала камера взяла крупным планом коммуниста с озабоченным лицом. Зрители наверняка подумали, что он волнуется о судьбах родины. Но Лев Михайлович знал, что тот боится навернуться с кирпича.

Потом на экране показалась женщина с морщинистой шеей. Лев Михайлович сразу понял, что свето-оператор не симпатизирует «Единой России». Так выставить свет мог только диверсант.

Ведущий кратко представил двух кандидатов в депутаты, назвав их опытными бойцами политического фронта. Это была подводка к представлению третьей участницы:

– И, наконец, еще один участник наших дебатов. Молодая, можно сказать необстрелянная, но уже заявившая о себе Мария Соловьева. Ее оригинальный лозунг «Тыква – овощ будущего» вызвал недоумение и интерес наших избирателей.

Лев Михайлович лениво откинулся на спинку кресла. Что-что, а интерес и недоумение он вызывать умеет.

Оператор крупным планом взял Марию.

Лев Михайлович не сразу понял, что произошло. Мелькнула догадка, что в кадр попала случайная девушка. Но тут же суровая очевидность ударила его наотмашь – он узнал Марию Соловьеву. Впрочем, это была как будто не совсем она. С экрана на него смотрела красивая и озорная девушка, мечта молодежного электората. Ее волосы были возмутительно пушистыми, а фигура в яркой футболке отвратительно стройной.

– Бля-я-ять! – задохнулся Лев Михайлович. – Твою мать!

Яркая белая вспышка как молния блеснула у него перед глазами. Бешеная злость на секунду охватила политтехнолога. Ему захотелось ворваться в студию, схватить Машу за волосы и потащить куда подальше. Закрыть в чулане. Должен же быть в телецентре какой-нибудь чулан! И там уже, держа за волосы, тыкать ее мордой в какой-нибудь жбан с водой, как в кино про бандитские разборки, чтобы косметика потекла, чтобы слезы потекли, чтобы кровь потекла.

Но через пару секунд ярость схлынула. Шоу продолжалось. И нужно было работать, тащить к победному финишу Людмилу Шилову. «Ничего-ничего, мы еще посмотрим…» – шептал Лев Михайлович, хотя смотреть на экран ему не хотелось. Хотелось уехать в Монте-Карло или в деревню. Но путь туда пролегал через избирательную кампанию, которую обязательно нужно выиграть. За это ему платят. Мысль о деньгах, как это обычно бывает, отрезвила Льва Михайловича, и он окончательно взял себя в руки.

Для затравки ведущий попросил каждого кандидата кратко изложить свое политическое кредо. Лев Михайлович заранее договорился с ведущим, что Людмила будет говорить третьей, после старших товарищей. А уже после нее – Маша. Лев Михайлович любил работать на контрасте. Маша-тыква должна была подчеркнуть достоинства Людмилы. Теперь уже неясно, кто и что будет подчеркивать, но менять игру уже поздно.

Эфир шел без сюрпризов, именно так, как предполагал Лева. Коммунист начал критиковать все и всех. И пообещал избирателям, что критики будет еще больше, если только его выберут.

Женщина со спесивым лицом рассказала, как много делается правящей партией для счастья народного. И предложила сказать спасибо за это, поставив в избирательных бюллетенях галочку напротив ее имени. Она витиевато намекала, что неблагодарность – тяжкий грех.

Пришло время Людмилы Шиловой. Лев Михайлович включил нужный файл, и на экране появилась собранная, деловая, но все равно обольстительная Людочка. Герб Зауралья гордо плыл в области ее левого уха. Она с чувством произнесла речь, которую в свое время написал для нее Лев Михайлович. В этой речи молодежный нигилизм уравновешивался приверженностью к традиционным ценностям. Лева слушал ровный и уверенный голос Людмилы и втайне гордился собой. Все-таки смог он, хоть и с тринадцатого дубля, получить такой результат. Помнится, Людочка постоянно спотыкалась на словах «плебисцит» и «парламентаризм». Господи, когда это было! Каждый день в этом городе тянется так долго, а жизнь проходит так быстро!

Людочка закончила, Лев Михайлович нажал «стоп» и самодовольно откинулся на спинку стула. Так ведет себя карточный игрок, который знает, что его ставку никто не перебьет.

Ведущий передал слово Марии Соловьевой. Вот сейчас все встанет на свои места. Ладно, с внешностью он сам виноват. Переборщил, перегнул палку. Это надо признать. Понятно, что молодая девчонка не могла с этим смириться, вот и выпряглась. Как же! По телевизору же покажут! А она в масле… Устроила тут, понимаете ли, заговор на пару с подружкой. Детский сад какой-то. Плевать! Пусть красуется. Сейчас она начнет говорить про тыкву, которая грозит стать деликатесом, и постоянно повторять: «Не владею информацией». Тут-то все и вернется на круги своя, потому что в жизни все должны сидеть строго на своих местах согласно купленным билетам.

Маша начала говорить. Льва Михайловича кинуло в жар, он вытер пот. Каждое слово было по делу, ее речь напоминала отточенную бритву, но с юмором и позитивным посылом. Как политтехнолог, Лева понимал, что это точное попадание в целевую группу – молодежный электорат. Кто? Кто написал эту речь? Кто провел с ней краткий курс ораторского мастерства? Лева недоуменно смотрел на экран с видом картежника, который увидел на игральном столе козырный туз, который, по его подсчетам, уже вышел из игры.

Очевидно, Маша вызвала симпатии ведущего, потому что вместо дежурной благодарности он задал ей уточняющий вопрос:

– Мария, я думаю, всем телезрителям интересно, что означает ваш лозунг «Тыква – овощ будущего». Поясните, пожалуйста.

«Вот! Сейчас-сейчас!» – Лева превратился в ожидание.

Маша улыбнулась, и политтехнолог с неприязнью отметил, что она стала еще красивее.

– Дело в том, что тыква рано или поздно обязательно превратится в карету, на которой наше поколение въедет в будущее. И мы постараемся сделать страну лучше, а людей счастливее.

Лев Михайлович задохнулся. Это был удар под дых. Какая зараза работает на Машу? Что вообще происходит в этом богом забытом городе? Появляется кандидат, который безнаказанно прет против креатуры губернатора. Кто из его коллег посмел взять такой заказ? Петька? Он отвязный парень, но вроде бы в Магадане сейчас мэра выбирает. С его характером только Магадан и Колыму осваивать. Витька? Нет, он вялый для таких сюрпризов, да и трусливый. Игорь Сергеевич? Это не его уровень, он ниже губернаторских выборов заказы уже давно не берет. Кто тогда? Лев Михайлович терзался этим вопросом и одновременно ощущал, как в его душе занимается заря интереса к предстоящим выборам. Предчувствие настоящей борьбы разгоняло гнетущую скуку последних дней. Появился достойный соперник, и Лева вернет себе репутацию настоящего технолога, а не простого фокусника с массой файлов в компьютере.

Хотя о файлах забывать не стоило. В студию дозвонился темпераментный пенсионер, возмущенный ростом цен на жилищно-коммунальные услуги. Кандидат от коммунистов обрадовался вопросу как родному. И начал поливать власти содержимым канализационных труб. Женщина с шеей подавила зевок.

Тут ведущий бодро спросил:

– А что по этому поводу думает Людмила Шилова?

Лев Михайлович щелкнул по файлу с названием «ЖКХ», и на экране появилась Люд очка, затмевая красотой герб Зауралья. Она старательно произнесла слова про перспективы решения этой проблемы, в частности про планы строительства в городе новой ТЭС, что будет иметь самые радостные последствия. Лев Михайлович помнил, какими нервами он заплатил за этот ролик. Но оно того стоило: Людочка смотрелась компетентной и убедительной. Ну а то, что цены на услуги ЖКХ не упадут, это и ребенку ясно.

Ведущий готов был перейти к следующему вопросу. Но неожиданно Мария подняла руку. Лев Михайлович уже ничему не удивлялся.

Слегка сбиваясь от волнения, Маша вдруг пошла в атаку. Она бомбила Людмилу цифрами, недвусмысленно намекая, что технические параметры новой станции не выдерживают сравнения с мировыми стандартами. И пришла к неосмотрительному выводу, что новая ТЭС создаст угрозу для экологии. Все было по существу, информативно и кратко. «Я не хочу ездить на велосипеде в респираторе», – закончила она.

Лев Михайлович понял, что он тоже не хочет. Но у них с Машей разные способы решения этой проблемы. Она решила стать депутатом и бороться за чистый воздух здесь и сейчас, а Лева намерен вдыхать свежий воздух альпийских лугов и делать это как можно дольше, пока не кончатся деньги.

Ведущий, почувствовав, что вечер перестает быть томным и завязывается хоть какое-то подобие борьбы, уцепился за возможность сделать реальное шоу. Он решил предоставить Людмиле Шиловой ответное слово, чтобы она могла защитить свою позицию, успокоить горожан по поводу новой ТЭС.

Такой прыти от ведущего Лева не ожидал. Обычно все участники ограничиваются монологами, не рискуя вступать в диалог. Лев Михайлович громко выматерился и включил файл, который был заготовлен на самый крайний, непредвиденный случай. На экране за спиной ведущего появилась рябь, студия наполнилась техническим треском.

– Людмила, вы нас слышите? Вы в эфире, говорите! Видимо, неполадки со связью. Ну что ж, техника иногда подводит. Главное, чтобы нас не подвели наши депутаты. Напоминаю, что у нас в прямом эфире кандидаты в депутаты горсовета. И мы продолжаем обсуждать насущные проблемы города.

Дальше все пошло как по писаному. Начали обсуждать проблемы образования. Коммунист заявил, что оно должно быть бесплатным, как в СССР. Дама презрительно ухмыльнулась и напомнила, что в СССР не было даже электронных дневников, не говоря уже об интерактивных досках.

Пришла очередь Людмилы. К счастью, связь восстановилась. Ясное изображение, чистый звук, никаких помех в эфире. В прекрасном исполнении прозвучала речь Людмилы на заданную тему. Она коснулась финского опыта, где детям не ставят оценки, потому что основное – это счастье детей, а знания и на работе приобрести можно. Отказ от репрессивного уклона в школах – модная тема. И особенно она должна прийтись ко двору молодым родителям, озверевшим от домашних заданий своих чад. А родители у нас кто? Правильно, электорат! Лев Михайлович удовлетворено выдохнул.

И зря. Тоненькой змеей взметнулась вверх Машина рука. И опять она начала утюжить Людмилу, расставляя ей капканы каверзных вопросов. Это было уже просто возмутительно! Гасить согласованного кандидата считалось беспределом, по понятиям Левы, а он в профессии не первый день.

И опять ведущий, вместо того чтобы тихо свернуть обсуждение и пойти дальше, предложил Людмиле ответить на возражения Марии.

Мысленно подгоняя стрелку часов вперед, Лев Михайлович был вынужден вновь прибегнуть к спасительному файлу – на экране появилась рябь в сопровождении оглушительного треска.

Кажется, коммунист отпустил по этому поводу шуточку, потому что дама впервые благосклонно улыбнулась ему.

А ведущий не унимался:

– Людмила, вы нас слышите? Мы на связи! Говорите!

Наконец-то до него дошло, что «кина не будет», и он оставил Людмилу в покое.

В конце эфира все участники были в разном душевном и физическом состоянии.

Коммунист выглядел сильно возбужденным. Дама слегка утомленной. Мария светилась усталой улыбкой человека, который сделал то, ради чего пришел. Людмила попрощалась со зрителями в образе странной женщины, которая словно и не заметила, что ее неоднократно опустили в студии. А ведущий был полон новых сил и планов переплюнуть Соловьева.

Лев Михайлович выключил аппаратуру, закрыл ноутбук, вышел из тесной и душной технической комнаты и на ватных ногах побрел в туалет.

Там он засунул голову под кран, больно ударился о короткий носик смесителя, чертыхнулся и с мокрой головой побрел к сушилке для рук. Кряхтя и проклиная все на свете, он попытался как-то просушить волосы. Волос было мало, поэтому у него более или менее это получилось.

Лев Михайлович разогнулся, держась за поясницу, и увидел в зеркале серого, несчастного человека. На ум опять пришла предательская мысль: может, зря он не осилил эту теорию вероятностей? Сейчас преподавал бы в каком-нибудь вузе, может быть, даже в этом треклятом городе. И тогда в его власти было бы не поставить Марии Соловьевой зачет, влепить «неуд» и выгнать ее к чертовой матери. А теперь? Как ее выгонишь? Куда теперь ее девать? И ведь это он, своими руками, ввел ее в игру. Губернатор такого не простит. Он мужик резкий, и кладбище на границе участка неспроста вспоминал. От этой мысли Лев Михайлович из серого стал зеленым и застонал, крепко обхватив еще влажную голову трясущимися руками.

* * *

В штабе царила странная смесь праздника и траура. Ребята пришли сюда сразу после Машиного эфира. Успех Марии Соловьевой был очевиден. Ребята поздравляли ее, вспоминали особо удачные реплики, отпускали шутки по поводу ее конкурентов.

Но делали это тихо, как будто в этой радости было что-то неприличное, не подобающее моменту, ведь траур по поводу отказа в регистрации Петра Валенчука никто не отменял. Впрочем, его никто и не объявлял. В этой неопределенности таилась неловкость.

Ситуация напоминала ту, которая случается в больничной палате, когда у одного больного день рождения, а у другого – очередной приступ. Радоваться бестактно, но и не радоваться невозможно. И не знаешь, на сколько кусков делить торт…

Петр мужественно и кратко поздравил Машу, даже приобнял. Но сделал это не размашисто, как было ему свойственно, а словно пунктирно. И тут же сел на свое обычное место у окна. Оттуда он наблюдал за происходящим и даже растягивал губы в улыбке, но его глаза жили отдельной жизнью – в них светились печаль и униженность. Как будто он самый красивый и породистый пес в приюте, а пришли люди и выбрали себе другого щенка. Его увезут в теплую квартиру, будут кормить и любить. А он, самый лучший, остается среди бездомных собак, не обласканных жизнью. Тяжкое испытание, когда выбирают не тебя. Особенно когда знаешь, что это несправедливо, потому что ты – лучший.

Зато Дима светился за двоих. Помимо радости за Машу у него был свой повод для веселья. Впереди была первая ночь, когда он ляжет спать не в три ночи, а когда захочет. И встанет не по будильнику, а когда устанет спать. Все эти дни копился недосып, и вот пришло время дать себе отдых, вполне заслуженный перерыв в этой гонке.

За те дни, что он готовил Машу к прямому эфиру, Дима освоил чертову массу материала. Он знал динамику рождаемости и миграции в Зауралье, доходные и расходные статьи городского бюджета, очередность ввода объектов социальной сферы и много всего, чего в обычной жизни не знает ни один нормальный горожанин. Иногда ему казалось, что его голова вот-вот взорвется от избытка информации. А потом он ужимал все это до самых простых графиков, упаковывал в ясные логические цепочки и отдавал Маше. Она напоминала ему птенца с открытым клювом, которому он отдает то, что добыл. Птенец иногда отплевывался и роптал:

– Я не смогу!

– У тебя получится! – терпеливо внушал Дима.

Ее «не смогу» основывалось на том, что она всю жизнь держалась за чьей-то спиной, на второстепенных ролях. В детстве она пела в хоре, и это место третьей девочки во втором ряду стало ее жизненной позицией. Маша привыкла быть одной из многих, в одинаковом концертном сарафане одновременно с другими раскрывать рот. И все вокруг привыкли. Но вот создалась ситуация, когда ей пришлось выйти из толпы. От непривычности ситуации стало страшно, мелькнула предательская мысль сбежать в укрытие. Но за ее спиной как заградительный отряд стоял Дима. Он отрезал пути к отступлению. И гнал вперед своим спокойным и уверенным «У тебя получится». Он поверил в нее, а она поверила ему.

Они переглядывались, обходясь без слов.

«Спасибо!» – Маша посылала радостный лучик.

«Я-то тут при чем? Ты сама все сделала», – отвечал он радостной улыбкой.

Они впервые были одни. Вокруг гудели ребята, но это ничего не меняло. Ведь антураж уединения может быть разным. И даже вполне себе многолюдным.

Глава 13

Изюм-банан

Прямой эфир с кандидатами в депутаты смотрели многие горожане. Но кто-то просто потому, что гладил белье и не мог уйти из комнаты. Кто-то вообще жил с включенным телевизором. Но почти все смотрели вполглаза, догадываясь, что их жизнь слабо зависит от того, кого выберут в депутаты горсовета.

Однако был один житель, который сидел не шевелясь, впившись взглядом в экран. Самого заинтересованного зрителя звали Ириной. Она работала женой губернатора и очень не хотела, чтобы ее уволили с этой должности ввиду несоответствия требованиям.

Ирина смотрела на Людмилу Шилову и понимала, что основания для ее тревоги отнюдь не надуманные. Молодая красотка говорила умные речи, но даже они не могли погасить ее откровенную сексапильность.

Пока Людмила Шилова давала развернутый ответ на стандартный вопрос пенсионера про цены на услуги ЖХК, Ирина проводила ревизию своих активов. Что она имеет? Немолодая бездетная женщина, надоевшая, как старое платье. К тому же совершенно равнодушная к губернским делам. А Людмила? Молодая, красивая и, судя по речам, образованная девушка. И, что немаловажно, искренне увлеченная городским хозяйством. Значит, Шилова еще и единомышленница. Может, они с Сергеем в постели новую ТЭС обсуждают? Наверное, это его возбуждает. А она, жена, даже не знала ничего о планах строительства новой городской ТЭС. Как вопрошал герой в одном фильме: «Ну о чем с ней можно трахаться?»

Ирина вздохнула и признала странным не то, что в жизни губернатора появилась Людмила. Загадка в том, почему Сергей до сих пор не ушел от Ирины. При такой удачной альтернативе вполне можно было решиться на развод, на освобождение от надоевшей жены. Словом, сюжет с ЖКХ принес Ирине страданий куда больше, чем пенсионеру. Ирина впервые в жизни переживала на фоне проблем коммунального хозяйства.

Но тут на экране появился новый персонаж. Какая-то Мария Соловьева. А где же девочка-тыква? Ирина недоумевала. Она даже подалась вперед, словно хотела получше рассмотреть эту самую Соловьеву. Девушка была симпатичной, но лицо знакомое. Опытным взглядом женщины Ирина смыла с Марии косметику, снабдила ее грязными волосами и старомодным пиджаком – и картинки совпали. Перед ней была девочка-тыква, преображенная до неузнаваемости. Воистину человечество продвинулось в украшательстве женщин сильнее, чем в покорении космоса. Неизвестно, есть ли жизнь на Марсе, но опытным путем доказано, что из каждой женщины можно сделать почти красавицу.

Эта мысль как-то отвлекла Ирину от грустных размышлений. И она с еще большим интересом стала следить за тем, что происходит на экране. А происходило что-то явно странное. Мария громила Людмилу, а та, вместо того чтобы наносить ответные удары, уходила в туман технических сбоев.

Ирина не первый день жила на белом свете. Более того, она всю жизнь жила в России и даже в этом городе, поэтому прекрасно знала, что до выборов допускают только согласованных кандидатов. Всех, кто может выкинуть неприятный сюрприз, выбрасывают из списков заранее. Отбраковывают как социально неблагонадежных. Без одобрения мэра никто не попадает в последние раунды политических боев за место в городской думе. А Иван Игнатьевич дал ей четко понять, что по этому округу его воля никакой роли не играла. Это вотчина губернатора. Сергей не поехал в Исландию, чтобы лично проследить судьбу депутатского мандата. Значит, никакой самодеятельности на этом фронте нет и быть не может. Где-то тут скрывается протеже губернатора.

Еще пять минут назад Ирина знала имя своей соперницы. Но Мария Соловьева вела себя так уверенно и дерзко, что Ирина начала сомневаться. Что все это значит? Может, не Людмиле Шиловой, а Марии Соловьевой предназначен депутатский мандат? Стоп! Тогда кто из них любовница Сергея? Если Людмила, то почему Мария Соловьева допущена к выборам? Если Мария, то как понимать весь этот маскарад с уродливой девочкой-тыквой на плакатах, которыми оклеен весь округ? И тогда кто из них обсуждает новую ТЭС в постели с губернатором? Судя по речам на экране, обе девушки способны делать это на высоком профессиональном уровне. И внешность у обеих вполне себе подходящая, соответствующая высоким запросам первого лица области. Людмила, конечно, секси. Зато наружность Марии деликатнее, и в этом есть шарм. Внешность Людмилы бьет по лбу, а Машина красота как будто накидывает удавку на шею. Летальный исход возможет в обоих случаях. Но с разной скоростью и с разными спектрами переживаний. Кто знает, что предпочитает ее муж…

Голова пошла кругом. Но почему-то от этой неопределенности стало легче дышать. Ирина почувствовала, что ее увольнение с должности жены откладывается. По крайней мере, все складывается странно, очень странно, непонятно, а значит, не так уж и ужасно. Осталось выпить кофе и сказать себе, как в старом анекдоте: «Жизнь налаживается».

И Ирина пошла варить кофе, чтобы под его аромат составить план дальнейших действий. Главный вопрос, который требовал прояснений, состоял в том, кто же из этих милых девушек идет на выборы с поддержкой губернатора, а кто проскочил без его ведома. Или, как формулировала сама Ирина, кто из этих граждански активных гадин спит с ее мужем.

* * *

Ответ на этот вопрос нашелся сам собой. И довольно скоро.

Через пару дней после того странного эфира Ирина вновь поехала бродить по улицам избирательного округа, лишившего ее покоя. До Исландии этот район явно не дотягивал. Скученные дома молодежных жилмассивов, развалы самокатов и велосипедов при входе в магазины, колонны молодых мамаш с колясками… Нет, район, в котором жила Ирина, явно отличался в лучшую сторону. Была в нем какая-то добротная буржуазность и дорогая элегантность. А тут все было вперемешку – молодость, бедность, скорость, серость.

Размышляя об этом, Ирина бродила по району, не зная, что именно она ищет. Но интуиция гнала ее вперед, пугая тем, что, сидя дома, можно проспать Исландию окончательно. Нужно шевелиться, и тогда есть шанс на следующий год все же поехать с Сергеем в эту чудную страну. И там утопить в гейзерах свои страхи.

На этот раз Ирина предусмотрительно выбрала спортивный стиль, тем самым освободив себя от повинности носить высокие каблуки. Малый рост стал особо заметен, но зато шаг ее стал бесшумен и вкрадчив, как у разведчика за линией фронта. В мягких кроссовках она скользила по улицам нового для нее мира. Совсем рядом был тот самый народ, о существовании которого она догадывалась, но с которым давно не соприкасалась. Было радостно и волнующе представлять себя частью этого потока, всматриваться и вслушиваться в его проявления, ощущать пульсирующую энергию человеческого улья. Ирина с любопытством и удовольствием погружалась в ту жизнь, которая вполне могла бы стать ее судьбой, если бы не встреча с Сергеем. Но они встретились. И теперь она – жена губернатора. Даже без каблуков она на голову выше всех. И ее маленький рост тому не помеха. Ирина старательно пестовала в себе радостную значимость этого факта, но почему-то на этот раз обычная формула счастья давала сбой.

Ирина привыкла к тому, что стоило ей напомнить самой себе о том, кто ее муж, как волна глубокого удовлетворения омывала ее душу и возвращала душевный покой. Последние годы Ирину окружали люди, посвященные в ее высокий статус. Об этом знала ее маникюрша, домработница, шофер. Об этом знали важные гости на светских приемах. Об этом знали охранники в здании мэрии и областной администрации. Казалось, что весь мир, затаив дыхание, с завистью рассматривает первую леди области. И эта зависть не раздражала Ирину. Скорее бодрила. Ирина терпела высокие каблуки и всегда помнила про осанку, достойно неся бремя первой леди Зауралья.

И вдруг, гуляя среди жителей этого заброшенного, притулившегося к кладбищу района, Ирина поняла, что всем этим людям нет никакого дела до нее. Они не узнают ее. Да и узнав, не особо заинтересуются ее персоной. Им некогда. У них своя жизнь. И эта жизнь не где-то внизу, а просто сбоку, в стороне, в другом измерении. Им неинтересна Ирина. Она им категорически безразлична. Им надо успеть забежать в магазин, в садик, проверить уроки… Равнодушие окружающих, хлопотливо обустраивающих свою собственную жизнь, больно укололо Ирину. Лишенная привычной зависти, она сникла. Ее козырная карта – титул жены губернатора – ничего не значила в этом пространстве. Здесь шла другая игра. И по законам этой игры Ирина была просто женщиной маленького роста, с которой неверный муж не хочет провести отпуск. Наверняка вокруг нее в этом людском потоке много таких женщин. Ирина – одна из них. И какая разница, в Исландию или в деревню Гадюкино не хотят ехать со своими женами неверные мужья? Эти нюансы совершенно неважны. Какая разница, кто тебя бросает – губернатор или сантехник. Главное, что ты больше не нужна собственному мужу.

А рядом шагают те, кого ждут дома, кого любят. Может быть, вон ту женщину с усталыми глазами и в стоптанных туфлях? Или девушку в кокетливых розовых шортах, чудовищно подчеркивающих ее пышные формы? Ирина испытала резкий укол зависти к ним. Захотелось подойти и спросить: «Чем я хуже вас? Почему вас любят, прощая стоптанные туфли и отвратительные шорты?» Но спрашивать не стоит, потому что ответ и так ясен: нипочему, так распорядились на небесах. Любовь – самое явное доказательство несправедливости жизни.

Ирине стало жаль себя, и она решила выдать себе компенсацию в виде жирного пломбира. Обычно она соблюдала режим, считала калории и боролась за стройность, но в этот день было не до того. Гори они, эти калории, синим пламенем. Пусть губернатору достанется любовь юной пассии, а ей – пломбир. Хоть что-то.

В магазине, напротив касс, висела информационная доска. Ирина не очень уверенно чувствовала себя в обычном дешевом мини-маркете и поэтому решила изучить объявления. Кратко сообщалось, что в случае проблем нужно звонить по указанным телефонам и что в выходные дни пройдет ярмарка белорусских товаров. Каких именно – не уточнялось. Видимо, белорусские товары – исчерпывающая информация для определенной публики.

– Дамочка, поберегись! – Ирину довольно бестактно ткнули в плечо.

Она обернулась и увидела мужчину в футболке с черепами. В руках он держал какие-то бумажные рулоны.

– Это вы мне?

– Стоит тут! Думает, что стеклянная! Подвинься!

– Хам! – сказала Ирина тоном, полным достоинства и превосходства.

Но мужчина не уловил тональность.

– Двигайся, тебе говорят! Шевелись по-быстрому. Брысь отсюда, если по-простому.

Ирина задохнулась от возмущения. Она решила не сдавать позиций у информационного стенда, чего бы ей это ни стоило.

– Позовите администратора! – громко сказала она.

Женщина восточной внешности, сидящая на кассе, не отреагировала.

– Я требую позвать администратора магазина! – повысив голос, повторила Ирина.

Женщина на кассе продолжала ее игнорировать.

– Немедленно вызовите администратора, иначе я сейчас начну звонить по всем телефонам, которые тут указаны.

– Блин! – громко сказала кассирша и крикнула куда-то в зал: – Гуля, пусть Динара за Фаридом сходит. Скажи, что покупатель психованный опять…

Ирина решила не вступать в перепалку. Она ждала Фарида, предвкушая, как он размажет мужчину с черепами на футболке. Но наглый мужчина почему-то не выражал беспокойства. И даже не спасался бегством. Он с усмешкой ждал своей участи. Что-то шло не так.

К счастью, Фарид пришел быстро. Его лицо выражало готовность решить любую проблему, но только если она того стоит.

– В чем дело?

Ирина вдруг поняла, что ей трудно сформулировать претензию. Хотелось просто сказать: «Этот мужчина наглец! Он забыл, кто он и кто я?» Но так ведь нельзя говорить вслух.

– Этот мужчина отгоняет меня от информационного табло.

– А ты, значит, читать любишь? Зрения не жалко? – мужчина с черепами продолжал дерзить.

– Неважно! Я имею право стоять там, где хочу.

Фарид внимательно оглядел Ирину, слегка задержавшись то ли на ее груди, то ли на золотом кулоне с бриллиантом, льнущем к грудной впадинке, и вынес вердикт:

– Пусть стоит!

Ирина почувствовала вкус победы.

Но тут же возбудился мужчина:

– Э, минуточку. Что значит пусть стоит? Давайте ее все-таки передвинем! Мне наглядную агитацию повесить надо.

– Какую агитацию? – Фарид очнулся.

– Какую-какую? Выборы скоро, совсем нюх потеряли!

– Да-да, дорогой! Встретим как родного! Мне звонили! Конечно, какой разговор! Фарид все сделает, все обеспечит…

– Мне-то что… Я так и скажу кому надо, что не дали разместить наглядную агитацию. Саботировали! Администратор магазина вступил в преступный сговор с женщиной…

– Ничего я не вступал! Она вообще мне не нравится! Маленькая какая-то! – бойко затараторил Фарид. – Слушай, дорогой, зачем так? Давай пойдем изюм-банан кушать, потом она уйдет, и ты все повесишь.

– Мне еще сорок точек охватить надо, некогда мне, – заартачился мужчина.

– Вай-вай, как много работы! – всем своим видом посочувствовал Фарид.

И тут же развернулся в Ирине:

– Красавица! Пойдем отсюда изюм-банан кушать? Ну что тебе стоит? А хочешь, я тебе эти объявления вслух сам прочитаю? Только сдвинься. Чего хочешь, красавица?

– Никуда я не пойду! И не называйте меня красавицей!

– Вай-вай, что ты такое говоришь? Только слепец не скажет, что ты красавица! А я не слепец, я тебе все прочитать могу. Все буквы, которые тут есть. И ты уйдешь отсюда, как уходит отара овец, утолившая жажду от горной реки, как уходит утренний туман с вершины гор…

– Да что с ней церемониться? Позовем сейчас полицию, пусть ее сдвинут. Будет тут каждая истеричка выборы в горсовет срывать, – в голосе мужчины прорезалась агрессия.

– Вай-вай, не надо полицию! Примета плохая! Красавица, прошу тебя, сдвинься. Зачем мою бедную голову не жалеешь? Тебе трудно, да? Ну хочешь, я тебя на руках перенесу?

И он приблизился, растопырив руки. Ирина от ужаса отпрыгнула в сторону. В ту же секунду мужчина с черепом воспользовался доступностью информационного стенда и очень ловко распластал по нему какой-то плакат.

Ирина поняла, что проиграла. Обида выступила слезами и красными пятнами на щеках.

– Давайте! Клейте! Ума для этого не надо! Ну же!

– А ты не понукай, не запрягала. Больно борзая! И мужчина с черепами, потеряв к ней всякий интерес, перехватил поудобнее рулоны и двинулся к выходу.

Ирина невольно бросила взгляд на плакат. Слезы мгновенно высохли, оставив красные пятна в одиночестве сигнализировать о былом огорчении. Более того, в глазах у Ирины появился живой блеск, как у гончей, напавшей на след.

С плаката на нее смотрела Людмила Шилова. Надпись «Красота спасет мир!» заменяла политический лозунг. Матовое мерцание бумаги придавало взгляду Людмилы какую-то доверительную благосклонность. Она словно что-то обещала избирателям. Фарид облизнулся.

– А где плакат с другой девушкой? – спросила Ирина.

– Какой другой? Зачем другой? Такая красавица… Одной хватит! – Фарид разглядывал Людмилу с откровенным вожделением.

– Когда повесят плакат Марии Соловьевой? – строго спросила Ирина.

– А я знаю? Вай-вай, откуда ты такая? Давай я тебе лучше вкусное дам? Конфеты любишь? Изюм любишь? Только уйди.

– Мороженое давай, – великодушно сказала Ирина.

Фарид метнулся в торговый зал и с щедростью персидского падишаха вручил ей самое дешевое эскимо. Ирина приняла дар и с хитрой улыбкой Шахерезады покинула этот магазин.

Теперь Ирина знала имя своей соперницы. Сомнения рассеялись. Она слишком давно жила в этом городе, чтобы не понимать простой истины: только согласованный кандидат удостаивается чести висеть в магазинах под бдительным присмотром кассирш. Остальные тоже могут повисеть, но недолго. Их оперативно срывают несознательные вандалы. И, как назло, кассирши в это время смотрят в другую сторону.

Ирина не сомневалась, что портрет Людмилы Шиловой провисит в магазине долго, до самых выборов. Этот плакат переживет летнюю жару и в нетронутом виде вплывет в сентябрь. Фарид не сдаст Людмилу. И потому, что красивая, и потому, что был предупреждающий звонок. Он ведь хочет и дальше свой изюм-банан кушать.

Глава 14

Финансовый гамбит

Лев Михайлович трусил, но надо было идти к губернатору. Тот вызвал его в непререкаемой манере:

– Лева, с утра ко мне! Смотрел прямой эфир, какая-то хрень у тебя выходит.

– Все под контролем, Сергей Палыч…

– Для кого Палыч, а для тебя Павлович, – отчетливо проговорил каждую букву губернатор.

И повесил трубку.

Гудки били по нервам. Леве захотелось выбросить телефон вместе с его прерывистыми звуками, с длинным списком так называемых деловых контактов, со всеми этими ватсапами и мессенджерами. Со всем тем, что облегчало общение, но укорачивало жизнь, делая ее невыносимой.

Но он не выбросил телефон. Это был его рабочий инструмент. Его серп, его молот, его печатный станок, на котором он добывал себе деньги. Лев Михайлович с лицом страдальца убрал телефон и начал готовиться к встрече с губернатором. Стоя перед зеркалом, он репетировал убедительный взгляд и твердый голос:

– Сергей Павлович, вы напрасно волнуетесь, все идет по плану. Я вас никогда не подводил.

Он еще что-то говорил, развивал мысль, приводил доводы и даже шутил, хотя прекрасно знал, что губернатор оборвет его на первом же слове. Так и вышло.

– Привет, Лева! Проходи, садись!

– Да некогда особо, Серей Павлович, рассиживаться. Кампания идет полным ходом…

– Она у тебя, я смотрю, не ходом идет, а раком становится.

Лев Михайлович хотел хохотнуть, но вовремя одумался, напоровшись на стальной взгляд губернатора.

– Ну почему же? Все под контролем…

– Смотри, Лева, какой расклад. Я тебе четко дал установку: побеждает Людмила Шилова. А ты втянул какую-то новую девку, заметь, это была чисто твоя инициатива, и она в прямом эфире всех переплюнула. Это что за хрень?

– Сергей Павлович, вы напрасно волнуетесь…

– Волноваться тебе нужно. Я не волнуюсь, я спрашиваю.

– Есть такой прием: оживить кампанию имитацией настоящей борьбы, пробудить у избирателей интерес к выборам, возродить дух политизированного общества…

– Лева, что-то ты много слов произносишь. Значит, дело совсем дрянь?

– Что вы! – Лева затряс головой так активно, что его уши уловили подобие ветерка. – Все идет по плану, просто план такой, я бы сказал, нелинейный… как бы нестандартный… творческий подход решил применить, стариной тряхнуть…

Губернатор задумчиво смотрел на то, как Лева путается в словах и покрывается испариной. Видимо, зрелище ему наскучило, и он резко прервал политтехнолога:

– Смотри! Я так понял, что ты облажался по полной. Я не хочу выяснять, где и в чем ты промахнулся. У меня к тебе другой интерес: что делать собираешься?

– Собираюсь выигрывать кампанию, приводить к победе Людмилу Шилову, – отрапортовал Лева.

– Ясно. Видно, провал полный, если ты нормально говорить не можешь. Короче, чем я могу помочь?

Лева напрягся. Никогда прежде губернатор не предлагал помощь. Он был чистым заказчиком: ставил задачу и оплачивал ее выполнение. Никогда не вникал в детали, не делил ответственность. И вдруг такое.

– Да… Нам бы Марию Соловьеву попридержать, – неуверенно сказал он.

– Это как?

– Ну… Не знаю… – Лев Михайлович втянул голову в плечи.

Сергей Павлович посмотрел, оценил, в каком разобранном состоянии находится политтехнолог, и решил резко сменить тактику. Подобревшим голосом он продолжил допрос:

– Лева, возьми себя в руки! Соберись! Ты ошибся с этой, как ее, с Машкой. А я ошибся с тобой. Получается ничья. Оба хороши. Теперь давай думать, что дальше делать.

Это было подобие извинения, протянутая рука помощи. Лев Михайлович то ли от избытка благодарности, то ли от неожиданного облегчения почувствовал, как защипало в горле. Ему захотелось плакать, уткнувшись в плечо губернатора. И чтобы тот похлопывал его по спине и говорил убаюкивающим тоном: «Ну будет тебе, будет». Но он знал, что это невозможно. Однако ему стало легче, как будто и вправду поплакал. И, омытый воображаемыми слезами, он вдохновенно произнес:

– Сергей Палыч! Да я для вас!.. Да мы с вами!..

– Смотри! Ты сейчас идешь в хороший ресторан, заказываешь там горячий борщ со стопочкой водки… Нет, граммов двести возьми. Потом возвращаешься в гостиницу и спишь там часов двадцать. Не меньше. И после этого звонишь мне. Понял? Быстро и оперативно докладываешь, что нужно сделать, чтобы починить твою шарманку с выборами. Ясно?

Лев Михайлович кивнул. Он почти любил губернатора. И не за борщ и водку, а за человечность. И ведь ни разу Сергей Палыч не вспомнил про кладбище на краю избирательного округа, а мог бы. Как же он плохо разбирается в людях: сначала в Марии ошибся, потом вот в губернаторе…

– Смотри! У тебя срок до завтрашнего дня, Лева. И чтобы без баловства. В аэропорту люди предупреждены, ты отсюда только победителем уедешь.

Он встал в знак окончания аудиенции и подбадривающе подмигнул политтехнологу:

– Если что, кладбище рядом, сам знаешь.

И Лева кисло улыбнулся в знак того, что шутку понял, оценил и принял к сведению. Но откладывать до завтра этот неприятный разговор не хотелось. Все равно ничего нового он не придумает. Лучше покончить с этим немедленно. Избирательные кампании – не бином Ньютона. Здесь не так много способов выправить ситуацию. Набрав воздуха, он сказал:

– Предлагаю залить пожар деньгами.

– Чьими?

– Разумеется не вашими.

– Ответ правильный. Я-то тут при чем?

Лева опустил глаза. Губернатор почти издевался, и это было неприятно.

– Сергей Павлович, вы, как физическое лицо, имеете право перечислить очень ограниченную сумму. А нужно значительно больше, чтобы восстановить позиции Людмилы Шиловой.

– Так где же деньги взять?

«А то ты не знаешь?» – возмутился про себя политтехнолог. Но осторожно продолжил:

– Придется нагнуть бизнес.

Повисла пауза, тяжелая и плотная, как шторы в кабинете губернатора.

– Смотри! Бизнес уже ко Дню города нагнули. Да так, что у них до сих пор поясницу ломит. У меня все, кто дебет с кредитом сводит, уже выпотрошены. Кто фонтан строил в дар городу, кто зверей в зоопарке кормил. Один придурок шариков надул столько, что если их к крыше администрации привязать, то при хорошем ветре сорвет крышу на фиг.

– Да, но без дополнительных денег трудно будет…

– Мы с тобой, Лева, смету выборов оговаривали, и ты на нее подписался.

– Сергей Павлович, ситуация вышла из-под контроля. Не будем искать виноватых…

– Нет, будем, Лева! Я не ленивый, я их поищу.

– Но ситуация…

– Да понял я все. Понял, что ты, Лева, облажался, и теперь вместо твоего, как ты говорил, творческого подхода нужны курганы денег.

– Ну не курганы…

– Ага, холмики.

– И еще, Сергей Павлович, вы уж там напомните бизнесу, чтобы они не заносили в фонд Соловьевой. Ну так, для верности.

– Так! Ладно! Я понял. Мое решение такое: я нагну бизнес, ты выбираешь Шилову, а твой гонорар сокращается в два раза. Все?

– Сурово, но справедливо, – пошутил Лева с лицом, которое могло в любую секунду исказиться плачем.

– Свободен!

Лев Михайлович вышел из кабинета.

Идти в ресторан ему больше не хотелось. С этого дня он переходил в режим жесткой экономии. Его любовь к губернатору сразу сникла, как нераспустившаяся роза при заморозках.

* * *

Ирина привычно улыбнулась охраннику в мэрии, проверяющему ее паспорт:

– Да, Чернышева. И не однофамилица.

Охранник привычно изобразил учтивое приветствие и пропустил женщину в цитадель городской власти. Бесшумно развернулся ей вслед и оглядел ровную спину жены губернатора.

«И где они такие спины берут?» – подумал охранник. Его жена напоминала навьюченную лошадь, с которой сняли поклажу, а разогнуться она уже не может.

Ирина поднималась по лестнице, привычно игнорируя лифт, и отмечала, что подъем дается ей легко, дыхание не сбивается, словом, она в прекрасной физической форме. Ей бы по сопкам Исландии сейчас шагать… Но путь в Исландию пролегал через кабинет мэра.

Секретарша пропустила ее с той же легкостью, что и охранник. И с тем же чувством задумчивости. «И где они такие туфли берут? И, главное, за какие деньги?» – завистливо подумала она, изображая гостеприимство.

Ирина ответила ей той же монетой. Она скользнула взглядом по секретарше и подумала: «И где они такие туфли берут? И главное – зачем, если есть хорошие?»

Но задерживаться на этой мысли было глупо, ее ждали великие дела. Она толкнула дверь кабинета мэра.

– Добрый день, Иван Игнатьевич!

– А, красивая женщина и без охраны! Радость-то какая! Не балуете вы старика, не балуете. Чай, кофе? Или коньячок?

Мэр расплылся в улыбке, но внутри натянулась струна. «Что-то зачастила она. Опять будет про тот округ пытать… Не сказать бы чего лишнего».

Ирина лучилась доброжелательностью:

– Иван Игнатьевич, да я ненадолго. Мимо шла. Дай, думаю, зайду. Раз уж в отпуск не поехали, то хоть чем-то себя побалую. С приятными людьми повидаюсь.

– Премного польщен. Балуете вы меня, ой балуете! Так что насчет коньячка?

– Не откажусь.

«Эка ее приперло. Сроду коньяк со мной не пила», – продолжал тревожиться мэр. Но вслух он сказал:

– Ну вот и славненько, вот и правильно. Коньячок, он всегда на пользу идет. Для здоровья полезно, говорят. Ой как полезно!

Он резво извлек из барного отдела дорогую бутыль и натренированным движением разлил коньяк по широким бокалам.

– Ну, для здоровья, может, и полезно… – многозначительно протянула Ирина, принимая бокал.

Иван Игнатьевич уловил недосказанность и задал вопрос, который вывел разговор в то направление, которое и замыслила Ирина.

– А для чего вредно-то?

– Для карьеры. Всего лишь для карьеры, дорогой Иван Игнатьевич.

Повисла пауза.

– Так вроде до этого не вредило, – неуверенно сказал мэр.

– Времена меняются.

Ирина прямо посмотрела ему в глаза и неспешно пригубила коньяк. Мэр пить не стал.

– Что ж за времена такие?

– Сами знаете. Все, начиная от президента, ведут активный и по мере сил здоровый образ жизни. Если не молодость, то моложавость начинает входить в моду. И эта мода спускается по всей вертикали власти. Новая генерация руководителей скорее минералочку в кабинетах пьет, а не коньяк. Ну что я вам говорю? Это же для вас не новость.

– И правильно! Полностью поддерживаю! Хорошие времена настают. Только вот мы – люди другого поколения, мы по-другому привыкли и жить, и работать. И выпить за закрытыми дверями нам никогда грехом не казалось.

– Это ваше, как вы выразились, другое поколение уже на пенсию уходит.

И опять этот прямой и жесткий взгляд. Иван Игнатьевич почувствовал недоброе. Ему хотелось спросить в лоб: «Что ты хочешь?» Но он понимал, что такая прямолинейность неуместна, и продолжил плести кружево разговора.

– Ну, кто-то уходит, а кто-то остается. На все воля божья.

– Ну, допустим, у бога есть дела поважней, чем решать кадровые вопросы. Думаю, он этим заниматься не будет. Отдаст на усмотрение обычных смертных. Вы так не считаете?

Ирина опять отпила коньяка. Иван Игнатьевич не составил ей компанию.

– Так, все так. Только смертные и ошибаться могут, – сказал он неуверенно. – Откажутся от услуг старшего поколения, отправят на пенсию, а потом локти кусать будут.

– Это конечно. Смертные часто ошибаются. Еще как ошибаются! – Ирина вновь поднесла к губам бокал. – Иногда случаются трагические ошибки. Вот работает человек, еще полон сил, а его с почестями – и на заслуженный отдых. И не узнает он, бедняга, кому за это спасибо сказать. А как вы думаете, кому?

Мэр молча ждал ответа. Ирина с удовольствием отметила, что Иван Игнатьевич даже не пригубил коньяк. Значит, он полностью в ее власти, ловит каждое слово. Все складывалось самым лучшим образом.

– Что же вы молчите, Иван Игнатьевич? Вы же опытный управленец и прекрасно знаете, как много зависит от советчиков. Простые смертные, Иван Игнатьевич, частенько советуются. Иногда с коллегами, а иногда и с женами… Знаете, как это бывает? Устал человек, пришел с работы, а жена ему посоветует что-нибудь… Наутро ему даже кажется, что он сам это решение принял. И не переубедишь его потом.

В кабинете повисла тишина.

– Бывает, что жена скажет мужу: «Зачем тебе эти старики? Тем более пьющие? Найди молодого мальчика, воспитанника какого-нибудь "Сколкова"». А может ведь сказать: «Опыт только с годами приходит, на многое можно закрыть глаза – и на дату рождения, и на коньячок. Старый конь, как говорится, борозды не портит». А за домашним ужином советы очень хорошо усваиваются, уж поверьте мне.

Иван Игнатьевич понял, что они подошли к кульминации разговора, к той точке, ради которой все и затевалось. «Что ей от меня надо?» – билась в висках тревожная мысль. Очень хотелось выпить, но он решил отныне демонстрировать трезвость. И разумность:

– Умная жена только хорошие вещи посоветует. Она же не диверсант какой, чтобы мужу «Сколково» предлагать.

– Нет, не диверсант. Только у нее тоже свой интерес порой имеется.

– Какой, если не секрет?

– Как раз секрет, Иван Игнатьевич. Такой секрет, что никто знать не должен про ее интерес.

– Вы же меня знаете, я чужие секреты не сдаю, иначе давно бы в этом кабинете не сидел.

– Ну, раз уж мы с вами друзья, я, так и быть, скажу вам. Тем более что это меня не касается. Мы же с вами воображаемую ситуацию обсуждаем. Не правда ли?

Иван Игнатьевич кивнул и понял, что дело движется к развязке.

– Той жене хотелось бы знать одну маленькую деталь. Ну, например, гуляла она случайно по избирательному округу, что граничит с кладбищем. И странную вещь заметила. Весь округ оклеен агитационными плакатами, на которых красуется довольно привлекательная девушка. Спору нет, она украшает этот серый район. Но любопытство гложет. Чистая, можно сказать, любознательность. Где же вторая девушка? Ведь была, если не ошибаюсь, еще одна девушка. Кажется, Соловьева. Куда подевалась Соловьева? Вот и все, что хотелось бы узнать этой жене. И, узнав это, она, наша условная жена, успокоится, вас больше не потревожит и будет шептать мужу на ушко, что только седина и умеренный запах алкоголя украшает настоящего руководителя.

– Так весь интерес в том, чтобы узнать, почему у одной с плакатами густо, а у другой пусто? В смысле избирательной кампании.

– Умеете вы уловить суть.

– Годы тренировок не пропьешь! – Иван Игнатьевич сделал вид, что веселая словесная игра ему очень понравилась.

Он жизнерадостно предложил Ирине подлить коньячку, но она отказалась. Дело сделано, можно уходить. Она перебросилась с Иваном Игнатьевичем парой ничего не значащих фраз и покинула его кабинет.

Ирина шла по коридору мэрии по направлению к двери с призывной табличной «Ж». Ей вспомнилось, как когда-то ей хотелось устроить там потоп, проливая слезы. В тот день она узнала, что ее соперница слишком глубоко вторглась в пределы ее семьи, что ее муж променял Исландию на депутатский мандат для своей пассии. Это было так недавно и так давно.

Как же все поменялось за эти дни. Сейчас Ирина шла в туалет, чтобы просто пописать. Плакать не хотелось. Ирина начала контрнаступление, восстанавливая прежние границы своего семейного владения. И эта решимость носила оттенок радостного предчувствия победы.

К любовницам Ирина привыкла, ей это было не впервой. Но любовница с депутатским мандатом – это уже перебор. Заявка на слишком сильную привязанность. Сергей нарушил неписаные правила их семейного договора, и Ирина тоже вправе нарушить прежний молчаливый нейтралитет.

Кто-то из женщин мечтает плеснуть в лицо любовницы соляной кислотой. Ирина не была такой кровожадной. Она просто хотела увидеть плакат с Людмилой Шиловой в луже. И только. Чтобы каблуки прохожих наступали на этот глянец, вминая в грязь ее лицо. Чтобы подростки сплевывали на нее жвачку. Чтобы собачки какали прямо на светлый лик этой Людмилы. Всего лишь.

Возбуждение Ирины, подогреваемое местью, было такой силы, что она решила отпустить шофера и пройтись до дома пешком. Каблуки были не помехой. Ирина чувствовала себя молодой и сильной.

И это было правильное решение. При водителе неудобно говорить по телефону на деликатную тему. Ирина рассчитывала, что скоро ей позвонят. И не ошиблась.

Прошло не более получаса, как на дисплее высветилось «Иван Игнатьевич». Ирина сосредоточенно напряглась – как рыбак, которому предстоит подсечь самую главную рыбу в своей жизни.

– Да.

– У красивой женщины и голос красивый. Каюсь, не утерпел. Дай, думаю, позвоню.

– Я всегда рада…

– А уж как я рад. Особенно когда могу быть полезным. Так вот, передайте той, кого интересовала история с этими выборами… Ну, там… плакаты только с одной девушкой… Ну… которая Шилова…

– Я поняла. Дальше.

– Созвонился я с Николай Николаевичем, председателем нашей городской избирательной комиссии.

Я же человек старого поколения, привык быстро действовать, не откладывать дело в дальний ящик. Мы школу жизни прошли, а не «Сколково»…

– Далось вам это «Сколково»! Что сказал ваш Николай Николаевич?

– А то, что у Людмилы Шиловой избирательный счет полнехонький, там денег столько, что она может все стены округа своими плакатами, как обоями, оклеить.

– Откуда деньги такие?

– Ну, вообще это конфиденциальная информация… Бизнес сбросился… Масса пожертвований от разных фирм.

– Вот так щедрость! А все ноют, что налоги их душат. Дальше, Иван Игнатьевич! Что со второй девушкой?

– А у Соловьевой на избирательном счете три копейки болтаются. У нее банально нет денег – и все дела. Не на что ей плакаты печатать, нищая она. А у нас хоть и демократия, но выборы – удовольствие дорогое.

– Подождите, что-то я не поняла. А почему на Соловьеву бизнес не сбросился?

– Ну… Значит, не было таких вводных. Указания такие не поступали.

– То есть бизнес это не вполне добровольно делает, я правильно поняла?

– Ну… Можно и так сказать.

– Другими словами, бизнес нагнули и накачали фонд Шиловой деньгами по самые края, а Соловьеву оставили без денег. Так?

– Умеете вы грамотно формулировать. Вот бы мне так научиться.

– У вас другие достоинства, Иван Игнатьевич, например оперативность. И преданность.

– Да уж, мы «Сколково» не кончали. Все от души. Для такой красивой женщины всегда рад…

– Я поняла, Иван Игнатьевич. У меня сейчас телефон разрядится. Всего хорошего!

– Да-да, всего доброго! Вот и наше поколение умеет быть полезным…

Ирина нажала на «отбой». Теперь она понимала расклад. Оставалось этим воспользоваться.

* * *

В жаркую погоду жизнь в городе становится невыносимой. Асфальт дышит зноем, заставляющим вспомнить о геенне огненной. Дома похожи на огромные духовки, внутри которых люди томятся в собственном соку. Небо равнодушно наблюдает за страданиями людей, гордо именующих себя горожанами.

Река Зауралочка в эти дни казалась местом коллективного спасения. Вода оставалась довольно прохладной, несмотря на зной. Одуревшие от жары люди тянулись к ней, как звери к водопою. На таблички «Купаться запрещено» вешали мокрые купальники и полотенца.

Петр с командой закрыли штаб и перебрались под тень ивы, полоскавшей свои безвольные ветви в речной воде. Три дня ребята отсиживались в этом ивовом укрытии, каждый день обещая себе, что завтра вернутся в строй и продолжат избирательную кампанию. Но ива словно поймала их в сети, опутав ветвями. Уходить не хотелось. Купальники и плавки высыхали так быстро, что сама мысль о какой-то деятельности вызывала стойкое отторжение. Каждый добавлял к этому безделью свои особенные аргументы.

Лера считала, что она сделала для общего дела так много, что имеет право расслабиться. Все-таки именно ее макияж и модная футболка покачнули чашу весов на ток-шоу.

Сашка считал, что заслуги Леры делятся на двоих, потом что они – пара. А значит, и он, пусть опосредованно, заслужил право на отдых. Не говоря уже о том, что эту футболку Лерка купила в Милане на его деньги.

Петр Валенчук щипал ветки ивы с задумчивостью политического эмигранта, которого судьба задвинула в запасной состав революционного авангарда. Он купался с видом человека, которому отвратительно безделье, но другого варианта у него просто нет. Его борьба откладывается, а пока он набирается сил и терпения, балуя Зауралочку своим визитом.

Маша сочувствовала Петру, поэтому старалась не особо показывать свой восторг от водной глади, окаймленной зеленой рамочкой плакучих ив. Но иногда забывалась и блаженно щурилась от удовольствия. Эйфория от ток-шоу уже прошла, но послевкусие оказалось еще приятнее. Она понимала, что случившееся – плод их общих усилий, но все же победное очко принесла именно она. Не подвела команду. И это было приятнее, чем выиграть в индивидуальном забеге.

Дима просто отдыхал. Сделав дело, он расслабился под плеск Зауралочки и как будто сник. Был тихим и незаметным. Молчал и жевал травинку. И читал какую-то ерунду про черные дыры.

Маша иногда пересекалась с ним взглядом, но прежнего трепета это не вызывало. Жара превратила их в бесполых существ. Всем другим желаниям и удовольствиям они предпочитали купание в реке. Солнце палило так, что засушило мысли и чувства.

Целый день ребята не вылезали из реки. Домой они приходили под вечер, разбредаясь от автобусной остановки по своим направлениям. Сашка провожал Леру, а Маша шла домой одна. Летом поздно темнеет, да и недалеко ей. Петр и Дима, как воспитанные молодые люди, предлагали себя в провожатые, но подчеркнуто дружески. Маше было неловко от этой показной дружбы, ведь от Петра она ждала большего. А от Димы… Маша сама затруднялась сформулировать, чего она ждет от Димы. Наверное, настойчивости. Ясного жеста. Декларации намерений. Но вместо этого – только пунктирная нить, невнятно связывающая их.

Еще один день на речке сдался на милость вечерней прохладе. Ребята побросали в сумки пляжные принадлежности и засобирались домой. Ехали молча. День, проведенный вместе, исчерпал желание общаться.

Вот и нужная остановка. Автобус выгрузил из душного чрева толпу ребят и облегченно покатил дальше. Пора расходиться.

Но привычный сценарий сломал бдительный Дима:

– Упс! Ребят, а вчера, кажется, этого не было!

Яркий свет фар проезжающих машин осветил информационный стенд рядом с остановкой. Среди покоробившихся объявлений, серовато-желтых, пыльных и бесполезных, красовался портрет Людмилы Шиловой. Она смотрела насмешливо и горделиво. Красота Людмилы на фоне рекламы секонд-хенда была особенно заметной. Слегка неуместной, но возбуждающе дерзкой.

В свете проезжавших машин Людмила Шилова выплывала из небытия и загадочно исчезала вновь, словно давала время передохнуть от вызываемого ею восхищения. Смотреть на это можно было бесконечно.

– Ее точно вчера тут не было, я бы заметил, – сказал Сашка и тут же получил от Леры тычок в бок. Замечать красивых женщин следовало молча.

Ребята как следопыты завернули за остановку и осмотрели ближайшие киоски. Унылые остовы дешевого изобилия были преображены красотой Людмилы. Благородная свежесть плаката приятно контрастировала с убогостью витрин.

Рядом с объявлением «Продавец цветов находится в шаурме» ребята устроили импровизированный митинг. Главный и единственный вопрос, который был поставлен на обсуждение, оказался прост, как штык. И, как штык, универсален. «Это че за хрень происходит?»

Поскольку этот вопрос относится к разряду философских, то есть не имеющих ясного и однозначного ответа, ребята говорили обобщенно и абстрактно:

– Ни фига себе!

– Атас!

– Пипец какой-то!

Недалеко горела вывеска круглосуточного продуктового магазина. Дима потащил всех туда. Впрочем, он заранее знал, что там увидит. Просто хотел убедиться.

На информационном стенде, рядом с телефонами вышестоящих организаций, висел плакат. На нем соблазнительная Людмила обещала спасти мир посредством собственной красоты.

– Что и требовалось доказать, – подвел итог Дима.

– Думаешь? – переспросил Петр. – Я правильно понимаю, что в округе все парикмахерские, забегаловки, кафе, кинотеатры заклеены этой хренью?

– Правильно понимаешь, Петр.

– Но все же надо проверить…

– Конечно, завтра и проверим. Но могу поспорить, что весь округ украшен этой Шиловой.

– А можно говорить так, чтобы всем было понятно? – Лера не любила, когда выпадала из разговора.

– А тут, Лера, и объяснять нечего, – хмуро сказал Дима. – Пока мы купались в Зауралочке, соперник нанес ответный удар. Мощной визуальной силы.

– Да ладно тебе паниковать, – Сашка всегда оставался оптимистом. – Мы ее в эфире размазали? Размазали! И пусть теперь на заборах висит, если нравится. Главное, что все видели, что Машка круче. Умнее, типа. Если что, мы и повторить можем. Да, Машка?

Маша кивнула. Но как-то неуверенно. Дима вздохнул. Он устал, а разговор с Сашкой требовал терпения.

– Видишь ли, Саша, в своих рассуждениях ты допускаешь сразу три ошибки. Первая – Машу видели не все. Телевизор имеет не стопроцентный охват аудитории. А вот в магазины ходят все. Это раз. Второе – повторить не удастся. Они не дураки и больше Людмилу Шилову к такому поединку не допустят. Уж поверь мне. И третье – в наше время визуализация вытесняет прежнюю вербально-текстовую доминанту культуры.

– Это как?

– Проще говоря, слово в наше время проигрывает картинке. Выходит, что они обходят нас и по охвату аудитории, и по силе воздействия.

Лера попыталась переварить мысль о вербально-текстовой доминанте культуры, но плюнула на это и горячо поддержала Сашку:

– Да ладно вам паниковать! Давайте тоже напечатаем! Я опять Машку накрашу. Сделаем ей классные плакатики. Слушайте, а что, если ее в купальнике сфоткать? Хотя… Нет, он у нее стремный, в нем только в Зауралочке купаться. А свой я не дам. У меня грудь больше.

Сашка гордо приобнял Леру.

Дима продолжал говорить устало и терпеливо, как взрослый с ребенком:

– Лера, агитационно-печатные материалы – это очень дорогое удовольствие. У нас на это нет денег. Мы обзвонили все конторы, разослали кучу писем, но никто из бизнеса не откликнулся. Даже если мы возьмем кредит, этого будет мало.

– Нет, кредит – это тухлая тема. – Сашке идея с кредитом совсем не понравилась. – Может, просто сорвем эти плакаты? Пройдемся утречком с ребятами, очистим район от заразы… Обезвредим от этой красоты. Пусть мир спасется как-то иначе.

В глазах ребят зажглась надежда.

И опять Дима ее погасил:

– Вообще-то это вандализмом называется. И тут может быть сразу несколько последствий. Первое – вас задержат органы правопорядка. Это как минимум штраф, и приличный. Второе – сам факт подобных действий можно использовать с выгодой для Шиловой. Поверь мне, тут же появятся сообщения в СМИ, что конкуренты Людмилы Шиловой используют грязные приемы, что какие-то отморозки срывают плакаты. Ее рейтинг резко взлетит. И я даже не исключаю, что именно на это делается ставка. Легко и непринужденно они проведут мысль, что, голосуя против этой Шиловой, ты поддерживаешь хулиганье. Короче, это не метод. К тому же, я уверен, на месте одного сорванного плаката они повесят два новых. Денег там много, можешь не сомневаться. Это как головы у Горыныча рубить. Сразу вырастает другая.

Молчание ребят говорило о том, что возразить им нечего. Остается только задумчиво разглядывать глянцевый плакат.

– Вай-вай, что стоим? – Откуда-то возник полный черноволосый человек. – Такой молодой, а стоишь? Зачем стоишь? Или покупай, или уходи.

– Нельзя, что ли? – огрызнулся Сашка. – Купил ты это место?

– Не купил, в аренду взял. Зачем спрашиваешь? Иди, дорогой, купи изюм-банан, а потом смотри. Чай-кофе купи. Вай-вай, как повесили это, так вечно стоят, смотрят, а ничего не покупают.

– Так ты сними!

– Умный, да? Что такое говоришь? Зачем плохое советуешь? Фариду политика не нужна, ему торговля нужна. У Фарида дети изюм-банан кушать любят.

– А если снимешь плакат? Что будет?

– По башке настучат, – понизив голос до откровенных ноток, сказал Фарид.

Ребята вздохнули и пошли на выход. Только один парень задержался и пожал Фариду руку:

– Спасибо за откровенность.

Но его окликнули:

– Дима, ты идешь?

И он ушел.

А Фарид остался, и теперь никто не мешал ему любоваться девушкой на плакате. Он ревновал ее. По праву хозяина магазина он один имел право наслаждаться ее красотой.

Глава 15

Ответный ход

В двери ломбарда «Залог успеха» постучали. Продавец не удивился. Многие стесняются приходить в это место, ведь в наше время материальные затруднения – это печать неполноценности. Но чем бодрее звучит голос диктора по телевидению, тем обильнее поток посетителей ломбарда.

Старушки несут советские вазочки, которые никому не нужны. Средний возраст, попав в капкан кредитов, пытается сбыть золотые изделия, которые с натяжкой можно назвать украшениями. Молодежь появляется редко. Обычно опять же с советскими вазочками и золотыми перстнями, вынесенными из квартир своих предков.

Продавец давно привык к тому, что новый посетитель, вытаскивая из сумочки шесть серебряных ложечек, завернутых в носовой платок, зачем-то рассказывает ему, что всему виной чудовищное стечение обстоятельств, случайность, не более. Что буквально завтра все счастливо разрешится, и у него появятся деньги, поэтому он непременно выкупит свои ложечки. Продавец привык кивать и поддакивать. Он давно работал в этом ломбарде и знал, что у него появился новый клиент. Вслед за ложечками пойдут кольца для салфеток, кофейные чашечки, золотые запонки и дальше по списку.

Посетители ломбарда были преимущественно людьми немногословными. Несчастье укорачивает язык. Но в силу опыта продавец умел проникнуть в суть проблем по нескольким фразам, по едва заметным приметам. От скуки он любил реконструировать истории своих посетителей. Кто-то пил, у кого-то сын наркоманил, кто-то неудачно вложился в бизнес… Словом, кто на чем сломал себе шею. Но чаще всего нищета приходила вместе со старостью.

На этот раз вошла женщина, которая вызвала его удивление. Ее холеное лицо и царственная осанка озадачили продавца. Она была картой из другой колоды. Таким подобает посещать светские рауты, а не ломбарды.

Подойдя к прилавку, женщина спросила:

– Можно сдать украшение?

Продавец заметил, что женщина смущена. Похоже, она впервые переступает порог подобных заведений.

– Конечно. Что желаете сдать?

– Вот это.

Женщина вытащила из сумочки футляр, на поверхности которого гордо красовался фирменный знак известного ювелирного дома. Продавец когда-то имел дело с настоящей ювелирной, и от одного взгляда на футляр у него пересохло во рту. Он опознал этот вензель, отчего вспотел и стал суетливым:

– Да-да, интересно-интересно. Позволите взглянуть?

Женщина, как ему показалось, усмехнулась и открыла футляр.

Внутри лежало колье. Это был классический, лаконичный, бескомпромиссный образ успеха и аристократизма. Казалось, что стиль известного ювелирного дома в этом колье был доведен до совершенства.

Продавец зажмурился. Такого улова у него еще не было. Представить это колье на витрине ломбарда между янтарными бусами и сережками с ростовской финифтью просто невозможно. Оставалось только надеяться, что тетка – дура и не знает истинной стоимости изделия.

– Вы позволите?

Он взял колье в руки и начал рассматривать его через лупу, изо всех сил пытаясь удержать лицо в состоянии профессионального внимания.

– Ну что, состояние хорошее, царапин почти нет. Мы принимаем золотые изделия по цене…

Женщина презрительно фыркнула:

– Заканчивайте этот маскарад. Вы прекрасно поняли, что я вам принесла. Или давайте нормальную цену, или я найду другого покупателя.

– Ну что вы так сразу? Я же еще ничего не сказал.

И он назвал цену. Женщина молча забрала у него колье.

Он назвал цену выше. Она спокойно положила украшение в футляр.

Продавец поднял цену. Женщина захлопнула коробочку.

Все это время она не произнесла ни одного слова. Именно это окончательно убедило продавца в том, что хозяйка колье способна уйти. И когда она повернулась к нему спиной, продавец назвал цену, от которой ему самому стало страшно.

Женщина вернулась к прилавку:

– Сразу бы так.

– Вы не спросили, на каких условиях вы можете вернуть себе колье…

– Не стоит это обсуждать. Я уже с ним попрощалась.

– Так вы не собираетесь его выкупать? Совсем-совсем?

– Я же сказала.

– Вы хорошо подумали?

– Я похожа на женщину, которая сначала делает, а потом думает?

– Нет-нет, совсем не похожи. Я просто уточняю.

Продавцу очень хотелось разговорить женщину. Но она была категорически немногословной. А жаль. Любопытно узнать, как такие дамы попадают в финансовые ловушки. Наверняка что-то связанное с любовником-альфонсом. А может, деньги нужны для найма киллера, который разберется с любовницей мужа. У таких женщин не может быть банальных несчастий, проистекающих из кредитов, ипотек и болезней. Тут пахнет страстями и тайнами.

– Для оформления нужен паспорт.

– Пожалуйста. – Она протянула документ.

– Чернышева? – Прочитал продавец с откровенным изумлением.

Повисла пауза. Эта фамилия была слишком хорошо известна в Зауралье. Но женщина, казалось, не поняла его удивления.

– Да, совершенно верно, Чернышева. А что вас так изумило?

– А вы не родственница?..

– Нет. – Жестко осекла его посетительница. – Просто однофамилица. Не самая редкая фамилия, согласитесь.

Он сделал вид, что согласился. В конце концов, ему досталось колье по цене, которая оставляет надежду на обогащение, стоит только с умом провернуть это дельце. Настоящая цена украшения существенно больше, и очевидно, что женщина это понимает. Она готова потерять в цене, но выиграть в секретности и скорости сделки. Продавец это понял и не стал испытывать судьбу.

– Ну, однофамилица, значит, однофамилица, – твердо сказал он.

Женщина едва заметно усмехнулась, и разговор перетек к обсуждению технических деталей сделки.

Ведь продавцу нужно было время, чтобы собрать такие деньги.

Но он очень постарался, и уже на следующий день колье приятной тяжестью легло в его руки, а женщина, не дрогнув лицом, запихнула в сумочку пухлую пачку денег. Его лицо осветилось радостью, чего нельзя сказать о женщине. На ее лице тень страдания была причудливо переплетена с решимостью и дерзостью.

Продавец впервые за многие годы не смог понять, что же привело к нему такую странную клиентку.

* * *

Через несколько дней в кабинете губернатора летали молнии. В природе они бьют куда попало, а тут прицельно долбили Льва Михайловича. Бедный Лева стоял посреди кабинета, как нерадивый школьник в кабинете завуча, и вжимал голову в плечи.

– Откуда эта хрень? Откуда взялись эти листовки и плакаты? – орал Сергей Палыч, размахивая цветными бумажками, на которых в перекошенных ракурсах мелькало лицо девушки.

– Из типографии, – замогильным голосом отвечал Лева.

– Издеваешься?

– Нет. Просто вы задали вопрос…

– Я тебя спрашиваю: на какие шиши они это сделали? Или типография из идейных соображений напечатала? Кто мне клялся, что у этой Соловьевой на счете три рубля болтаются?

– Я не клялся, а информировал… Я был уверен…

– К черту твою уверенность! Я спрашиваю: откуда у нее деньги на это все?

– Она получила пожертвования, – бледнея и борясь с полуобморочным состоянием, отвечал Лева.

– Что? Какие, твою мать, пожертвования? Кто посмел? Какие фирмы? Список мне на стол!

– Вы не поняли… Это не фирмы. Пожертвования были сделаны от физических лиц. Этот сценарий мы не могли предусмотреть…

– Лева, я похож на дебила, у которого слюни текут? Ты хочешь мне сказать, что кто-то из наших сограждан отдал свои кровные рубли на эти мудацкие выборы? Лева, ты думай, что говоришь! У нас в области даже сумасшедшего дома нет, чтобы на него все списать.

– Вы меня неправильно поняли… Я понимаю, что это деньги непонятной природы… Но с юридической точки зрения там нет нарушений… Несколько сограждан сделали перевод через систему Сбербанка на счет кандидата в депутаты Марии Соловьевой.

– Несколько сограждан? Докладывай! Кто? Кто, я тебя спрашиваю?

– Три пенсионерки и один безработный, – шепотом ответил политтехнолог, сгорая от стыда от несуразности фразы.

– Что? – заорал губернатор. – Три пенсионерки и безработный закатили в ее ворота такие деньги? Ты меня за дурака держишь?

– Мы нашли этих старушек. В переводах были указаны их паспортные данные.

– И?

– Они заходили в сберкассу за пенсией. К ним подошла какая-то женщина и попросила отправить перевод. Даже бланк по их паспортам сама заполнила. Каждая из старушек получила за это пятьсот рублей. С безработным та же история. Он деньги с депозита снимал. Ему тоже женщина предложила пятисотку…

– Что за женщина?

– Это выяснить не удалось. Одна старушка полуслепая, вторая страдает провалами памяти, третья тоже ничего внятного сказать не может. А безработный пропил халявные деньги и окочурился…

Сергей Павлович махнул рукой, что означало команду «Заткнись!». В кабинете повисла тягостная тишина.

Губернатор рухнул в кресло и рывком налил себе воды из графина. Вокруг стакана образовалась лужица, и Сергей Павлович с остервенением смахнул ее со стола.

– Садись! – велел он.

Лев Михайлович сел на самый дальний стул в кабинете. Как будто там было более безопасно и молнии не могли преодолеть такое расстояние.

Губернатор помолчал, усмиряя гнев и возвращая себе способность говорить по делу.

– Смотри! Через десять дней выборы. Делай что хочешь, но или у Шиловой будет депутатский мандат, или у тебя – большие огорчения. Ты меня понял?

– Да, конечно, я же все понимаю, мы боремся…

– Пошел отсюда! – рявкнул губернатор.

И Лева мигом исчез с горизонта. Благо стул, который он предусмотрительно занял, стоял около самой двери.

Глава 16

Накануне

Последние дни перед выборами были жаркими. Во всех смыслах.

Солнце палило так, словно в небесном жэке на адрес Зауралья выписана накладная, и теперь надо срочно, до наступления осени, освоить остаток энергии, чтобы достойно отчитаться. Похоже, и на небе есть своя бюрократия. А может, солнце просто переняло повадки опекаемых существ, называющих себя людьми, их вечную готовность совершать глупость во имя отчетов.

Как бы то ни было, но жители Зауралья радовались необычайно теплому августу. Они гуляли по городу и увлеченно обсуждали, как долго продлится теплая погода. Эта тема занимала их куда больше, чем споры о том, кто победит на выборах в горсовет. По правде говоря, выборы их вообще не волновали. Ни в горсовет, ни в областной парламент, ни в Госдуму. Они знали, что выиграет «кто надо», и это их по большому счету устраивало, потому что их жизнь крайне слабо зависела от имен в победном списке.

И только в одном округе заваривалась каша. Казалось, что даже дворовые кошки там дерутся не из-за дохлой мыши, а исключительно в силу политических разногласий. Искра интереса к выборам разрослась до настоящего пламени. Во многом это было связано с тем, что в округе проживало много молодых семей, да и просто молодежи. А молодым людям свойственно увлекаться идеями. И даже пытаться их реализовать.

В данном случае такой идеей стало проголосовать «назло всем этим козлам». Так грубо, но верно описывал суть проблемы Сашка, заслуженно снискавший лавры лучшего уличного агитатора. На вопрос, почему надо голосовать непременно за Марию Соловьеву, он отвечал: «Чтобы эти козлы узнали, что у нас тоже голос есть!» Как ни странно, этот ответ воспринимался как исчерпывающий. Образ «козлов» был размыт, но примерно совпадал с образом властей. Картина мира при этом становилась исключительно черно-белой и, лишившись оттенков, казалась простой, как игра в шашки. Срубить всех и пройти в дамки. Эти простота и убежденность магически действовали на людей, ведь так приятно довериться тому, кто знает, что надо делать, чтобы жизнь стала лучше, и который просит за это совсем немного – всего лишь поставить галочку в нужную графу при голосовании.

Сашка чувствовал настроение масс и точно подбирал слова, чтобы возглавить их движение. Если бы дело происходило лет сто назад, то он мог бы сделать яркую революционную карьеру. Лера новыми глазами посмотрела на Сашку и перекрестилась в благодарность за то, что они живут не сто лет назад. Худо-бедно она учила историю в школе и знала, как закончили свою жизнь те самые яркие революционеры.

Димка же в роли уличного агитатора потерпел полное и безоговорочное фиаско. Он начал как-то на митинге говорить про демократию, но не вписался с этим длинным словом в настроение масс. Его освистали, нетерпеливо требуя смены оратора. Так Дима остался паркетным революционером, теоретиком.

Петр Валенчук почти отошел от дел. Чем стремительнее приближался день выборов, тем равнодушнее становился Петр к его исходу. Ребята не трогали его, понимая, какой удар был нанесен его самолюбию. В те редкие дни, когда Петр оживал и проявлял хлопотливую активность, ребятам было неловко за него, они отводили глаза и молча ждали, когда он успокоится и вернется в привычное состояние стороннего наблюдателя. Да и не требовались новые бойцы их избирательному фронту. За неделю до выборов расклад сил стал более чем понятен.

Цунами избирательных кампаний Шиловой и Соловьевой смыли с политической сцены прочих конкурентов. Про них никто особо не вспоминал. Мужчина-коммунист и женщина от «Единой России» пошли ко дну без особых криков о помощи. Старшие товарищи им доходчиво объяснили, что ввиду мизерных шансов на победу решено свести их избирательную кампанию до чисто символического жеста. Дескать, поучаствовали, отметились, и хватит. Нечего больше деньги тратить. Они еще понадобятся. На том и порешили. Очень скоро поверх их лиц были наклеены новые плакаты. Так старые обои закрывают новыми во время ремонта.

Число реальных претендентов на депутатский мандат сократилось до двух. Шилова и Соловьева стали бесспорными лидерами предстоящих выборов. Позиции обеих были сильны за счет разных групп электората. Конечно, никто из жителей округа их избирательных программ не читал, упаси боже. Даже в руки не брал. Но вопрос: «Ты за кого?» – стал своеобразным паролем для различения своих и чужих. Если за Соловьеву, то ты свой в среде молодежи, а если за Шилову – то тебе место среди «предков». Вот, собственно, и все.

Уловив это течение, обе избирательные кампании попытались вписаться в его стремнину.

Кампания Маши трансформировалась в отчетливый жест молодежной культуры. Ее имя заполонило футболки, превратив молодежь в ходячую рекламу. Буквы выпирали бугорками на молодежных бюстах, и казалось, что сила аргумента зависит от размера груди.

За Соловьеву впряглись рэперы, которые, широко расставив ноги, рифмовали ее имя с разными приятными вещами типа спортивного велика и банного веника. Ее имя писали на поверхностях, по которым раскатывали свои тела мастера брейк-данса. Любители настенных граффити извели на ее имя литры краски и уйму фантазии.

Сначала Дима еще пытался как-то удержать кампанию в более консервативном стиле, но потом махнул рукой, признав, что уже слабо управляет ею. Кампания неслась вперед как выпрягшаяся лошадь.

С Людмилой Шиловой, наоборот, случился другой коленкор. Она вела себя крайне сдержанно, общалась с избирателями только со страниц газет и экранов телевизоров. У населения беспрестанно созревали к ней какие-то вопросы, и Людмила ежедневно отвечала на них. Она демонстрировала терпение и доброжелательность. В положенный час она появлялась в эфире и вселяла надежду на то, что все будет хорошо.

Впрочем, сначала появлялась заставка с ее именем, и голос за кадром делал вступление:

– Жители округа волнуются по поводу качества продуктов питания. Пенсионер Суворов спрашивает, что вы как депутат горсовета намерены сделать в этом направлении?

И тут же на фоне березок и коров, мирно пасущихся в отдалении, возникала Людмила и вполне разумно говорила про кооперацию фермеров и мелких подворий. Вдали тарахтел трактор и, наверное, пахло навозом.

На следующий день тот же голос за кадром озвучивал вопрос инвалида Кутузова, которого волновал капитальный ремонт старого жилого фонда. И Людмила опять была на высоте. На фоне городского пейзажа она рассказывала о новых планах все отремонтировать раньше, чем оно рассыплется окончательно.

Эти ежевечерние передачи стали для пенсионеров чем-то вроде «Спокойной ночи, малыши». Жить без Людмилы Шиловой становилось тревожно. Часть электората полюбила ее как родную.

И только одно расстраивало Льва Михайловича и радовало Диму: пенсионеры в этом округе были в меньшинстве. На эту простую математику Дима смотрел с надеждой. Он был неопытным и не знал, что математика – слишком шаткая основа для оптимизма, когда речь идет о политике.

* * *

Губернатор ждал политтехнолога в мрачном состоянии духа. Зачем-то тому срочно понадобилось встретиться. Это было как-то неправильно. И голос у Левы был веселый, что вообще ни в какие ворота не лезло. До выборов оставалось три дня. В понимании губернатора Лева должен готовить прощальную речь, где он попытается снять с себя ответственность за проигранную кампанию, а он, губернатор, наоборот, нахлобучит эту ответственность ему на самые брови, настучит по голове и отправит без денег назад, в столицу золотоглавую.

И этот расклад отчасти устраивал Сергея Павловича. Он уже сам не очень понимал, зачем ему нужен этот мандат. Все дело было в Людмиле.

Если раньше после разговора с ней губернатор летал в мечтах, напоминающих по сюжету немецкие порнофильмы, то постепенно тональность разговора сменилась. Появилось смутное, но стойкое ощущение, что Людмилочка, мягко говоря, не очень рада его звонкам. Но это могло объясняться тем, что она перегружена учебой. Да и отвыкла от него, она ж как ребенок… Сергей Павлович долго и упорно цеплялся за такую версию.

Но время не лечило его страхи, а только усугубляло ситуацию. Уже давно звонил только он, а Людмила лишь милостиво брала трубку. Он шутил, как комик в Comedy club, всем своим видом призывая посмеяться, а она, как жюри, оценивала его шутки, и все чаще ставила ему низкие оценки.

Потом она перестала перезванивать после пропущенных звонков. Да и брать трубку стала все реже. Но даже взяв, дышала не сексуально, а просто шумно, запыхавшись на своих теннисных кортах, полях для гольфа и занятиях по верховой езде. Эти разговоры уже не бодрили Сергея Павловича, а погружали на дно глубокой задумчивости. Все чаще Людмила куда-то торопилась, приближая конец разговора:

– У тебя есть что-то еще мне сказать?

– Лапуля, только то, что я жду тебя.

– Это ты уже говорил.

– А что ты хочешь мне сказать?

– Ничего.

– А я вот не устаю повторять, что очень скучаю по тебе.

– Потому что ты привык непроизводительно тратить время, как все русские. И еще в твоих повторах есть намек, что я не запоминаю с первого раза.

– Что ты, моя девочка! Какой намек?

– Дурацкий!

– Лапуля, ну что ты говоришь? Давай не будем ссориться. Вот ты приедешь, и мы отметим твой день рождения.

– Ладно, пока. Меня Тони зовет, он дополнительно занимается со мной… – И гудки вместо «пока».

Сергей Павлович точно помнил, что до недавнего времени был некий Энтони – преподаватель верховой езды. Переквалификация Энтони в Тони говорила о многом его натренированному уху. К тому же за дополнительные занятия губернатор не платил. Значит, они проходят в порядке бесплатного дара, душевного порыва. Чем кончаются такие порывы, он тоже прекрасно понимал.

Но самое главное, что Людмила проигнорировала тему своего дня рождения. Губернатор не случайно упомянул о нем. Один раз, потом снова и снова… Это был тест, лакмусовая бумажка, которую он погрузил в раствор их отношений. Людмила должна была зацепиться за эту тему, начать канючить подарок или хотя бы проявить любопытство к тому, что ей обещано. Вместо этого Людочка демонстрировала полное равнодушие к этой теме.

Но она не из тех женщин, кто прощает миру забвение этого великого дня. Для нее день рождения не просто главный день календаря, но точка отсчета течения времени. Как человечество ведет отсчет от Рождества Христова, так Людочкина картина мира крутится вокруг ее дня рождения. И вдруг полное равнодушие к этой знаменательной дате. Сергей мужественно признался себе, что Людмила ждет подарка от другого мужчины. Но что может подарить ей этот Тони, этот жалкий учитель верховой езды? Лошадь? Кепку наездника?

А вдруг ей лошадь милее депутатского мандата? Эта мысль кольнула губернатора в самое сердце. Стало тяжело дышать, как будто воображаемая лошадь наступила копытом ему на грудь. Давило так, будто на лошади сидит еще и Тони. Да не один. Как дитя шотландских гор, он перекинул поперек лошади свою добычу – Людмилу. И ее коротенькая юбочка задралась до самых соблазнительных ракурсов, а стройные ноги в белых гольфах призывно и безвольно болтаются, свешиваясь с лошади. Сергей так ясно это увидел, что застонал. Рывком налил воды из графина, приблизил стакан к губам, прислушался к себе и с отвращением выплеснул воду в окно. Такие картинки требуют виски. Он достал бутылку.

В этот момент в дверь постучали. На пороге появился политтехнолог. Кажется, впервые за последние дни губернатор был ему рад. Любая компания в такие минуты лучше одиночества. Бодрый вид Левы внушал сомнения в его адекватности. Может, сошел с ума? Чему радуется? Предварительные прогнозы, сделанные ребятами их аналитического отдела, говорили об однозначной победе Соловьевой.

Любопытство подняло голову. Губернатор почувствовал, как лошадь Тони убрала копыто с его груди. Дышать стало легче.

– Что светишься? Придумал что? Пить будешь?

– Не откажусь.

Губернатор разлил виски, приглядываясь к Леве. Тот напоминал ему червяка, которого можно разрезать на кусочки, и он снова срастется и поползет дальше. Презрение к червяку соседствовало с завистью к его живучести и умению выкарабкиваться из любых ситуаций. Вот и на этот раз он явно что-то придумал.

Они молча выпили. На закуску были подсохшие шоколадные конфеты, но мужчины не соблазнились ими. Суровость ситуации диктовала аскезу во всем, включая отказ от закуски.

– Ну и? – строго спросил губернатор. – Какой твой прогноз?

– Думаю, после такой жары зима будет морозная, – ответил Лева. И по тяжелому взгляду губернатора понял, что не о том прогнозе его спрашивали.

– Серей Павлович, если вы о выборах, то все будет хорошо. Я тут одну схемку придумал…

– Лева, смотри какой расклад! Ты мне непрерывно всю дорогу втираешь, что у нас все хорошо. Что дело наше паскудное, но победа будет за нами. А мои ребята провели опрос и говорят, что ты в полном дерьме.

– Так это…

– Что с разгромным счетом выигрывает Соловьева.

– Ну уж…

– Что даже шансов нет.

– Сергей Палыч…

– Лева, ты меня за идиота держишь? За пару дней до разгрома ты приносишь в клюве какую-то новую идею и надеешься, что я буду вникать в этот бред?

– Это не бред, это политтехнология.

– Даже так? И что? Твоя политтехнология превратит всех эти молодых мудозвонов в электорат Шиловой?

– Нет, они за нее ни за что не проголосуют, – честно глядя в глаза, сказал Лева.

– Тогда что? Как ты выигрывать собрался? А! Понял! Сейчас ты попросишь, чтобы я договорился и за Шилову вбросят липовые бюллетени? Хорошая идея! Главное – новая! Свежая! Да? За этим пришел, гений ты хренов?

Но Лев Михайлович не обиделся. Он просто пережидал гнев губернатора, считая это частью своей работы.

– Думаю, что вбросы не следует практиковать. Выборы надо проводить честно, потому что сторонники Соловьевой выставят бдительных наблюдателей. Тут можно оконфузиться, да еще и с большим общественным резонансом.

– Неужели?

– Сергей Палыч, вы только не нервничайте. Я все продумал.

– Ты? Да у тебя отсутствует то место, которым человек думает! – заорал губернатор.

– И тем не менее у меня есть план.

– Какой?!

– Просто надо сделать так, чтобы сторонники Соловьевой вообще не пошли голосовать.

Губернатор поперхнулся. Он даже не сразу нашел что ответить.

– В смысле? Эвакуировать их на время? Всем путевки в Дубай подарить? Гениальный план! А может, просто всем ноги переломать? Лева, ты идиот?

– Сергей Палыч, дайте мне сказать…

– Смотри! Я больше в твои пустые обещания не верю! Сейчас ты говоришь в последний раз. Считай это своим прощальным словом.

И Лева, откашлявшись, начал.

– За Соловьеву собирается голосовать молодежь. Значит, надо сделать так, чтобы они остались дома. Чего боится среднестатистический молодой человек? Службы в армии. Мы дадим информацию в СМИ, что вместе с избирательным бюллетенем парень получит повестку из военкомата. Повесим билборды с таким лозунгом: «За один день – сразу два долга! Проголосовал? А теперь сходи в армию!» Ну, со словами надо еще поиграть, как-нибудь зарифмовать можно, я это еще додумаю…

– Ну, таких немного наберешь… А кто уже отслужил? Кто постарше? А девки? Говорю же, Лева, ты идиот! Так ты только малую часть изолируешь. Что это изменит?

Но Лева не смутился. Он смотрел победно и говорил твердо. Это пошатнуло веру губернатора в то, что ситуация безвыходная.

– Подождите, это не все. Вы правы, не все боятся военкомата. Есть публика постарше, которой военкомат не страшен. Есть женская часть электората. Большая часть из них— это молодые семьи. А чего боятся молодые мамашки?

– Забеременеть? Лева, ты предложишь им прямо на участке нового ребенка зачать? Как говорится, в один день выполнить сразу два долга? – Губернатор смеялся, и это окрыляло политтехнолога.

Лева продолжил еще более вдохновенно.

– Сергей Палыч, я не так масштабно мыслю, как вы. Я думаю, что мамаши боятся за детей, за их здоровье. Надо только пустить слух, что в помещениях некоторых школ, отданных под избирательные участки, обнаружен вирус какой-нибудь страшной болезни, очень опасной и очень заразной. Уверяю вас, ни одна мамаша порог школы не переступит, да и мужа туда не пустит.

– И как этот слух распустить?

– Ну, это вообще-то не проблема. Есть отработанные технологии формирования слухов. Хорошо начать в магазинах, в детских поликлиниках…

– Лева, наши люди, конечно, верят в весь этот бред, который им по телевизору показывают, но в маразм с твоей заразой не поверят. Где доказательства?

– Ну… – Лева замялся. – Тут нужна ваша помощь. Я, собственно, за тем и пришел.

Губернатор от удивления икнул.

– Моя помощь? Слухи распускать? Ты понимаешь с кем говоришь? Я – губернатор Зауралья! Подо мной земли – как несколько Франций, а ты предлагаешь мне слухи распускать? Я тебе кто? Бабка на завалинке?

– Упаси боже! Я предлагаю вам исключительно противоположное.

– Не понял.

– Вы должны будете в экстренном выпуске по местному телевидению опровергнуть эти грязные слухи.

Лицо губернатора исказилось от желания придушить этого наглого политтехнолога, который морочит ему голову.

– Ты же сам сказал, что нужно, чтобы люди поверили в твой гребаный вирус.

– Да, на это ставка.

– А меня просишь опровергнуть этот слух.

– Да.

Повисла пауза. Губернатор переваривал услышанное. Но, видимо, это была слишком трудная задачка, и он попросил подсказку:

– Где логика? Я не понял.

– Сергей Палыч, только вы не волнуйтесь. Лично вашей вины в том нет…

– Говори!

– Население окончательно поверит в угрозу заражения только в том случае, если власти будут это отрицать.

Сказав это, Лев Михайлович замолчал.

Стало слышно, как муха бьется где-то за свободу.

Для приличия губернатор хотел закричать на политтехнолога, выгнать его вон за неуважение к властям, пригрозить привлечь к ответственности… Но потом подумал и не стал ломать комедию. Он понимал, что Лева прав. Этот хитрован из Москвы действительно знал свое дело. Впрочем, чего там знать? Это же не бином Ньютона. Все, кто успели пожить на белом свете, обучены не верить властям.

– Лева, ты меня в это дело не втравливай! Я – губернатор. Мне мараться о слухи нельзя, меня в Москве не так понять могут.

– Сергей Павлович, так я и не прошу вас распускать слухи. Вы же скажете по телевидению чистую правду! Что никакой инфекции нет! Что посещение участков в день голосования совершенно безопасно! Что слухи о вирусе придумали вражеские силы, которые хотят сорвать голосование. Что же в этом плохого?

Губернатор задумался. В принципе, такая роль его не дискредитировала, и в Москве вряд ли найдется повод для недовольства. Кто же еще должен усмирять панику и отрицать слухи, если не губернатор?

– Ну а если все равно не поверят? – уже без напора спросил он.

– Для самых неверующих мы готовим сюрприз. Прямо перед входом на участки постелим тряпки типа половиков и пропитаем их едкой, вонючей жидкостью. Как будто это дезинфекция. Уверяю вас, Сергей Павлович, никто, у кого дома дети, не переступит порог участков. Здоровье дороже принципов.

– Сам придумал?

– У политтехнологов этот прием называется «усушить явку». Он часто используется… Но эту конкретную форму «усушки» я сам придумал.

Губернатор кивнул. Все было логично. Но вдруг Сергея Павловича осенило. Он понял, где в этой схеме был изъян, который превращал всю историю со слухами в пшик.

– Лева? Ты полный идиот! Если люди испугаются вируса, тогда никто не придет голосовать! Вообще! Никто! Выборы сорвутся! Ты же «усушишь» все до нуля. Ты понимаешь, на что ты меня подписываешь?

И тут же по лицу политтехнолога он понял, что тот ждал этого вопроса. И что ему есть чем ответить.

– Сергей Павлович, вы абсолютно правы. Слухи распространятся среди всех слоев населения и усилятся после вашего выступления по телевидению. Остальных убедит воняющая тряпка. Но тут есть один нюанс. В этом, собственно, и состояла вторая часть моей просьбы.

– Говори. – Губернатор напрягся.

– В своем выступлении по телевидению вы должны будете сказать не только о том, что кто-то запустил слух о вирусе. Вы добавите, что какие-то грязные силы рассказывают небылицы, будто пенсионеры, которые не придут голосовать, получат пенсию с задержкой, что в первую очередь пенсию выплатят тем, кто проголосовал.

– Бред!

– Вот именно! Так скажите в эфире, что это неправда! Успокоить пенсионеров – это же благородное дело.

– И что ты с этого будешь иметь?

– Только то, что от страха все пенсионеры с раннего утра побегут голосовать. А вдруг не слух? Вдруг и вправду пенсию задержат? А проголосуют они за Шилову. В этом можно не сомневаться. В итоге при минимальной явке мы получим убедительную победу Людмилы. Пенсионеры принесут нам голоса!

– Стоп! Так на пороге, ты же сам сказал, их встретят твои вонючие тряпки? Вирус этот гребаный…

– Пенсионеру вирус не страшен. Остаться без пенсии он боится больше, чем заболеть. Тем более что они уже пожили на свете… Заразишься или нет, это как бог даст. А вот если пенсию задержат, то точно можно окочуриться. Ну а пенсию, как известно, дает власть, с ней шутки плохи. Проголосуют как миленькие. – Щедро пообещал политтехнолог.

– Лева, скотина ты циничная! – с восторгом оценил идею губернатор. – Вот все-таки не зря на тебя спрос есть. Умеешь ты нестандартно мыслить. В креативности тебе не откажешь. Не ошибся я в тебе!

Губернатор с чувством потрепал Леву по плечу. Тот с достоинством вытерпел ласку.

Они еще раз выпили, и губернатор заметил, как меняется вкус виски в зависимости от настроения. А настроение было такое, что Тони казался жалким английским фраером, которого Сергей Павлович прихлопнет депутатским мандатом, как муху – газетой.

* * *

Накануне дня голосования в штабе стояла траурная тишина. Было слышно, как Петр разламывает сушки, сдавливая их руками. И непонятно, что за этим стоит. Или он берег зубы и потому брал в рот только обломки, или у него чесались кулаки и очень хотелось крушить и ломать, ну хоть сушки.

Для всех было очевидно, что боязнь военкомата и страх заражения неведомым вирусом в корне изменили расклад избирательной кампании. Прежние надежды на яркую и безусловную победу Маши лопнули, как мыльные пузыри. Еще пару дней назад они летали, как маленькие радуги, а теперь о них напоминали лишь влажные потемнения на асфальте вроде высохших плевков.

– Может, все-таки народ соберется? Может, зря мы паникуем? – Нарушил тишину Сашка.

– Ага, дружными рядами придут. Ты-то сам пойдешь голосовать? – спросил Дима.

Сашка промолчал. За него ответила Лера:

– Ребята, вы же знаете… Ему армия грозит…

Дима с раздражением оборвал ее:

– Лера, мы уже сто раз это проговаривали. На избирательных участках устраивать облавы – это незаконно. Военкомат никогда на такое не подпишется. Не будет этого. Пугалка это все, просто страшилка.

– Конечно, Дима, кто бы спорил. Ну а если не пугалка? Ведь не ты, а Сашка в армию загремит.

– Ясно. Значит, не пойдет.

Сашка покраснел и как-то скукожился.

– А ты, Лера? Ты придешь голосовать? – не сдавался Дима.

– Я-то что? Как будто я погоду сделаю. Прямо от меня там что-то зависит…

– Ну все-таки?

– Ребята, ну какой смысл? Что это изменит? – заюлила Лера. – У меня вообще иммунитет сниженный, я все болячки собираю. Мама говорит, что мне прополис пить нужно.

– Стоп! Какой прополис? Ведь это так очевидно, что нет никакого вируса. Ни одного зафиксированного случая. Просто слух, сплетня. Ты-то сама в вирус веришь?

– Ну, допустим, не верю. Допустим, что ты прав. Даже скорее всего прав. А вдруг? Все-таки это здоровья касается…

– Значит, ты не пойдешь?

– Я бы пошла, если бы мой голос мог что-то изменить. А так ради чего рисковать?

Этот вопрос был риторическим, он не требовал ответа. Но неожиданно для всех Петр оторвался от сушек и жестко, в упор посмотрел на ребят.

– Вот поэтому мы и проиграем завтра. Уже проиграли.

– Из-за меня с Сашкой? – обиделась Лера. – Нашел крайних?

– Ребята, не надо ссориться! – подала голос Маша. Она чувствовала себя виноватой во всей этой истории. Если бы не ее письмо о велодорожках, это лето было бы совсем другим.

– А мы не ссоримся, мы проясняем ситуацию, – поставил ее на место Петр. – Нас раскатали совершенно справедливо. А вы даже не поняли почему.

Дима принял это на свой счет и вступил в спор.

– Петр, в каждой шахматной игре бывает ситуация, когда до победы не хватает пары ходов. Если бы нам оставили больше времени, мы бы разоблачили эти слухи, но они сделали этот ход в завершение игры. Надо отдать им должное. Я снимаю шляпу. На стороне Шиловой играл классный гроссмейстер. Ну ничего, опыт приобретается с годами. Мы обязательно отыграемся.

– Вранье! – резко вскрикнул Петр. – Ты так ничего и не понял! Мы проиграли не потому, что там гроссмейстер. И не потому, что тебе хода не хватило. Мы проиграли потому, что не готовы были умереть за победу!

Никто из ребят не решался прервать тишину.

– Петр, я тебя уважаю, но ты бы убавил патетики, – тихо возразил Дима. – Выборы в горсовет – это все же не вопрос жизни и смерти. Оно того не стоит.

– Да! Для тебя не стоит! Поэтому мы и проиграли. Проиграли не сейчас, а в тот самый момент, когда позволили себе сравнить выборы с шахматной партией. Ты так и не понял этого, Дима? В игре побеждает умный и везучий. А в жизни всегда побеждает тот, кто готов умереть за свою идею! Иначе не бывает!

Дима молчал. Разговор был окончен.

Петр, бледный и с блестящими глазами, махнул рукой и порывисто вышел из штаба, оставив после себя горку разломанных сушек. Впрочем, не только. После него осталось горькое чувство неудобной для всех резкости и болезненной правдивости его слов.

В ту же минуту Машу пронзило ясное осознание того, какая пропасть разделяет ее и Петра. Они из разных миров. Можно любоваться его яркостью и смелостью, восхищаться им, но нельзя приблизиться к нему. Он подобен комете, сжигающей себя в атмосфере. А она планета. И на ней должна рано или поздно зародиться жизнь, началом которой всегда бывает любовь. Она готова умереть только за эту идею.

Маша не вышла вслед за Петром из комнаты. И даже не узнала, что он остановился в коридоре и ждал, кто из ребят последует за ним. Особенно он надеялся на Машу.

Петр не был слепым, он видел, как Маша смотрит на него. Ее любовь не была для него секретом. Долгие годы они шли по жизни не вместе, но рядом. И казалось, что так будет всегда. Иногда чувство Марии тревожило его соблазном возможного счастья. Как тогда, в Брюсселе. Тот поцелуй жег Петра недосказанностью. Но громадье дел, которые он наметил для себя, требовало отложить Машу на потом. Только сейчас он понял, что это «потом» не наступит никогда. Есть вещи, которые не откладывают.

Похоже, теперь их пути разошлись. Он – за революцию, она – за эволюцию. И Петр до хруста сжал кулаки, чтобы не заплакать от досады и одиночества. Такие, как он, толкают мир вперед, но этот несовершенный мир вместо благодарности отбрыкивается и бьет их наотмашь, не желая становиться лучше.

Петр часто-часто заморгал и запрокинул голову, как будто у него носом пошла кровь. Но это была не кровь. Петр пытался сдержать слезы.

Глава 17

День выборов

Второе воскресенье сентября выдалось пасмурным. Лето закончилось резко и неожиданно. Дождевые тучи набежали так поспешно и суетливо, как будто хотели застать врасплох город, разомлевший от летней жары.

Лева проснулся рано и, лежа в гостиничном номере, смотрел на серое небо, окаймленное оконным проемом. Сколько таких картинок повидал он на своем веку! Год за годом одно и то же: гостиница, казенные шторы и небо в день голосования.

Он заранее знал, что победит. И не чувствовал от этого ни радости, ни волнения. Разве что некоторую брезгливость ко всему этому карнавалу, который завершится вечерним выпуском новостей с торжественным оглашением результатов голосования. Он, Лева, посадил на шею городу эту сексапильную дурочку Шилову. Теперь она, свесив ножки, будет обмахиваться депутатским мандатом и веселить публику своими глупостями. Журналисты полюбят ее как родную и станут разбирать ее речи на цитаты. Через какое-то время губернатор поймет, что это была не самая лучшая идея в его жизни. На следующий год он попросит Леву провести довыборы, разыграв Людочкин мандат по новой. К тому времени она наиграется в политического деятеля и легко отдаст мандат в обмен на бриллиантовый сувенир. Лева не сомневался в таком развитии событий. Значит, он уезжает из Зауралья ненадолго. Вторая серия не заставит себя ждать. Через год он вернется сюда и опять будет менять часть своей жизни на денежные знаки.

Но радости от этого почему-то не было. Ее вообще больше не было: ни в день выборов, ни даже на Новый год. Лева лежал, смотрел на серое небо и почему-то вспоминал, как в детстве он ждал Новый год. И какие игрушки у него были, боже ты мой, у каждой – своя история. Настоящее стеклянное счастье. И как он плакал, когда елка падала и игрушки превращались в россыпь искрящихся осколков.

Но вот он вырос, и его прежний мир перегрызли в щепы шустрые компьютерные мыши, растолкли в труху операторы сотовой связи… Сейчас его елка тоже часто падает. Она синтетическая, ее никому не жалко. И игрушки бьются. Это хлопотно: веник, совок, мусорное ведро. И никаких сожалений.

А может, просто торгуют какими-то фальшивыми игрушками? Контрафактом, подделками? С виду они абсолютно такие же, как настоящие. Только радости от них никакой. Надо письмо в Роспотребнадзор написать, пусть разберутся. Лева развеселился от этой мысли и решил, что пора вставать.

Надо умыться, почистить зубы и примерить у зеркала улыбку победителя.

Да, он уедет победителем. И не только по итогам голосования. Провались эта Шилова пропадом! У Левы есть маленький секрет, которым он не поделился с губернатором. И в следующий раз, когда Чернышев будет орать на него, тыкать в мокрое место носом, как нашкодившего щенка, вот тогда и извлечет Лева из памяти этот маленький секрет, полюбуется им и скажет про себя: «Нет, это не я, это вы мудак, дорогой Сергей Павлович. Полный мудак, поверьте опытному эксперту».

Он уедет, прихватив не только приличную сумму денег. Он увезет из Зауралья маленькую тайну.

Льва Михайловича до сих пор пробирала дрожь от воспоминания о том дне. Никакая теория вероятностей не могла объяснить случившееся. Чистая случайность. Но, как говорится, кто верит в случайность, тот не верит в бога.

В таких совпадениях есть что-то мистическое, как будто судьбе надоело ходить кругами и говорить намеками – и она решилась на сообщение открытым текстом.

Все началось с того, что крупная сумма денег, обещанная Леве в виде гонорара, смущала и тревожила его. Он знал себя и потому боялся потратить деньги быстро и ярко, как случалось в его жизни не раз. Эти страхи подтолкнули мысль в сторону ювелирных изделий. Все-таки колечки, цепочки не так просто промотать. У экономистов это называется низкой ликвидностью, что по-простому означает: с драгоценностями нужно повозиться, чтобы обратить их в деньги. Именно это Леве и надо. Только лень могла удержать Леву от излишних трат. А где это барахло дешевле всего купить? В ломбарде. Ну а то, что эти так называемые украшения давно вышли из моды, так и ладно. Он же не подарок выбирает. Просто пытается избавиться от живых денег, отложить что-то про запас.

В ломбарде «Залог успеха» было тихо и скучно. Похоже, люди избегали заходить сюда без особой нужды, боялись заразиться неблагополучием.

В интерьере подвального магазина с его тусклыми прилавками и обшарпанными стенами Лева смотрелся неуместно. Вряд ли можно было разглядеть в нем покупателя, но продавец сделал приветливое лицо.

– Что-то особое ищете? Хрустать? Фарфор?

– Золото, – сказал странный покупатель без тени сомнений.

– Кольца? Серьги? А может быть, запонки?

– Все равно.

В груди продавца потеплело.

– На какую сумму рассчитываете?

– На крупную.

Тепло разрасталось.

– Насколько крупную?

– Не волнуйтесь, я вас не разочарую. Рука бойца считать устанет.

Продавец опустил глаза, чтобы тепло из груди не прорвалось наружу алчным блеском глаз. Он помолчал, чтобы придать своему ответу большую весомость:

– Есть нечто, что может вас заинтересовать.

Вместо того чтобы направиться к прилавку, усеянному золотыми россыпями, продавец нырнул за бархатную штору, скрывающую внутреннее помещение ломбарда. Лязгнула металлическая дверца, однозначно намекающая на сейф, и продавец вынес футляр, украшенный причудливым вензелем. Он выдержал паузу и, эффектно выгнув руку, открыл футляр. На черном бархате лежало колье. Даже Лева понял, что оно красивое.

– Такие вещи попадают к нам нечасто. Вам крупно повезло, – многозначительно сказал продавец.

Лева, будучи опытным переговорщиком, моментально очистил фразу от шелухи, вычленив ее суть. В его переводе фраза потеряла шарм, зато стала максимально информативной: «Такое к нам никогда не приносят. Какое счастье, что нашелся покупатель».

– Сколько? – спросил Лева.

– Дорого, – ответил продавец.

Зачем-то он взял карандаш и написал на бумажке цифру с множеством нулей. Наверное, его язык отказывался произносить такие цены вслух. Лева округлил глаза, но в целом сумма была подъемная. Колье стоило примерно половину его гонорара.

– Это, уверяю вас, по-божески. Истинная цена выше, существенно выше. Сам бы приобрел, но нахожусь в ситуации временных финансовых трудностей, – не очень натурально вздохнул продавец.

– А оно не ворованное?

– Как можно? – Продавец для убедительности всплеснул руками. – Кто же рискнет к нам ворованное нести? Мы же по паспорту вещи принимаем! У нас приличное заведение, ни одного нарекания от властей.

– Откуда ж такое пришло? Кто-то отрыл клад?

– Скажем так, одна приличная женщина сдала. Ей, видимо, очень нужны были деньги. Бремя страстей человеческих, так, кажется, у Шекспира.

– У Моэма, – машинально поправил Лева. – Интересно, какие такие старушки приносят вам такие подарки? Бывшие дворяне?

– Что вы! – Продавец не прочь был посплетничать. – Достаточно молодая особа. Я бы не сказал, что красавица, но что-то в ней есть. На мой вкус, росточку не хватает. Зато спину держит как императрица.

– Блондинка? Брюнетка? – Лева изо всех сил придал голосу чисто мужское любопытство. Но внутри напряглась струна.

– Русые волосы, я бы даже сказал, каштановый отлив.

– Короткие или длинные?

– Кажется, у женщин это называется каре.

– Полная?

– Что вы! Я же говорю, приятной наружности. Но на модель не тянет. Но главное – осанка. Как бригантина вплыла…

Продавец мечтательно прикрыл веки. И хорошо, иначе он бы заметил, как блеснули глаза у странного покупателя, как заострился его нос, сделав его похожим на гончего пса. Лева действительно почуял, что напал на след. Описание этой женщины совпадало с тем, что ему удалось вытрясти у старушек, которые в Сбербанке сделали перевод на счет Марии Соловьевой. Те тоже шамкали и лепетали про какую-то гордую осанку. И возраст, цвет волос, прическа – все совпадало.

Лева вытер пот со лба. Он всегда потел, когда очень близко подходил к какому-то важному моменту. С небрежным видом он начал:

– А теперь моя очередь говорить, а ваша слушать. Я человек не местный, меня завтра в вашем городе не будет. И мне было бы спокойнее знать имя бывшей хозяйки колье. Вдруг при более внимательной экспертизе оно окажется подделкой. Мне хотелось бы в случае чего приехать по конкретному адресу и набить морду конкретной женщине. Фигурально выражаясь, разумеется. Словом, я беру колье вместе с адресом хозяйки. Или координаты на стол, или торгуйте своим колье до морковкина заговенья. Подозреваю, что в этом городе у вас не скоро найдутся покупатели. Если вообще найдутся.

На лице продавца жадность боролась с порядочностью. Лева знал, что победит. Но он сделал вид, что это неочевидно, и со словами «Ну нет, так нет» повернул к дверям. Лева надеялся, что продавец окликнет его через несколько секунду. Но жадность нокаутировала порядочность гораздо быстрее. В следующую секунду продавец взвизгнул:

– Стойте!

Вздыхая и охая для приличия, он достал толстую тетрадь в коленкоровой обложке болотного цвета. Изображая душевные терзания, раскрыл ее и переспросил:

– Вы запомните? Или записать?

– Запомню, говорите.

Лева догадывался, что услышит. И все равно ответ взорвался ярким фейерверком:

– Чернышева Ирина Дмитриевна. Адрес…

Лева и без него знал этот адрес.

* * *

Выборы не принесли никаких сюрпризов. Как и ожидалось, Людмила Шилова победила по одномандатному округу. Второй результат был у Марии Соловьевой. Впрочем, и по другим округам результаты оказались вполне прогнозируемыми, политтехнологи не зря получали свои деньги. Как прокомментировал выборы председатель городской избирательной комиссии Николай Николаевич, «эксцессов не было, все прошло в теплой и дружественной обстановке».

В честь завершения избирательной эпопеи в здании мэрии был организован небольшой фуршет. К нему готовились заранее, но придали видимость спонтанно накрытой поляны. Никаких изысков, деловая гастрономическая фиксация победы, не более.

Было решено ограничиться узким кругом своих. Верхушка региональной и городской власти в сопровождении жен, а также несколько приближенных чиновников. Но уже без жен. Не доросли еще жен с собой брать.

Губернатор Чернышев любил быть великодушным и потому распорядился пригласить и Леву, чего уж там, все-таки округ он вытянул, хоть и помотал ему нервы, сукин сын.

Лева немного опоздал. Он зашел в тот момент, когда дежурные слова по поводу сокрушительной победы уже были сказаны и мужчины, ослабив галстуки, с аппетитом пили и закусывали. Особого оживления не наблюдалось. В воздухе растворились скука и усталость друг от друга.

Лева не сразу заметил, что в комнате есть женщины. Они стояли в стороне, что-то обсуждая, и крупная жена мэра заслоняла ту, что пряталась в ее тени. Но вот у толстушки кончилась еда, и она двинулась к столу пополнить тарелку. Жена губернатора осталась одна.

Лева впервые увидел Ирину Чернышеву. Перед ним стояла женщина с осанкой гордячки, со строгим лицом, удерживающим на расстоянии любого, кто осмелится нарушить границы, ею установленные. Она стояла, расправив плечи, на которых лежала новость о победе Людмилы Шиловой. И ее плечи, не дрогнув, удерживали эту тяжесть. Она лишь иногда зябко поводила ими, как будто ей было холодно. Или и вправду женщинам холодно, когда они остаются без колье?

Ирина пила шампанское за успешный исход выборов, и лишь задумчивый взгляд и некоторая отрешенность выдавали ее неспособность влиться в общее настроение. Лева подумал, что таких женщин можно брать в разведку, засылать в дальние страны как секретных агентов. Она воевала против него, на стороне неприятеля, но потерпела поражение и теперь пьет за его победу. Стальные нервы! Лева невольно восхитился ею.

И еще он уловил горький флюид несчастья, просачивающийся через все заслоны и бастионы, которыми Ирина отгородилась от чужих взглядов. Она проиграла, защищая свой дом, и теперь молодая любовница на правах депутата будет заходить в кабинет ее мужа. Колье не помогло. Ирина не знала того, на чем Лева съел собаку, а может, и не одну: ни одна кампания не выигрывается только деньгами. Нужен изворотливый ум, помноженный на административный ресурс. Ирина проиграла и теперь пьет за победу юной соперницы.

Невольная волна уважения и жалости к этой женщине окатила Леву. Он смотрел на Ирину и не мог понять, как можно было польститься на Людмилу. Да, у Людмилы ноги, еще какие ноги. Но у Ирины спина! Почему-то Лева подумал, что спина ближе к голове, к мозгу, и потому качественная спина выдает ум человека. Эта мысль показалась ему забавной, он улыбнулся и на всякий случай расправил ссутулившиеся плечи.

Ирина поймала его улыбку. Ее глаза будто переспросили: «О чем вы?» И горчинка во взгляде добавила: «Неужели сегодня хоть что-то может радовать?» Лева неопределенно покрутил головой, что могло одновременно означать «Жизнь прекрасна, и вы тоже» и «Жизнь ужасна, смиритесь с этим». Ирина сморщила носик, как будто выбрала второй вариант. Лева улыбнулся уже смелее, посылая ей «Напрасно!». Ответной улыбкой Ирина поблагодарила его.

«Ну вот и поговорили», – подумал Лева, не проронив ни слова.

Ирина царственно подошла к столику, заставленному едой и питьем, и, брезгливо отодвинув чью-то тарелку, поставила свой фужер. Освободившаяся рука метнулась к горлу, как будто оно болит, а она пытается согреть его теплом ладони. Но Лева понимал, что Ирина машинально хотела поправить колье. Пустота на его месте исказила лицо женщины какой-то нервной, болезненной гримасой.

Ирина торопливо вышла из комнаты.

Догнать ее оказалось непросто. Лева даже удивился, как можно так быстро бегать на высоких каблуках. «Зачем я за ней иду? Что скажу?» – спрашивал он себя. Ответа у него не было, но им завладела безотчетная решимость догнать Ирину. И когда ее спина скрылась за поворотом офисного коридора, Лева прибавил скорость, перейдя на бег.

Однако за поворотом ее не было. Исчезла. Стих цокот каблучков, и только стук сердца Левы напоминал о погоне. Он пробежал весь коридор из конца в конец, дергая за ручки одинаковых дверей. Они различались только аляповато позолоченными табличками. Вереница казенных дверей, закрытых на замки до завтрашнего утра. Леве стало не по себе: гулкий коридор, запертые двери, исчезнувшая женщина – как будто он погрузился в другую реальность, стал героем триллера.

«Бред! Не могла же она испариться?» – подбодрил себя Лева.

И тут он заметил еще одну дверь. Но вход туда был запрещен. Буква «Ж» преграждала ему путь, напоминая противотанкового ежа.

Лева постучался. «Бред! Стучусь в женский туалет в мои-то годы», – осадил себя Лева и постучался еще громче.

Ему не ответили, да он и не особо на то рассчитывал.

– Ирина! Я знаю, что вы там!

Тишина.

– Можно я войду?

Тишина.

– Я захожу.

Лева толкнул дверь и впервые в своей жизни, в которой чего только не было, зашел в женский туалет. От волнения он слегла зажмурился, но обстановка его успокоила. Ничего противоестественного он не увидел – раковина, сушилка для рук, все как у людей.

Он заглянул дальше. Ряды кабинок образовывали коридор, заканчивающийся окном. Женщина стояла, опершись на подоконник, спиной к нему. Спина была ровной, только слегка подрагивали плечи.

Он подошел к ней вплотную. Женщина не шелохнулась. Она стояла прямо, но ее лопатки торчали с какой-то сиротливостью и неприкаянностью. Лева хотел сказать что-нибудь доброе и ободряющее, но все слова куда-то разбежались. И воздух куда-то улетучился. Лева почувствовал легкое удушье, сердце застучало так, что пора было выпускать его на свободу.

Не произнося ни звука, он припал к ней, покрывая поцелуями шею. Ирина молчала, только слегка откинула голову назад. Задыхаясь, как от спазма, Лева развернул ее и, не удивляясь ее податливости, обрушил жадные поцелуи на то место, где прежде было колье.

Он так и не нашел нужных слов. Впрочем, и желания что-то говорить тоже не было. Единственный раз он разомкнул губы, оторвавшись от Ирины, чтобы попросить: «Не уходи, дождись меня. Обязательно дождись! Я скоро!»

Он торопливо вышел из туалета, и буква «Ж» уже не казалась ему противотанковым ежом, скорее пауком, в сети которого он попал.

Лева почти бежал. Гулкие коридоры мэрии сменились темными улицами города, обшарпанными стенами гостиницы… И снова темный асфальт, покрытый первыми опавшими листьями, заспанный охранник, коридор мэрии. Хорошо, что его поселили в центре города, на дорогу туда и обратно ушло, наверное, минут пятнадцать, не больше.

Запыхавшись, Лева вернулся в комнату, где продолжался банкет. Усталость от празднества стала особенно заметной. Разворошенные столы с закуской и духота делали обстановку невыносимой. Он поискал глазами Ирину и с огромной радостью не нашел.

Но, похоже, Ирину искал не только он.

– Домой пора! Где Ирина? – требовательно спрашивал захмелевший Сергей Палыч.

– Может, в туалет вышла? – подсказала жена мэра.

– Почему так долго? Блюет, что ли?

Жена мэра потупилась и ничего не ответила.

– Лева! Сбегай за ней! – велел губернатор.

Мысль о том, что Леве нельзя в женский туалет, не смутила Сергея Палыча. Он относился к Леве как к расходному материалу. Использовал в избирательной кампании и выбросил, скомкав, за ненадобностью.

Лева повиновался. Он с шутовской услужливостью склонился перед губернатором и расшаркался ножкой, всем видом подчеркивая свою никчемность и ничтожность. Это для города он был кукловодом, а для Сергея Палыча – простым червяком, маленьким человеком.

В туалет Лева зашел без стука, зная, что его ждут. Свет был потушен. Около окна стояла Ирина, и контуры ее тела были окаймлены свечением уличного фонаря. Картинка была исключительно правильной – сдержанно-красивой, без излишней сентиментальности. Лева молча подошел к ней, достал из кармана футляр, вынул украшение и защелкнул на ее шее крошечный замочек колье.

Ирина вздрогнула и недоуменно посмотрела ему в глаза. В этом взгляде он увидел себя не маленьким человеком, а мужчиной. Великодушным, сильным и щедрым.

– Спасибо, – выдохнула Ирина.

Он впервые услышал ее голос. И чтобы не перебить, сохранить в себе его звучание, которое – он это знал – больше не повторится, Лева ничего не ответил. Молча вышел и пошел прочь.

Глава 18

В аэропорту

На следующий день губернатор, отпустив шофера, поехал в аэропорт встречать Людмилу.

С утра он чисто выбрился, сообщил жене, что будет поздно, и двинулся навстречу своему счастью. Время прилета и номер рейса он помнил наизусть. Так арестант помнит и ждет дату своего освобождения. Губернатор мечтал освободиться из тюрьмы, в которую его заточила ревность, по сравнению с которой меркнет библейский ад.

Сергей Палыч смертельно устал. Он устал ненавидеть неведомого Тони, устал канючить и выпрашивать ласковые слова и видеть, какое раздражение это вызывает у Людмилы. Единственное, что придавало ему силы, это сознание того, что все проблемы носят временный характер. Он верил, что, стоит Людмиле ступить на родную землю, как все пойдет по-прежнему. Нет, даже лучше. Конечно, все будет сказочно хорошо, ведь ей предстоит узнать, на какие широкие жесты способен он, губернатор Зауралья.

Сергей Палыч торопил часы и мечтал о том, как пройдет их встреча. В этих мечтах все заглушал долгий и радостный визг Людмилы, а также ее длинные ноги, которые мелькали в его фантазиях как-то невпопад, вне сюжетной линии.

Особо приятно было размышлять о том, как и при каких обстоятельствах он сообщит ей о том, что она стала депутатом городской думы. Язык чесался сказать немедленно, в первую же минуту их встречи. Но разум окорачивал язык, убеждая, что такие подарки надо вручать в подобающей обстановке – в ресторане, или в джакузи, или в постели… Нужна правильная атмосфера, чтобы подарок заиграл и собрал щедрый урожай благодарности.

За этими мечтами время пролетело незаметно. Пассажиры заветного рейса начали выходить в зал прилета. Первой струйкой просочились те, кто летел налегке, без багажа. Несерьезная публика с рюкзаками через плечо. Сергей Палыч понимал, что Людмилы среди них быть не может. Наверняка она скупила пол-Лондона. Он прикинул, хватит ли в его багажнике места.

Вот показались и солидные пассажиры. Они катили перед собой огромные чемоданы, напоминающие шкафы на колесиках. По их лицам Сергей Палыч старался определить, кто возвращается домой, а кто приехал в Зауралье впервые. Эта игра отвлекала его, делая ожидание не таким мучительным.

Но вот поток пассажиров пошел на убыль, они шли уже не плотным строем, а прерывистыми группами. Сергей Палыч от волнения начал раскачиваться на каблуках, нервничая и слегка злясь на Людмилу. Ну что там? Напихала чемоданы так, что они лопнули? И теперь собирает шмотье на транспортерной ленте? Или ее раскулачили грузчики аэропорта, и сейчас она рыдает и пишет заявление о пропаже багажа?

Наконец, все пассажиры этого рейса вышли в зал прилета. Сотрудник аэропорта начал закрывать дверь. Сергей Палыч рявкнул на него:

– Ты что делаешь? Подожди! Там девушка задержалась!

– Да нет там никого, – флегматично отмахнулся работник. Он не узнал губернатора, потому что привык видеть его на плакатах и по телевидению. А это, как известно, сильно меняет внешность человека, и исключительно в лучшую сторону.

Сергей Палыч озверел. Он оттолкнул мужика и прорвался в зал, где изношенная транспортерная лента жаловалась на старость скрипами и шуршанием резиновых пластин. Было омерзительно и ошеломительно пусто.

Сергей Палыч рванул телефон так решительно, что даже слегка надорвал карман пиджака.

– Людмила, ты где?

– Здесь. – Дала она исчерпывающий и точный ответ.

– Здесь – это где?

– В Англии. Ты же сам меня сюда послал.

«Чистый ребенок, – прослезился губернатор, – забыла, что у нее сегодня самолет».

– Лапуля, а самолетик-то того, тю-тю, улетел. Я тут тебя встречаю, с подарком на твой день рождения, между прочим. Это я виноват, надо было вчера тебе напомнить, но замотался, день был горячий, у нас же выборы в городскую думу вчера прошли.

– Я не забыла, ты вечно из меня какую-то дурочку делаешь.

Губернатор не все понял. Наверное, связь как-то исказила звуки, и получилась непереводимая игра слов.

В это время флегматичный сотрудник аэропорта не спеша догнал губернатора.

– Мужчина, не безобразничайте, пройдите на выход.

– Что ты говоришь? – переспросил Сергей Палыч.

– Что я не забыла, просто решила остаться тут еще на какое-то время, – равнодушно сказала Людмила.

Мужчина не отступал:

– На выход, пожалуйста, а то полицию позову.

– Как это возможно? Ты в своем уме? Лапуля, мы же договаривались…

– Это моя жизнь, мне пора о себе подумать…

Мужчина продолжал нудить про выход, неотступно следуя за губернатором. Сергей Палыч не выдержал и заорал на него:

– Ты успокоишься когда-нибудь? Я тебе в морду дам!

– Руки коротки! – хаманула Людмила в ответ и нажала «отбой».

Губернатор затрясся от гнева, и мужчина, преодолев свою флегматичность, ловко юркнул в подсобное помещение.

Сергей Палыч стоял и смотрел на телефон, плохо соображая, что произошло. Ну не может же так просто все завершиться? А любовь? Впервые он вспомнил о ней. Как-то не до того было.

Но телефон ожил, высветился номер Людмилы. «Бог есть!» – почему-то решил губернатор.

– Да, лапуля, я здесь, я очень рад, что ты позвонила.

– Я подумала, что надо извиниться.

– Да что ты! Мало ли что в жизни бывает…

– И все же ты извинись за меня.

Сергей Палыч не сразу понял о чем речь.

– Перед кем? – хрипло спросил он.

– Перед Ди Каприо, разумеется. Ну, пусть там найдут другую актрису… Мне сейчас не до того. И не звони мне больше. Мне на русском языке говорить вредно, это произношение портит. Пока! Bye-bye!

Длинные гудки были такие оглушительные, что заломило в висках. В груди гулко бухало сердце, ударяя по ребрам с такой силой, что губернатор застонал от боли.

Ноги не держали Сергея Палыча. Стульев рядом не оказалось, и он присел на транспортерную ленту. Он ехал на ней, поджав ноги, словно куль разбитых надежд и подгнивших желаний.

Эпилог

В Зауралье пришла весна. Пьянящий май окончательно развеял память о трескучих февральских морозах, о промозглых осенних ветрах. А уж такая мелочь, как сентябрьские выборы в городскую думу, полностью стерлись из памяти. Да по правде говоря, для многих горожан эти выборы вообще прошли незаметно, словно в параллельной реальности.

Но не для всех. Для некоторых они имели серьезные последствия.

Лера вышла замуж за Сашку. Она давно приглядывалась к нему, раскладывая по двум стопочкам его достоинства и недостатки, и все не могла определиться, чего у него больше. Но Сашка в роли уличного агитатора окончательно потряс ее воображение. Он был убедительным в разговоре с массами и их отдельными представителями. Лера в красках представила себе, как Сашка станет решать вопросы с заведующей детским садом, с директором школы и ректором университета, устраивая их ребенка. И настоятельно рекомендовала ему взять себя в жены. Сашка ошалело согласился. Он никогда не отказывался от того хорошего, что предлагала ему судьба.

Петр Валенчук той же осенью уехал в Москву. Его энергия требовала простора. Ребята стеснялись спрашивать, чем он собирается заниматься в столице. И без слов понятно, что чем-то масштабным и важным. Расставались по-доброму, с обнимашками на прощание, но друзьям казалось, что в глазах Петра застыли ледышки обиды. То ли на них, то ли на все Зауралье, безразличное к идеям, за которые Петр готов был умереть. Или не готов. Но как это проверить? Только временем. Конечно, лучше бы, чтобы не готов, потому что жить – это уже привилегия счастливцев. А как жить – вопрос второй, с этим можно работать.

Маша Соловьева стала депутатом городской думы. По неведомым причинам победившая на выборах Людмила Шилова не явилась в положенный срок для получения депутатского мандата. А по закону Российской Федерации это равносильно отказу от мандата. В этом случае он переходит к тому, кто получил второе место на выборах. Законы, оказывается, бывают щедрыми, как подарки Деда Мороза.

Нельзя сказать, чтобы Маша обрадовалась такому исходу. Но, помня о том, сколько сил ее друзья потратили на избирательную кампанию, сделала вид, что счастлива от такого кульбита фортуны. Поначалу она засыпала на заседаниях городской думы. Но с помощью верного Димы постепенно разобралась с циркулярами, бюджетами, постановлениями. И даже нашла в этом какую-то логику. Неожиданно для самой себя Мария Соловьева стала одним из самых активных депутатов, к чьему мнению прислушивались бывалые и тертые политики городского уровня. Все чаще поговаривали, что ей пора баллотироваться в региональный парламент.

Да, Мария сдержала свое слово – добилась выделения велосипедных дорожек. И теперь молодежь крутила педали до поздней ночи. Город напоминал сибирский Брюссель. А уж писающих мальчиков у нас и поболее будет, причем в натуральную величину.

Вечером, когда зажигались фонари, делая мир уютным и загадочным, многие спешивались и вели своих железных коней в поводу, останавливаясь, чтобы поцеловаться. И самыми верными приверженцами этой традиции стали Дима и Маша. Среди друзей поговаривали об их скорой свадьбе. Правда, Дима отшучивался, дескать, разве может он, простой кандидат наук, мечтать о жене-депутате. Но Маша так заливисто смеялась, что по накалу счастья никакой Брюссель в этот момент не мог сравниться с Зауральском.

Но не все так легко пережили эту зиму. Губернатор Чернышев на следующий день после выборов попал в больницу с обширным инфарктом. Согласно официальной версии, он надорвал сердце на работе. Красиво выражаясь, сжег мотор, вытягивая Зауралье из сибирского болота. Но злые языки распускали сплетни, что губернатора нашли в аэропорту, где он непонятно как оказался. Дескать, ехал на транспортерной ленте как забытый багаж. Все говорили: «Бред! Полная чушь!» – и разносили эти слухи дальше.

Но на этот раз все обошлось. Сердце подлечили, и губернатор продолжил рулить областью. Рулил рьяно и как-то остервенело, весь на нервах. Поговаривали, что с некоторых пор стал швыряться тяжелыми предметами, если кто-то из подчиненных говорил: «О'кей».

Ближе к Новому году губернатор Чернышев поехал в дальнее село убеждать людей, что больницу им когда-нибудь построят. Страсти накалились. Народ не хотел вести конструктивную беседу, перешел на повышенные тона, проще говоря, на мат. Губернатор, видимо, разнервничался, и, увы, сердечный приступ повторился. На этот раз до больницы его не довезли. Первый человек Зауралья умер между деревнями Поплюйкино и Малые Погорелки.

Жена губернатора Ирина тяжело переживала смерть мужа. По мнению прислуги, она тронулась умом. Это выражалось в том, что она практически не снимала колье, которое прежде носила только по торжественным случаям. Дорогое украшение неуместно смотрелось с домашней одеждой или спортивной майкой. Это казалось тем более странным, ведь прежде вкус не подводил Ирину. Впрочем, во всем остальном ее разум не пострадал.

Временно исполняющим обязанности губернатора назначили мэра Ивана Игнатьевича. Он не ожидал такого подарка судьбы и радовался новым возможностям как ребенок. И как ребенок капризничал и упивался своей властью. Настрадавшись от тирании Чернышева, новый хозяин области решил стать образцом справедливости и законности. Первым же своим решением он отобрал у вдовы губернатора служебную машину и ведомственную квартиру, а заодно пустил по следам губернаторского имущества свору прокуроров.

Но возраст Ивана Игнатьевича да и отсутствие связей в Администрации Президента однозначно говорили о том, что осенью его временное исполнение обязанностей завершится. Местные элиты гадали, кого же пришлют из Москвы в качестве новой главы региона. Зауралье готовилось к очередным губернаторским выборам.

А пока в городе высадился десант политтехнологов, чтобы до прибытия ключевого претендента на пост губернатора провести пристрелку на местности. С ними приехал и Лев Михайлович. Его включили в команду на том основании, что он уже работал в Зауралье и знаком с его политическим ландшафтом.

По прихоти природы к приезду Льва Михайловича буйно зацвела черемуха. Перина белых цветов покрыла Зауральск. Старожилы говорили, что в нынешнем году это случилось раньше обычного срока.

Цветение черемухи странным образом отразилось на Льве Михайловиче. Казалось бы, возраст и жизненный опыт обеспечили ему иммунитет к черемуховому дурману. Однако его как мальчишку неоднократно штрафовали за то, что он обламывал ветки, густо покрытые белыми, пьянящими цветами. Он собирал букеты с маниакальным упорством и неоднократно виновато стоял перед нарядом полиции, дразня стражей порядка улыбкой счастливого человека. Это хулиганство – даже можно сказать вандализм – благотворно сказалось на Льве Михайловиче. Он помолодел и повеселел.

Той же весной у Ирины Чернышовой не переводились душистые букеты. Они стояли на столе, шкафах, полу. Ваз не хватало, но, оказывается, черемуха отлично смотрится и в трехлитровых банках. Дурманящий аромат вытеснил зимнюю затхлость и уныние. Ирина помолодела и повеселела, совсем как Лев Михайлович, приезжий политтехнолог. Бывают же такие совпадения!

Про Людмилу Шилову ничего не известно, но официальных сообщений о том, что ее выбрали в английский парламент, пока не поступало.

Так закончилась эта история.

Зауральск плыл в облаке черемухового цвета по океану счастья…

Content

Лана Барсукова
Любовь и выборы

Пролог

Глава 1 Щедрый подарок

Глава 2 Кино и немцы

Глава 3 Штабные страсти

Глава 4 Каша заваривается

Глава 5 Пропавшее письмо

Глава 6 Новый кандидат

Глава 7 Съемочный процесс

Глава 8 Жена наносит ответный удар

Глава 9 Тыква – овощ будущего

Глава 10 Каблуки не помеха

Глава 11 Снятие с дистанции

Глава 12 Прямой эфир

Глава 13 Изюм-банан

Глава 14 Финансовый гамбит

Глава 15 Ответный ход

Глава 16 Накануне

Глава 17 День выборов

Глава 18 В аэропорту

Эпилог