Лана Барсукова

Счастье ходит босиком

© Барсукова С., 2020

© Губарев В., иллюстрации, 2020

© Оформление ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Предисловие

Мы несемся по жизни, едва успевая перевести дыхание и переобуться на ходу. Кроссовки – для здоровья, острые шпильки – для карьеры, тапочки – для дома. Только что были босоножки, и опять – зимние сапоги. И бежим, бежим, бежим… Словно там, за поворотом, нас ждет что-то такое, чего нам не хватает для полного счастья.

И в этом беге не замечаем, что счастье рядом. Оно еле уворачивается от нашего стремительного натиска, боится приблизиться, чтобы его не затоптали. Оно опасливо поджимает ноги, спасаясь от наших жестких каблуков. Ведь счастье ходит босиком…

Пусть эти рассказы напомнят нам об этом. Возможно, счастье приблизится к нам, зачарованно идя на звук переворачиваемых страниц.

Лана Барсукова

Идеальный брак

Иван Петрович в свои шестьдесят лет был хоть куда. Как говорится, хоть в пир, хоть в мир. Хотя так про людей не говорят, только про одежду. Но ведь, по сути, правильно. А вот жена подкачала.

Они были ровесниками. Но Иван Петрович старел постепенно, по плавной, даже, можно сказать, по пологой кривой. Жена же, Вера Семеновна, наоборот, долго хранила молодость, вызывая удивление и зависть окружающих, а потом просто рухнула в старость.

Стали мелко трястись руки, кожа пигментировалась, ноги стали как тумбы, а на загривке вырос холмик, отчего казалось, что она постоянно тянется головой вперед. Как гусыня, которая гонится за обидчиком. Нет, особого безобразия не наблюдалось. Но скорость перемен озадачивала. В глазах любого знакомого читалось: «Да! Сдала Вера. А ведь какой была!»

Конечно, и Иван Петрович уже не мальчик. Но он никогда не был красавцем, с него и спрос другой. К тому же к переменам в его внешности окружающие успевали привыкнуть и потому словно не замечали их. Его увядание похоже на осень, которая подкрадывается незаметно, отдавая желтому и красному цвету сначала один листочек, потом еще парочку, и еще, и еще. Как будто десантный отряд желтых разведчиков в окружении надменных зеленых собратьев. Десант, обреченный на победу. И никто не может сказать, когда началась осень, какого числа и в котором часу.

А с Верой Семеновной природа разыграла другой сценарий. Как будто на зелень листвы выпал снег, лежит и не собирается таять. И холодно вокруг. Холодно и грустно, потому что обратного хода нет. Прямо с этого самого дня и часа, хоть в дневник запиши: «Прощай, лето!» Как там в песне поется? «У природы нет плохой погоды». Смотря для чего. Если у камина сидеть, то и вправду нет. Но для этого камин нужен и дом соответствующий. К старости надо готовиться, как к зиме. Заготовки делать.

У Ивана Петровича камина не было. Дача годилась только для летнего проживания. Получается, что они с женой плохо подготовились к зиме их жизни. Как-то так вышло, чего уж теперь. Но на даче было душевно и свободно. Допускалось носить старые трико и линялые шорты. Иван Петрович, в прошлом военный, это особо ценил, потому что гражданскую одежду воспринимал как огромное послабление, почти баловство.

Шорт и футболок было много, потому что зять любил одеваться. Постоянно покупал себе новую одежду, а старую отдавал донашивать тестю. «Брендовая вещь, между прочим, немереное бабло отдал в свое время», – нахваливал он то, от чего избавлялся. «Пижон», – вздыхал Иван Петрович. В его понимании мужик должен уметь отличать майку от рубашки, но не более. Он не любил зятя, но терпел, лишь бы дочери хорошо было.

Несмотря на отсутствие камина, Ивану Петровичу нравилось жить с женой на даче. Тихо, спокойно, хлопоты по мере сил. И никакого напряжения, к которому он привык за долгую жизнь. Они тихо живут с Верой, в огороде ковыряются, детям варенье варят. Зять, хоть и пижон, покушать любит.

Вот и сегодня дочь с мужем должны приехать. Детей сдали в лагерь, который Иван Петрович по старинке называл пионерским. Зять морщился и каждый раз поправлял тестя. «Нет больше вашей пионерии, вы бы еще коммуну вспомнили». Пижон и зануда, одно слово. И как с ним дочка живет?

На этот раз дочь Надя приехала одна. Иван Петрович переглянулся с женой и поймал в ее глазах отражение собственных мыслей. С одной стороны, приятно увидеть дочь без этого нудного довеска. Но с другой – неправильно это. Дочь здесь, а зять там. А дети вообще в лагере. Может, что-то случилось?

– Одна почему? Муж не смог? Приболел? – не выдержала Вера Семеновна.

– Потом, мам. Дай передохнуть. У вас тут опять все перекопали, как через окопы пробиралась. – И Надя согнулась, чтобы очистить босоножки от комков глины.

«Глаза прячет», – подумал Иван Петрович, но сказал спокойно:

– Соседи газ проводят.

– Газ это хорошо, – ответила Надя и прошла на крыльцо.

Вера Семеновна ткнула мужа локтем и сделала тревожные глаза. Он пожал плечами.

– У вас все хорошо? – опять засуетилась мать.

– Мам, сказала же, потом.

– С детками? Надь, ты нас не жалей! С детками что-то?

– С детками все хорошо.

– Тогда с кем? – не сдавалась Вера Семеновна. – С кем плохо?

– Ну почему плохо? Почему вы не можете жить, не превращая все в трагедию? У меня все хорошо. Вы меня услышали? Хо-ро-шо.

Вера Семеновна недоверчиво изобразила улыбку. Иван Петрович ждал продолжения. И дождался.

– Просто мы разводимся.

Повисла пауза.

Старики молчали со скорбными лицами.

– Господи, как мне это надоело! – Надя зло посмотрела на родителей. – Ну что? Мне еще вас утешать? Вы всю жизнь вместе и даже представить не можете, как в жизни все непросто… как сложно… вы… вы будто всю жизнь в пионерском лагере прожили…

Старики устыженно молчали.

* * *

– Вань, ну как так? Ты мужик видный, а с Верой у тебя какой-то винегрет? – говорил майор, перебравший самогона. – Она ж у тебя на носу с Валеркой мутьки мутит.

– Помолчи, – шумно дышал через нос его боевой товарищ, совсем младший лейтенант Иван.

– Я-то, Вань, помолчу, а люди не помолчат. Она ж, зараза, даже не скрывает. Я тебя как старший по званию спрашиваю: и где ты такую нашел?

– Не твоего ума дело! – угрожающе рыкнул Иван.

– Может, и не моего, а только она нашим женам пример подает неподобающий, блядский пример, скажу тебе, – продолжал подвыпивший майор.

Алкоголь усыпляет бдительность. Майор не заметил, как тяжелый кулак боевого товарища описал короткую дугу и впечатался ему в нос. Кровь, брань, партийное собрание… Майор человеком оказался. Сказал, что из-за «Спартака» поспорили, поэтому и подрались.

Только все равно перевели за полярный круг служить. Да оно и хорошо, подальше от Валерки. Он слабак – за Верой на север не поехал. А ее даже жалко было, она украдкой на вокзале оглядывалась, дурочка. «Да не придет он», – хотелось сказать Ивану, но он молчал, делал вид, что чемоданы пересчитывает. Балабол этот Валерка, пустозвон и трепло. Даже под фуражкой умудрялся себе модный кокон делать и бляху на ремне начищал, как петух. Только молодые дурехи могут по такому сохнуть. Вот такие, как его Вера, она ж молодая еще, яркая, звонкая.

Когда Иван думал о жене, его захлестывала какая-то отеческая забота и даже чувство вины, словно он не уберег ее от соблазна, оставил одну наедине с этим обольстителем. То, что они с женой ровесники, не в счет. Он мужчина, стало быть, умнее и старше по определению, а не по дате в паспорте. Сам виноват, вечно на службе. А что ей оставалось? Не дома же сидеть. Детей нет, хозяйство походное, квартира казенная. Выходило, если подумать, что это даже изменой считать нельзя. Так, возрастная болезнь вроде кори или ветрянки. И чем раньше переболела Вера, тем лучше.

На северах все поначалу шло нормально, но Вера замерзать стала. Как-то изнутри ее подморозило. Скучная стала, тихая, как будто ледышка внутри. И румянец ушел. Иван очень переживал по этому поводу, на недостаток витаминов списывал. И, чтобы вернуть румянец, стал почаще заглядывать на склад, интересоваться поступлением апельсинов в продажу.

Апельсинами ведала увядающая красавица Тамара, с которой смело можно пойти в разведку. Она своих не сдавала.

– Тамар, апельсины не завезли?

– Я тебя умоляю.

– Не понял. Так завезли, что ли?

– Ага, приключилось такое чудо случая. Весь склад в апельсинах. Не слышишь, как воняет?

Вонь была не цитрусовая.

– Тамар, а что слышно? Обещают?

– Ага, обещают.

– Когда?

– Когда коммунизм построят.

– Никогда, значит?

А она только плечиком поведет да рассмеется во всю ширь зубов.

Иван сначала про апельсины думал, а потом про ее зубы все чаще стал размышлять. Как ей удается зубы в таком порядке содержать? И как-то невзначай мысль стала петлять, вбок заваливаться: а все остальное у нее тоже в таком же образцовом порядке? Ну там, грудь, например.

И вот уже Иван почему-то стал краснеть, спрашивая про апельсины.

Однажды случилось непредвиденное, хотя вопрос был вполне невинен:

– Апельсины не завезли, а, Тамар?

– Какие такие апельсины?

– Ну круглые такие, крепкие, – и покраснел.

– Может, мандаринки сгодятся?

– Мне бы апельсины. Мандарины мелкие и костлявые, – покрылся испариной Иван.

Тамара догадливая была, не зря же с ней в разведку идти можно было. Подошла сама, взяла его руку и на грудь положила.

– Такие?

Ивану показалось, что ему апельсиновым соком в глаза прыснули. Или прямо в кровь этот гадский сок ввели, потому что он против всех своих убеждений и принципов завалил Тамарку на мешок с чем-то сыпучим, податливо принявшим форму их тел. И все – пропала его супружеская верность. Как говорится, ни за грош, ни за копейку. А за апельсинки.

Тамарка ему две полные сетки нагрузила и даже смеяться перестала. Денег не взяла. Вроде как ей неудобно стало. Но напоследок сказала, что скоро ананасы завезти обещают.

Иван принес эти круглые, господи, ну до чего же круглые и упругие, апельсины домой и разложил по тарелкам. Расставил эту красоту по квартире. На журнальный столик, на спинку дивана, на полку поверх книг. И снова на журнальный столик. Потому что комната была маленькая, а апельсинов было много. Со стены на это пиршество смотрела египетская царица Нефертити, и, как показалось Ивану, в ее взгляде было какое-то презрение. Она продавала себя дороже.

Хлопнула дверь, пришла Вера. Иван замер и затаил дыхание. Он боялся разоблачения и одновременно чувствовал себя героем. Раздобыть апельсины зимой за полярным кругом – это, конечно, не геройство, но что-то героическое в этом есть.

Вера зашла и ахнула. Но прежде чем она ахнула, буквально за секунду до этого, Иван успел заметить, что Вера вполне себе румяная. И блеск в глазах такой, что хоть прикуривай от нее.

Но, как потом выяснилось, прикуривать от нее начал не Иван. А Федор. Был такой щегол в их гарнизоне, самодеятельностью заведовал. Он создал театр, где практически все роли исполняли женщины. Как театр кабуки, только наоборот. Японцы в своем театре только мужчинам роли давали. Иван потом много про театр читал и понял, что правы японцы – мудрецы узкоглазые. Тысячу раз правы. И как они в свои щелочки разглядели, что если человек голос или тело ломает, то у него и внутри что-то ломается? И получается, что блуд – это не грех, а побочное свойство профессии. Женщин от этого ремесла подальше держать надо.

Опять выходило, что Вера не виновата. Если другой артистке можно, то чем она хуже? А она, по правде говоря, даже лучше. Иван смотрел на жену и тихо сам себе завидовал. Вера у него красивая и светлая, наивная и любознательная. Такую беречь надо, за ручку на курсы кройки и шитья отвести. А он с утра на службу, и разбирайся со своей жизнью, как знаешь. Вот она и пошла в театр записываться. Ну а дальше от нее уже ничего не зависело, дальше все по японским заветам получилось. Можно сказать, профессиональная деформация личности с ней приключилась.

Иван жену не ругал, вообще никак свое знание не проявлял. Как в кулак себя зажал, аж костяшки побелели. Терпел до премьеры. Нельзя же человеку праздник портить. Вера столько сил на эту роль положила, перед зеркалом репетировала, платье из тюлевой занавески шила. Занавеска была почти новая, ей бы еще висеть и висеть.

– Зачем ты так? Может, не надо?

Вера молчала, потом тихо прошептала:

– Иван, прости, но я не могу иначе.

– Ну раз тебе это надо…

– Иван, ты святой.

– Да ладно. Чего уж теперь. Буду в городе, новую занавеску куплю.

– Так ты про занавеску? – Вера осела на кровать.

Потом зло посмотрела и добавила:

– Нет, Ванечка, ты не святой. Ты юродивый.

– Какой есть, – обрубил разговор Иван, – руки помой, сейчас ананас есть будем.

Ананас подогнала Тамара. В продажу это заморское чудо не поступало.

Когда Ивану становилось невмоготу и кулак, в котором он себя держал, начинал предательски дрожать и разжиматься, ему становилось страшно. Как будто у него зажата чека от гранаты, и вот-вот может рвануть, да так рвануть, что вся его жизнь разлетится на мелкие кусочки. В такие минуты, испуганный своей слабостью, Иван шел на склад к Тамаре. Он уже знал, что на мешках с мукой очень жестко, а мешки с сахаром противно скрипят, что лучше всего получается на ровных коробках с кабачковой икрой. Ему было противно, он стыдился самого себя, но зато потом, когда приходил домой, ревность уползала куда-то в чулан, вытесненная виной перед женой. Так останавливают пожар, организуя встречное пламя.

Иван терпел, ожидая премьеры, чтобы с упоением набить морду Федору. А пока нельзя. Как артист с побоями на сцену выйдет? Спектакль придется отменять. Вера расстроится. Да и занавеска зря пропадет.

И вот настал долгожданный день премьеры, весь гарнизон собрался в клубе. На сцене маялись от невыносимой любви Ромео и Джульетта, они же Федор и Вера. Иван сидел во втором ряду и делал вид, что увлечен спектаклем. Он сжимал кулаки, и они радостно похрустывали в предвкушении скорой развязки. Окружающие следили за сюжетом в полглаза, потому что концовку знали заранее. Все умрут, и любовь восторжествует на крышке гроба. Но дело даже не в этом. Куда интереснее было наблюдать за Иваном. Все знали про Веру и Федора. Гарнизон – это вам не какая-то там Верона, тут ничего не утаишь. В воздухе пахло настоящей драмой, интригой. Шекспир проигрывал с разгромным счетом.

Когда возбужденный Ромео наконец-то прижал к груди великовозрастную Джульетту, весь зал повернул головы к Ивану. Артисты были оставлены без внимания, потому что всем хотелось увидеть то ли скупую мужскую слезу, то ли ходящие желваки на лице главного героя этого вечера. Даже сидящий в первом ряду полковник грохнул об пол портсигар, чтобы повернуться и поискать его между рядами, заинтересованно мазнув взглядом по Ивану.

Хлопали артистам очень долго, буквально не отпускали их со сцены несмолкаемыми аплодисментами. Потому что никто не хотел уходить, начиналось самое интересное. Все следили за Иваном. Одни готовы были выступить в роли секундантов, другие – не прочь оказать дружескую помощь, потому что претензии к Федору имели многие офицеры. Аплодисменты переходили в овации, прямо как на съезде компартии.

Но Иван выдержал мхатовскую паузу. Чинно вышел из зала и пошел, посвистывая, домой. Публика разочарованно выдохнула. Спектакль был отнесен к разряду посредственных, а Шекспир признан устаревшим.

Иван дошел до темного переулка, свернул в него и обходным путем вернулся в клуб. Зашел с заднего входа, сильно поскрипев на крыльце. Застать пикантную сцену ему не хотелось. Он осторожно постучался в кладовку клуба, по случаю премьеры переименованную в гримерку, и услышал приветливое «Войдите». Прозвучало это как дуэт Ромео и Джульетты. Иван открыл дверь и замер – Вера и Федор ели ананас.

– Иван? – удивилась жена.

– Мы тут что-то типа фуршета решили на двоих сообразить, – засуетился Федор.

– Ну ты и гад, – просипел обомлевший Иван.

Иван был потрясен. Ананасы предназначались только для высшего командного состава, куда Федор даже близко не входил. Тамара, конечно, как опытный складской работник какие-то штучные ананасы приберегала для особых случаев. Например, для Ивана. Выходит, не только для Ивана. Ананасы просто так Тамарка никому не раздавала. Их мало, а мужчин в гарнизоне много. Ананасы нужно было заслужить.

– Что ж ты, гад, делаешь? И нашим, и вашим? Наш пострел везде поспел? И в клубе, и на складе?

Иван до глубины души был оскорблен тем, что Федор изменяет его жене. Ладно, любовник, что неприятно, но такой, который на два фронта старается, это вообще плевок в душу.

– Ананасов захотел? Будут тебе ананасы!

– Не понял, – на всякий случай отодвинулся от ананаса Федор.

– Сейчас поймешь, – сказал Иван и ударил Ромео в переносицу.

Но обещания не сдержал – Федор ничего не понял. В принципе, он знал, что ему есть за что получить от Ивана. Но при чем здесь ананасы? Это даже обидно, когда тебя бьют, а ты не знаешь всех деталей.

– Ваня, прекрати! – закричала Вера. – Что ты за человек? Тебе что, ананасов жалко? Ну взяла я один, так что? У нас же премьера! Не знала, что ты такой мелочный. – И она залилась слезами на груди окровавленного Ромео. Получилось даже лучше, чем на сцене.

Иван понял всю нелепость ситуации. Ананас выкатился из их кухни. Получается, что он набил морду Федору по ошибке. И вся его долго-долго вынашиваемая операция пошла наперекосяк. Вроде бы, как и планировалось, Федор получил по морде. Но получил-то не за то. Хоть прощения у него проси. Но это вообще водевиль какой-то выйдет.

У Ивана на душе было мерзко, как у следователя, который упек наркобарона в тюрьму за совращение малолетки, с которой тот даже незнаком. Вроде бы и правильно сделал, но как-то коряво.

Вместо праведной мести остался привкус конфуза. Иван не чувствовал в себе моральной правоты, с высоты которой можно указать Вере на дверь или самому гордо переступить порог со словами «Прощай!». Вместо этого он сипло сказал жене:

– Пошли домой!

И они пошли. И стали жить как прежде. С той только разницей, что ананасы в их семье были под запретом.

* * *

Через три года в их семье родилась крохотная дочка. В ней все было прекрасно: и беззубый ротик, и лысая макушка, и кривые ножки. Иван просто млел от такой красоты. Но эпицентром красоты, можно сказать, ее апофеозом была родинка на пятке, точная копия отметины, которой природа наградила Ивана. И когда маленькая Наденька тянула ножку в рот, чтобы пососать большой палец, родинка выставлялась на всеобщее обозрение.

В эти моменты Ивана переполняла нежность и гордость, что дочка точно его. Все-таки история с Федором, хоть и затерялась в прошлом, но оставила в душе язвочку, которую время не лечило, а только забрасывало хламом новых событий. Вроде забылось, а нет-нет и царапнет. Иван терся носом об эту родинку, чтобы лишний раз порадоваться, что это не присохшая грязь, не прилипшая соринка, а самая настоящая родинка. Как у него. И может, даже как у его отца.

Хотя откуда было взяться грязи на розовой пяточке? Вера оказалась чокнутой мамашкой, просто рухнувшей в материнство, она служила дочке, как фанатик своему божеству.

Вера жила в ритме Наденькиного дня – ночью баюкала, нарезая круги по комнате, а днем билась от недосыпа об косяки. Иван с утра уходил на службу, поэтому он подключался к ночным вахтам только в крайних случаях, когда зубки или газики делали Наденьку особенно беспокойной. А так Вера сама управлялась, засыпая днем едва ли не стоя. И ела-ела-ела – чтобы было молоко, и чтобы оно было жирное, чтобы Наденька хорошо набирала вес. Наденька с поставленной задачей справлялась. Но особенно хорошо набирала вес Вера. Ее тело стало, как взбитая перина, мягкое и объемное. Халаты, в которых Вера ходила по дому, миролюбиво вмещали в себя ее телеса, лишь укорачивая день ото дня концы пояса.

Иван старался не вспоминать прошлое, но иногда в голову лезло: да, сейчас ей бы роль Джульетты не дали, только кормилицы.

Но самое неприятное – то, что Вера в своем материнстве дошла до полного единения с дочкой. Ее жизненный мир схлопнулся до горшков и пеленок. Иногда Ивану казалось, что жена по уму сравнялась с Наденькой, у них было словно одно сознание на двоих. Вера чувствовала Надю как второе «я». Она безошибочно угадывала, когда Наде нужен косой заяц, а когда кукла. А муж вечно путал и протягивал не то.

Иван приходил с работы и спрашивал:

– Как вы тут?

– Прекрасно! Закрой глаза, сюрприз.

Иван закрывал глаза, но лучше было заткнуть нос. Ему под нос совали горшок.

– Что это?

– Это Наденька сама на горшок сходила! Представляешь? Я, главное, отвлеклась, на кухню отошла, а тут такое! Господи, как обидно, что своими глазами не увидела.

Вера страдала так, словно пропустила солнечное затмение, которое случается раз в сто лет. Впрочем, затмение, наводнение, извержение вулкана – все это мелко по сравнению с тем, что Наденька сама взгромоздилась на горшок.

Иван понимал, что ему повезло с женой, что она прекрасная мать и что его располневшую жену никто не уведет. Не родился еще такой мужчина, который соблазнит женщину, чей взгляд прикован к детскому горшку. Все к лучшему.

Он сам давно порвал с Тамарой. Сразу после недоразумения с ананасом. Обходил склад по выгнутой дуге. По этой же дуге его настигали известия, что на склад завозили то манговый сок, то бананы. Он игнорировал эти позывные. Выходило, что теперь они с Верой – идеальная супружеская пара, верная друг другу и преданная дочке. Но как-то кисло было Ивану от такой правильности.

Иногда закрадывалась крамольная мысль: а что хорошего ему от этой верности? Толстая жена и полное отсутствие мангового сока. А какой он на вкус, этот сок? Даже попробовать не успел.

На фоне семейной идиллии прошлые страсти казались ему вовсе не такими уж и отвратительными. Да, было дело, Вера водила шуры-муры с Федором. Зато как он ее ревновал тогда, как билось сердце, когда она роль Джульетты учила, обернувшись занавеской. Как он хотел ее вместо занавески чадрой покрыть, чтоб с ног до головы, чтоб только его была. И вот она его. Без чадры и без занавески. В безразмерном халате и с мокрыми пятнами на груди, потому что молоко просачивалось сквозь любые препоны. Это, конечно, хорошо, что у дочки полноценное питание. Но как-то неприятно смотреть на эти мокрые разводы, и подленько так в памяти всплывает слово «вымя». Неправильное слово, грубое, но липкое. Иван стыдился таких мыслей, конечно. Но избавиться от них не мог. И опять выходило, что нет ему покоя.

* * *

Время шло. Наденька встала на ножки. А СССР, наоборот, рухнул как подкошенный. Ананасы с бананами, апельсины и манговый сок стали общедоступными. Правда, почему-то вместе с обилием товаров появился дефицит денег. То есть на полках все появилось, а в кошельках как-то прохудилось. Зато появилась свобода, можно было говорить всю правду-матку, особенно про советские порядки. Вера неожиданно встала на их защиту.

– Да когда уже все устаканится? – бухтела она.

– Что? В застой потянуло? – муж бдительно пресекал контрреволюцию.

– Там хоть зарплату выдавали без задержек.

– Как ты не понимаешь, что свобода важнее?

– Ваня, ты мне собаку напоминаешь, у которой кормушку отодвинули, зато лаять разрешили.

В последнее время Вера стала раздражительной и резкой. Причина крылась не только в идеологических разногласиях с мужем.

Вера решила худеть. Видимо, ей было легче это делать, войдя в резонанс со страной. Страна, вставая с колен, стряхивала с себя тяжесть экономики, облегчаясь день ото дня. И Вера решила сбросить лишние килограммы. Она буквально морила себя голодом. Утром съедала овсянку на воде, днем, как кролик, грызла морковку, а вечером заклеивала себе рот скотчем. Фигурально выражаясь.

Ивану стало тошно бывать дома. Казалось бы, какая ему разница? Ну не ест жена – пусть не ест. Ее тело и ее дело. Ему-то она готовила, в холодильнике всегда стояла кастрюля борща. Но, во-первых, в свете их споров это смахивало на политическую голодовку, что раздражало Ивана. А во-вторых, и это главное, ему стало стыдно при ней есть. Борщ не лез в горло. Каким-то садизмом попахивало: сидеть и чавкать перед голодным человеком.

И Иван стал все чаще заходить в конце рабочего дня в столовую, чтобы прийти домой сытым.

Сначала повариха Соня наливала ему порцию борща и спрашивала: «Сметану добавить?» Потом перестала спрашивать и молча клала сметану. Наконец она стала со всей душевностью комментировать: «Сметанку положила, как вы любите». И порция стала заметно больше, прямо до краев. А посередине тарелки возвышался крупный кусок мяса – монолитный, без костей и прожилок.

Иван это не сразу углядел. Пропустил удар, можно сказать.

Тем временем Соня входила в новый образ. Ей нравилось быть спасительницей Ивана.

– Сонь, опять твой пришел, – хихикали девчонки на кухне.

– Га-га-га! – передразнивала их Соня. – И чего смешного нашли? Не видите? У человека семейное горе, жена не кормит.

– Так, может, она его еще чем-нибудь обделяет? – скабрезно шутили девчонки.

– Может, и так, – с надеждой говорила Соня.

– Так, может, там все к разводу идет? Ты бы узнала, – советовали добрые коллеги.

– Кто его знает, – глядя вдаль затуманенным вздором, печалилась Соня, – и такого мужчину не ценить…

Соня заранее готовила столик у окна для Ивана, собирая на нем салфетки в соблазнительный веер и убирая жесткую директивную табличку «Пальцами и яйцами в соль не лазить».

Иван всегда садился на одно и то же место, спиной к раздаче, поэтому не видел, как по-бабьи сострадательно, подперев рукой щеку, за ним наблюдает повариха Соня.

Но наблюдать Соне было мало.

– Ничего, если я рядом присяду? – однажды Иван услышал голос поварихи.

– Конечно, – машинально ответил он.

Соня присела и объяснила:

– Жарко там у нас, печка чисто мартена. А тут окошко приоткрыто, прямо как рай. Свежо, и мух нет.

И потупилась от избытка поэзии.

– Конечно, посидите, отдохните, – смутился Иван, окидывая взглядом пустые столики вокруг.

Повисла неловкая пауза.

– Да вы кушайте, а то остынет.

– Я кушаю.

– Кушайте-кушайте! А я тихонечко посижу. – И она привычным жестом подперла щеку рукой.

Ивану ничего не оставалось, как кушать свой борщ. Сначала он давился, стеснялся. Но Соня тихо сидеть не могла. Она начала рассказывать, почему у них печка «чисто мартена» – потому что ее по конверсии «из радиоактивных снарядов переделали». Иван сдержанно хохотнул. Потом Соня пожаловалась, что тараканы на кухне перестали от китайской потравы дохнуть, и теперь в рамках все той же конверсии «будут новую потраву из бактериологического оружия делать, чтобы сначала на тараканах попробовать, а потом на китайцах». Иван хохотнул смелее. И борщ как-то легче пошел.

– А вы, я смотрю, мужчина веселый. И аппетит у вас хороший, – похвалила Соня.

– Спасибо, стараюсь, – невпопад ответил Иван.

После таких комплиментов он, как честный человек, просто обязан был познакомиться:

– Вас как зовут?

– Соня. А вас?

– Иван.

– Ну вот и хорошо, вот и познакомились.

Ветерок теребил шторку. Соня плавно встала, и Иван оценил правильные пропорции ее тела, незнакомого с голодовкой. Всего много, но без перебора. Как борща в его тарелке – до краев, но не переливается.

– Пойду я, что ли? – тягуче спросила Соня.

Она спросила так, как будто проверяла Ивана на сообразительность. И ему захотелось доказать, что у него помимо чувства юмора и хорошего аппетита есть еще достоинства. Например, что он не тупой.

– Посидите еще, – сказал Иван.

Но, увидев искорку в глазах Сони, смутился и добавил:

– Пока я борщ доедаю.

Соня присела. И щедро улыбнулась ему. Иван машинально отметил, что зубы у нее хуже, чем у Тамарки, зато грудь высокая, как у Зыкиной. И сам удивился причудливости сравнения.

На следующий день Соня уже не спрашивала разрешения присесть рядом. Отныне это было ее место.

И Иван принял это как новый порядок вещей. Он привык и к нестандартной порции борща, и к щедрому куску мяса в тарелке, и к веселой болтовне приятной на внешность поварихи. Без нее ему уже было скучно ужинать.

Иван не хотел изменять жене, он строго решил, что границу борща их интимность не перейдет.

Но пришел черный день, когда командование объявило ему о сокращении в армии, потому что воевать стало не с кем, раз мы влились в братскую семью рыночно-ориентированных народов. Иван давно чувствовал, что к этому все идет, но до последнего надеялся остаться в редеющих рядах российской армии. Не вышло. Новость ударила его под дых. Хотелось выпить, и выпить много, чтобы утопить обиду, злость и растерянность.

Иван представил себе, как он принесет это известие домой. И как Вера скажет:

– Ну? Ты и теперь будешь за демократов глотку рвать?

Или:

– Что? Получил свободу? Освободили тебя от службы?

Или не скажет, но подумает. Обязательно подумает так. И восторжествует от осознания своей контрреволюционной правоты.

«Тошно-то как», – думал Иван, заруливая в столовую. К борщу он попросил стопочку водки, потом еще одну. После очередной стопочки Соня сказала, что столовая закрывается, но у нее дома тоже есть водка. На том и порешили.

Так вышло, что в один вечер Иван потерял и работу, и супружескую верность. Правда, печалился он больше по поводу армии.

* * *

Новая работа не сразу, но нашлась. Помогла Соня. Переговорила с братом, который удачно вписался в исторический вираж, о чем свидетельствовали золотая цепь и громоздкий мобильный телефон, напоминающий рацию.

По этому телефону-рации брат позвонил неведомому Толяну:

– Толян, ты мне человечка пристроить можешь?

В трубке затрещало.

– Не, Толян, он руками не очень может…

Треск повторился.

– Не, Толян, головой тоже, он военный.

Треск стал громче.

– Понял, Толян, без базара. Ну все, Толян, я твой должник.

Иван стоял рядом и стеснялся самого себя.

– Ну все! – бодро сказал брат. – Завтра иди оформляйся. Будешь линолеум на строительном рынке резать.

И Иван пошел. А что было делать? Вера с Наденькой привыкли питаться регулярно.

Кстати про Веру. Как только денег не стало, она завязала с похудением. Было в этом что-то вредительское. Она опустошала холодильник, как саранча, которая съедает больше своего веса. То ли соскучилась по еде, то ли хотела окончательно доказать Ивану свою политическую правоту и прозорливость, чтобы ему рынок медом не казался. Материальная сторона жизни стала напряженной и взрывоопасной. Иван резал линолеум, а Вера резала колбасу и делала это как-то сноровистее. Холодильник регулярно имел сиротское наполнение.

Но самое обидное, что в это время с другого фланга Ивана стала поддавливать Соня. Она решила, что борщ и брат сделали столько добра Ивану, что ему пора решиться на ответные действия, например жениться на ней. Другие добрые дела в зачет не принимались. Если прежде Соня смотрела на него, подперев рукой щеку, то теперь она все чаще упирала руки в боки, изображая вопрос «Когда?». Разве что ногой не топала от нетерпения. Соня поставила вопрос ребром:

– Ваня, ты одной ногой в семье стоишь, а другой на моей жилплощади. Спросить хочу.

– Спрашивай, – обреченно выдавил из себя Иван.

– И долго ты так враскорячку стоять будешь?

Иван подумал, что Соня права. Ему самому в последнее время было неудобно жить в этой позе. Одно дело интрижка офицера с поварихой – это все равно что барину с дворовой девкой согрешить – чисто для поднятия аппетита. И совсем другое – когда барин обанкротился.

Припертый к стенке, Иван недолго думал. Тут и думать, по правде говоря, было нечего. Он выбрал Веру с дочкой и убрал ногу с жилплощади Сони.

Неустойку он заплатил огромным фингалом от рук Сониного брата.

Но в остальном все складывалось хорошо.

* * *

Наденька пошла в выпускной класс, когда Вера решила выйти на работу. Страна со вздохом облегчения свернула с колдобистой дороги девяностых годов на столбовую дорогу стабильных двухтысячных. Экономика оживилась, появились рабочие места. Как будто экономика и политика были игрой с нулевой суммой: чем больше одного, тем меньше другого.

Вере повезло: какие-то старые приятели принесли весть, что знакомый их знакомого подыскивает надежного человека себе в офис. Вере исполнилось сорок лет, и она прекрасно понимала, что другой работы ей могут не предложить, поэтому согласилась. Правда, без особого энтузиазма. Что интересного в жизни офиса?

Оказалось, что она не права. В офисе может быть интересно все. Ей нравилось командовать принтером, резать бумагу в лапшу на шредере, покупать для шефа чай с бергамотом. Ее должность называлась «офис-менеджер». Пустячок, а приятно. Секретаршей она быть не хотела, а вот офис-менеджером вполне.

И еще ей нравился сам шеф, Сергей Дмитриевич. Всегда пунктуальный, корректный, подтянутый. Какой-то особенный, отличающийся от мужчин отечественного производства. Словно его сделали по лицензии. То есть сборка наша, а дизайн и проект импортные.

Шеф был примерно ровесником Ивана, но казалось, что они выходцы из разных эпох. Сергей Дмитриевич знал английский язык, играл в гольф и теннис, носил запонки и яркие носки. Иван же не имел ни одного из этих достоинств. Он носил клетчатые рубахи и играл в гараже с мужиками в домино. Про носки лучше вообще не вспоминать.

А главное, что у Сергея Дмитриевича был долгий и внимательный взгляд. Вера просто физически чувствовала, как он оглаживает ее этим взглядом.

Сергей Дмитриевич много зарабатывал и сильно уставал – козырная комбинация, против которой не может устоять ни одна женщина. Вера чувствовала, как ее сердце сжималось от сострадания при виде темных кругов под глазами Сергея Дмитриевича. Богатого мужчину нельзя унизить жалостью. Хотелось принести ему домашних пирогов. Она бы так и сделала, но не умела печь пироги, так уж вышло. А приносить жареную картошку, по ее мнению, как-то нескромно.

Вера летела в офис, словно на крыльях. Она развела там цветы, чтобы Сергей Дмитриевич дышал воздухом, обогащенным кислородом. Украсила стены картинами, рекомендованными психологами. И даже лично участвовала в выборе штор, целясь в цветовую гамму галстуков шефа.

Сергей Дмитриевич благодарил одними глазами. Он смотрел так, что при желании в этом взгляде можно было прочитать что угодно. И Вера уносила этот взгляд домой, отчего ночами не могла уснуть, долго ворочалась и мешала спать Ивану.

Она не знала, как намекнуть шефу о том, что… Ну, что она… Точнее, что они… Словом, что все возможно.

Ей казалось, что Сергей Дмитриевич скован джентльменскими предрассудками, ведь Вера замужем и он не может осквернить ее семейное ложе. Это не какой-то завклубом Федор, которому все по барабану. Это же целый Сергей Дмитриевич – идеал мужчины. Значит, надо ему помочь – самой расчистить завалы на пути к счастью.

Надвигалось 31 декабря. Вера решила, что это знак свыше. Что в новый год она должна войти в новом качестве, что их тайная страсть с Сергеем Дмитриевичем наконец-то должна материализоваться. Говоря проще, она мечтала ощутить поглаживание своего еще стройного тела не только взглядом, но и руками шефа.

– Вань, как думаешь, тетка в Саратове сильно скучает? – начала она готовить плацдарм новогоднего счастья.

– Тетка? В Саратове?

– Вань, не тупи. Кажется, ее Антониной зовут.

– Во-первых, не в Саратове, а в Самаре. А во-вторых, не Антониной, а Алевтиной.

– Не цепляйся к мелочам. Все равно же скучает.

– И? – Иван явно не понимал, к чему клонит Вера.

– Надо бы навестить.

– С чего это?

– Так сколько ей осталось-то? Не успеешь, будешь потом всю жизнь себя корить?

– Сомневаюсь, – чистосердечно признался Иван.

– Вань, ну трудно, что ли, съездить старого человека навестить?

Иван подумал, оценил душевный порыв жены и согласился:

– Думаешь? Ладно. Давай сразу после Нового года съездим.

– Нет, Ванечка, дорога ложка к обеду. Ты подумал, каково ей в одиночестве Новый год встречать?

– Так она вроде привыкшая…

– Это к хорошему быстро привыкают, а к одиночеству нельзя привыкнуть, можно только приноровиться.

Ивана охватило чувство гордости за жену, за ее большую душу, вмещающую даже тетку Антонину из Саратова. Тьфу ты, Алевтину из Самары. И Иван согласился. По правде говоря, дело было не только в большой душе Веры. Ивану захотелось хоть раз за последние много-много лет встретить Новый год как-то иначе. Без жирного гуся под шампанское, без новых носков и дезодоранта под елочкой. Чтобы ехать в поезде, ловить волну праздничной дурашливости, поздравлять незнакомых людей, а потом ловить такси, взбегать по лестнице, боясь, что не успеешь к курантам. И он, вздохнув для приличия, согласился.

А Вера начала готовить остальные фрагменты генерального сражения. На кону было ее женское счастье. Счастье быть любимой Сергеем Дмитриевичем, стирать его цветные носки и примерять вместо сережек его запонки.

И случай сам лег в ее подставленные ладошки. Шеф поручил Вере подумать над новогодним корпоративом. Говорить о том, что она все давно придумала, Вера, конечно, не стала. Она изобразила мыслительный процесс и вечером пришла в кабинет Сергея Дмитриевича с предложением провести корпоративный вечер у нее дома.

– Для фирмы это сплошная экономия, – скромно сказала Вера.

– Да, но… Насколько это удобно? Муж не будет против?

«Вот! Главное, что его интересует, – это мой муж», – возликовала Вера.

– Не волнуйтесь, он к тетке уедет, в Саратов или в Самару. До 2 января, – многозначительно информировала Вера.

– Я даже не подозревал в вас такой корпоративной лояльности. Принести свой дом в жертву фирме – это выдающийся поступок, не каждая сотрудница на такое решится, – сказал шеф, оглаживая Веру своим волнующим взглядом.

«Оценил! Не каждая… не каждая…», – звенело в ушах. Звон спускался в грудь и даже ниже, отчего ноги стали ватными и потными.

– Но вам это удобно? – деликатно уточнил шеф.

– Я давно мечтала об этом, – на выдохе призналась Вера.

– Что ж, мечты должны сбываться, хотя бы на Новый год.

«Мечты должны сбываться… Господи, зачем же так откровенно? Мы же на работе!» – и Вера стремительно вышла из кабинета.

Офис у них небольшой. Конечно, при достоинствах Сергея Дмитриевича ему можно поручить проект планетарного масштаба, но жизнь распорядилась иначе. Под его началом работало восемь человек, преимущественно женского пола. И Вера этому искренне радовалась, потому что в ее квартиру больше не поместилось бы.

И вот настало 31 декабря. Накануне Вера проводила Ивана, вручив ему завернутую в фольгу курицу и пакет с подарком для тети. «Не перепутай!» – напутствовала Вера. «Обижаешь», – весело ответил Иван. И было понятно, что обидеть его невозможно, он предвкушал радость, как солдат, получивший увольнительную.

Вера убрала квартиру, приготовила тазик оливье и несколько противней мяса по-французски, не считая десяти плошек селедки под шубой. Сделала торт «Наполеон», промазав коржи сгущенкой. Это неправильно, для «Наполеона» нужен заварной крем, но она выбилась из сил, поэтому позволила себе небольшое послабление. Алкоголь должны были принести коллеги.

Себя она тоже привела в порядок. Платье выгодно подчеркивало зрелость фигуры, делая явный акцент на зоне декольте. Из украшений Вера выбрала длинные сережки-висюльки в виде качающейся на цепочке крупной бусины. Сережки играли роль символа, скрытого послания Сергею Дмитриевичу. Длинная цепочка намекала на то, что она, конечно, не девочка и позади долгий путь, но впереди самый яркий и красивый, подобный бусине, период ее жизни.

Сотрудники должны были собраться в районе обеда. И разойтись часов в восемь-девять, чтобы успеть к праздничному столу в кругу семьи.

Вера была уверена, что один из гостей задержится. И что бой курантов перекроет стук их сердец. И что они напишут желания на бумажке, которую сожгут и бросят пепел в шампанское. А потом возьмут бокалы, не разбирая, где чей. Какая разница? Ведь в обоих бокалах будет плавать одно и то же желание. Это же ясно.

И вот гости стали подтягиваться. Женщины неприятно хорошо выглядели. Особенно молоденькая Леночка, заведующая рекламой. Она надела бескомпромиссное мини, чего в офисе себе не позволяла. Но хуже всего то, что под мини были стройные ноги. Веру это задело. Ей показалось, что это как-то бестактно. Надо выбирать – или мини, или стройные ноги, а вместе – какой-то перебор.

Мужчины оставались обычными, без особых перемен к лучшему. Лишь Сергей Дмитриевич сиял ярче прежнего. Казалось бы, куда уж ярче! Но у такого мужчины всегда есть резервы. Он сменил офисный костюм на джинсы и джемпер, и Вера физически ощутила, как шерсть будет щекотать ей нос. Буквально через несколько часов.

А пока все шло по обычному праздничному протоколу: «прекрасный тост!», «передайте мне салатик», «у меня теща оливье лучше делает» и прочая словесная шелуха. Сергей Дмитриевич был само очарование, остроумно шутил и обещал всем премии. Вера смотрела на часы и гнала стрелки вперед.

Наконец все наелись. И даже, похоже, напились. По крайней мере, смеяться стали чаще и громче, то есть дошли до кондиции, при которой сдвигают стол к стене и начинают танцевать. Быстрая и энергичная музыка расставила сотрудников в круг, в середину которого вышла Леночка в своем откровенном мини. Вера отметила, что она хорошо танцует, извиваясь на стройных ногах. Ну ничего, недолго ей осталось извиваться. Время шло вперед, приближая Верину мечту.

Чтобы не видеть Лену, Вера вышла на кухню. И тут же за ней следом поспешил Серей Дмитриевич. «Господи, ну потерпи, люди же кругом!» – подумала Вера.

– Верочка, вы хозяйка, музыка подчиняется только вам, – ласково сказал шеф. – Могу я попросить?

«Да! Повелевай мной», – подумала Вера и сама испугалась своей патетики.

– Кажется, мы выдохлись. Хотелось бы медленную музыку, что-то типа Шарля Азнавура. Или Джо Дассена. Простите, я старомоден.

«Я тоже», – хотела сказать Вера. Но зачем сейчас? Вот начнут танцевать, она и скажет.

– Конечно. Разве вам можно отказать? – многозначительно согласилась Вера.

И поставила музыку.

Звуки плыли по комнате, делая мир еще прекраснее. Мелодия Шарля Азнавура исполнялась на струнах души, а музыкальные инструменты лишь изображали свое участие. Франция могла ограничиться одной этой мелодией, чтобы остаться в мировой истории.

Вера думала об этом, настраиваясь на главный танец уходящего года. Танец, который перекинет мостик в следующий год, где будет новое счастье и новое чувство… Она даже отвернулась лицом к стене, чтобы лучше сконцентрироваться на этом моменте, запомнить его во всех деталях.

– Можно вас пригласить? – услышала она мягкий голос Сергея Дмитриевича.

Сколько же в нем было интимности, бархатности и сладких авансов! Отвечать было глупо. Все ясно без слов. Неизбежное становилось явью. Вера с тихой улыбкой плавно повернулась, чтобы одарить Сергея – долой отчество! – благосклонным согласием. И замерла. Шеф танцевал с Леной.

И как-то незаметно было, чтобы он сильно этому огорчался. Он шептал на ушко партнерши что-то такое, отчего Леночка улыбалась и пожимала плечиками. Рука шефа лежала на ее талии как-то по-хозяйски. И Вере показалось, что спускается все ниже и ниже, по направлению к стройным ногам.

Вера выбежала на кухню, широко хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег. Мир треснул пополам. На одном берегу были все сотрудники их фирмы, на другом – танцующий с Леной шеф. А Вера свалилась в образовавшийся проем.

Ей было так горько, что она схватила открытую банку со сгущенкой, оставшейся от приготовления «Наполеона», и начала есть эту приторную массу большой ложкой. Горечь не проходила, она засела где-то внутри. Вера проталкивала в себя сгущенку, роняя в банку нескупые слезы. Где-то на околице сознания подняла голову тревога: «Сладкое портит фигуру». И Вера с мстительным удовольствием надавала этой мысли по щекам: «Фигура? Кому нужна моя фигура? Пусть я стану толстой! Безобразной! Безразмерной! И пусть!»

Плакать было стыдно, в любой момент кто-нибудь мог зайти на кухню и неправильно все понять. Или правильно, что еще хуже. Вера тихо сняла с вешалки цигейковую шубейку и выскользнула в дверь. В спину ей неслись звуки волшебной музыки, что было почти издевательством.

Когда 2 января Иван вернулся от тетки, он застал Веру похудевшей и какой-то притихшей. И то и другое ей шло. Он соскучился и, сам не ожидая от себя такого порыва, с чувством сказал:

– Верочка, как хорошо дома!

Вера благодарно посмотрела на него. Потом вдруг всплакнула и спросила:

– Ваня, ты меня любишь?

Иван засмущался, словно его вынуждали сказать что-то неприличное.

– А то… – ответил он и притянул Веру к себе.

В ее глазах стояли слезы, но на губах начала распускаться улыбка. Похоже на грибной летний дождь, когда сквозь капельки влаги проглядывает солнце. Вера была такой красивой, что Ивану захотелось сказать ей что-то очень-очень хорошее, признаться в любви.

– Вот настанет лето, за грибами пойдем, – нежно сказал муж.

И Вера счастливо прижалась к Ивану, потому что впереди и правда лето, потом осень, зима… Карусель жизни не остановить. И Вера едет на этой карусели, поддерживаемая надежным Иваном. Она последний раз всхлипнула и послала к черту запонки и цветные носки.

* * *

– Просто мы разводимся, – резко сказала дочь.

Повисла пауза.

Старики молчали со скорбными лицами.

– Господи, как мне это надоело! – Надя зло посмотрела на родителей. – Ну что? Мне еще вас утешать? Вы всю жизнь вместе, вы даже представить себе не можете, как в жизни все не просто… как сложно… вы… вы будто всю жизнь в пионерском лагере прожили…

Старики устыженно молчали.

Надя ушла в комнату, а они продолжали нерешительно топтаться на пороге.

Первой не выдержала Вера Семеновна:

– Вань, как же это? Сделай хоть что-нибудь. Как же она одна-то? А детки? Как деток жалко… Господи, ну что же это? – И она тихо заплакала, стараясь, чтобы дочь не услышала.

– А что тут скажешь? – насупился Иван Петрович. – Чужой головы не приставишь, раз своей нет.

Но дочь то ли прислушивалась, то ли просто сообразила, что неспроста родители остались за порогом, сама вышла им навстречу.

– Чего стоим?

Она с раздражением осмотрела сморщенное в плаче лицо матери и протянула:

– А-а, понятно. Траур начинается? Как же вы меня бесите! Привыкли за ручку всю жизнь ходить! Вы можете понять своими старорежимными мозгами, что в жизни разное случается? Что на свете есть соблазны, страсти? Что люди иногда разводятся? Да что с вами говорить! У вас просто идеальный брак, один на тысячу, так практически не бывает.

– Случилось-то что?

– Муж мне изменил! Довольны? Прояснили ситуацию? – И Надя сорвалась с крика в плач.

Родители переглянулись. Вера Семеновна вытерла слезы, как будто беда уменьшилась в размере. Иван Петрович неопределенно крякнул.

– Что замолчали? Слов таких не знаете? Да! Изменил! Нужны подробности?

– Подробности не нужны, – жестко отбрил Иван Петрович.

Он обнял жену, поцеловал ее в мокрые глаза и по-хозяйски распорядился:

– Пойдем, мать, чай заваривать. Обмоем наш идеальный брак. Варенье-то еще осталось?

– Прошлогоднее только. В этом году совсем ягоды нет, долгоносик завязи побил, – засуетилась Вера Семеновна.

И родители ушли в дом.

Дочь присела на крыльцо. Она умирала от жалости к себе и завидовала родителям, которым досталась другая жизнь, в которой все было просто, как в букваре. Без соблазнов и страстей. Как в пионерском лагере.

Изнанка

По улице брели две подруги. Хотя «брели» – это усреднение картинки. Их походки были не просто разными, но контрастными. Одна мерила путь волевым шагом, каким в советском кино ходили чекисты, а в постсоветском – бандиты. Другая поспевала, чуть прихрамывая, отставая на полкорпуса. И, пользуясь дистанцией, распределяла внимание между подругой и картинкой вокруг. Подруге, кажется, доставалось меньше.

– Нет хуже несчастья, чем родиться с золотой ложкой во рту, – чеканила шаг и фразу Алла, наступая волевой пяткой на ватные уши собеседницы. Она говорила, как и ходила, будто забивала гвозди. – Вот нас взять, хоть жопой деньги ешь, а дочери мы строго сказали: вот тебе квартира в Милане, вот тебе машина, а остальное давай сама. А что? Пусть теперь сама карьеру делает. Мы с ее отцом сами всего в жизни добились.

Упоминание Милана было неслучайным. Алла только что отвезла в столицу моды свою единственную дочь Яну. Пожила там с недельку, помогла обжиться и вернулась загорелая и переполненная впечатлениями. Еще бы, не каждый день дочку в Милан отселяешь. Ей требовался слушатель, свидетель радости. В этом качестве традиционно использовалась Женя – подруга со студенческих лет. Она-то и плелась сзади, проклиная новые туфли и оплакивая натертые ноги. Алла таких деталей не замечала.

– Мы свои миллионы заработали и успокоились. Муж правильно говорит: прогресс делают только бедные люди. Я как услышала, меня прямо торкнуло от этой мысли.

Алла любила жесткие и доходчивые слова: не просто потрясло, а торкнуло. Вообще ее речь была смачной, громкой и бесконечной. Особенно в присутствии Жени, которая молчала как-то правильно, вдохновляюще, как зритель, который своим безмолвным присутствием придает актеру силы на сцене. На этот раз Женя хранила тишину еще более старательно – все ее мысли ушли в ноги, страдающие от новых туфель. Ей даже лень было возразить Алле, что та работала так давно и так недолго, что можно про это и не вспоминать.

«Как она не устает все время говорить, да еще с таким напором?» – в очередной раз подумала Женя. Энергия, исходящая от Аллы, опровергала законы физики. С точки зрения науки расход энергии должен чем-то компенсироваться, восполняться откуда-то. А тут энергия изрыгалась бесконечно, настойчиво и непрерывно. Лет тридцать уже. Женя привыкла. Так уж вышло, что вся их жизнь проходила на глазах друг у друга. Стаж отношений постепенно перерос в дружбу.

Знакомство пришлось на студенческие годы. За бесперебойное вещание местные остряки прозвали Аллу «московским радио». Потом в их компании появился тощий студент Гера, которому звук московского радио понравился. Вскоре сыграли свадьбу. Шаг за шагом Гера шел вперед, пока не вышел в дамки. Из студента средних котировок он превратился в успешного бизнесмена. Стал миллионером. А Алла, соответственно, миллионершей. Такая карта выпала. Алла быстро вышла из игры победителем. Переквалифицировалась в арбитра. Судила, выставляла оценки.

Жене выпала другая карта. Тоже ничего. Не шваль, но и не козырный туз. Условный валет. Карта с лицом, а не порядковым номером, хоть и невысокого веса. Вся ее жизнь оказалась пригвожденной к работе. Ее знали и ценили как крепкую журналистку, которую, как известно, ноги кормят. Она устала, но колода все не кончалась. Игра продолжалась, покой ей только снился. Работа заполняла ее до краев, не оставляя свободного пространства. Детей у Жени не было, Бог не дал. Так что лучше уж работа, чем пустота.

Женя любила Аллу, как любят поток света, упругость ветра, давление водяной струи из-под крана. Но советоваться с ветром или водой не будешь, исповедоваться им нелепо. И Женя давно, еще в молодости, научилась дружить с Аллой «в одну сторону». Оставаться немым собеседником. Слушать, молчать и думать о своем.

Например, сейчас она активно обдумывала, как улизнуть от надвигающейся опасности в виде кофейни. Прямо по курсу сияла вывеска: одна буква была с дефектом, она мигала, как будто у нее нервный тик. Кофейный запах подманивал даже слепых. Шансов, что Алла пройдет мимо, почти не оставалось. Кофейня появилась совсем некстати. У Жени в кошельке лежали последние бумажки, именуемые дензнаками. И предназначены они не для кофе. Да еще в таком пафосном месте – прямо в центре города. Кофейня представлялась Жене воронкой, которая засасывает в свой водоворот бумажные кораблики, сложенные из денежных купюр.

Алла нежадная. Она вполне могла бы угостить Женю, купить ей кофе вместе с жирным эклером, даже с двумя. Но ей и в голову не приходил такой расклад. В их отношениях Женя играла роль умницы, успешной журналистки, энергичной деловой женщины, чьи мысли питали умеренно прогрессивные издания. Нет, Женя не была скрытной. Рассказами о своих проблемах она порой перегружала телефонные линии, раскаляла кабели и собственные нервы. Но звонила она другим людям. Плакалась в жилетки так, что их можно было выжимать от слез. Но в жилетки других людей. С Аллой она свои проблемы не обсуждала. Держала марку. Сохраняла лицо. Слишком удачливой и беспроблемной казалась ей жизнь Аллы. А для откровенности нужна надежда на понимание. Понимание рождается из подобия. А какое подобие в жизни бездетной работающей журналистки и неработающей жены миллионера, обремененной счастьем иметь дочь?

Тут в сумочке Жени очень кстати пискнул телефон. Пришла эсэмэска. Сообщение было ожидаемо: «Оплата не произведена, на карте недостаточно средств». Эта милая услуга называлась «автоплатеж». Стоит появиться деньгам на карте, как заботливые руки электронной системы уносят их в сторону теплосетей, энергетических компаний, городской телефонной сети и других вампиров, патронируемых родным государством. Выходит, сегодня вампиры не смогут пососать ее кровь – кончились денежки. Наступило денежное малокровие. Озабоченность на лице оказалась весьма кстати, и Женя обыграла ее в свою пользу:

– Ты пока попей кофе, а я должна пару-тройку звонков сделать. Достали уже своими эсэмэсками.

Подразумевалось, что «достали» ее коллеги, рвущие на части деловую Женю, которой даже кофе попить некогда. Дескать, она бы сейчас с радостью взяла капучино с корицей, но на ее таланты началась активная охота коллег. Надо сделать серию деловых звонков, иначе где-то что-то лопнет. Алла отнеслась к одиночному кофе с пониманием. Ну раз надо. С ее многолетним стажем домохозяйки отношение к Жениной работе было почти благоговейное. Деловой звонок казался экзотичнее, вкуснее, чем кофе со сливками.

В их дружбе, надежной, долгой и плоской, каждая из подруг играла определенную роль, на которую наматывалась паутина их отношений. Алла изображала неработающую даму, купающуюся в радостях, оплаченных щедрым и богатым мужем. Разговоры имели ограниченный, но стабильный репертуар: путешествия, хобби, прирост семейных активов. Все сводилось к радости обладания деньгами, раскрашивающими жизнь в разнообразные и волнующие краски. Никаких бед и забот сквозь эти краски не проступало.

У Жени другая роль: она старательно соответствовала образу деловой, успешной журналистки. Для встречи с Аллой «искала окно» в своем графике. Давала почитать материалы. Жаловалась на сумасшедшую жизнь. Намекала на командировочные приключения. Как бы между прочим вспоминала известных людей, с которыми ее сводила журналистская судьба. И даже бездетность обращалась в относительное преимущество. Дескать, у кого-то задача воспитать ребенка, а у нее – воспитать страну. Короче, придавала своей жизни максимально эффектную позу.

Каждая из подруг виртуозно разыгрывала свою историю, отнюдь не придуманную, но словно отретушированную. Все, что затуманивало и усложняло эти образы, не впускалось в круг их отношений. Нюансы тут лишние. Таковы были правила игры. У дружбы тоже есть правила. За их нарушение можно пожизненную дисквалификацию схлопотать. Подруги понимали, что у образов есть изнанка. Потертая, полинявшая, с прорехами, откуда иногда капают слезы. Но они не показывали своих изнанок, довольствуясь витриной друг друга. И такая плоская, одномерная дружба оказалась крайне устойчивой. Она как будто распласталась, растеклась блином по поверхности их жизни. Ее не комкали ветры перемен, не корежили жизненные подробности. Все проходило, а дружба, приплюснутая к земле, оставалась.

* * *

Женя не то чтобы не умела завидовать. Еще как умела! Со слезами и бессонными ночами. Но материальное благополучие Аллы ее не волновало, не задевало. Иногда Женя сама удивлялась тому олимпийскому спокойствию, с которым она принимала хронику материальных побед подруги. Ну еще один коттедж, ну кругосветный вояж, ну новая машина. Делов-то!

Конечно, Женя любила Аллу. Но для зависти это не помеха. Зависть способна перемолоть женскую дружбу в труху, в щепки разгрызть, проглотить и не поморщиться. Тут другое. Богатство приходило к Алле постепенно, давая время на каждом витке свыкнуться с новым раскладом. Если бы они расстались в юности, а сейчас встретились, Женя наверняка прорыдала бы всю ночь в подушку, потому что неожиданное богатство подобно чуду, подарку судьбы. И страшно жалко, что одарили не тебя. Несправедливо и обидно. Но Алла всегда была рядом, ее восхождение по лесенке материального успеха в деталях известно и понятно Жене. На чудо, на подарок судьбы это не походило. Каждый раз спину подставляли конкретные обстоятельства, понятная логика, по которой что-то доставалось Алле и пролетало мимо Жени. И каждый раз Женя убеждалась, что это если и несправедливо, то закономерно. Понять для нее означало принять.

Но главным намордником на зависть являлось чувство легкого превосходства, которое испытывала Женя по отношению к подруге. Для нее общение с Аллой – игра на понижение. Бытовые советы Аллы были востребованы, с благодарностью приняты, с воодушевлением исполнены. Но вот обсудить страну, или кино, или книгу с ней не хотелось. Точнее, забавно иногда услышать ее мнение как представителя простейших суждений – чисто журналистское любопытство. А ведь когда-то Алла была умницей, одной из лучших студенток их курса. Но, как говорила их общая знакомая, тщательно подбирая слова, чтобы не обидеть: «Аллочка долго не работала. И это начало сказываться». Вот это «сказываться» и было главной платой за материальный успех. Женя платить такую цену совершнно не готова, поэтому и завидовать не могла.

С Аллой хорошо общаться наедине, а при людях как-то неудобно, даже конфузливо. Однажды пошли в магазин. В дешевый, разумеется, потому что Алла частенько скатывалась в скупость, объясняя это разумностью и экономностью.

– Мы же в районе для богатых живем. Сама понимаешь, там цены в магазинах ломовые. Гера правильно говорит, что греча – она и есть греча. Так зачем за нее переплачивать?

Магазин был похож на склад. Коробки громоздились прямо в проходах. Одна тетка примерилась к щели, поняла, что застрянет, и пошла в обход. А Алла протиснулась. Женя пожалела белый плащ, осталась у прохода. Как назло, в это время они обсуждали последнее турне Аллы. И из щели между коробками, как из громкоговорителя, полетели в магазинный эфир рассказы, как они с мужем в Париже устриц «обожрались». Нелепость и комичность ситуации Аллой не улавливались. И это тоже ответ на вопрос, почему Женя ей не завидовала.

* * *

Алла завела хромающую подругу домой. Ей хотелось показать шмотки из Милана. Женя пошла охотно. Она надеялась на лейкопластырь и кофе. Отвергнутый капучино с корицей так и стоял перед глазами. В качестве платы она готова была выслушать рассказ о миланском счастье еще раз.

Яна, отправленная в Милан, – единственная дочь от единственного мужа. Такое тоже бывает. Алла с мужем обошлись без трюков с разводами. Прошли жизненную трассу ровно, без визга тормозов, без клаксонов. Монотонно шли на средней скорости, а в итоге обогнали всех лихачей. Включая Женю, с ее разводами, любовями, сюжетами для романов.

Идея отправить Яну в Милан родилась не на пустом месте. Девушка постоянно пребывала в каких-то квелых страданиях. Поводом являлось все, что ее окружало: погода, молодые люди, работа, страна. На душевные муки накладывался нескончаемый насморк, регулярная простуда как фоновое состояние. Носовой платок спасал то от слез, то от соплей. Трудилась Яна как-то пунктирно: работа и увольнение чередовались с затейливостью азбуки Морзе. Иногда Женя думала, что Алла высосала из жизни столько витальности, вобрала в себя столько энергии, что Яне ничего не осталось. Вот он – закон сохранения энергии. Яна умела страдать так же активно, как Алла действовать.

Но девушка умела рисовать, любила обматывать себя тканями и, привстав на носочки, кружиться по комнате. Родители сочли это за выброс творческой энергии, вполне достаточной для покорения Европы. Милан, столица моды, казался городом, где потенциал раскрывается с той же неизбежностью, как распускается бутон розы под жарким итальянским солнцем. Так родилась идея отправить дочь в Милан. Найти свой город не менее важно, чем встретить своего человека. Солнечный Милан, казалось, обрекал на счастье. А между словом и делом в этой семье зазор был небольшой.

Женя имела другое мнение на этот счет. Бывшие соотечественники, которых она повидала в своих поездках, напоминали подранков. Возвращаться гордость не велит, а там они никому не нужны. Но у Яны хороший старт. Папа купил ей квартиру в центре Милана, оплатил учебу. Может, и правда все сложится. Бывают же счастливые исключения.

– Ты себе не представляешь! Это просто шикардос, а не квартира. Этаж четвертый, голуби его не любят, гадить не станут. А главное, стиралка, плита, утюг – все есть, от прежних хозяев осталось. А что? Денег лишних не бывает, – Алла светилась оптимизмом и довольством.

Женя хотела спросить про голубей, но поняла, что не стоит. Научной подоплеки тут явно нет. Просто оптимизм у Аллы такой силы, что сшибает воображаемых голубей именно с того этажа, где они покупают недвижимость. Это мелочи, можно промолчать. Для возражений нет ни желания, ни технических возможностей. Алла не оставляла зазора в словах, клала их, как кирпичи, – плотно и веско.

– Янчик хозяйкой себя почувствовала, стала уже что-то прикупать. Ну тоже, дурында, за дуршлаг 500 рублей отдала. Это если в наши рубли пересчитать. Я ей говорю, ты чего, не могла потерпеть? Я тебе в следующий раз хоть десять этих дуршлагов привезла бы. У нас же еще советские остались. А что? Завернула бы в трусы и привезла.

«Почему в трусы?» – хотела спросить Женя, но передумала. «А какая разница? В трусы или в полотенце? Может, у Аллы трусы лишние».

– А главное, мы с мужем говорим ей: питайся нормально. Денег не жалей. Сама знаешь, их у нас как у дурака махорки. Я ей фирму нашла, которая наборы привозит для готовки. Вообще! Прямо уже отмеренные привозят. Поняла? Прямо рецепт с натуральной картинкой и к нему все-все. Ну ты поняла? Сырые продукты, но помытые и порезанные. Готовые для готовки! Об-со-лют-но!

Женя давно смирилась, что «абсолютно» в Аллином исполнении начинается с буквы «о». Глупо поправлять. Пусть говорит, как ей удобно.

– Но я с той фирмой немного страшно поругалась. Написала им на сайт. Прикинь? Соль не положили. И подсолнечного масла в набор не положили. Все-таки, раз говорят, что, кроме плиты, ничего больше не нужно, так надо всем обеспечивать. Дело же не в деньгах, а в принципе. Мне соли не жалко, но так неприятно, как будто тебя на деньги разводят.

Женя кивала. Да, неприятно, когда разводят. Она недавно одну работу сделала, а заказчик исчез. Вместе с ее деньгами. Пьет сейчас, зараза, капучино с корицей. А она экономит. Вообще-то Женя хорошо зарабатывала. Но в этом месяце случились незапланированные траты, пара-тройка финансовых атак на ее бюджет. Он и лопнул. Это поправимо, в следующем месяце брешь залатается. Может, муж работу найдет. Период его безработицы затянулся, угрожая превратиться в хроническое состояние. Со всеми вытекающими последствиями для их отношений. Но эту тему лучше вынести за скобки, на самую окраину сознания. И подумать о том, как успеть выправить ситуацию до летнего отпуска, чтобы уехать без долгов. Если вообще получится уехать. Женина жизнь висела на гвоздике в кабинете главного редактора, как Буратино у Карабаса.

За этими мыслями, кажется, упустила нить разговора.

– Ну ты согласна со мной?

– Наверное.

Как можно не согласиться с Аллой, у которой куда ни кинь – всюду шикардос. И как хорошо, что у нее есть Алла, которая не дает думать о неприятностях в полную силу, разбавляет своими горестями – то ей пакетик с солью не положили, то подсолнечное масло в мензурку не налили.

Между тем на столе, как грибы, густо выросли какие-то плошки с едой. Поскольку Алла была плотно занята разговором, создавался эффект скатерти-самобранки. Но Женя-то знала: это еще одна удивительная способность Аллы – говорить и делать одновременно. Как всегда, застолье получилось познавательным. Каждый листок салата сопровождался комментариями, откуда он родом. Если из магазина, то из какого и почему. Если из собственного огорода, то у какого забора лучше растет. Жареная курочка спровоцировала обсуждение собственного курятника, который запланирован на задворках их земельных владений. Алла была вулканически деятельной домохозяйкой. Хорошо, что Гера догадался купить коттедж с необъятным земельным наделом. Риелтор думал, что земля покупается под теннис или гольф. Наивный! Намечались курятник, пруд с карпами, теплица. Алла и пасеку потянула бы, но медоносов вокруг нет. Она уже узнавала.

* * *

Прошло два года. У Жени все текло по прежнему руслу. Безумный шеф, кошмарный график, скромные доходы. Муж из безработного превратился в полуработающего. Это когда на работу ходит, а денег ему не платят. И взгляд как у побитой собаки.

А вот у Аллы «шикардос» только окреп. Гера отстроил линию делового фронта настолько, что его присутствие на работе стало необязательным. На радостях они купили дом на Кубе и стали жить там вахтенным способом – то Гера, то Алла. Вместе получалось редко, поскольку коттедж на родине требовал внимания. К тому же Алла обзавелась курятником, который стал объектом неустанной заботы и предметом непрекращающихся обсуждений, а нанимать прислугу не хотелось.

– Гера правильно говорит, что чем больше у меня рабочих, тем я богаче, а чем больше слуг, тем беднее, – цитировала Алла мужа.

Женя хотела поправить, что это говорил не Гера, а Давид Рикардо. И было это еще в начале XIX века. Но какая разница? Зачем расстраивать подругу? Да еще накануне ее дня рождения. Не рядового, а юбилейного. 50 лет – настоящий юбилей, а остальное – просто круглые даты.

В качестве подарка Женя придумала снять памятный фильм. Врезать туда поздравления общих знакомых под красивую музыку, втиснуть кадры семейной хроники, детские фотографии Аллы. Как журналист она могла сделать не лубочное видео, а настоящий шедевр. К тому же сэкономила бы на подарке, что немаловажно. Словом, Женя окунулась в творческий процесс под кодовым названием «Вам – шедевр, мне – экономия». Главные роли в фильме, разумеется, должны сыграть Гера и Яна. Наверняка они приедут на день рождения. Но фильм к этому дню должен быть уже готов. То есть весь материал с мужем и дочкой нужно отснять заранее. Проблемка, однако. Один на Кубе, другая в Италии.

Но Женя была журналистом высшего класса. А это значило умение не просто ставить слова друг за другом, а искать нужных людей и договариваться с ними. Так она нашла выход на показ мод в Милане и добилась, чтобы освещать это судьбоносное для России событие отправили именно ее.

С Кубой вышло еще проще. На Острове свободы сидел ее знакомый репортер и ждал, когда умрет Фидель Кастро, чтобы оперативно рапортовать об этом миру. Но Кастро тянул, репортер изнывал от безделья. Женя была с ним в хороших отношениях, объяснила замысел фильма, накидала примерные вопросы. Дала адрес особняка (коттеджа? виллы?), где томился от одиночества Гера.

Через день в скайпе Женя увидела обгоревшую и потолстевшую морду коллеги. На Кубе только местным голодно, а командированным – полный рай.

– Ну как? Сделал? Я – твоя должница. Хочешь снежок для тебя в морозилке сохраню?

– Эй, подруга, тут такое дело… А кем тебе этот мужик приходится?

– Никем. Мужем подруги.

– Так никем или мужем подруги?

– Тебе поболтать захотелось? Ты ходил к нему? Беседовал? Запись на сколько минут?

– Ходил. И беседовал. Но не с ним. Его дома не было. Понимаешь, ты подруге, наверное, не говори… тут такое дело… не один он.

– Двое? – Женя сразу поняла, что стоит за этой цифрой.

– Трое, если быть точным. Вот-вот родит. Шоколадная такая, из местных. Красивая, если честно. Лопочет «Husband», муж то есть.

Женя быстро закруглила разговор. Налила себе коньяку и запила эту новость. Утопила в себе. Никто ничего не узнает. А для фильма она сделает кадры с Герой по скайпу. Качество, конечно, посредственное, но зато прозвучат положенные по сценарию слова: как Гера любит Аллу, как благодарен ей, как скучает в разлуке. Получится слащаво, но вполне традиционно. И все пойдет как прежде. Гера ведь не повезет свою «шоколадку» в Россию. Шоколад вообще в холодильнике хранить неправильно. А Россия – это страна-холодильник с небольшими перерывами на разморозку. Значит, Алла и дальше останется счастлива в своем замужестве. Тем более что у нее больше ничего нет.

Гера вышел на связь точно в назначенное время. Говорить с ним было трудно, и не только по причине открывшихся обстоятельств. Гера обладал на удивление нечеткой дикцией, вызывающей ассоциацию с посиневшими от холода губами. Ситуация становилась совсем критической, когда Гера говорил и улыбался одновременно. А с Женей он всегда общался только так. Она ему нравилась. Вот когда он орал на подчиненных, четкость звуков была как у диктора Центрального телевидения.

Жене в первые годы их знакомства приходилось прислушиваться, напрягаться. А потом плюнула. Смирилась, что понимает меньше половины. Нашла свою игру. Пока интонация утвердительная, можно просто кивать или мычать что-то одобрительное. Если интонация поползла вверх, значит, назревает вопрос. И тут важно сказать нечто предельно обтекаемое, эластичное по смыслу. Еще лучше погрузить ответ в неожиданное чихание или подавиться косточкой. Женя всегда трусливо тянулась к съестному, когда к ней подходил Гера.

– Привет, Герыч! Выглядишь потрясно! При таком климате и социализм не помеха? – начала Женя, предусмотрительно обложившись яблоками.

– Машина времени отдыхает, – отбил подачу Гера. – Хотя с деньгами везде терпимо… – дальше шло неразборчиво.

Гера любил поговорить с Женей на общественно-политические темы, давая понять, что признает в ней интеллектуальную ровню. Любил настолько, что лучился улыбкой, сминающей слова в кашу звуков.

Женя быстро свернула дискуссию, обозначив рамки:

– Герочка, мне бежать скоро. Давай по пунктам. Ну я писала тебе. Обычные для юбилейного фильма истории – как познакомились, смешные случаи, разные милые подробности… Ну что мне тебя учить? Говори сколько хочешь, я потом все красиво порежу, смонтирую. Ты же меня знаешь.

Гера набрал побольше воздуха и уже открыл рот, но тут произошло нечто непредвиденное. И ненужное ни Жене, ни Гере. Совсем ненужное. С громким воем, держа наперевес окровавленный палец, в кадр въехала «шоколадка». Въехала как-то очень грамотно – вместе с длинными ногами и круглым животом. Она играла в ребенка, потерявшего голову и остатки самообладания при виде крови. Морщилась от боли и тыкала окровавленный палец Гере в рот. Что он должен быть сделать? Подуть? Пососать кровь? Зализать рану? Залепить жвачкой?

Жене стало смешно. Она прекрасно поняла ситуацию. Скорее всего, русский Ромео попросил «шоколадку» испариться на время сеанса связи. Та смекнула, что разговор состоится с домом, и раскромсала себе палец. Нет такой любовницы, которая не хотела бы оказаться разоблаченной перед женой. Кстати, Женя недавно чистила рыбу, так кровищи поболее было. Красотка явно себя пожалела. Так себе порез, смотреть не на что. Господи, ну почему мужики такие тупые? И ведь лижет палец! Как собака лижет. В Жене все закипело – такая гремучая смесь женского протеста с национальной гордостью: «Только русский лох-миллионер может лизать рану кубинской шалаве, оставив дома крепкую жену с курятником в придачу». Хотелось уйти, громко хлопнув дверью. За неимением двери хлопнула крышкой ноутбука.

Снова налила себе коньяку. «С этой семейкой и спиться недолго», – начала она разворот в сторону шутки. А вечером, снова выйдя на связь, дала Гере честное пионерское слово молчать.

– Не бойся, я тебя не выдам. Алла не узнает.

– Она знает.

Женя молчала, раздавленная удивлением.

– Ты только не говори с ней об этом. Ей неприятно будет. Она перед тобой фасон держит, – сказал Гера на удивление разборчиво. Не улыбаясь.

* * *

В Милан Женя прилетела, вымотанная стыковочными рейсами. Родная редакция, как обычно, сэкономила, отправив ее на перекладных. Но хоть такси оплачивают. Это большое послабление. Причем только за границей. Считалось, что на родных просторах журналист должен пользоваться общественным транспортом или собственным кошельком. А за рубежом можно хоть в булочную на такси ездить. За этой щедростью стояло опасение, что журналист заблудится в буржуазных джунглях, начнет обращаться за помощью и распугает окружающих своим английским. Честь страны требовала его изоляции в салоне такси. Конечно, выросло поколение молодых журналистов, которые говорили на английском лучше, чем писали на русском. Но бухгалтерия не улавливала новых веяний, за что Женя была ей искренне благодарна.

Бросив сумку и собственное тело на заднее сиденье, Женя передала бумажку с адресом водителю и задремала. Как хорошо! Скоро ей предстоит созерцать Милан с высоты четвертого этажа, где нет срущих голубей.

Но водитель привез ее к дому, где четвертого этажа не было. Совсем, как ни считай. Перепутать адрес Женя не могла. Готовя сюрприз для Аллы, адрес она добывала иным путем. Списалась с Яной через Facebook, предупредив о тайной миссии своего визита. Не могла же Яна перепутать собственный адрес? Конечно, она с тараканами в голове, но не в такой же степени. Все понятно, водитель – дебил. Эта универсальная версия вообще многое объясняла, и Женя часто ею пользовалась. Наверняка еще вчера рекламировал кетчуп, красавец конченый. Города не знает. И что теперь делать?

Итальянец понял, что ему достался тяжелый случай: пассажир – дебил. Он тоже часто пользовался этим объяснением. Пришлось брать за руку, хотя хотелось взять за шкирку, и подвести к латунной табличке с фамилиями жильцов. На лице пассажирки проступила радость. Слава богу, хоть читать умеет. Нет, легче кетчуп рекламировать. Но там все места футболисты заняли. Реклама кетчупа – венец, высшая точка футбольной карьеры.

– Чао, синьора!

– Чао и мерси, – продемонстрировала Женя высокий культурный уровень, прикинувшись полиглотом.

* * *

Яна открыла так быстро, как будто стояла под дверью и сторожила звуки шагов. Даже звонить не потребовалось. В долю секунды Женя поняла, что случилось что-то плохое, тяжелое. Яна сильно прибавила в весе. И это не вес утрамбованной радостной пиццы или разрывающих тело жизнерадостных спагетти. На Яне словно повисли килограммы рыхлой никчемности, тягучей бессонницы и желеобразной тоски. В глазах застыла воздушная тревога. Жизни в ней стало еще меньше. Было очевидно, что Милан не разбудил силы, а высосал остатки.

Яна повисла на шее у Жени, точнее, обвисла на ней. Она светилась радостью, как лампочка в сети с малым напряжением – тускло и на грани отключения. На бурную радость у нее не хватало энергии.

Янина квартира размещалась на первом этаже, но это был какой-то нестандартный вариант. Архитектор-затейник вдавил этот этаж в землю, утопил его. С улицы приходилось не подниматься, а спускаться на пару ступеней. Окошки тянулись к потолку, словно хотели вытянуть комнату наверх, исправить казус строителей. Комната при всем богатстве отделки и мебели оставляла впечатление подвального помещения.

Фантазия Булгакова когда-то поселила в цокольном этаже Мастера и Маргариту. Из окна они могли видеть только ноги прохожих. Но с ними жили целых два романа. Один они проживали вместе, другой роман писал Мастер. Эти романы раздвигали пространство, поднимали потолок, впускали свет и воздух в их комнату. А тут?

– Янчик, а мама мне про четвертый этаж говорила, – осторожно начала распутывать ситуацию Женя.

Все-таки откровенного вранья от Аллы она не ожидала. Ладно, можно не говорить всю правду, но говорить откровенную ложь – это уже перебор, это дисквалификация дружбы. Да и зачем?

– Вначале так и было, теть Жень. Мне там очень нравилось..

– А потом?

– Потом мама меня сюда перевезла, – лениво пояснила Яна.

Каждое слово из нее приходилось тянуть клещами. Она не разговаривала, а лишь отвечала на вопросы, как будто экономила силы, хотя явно радовалась гостье, держалась за руку, как маленькая.

– Зачем? Из-за голубей? – сделала Женя самое глупое предположение в своей жизни.

– Нет, из-за врачей, – продолжала идти на рекорд по лаконичности Яна.

– Каких врачей?

– Дебильных. Перестраховщики и придурки, как и везде, – неожиданно эмоционально пояснила Яна.

– Врачи у нас кто будут? Ухо-горло-носы?

– Нет, психи.

– Станешь психом, если всю жизнь в уши и носы смотреть. Но можно и нормальных врачей найти, не психованных, не паникеров. Янчик, ну хочешь, вместе поищем?

– Нет, психи – это психиатры.

– А чего боялись психи? – напряглась Женя.

– Что через окно выйду. С четвертого этажа.

У Жени застучало в висках. Нет, трагедии случаются с кем-то другим, далеким и незнакомым. Об этом пишут репортажи. Она сама и пишет. Но чтобы рядом, в семье подруги, так буднично гнездилась беда? Может, она чего-то не поняла? Может, у Яны такой своеобразный юмор?

Обманывая себя, попыталась пошутить в ответ:

– А на улице? Мама для тебя персональные заграждения не протянула? Чтобы ты под машину не бросилась?

– Нет, у меня только ночью приступы бывают, – серьезно, не уловив шутки, ответила Яна.

Все три дня, что Женя провела в Милане, они не расставались. Только когда Женя убегала на показ мод. Яна этим не интересовалась. Она тянула лямку винтика модной индустрии, заполняя своим погрузневшим телом место в соответствующем колледже. Колледж ковал кадры для итальянской легкой промышленности. Легкая промышленность ковала доходы в бюджет. Бюджет ковал пенсии и футбольные стадионы для претендентов на рекламу кетчупа. Всем хорошо. А ковать свое счастье человек должен сам, отдельно, на личной крохотной наковальне. Но отдельно еще ни у кого не получалось. Тем более у Яны. Ей нужны корни.

Женя подумала, что Россия имеет пагубную привычку рожать в муках «человека будущего». Семьдесят лет бросали людей в переплавку, а то и в мясорубку, надеясь получить «строителя коммунизма». Теперь та модель объявлена морально устаревшей, ее сдали в архив. В моду вошла новая версия человека будущего под названием «гражданин мира». Жесткий, волевой, активный и умный. Неутомимый тип, живущий в самолетах, потому что его дом разорван между городами, странами, континентами. Пересекающий океан с той же легкостью, с которой дети перепрыгивают через лужу. Новый человек, неведомый прежде. Конечно, в истории были кочевые народы. Но даже неутомимые кочевники-монголы знали, что у них есть Великая степь, куда они могут вернуться и ради которой они топят в крови остальное пространство. А тут даже Великой степи нет. Все едино.

Лес рубят – щепки летят. Металл куют – окалина сыпется. И вот сидит перед ней Яна как неудачная пробная партия новой модели жизни. Кусочек окалины с глазами подранка. Жертва моды богатых семей рассеивать детей по миру. Бедная девочка, которую нужно было прижать к себе, обложить ватой семейного уклада, повязать любовью. Гражданин мира из нее, как из голубиного помета пуля.

– Янчик, дальше-то что?

– Не знаю, теть Жень.

– Может, вернешься?

– Может, и вернусь.

– Или здесь останешься?

– Или останусь.

– А ты-то сама чего хочешь, Яночка? Тебе где лучше?

– Мне, теть Жень, только в постели лучше. От таблеток спать хочется.

– Может, ну их, эти таблетки? Янчик, может, выкинуть?

– Без таблеток мне плакать хочется. Лучше спать, – обреченно сказала Яна.

И добавила:

– Теть Жень, вы только маме не говорите, что все обо мне знаете. Ей неприятно будет. Я всех подвела…

– Яночка, мама не узнает, что я тебя видела. Ты слышишь меня, девочка? И возвращайся. Поверь, так будет лучше.

На следующий день они сделали задуманное – отсняли радостные поздравления на фоне миланских урбанистических пейзажей. Получилось эффектно и стильно. Женя выложилась по полной. Она знала, что Алла будет демонстрировать этот фильм всему, что движется. Предъявлять в качестве вещественного доказательства счастливой жизни. Комментировать в свойственной ей нагловатой и бравурной манере. Хвастаться дочерью, ожидая стандартных комплиментов в ее адрес. Это ее право. Право юбилярши и право матери, которая не обязана делиться горем даже с близкой подругой.

– Янчик, только, чур, у нас с тобой уговор: тебя снимала подружка, а потом запись ты мне выслала. Просто выслала запись. Меня в Милане не было. Договорились?

– Ни разу не было, – подтвердила Яна.

Женя почувствовала себя шкафом, в котором отныне хранятся скелеты этой семьи.

* * *

Фильм произвел фурор. Сначала его посмотрела одна Алла. Убедившись, что мин нет, она принудила всех гостей посмотреть его от начала до конца. Потом еще раз для закрепления впечатления. Громче всех комментировал фильм Гера, и пару раз даже остроумно. Наконец гостей отпустили от экрана, и праздник продолжился в традиционной манере русских застолий – сытно, шумно, с постепенным повышением градуса и неуклонным отклонением от главной темы в пользу анекдотов и политических прогнозов.

Женя пила, танцевала, умничала и валяла дурочку. Ей было легко и радостно за Аллу. Кто сказал, что держать душу нараспашку есть высшая форма дружбы? И вообще, кто возьмется судить, где высшая и низшая формы? Да, Алла не посвящала ее в свои проблемы. Обидно? Но ведь и она держала рот на замке. Они обе «держали фасон». Женя стояла в глазах Аллы на высоком постаменте, сооруженном профессией и верным мужем. В активе Аллы – курганы денег, успешный муж-бизнесмен и дочь. И у каждой свои страхи и боли. Женя боялась старости, оскорбленной безденежьем и одиночеством. У Аллы своя изнанка – измазанный в кубинском шоколаде муж и потерявшая опору дочь.

Откровенность всегда избирательна. Жалобы и слезы, как реки, растекаются по ровной поверхности или стекают вниз. Реки не текут вверх, так уж заведено природой. Жалуются тому, кто вровень или у кого еще хуже. Проблему с дочкой можно судить-рядить с теми, кто знает, как болит душа за неудачного ребенка. Что, кроме общих слов, может сказать Женя, которая «воспитывает страну»? Безденежье обсуждают с теми, кто знает, по каким дням получка. Зачем про это говорить с Аллой? Люди плачут, роняя слезы вниз. Глупо подкидывать слезинки вверх, они все равно наверху не задержатся, упадут на тебя же.

Гуляли в ресторане. Женя решила глотнуть свежего воздуха. От алкоголя ей всегда становилось душно, как будто винные пары сжигали кислород. Спустилась вниз, прошла мимо гардероба, мазнула взглядом ряды качественной одежды Аллиных гостей. Баррели роскошного меха говорили вместо хозяев, что жизнь удалась. Ее шубейка борозды не портила, смотрелась в общем ряду вполне пристойно.

На улице шел мелкий снежок. Женя подставила лицо, прикрыла глаза, приоткрыла рот. Но снег в рот не залетал, стеснялся. Было тихо и свежо, мило и спокойно. И только одна мысль докучала, мешая насладиться этой благостной картиной. Что-то тревожило и не отпускало. Женя вернулась в ресторан, разбудила дремавшую гардеробщицу и попросила поправить ее шубу. Чтобы завернувшуюся изнанку не было видно.

Заспанная тетка выполнила просьбу, спрятала изнанку и ворчливо переспросила: «Все?» Женя удовлетворенно кивнула. Гардеробщица проводила странную женщину неодобрительным взглядом.

Дунькина радость

Дуньку звали не Дунькой, а совсем наоборот – Элеонорой. Точнее, у нее было два имени. Одним – праздничным и заграничным – ее одарили родители в тайной надежде, что на дочке закончится серость, безденежье и какая-то тупая закольцованность их жизни, когда сегодня похоже на вчера так же, как на завтра. Ну сами посудите. «Элеонора отбросила вуаль и смело взглянула в глаза князя». Звучит? А вот «Элеонора сунула ноги в разношенные боты и погнала скотину со двора» – вроде как железом по стеклу. Так родители заманивали перемены, задабривали случай. Заискивали перед судьбой. Через имя пытались пробить окошко в другую жизнь. Искренне веря, что другая – обязательно лучше.

Про другую жизнь им пела Майя Кристалинская. Там было чисто, хрустально и трогательно: нежные женщины и влюбленные в них мужчины. Пейзаж за окном эту идиллию разрушал. Может, поэтому, когда смотрели телевизор, старательно задергивали шторы. В деревне, где жили родители Элеоноры, было много труда, водки, тоски и веселья. Но не того веселья, о котором пел Хиль в своем симпатично-стиляжном «Тро-ло-ло», а громкого, с похабными шутками, угарного, сползающего в драки, переходящие в братания. Детство Элеоноры проходило в советской деревне, еще не знающей, что скоро она станет постсоветской.

Второе имя пришло само. В сельмаге было негусто с выбором, да вообще там было негусто. Чтобы порадовать дочку, родители часто покупали простенькие карамельки, называемые в народе «Дунькиной радостью». Маленькая Элеонора так им радовалась, что вызывала неизменное: «Ну чистая Дунька!» С того и пошло.

С двумя именами жить оказалось очень удобно. Если ребята на улицу зовут, то можно ответить: «Элеонора еще уроки не сделала, нечего ей с вами шастать». А когда скотина не кормлена, то крик столбом: «Где эту Дуньку черти носят?» Она и сама быстро освоилась с двумя регистрами, умело переходя с одного на другой. Первая попытка соседского пацана поцеловать ее была срезана вопросом: «Думаешь, Дуньку нашел?» В мечтах маячил смутный образ стоящего на одном колене мужчины, который в этой неудобной позе откровенно признавался: «Элеонора, без вас мне не жить».

Но мечты мечтами, а жить надо правильно, то есть конспиративно. Прилюдно мечтать следовало о приходе коммунизма. Дунька это понимала не хуже остальных. Вообще она росла сметливой и смешливой. Тему для выпускного сочинения выбрала «свободную», хотя свободы там наблюдалось мало. То есть свобода должна быть правильной, идейно выверенной. Выбор пал на книгу Виля Липатова «И это все о нем», в которой молодой парень боролся с мещанством до того истово, что плохо кончил. Дело завершилось летальным исходом.

Природная смекалка подсказала, что эпиграфом к выпускному сочинению лучше взять не Белинского, а Брежнева, приписав ему пафосную фразу про дух коммунизма, обуявший молодые сердца. Со ссылкой на какой-то съезд. Брежнев такого не говорил, ему в последние годы жизни и говорить-то трудно было. Но Элеонора быстро смекнула, что разоблачать ее никто не будет. Какие к ней претензии? Съезд прошел? Прошел. Мог Брежнев такое сказать? Не просто мог – обязан. А если не сказал, то это его прокол, конкретная недоработка. Элеоноре претила такая халтура, но Дунька пришла на помощь, взяла грех на себя. Кажется, это был единственный элемент творчества в выпускном сочинении. Остальное она списала со шпаргалки, заменив борьбу с фашизмом на борьбу с мещанством. Нет, книжку «И это все о нем» она не читала, но кино смотрела, с красавцем Костолевским в главной роли. При плотно зашторенных окнах, чтобы не вносить стилевой диссонанс между экраном и картинкой за окном.

Окончив школу, выпускники стали паковать чемоданы. Массовый летний исход деревенской молодежи в город – такое же обычное дело, как весенняя посевная. Разные Светки, Ленки и Надьки подались на поиски городского счастья. Девушке с именем Элеонора было категорически невозможно оставаться здесь. Дунька еще могла бы, а Элеонора нет.

* * *

Город принял ее равнодушно, по принципу «Живи, раз приехала». Но в молодости и этого достаточно, чтобы радоваться. Между «равнодушно» и «радушно» не такая уж большая разница, когда тебе 17 лет. Разница между институтами тоже казалась несущественной. Пошла туда, куда конкурс оказался проходимым – в институт легкой промышленности. Легкая – не тяжелая, звучит без угроз. Прошла на экономический факультет, что заурядно, но надежно. Брежнев оповестил, что «экономика должна быть экономной». А если не получится? Значит, будет неэкономная экономика, то есть место для работы все равно найдется.

Студенчество началось с выезда в колхоз. Будущих первокурсников отрядили собирать картошку, поднятую на поверхность земли специальной техникой. Техника резала клубни, и душа Дуньки плакала. Но Эля, как стали звать ее в студенческой среде, на такие пустяки не отвлекалась. Нужно в ближайшие несколько лет получить профессию, мужа и квартиру. На сострадание клубням времени не оставалось. Она тянулась рукой за картошкой, а глазами обшаривала однокурсников. Руки находили клубни легко и споро, а вот глазу остановиться было не на чем, точнее, не на ком. Сыновья из правильных семей ушли в торговый институт. Умные парни, разумеется, мечтали стать физиками. Энтузиасты осели в геологическом. В легкой же промышленности всплыл на поверхность сплошной некондиционный материал, да еще и со странностями.

Никогда в жизни она не слышала, чтобы комплимент звучал так: «Вот это вытачка! Необычно до оригинальности. Сама придумала?» Дунька чуть не сказала, что мать на скорую руку застрочила старую рубаху, на глазок. Но Эля вовремя ее одернула, ввернув про иностранный журнал, про модные тенденции. А что? Могло быть в журнале? Вполне могло. А если нет, то это их недоработка, конкретный прокол. Можно сказать, что она не соврала, а выгородила журнал, прикрыла его своим телом. Так благодаря нестандартной вытачке у нее появился первый ухажер – Виктор. Хотя это имя было ему велико, словно на вырост. Однокурсники, будущие технологи одежды, легко подогнали его имя по фигуре, превратив в Витька.

Витек не обижался. Он вообще мало реагировал на внешние раздражители типа холода, голода и звука. Он отзывался только на цвет и форму. Даже телогрейки, в которых собирали картошку, пробудили в нем буйную фантазию. Эля однажды заглянула в его блокнот, который он марал при каждом удобном и неудобном случае, и звонко рассмеялась. Телогрейки были изукрашены цветами и подпоясаны платками. Вообще-то платки на головах носят, это Эля знала точно. Чудак, однако. А красиво, это когда платье как у принцессы. Телогрейка – она и есть телогрейка. Несуразность рисунка поставила крест на интересе к Витьку.

Зато Витек из всех раздражителей мира выделял только Элю, попав в полную эмоциональную зависимость от нее. Она могла ввергнуть его в депрессию простым наклоном головы. Витек был похож на цыпленка, который преданно идет за тем, что увидел первым, когда вылупился из яйца. Хорошо, если это курица, но может оказаться и теннисный мячик. Вылупившись из школьного яйца в студенческий мир, огромный и яркий, Витек уткнулся в Элю, в ее оригинальную вытачку. И оторваться не мог. Эля была для него больше чем первая любовь. Она стала для него частью его биологической цепочки, цыплячьим рефлексом. Эля тяготилась его вниманием. Ей нужен мужчина, стоящий перед ней на одном колене, а не мальчишка, рухнувший сразу на оба. Разница в одну ногу оказалась существенной. И даже предложение он сделал в той форме, что подразумевала отказ: «Ты не выйдешь за меня замуж? Никогда-никогда?» Ответа не требовалось. Он сам спрашивал, сам отвечал.

Но у Витька была квартира, прописка и терпение. Все вместе решило дело. Нет, Эля знала, что без любви замуж выходить нельзя. Очень убедительно писала об этом в школьном сочинении про бой мещанству. Но начались девяностые, когда прежние заповеди летели в тартарары. Столпы прежнего миропорядка собрались в Беловежской Пуще и сообразили на троих, что СССР – огромное красное пятно на карте – лучше заменить веселенькой мозаикой разноцветных государств. Эля подумала, что в новой ситуации особо актуальной становится песня «есть только миг, за него и держись». И схватилась за Витька. На фоне реальной угрозы возвращения в деревню он показался очень даже неплох. И где она найдет лучше? В ее бухгалтерии, куда она попала после института, работали только женщины. К тому же шальные эскизы Витька куда-то посылали, в ответ приходили какие-то дипломы. В воздухе витали фразы, что «этот парень далеко пойдет». Эля решила, что далеко пойдут они вместе. «Вместе весело шагать по просторам, по просторам», – напевала Эля по дороге в загс.

* * *

Если бы у теннисного мячика имелись глаза, то однажды он заметил бы, что цыплят сзади больше нет – выросли, исчерпали инстинкт, отрезали его от своей биологической цепочки. Но у теннисных мячиков нет глаз и нет чувств, им все равно. А у Эли глаза имелись. И ей не было все равно. Она видела, что Витек странным образом превратился в Виктора, которого с придыханием приглашают к телефону, зовут то в Париж, то в Суздаль. По мере того, как страна переходила на китайский ширпотреб, на Западе в моду входил «русский стиль». Виктор вдыхал этот стиль в Суздале, а выдыхал его в Париже. От правильного и размеренного дыхания он приобрел уверенность, деньги и славу. Словом, то, что нравится женщинам, которые в сущности везде одинаковые – что в Суздале, что в Париже. Эля это понимала.

А вот Виктор понимал ее с годами все хуже. Хотя, может, и понимал. Но вот принимал с трудом. Однажды Эля купила любимые с детства конфеты, устроилась поудобнее перед телевизором. Виктор все испортил:

– На «Дунькину радость» потянуло?

– Что значит потянуло? Ты говоришь так, будто я в носу ковыряюсь.

– Не начинай, пожалуйста.

– Я не начинаю. Но ты не хочешь понять, что это конфеты моего детства. Я не на трюфелях выросла.

– Да понял я это. Уже понял.

Не понравилось Эле, как он это сказал – колко и холодно. Шероховатостей в отношениях становилось все больше. И телефон все чаще молчал, когда трубку брала Эля.

Можно, конечно, сохранить видимость семьи, оставив себе роль музы. Дескать, она – родник его вдохновенья, а остальным готова поделиться. Но это не проходило ни в каком формате. Меньше всего Эля походила на музу. И чем дальше, тем меньше. Катастрофой было то, что Эля не умела носить наряды мужа. Труд, фантазия, талант Виктора жухли и корчились на линиях ее тела. Дело даже не в объеме, а именно в линиях, которые как-то спрямляли одежду, делали ее не то чтобы простой, но простоватой.

Виктор самолично одевал Элю в свои придумки, формировал складки, подвязывал пояс. Он колдовал долго и трепетно. На Элеонорин вкус получалось как-то небрежно, можно даже сказать, неаккуратно. Эля подходила к зеркалу и с тщательностью бухгалтера поправляла его работу. Одергивала, выпрямляла, заправляла, оглаживала ладонью по бедрам. Словно солдат по команде «Оправиться!». Одежда лишалась шарма, имея столько же сходства с творениями Виктора, как математика Лобачевского с бухгалтерским балансом.

Виктор плюнул. Но плюнул как-то в себя, внутрь, словно перегорел. Как в той сказке, жил да был: был дома, а жил вне его. Жить он предпочитал с манекенщицей Ингой, которую можно нарядить в мешок и восхититься. Для Виктора это равносильно душевной близости, потому что одежда для него являлась мерилом гармонии и красоты. Инга была высокой, с очень длинными и стройными ногами, за это Эля называла ее цаплей. Но Виктор из семьи не уходил, все-таки там жила память о молодости. Инга не могла повлиять на него ни через кухню, ни через спальню.

Дело решил случай. Однажды Виктор гулял с Ингой по лесу, и вдруг пошел дождь. Даже не дождь, а дождище, словно в небе выбило днище. Они промокли до последней нитки. Решили обсушиться в ближайшей деревне. Хозяйка приняла мокрую одежду и выдала телогрейки. Инга примерила телогрейку и этим решила долго стоявший вопрос их будущего. Виктор почувствовал, что руки чешутся расписать телогрейку славянскими рунами, подпоясать павловским платком. Гениальная идея отрикошетила в прошлое. Виктор словно вернулся в точку, где были картошка, полевая кухня, девчонки в телогрейках и его свободный выбор. На этот раз он выбрал не Элю, а Ингу.

* * *

Развод Эля переживала тяжело. Подруги говорили: «Хорошо, что детей нет». А это как раз самое печальное, потому что возраст подпирал. Надвигался сорокалетний рубеж с приданым в виде гарантированного одиночества. Пока имелся муж, бездетность была одна на двоих. Они как бы делили это несчастье. А теперь все досталось ей одной. Виктор продолжал себя в коллекциях одежды, которым рукоплескал мир. А ей? Продолжать себя в квартальных отчетах? К тому же она знала им цену. К реальности они не имели никакого отношения. Хозяева «оптимизировали налоги», то есть как могли скрывали обороты от государства. Чем меньше был официальный оборот фирмы, тем большую премию получала Эля. Такая «экономная экономика» не снилась Брежневу, хотя о нем уже не вспоминали.

Эля реагировала на короткую память людей болезненно. Как будто ей лишний раз доказывали, что даже известных и знаменитых забывают. Что все эти звания, мавзолеи, почести только тешат иллюзией благодарной памяти. А вот она свою бабушку помнит и любит, как в детстве, только сильнее. Память хранилась в каких-то маленьких сундучках. Вот сундучок про то, как бабушка укладывала ее спать. Эля боялась темноты и засыпала, накручивая на палец прядь бабушкиных волос. А вот сундучок про умершего цыпленка. Шалашик над его могилкой Эля сделала из любимых бабушкиных цветов, вырвав их с корнями. И как бабушка плакала, то ли по цветам, то ли по цыпленку. И еще сундучок про сеновал, где бабушка играла на гитаре, на настоящей семиструнной, про Марусю, которая отравилась соленым огурцом. И кому эти сундучки передать? Кто ее будет помнить?

Эля почувствовала себя не отдельным человеком, а проводником от прошлого в будущее. При таком ракурсе развод становился мелкой подробностью ее жизни, никому не интересной частностью. Важна только сцепка поколений, череда вагончиков. И если на каком-то вагоне нацарапано, что «Эля – дура» или что «Витек – козел», то поезду от этого ни тепло, ни холодно. Надпись мелькнет на скорости, слов и не разобрать, только общий строй вагонов важен. Она не имеет права прервать линию. Это не ее личное «хочу ребенка», это долг, закон, высшее требование, которое она должна выполнить. Любой ценой.

Врачи подтвердили то, что она давно знала: родить она не сможет. Но если раньше на этом месте у Эли наворачивались слезы и она, стесняясь своей ущербности, поспешно уходила, то сейчас в глазах было сухо и твердо, как у каменной бабы, которую не сдвинуть.

– И что мне делать?

– Живут и без детей, жизнь не ограничивается материнством, – врач повторил заученную фразу.

– Пусть живут. Это их дело. Мне нужен ребенок.

– Про усыновление не думали? – дежурно поинтересовался врач.

Внутри зашевелилась Дунька: «Не дождетесь». В Элиной обработке прозвучало:

– Это не мой случай.

– Ну тогда выход для вас один: суррогатное материнство. Чтобы другая женщина выносила вместо вас. Из вашего генного материала. Муж на это согласится?

– Мужа нет.

– Тогда можно использовать донора.

– Лучший донор – бывший муж.

– Прекрасная мысль, – искренне восхитился врач. А про себя подумал, что в таком случае бывших мужей не бывает, как не бывает бывших офицеров. Просто есть офицеры запаса и уволенные в запас мужья. – Ну тогда ждем вас.

– До скорого, доктор.

Эля встала и покинула кабинет. Врач озадачился. Обычно пациенты готовы говорить на такие щекотливые темы часами. У него имелись фирменные приемы подталкивания их к выходу. Например, он говорил, что ему пора на консилиум. А тут сама ушла. Ну точно – каменная баба.

* * *

Эля залезла в интернет. Суррогатное материнство оказалось заезженной темой. Будучи по убеждениям заскорузлой материалисткой, а по образованию экономистом, она поняла, какой шикарный бизнес построен на человеческом несчастье. И сколько афер тут проворачивается. Через несколько дней она разобралась в теме досконально.

Рынок суррогатного материнства набирал размах в мировом масштабе. Были страны, которые откровенно демпинговали, сбивали цены, например Индия с ее бараками, заполненными беременными женщинами. Плотный ряд нар, как в концлагере, с тем отличием, что нет второго яруса. Беременным лазить тяжело, свалятся – хлопот не оберешься. Товар пропадет. Спрос был устойчивым, потому что во многих развитых странах этот бизнес запрещен – по моральным, этическим, религиозным соображениям. Суррогатное материнство выносили в страны третьего мира, как вредное производство. В Индию, в Белоруссию, в Россию. С глаз долой. Разделение труда, однако. Бедные рожают для богатых.

Главный спор по этому вопросу состоял в том, что является предметом купли-продажи. Противники суррогатного материнства говорили, что женщина продает готового ребенка, и тогда это ипостась работорговли. Адвокаты этой практики утверждали, что суррогатная мать всего лишь оказывает услугу по вынашиванию, то есть это разновидность сферы услуг, не более. Покупается не ребенок, а специфическая услуга. В России стать суррогатной матерью могут только женщины, имеющие собственных детей, чтобы было меньше соблазнов оставить в семье лишний рот. А воспользоваться этой услугой можно только при наличии справки о бесплодии. Эля, которая только и делала, что рисовала для государства липовые справки о бесплодии своей фирмы, криво усмехнулась. Любая медицинская справка стоила копейки на черном рынке.

Эля читала не для общего развития, она проводила рекогносцировку в том поле, где ей предстояло воевать. Давила в себе эмоции – сострадание, возмущение, брезгливость, страх, которые могли отклонить ее от выбранного курса. Ей нужен ребенок. Работорговля или услуга? Ей-то что. Главное, чтобы был живой и теплый, похожий на нее. Ну даже если на Виктора, то тоже ничего, все-таки не чужой человек. Чтобы мамой называл. Все остальное она сожмет в кулак, раздавит в себе, проглотит. И не подавится. Только не думать. Не думать, а действовать. А когда Эля начинала действовать, то Дунька в ней распрямляла плечи и шла на таран. Виктор называл такое ее настроение «бравурным состоянием духа».

Довольно скоро ей позвонили из клиники и пригласили на знакомство с потенциальной суррогатной матерью. Ею оказалась молодая женщина с простоватым лицом и испуганными глазами. Было что-то птичье в ее манерах. Эдакая птичка-невеличка неопределенной породы. Она сидела на стуле, как на жердочке в клетке, напряженно и испуганно. Но птица мечтает вырваться на свободу, а у этой на лице читалась стойкая обреченность, как будто для нее весь мир – одна сплошная клетка. Одета аккуратно, минимум украшений и косметики. «Понравиться хочет, продемонстрировать потенциальную надежность», – заключила Эля.

Их оставили наедине. Эля растерялась, она чувствовала себя не заказчиком, а следователем. Но это все сантименты. Не думать, только действовать.

– Почему вы решили стать суррогатной матерью? – тоном доброго следователя начала она допрос.

– Временные материальные затруднения.

Понятно, что этот вопрос ожидался и ответ женщина заготовила заранее. Но на слове «временные» произошла едва заметная заминка. Эля отметила это с удовлетворением, она любила честность: «Колдобит ее, когда врет. Эти материальные затруднения, похоже, единственная постоянная величина ее жизни». Но дальше все пошло как по писаному. Как на детском утреннике или на прямой линии с президентом – никакого экспромта. Все согласно сценарию, заранее согласованные вопросы и отрепетированные ответы.

– А как ваш муж к этому относится?

– Он поддерживает меня. Это наше общее решение.

«Зашибись!» – подумала Эля. Дунька внутри зашипела: «Убила бы».

– А можно узнать, какие материальные трудности у вас? Почему так вышло?

– Это пустяки, мы быстро их преодолеем. На моем физическом самочувствии это не сказывается. У меня хороший гемоглобин и нормальное эмоциональное состояние. Тонус мышц я поддерживаю в спортзале, – выдала женщина очередную легенду. Она даже лобик наморщила, чтобы все сказать правильно, как доктор прописал.

«Ага, вот только врать мне не надо», – подумала Эля. А Дунька добавила: «Мышцы она в зале качает. Жилы у тебя небось рвутся, когда ты пьяного мужика домой тащишь, когда парализованную мать переворачиваешь». Она таких картин у себя в деревне насмотрелась во всех ракурсах.

– А вы уверены, что сможете отдать ребенка, которого родите? Не захотите оставить себе?

– Я в своей партнерской честности уверена. Во-первых, у меня уже есть двое детей. Во-вторых, нам нужны деньги. В-третьих, врачи оказывают грамотную психологическую помощь, правильно настраивают, чтобы уберечь от эмоциональной связи с ребенком.

«То есть перед сном ты будешь говорить себе, что мой ребенок – это просто мешок, набитый костями и мясом? Вместо колыбельной будешь петь мантры равнодушия?» – беззвучно возопила Эля.

Повисла пауза. Зачем-то Эля спросила:

– А если у меня будет негритенок? Выносите? Или вам желательно русского?

По тому, как дернулась птичья шейка, было понятно, что к такому вопросу в рамках «грамотной психологической помощи» не подготовили, поэтому и ответ вышел неприлично искренний:

– Желательно русского. Все-таки внутри…

Вот эта неполиткорректность и решила дело.

– Знаете что, – сказала Эля командным голосом, вставая, – хватит с нас этих стен. Хотите со мной пиво выпить? Я плачу. Только чур пить, а не клювик мочить.

А про себя добавила: «И сидеть на всю жопу, а не на краешке. Как человек, а не как птица».

– Согласна, – чирикнули ей в ответ, боясь, что Эля передумает.

* * *

В пивной было безлюдно. Время не для пива. Да и не пятница. Но главная причина отсутствия посетителей состояла в том, что эта пивная неправильно себя, как сейчас говорят, позиционировала. Для состоятельных людей нужна стилистика паба – больше зеленого цвета и медных ламп как свидетельство родства со святым Патриком, который покровительствует пивным делам. Эля всегда удивлялась всеядности своего народа. Полстраны в очереди к святым мощам давится. Полстраны в день святого Патрика на рекорд по потреблению пива идет. И, что характерно, происходит это в дни Великого поста. И что еще более характерно, это не разные половины страны.

Если ставку на бедную публику делать, то нужно, наоборот, советскую пивную изображать, нажимать на ностальгические чувства. Колченогие столы с липкими столешницами и подоткнутыми под ножки салфетками. Полоски клейких лент, усеянные дохлыми мухами. Урожай прошлого года. И музычка советского хита: «Губит людей не пиво, губит людей вода». Все – аншлаг!

А вышло ни то ни се. Типа простого кафе, куда пиво завезли, а кефир забыли. Но зато дешево. Эля после ухода Виктора денежки считала, тем более в свете намеченных перемен в личной жизни.

Заказали, выпили, повторили, познакомились. Именно в такой последовательности. Женщину звали Верой, была она из деревни, где самым большим несчастьем после открытия вино-водочного магазина было открытие филиала банка. Аттракционом небывалой щедрости стала выдача кредитов неработающим. Без каких-либо справок – бюрократию послали в нокаут. Верин муж оценил широту души банкиров и взял кредит. А потом они оценили его имущество и жизнь. Видимо, оценили недорого, потому что стали звонить и все время выводить разговор на детей. Что поздно гуляют, что дорогу переходят в неположенном месте. Вера скулила от страха за них. Муж сломался – запил. Трезвый плакал, а пьяный переворачивал дом вверх дном, искал охотничий дробовик, чтобы доказать «этим фашистам, кто на чью землю пришел». Вера пошла на вторую работу. Продали что могли. Жили, как итальянцы, на одних макаронах. Но долг не уменьшался. Им объяснили, что они «гасят» только проценты, а тело кредита сохраняется в прекрасном состоянии, прямо как в мавзолее. Какой-то мумифицированный кредит получился.

– Откуда про суррогатное материнство узнала?

– Так они ж и сказали.

– Кто они?

– Эти ж.

Вера неожиданно быстро захмелела. Речь ее стала слишком конспективной. «Надо было ее сначала покормить», – подумала Эля.

– Банкиры, что ли?

– Ну. Глаз не было? Пьющий же он. А так хороший. Ну не чистые фашисты? А я деньги-то те видела? Я их в руках держала? Пальму купил зачем-то. Дети радовались… – Вера плакала, уже не стесняясь Эли.

«Какой блядский капитализм мы построили», – изумилась Эля остроте своей гражданской позиции. Заказала водку – у пива слишком маленький градус для такого разговора, – но попыталась удержать беседу в конструктивном русле:

– Детям как объяснишь, что беременная ходила, а ребенка нет?

– Скажу, что умер. Царствие ему небесное. Как положено, 9 дней, 40 дней отметим… Расходы, конечно, но чтоб все по-людски, – скорбно, как подобает случаю, вещала Вера.

Элю передернуло. Ребенок еще не родился, он всего лишь в проекте, а уже придуман сценарий его бутафорских похорон. Снова выпили.

– А денег-то хватит расплатиться с банком, если родишь?

– Впритык. А хочешь, я тебе двойню рожу? Не за две цены, ты не бойся. Просто добавишь чуть-чуть сверху, чтобы хоть что-то нам осталось. Ты быстрей решай – на меня очередь стоит.

– Посмотрим, – хмуро сказала Эля.

Но смотреть в ту сторону не хотелось. Ей чудилась пальма, вокруг которой водят хороводы Верины дети. И фашисты, которые окружают их и кричат: «Хэнде хох!» И происходит это все в ее родной деревне, около клуба, куда Эля бегала на танцы. А сама Эля ползет почему-то по соседскому огороду с гранатой в зубах. И жалко себя до слез, потому что она ползет и одновременно читает приказ о своем награждении, естественно, посмертно, за проявленный героизм. И хочется сказать, что приказ составлен неправильно, что он на имя Дуньки, а ее Элеонорой зовут. Но сказать не может, потому что граната в зубах мешает.

Наверное, не стоило пиво с водкой мешать.

* * *

На следующий день Элеонора решала для себя сложную задачу. Понятно, что использовать Веру – это все равно что на рикше ездить. Есть страны, где людей в тележку вместо лошади запрягают. Самый экологически чистый транспорт. Запряг человека и поехал с ветерком – хоть в ресторан, хоть просто на обзорную экскурсию. Но если в силу гуманистических принципов отказаться от услуги рикши, то он ничего не заработает, детей не накормит. Получается, что беспринципный клиент его кормит, а интеллигент-морализатор – губит. Так и с Верой. Ей деньги нужны, а не чеховская щепетильность. Чем Вера не рикша? Рикши под пальмами живут. И Вера под пальмой, которую муж на кредит приобрел. «Сволочи», – подвела итог Дунька. И Эля с ней полностью согласилась. Суждение безадресное, обо всем и ни о чем конкретно. Точнее, ни о ком. Просто как эмоциональный итог размышлений.

Додумать эту мысль, чтобы поименно вычислить сволочей, начиная, понятное дело, с депутатов, у Эли не было времени. Предстояло встретиться с Виктором и предложить ему стать отцом в самом необременительном, чисто биологическом варианте. В конце концов, что он теряет? Час свободного времени. А что приобретает? Целого наследника. Еще не понятно, родит ли ему эта цапля Инга. У манекенщиц свои заморочки – фигура, фотосессии, показы и прочая лабуда. С пеленками это не совмещается. Пусть Инге достанется от Виктора его талант, его положение, его деньги и даже его любовь. А ей только ребенок, то есть неизмеримо большее.

Эля ясно представила скорое будущее. В выходной день она идет в зоопарк. Идет медленно, потому что рядом семенит звоночек на ножках. И так выходит, что перед вольером с цаплей они встречают Виктора. Цапля стоит на одной ноге, а у Эли на двоих с сыном целых четыре. И Виктор понимает, как он просчитался. Потому что четыре – это гораздо больше и лучше, чем одна.

Встречу бывшему мужу Эля назначила в парке, чтобы большую часть тела прикрыть одним сплошным пальто, сократив тем самым простор для критики. А стоит снять пальто, и выяснится, что рукава блузки лучше подкатать, а саму ее выпустить поверх брюк, подхватить ремнем, но только, упаси боже, не по линии талии, а сантиметров на 5–7 ниже и желательно по косой как-то. Она такими модными приговорами по горло сыта. Нет, лучше пальто и свежий воздух. Желательно, конечно, шинель до пят надеть, чтобы вывести обувь из-под огня критики, но это чревато всплеском буйной фантазии Виктора. И тогда слушать он станет вполуха, что Элю не устраивало. А вот пальто фабрики «Северянка» фантазию не будит, даже убивает. И это его главное достоинство.

Виктор пришел на встречу вовремя. Ежился от ветра в легкомысленной курточке. «Пусть ежится, разговор короче будет», – подумала Эля. А Дунька добавила: «Лишь бы не выеживался». С распахнутой улыбкой для создания благоприятного эмоционального фона Эля начала разговор. После дежурных вопросов о работе, о погоде в Суздале и в Париже, которые должны были продемонстрировать ее солидарность с его устремлениями, Эля приступила к главному.

– А кроме работы?

– Что кроме? – уточнил Виктор.

– Ну что-то же должно быть у человека кроме работы? Дети, например, – Эля вела разговор прямо по курсу, не петляя. – Ты не думал о ребенке? Я тут стала почву вентилировать, оказывается, можно…

Виктор перебил, что вообще ему не свойственно:

– Эля, вчера Инга…

– Подожди про Ингу, дай договорить, – оборвала досадливо Эля.

Она вся была в той речи, которую тщательно продумала, отрепетировала и теперь должна непременно озвучить, но не удержалась:

– А Инга мне никто, и слышать я про нее ничего не хочу. Это в вашей богемной среде все жены друг с другом дружат. Куда ни плюнь, в высокие отношения попадешь. Все переплелись, как нитки в вологодских кружевах. А у нас, взращенных на «Дунькиной радости», все проще и грубее. И честнее. Никто она мне. А может, я ее даже ненавижу. Понял? – в голосе Эли отчетливо зазвенели скандальные нотки.

– Понял, ты очень доходчиво объясняешь. Но ты особо не старайся. Я знаю тебя больше, чем ты сама себя. Причем исключительно с хорошей стороны, – как-то мягко сказал Виктор.

Он вообще был сегодня каким-то уж слишком миролюбивым, прямо как Витек когда-то. Но Элю этими штучками не сбить, у нее четкий план разговора:

– Ну так вот. Дети – это важно. И неважно, кто их родит. Нет, это, конечно, тоже важно, но не так уж и важно, – вернулась на свою колею Эля. «Что-то я «заважничала». Сбил меня все-таки со своей Ингой», – выставила она ему счет.

– Эля, мне вчера Инга сказала…

– Ну что ты за человек? Ты сказать дашь?

– А ты мне? Вчера Инга сказала… – в третий раз начал Виктор.

– Хватит про Ингу! – уже зло обрезала Эля.

Запас ее миролюбия кончился. Она тут, видишь ли, старается, как рыба об лед бьется, клиники и пабы посещает, мучается над неразрешимыми вопросами бытия. Дошла до того, что гуманизм в отношении рикш обдумывает. А он со своей Ингой заткнуться не может.

– …что она беременна, – все-таки закончил фразу Виктор.

И улыбнулся, как счастливый дурачок.

* * *

Сказать, что Эля плакала, не сказать ничего. Дойдя до дома, она дала излиться горю в полной мере. От жалости к себе заходилась воем. Перед глазами стояла картина: стоит она, одна-одинешенька, перед вольером в зоопарке, а там цапля с мужем-цаплем и маленькими птенчиками. И непонятно со стороны: это цапля в вольере или Эля. Если между двумя людьми решетка, то как понять, кто из них свободен? Только по взгляду. У заключенного взгляд затравленный, несчастный, как у Эли. Цапля, не мигая, смотрит с превосходством, дескать, вот мое гнездо, а твое где? И выходит, что Эля в вольере. И надпись на прибитой дощечке: «Женщина. Отряд одиноких. Сладким не кормить». И дождь идет, поэтому видимость плохая, картинка размывается. Или это от слез?

Но слезы к делу не пришьешь. Вода вообще плохо пришивается. И на скотч их не приклеишь. Словом, проку от них нет. Эля, проплакав весь вечер, утром проснулась с новым приступом решимости. Нет, она не сдастся. Выбытие Виктора из игры добавляет сложностей, но не перечеркивает саму идею. Значит, донор. В чем-то это даже лучше. Можно выбрать высокого красавца, мастера спорта, доктора наук и гроссмейстера по шахматам – в одном флаконе, разумеется. И наук каких-нибудь физико-математических или технических. Социологических или философских – даже не предлагать. Словом, найдет идеального донора. Все, что ни делается, – к лучшему. С Витьком могла передаться по наследству любовь к вытачкам. Эля представила, как ее маленький мальчик будет шить платьице на пупсика, и передернулась. В том, что будет мальчик, а не девочка, она не сомневалась. Слишком большая игра связана с его рождением, ставка в ней должна быть соответствующая.

Вспомнила, как в их бухгалтерию заглянула, чтобы похвастаться, только что родившая молодая мама. Возмущалась, что при выписке из роддома принято конверты с деньгами вручать. Точнее, возмущалась не самими конвертами – это-то как раз нормально, выглядит как народная забава: дескать, молодой папаша весело, с прибаутками «выкупает» ребеночка у медсестры. Он ей конвертик в кармашек бросает, а она ему за это вручает перевязанный ленточкой сверток с ребенком. Время такое – каждый, как может, на своем участке фронта борется за возвращение народных традиций. Правда, это раньше коррупцией называлось. Но молодую маму возмутил не сам факт конвертиков, а то, что за мальчика принято платить в два раза больше, чем за девочку. Из чего Эля сделала вывод, что у возмущенной бухгалтерши родилась дочка. И сотрудницы бухгалтерии дружно осудили эту традицию как неправильную.

Эля в глубине души оправдывала такой прейскурант. Может, в два раза и многовато, но дисконт на девочек должен быть, ведь по жизни они весомость через мужчин приобретают. Сравните: жена олигарха, жена прапорщика и жена дворника. Есть разница? Причем понятная во всем множестве деталей: как выглядят, как говорят, что на ужин готовят. А женщины эти, возможно, и одинаковые изначально. И их даже местами поменять можно, потратив недельку на вживание в образ. Эля еще в школе на уроках астрономии поняла, что женщина – никакая не звезда, а Луна, потому что светит отраженным светом. И светит очень ярко, если со звездой повезет. Вот если бы в Анну Керн влюбился не Пушкин, а поручик Ржевский, то была бы она не «гением чистой красоты», а персонажем анекдотов. Эля вовсе не страдала от этого – живем-то мы в подлунном мире. Это поэтам всюду звезды мерещатся. Нет, она поэта в доноры не взяла бы, даже с доплатой.

Подозревала, что многие так думают, но молчат. Как с еврейской темой или с мигрантами. Многие их не любят, но в приличном обществе не принято в этом признаваться. Получается, что разговор о равенстве полов такой же лицемерный, как идея политкорректности. Эля вспомнила свое школьное сочинение, обличающее мещанство. А что было бы, напиши она, что думает? Примерно то же, как если она сейчас вслух про дисконт на девочек скажет, про мигрантов, не говоря уже об евреях.

Словом, рядом с собой она видела только мальчика. Но видела так отчетливо, будто он уже есть, живет себе преспокойненько в будущем и ждет, когда она пророет для него тоннель в настоящее. И рыть она станет денно и нощно. Руки сотрет, так зубами догрызет. А что ей еще остается?

* * *

В клинику Эля пришла за десять минут до начала приема, слишком рано. Она не выносила атмосферы медицинских учреждений, находиться там ей было неприятно. Словно она губка, впитывающая в себя тревогу и болезни. В очереди всегда одни и те же разговоры, каждый пытается рассказать свою историю, чтобы получить сочувствие, а слушает другого ради полезной информации. Вот толстуха рассказывает, как ее неправильно лечил врач Петров, а собеседница кивает, ахает, а сама в невидимый блокнот записывает «Петров – исключить». Бартер сочувствия на информацию.

Ее внимание привлекла пара. Мужчина ноги вытянул. Все перешагивают, а ему так удобно и наплевать на всех. Если журавля на попу посадить, такая же картинка будет. Эля почему-то подумала, что ребенку на его выпрямленных ногах не усидеть, как с горки будет скатываться. Рядом женщина сидит, в пол-оборота к нему повернута, жена, наверное. В этой клинике почти все парами ходят, что логично, хотя и неприятно для Эли. Колени женщины, как стрелка компаса, на мужчину смотрят. И вся она в его сторону развернута. Говорит что-то, не замолкая. Слов не разобрать, но по всему видно, что интонация просительная. А этот обладатель журавлиных ног как истукан сидит. Смотрит перед собой неподвижно, как будто воображаемую лягушку спугнуть боится.

Эля сразу уловила расклад в этой семье. Наверняка, когда эту женщину подруги спрашивают, что она думает о спектакле, та отвечает: «Как говорит мой муж, это шедевр». Или: «Мой муж такое за искусство не считает». И понятно, что если он изучает головоногих моллюсков, то жена про них часами может рассказывать. Сами моллюски о себе столько не знают, сколько эта женщина. «А я так и не научилась кардиган от удлиненного пиджака отличать», – с горечью подумала Эля. Встреча с Виктором не выходила из головы, мысли так или иначе соскальзывали по направлению их развода.

И все сходилось на том, что Виктор прав. И что цапля Инга оказалась лучше, чем Эля о ней думала. «Вот и журавль этот, может быть, неплохой мужик. Зря я так быстро его приговорила», – смягчилась Эля. Вообще она давно заметила, что если накануне много плакать, то на следующий день добреешь, вроде как от слез размякаешь. И еще она подумала, что неспроста ей в последнее время птицы покоя не дают, всюду мерещатся. То птичка-невеличка, то цапля, теперь вот журавль. «Может, это к аисту, который детей приносит?» – обрадовалась Эля. Но пока выходило, что аист только свой птичий двор обслуживал. Вера, эта птичка-невеличка, в любой момент забеременеет, с цаплей Ингой это уже случилось, да и журавль здесь не просто так сидит. Только одна Эля в полном пролете. Хотя «в пролете» – это уже радует, что-то из птичьего мира, хоть какая-то зацепка. Как оптимист, который видит на кладбище сплошные плюсы, Эля радостно вспомнила, что Виктор при ссорах кричал, что она его задолбала. Значит, есть в ней что-то от дятла. Аист своих не бросает, обязательно залетит. Дятел ведь тоже птица, хоть и со странностями.

* * *

Эля нервничала – ей скоро уходить, а Веры все нет. Эле только на минутку к врачу заскочить, сообщить, что концепция изменилась и муж объелся груш, что теперь нужен донор. А потом на работу бежать, сеять чертополох фиктивных отчетов. Некогда ей тут сидеть. С Верой по телефону договорились, что та подъедет. Нужно ей зонтик отдать, который она в пивной забыла. Зонтик еще новый, можно даже сказать стильный. Черно-белый, как старое кино, с видами Парижа, распластанными вокруг вечной Эйфелевой башни. Эля представила себе, как эти виды Парижа плывут мимо почерневших изб Вериной деревни, по раскисшей от дождя непролазной грязи. Как качается Эйфелева башня, словно здоровается с местными архитектурными объектами – с сельмагом, с водонапорной башней, с домом культуры. А те стоят неподвижно, не отвечая на приветствие, дескать, легкомысленная парижанка нам не пара.

Ну где эта Вера? Хотя Эля и не очень надеялась, что та вовремя подойдет. Заранее условились, что, если разминутся, зонтик у гардеробщицы будет дожидаться. Эля знала, что у деревенских жителей другое представление о времени. Им минутная стрелка в часах не особо нужна, часовой достаточно. У горожан другой темп жизни, они скоро на секунды будут день делить. Вот ее шеф любит рассказывать, как он начал вставать на 15 минут раньше и выиграл полчаса на дороге, потому что автомобильные пробки поминутно с утра растут. Шеф точно знает, во сколько заверещит его будильник, сколько минут ему надо заправиться едой под видом завтрака, сколько минут пошуровать зубной щеткой среди имплантов, сколько движений совершить, чтобы побриться. Жизнь по секундомеру. А в деревне спроси, во сколько встают, и услышишь: «засветло», «с петухами». А если позже, то сразу неодобрительное: «до обеда дрыхнет». Деревня в отношении со временем придерживается принципа приблизительности.

Но глядя на шефа, Эля частенько думала, что напрасно он так себя утруждает. Что в жизни успел? Живет под электрическими лампами, дышит воздухом из кондиционеров, семью видит по праздникам. Ничего он не успел в жизни сделать. Разве что преуспел денежки собрать. Но «успеть» и «преуспеть» – совсем разные вещи. Кому нужна их фирма? Воруют помаленьку. Эля хоть на ребенка зарабатывает. Ребенок все оправдывает, он даже квартальным отчетам смысл придает.

На этой высокой философской ноте ее дернула за руку Вера. Точнее, она запнулась о ноги мужика, вытянувшиеся поперек коридора, и, чтобы не упасть, схватилась за Элю. Хотя Эля сильно подозревала, что Вера нарочно разыграла эту сцену. Якобы упала, чтобы обладателю журавлиных ног стало стыдно. Ну или хотя бы неудобно. И действительно он ноги поджал, даже извинился. Но Вера неожиданно для своей субтильной комплекции злобно хаманула ему в ответ, дескать, «свои грабли при себе держи». Эля хотела поправить, что «грабли» – это обычно руки, а не ноги, но не стала. Такой злобной Веру она не только не видела, что немудрено при их стаже знакомства, но и представить себе не могла. Что с ней? А очередь задерживается. Не судьба сегодня в кабинет попасть. Она уже опаздывает. Шеф с секундомером закипает. Надо бежать.

– Вер, вот зонтик. Мне пора. Хочешь, до остановки вместе добежим. Только быстро.

При быстрой ходьбе и разговор получался быстрый, как будто телеграммами обменивались.

Вера отбила:

– Вот сволочь.

Эля уточнила:

– Кто?

– Мужик этот. С ногами, – исчерпывающе пояснила Вера.

– Они все с ногами, – попыталась разрядить обстановку Эля.

– За всех не скажу, но тот, кто ноги по коридору расстелил, точно гад.

– Да ладно, ну запнулась о его ноги, делов-то.

– Я специально. Хотела ему ноги поломать.

– Да ты, я смотрю, идейная. Главное, что идея сто́ящая, – сказала Эля уже на бегу.

К остановке подъезжал ее автобус. А у водителя была забава: смотреть в боковое зеркало на бегущего потенциального пассажира и думать про себя: «Успеет или не успеет?»

– Нам надо встретиться. Я гарантий хочу, – вскрикнула Вера, боясь упустить Элю. Стало понятно, что она приходила не только за зонтиком.

– В восемь вечера там же, – успела крикнуть Эля в щель закрывающейся двери.

«Успела, зараза», – подумал водитель автобуса. Видимо, он делал ставку на другой исход – все какое-то развлечение.

* * *

Пиво на этот раз решили не брать. Эле захотелось вспомнить молодость, когда ей казалось, что нет ничего вкуснее «Бейлиса». Потом благодаря Виктору она приобщилась к более утонченным напиткам, и «Бейлис» был низведен на уровень алкогольной «Дунькиной радости». Но Вере понравится. Эле хотелось побаловать ее. Она чувствовала, что, не вырвись она тогда из деревни, сейчас могла бы быть на ее месте. От одной этой мысли хотелось напиться: то ли с радости, что пронесло, то ли с горя от бессилия что-то изменить в этой жизни, сделать ее более милосердной, что ли. Спазмами накатывало чувство вины перед Верой. Как будто Эля сбежала, а Вера осталась. Может, она тот побег списанным сочинением оплатила, своим враньем про Брежнева. А Верка не смогла, ума или наглости не хватило. Говорят, что свято место пусто не бывает. Дураки говорят. Любое место пусто не бывает. Если есть место, хоть какое, то обязательно найдется человек, который его займет. На самый колченогий стул непременно кто-нибудь сядет, если других нет. Мимо водонапорной башни, переполненных мусорных баков обязательно будут ходить люди, которые тоже хотят красоты. Вот зонтики покупают с Эйфелевой башней.

Вера потягивала ликер и аж жмурилась от удовольствия. «Бейлис» с его приторной сладостью – часть красивой жизни в понимании Веры. Слава богу, рядом не было Виктора с его уничижительным разбором их полетов. Ликер можно тянуть по чуть-чуть долго-долго, торопиться им некуда.

– Вер, ты что-то хотела мне сказать? Гарантии какие-то? – начала Эля, помня, что встретились они не просто так, а по Вериной просьбе.

– Ну да. Я честно скажу, вы мне нравитесь, я б, может, даже и дружить хотела, но люди разные попадаются, по виду иногда и не скажешь. Сначала нравятся, а потом мучаешься через них.

– С этим не поспоришь, но ясности по-прежнему нет. Ты можешь прямо сказать, в чем дело? – Эля продолжала говорить Вере «ты», хотя ответное «вы» от нее не укрылось. Но нет ничего глупее, чем пить на брудершафт. Хотя есть и более бессмысленное занятие – пить за здоровье.

– Вот и Надька наша так обманулась. Сначала-то все хорошо шло, ее даже в оперу водили, потому что музыка полезно действует на ребеночка, а потом, как белку об пень, ударили. А Надька, она человек хороший, хоть и скандальная немного. Ну так будешь скандальной, когда такое с тобой случится. У нее тоже ведь сердце есть. Ей же жалко ребеночка, это же легко сказать только. А как подумаешь… Вот Надька и ревет целыми днями.

– Надька – это кто у нас? – Эля поняла, что Вере нельзя давать много времени на высказывания, надо распутывать по кусочкам.

– Надька – это ж Надюха из нашей деревни, – ответила Вера так, как будто не знать Надюху может только совсем темный человек.

– Вера, сосредоточься, или я сейчас отберу «Бейлис».

Угроза подействовала. Вера взяла минуту на размышление, потом четко сформулировала:

– Надежда – жительница нашей деревни и моя подруга, которая находится сейчас в городе, потому что ей скоро рожать.

– А почему рожать надо в городе? У вас роддома нет?

– Конечно нет. Ближайший в райцентре, но туда можно успеть, если только…

– Стоп. Так почему она не в райцентре, а здесь рожает?

– Да потому что от райцентра до вас не ближний свет, – в свою очередь удивилась Вера непонятливости Эли, – застудить можно ребеночка, пока везешь. Да и доверия, поди, к нашему фельдшеру нет. Здесь все же врачи получше, хотя…

– Вера, я уже закипаю. Зачем его сюда везти?

– Кого?

– Ребенка! – почти закричала Эля. Она раздражалась, когда люди «тупили».

– А куда ж его? – Вера откровенно удивлялась бестолковости Эли. – Раз клиент здесь живет.

– Господи, так она не для себя, а для клиента рожает? – наконец-то схватила идею Эля. – У вас там что, в деревне вашей, кладезь суррогатных матерей?

– Кладезя нет, – неуверенно сказала Вера, прикидывая, сколько должно быть, чтобы получился «кладезь», – у нас банк есть. Надька тоже на кредит попала. А он таким гадом оказался! – с чувством закончила Вера.

– Банк не гад, он сволочь, – Эля навела терминологический порядок в соответствии со своей картиной мира.

– Конечно, банк – сволочь. А мужик – гад.

– Какой мужик?

– Который работу потерял.

– Надькин муж, что ли?

– Ну ты скажешь, – засмеялась Вера, – Надькин-то и не помнит, когда имел ее, работу-то. Как он ее потерять может?

«Так, хорошая новость, мы перешли на “ты”. Плохая новость – я сейчас ее укушу», – подумала Эля. И это не было образным выражением. Однажды в школе ее обязали заниматься математикой с круглой, просто идеальной двоечницей – в порядке подтягивания. Страна на страницах газет «подтягивала тылы», а дети подтягивали друг друга. Кончилось тем, что Эля ее укусила, потому что поверить в искренность такой беспросветной тупости не могла.

– Тогда какой мужик потерял работу?

– Городской, понятное дело.

– Вера, ты в курсе, что городских мужиков много? Нет, я точно заберу «Бейлис», он плохо на тебя влияет. – Эля протянула руку в знак весомости угрозы.

Вера живо отодвинула рюмку на безопасное расстояние и попыталась исправить ситуацию:

– Да, городских мужиков много, хотя… Но потерял работу тот мужик, который заказывал ребенка у Надьки. Он, кстати, Надюхе сначала даже понравился. И жена его. Они оперу слушали вместе. Хотя опера Надюхе не понравилась. Буфет, говорит, очень дорогой. Но тогда он работу еще не потерял. Купил ей бутерброд и кофе. Она шампанское хотела, но ей же нельзя. Он обещал потом. А теперь не до шампанского.

– То есть Наде твоей кто-то заказал ребенка, а потом отказался от заказа ввиду неплатежеспособности? То есть в связи с форс-мажором? – собрала все воедино Эля.

– Точно! – обрадовалась Вера, что ее наконец-то поняли. А потом подозрительно спросила: – Эль, а ты где работаешь? Откуда про форс-мажоры знаешь? Надьке тоже это слово говорили.

– Не в банке, успокойся. И что? Твоя Надя ничего не получит? А как же кредит?

– Нет, там с этим все в порядке. Банк, хоть и сволочь, но шустрый. Его представитель бумаги читал… Все так оформили, что в любом случае мужик банку деньги вернет.

– Неустойка, значит, прописана. Ну хоть тут твоей Надьке повезло. Ничего, все устроится, и ребенок еще столько радости ей принесет, вот увидишь.

– Кому?

– Надежде.

– Эля, ты чего? У нее своей радости хватает. Полной ложкой черпает. Одного не успевает из милиции забирать, по малолетству пока не садят. Другая ей в 16 лет родила. Там уже лялечка есть, внучка от заезжего таджика. Хочешь, она и с тобой своей радостью поделится? Куда ей еще одного? Ты прямо как блаженная! «Радости столько принесет», – передразнила Вера.

– Так ребенка куда?

– Куда-куда! К черту на рога! В дом малютки! Куда! А ты еще говоришь, что я зря на него взъелась тогда. Правильно я хотела ему ноги переломать. Чтобы и его в какой-нибудь казенный дом сдали, чтобы поровну было страданий, – Вера почти кричала.

Оказывается, даже с «Бейлиса» можно захмелеть. У Веры это проявлялось в какой-то словесной драчливости.

– Вера, еще раз и внятно. Какие ноги? Кто на кого взъелся?

– Ну помнишь того урода в клинике? Ноги еще по полу разбросал? Рядом еще бледная моль сидела?

– Ну?

– Баранки гну! Так это ж они и есть, родители Надькины. Ну то есть не Надькины, не хватало еще ей таких в родителях иметь, а того несчастного ребеночка. – Вера всхлипнула. – Главное, все ж есть. Квартира есть, машина есть, пожрать есть, жопу прикрыть на сто лет хватит. С работы турнули, так у него сразу «планы поменялись». Вместо няни придется самим пеленки стирать. Он, видать, ничего горше в жизни не видел. А эта бледная моль? Надька говорит, ему в рот смотрит. Плачет, но кивает. Всхлипывает и соглашается. Эль, ну ты скажи, как жить? Как земля таких держит? Почему все так? – Вера расходилась все больше, переходя на обобщения.

На них стали обращать внимание. Надо было сворачивать этот несанкционированный митинг. Эля сработала не хуже ОМОНа, через пять минут они уже освободили помещение.

* * *

Эля жила под гнетом непрерывного волевого усилия. Она старалась сохранить свой прежний мир, относительно безмятежный и уютный. Получалось плохо. Что-то разладилось. На чашу весов ее душевного равновесия упала Верина судьба, за которую цеплялась история неизвестной ей Надюхи. Дал же Бог такие имена, как будто им больше ничего не остается в жизни, кроме как надеяться и верить.

Положить на другую чашу весов было нечего. Перекладина накренилась, и по ней скатилась вниз Элина картинка мира. Валялась в ногах, как глянцевая фотка из дешевого журнала, втоптанная в грязь случайными прохожими. «Глупо! – стыдила себя Эля. – Хватит раскисать! У каждого своя судьба, всех не оплачешь. И вообще в Африке дети голодают». Но на африканских детей ей, если честно, наплевать. А Вера – такая понятная, до самых закоулков. И даже незнакомая Надька ей не чужая. Эля знала о них всё, о чем те мечтали в девчонках, как живут сейчас, как станут жить через десять лет, через двадцать. Все вокруг поменяется, заселят Луну, найдут жизнь на Марсе, научатся телепортироваться, а жизнь Веры и Нади останется прежней. Только обставлена будет совсем по-другому. Прежняя жизнь, только в новых декорациях.

На этом фоне развод с Виктором показался Эле милой, ранящей душу безделицей, карикатурой на страдания. Эдакая нервная экзальтация с элементами светского лоска: сделать маску для лица, погрузиться в теплую ванну с фужером красного сухого вина, пить и плакать о незадавшейся жизни. Но при этом помнить, что слезы вредят маске и эффект может быть не тот. Такие переживания даже приятны, потому что спасают жизнь от однообразия, вроде как на серый холст проливается яркая краска. Порой приятно поплакать, чтобы почувствовать себя живой, слабой, ранимой. Вера со своим простеньким и даже примитивным миром внесла в эти страдания эффект масштаба. Как будто бегал муравей, мерился силой с хвоинками и дохлыми мухами, а потом рядом положили спичку, и стало унизительно понятно, что муравей величиной с ее серную головку.

Эле стал сниться ребенок – миловидный, тоненький. Он посылал ей долгие очереди воздушных поцелуев. И было нестерпимо смотреть, как неумело он это делает: хлопает себя ладошкой по губам, словно запихивает эти поцелуи назад, себе в рот. Они не разлетались, а ловились и утрамбовывались в его маленьком ротике. Во сне Эля понимала, что нет ничего важнее, чем научить его посылать воздушный поцелуй, сдувать с ладошки, отправлять в мир. Но малыш ее не слушался или не слышал. Казалось, он был за стеклянной стеной. Эля кричала, показывала, как надо, но ничего не помогало. Он бил себя по рту еще быстрее, еще старательнее. И от бессилия Эля вскрикивала, плакала, просыпалась, смотрела на будильник и думала, что до утра совсем немного осталось. Продержится.

Но однажды утром, неожиданно для самой себя, Эля почувствовала, что морок отступил. Болезнь ушла – без предупреждения и видимых причин. У Эли было такое чувство, словно она барахталась в болотной жиже, захлебывалась в ней и вдруг нащупала твердую почву под ногами. Нашла опору. И теперь все хорошо, и жить будет не больно. И небо будет не в алмазах, а в нормальных звездах. Но это не то «бравурное состояние духа», над которым посмеивался Виктор. Да и при чем здесь вообще Виктор? У него своя жизнь, а у нее своя. И свой ребенок. Она пробилась через сон, поняла все и ужаснулась, сколько времени потеряла даром.

Любой, самый долгий путь начинается с того, что человек заносит ногу над порогом. Наскоро перекусив, Эля вышла из дома.

* * *

В кабинет к врачу ворвалась та самая каменная баба. За ней пряталась, стараясь не дышать, чтобы не спугнуть удачу, совсем округлившаяся Надежда. Дверь от возмущенных посетителей блокировала Вера.

– Доктор, ничего не надо, полный отбой, – скомандовала Эля.

– Что не надо? – не понял обалдевший врач.

– Ничего не надо. Никакого донора не надо. Есть ребенок! Ну он же уже есть! Как же вы не можете это понять? – Эля счастливо засмеялась.

Она давно так счастливо не смеялась. А может быть, и никогда прежде.

Остальное было делом техники. Долгой, иезуитской техники с серпантином чиновничьих коридоров, где бесследно растворялись конверты с деньгами, литры французских духов и штабеля конфет. Где Эля плакала от радости по поводу синих печатей, которых надо было собрать чертову дюжину. Где на нее смотрели с презрительным удивлением и немым вопросом, зачем ей нужен ребенок, которого родила какая-то Надя, прописанная в деревне с говорящим названием – то ли Гадюкино, то ли Поплюйкино.

Но все это преодолимо. Главное, что ее малыш научится посылать воздушные поцелуи ей, своей маме. И миру заодно.

Малыш будет умело и ловко посылать поцелуи маме Эле при расставании, а потом прижиматься к ней при встрече, чтобы поздороваться всем своим теплым тельцем. И только это имеет значение.

Она назвала дочку Дунечкой, Дуняшей. А то что ей с двумя именами маяться?

Письмо

Когда-то Лена была молодой. В общем-то, в этом нет ничего необычного, все, как говорится, там были. И никто не задержался. Всех утянул эскалатор жизни на вершину зрелости, а потом этот же эскалатор, словно надломившись, перегнется и потянет вниз, в преклонные годы, чтобы в конце пути сказать: «Сходи. Приехали». Лена еще находилась на пике этой жизненной горки, можно даже сказать, занимала самое удачное место – с высоты зрелости можно спокойно обозревать свою молодость и не особенно думать о старости. Когда еще она настанет! А пока все хорошо, ей около сорока, муж верный, дети умные, здоровье среднестатистическое. Словом, все хорошо, нечего Бога гневить напрасными жалобами.

Она и не гневила. Утром провожала домашних по делам, мыла за ними посуду и блаженствовала с чашечкой кофе в полном одиночестве. Одиночество ведь страшно только в больших дозах, а в малых очень даже приятно. Тут главное – соблюсти правильную пропорцию, не испортить рецепт счастливой жизни. Лена по наитию, которое называется талантом, составила для себя выверенный и точный рецепт семейного счастья: утром – кофе в одиночестве, вечером – ужин с мужем и детьми, а в перерыве можно и на работу сходить, чтобы развеяться. Только чтобы работа была спокойной и приятной. Денежный вопрос перед Леной не стоял, муж взял финансовые заботы на себя и неплохо с этим справлялся.

Лена работала корректором в крохотном издательстве, где за деньги любой графоман мог напечатать свой шедевр тиражом в пару-тройку экземпляров. Лена читала мутные тексты, удивляясь, насколько бездарными могут быть авторы, и искренне не понимала, зачем им надо такое издавать. Но они платили деньги, и Лена честно расставляла запятые и удвоенные согласные в их горемычные тексты. В свободное время она прочищала глаза и освежала душу Толстым и Чеховым, как полощет рот человек, нечаянно хлебнувший какой-то гадости.

Многие заказчики писали мемуары, разного рода воспоминания, чтобы оставить их детям и внукам. Хотя Лена сильно сомневалась, что те обрадуются такому наследству. Она читала рукопись глазами внука-подростка, которому предстоит узнать, как его героический дед монтировал электрическую подстанцию в глухом селе. Дело было, как и положено для мемуаров, в «суровые годы борьбы за социализм», то есть в годы коллективизации. Какой же колхоз без подстанции? Можно только представить, что говорили этому деду благодарные крестьяне, пока он монтировал этот агрегат. Но матерные выражения запрещены политикой издательства, поэтому все описывалось пристойно. Даже выходило, что крестьяне плакали от умиления и радовались возможности ходить по освещенным улицам и распевать революционные песни. Читать такое решительно невозможно. Мало того, что написано чудовищно нескладно, так еще и унавожено литературными штампами. Если герой встречал девушку, то обязательно с «изумрудными глазами» и «доверчивой улыбкой», сквозь которую он мог разглядеть «ряд ровных, как жемчуг, зубов». Почему-то Лене ни разу не попадались такие девушки. Может, их вместе с крестьянством в ходе коллективизации уничтожили? Лена тихо радовалась тому, что она работает не редактором, а всего лишь корректором, это сильно экономило ей нервы.

Женщины, обратившиеся в их издательство, обычно издавали свои стихи. В них обязательно были какие-то плащи и шпаги, графы и дамы треф, небрежно наброшенные на плечи шали и почему-то нефритовые ночи. Тут даже запятые было трудно расставить, потому что они ставятся по смыслу предложения, а смысл отсутствовал напрочь. Лена медленно и вдумчиво читала строки с карандашом в руках, путалась и изнемогала. Осторожно намекнула одной заказчице, что затрудняется со знаками препинания, потому что не видит структуры предложения. На что ей покровительственно, как неучу, ответили, что «это же стихи». Действительно. И как Лена это не сообразила. Она оставила все как есть, и радостная заказчица оплатила корректуру.

До конца рабочего дня оставалось совсем немного, и Лена сомневалась, браться ли за новый текст. В мыслях рождались планы на ужин. Она размышляла, стоит ли добавлять к запеченной рыбе розмарин. Но Лена – очень добросовестная сотрудница, поэтому вздохнула, решила розмарин не добавлять и придвинула к себе новые страницы. На титуле было выведено «История моей жизни», что сразу заставило Лену скривиться. У нее был хороший литературный вкус.

Но она совладала с собой. Все-таки у нее не самая противная работа. Другим в чужих зубах приходится ковыряться или, хуже того, речи за губернатора писать. И ничего, терпят, отрабатывают свой кусок хлеба. Так что нечего кривиться, карандаш в руки – и вперед. До конца рабочего дня она страниц десять пройти успеет, если мобилизуется.

Лена расчищала авгиевы конюшни чужой безграмотности, почти не вникая в содержание. Это было ее профессиональное качество – уметь видеть структуру предложения, но не вникать в смысл. Если текст попадался интересный, что случалось крайне редко, то работать с ним становилось трудно, сюжет завлекал, гасил ее корректорскую бдительность. На этот раз все шло привычно легко: какая-то дама решила описать историю своей жизни или, как она сама заявляла, «историю большой и единственной любви». Каждое второе предложение начиналось со слов «Я сказала ему», «Я подумала» или «Я почувствовала». Остальные предложения начинались не менее оригинально «Он сказал мне», «Он посмотрел на меня» и «Он зарыдал».

Лена быстро, с улыбкой шла по тексту, который представлял смесь наивности и бездарности, но бездарности все-таки было больше. Лена представляла себе автора эдакой полноватой блондинкой, с большим бюстом, обтянутым чем-то ярким и отягченным люрексом. Блондинка наверняка набивала текст на розовом ноутбуке, приоткрыв от напряжения рот и поджав мизинцы, чтобы они не мешали печатать. Но, если оставить в стороне глупость написанного, грамматические конструкции были правильные, легко вычленяемые, что делало работу Лены легкой и быстрой. Прозрачные построения, как из букваря, как у Толстова в детских рассказах. Только он так для детей писал, а тут для потомков, хотя дети и есть потомки.

Лена работала и параллельно обдумывала проблему розмарина. Почему муж его не любит? Есть в розмарине легкая хвойная нотка, и мужу кажется, что он елку жует. А детям и Лене нравится. Вроде бы на их стороне численное преимущество, но у мужа на руках финансовый козырь. Как-то невежливо покупать на его деньги розмарин, чтобы он ел и мучился. Впрочем, муж никогда не сделал бы ей выговор, купи она хоть тонну розмарина. Удачно у нее все в жизни сложилось, повезло с мужем, да и вообще полная гармония, поэтому нет никакого желания писать «Историю моей жизни». Когда душа спокойна, рука не тянется к перу, а перо к бумаге. Повезло человечеству, что находились разные сволочи и стервы, которые отравляли жизнь Пушкину и Достоевскому, иначе они ничего бы не написали, Лена в этом была уверена.

Интересно, а у этой люрексовой блондинки как? Чем ее сердце успокоится? Пока шли сплошные страсти-мордасти, любовные атаки на ее девственность и прочая ерунда – описания совершенно дурацкие и аляповатые, примитивные в своей прямолинейности. Лена даже заподозрила, что знойная блондинка осталась старой девой.

Шеф заглянул в комнату, где работала Лена, и предложил подвезти до метро. На всякий случай он напомнил, что сверхурочных в их фирме не платят. Но Лена решила пройти еще пару страниц, чтобы закончить раздел с оригинальным названием «Моя юность». Работа корректора воспитывает в человеке аккуратность, и Лена со временем стала жертвой этого обстоятельства. Она не могла завершить работу, не дойдя до конца главы. Она попрощалась с шефом, передала привет его жене и продолжила водить кончиком карандаша по листку с текстом.

Дочитывая рассказ о чужой юности, Лена шарила ногами под столом, пододвигая поближе сапожки. Сейчас нырнет в эти уютные финские сапоги, накинет на плечи болгарскую дубленку, припудрит носик французской пудрой и выйдет на свободу. Там ее ждут муж и дети, ужин и тепло вечерних посиделок, не омраченных розмарином, нуждой и душевными надрывами. Не то, что у этой блондинки. Почему-то именно в сравнении с ней Лена особенно остро чувствовала свое счастье.

Окутанная предчувствием душевного вечера Лена отвлеклась и не заметила, как текст почему-то перешел на курсив, то есть буквы приобрели сходство с рукописным письмом – так иногда выделяют основную мысль или особо удачное выражение. Но основной мысли в этих мемуарах не было, а удачных выражений тем более. Придется отматывать текст назад и разбираться с этой шарадой. Лена досадливо отпихнула финские сапожки и начала снова просматривать эту галиматью.

А, вот оно, вот в чем дело. Дама вспоминает, как в нее был влюблен какой-то молодой человек, которого забрали «во солдаты», и он, естественно, писал ей письма. Тут она воспроизводит одно из его писем, видимо, в качестве доказательства его неземной любви. Письмо было выделено курсивом, что в общем-то правильно, так его лучше видно. Лена машинально поставила отсутствующие кавычки и начала скользить кончиком карандаша по письму, привычно реагируя на причастные и деепричастные обороты и мало интересуясь его содержанием.

Но все-таки фразы просачивались, доходили до сознания и оставляли в нем какие-то язвочки. Текст тревожил и саднил, ввергая память в состояние зуда. Было в этих строчках что-то знакомое, хотя что именно, Лена не могла понять. Наверное, это фразы, которые кочуют из одного солдатского письма в другое, как будто они развешаны на стенах казарм для всеобщего употребления вместо наглядной агитации. «…Пока мои руки обнимают холодный автомат, а хотят обнять тебя, любимая», «…пройдя эту школу жизни, становишься другим человеком» и прочее в том же духе. А, вот еще: «Не знаю, выдержишь ли ты эту разлуку, милая моя, но в себе я уверен». Еще бы! Это как в тюрьме верность хранить. Лена усмехнулась. Господи, до чего бездарно и трафаретно написано, без проблеска стилевого изящества и оригинальности; под стать своей блондинистой подружке. У Лены брезгливо передернулись плечи и появилась досада на автора письма. Ну если не можешь писать, то лучше телеграфируй. Дескать, служу нормально, люблю крепко, верность гарантирую. Вместо этого целую страницу накатал солдатик, и всю ее надо почистить от ошибок. Лена обреченно продолжила чтение.

Беспокойство и стеснение нарастали, сколько ни гнала их Лена своими колкостями, сколько ни говорила себе, что письмо составлено из сплошных шаблонов, что оно пустое и безвкусное. Нет, у него был вкус и запах, настроение, которое выплескивалось душевной маятой, совладать с которой Лена не могла. Письмо просилось, чтобы его вспомнили, прикоснулись к нему. Словно неведомый зверек скребся в памяти, поскуливал и покусывал, как собака, которая зовет хозяина пойти за ней. Строки письма смотрели на нее глазами этой собаки. Но Лена никуда идти не хотела, она отгоняла собаку, велела ей успокоиться. Но та становилась только настойчивее, хватала зубами за рукав, за подол и тащила, тянула куда-то. К концу письма Лена знала куда – в ее прошлое.

Она узнала это письмо. Их было много, таких писем. Она получала их два года и два года жила в ритме, задаваемом этими письмами. Если письма шли часто, с равномерными промежутками, то Лена дышала ровно, по расписанию ходила на занятия в университет и в столовую между лекциями. Но если письма прерывались, Лена начинала путать аудитории, опаздывать на занятия, а потом и вовсе пропускать их, готовая поселиться возле почтового ящика. Письма от Коли задавали ритм ее дыханию.

Странный роман, нелепо начавшийся и некрасиво закончившийся. Наверное, поэтому Лена старалась о нем не вспоминать. Сначала пыталась вычеркнуть его из памяти, а потом он как-то сам забылся, вытеснился другими событиями.

Лена тогда училась на первом курсе и старалась быть и умницей, и красавицей, и спортсменкой. Получалось везде средненько, но подумать об этом времени не хватало, надвигалась сессия, и Лена очень переживала по этому поводу. Конспекты ходили по кругу, все судорожно латали пробелы в знаниях. Коля учился на их курсе, но в другой группе, и Лена лишь знала, что есть такой парень, кажется, откуда-то из Забайкалья, не более. Но беда сплачивает, и сессия сблизила студентов, разрушая границы между группами и потоками. В порядке взаимопомощи Лена одолжила Коле конспекты по политэкономии, а когда он их вернул, то между законом о норме прибыли и критикой меркантилизма лежала записка. Бисерным почерком, совсем как у девочек, Коля приглашал ее на свидание. И Лена пошла – не потому, что ей нравился Коля, просто ее никто еще не приглашал на свидание.

Ну и завертелось, как случается только в восемнадцать лет – весело и наотмашь, с клятвами «навсегда» и «только ты». Гуляли ночами, целовались так, что губы опухали. Царапали на общежитской лестнице «Лена + Коля» и хохотали так, словно ничего смешнее они не видели в этой жизни.

А потом пришла весна, и Колю забрали в армию. Лена наревелась у военкомата до полного удовлетворения. Роль девушки, которая проводила своего парня в армию и будет его верно ждать, ей чрезвычайно нравилась. Во-первых, это освобождало время для учебы, а учиться Лена всегда любила. А во-вторых, никто особо на ее верность не покушался.

И начался роман в письмах. Она их ждала, очень ждала, письма стали частью ее жизни. Но какой-то болезненной частью. Лена знала Колю веселым и простым парнем, а в письмах он стал каким-то слишком простым. Лена досадливо морщилась, читая про «руки, которые обнимают автомат, а хотят обнять свою любимую». Это переходило грань простоты, скатывалось в простоватость.

Литературный вкус Лены заботливо пестовали с детских лет, и чтение книг было такой же частью ее жизни, как умывание и чистка зубов. Письма Коли мучили ее так же, как фальшивая игра на скрипке терзает ухо музыканта. Но плохому скрипачу можно сказать: «Замолчи, выбрось скрипку!» А Коле что скажешь? Нельзя же велеть человеку: «Не пиши, у тебя отвратительно получается». Так даже не всем писателям сказать можно.

Лена вспоминала их бурный роман и уговаривала себя, что в жизни Коля совсем другой – веселый, остроумный, самый лучший. Просто он не умеет писать письма, так вышло, не научился. Но какими бы ни были эти послания, без них Лена уже не могла жить. Кто-то по этому поводу ей завидовал, кто-то сочувствовал. А что она без его писем? Просто студентка, которая зубрит на «отлично» и не имеет даже своего парня. И Лена продолжала тянуть эту историю, считая вместе с Колей дни до дембеля. Только Лена делала это про себя, а Коля начинал с подсчетов каждое новое письмо. «Через 127 дней я обниму тебя, моя любимая». И Лена надеялась, что через 127 дней кончится этот кошмар. Бисерный почерк снился ей ночами, она разглядывала мелкие буквы и даже во сне силилась понять, почему при таком изяществе букв у Коли получаются такие топорные фразы.

А потом он вернулся из армии. И не один – он привез дембельский альбом, который стал Лениным кошмаром! Альбом был обшит красным плюшем, что выдавало сходство с полковым знаменем, и набит фотографиями однополчан. Эти фото напоминали Лене экспонаты в краеведческом музее, где на пожелтевших снимках в неестественных позах и в нарядных одеждах фотографировались крестьянские семьи или купеческие династии. А тут Колина рота или взвод – Лена не вслушивалась в его пояснения. Подписи под фотографиями были такими же неуклюжими, как строки писем. Когда Коля открывал свой жуткий альбом, Лена молилась только об одном: чтобы никто из знакомых не увидел их за этим занятием. Лена сгорела бы со стыда, если бы кто-то из ее круга увидел этот образчик солдатского творчества.

«Из ее круга…» В какой-то момент Лена поняла, что именно эти слова определяют причину сбоя в их отношениях. Коля был парнем из Забайкалья, а Лена – столичная штучка, в доме которой даже слово «жопа» было под запретом. Пока их било током любви, все остальное не имело значения. Но вот на небесах какой-то неведомый электрик убавил напряжение, и Лена с Колей разошлись по своим орбитам. Коля не мог перескочить на ее орбиту, а Лена не могла не замечать, что он парень не ее круга. Тем более что в ее окружении все чаще появлялись молодые люди, бросающие на Лену заинтересованные взгляды. Страдая от Колиного несовершенства, Лена превратилась в антенну, которая чутко улавливала все неуклюжести его поведения.

Непринужденная болтовня осталась в прошлом. Теперь Лена вслушивалась в Колину речь, пытливо выискивая сходство с письмами. И к своему огорчению, находила. Слова больше не летали, как бабочки, легкие и подвижные. Лена судорожно ловила их на лету и тут же помещала под микроскоп. Она не просто слушала, но, ей казалось, видела эти слова распластанными на бумаге, словно читала стенограмму. Ни веселая искра его глаз, ни добродушная интонация больше не могли сбить Лену с этого пути. Лена слушала Колю, как следователь слушает преступника, анализируя каждое слово. С той только разницей, что следователь получает от этого если не удовольствие, то удовлетворение, а Лена мучилась этой историей.

Правда, все вокруг Колю почему-то любили и с удовольствием общались с ним, около него всегда было полно народа. Но Лена приписывала это его добродушию, веселым искоркам в глазах и неистощимому оптимизму, чего так не хватает людям независимо от того, по какой орбите они несутся. Она ждала неминуемого разоблачения. Появилась дурацкая и стыдная привычка разглядывать лица Колиных собеседников. Лена ожидала их прозрения, после которого они начнут посмеиваться над Колей. Ничего подобного не происходило, но девушка не могла унять свою тревогу по этому поводу. Между ней и Колей встал частокол его неуклюжих слов. Ей было стыдно за себя, все-таки человек больше набора слов. Она понимала это, но ничего не могла с собой поделать.

Закончилось все довольно некрасиво: Лена стала избегать Колю, прятаться от него в толпе, приседать за кустами, лишь бы не травить душу его несовершенством. Она стеснялась его. Ей казалось, что все обращают внимание на его простоватые фразы и примитивный порядок слов – это стало ее кошмаром, ее фобией. В какой-то момент Коля понял, что он ей не нужен, и исчез с горизонта. Сделал это молча, по-мужски. Кажется, он перевелся в какой-то другой институт. Больше Лена о нем не слышала и не вспоминала.

И вот Коля напомнил о себе. Лена вздрогнула от узнавания письма. «Не может быть. Откуда? Почему? Ерунда!» – уговаривала она себя. Но письмо безошибочно находило в ней ту самую струну, звук которой возвращал ее в молодость, когда в ней ворочалось досадливое чувство от неполноценности своего избранника. Казалось, все забыто, но только тронь – и оживает изматывающая канитель того романа.

Лена попыталась вспомнить, куда делись Колины письма. Она точно помнила, что не было истеричного погребального костра по поводу их расставания или торжественного возвращения в виде пачки, перевязанной траурной ленточкой. На такие пошлости Лена не способна, это исключено. Выбросить тоже не могла, как-то слишком грубо и неблагодарно. Казалось, что Колины письма просто растворились – пропали, исчезли, переварились жизнью.

Интересно, как это письмо могло попасть к той тетке? Какое она имеет право печатать его? Какого черта?

Издательство было таким крохотным, что все делопроизводство помещалось в одной папке, которая хранилась в ящике соседнего стола. Сотрудники ушли домой, и Лена, чувствуя себя воришкой, начала обшаривать стол. Вроде бы она искала не алмазы, а всего-то договор с заказчиком – ничего криминального, но под мышками проступили темные пятна, а лоб покрылся испариной. «Все-таки нервная работа у воров», – подумала Лена. Хорошо, что нужные документы нашлись быстро, руки уже начинали дрожать, и мерещился скрежет проворачиваемого ключа.

Заказчица оказалась теткой с датой рождения, позволяющей отнести ее к постбальзаковскому возрасту. Значит, уже перевалила через хребет жизни, пошла по наклонной вниз. Самое время «Историю жизни» писать. Лена почувствовала превосходство, ей казалось, что ее отделяет от такого возраста целая вечность. Странно устроено человеческое восприятие времени. Юность и молодость были словно вчера, а вот старость всегда где-то за горами, за морями.

Адрес заказчицы не обрадовал Лену. Довольно далеко, крюк придется порядочный сделать. Но она все-равно поедет и восстановит историческую справедливость. Прямо с порога скажет этой тетке, что нехорошо воровать чужие письма, и попросит убрать это из рукописи, а потом с чувством восстановленной справедливости поедет домой, на ужин без розмарина.

Вообще-то Лена была тихоней и уступала всем и всегда, лишь бы избежать конфликтов. Наверное, так ее воспитала русская литература. Тот же Чехов вряд ли мог постоять за себя. За Горького – сколько угодно. Когда того не приняли в Академию, то Чехов в знак протеста вышел оттуда. Лена понимала Чехова, хотя за Горького она вступаться не стала бы.

А за Колю нужно вступиться. Годы покрыли их историю толстым ковром прожитых дней, но даже через него Лену колол стыд. Словно она бросила парня из-за того, что он некрасиво одет. Нет, такой мещанкой Лена никогда не была. Но ведь слова – это тоже одежда, только покрывает она не тело, а душу человека. Нужно как-то искупить вину. И Лена решила вроде как извиниться перед Колей, спасти его письма от этой самозванки. Не позволит она всяким грудастым блондинкам воровать Колины письма.

И еще ей захотелось увидеть этот бисерный почерк, вроде как получить привет из юности и забрать письмо.

Захотелось так сильно, что кнопку звонка Лена утопила до самого основания. И сама испугалась своей отваги. А что, если тетка пойдет в отказ? Чем Лена докажет свою правоту? Имя-то в начале письма наверняка замазано каким-нибудь вареньем. Что она будет делать, если заказчица устроит скандал? Так и работу потерять можно. Наверное, у Лены на лице промелькнул испуг, потому что дверь открылась, и женщина в дверном проеме участливо спросила:

– Что-то случилось? Вам нужна помощь?

Скандала не случится – это Лена поняла в одну секунду. Перед ней стояла тихая невзрачная женщина, которую еще рано называть старушкой. Кандидат в старушки.

– Я могу поговорить с… – Лена вытащила из сумочки листок, на котором она записала имя заказчицы.

– Да, это я.

Повисла пауза. Лена замешкалась, она совсем иначе представляла себе заказчицу. Перед ней была полная противоположность грудастой блондинки. И скромное штапельное платье было без люрекса.

– Вы проходите, – нарушила молчание женщина, – хорошо, что я в магазин не ушла, а то разминулись бы.

Надо было что-то говорить. Лена тяжело соображала, оглушенная контрастом.

– Видите ли, я из издательства, – она перешагнула порог, – работаю с вашими мемуарами.

– Скажете тоже… Мемуары! Я ж не артистка. Так, воспоминания кое-какие, – женщина смутилась.

– Мне в целом нравится, но один момент я хотела бы уточнить. Там письмо приводится из армии. Помните? Мне надо понять, это вы сами сочинили, или оно у вас сохранилось? Это важно с точки зрения авторских прав, – Лена решила приврать для убедительности.

– Сочинять я не мастак. Вы, наверное, заметили. – Женщина покраснела. – Я же всю жизнь на складе просидела, как крот, только в заводскую стенгазету что-то сочиняла, да и то не всегда принимали. А тут решила на старости лет… – Она извинительно улыбнулась. – Вот хочу что-то написать, а слова как колом внутри стоят, не могу из них такое сделать, чтобы точно было, как я чувствую. Понимаете?

– Понимаю.

– И ведь стыдно, а не могу лучше. Вы, – она заглянула Лене в глаза, – если что, так поправьте, как считаете нужным.

– Как же я поправлю? Это же про вашу жизнь, ваши воспоминания, ваши мысли.

– Мои, – вздохнула женщина, – только иногда мне кажется, что эти мысли у всех одинаковые и чувства тоже, только слова не все подобрать могут.

«И Коля не мог», – подумала Лена.

– Хорошо, что письмо сохранилось. Куда уж мне сочинять! Я так обрадовалась, что могу его просто переписать. Он умел красиво писать, не то что я.

– Так значит, письмо настоящее? Можно его посмотреть? Мне для авторских прав надо, у нас с этим очень строго. – Лене было стыдно обманывать женщину, она ей нравилась.

– Да-да, понимаю, сейчас принесу. Вы пока проходите на кухню, я чай заварила, у меня мед есть, сушки.

– Нет, мне домой надо. – Лена обрадовалась возможности сказать правду.

– Ну… что ж тогда. Вы хоть присаживайтесь, а то как-то неудобно. – Она придвинула к Лене табуретку, согнав с нее кота. – Я мигом.

Лена села. Положила руки на колени, но они противно потели, и Лена убрала их под себя. Кот презрительно смотрел на незваную гостью.

– Да, такие дела, – поговорила Лена с котом, чтобы заполнить тишину.

Кот разговор не поддержал и ушел в комнату.

Лена волновалась. Свидание с молодостью оказалось каким-то непраздничным, с привкусом неловкости. Может, зря она все это затеяла? И женщину жалко. Она же не виновата, что ей никто таких писем не писал. Ну раз попало к ней Колино письмо, и ладно, и бог с ним. Женщине хочется красивой картинки прошлого, раз уж с настоящим не задалось. Лена обвела глазами тесную и какую-то вытертую временем прихожую. Она уже готова была подарить Колино письмо, прикрыть им чужое одиночество, которое въелось в прихожую, как запах кота.

– Вот оно, быстро нашлось, слава богу, – женщина вернулась с листком, – а то вечно положу куда-нибудь, а потом и забуду.

Лена протянула руку.

Женщина бережно и смущенно передала ей листок. Было видно, что она гордится обладанием таким сокровищем.

Обтерев вспотевшие руки, Лена взяла письмо. Сейчас она увидит эти бисерные буквы, как весточку из своего прошлого, прикоснется к юности, а потом покажет аттракцион небывалой щедрости и великодушия – оставит обман нераскрытым. И женщина даже не узнает ни о чем. Лена будет не просто щедрой, но и скромной. Так и уйдет, унося с собой тайну письма. И Коля простит ей это, ведь Лена сделает так из сострадания к этой простой женщине, не умеющей писать мемуары. Все-таки приятно чувствовать себя хорошим человеком, прямо по-чеховски хорошим.

С этим настроем Лена опустила глаза к письму.

С ветхого на изгибах, посеревшего от времени листа в клеточку на нее насмешливо смотрели крупные округлые буквы, похожие на камни-голыши, по которым больно ходить. Только сейчас на них было больно смотреть.

Эти буквы смотрелись такими чужими, что с трудом собирались в слова. Лишь вглядевшись, можно разобрать отдельные фразы – и про автомат, и про школу жизни, и про все-все, что Лена знала наизусть.

Ошеломление было такой силы, что Лена отказывалась поверить своим глазам. Невероятно! Скорее наверх письма, где ее имя замазано, заляпано для конспирации. «Милая моя, любимая, ненаглядная, самая лучшая на свете…» – плясали буквы-голыши. «Да, да, именно так», – поднимала голову надежда. «…Верочка», – заканчивалась фраза.

Лена почувствовала, как пересохло во рту. «Как это странно и глупо, руки потеют, а в горле сухо», – подумала Лена. Но лучше думать об этом, чем о Верочке. Вместо контрольного выстрела Лена перевернула листок и нашла последнюю строчку. «Не сомневайся во мне, твой любящий Степан».

– Я пойду, – тихо сказала Лена.

Женщина отстранилась от двери.

– Поздравляю, – зачем-то добавила Лена.

– С чем?

– Ну так… что сохранили.

Женщина благодарно улыбнулась и приоткрыла дверь.

– А вы его дождались? – Лена все не могла уйти.

– Конечно! Как можно не дождаться, когда такие письма писал? Я их почти все наизусть знала. Знаете, даже, стыдно сказать, подружкам читать давала.

– Вам нравились его письма?

– А как такое может не нравиться? – оторопела женщина. – Сразу понятно, что от души шло.

– А потом что было?

Женщина помолчала и на выдохе сказала:

– Схоронила в прошлом году я Степана моего.

– Поздравляю, – ляпнула Лена и, одумавшись, добавила: – Не в том смысле… а что вместе прожили, что из писем целая жизнь получилась.

Женщина благодарно улыбнулась. Вообще она была славная и тихая вроде лампочки под уютным абажуром. И какой-то Степан, к своему счастью, это разглядел. «А я разглядела в ней блондинку в люрексе», – горько подумала Лена.

* * *

Придя домой позже обычного, Лена застала мужа и детей, как стайку голодных воронят, щелкающих клювами и нарезающих круги вокруг холодильника. В их семье ужин был почти священнодействием, а Лена – его жрицей. А жрица не кошка, чтобы гулять самой по себе.

– У тебя все нормально? – поинтересовался муж.

– Вполне, – сухо ответила Лена, одной рукой включая духовку, а второй открывая холодильник.

Она молчала, повернувшись к мужу спиной. Он вышел из кухни, чтобы не мешать Лене молчать о чем-то своем.

Через полчаса чудный запах запеченной рыбы собрал семью за столом. Каждый получил по конверту из фольги, завернутому так, как умела только Лена. Конверты у нее получались герметичными, при этом открывались легко, одним движением, что каждый раз вызывало восхищение мужа. Уже двадцать лет они вместе, а он не уставал радоваться этим поделкам из фольги. А может, и уставал, но постоянство – черта его характера. Он умел быть постоянно благодарным, не привыкать к хорошему. Редкое качество, сродни таланту.

Внутри фольги лежала рыбка дорадо, тупорылая и округлая, словно нарисованная сломанным циркулем. Дети опустили носы в тарелки, боясь пропустить кости.

Муж подцепил кусочек и отправил в рот. Легкое недоумение промелькнуло на его лице. Он приподнял вилкой край брюшка и заглянул в чрево рыбы: оно было набито розмарином, как деревенское чучело соломой.

– Сегодня новый рецепт? – нейтрально спросил он.

– Тебя что-то не устраивает? – с вызовом ответила Лена.

– Вкусно, просто неожиданно, – муж пошел на мировую.

К концу ужина на его тарелке лежала аккуратная горка костей, отодвинутая от розмарина, напоминавшего клумбу в центре тарелки. И, глядя на эту горку костей, Лена заплакала, без ясного повода, просто по настроению. Она жалела Колю, как будто задвинутого в чулан из-за недостаточной словесной изящности. Жалела Веру с ее кургузыми и нелепыми мемуарами. И даже Степана жалела, потому что он умер. И мужа жалко, и его больше всех, потому что он ел рыбу, пропитанную розмарином, как елку грыз. Он понял, что Лена нарывается, что ей муторно, что ей плохо, и тихо поел рыбу, отравленную розмарином. Это все, что он мог для нее сделать. Господи, до чего же их всех жалко, таких разных и таких одинаковых. И в центре этого хоровода стоит Лена, начитанная и образованная, воспитанница русской литературы, поклонница Чехова. И вот итог: отпихнула Колю, подозревала в краже письма Веру, подложила розмарин мужу. Лена плакала от осознания своей гнусности.

На кухню зашел муж, и Лена решила переложить на него свою боль:

– Ты не понимаешь… Я во всем виновата… – Лена давилась словами, запивая их слезами. – Я не такая, какой хотела быть… Когда читала Чехова, думала, что умру, если стану не такой… Я ведь хотела быть такой, самой-самой, а стала совсем не такой… Меня нельзя к людям подпускать… Я все порчу только… А люди вокруг разные, нельзя с ними так… Они же не виноваты, что разные…

– Глупенькая, – муж поцеловал ее в макушку, – как говорил твой Чехов, доброму человеку бывает стыдно и перед собакой.

– Он не мой. Правда, он так говорил?

– Правда, так говорил наш Чехов. Всеобщий Чехов.

Лена хотела что-то сказать, но передумала. Может, и действительно она не такая уж и дрянь, со стороны-то виднее. Она судорожно всхлипнула на прощанье своим печалям и размазала последние слезы по лицу. Может, она добрая и ей на самом деле стыдно даже перед собакой, тем более что Коля не собака, и Вера не собака, и тем более ее муж, ведь за что-то он ее любит.

– Спасибо, – она попыталась улыбнуться.

– Тебе спасибо. Было очень вкусно, – подмигнул ей муж.

Фонтан чужого счастья

«Вот ведь как бывает», – думала Юля, разглядывая в Фейсбуке фотографии своей подруги Катьки. Из социальной сети на нее бил фонтан чужого счастья. Она задыхалась в его брызгах и чувствовала, как ее знобит от зависти и несправедливости этой жизни.

Нет, Юля независтлива. По крайней мере, так она думала о себе. Она не завидовала чужим куклам в детстве. Просто закапывала их в песочнице, чтобы не раздражали. Не завидовала чужим женихам в молодости. Просто уводила того, кто ей приглянулся. При желании она включала обаяние на полную мощность, и обстоятельства плавились от этого нагрева, приобретая нужную Юле форму.

Юля была звездой. Так уж повелось. Ей выпала звездная роль в этой жизни, и она с ней справлялась.

Но звезде нужно окружение, летающее вокруг нее, как мотыльки вокруг лампочки. Иначе это просто жирная светящаяся точка, световая клякса на темном небе. И создание своей звездной системы, поиск достойного окружения, стало для Юли стержнем ее жизни, сосредоточением помыслов и двигателем действий.

Еще в детстве Юля поняла, что она не как все. Лучше и ярче – примерно как звезда и планеты. Планет много, одной больше, одной меньше, и все они вращаются вокруг своей звезды. Так устроена Вселенная. Так устроена жизнь.

На детских утренниках Юле непременно давали роль Снегурочки, а ее разнокалиберные подружки кружились в толпе снежинок, совсем как планеты вокруг Солнца. Так Юля еще в детстве уяснила, что быть частью толпы – это синоним провала, жизненного фиаско.

Именно потому школьные годы стали для Юли тяжелым испытанием. На уроках внимание перетягивал учитель независимо от его талантов. Остальные тридцать человек были звездной пылью, да и то если удавалось сорвать урок. В обычном, штатном режиме ребята были грудой серых булыжников, смотрящих в одну точку на школьной доске. Юлю это выводило из себя.

Но труднее всего оказалось пережить то, что подружка Катька просто расцветала в этой каменистой пустыне, прямо как верблюжья колючка. Катька до одури любила учиться. Она летала у доски, обгоняя полет мыслей одноклассников, и казалась в эти минуты даже красивой. Конечно, не как Юля, но все-таки.

Ладно, если бы Катька была зубрилкой, тогда Юля просто махнула бы рукой на нее, как на негодный человеческий материал. Но беда в том, что Катька училась с полпинка. На роль зубрилки она никак не подходила. А роль звезды в классе уже занята Юлей, поэтому Катя осталась без роли: просто Катя, подруга Юли. И выходило, что Катины успехи только подчеркивали звездность Юли. Вот ведь какая Юля! Даже подруга у нее не простая, а золотая, умная до самых краев.

Если на уроках солировала Катя, то все школьные вечера и торжественные заседания были вотчиной Юли. Она вела все, что школа выставляла на суд вышестоящих организаций. Вечер памяти? Скромность и благородная горечь в голосе. КВН? Звенящая радость и озорные искры в глазах. Подведение итогов года? Собранность и усталость от долгого пути. Словом, Юля могла соответствовать чему угодно, точно попадать в тон. Она виртуозно справлялась с ролью незаменимой звезды. Чем, спрашивается, можно заменить солнце?

Однажды Юля заболела в самый неподходящий момент. Полным ходом шла подготовка к праздничному концерту по поводу 8 Марта. Администрация школы посокрушалась, но оперативно нашла замену: какой-то большеротой девочке из параллельного класса поручили вести концерт. Как назло, болезнь отступила в день концерта, и ничего не понимающие в звездных картах родители погнали Юлю в школу. Она сидела в толпе ребят, униженная и раздавленная, а ее место на сцене занимала какая-то самозванка. Пережить такое трудно, почти невозможно. К вечеру у Юли поднялась высоченная температура, и врачи решили, что недобитый вирус опять поднял голову.

Вернувшись в школу после вторичного выздоровления, Юля с пристрастием рассматривала соперницу в буфете, в раздевалке, в школьных коридорах и сама удивлялась тому, сколько недостатков ей открылось. Девочка была не просто большеротой, но и с толстыми лодыжками, с асимметричными ушами, с узловатыми запястьями и даже с кривоватым мизинцем на левой руке. Правда, никто, кроме Юли, этого не замечал, что особенно обидно. «Эта уродина» так и осталась заклятым врагом Юли, даже не догадываясь об этом. А Юля окончательно поняла, что для звезды нужно пространство, то есть никакой другой звезды на расстоянии нескольких световых лет не должно наблюдаться. Рядом может быть только надежная и умная Катька, влюбленная в Юльку и в математику.

Катька смотрела на Юльку как на солнце, слегка зажмурившись, то есть она от нее немного уставала. Юля долго и подробно рассказывала подруге о своих переживаниях, размышлениях, а еще больше – о планах. Они были ошеломляющие. Катьку немного нервировало, что на это уходит слишком много времени. Но не перебивать же подругу. К тому же у нее ничего подобного внутри головы не рождалось – все организовано как-то просто, разложено по полочкам, без намека на творческий беспорядок. Да и планы у нее совсем приземленные: сначала университет, а дальше, если повезет, аспирантура. Как-то так.

А в остальном им было хорошо вместе. Катьке не хватало яркости в жизни. Она походила на добропорядочного буржуа, который, пристыженный прозаичностью своей жизни, начинает опекать какого-нибудь нищего художника, а тот в благодарность рисует его маслом.

Кстати, Юля иногда рисовала пейзажи и натюрморты, и какой-то светила даже за сердце схватился, увидев ее рисунки – если верить ее рассказам. Предлагал снять с выставок свои картины и заменить их на Юлины. Но Юля отказала ему, потому что речь шла не о Лувре и даже не о Третьяковке, а на меньшее Юля размениваться не хотела. Правда, Катьку она не рисовала, но та не обижалась – у нее на лице цвели прыщи, так что не до живописи. Катька была бескорыстным буржуа, она опекала, ничего не прося взамен.

И даже извечный губитель девичьей дружбы – мужской вопрос – не вбил клина в их отношения. Подруги как-то очень спокойно делили мальчиков, точнее, Юля забирала всех себе, а Катя шла домой давить прыщи.

Потом, когда они поступили в университет, у Кати прыщи выдохлись, а ухажеры, наоборот, активизировались. Но и тут все прошло гладко. Катя училась на математическом факультете, и вокруг нее нарезали круги мальчики с темными кругами под глазами. А Юля училась на филологическом, чтобы стать со временем то ли писателем, то ли литературным критиком, то ли культурным деятелем. Она еще не решила. Но что было решено раз и навсегда: освещать своими лучами она будет только красивых особей. Рядом с ней находились экземпляры, достойные музея, посвященного человечеству как виду. Как будто для межгалактического музея, Юля отбирала самых достойных представителей своей планеты, так что конфликтов между подругами не возникало. Катя не могла даже мечтать о Юлиных избранниках, а Юле и даром не нужны были Катины ухажеры. К тому же о чем с ними говорить? Об интегралах и дифференциальных уравнениях?

Кстати, об интегралах. Именно в студенческом клубе «Интеграл» Катя познакомилась с очкариком, который пригласил ее на танец, потом к маме на пироги, потом к бабушке на блины, а потом позвал замуж. Позвал неромантично, без вставания на колени, без суровой торжественности в голосе. За пять минут до предложения руки и сердца он предложил сходить в кино. И Катя пошла. И в кино, и замуж. Этот фильм она еще не смотрела и замужем еще ни разу не была. Пошла из любопытства. Потом из любопытства сходила в роддом и принесла оттуда крохотного человечка мужского пола, Стасика, удивляясь его сходству с настоящими людьми, словно ожидала увидеть пупса.

Тем временем Юлька совсем расцвела, стала до неприличия яркой. Она ходила по штабелям мужских тел, рассыпанных у ее ног. Хотя штабеля, наоборот, громоздятся вверх, но у Юльки были именно рассыпанные штабеля, она не очень дружила с филологией. Ей доставляло особое удовольствие рассказывать всем, как она случайно попала на этот странный факультет, где ей сушат мозги древнерусским и даже латынью, тогда как ее звали в театральный. Но она не пошла, потому что не уверена в своих силах создавать шедевры, а на меньшее не стоило и размениваться. Но вот сейчас, вот-вот, совсем скоро, буквально, может быть, на следующей неделе она рванет в мир искусства, потому что чувствует в себе силы необъятные и прочее в этом духе. Мир искусства не подозревал о том, какая идет подмога. Деканат решил помочь искусству и ускорить процесс – Юльку отчислили.

Правда, в ее версии это было местью за то, что рядом с ней все эти профессорши чувствовали свою женскую вторичность и даже убогость. Она даже задумала писать роман «Звезда опаленная», но как-то не срослось. Вдохновение закончилось раньше, чем первая глава романа.

Тем временем Катька силилась совместить материнство и учебу. Получалось плохо. У сына вечно что-то болело: то лезли зубы, то высыпал диатез, то его мучили зловредные газики. Все шло по кругу. В итоге ей пришлось взять академический отпуск, то есть на год сойти с математической лыжни. Муж часто впадал в раздумья: «Может, мы поторопились с ребенком?» Правда, тут же добавлял: «Это я просто так, чисто теоретически». Он был математиком и любил теорию. А Катька любила это новое создание, теплый комочек с пушком на голове. Она поняла, что практика вошла в конфликт с теорией. Через год она предложила молодому мужу развестись, причем сделать это практически, а не теоретически. Он не отказался.

Юлька поддерживала подругу как могла. Сначала, пока еще жили надежды на примирение молодых супругов, она говорила: «Может, сойдетесь? Где ты себе еще мужа найдешь?» Потом, когда развод стал свершившимся фактом, она утешала: «Забудь! И как ты могла за такого замуж выйти?» В сумме два вопроса давали одно утверждение: муж был завалящий, совсем плохонький, но другого и не предвидится, по одежке протягивай ножки. Катька суммировать умела. У нее все-таки незаконченное высшее математическое образование. Хотела пару раз обидеться, но потом решила, что Юлька же не со зла, просто у подруги период такой, не все гладко.

Действительно, у Юльки было не просто не гладко, но весьма шероховато. Театральные вузы, как сговорившись между собой, бортанули Юльку с первого же творческого тура. Видимо, сидящие в приемной комиссии режиссеры обозрели звездное небо над театральными подмостками и поняли, что там и так все усыпано звездами, новую приткнуть некуда. И посоветовали Юле пойти в училище культуры, стать завклубом или руководителем драмкружка, если уж она жить не может без искусства.

Юля прорыдала весь вечер, а потом посвятила ночь продолжению романа «Звезда опаленная», но к утру, как пишут в других романах, забылась тревожным сном. Проснувшись, она закрыла рукопись и решила действовать. Писать роман долго и нудно, а проснуться знаменитой хотелось уже сейчас, поэтому путь писательства был отринут как бесперспективный. Юля решила поискать работу, соответствующую ее запросам. И нашла. Точнее, она нашла парня, который, косясь на Юлину грудь тревожным взглядом великовозрастного девственника, привел ее в оргкомитет какого-то фестивального движения.

Работа там была сезонная – от фестиваля к фестивалю. Сотрудники жили как крестьяне: то пахали до одури, то умирали от скуки. Юле почудился в этом графике запах богемы, и она радостно приступила к выполнению своих обязанностей. Обременительными их назвать было трудно: встречать гостей фестиваля, размещать их в гостиницах, следить, чтобы они не скучали, и по возможности наблюдать, чтобы они не перепились.

Юля пришла в штаб в разгар подготовки к фестивалю политической песни. На дворе стояли суматошные девяностые, когда страна погрузилась в грезы о рынке и потуги дожить до него. Вообще для страны жить мечтами о светлом будущем – дело привычное, менялась только его картинка. На смену коммунистическим перспективам пришли обещания построить демократию и рынок, вырастить конкуренцию и политическую состязательность. С этим получилось примерно так же, как с коммунизмом. Но тогда люди еще не знали, во что вляпались, и жили весьма оптимистично, хоть и под зубовный скрежет.

Фестиваль должен был воспеть светлые капиталистические дали, где все граждане будут свободны и равны в правах стать олигархами. Музыканты считали, что чем громче об этом спеть, тем убедительнее получится. Страна стояла от восторга на ушах, оголив зад.

Юля плевала на высокие материи. Она ловила кайф оттого, что постоянно решала какие-то вопросы и была незаменима для брутальных мужиков с гитарами. Однажды рокер из Саратова остановил ее в коридоре гостиницы вопросом:

– Милая девушка Юля, вы не поможете мне разжиться удлинителем?

– Удлиним все, что нужно, – не подумав ответила Юля.

Мужик хмыкнул и представился Павлом.

С фестиваля они уехали вместе. Не в деревню, но в глушь, в Саратов.

– Понимаешь, – в сотый раз говорила она Катьке, – все только слюни на меня пускали, а он пришел и взял меня. Как настоящий мужчина, не канюча, не спрашивая разрешения. Просто взял и увез, пока все стояли с разинутыми ртами. Надоели восторженные взгляды и бесконечные объяснения в любви, я изголодалась по поступкам.

– Да-а, – задумчиво тянула Катька, – а жить-то там где будете?

– Не знаю. В этом все и дело, что ничего не знаю. Как в омут, он даже не дал мне времени подумать, просто, как вихрь, унес меня с собой.

– Да-а, – вздыхала Катька.

Ей тоже хотелось, чтобы кто-то взял и увез ее от детских соплей и безденежья. Но на нее не было спроса.

Юля не просто делилась с Катей, она репетировала будущие интервью. И такой поворот сюжета казался ей очень удачным фрагментом звездной биографии: выйти замуж спонтанно, необдуманно, наобум, по зову сердца и велению плоти, как и подобает звезде.

Но плоть оказалась плохим фундаментом для семейного счастья. Она быстро исчерпала свои возможности делать все вокруг ярким и радостным. Очень скоро Юля поняла, что промахнулась. Павел – провинциальная рок-звезда со всеми вытекающими последствиями. Он дружил со всеми и со всеми пил. Для него выезд на фестиваль – высшая точка музыкальной карьеры, событие огромного значения, отчего он осмелел и в состоянии куража взял со стола судьбы не свой кусок. Юля была ему не по зубам.

В очередной творческий кризис Павел долго перебирал аккорды, потом разбил гитару, наконец ударил Юлю. Во всем виноваты аккорды, которые не хотели передать богатство внутреннего мира Павла, но досталось Юльке. Она испугалась и быстро, пока он спал, отравляя воздух алкогольными парами, собрала чемодан.

В трагичности ситуации была своя прелесть. История с избиением станет пикантной подробностью ее биографических откровений. Конечно, это неоригинально, многие звезды российской эстрады живописуют рукоприкладства бывших мужей, но этот прием работал безотказно. Народ у нас сердобольный, фингалы продаются хорошо.

Юлька свалилась на голову Катьки, потому что других аэродромов не имела. Не к родителям же возвращаться, в самом деле. У Кати, к счастью, умерла бабушка и оставила ей в наследство квартиру. Нет, конечно, потеря бабушки – большое горе для всей семьи, но квартира легко примирила с этой утратой. Катя со Стасиком обживали новое жилье, которым они радостно поделились с Юлькой.

Вместо квартплаты Юлька стала помогать подруге растить Стасика. Накормить его или уложить спать она не могла, это под силу только матери, но пару раз ей удавалось отобрать у любознательного мальчика острый нож, за что Катька, преисполненная благодарности, взяла Юльку в крестные.

Рыночная экономика ввела моду на крещение. Стасику по этому случаю купили кружевную сорочку и накормили впрок, чтобы он не канючил в церкви. Родители Кати тоже принарядились и настроились на торжественный лад.

Юлька опробовала все варианты повязывания платка, но ей категорически не шла покрытая голова. Батюшка, как назло, оказался молодым и плечистым, что окончательно расстроило Юльку, вынужденную стоять перед ним с дурацким платком на голове. Это укрепило атеистические убеждения Юли, между ней и Богом встал платок.

К тому времени Катя вернулась к учебе, восстановившись на последнем курсе. День она разбивала на маленькие порции дел, как желающие похудеть делили питание. Она училась в крошечных просветах между стиркой, глажкой, уборкой, готовкой. Пыталась вникнуть в доказательство теоремы, пока закипало молоко для манной каши. Искала решение задачки, задумчиво протирая овощи для Стасика. Во все щели ее квартиры были воткнуты какие-то листочки и блокнотики, повсюду валялись ручки и карандаши. Пока Стасик разбивал очередной грузовичок, Катька выдергивала из диванных щелей карандаш, хватала ближайший листок бумаги и марала его математической чертовщиной. Математика стала пылесосом, втягивающим свободные минутки. Как ни странно, этих минуток к вечеру собиралось прилично. Благодаря такой пылесосной системе Катька окончила математический факультет с красным дипломом.

Но страна имела аллергию на красный цвет. Он ассоциировался с коммунизмом, или с совком, как стали именовать свое прошлое бывшие коммунисты и комсомольцы. Красный диплом никого не волновал. Наука напоминала старуху с выпавшими зубами, которая не хотела и не могла грызть гранит знаний. Ей по зубам был только размякший мякиш западных грантов, которые щедро выделялись на исследования разнообразных дискриминаций. Особенно бойко торговалась женская дискриминация. Катьку эта материя не волновала. Она не любила тексты, где слов больше, чем цифр.

Катя снова усеяла дом бумажками, торчащими из всех щелей. Но теперь на них были написаны английские слова. В школе она, конечно, проходила английский, но именно проходила, в основном мимо. Почему-то ее организм отзывался на английский язык безудержными приступами сонливости, ее буквально вырубало на этих занятиях. Она научилась спать с открытыми глазами, чтобы посвежевшей и отдохнувшей встретить урок математики.

Теперь она наверстывала упущенное. С чудовищным акцентом Катька впихивала в себя чужую музыку слов, которая казалась ей нескончаемой какофонией. Утром Стасик давился манной кашей, а Катя английскими словами. У обоих было сильное желание плотно закрыть рот и зажать его для верности ладошками. Стасик так и делал и даже уползал под стол. Но Катя доставала его, объясняла, что «тэйбл» не место для хорошего «боя» и что кроме «хочу» есть слово «надо». Правда, между этими словами – целая пропасть. «Хочу» подразумевает «я хочу». А «надо»? Кому надо? Мне надо? Им надо? Никому не надо?

Катя много думала об этом. Эмиграция была ей поперек души, но оставаться здесь – совсем безнадежный вариант. В институте математики, куда Катя отнесла свой красный диплом, половину площадей отдали в аренду коммерсантам. Интегралы и дифференциальные уравнения были зажаты между коробками обуви и рулонами обоев. Коммерция наступала, захватывая новые этажи и подвалы, а наука съеживалась, не смея огрызнуться на такое наглое вторжение. И действительно, людям нужны обувь и обои. Это же товарное изобилие, рынок, мечта бывшего советского человека. А кому нужна математика?

Казалось, что только Кате. Ее коллеги или переквалифицировались в коммерсанты, или уехали из страны, или остались в институте дожидаться пенсии как избавления от безделья. Стоя на развилке из этих трех дорог, Катя выбрала дорогу на Запад и поэтому вталкивала в себя английский язык. Стасик подрастал, зная, что с утра надо выпить милк, а в праздник будет кейк. И однажды, разбив вазочку, он посоветовал маме «би хэппи», то есть быть счастливой без вазы. Катя посчитала, что с таким багажом они вполне готовы к дальним странствиям.

На ловца и зверь бежит. Известный научный фонд объявил конкурс на стажировку в Америке, для чего надо пройти собеседование на английском языке. Катя пришла по указанному адресу и удивилась контингенту. В основном пришли девушки из педагогического института, с факультета иностранных языков. Они бегло щебетали на английском, словно разминаясь перед стартом. Катя поинтересовалась у одной бойкой особы с ярко рыжими волосами:

– Как вам удалось совместить язык и математику? Ну, разобраться со всем этим сразу, как бы одновременно, то есть параллельно? – От волнения Катя плохо говорила даже по-русски.

– О’кей, я поняла ваш вопрос, – снисходительно успокоила рыжая. – Математику можно и подтянуть, а правильный английский язык требует времени и самодисциплины. Произношение, лексика, грамматика… Опять же классический британский и американский имеют свои нюансы. Да что там говорить! Там только времен сколько! А в математике только четыре знака: плюс, минус, умножить и разделить. Так что математика – дело наживное. Не тупее паровоза! – с вызовом подытожила она.

Возразить было нечего. Действительно, в сравнении с паровозом рыжая явно выигрывала в части обучаемости. Катя почувствовала себя какой-то недоделанной, почти убогой. Ее самообучение английскому на пару со Стасиком приравнивало ее даже не к паровозу, а к самому дальнему прицепному вагону. Надо уходить! На глазах выступили слезы беспомощности и капитуляции.

Но тут дверь открылась и назвали ее фамилию, приглашая на собеседование. Перед Катей было две двери. Одна вела на лестницу, а дальше на улицу, на свободу, где можно поплакать вволю, потом запить горе сладким чаем, обняться со Стасиком и Юлькой, полежать в горячей ванне и продолжить жить как прежде. А другая дверь звала ее к позорному столбу, где ей предстоит понимать окружающих через слово, собирать в панике корявые ответы и мечтать об окончании этой экзекуции. Ноги рвались на свободу. Сердце было с ними солидарно, потому что оно ушло в пятки. Но Катю звали, произнесли ее фамилию, а она трусливая, но послушная. В ней жил инстинкт отличницы, противиться которому она не могла. «Не успела убежать!» – расстроилась Катя и вошла в комнату, где проходило собеседование.

Там сидели загорелые, спортивного вида мужчины и женщины с одинаковыми доброжелательными улыбками, растянутыми поверх белых зубов. Катя едва, очень приблизительно понимала, о чем ее спрашивают. Она мечтала лишь об одном – уйти домой, размочить свой позор в горячей ванне, заесть его чем-нибудь сладким. Из тумана английских слов вылетало, кажется, «какова цель», «ваша мотивация», «приоритетный интерес». Впрочем, Катя ни в чем не была уверена. Она отвечала почти наобум, примерно поймав смысл. Или не поймав. Молчать ведь еще хуже, хотя хуже некуда. Только бы скорее уйти!

На очередной вопрос Катя ответила мощным и протяжным вздохом. Он вырвался сам собой и почему-то вызвал хохот пожилого господина, тогда как остальные тактично сделали вид, что ничего не заметили, что все о’кей. А этот господин встал, подошел к Кате и протянул ей блокнот. Там было написано такое понятное, что Катя прослезилась. Нет, не родная кириллица, а греческие омеги, иксы и игреки, перемежаемые всего-то четырьмя знаками: плюс, минус, умножить и разделить. Но какое богатство возможностей скрывали эти четыре действия. Катя схватила протянутый господином карандаш и стала рвать ряды цифр и букв, как голодная собака рвет кусок мяса. Господин молча тыкал куда-то пальцем, прося пояснений. Катя молча дописывала еще какие-то значки, переспрашивая «Йес?» Он отвечал «Йес», – и они молча шли дальше. Все дальше и дальше.

Пока не дошли до Вашингтона. Там располагалась группа, к которой Кате предложили присоединиться на время стажировки. Руководил группой математиков этот самый пожилой господин. Он оказался научным светилом, и его мнение в ходе отбора было решающим. Господин Питер Шварц имел немецкие корни и сам в свое время изрядно помучился с английским языком. Может, поэтому он протянул руку помощи Кате?

Когда Катя думала о том, что ей повезло, что это фарт, она представляла себе фарт с глазами и ушами Питера Шварца.

Юлька тяжело переживала отъезд подруги. Поводов для грусти нашлось сразу несколько. Их маленькая семья распалась, а это всегда больно, ведь привычка жить с кем-то вместе называется счастьем. Кроме того, Юля не вполне понимала, что будет с квартирой. Оставят ли ее здесь? Или нужно освобождать жилплощадь и снимать что-то новое? Это дорого и хлопотно, что неприятно. Возвращение к родителям не рассматривалось как вариант.

Наконец, нервировал сам факт того, что Катька едет в Америку. На дворе таяли последние годы лихих девяностых, уезжать из страны стало модно. Тем более в Америку, страну, подарившую миру джинсы и войны за демократию. Но быть модной – прерогатива Юли, Катя в этой роли смотрелась самозванкой, что немного выводило Юлю из себя.

Юля вполне допускала, что Катька умная. Но разве это повод уезжать из страны? А родина? Впервые в ней пробудился патриотический дух, который, как пар, просился на выход.

– Катька, но ведь там все чужое? Как вы со Стасиком там жить будете?

– Нормально будем, Юль, в рамках стипендии. У меня стажировка всего на полгода, как-нибудь справимся.

– Скажи, если предложат остаться, ты останешься? Нет, ну честно, останешься?

– Возможно. Но это маловероятно, там своих желающих полно.

– А если Стасик начнет по-английски говорить лучше, чем по-русски? Ты об этом подумала?

– Ну и что?

– Как что? Язык – это вторая душа человека.

– Второй души не бывает, – твердо сказала Катя.

Все, что связано с числами, содержалось у Кати в строгом порядке.

После отъезда подруги Юля совсем затосковала. Она осталась жить в Катиной квартире и вместо присмотра за Стасиком ей достался уход за цветами. Их надо поливать – вот и все обязанности. Образовалось слишком много свободного времени. Жизнь превратилась в сплошной досуг. А досуг, как сахар, сладкий, но вредный, если его слишком много. Юля с ужасом понимала, что отдаляется от звездной траектории все дальше. Надо срочно что-то предпринимать, как-то переломить этот тренд.

Она вспомнила рассказ Катьки про Питера Шварца. Вывод сделала простой: ей нужен свой Питер, который выдернет ее из пучины серых будней, посадит себе на плечи, и они весело, словно играя в лошадок, обгонят всех и вознесутся на вершину успеха.

Поиск условного Питера она вела системно и методично. Выставки авангардистов, турниры по теннису, презентации модной одежды, открытие автосалонов стали пунктами ее рабочего графика. Но, увы, поиск не дал результатов. Во-первых, там крутилось много женщин, и, что самое противное, качественных женщин. А Юля помнила, что звезда может сиять только в полной темноте, в присутствии других звезд она тускнеет. Среда с повышенной концентрацией качественных женщин Юле категорически не подходила.

Во-вторых, мужчины там были какие-то подвяленные. Как будто у них все уже произошло, всего достаточно, все удалось, а чего не случилось, того и не надо. Они были словно подсвечены изнутри усталостью. Эти мужчины ничего не хотели. По крайней мере, открывать новую звезду по имени Юля им точно не улыбалось. Непонятно, зачем они вообще ходят по этим выставкам и презентациям. Ну не ради же авангардистов? Юля всматривалась в картины кубических уродцев и недоумевала, как такое может нравиться.

Но бегущая водичка дорожку всегда найдет. На одной из тусовок ее познакомили с молодым художником Андреем, который, доверительно дыша ей в ухо, посетовал, что искусство – говно и он им наелся вдоволь. И что теперь его курс лежит на большие деньги, прямо в океан бизнеса. Идея проста: если за его картины публика не готова платить крупные суммы, то теперь он начнет продавать этим лохам свои дизайнерские поделки, разные там буклетики, рекламные листовки, эскизы интерьеров и прочее. И за очень большие деньги. Юля не все поняла.

– А почему они заплатят за твой дизайн большие деньги?

– Потому что я за меньшее не продамся. На фига мне из искусства уходить тогда? Себя на это дерьмо разменивать за копейки? У меня прадед, на минуточку, в Третьяковке висит.

Это аргумент. Юля поняла, что парень оказался в сложной ситуации. Его окружили: с одного фланга – искусство-говно, а с другого – бизнес-дерьмо. И между ними стоял Андрей, весь в белом, правнук кого-то великого из Третьяковки.

У Юли екнуло сердце. Она почувствовала, что нашла ракету, которая выведет ее в космос, где звезда с звездою говорит. И они начали вместе рваться ввысь.

Их дизайн-бюро создавало графический дизайн всех фасонов и расцветок. Рекламные плакаты, раскладные буклеты, корпоративные календари, логотипы для новых фирм, словом, все, где содержание заменялось картинкой. Андрей оказался достойным правнуком именитого родственника – он чувствовал цвет и форму, как собака зарытую кость. Вроде бы голая земля, а собака пороется и вытащит на поверхность грязную, но аппетитную косточку. Так и Андрей: он перебирал цвета на экране компьютера, менял наклоны букв, что-то расширял, где-то ужимал, пока не откапывал то сочетание цвета и пропорций, которое казалось ему единственно верным. И не только ему. Самые придирчивые заказчики, успевшие поскандалить в десяти других дизайн-бюро, принимали его работу с первого раза.

Юля тоже пыталась рисовать. Но в сравнении с Андреем посредственность ее рисунков была слишком очевидной. К тому же выяснилось, что она плохо различает оттенки цвета – только грубые градации: темно-зеленый, зеленый и светло-зеленый. А оказывается, есть изумрудный, болотный и даже цвет влюбленной лягушки – это такой радостно-зеленый, как у распустившейся березки. В мозгу у Юли с детства закрепился набор цветов, как в школьном наборе гуаши.

Однако, несмотря на свой художественный примитивизм, Юля оказалась крайне нужным человеком в их бизнесе. Без нее Андрей не мог работать. Он был творцом, она – всем остальным. Как и положено творцу, Андрей впадал то в эйфорию, то в депрессию. Его интересовал только творческий процесс, все остальное его раздражало. А это «все остальное» и было бизнесом. Кредиты, договоры, налоги, аренда, арбитраж – на это он не разменивался, этим ведала Юля. Он – полноводная река, она – набережная, сковывающая берега и придающая реке солидный вид.

Но река привыкает к гранитным тискам. Андрей привык к Юле. Привык настолько, что вечером ему уже не хотелось возвращаться к жене. Они с Юлей были неразрывным целым, а жена – где-то сбоку. Она раздражала звонками и вечным тупым вопросом: «Когда ты сегодня заканчиваешь работу?» Андрей врал: «Скоро. Я, на минуточку, делом занят», – и бросал трубку, матерясь в пустое пространство. Откуда он мог знать, когда он сегодня закончит работу. Это зависело от вдохновения и от Юли, которая ведала сроками выполнения заказов.

Юля делала вид, что не замечает разлада в семейных отношениях Андрея, но по мере сил вносила свой скромный вклад. Именно в те дни, когда Андрей отпрашивался в театр или на день рождения тещи, Юля делала страшные глаза и грозила таким гневом заказчика, что Андрей втягивал голову в плечи и работал до победного конца. Большим грехом Юля это не считала, успокаивая себя тем, что у Андрея нет детей, а жена не ребенок, поплачет и успокоится, не маленькая.

После очередного такого аврала Андрей представил себе скандал, который ждет его дома, прислушался к внутреннему голосу и понял, что ему не хочется возвращаться к жене. А для художника внутренний голос звучит так же повелительно, как горн для пионера. Он поехал к Юле. Она этому не удивилась, понимая, что все к тому и шло.

Но большой художник не может, как все прочие, просто блудить. Он же не сантехник Гена, чтобы переспать с сотрудницей из жэка, а на следующий день вернуться домой, получить от жены затрещину и продолжить счастливую семейную жизнь. Андрей – не Гена. Его богатый духовный мир требовал другой окантовки этой ночи. И Андрей придумал себе роль влюбленного маэстро. Он погрузился в любовный дурман по самые уши. Юля нашла в этом подтверждение своей звездности. Она чувствовала себя роковой женщиной, ради которой мужчина бросил семью, не в силах противиться ее чарам.

При очередном сеансе связи с Катькой Юля говорила с хрипотцой, как и положено женщине-вамп:

– Катюш, я узнала вкус счастья. Это сон наяву. Наконец-то я нашла мужчину, который готов совершать поступки.

– Какие? – уточнила Катя, которая любила конкретику.

– Он ушел из семьи.

– А-а-а, – как-то неопределенно отреагировала Катя.

– И мы живем вместе, – с вызовом добавила Юля. Она забыла уточнить «в твоей квартире». – Ты не поверишь, я только сейчас поняла, что такое быть женщиной.

Катя охотно верила.

– А у тебя, Катюха, как? Нашла кого-нибудь? – покровительственно спросила Юля.

– Да тут не до того… Я вроде как остаюсь еще на полгода. Питер хлопочет, но это еще неточно. На воде вилами писано.

– Конечно оставайся, – убежденно отреагировала Юля, – знаешь ведь, какая тут экология, а у тебя ребенок. И вообще, Америка – страна возможностей.

Юля нуждалась в квартире Кати. Патриотизм в этих обстоятельствах неуместен.

Все сложилось наилучшим образом: Катя продолжила работу в Америке под началом Питера Шварца, а Юля осталась в ее квартире в объятиях Андрея.

Андрей буквально испепелял себя страстью. Полночи он объяснялся Юле в любви, а полночи плакал, рассказывая ей, как он виноват перед женой. Просто быть счастливым ему казалось как-то примитивно, не достойно художника. От недосыпа нервы у влюбленных расшатались, под глазами залегли тени. Но Андрей упивался такой жизнью. Жена звонила, плакала и звала обратно. Но Андрей с состраданием в голосе говорил: «Я, на минуточку, влюблен. Ты должна принять мой выбор».

И Юля всячески доказывала, что этот выбор правильный. Она доказывала это на кухне и в постели. Жить в любовном треугольнике показалось Андрею блаженством.

Но дальше все как-то испортилось. Жена стала звонить все реже и реже, а Юля все чаще и чаще начала спрашивать, когда же они оформят отношения. Эти казенные слова были противны его уху. Он недоумевал, как можно так не ценить его чувство. Зачем ей загс, когда он подарил ей всего себя? Он рисовал ее портреты, а она просила поставить печать в паспорте.

Последним аргументом Андрея против похода в загс было то, что свидетельство о заключении брака выписывают на бланках противного розового цвета. Ему как художнику претил этот простоватый, отвратительный, рвотный цвет. Это был его последний и самый убойный аргумент. «Я, на минуточку, художник, творческий человек», – говорил он в такие минуты. Юлю этот аргумент не убедил, и она закатила скандал. Андрей удивился, пожал плечами и вернулся к жене. Тем более что он с ней не разводился, он ведь всегда был выше формальностей.

– Кать, ну кому верить после этого? Как он мог? Как можно было предать любовь? Таку-у-у-ю любовь, – выла в трубку Юлька.

– Юленька, успокойся. Главное, что все живы и здоровы. У Питера вот жена умерла на прошлой неделе, за три месяца сгорела – вот это горе. А тут ведь все живы…

– Лучше бы я умерла, – не сдавалась Юля, – так больно внутри, я не выдержу, мне плохо, Катенька. Приезжай!

– Потерпи, моя хорошая. Все перемелется. Я не могу сейчас. Питеру очень плохо, я должна его поддержать.

– А меня? Меня ты не должна поддержать? Я, на минуточку, твоя подруга.

И Юля зашлась в новом витке истерики, услышав в своем исполнении это «на минуточку». Так говорил ненавистный Андрей.

– Юль, ты сейчас на работу налегай. Говорят, работа лечит.

– Лечит? Ты с ума сошла? Да ноги моей там больше не будет! Пусть попрыгает без меня! Пусть поймет, каково мне все на себе тащить! Да он ко дну пойдет без меня!

– А ты? Назло фашистам отморозишь уши? Юль, это же бизнес, ничего личного.

– Да пусть он подавится своим бизнесом! Не пойду туда больше. Как мне плохо, Катюха, ты даже представить себе не можешь.

– Юлечка, ну потерпи. На Новый год мы со Стасиком обязательно приедем. Обещаю тебе.

Обе подруги сдержали данное слово. Юля больше не «тащила на себе» бизнес, и Андрей постепенно выкупил ее долю. Как ни странно, он не загнулся, а просто нанял толкового менеджера.

И Катя выполнила свое обещание, даже перевыполнила. На Новый год она приехала не только со Стасиком, но и с Питером.

Юля недоуменно всматривалась в Питера, пытаясь понять, что он тут делает. Может, решил посмотреть снежную Россию? Или приехал прочитать какие-нибудь лекции в местном университете? Хотелось обо всем расспросить подругу, но как-то не складывалось. Юле казалось, что Катя не подпускает ее к душевным разговорам.

И тогда Юля предприняла разведку боем:

– Меня на Новый год в компанию зовут, а я им говорю: как же я уйду, если ко мне подруга из Америки приехала. Да еще с профессором-старикашкой… Неудобно как-то. Гости на порог, а хозяйка за порог! – И она заливисто рассмеялась.

Но сквозь смех Юля зорко наблюдала за реакцией Кати. Та дернулась и замерла с каменным лицом.

– Катька, ты чего? Что я его старикашкой назвала? Ну извини, не буду больше, если тебе неприятно, – снисходительно успокоила она.

– Называй как хочешь. Но что касается того, что гости на порог, а хозяйка за порог, то маленькая деталь: хозяйка здесь я, – внятно сказала Катя. Она любила точные формулировки.

Юлю это почти оскорбило. Какая разница, кто хозяйка? Ей что, даже пошутить нельзя? Понятно, что это ей за «старикашку» прилетело. Так он старикашка и есть. Считать-то Катька умеет? Этот Питер ее на тридцать лет старше, на минуточку.

Обиженная Юля решила отомстить. Месть была простой и эффективной: она никуда не ушла, просидев за новогодним столом до самого утра. Вместо мины она подложила себя.

Питер почти не говорил по-русски, а Юля постоянно ему что-то рассказывала, гостеприимно вовлекая гостя в разговор. На правах приветливой хозяйки. Кате приходилось непрерывно переводить, хватая оливье в краткие Юлины паузы. Самый кошмарный Новый год в ее жизни! К утру у Кати отваливался язык, а руки тянулись удушить Юльку.

А та осталась собой довольна. Во-первых, она не почувствовала никаких флюидов между Катькой и Питером, здесь все чисто, любовью не пахнет. Хоть и старикашка, а неприятно, когда любят другую, даже если эта другая – твоя лучшая подруга. Во-вторых, ей Питер понравился. В нем не было ничего от творческой натуры, что являлось огромным плюсом. Юля пожила с музыкантом и художником и сделала для себя окончательный вывод, что творчество сильно портит мужчин. Математика как-то надежнее, она дисциплинирует человека. К тому же он американец, а это значит, что считает он не рубли, а доллары, что тоже, на минуточку, немаловажно. И потом, вдовец – звучит солидно, лучше чем разведенный.

Хорошенько выспавшись после новогодней ночи, Юля принарядилась и вышла на кухню. Вместо натюрморта с новогодними объедками она увидела идеальный порядок и Питера в фартуке, домывающего посуду. Этому старикашке не было цены!

– Good morning! – доброжелательно сказал Питер.

– И вам того же, – пленительно ответила Юля, вложив в свой голос намек на будущее счастье.

Помолчали.

– Tea or coffee? – предложил Питер.

– Why not? – ответила Юля фразой из американских мелодрам.

Питер налил в одну чашку кофе, в другую чай и придвинул обе чашки Юле на выбор. Юля расценила это как игру и заливисто рассмеялась. Питер тоже. И только у них начало что-то налаживаться, как на кухню зашла Катя. Кухня сразу стала тесной.

Питер что-то стал говорить Кате, показывая глазами на Юлю. «Может, говорит, что она потом позавтракает, когда место освободится? Сначала я, потом Катя. Не дурак Питер, своего не упустит», – победно размышляла Юля.

Катя вроде как возражала Питеру, но потом сказала «О’кей». Однако вместо того чтобы выйти, она села напротив Юли и смущенно сказала:

– Кать, тут такое дело… Короче, мне Питер предложение сделал. Мы со Стасиком уезжаем в Америку. Я не хотела тебе говорить, чтобы не расстраивать… Ну пока у тебя черная полоса и все такое… Короче, мы приехали все формальности утрясти, – и она облегченно вздохнула.

И даже как-то преобразилась, распираемая изнутри счастьем.

Питер подошел к Кате и обнял ее, прямо на глазах у Юли. Она сочла это предательством. Ладно американец, они вообще коварные, от них сплошной раздор во всем мире. Но Катя? Подруга называется! Так легко отказаться от родины и от Юли! Им сейчас трудно – и родине, и Юле, у них тяжелый период в жизни, временные трудности. У обеих, можно сказать, кризис, если не полный дефолт. Нельзя, что ли, потерпеть со своим замужеством? Это как минимум бестактно.

В качестве компенсации за несвоевременную радость Катя оставила Юле квартиру с обременением в виде цветов. Про арендную плату Катя даже не заикалась. Юля и раньше ее не платила, бесплатно пользуясь квартирой подруги, а тут даже смешно об этом говорить стало. Чтобы россиянка платила будущей американке? У наших особенная гордость, да и курс рубля не позволяет. Нечего подкармливать американскую экономику.

Подруги разъехались по разным полушариям. Жизнь потекла порознь, лишь изредка пересекаясь в коротких телефонных разговорах.

Катя в основном слушала. Новостей у нее не было. Да и какие новости при размеренной американской жизни? Стасик растет, в школе его хвалят. Питер болеет, врачи его лечат. Катя работает, математика ее кормит. Переехали в Калифорнию, там солнца больше. Океан холодный, купаются редко. Ей нечего было добавить к этим скупым сводкам. Получалось так, словно Калифорния – побратим деревни Гадюкино.

Зато у Юли события громоздились до небес. И если разговор оплачивала Катя, то события описывались так красочно и с такими подробностями, что казалось, будто вся московская жизнь вращается вокруг Юли. Она создала фирму, и горизонт будущих побед уже ласкал ее взоры.

– Юль, я все-таки не вполне поняла, чем ты занимаешься, – пыталась прорваться до сути Катя.

– Катюш, это так все тонко и важно одновременно, что в двух словах не расскажешь. Но если очень грубо, то это весь спектр вопросов, связанных с идентичностью. Мы предлагаем уникальный продукт, помогаем сформировать и осознать идентичность…

– Не поняла, – тупила Катя, – какую идентичность?

– Да какую угодно! – победно реагировала Юля. – Корпоративную идентичность, региональную идентичность, партийную идентичность… Да гендерную, в конце концов…

– И находятся желающие? – осторожно спрашивала Катя.

– Что значит находятся? Нужно помочь клиенту осознать эту потребность, у нас же очень низкая культура рефлексивного отношения к своей идентичности. На допотопном уровне, можно сказать. Я тут на форуме познакомилась с губернатором одной области, он даже не подозревал, что нуждается в нашей помощи. Мы уже полгода работаем над их региональной идентичностью. И еще даже не приблизились к финалу.

– Не поняла, что вы конкретно делаете? – Катя была заинтригована.

– Все! – исчерпывающе отвечала Юля. – Это тонкая работа с разными уровнями общественного сознания и самоопределения – вплоть до корректировки структуры личности, не говоря уже об общественном дискурсе и политическом контексте. Идентичность буквально тонет в полифонии современного мира. И мы ее спасаем.

– А-а-а, – сдавалась Катя. – А что губернатор?

– Женат, – лаконично пожаловалась Юля.

Катя слушала Юлю и понимала, что Россия прогрессирует в своей загадочности. Губернатор дотационной области оплачивает хиромантию с идентичностью. И оплачивает щедро, потому что у этого товара нет цены. Идентичность – не картошка, никто не знает, сколько она стоит. Столько, сколько попросят. А просить Юля умела. Не жалостливо, как на паперти, а с достоинством, свысока, как столичный специалист по региональной идентичности.

Заказчику формирование идентичности обходилось в копеечку. Со множеством нулей. Через пару лет Юля переехала в собственную квартиру с видом на Кремль. Парадокс заключался в том, что звезды Кремля не затмевали звездность Юли, а даже как будто подчеркивали.

На работу Юля ходила редко. Клиентов обрабатывали специально обученные молодые люди. Их дорогие костюмы и космические цены убеждали губернаторов, миллионеров и партийных лидеров в том, что ту часть жизни, которую они прожили без чувства идентичности, можно смело выбросить в мусорную корзину. И начать все с чистого листа под руководством грамотных специалистов.

На дворе стояли тучные 2000-е годы. Нефтяные пары кружили головы россиянам, начиная от среднего класса и выше. Юлина фирма работала пылесосом по откачке денег у тех, кто давно перестал их считать. Фактически Юля стала санитаром рынка, она спасала от передоза денег тех, кто слишком злоупотреблял ими.

Деньги и свободное время – вот что нужно женщине, чтобы почувствовать себя поэтической особой. Юля начала водить дружбу с творческой интеллигенцией и писать стихи. Приглашая избранных к себе в гости, она чувствовала себя хозяйкой салона, как в славном XIX веке. Ей нравилось носить платье в пол и наблюдать, как домработница наливает чай в изделия императорского фарфорового завода. Чай был отменный. В качестве благодарности гости хвалили ее стихи. Никто не называл ее Юлей, отныне она стала Юлией.

На очередное Рождество готовились гусь, имбирные пряники и коллекция тщательно отобранных гостей. И тут как снег на голову свалилась Катька.

Повод был плохой, непраздничный. Катя приехала договариваться об операции для Питера. Американские врачи не брались, говорили, что слишком поздно. Плохие исходы им были не нужны, портили репутацию. Четвертая стадия рака не оставляла надежд. Репутацию русских врачей трудно испортить. Кате порекомендовали смелого и талантливого врача из военного госпиталя. Он видел в жизни такое, после чего вопрос репутации его не волновал. Он брался за безнадегу и иногда не напрасно. Ради него Катя обогнула земной шар.

Юля понимала, что подругу надо позвать в гости. Она просто обязана сделать это. Но у нее будут светские львы, один талантливее другого, певцы, писатели, художники и политтехнологи. Вдруг Катя начнет говорить о болезни? О военном госпитале? О несчастном Питере? Это так неуместно.

И Юля пригласила Катю к себе… на завтрак.

Катя пришла. Выпила утренний кофе из императорского фарфора. К кофе ей подали круассан. Хлопающий холодильник не умел хранить тайны. Там громоздились торты. Катя не отказалась бы от сладкого жирного куска, но ей не предложили. Повсюду были красноречивые следы приготовления к вечернему празднеству. Домработница впихивала в духовку молочного поросенка, а тот не помещался и упорно высовывал пятачок. Катя проглотила круассан, как голуби хватают хлебный мякиш, не пережевывая, и поторопилась на выход. Она поняла, что в основной состав праздничной сборной ее не взяли, а дали поучаствовать только в утренней разминке.

После этого завтрака они не общались несколько лет. Отношения сошли на нет по обоюдному согласию.

Но общие знакомые приносили весточки. Говорили, что Катя продала московскую квартиру и все деньги ушли на врачей, но мужа не спасла. Через месяц после смерти Питера Катя родила здоровую девочку. Кажется, назвали Полей, но это не точно. Будто бы часто приезжает в Россию, читает какие-то лекции. Выглядит хорошо, почти не располнела, хотя уже сильно за сорок.

Юлия вышла замуж за какого-то очень богатого человека, то ли губернатора, то ли олигарха. Тоже родила, но мальчика. Выглядит хорошо, хоть и поправилась. Зиму проводит в Италии, а лето в Прибалтике, или наоборот, или вообще в другом месте. Но в Москве бывает редко. Фирму закрыла за ненадобностью.

Земля кружила в космосе, равнодушная ко всем этим подробностям. Сделала несколько кругов вокруг Солнца и пошла на новый заход, даже не замечая, что населяющие ее маленькие человечки зачем-то по этому поводу откупоривают шампанское и кричат «С Новым годом!».

Очередной наступивший год был не простым, а юбилейным. Кате и Юлии исполнялось по 50 лет. Событие не радостное, но значительное. Каждая готовилась как могла.

Катя решила отметить свой день рождения в России – привезти сюда детей, показать им, откуда их корни, навестить оставшихся родственников и заодно получить какие-то местечковые университетские премии.

Российские университеты обожали сотрудничать с иностранцами, которых заманивали нешуточными гонорарами. Катя смеялась, что в ее гонорарах единичка в начале – это за ее квалификацию, а множество нулей после – плата за ее иностранное гражданство. Но границу юмора не переходила. Деньги были очень нужны. Жизнь в Калифорнии комфортная, но дорогая. Очень комфортная и очень дорогая.

А Юлия подошла к юбилею серьезнее, как и положено звезде. Закатить банкет? Оккупировать «Метрополь»? Так поступают богатенькие купцы, а не творческие натуры. Можно, конечно, организовать, чтобы прямо в «Метрополе» пели солисты Большого театра, как раньше цыгане в трактире, но в этом нет лоска утонченности. А Юлия давно видела себя в ореоле поэтессы серебряного века. Натура творческая, она предъявляла повышенные требования к сценарию юбилейного торжества.

Вопрос денег не стоял. Ее муж был богатым человеком. Он снисходительно относился к маниакальной звездности своей супруги, лишь бы ее свет не слепил ему глаза. Он сильно уставал на работе, и дома ему хотелось тишины, поэтому он отправлял Юлю с ребенком то в Италию, то на Кипр, то куда подальше.

И вот Юлию озарило – она придумала концепцию торжества в свою честь. Сцена, горящая свеча, живой скрипач и она, вся в белом. Ее стихи под живую музыку. Про женскую душу, непонятую и непознанную. Про тонкую струну внутри и переплетенье рук снаружи. Про таинство любви. Про женщину, которая пишет стихи, – почти как Пугачева, только та пела, а Юля сочиняет. Это будет как бенефис, как творческий вечер юбилярши.

Надо срочно нанять администратора, режиссера-постановщика, гримера, осветителя, художника-оформителя, снять зал где-нибудь в тихом центре… Работы непочатый край.

Важно было обеспечить явку гостей. Специальный человек отвечал за рассылку приглашений. Юля не сомневалась, что никто не посмеет проигнорировать ее юбилей. Муж крепко держал всех за горло.

Но при всех заботах подготовки к юбилею Юля не могла отвлечься от мысли о Кате. Ей хотелось сразу всего: помириться, повиниться, снова подружиться, покрасоваться, поддержать, поболтать, сблизиться, отблагодарить, зафиксировать свой успех, показать зажатую в своей руке синюю птицу счастья. И на правах звезды протянуть к Кате лучик воскресшей дружбы.

Специально нанятый человек получил соответствующие распоряжения, и в далекую Калифорнию отправили приглашение.

Катя развернула конверт, доставленный специальной курьерской службой, и с недоумением начала рассматривать его содержимое. Тонкий лист бумаги напоминал афишу, только уменьшенного формата. Яркие блики всевозможных оттенков собирались в подобие обнаженной женской фигуры, как будто она притягивала осколки радуги. Надпись гласила: «Многомерность Ж». «Жопы, что ли?» – подумала Катя. Потом, заметив подсказку внизу листка – «Многомерность женщины», пристыженно хмыкнула. Однако ясности это не добавило.

К афише прилагалось приглашение на моноспектакль «Многомерность Ж» в честь 50-летия Юлии. Оно было на Катино имя и сопровождалось припиской «Авиабилеты и проживание за счет приглашающей стороны».

«Затолкайте это приглашение себе в жопу!» – по калифорнийской традиции отреагировала оскорбленная Катя. Голливуд располагался в Калифорнии, что накладывало отпечаток на жителей штата. Но потом она прикинула семейный бюджет, вспомнила о своих планах проведать Россию, подумала об инфляции, о плате за образование детей, о надвигающемся ремонте дома… «За счет приглашающей стороны» – заманчиво, конечно.

Но главное даже не это. Очень хотелось посмотреть на эту самую «Ж». Ведь когда-то они были одной семьей – она, Стасик и Юля. И не самой несчастной, даже счастливой семьей. Катя решила принять приглашение.

В день спектакля Катя пять раз принимала душ. Душ был необходим каждый раз, когда она чувствовала, что не может совладать с волнением, а вода ее успокаивала, смывала смуту с души.

Гуляя по московскому центру, она думала, какой бы стала ее жизнь, если бы не встреча с Питером. Она могла сейчас идти по этим улочкам не тихой поступью бывшей русской, а стремительно бежать, боясь опоздать на работу. И даже не замечать этой красоты. Все эти милые домики в тихих переулках были бы не декорацией ее ностальгии, а просто строениями, отмеряющими путь в магазин или парикмахерскую, в детский сад или жэк. Почему-то ей казался вероятным именно такой сценарий. Про жизнь в Бирюлево или в Ховрино не думалось, хотя в них жило гораздо больше москвичей, чем внутри Бульварного кольца.

А Юля с утра разминалась в своем артистизме. Она изображала испуг и неуверенность.

– Мне кажется, я зря все это затеяла, – жаловалась она мужу. – Стихи – это же такое личное. Поймут ли? Чувствую себя разбитой, даже не знаю, как выйду на сцену. Не чувствую в себе подъема…

– Отменяем? – равнодушно уточнил муж.

Он был человеком дела и не умел поддерживать Юлину игру.

Она, как всегда, обиделась. Он, как всегда, не понял на что. Но догадался, что ничего отменять не надо, и облегченно вздохнул.

Наступил торжественный вечер. Катя сидела в зале и чувствовала себя не в своей тарелке. Казалось, что собралась огромная семья, а она подкидыш. Царила возбужденная атмосфера встречи добрых знакомых. Все кивали друг другу, жали руки, лезли обниматься. Одна тусовка, табор успешных людей, которые роятся вместе. Мужчины – сплошь уверенные в себе, раскованные и шумные, женщины – при них. А Катя – как сирота, не имеющая шансов на усыновление.

Но вот занавес раздвинулся, и показалась Юля. Катя замерла, как от удара под дых. По залу прошел гул приветственного восторга. Красивая и молодая Юлия сияла, как звезда, на темном фоне сцены. Она улыбалась всем и никому, наслаждаясь триумфом.

И тут же Катя посмотрела на себя словно со стороны. Она одновременно видела двух женщин. Одну в платье со шлейфом, на возвышении, в свете софитов, со спокойной улыбкой победителя. И другую – сидящую в темном зале в немарком платье универсального фасона, хоть в пир, хоть в мир, с напряженным лицом и горящими завистью глазами. А мимо плыли звуки скрипки и какие-то зарифмованные слова. Катя не особо прислушивалась к ним. Она прислушивалась к себе. Слезы капали на ее немаркое платье, оставляя темные пятнышки.

Ей было жалко себя. Она оплакивала то, чего не случилось в ее жизни. Не случилось повода надеть платье со шлейфом. Не случилось пригласить столько гостей. У нее даже знакомых столько не наберется. Да и соберутся они, что она им покажет? Умение брать интегралы? Кому это нужно! Не случилось разделить старость с близким человеком. Питер оставил ее одну на самом трудном, последнем этапе жизненного марафона. Вместо стихов у нее в голове надвигающийся ремонт дома и график лекций. Судьба выдала ей билет в плацкартный вагон с жесткими сиденьями. А мимо, совсем рядом, буквально по соседним рельсам плывет царский вагон, где внутри все утопает в благородной роскоши.

Болела душа, которая казалась ей в тот момент сплошной натруженной мозолью. И вся ее биография показалась такой топорной, словно вырубленной из цельного куска необработанного гранита – гранита науки. Кому он нужен, если в мире есть стихи, платье со шлейфом, свечи и рвущая душу скрипка?

После спектакля состоялся банкет, где все говорили о красоте и таланте Юлии, – своеобразный турнир тостов.

Катя избегала Юлю. Впрочем, и Юля не преследовала Катю. Огромное людское море жалось к ногам юбилярши, и Юлия благосклонно дарила по пять минут своего внимания каждому гостю, никого не выделяя и ни о ком не забывая, – таковы правила светской учтивости. И до Кати дошла бы очередь, но она поторопилась уйти, не дождавшись Юлиной аудиенции. Капитулировала, спасаясь бегством.

Возле гардероба Катя увидела заметно нетрезвого Юлиного мужа. Он устал от шума и сидел на банкетке, страдальчески косясь в сторону гостей.

Надо было что-то сказать.

– Поздравляю! Ваша жена – настоящая звезда, – Катя повторила то, что говорили гости.

– Спасибо… А вы хотели бы жить на поверхности звезды? – его язык заплетался.

– Я живу на поверхности ледника.

– Но ведь там по графику зацветают эдельвейсы, – мечтательно сказал муж.

Катя вышла на улицу и, вдохнув свежий воздух, сразу вспомнила, что ей надо позвонить в университет – перенести лекцию. И еще обязательно созвониться со Стасиком, предупредить его, что теннисная ракетка отдана в ремонт. А то начнет искать, перевернет весь дом. Еще не забыть купить Полине матрешку, чтобы подлизаться к учительнице химии. Хотя зачем ей матрешка? Может, лучше берестяной туесок? Будет в нем хранить пробирки.

И Катя, засучив рукава, начала растить свои эдельвейсы. Спазм зависти ослаб, и плацкартный вагон продолжил свой путь, баюкая своим размеренным «тук-тук, тук-тук, тук-тук».

Прошло три года, не принеся особых перемен. Разве что от Юли ушел муж. Наверное, совсем спекся от жизни на поверхности звезды. Перегрелся и тихо отполз в тенек другой женщины. Но в целом жизнь Юли мало изменилась. Она гостила то в одной стране, то в другой, отмечаясь в многочисленных апартаментах и виллах, оформленных на ее имя. Это было условием развода. Второе условие – налоги на эту недвижимость платит муж, то есть бывший муж.

Катя тихо сидела в своей Калифорнии. Бегала по утрам. Там без этого никак, соседи не поймут. Стасик сделал ее бабушкой. Но эта роль для американцев необременительна. В университете у нее появилась русская аспирантка, которая считала, что ее удача имеет глаза и уши Кати. Жизнь катилась дальше, по американскому распорядку. Международные конференции и разные деловые обеды входили в этот распорядок как обязательные пункты.

И такими же обязательными были фотоотчеты о них. Иногда казалось, что конференция – лишь повод сфотографироваться на фоне умных людей. Катя не любила эту возню, но в Америке не принято возмущаться. Нужно быть терпимым к мигрантам, к геям и к селфи. И она послушно улыбалась в камеру. Активисты Фейсбука выкладывали фото на всеобщее обозрение, заботливо подписывая всех фигурантов. Получалось иллюстрированное досье. И весь этот мусор попадал на страничку Кати, которая почти не заходила в соцсеть – ей было жалко времени.

Но больше времени ей было жалко себя. Однажды она не утерпела и заглянула на страничку Юли. Лазурный Берег, фестиваль в Каннах, регаты и скачки, подтянутые мужчины и женщины в шляпках… Яркая звезда по имени Юля. Настроение испортилось. Совсем как когда-то давно, в зале, где звучали стихи и рвала душу скрипка. Стихи! А у нее сухие формулы. Зависть поднимала голову и высасывала все силы, выбивала Катю из рабочего графика. От зависти ее плацкартный вагон трясло так, что можно было упасть с верхней полки. Оберегая себя, Катя запретила себе Фейсбук, как давно наложила запрет на пирожные.

А на другом боку круглой планеты жила стареющая Юлия. Она иногда окуналась в Фейсбук и тонула в половодье чужого счастья. Особенно невыносимо было смотреть на Катю. За что ей все это? Калифорния, международные конференции, какие-то академики рядом? И даже муж от нее ушел на небеса, а не к другой бабе – ушел вверх, а не вбок. Почему ей так щедро отмерила судьба, ведь ничто не предвещало? Как при задатках бледной моли ей удалось стать яркой бабочкой? Как из булыжника получилась звезда?

«Вот ведь как бывает», – думала Юля, разглядывая в соцсети фотографии своей подруги Катьки. Оттуда на нее бил фонтан чужого счастья. Она задыхалась в его брызгах и чувствовала, как ее знобит от зависти и несправедливости этой жизни.

Земной шар плыл под аккомпанемент звезд. Ничто не могло сбить его с пути. Вокруг сияли настоящие звезды, и поэтому он был глубоко равнодушен к земным страстям.

Социологический опрос

Людмила Ивановна не могла прожить на пенсию. Это то, что роднило ее со страной и делало типичным представителем своего поколения. Ее ровесники могли любить или не любить Кобзона, поддерживать или ругать Зюганова и даже выражать симпатию к Навальному, но что у них было действительно общее, что роднило и сближало всех – от продавщиц до актрис – это катастрофическое неумение удовлетворять свои потребности за счет пенсии. Пенсии не хватало.

Этот факт бесконечно изумлял Людмилу Ивановну. Вроде бы ее потребности давно не росли и даже сокращались, как бы проседая под грузом прожитых лет. Пенсии же в стране постоянно повышались, если верить телевизору, однако сводить концы с концами становилось все труднее.

Не верить телевизору Людмила Ивановна не могла. Он ее компаньон, ее связь с миром, где все хорошо и жизнерадостно, а если и плохо, то не у нас, а где-то там, за морями или даже на другой половинке земли, за границей, короче. Людмила Ивановна тихо радовалась такому избирательному благополучию. Это чувство было бесплатным бонусом к ее пенсии.

Правда, и у нас случались проблемы. Вот недавно передавали, что туристы не могут вернуться на родину из-за разорения туристической фирмы. Но остаться под пальмами в залитых солнцем широтах, в то время как на родине чавкала осенняя грязь и дул пронизывающий ветер, казалось Людмиле Ивановне не таким уж большим горем. К тому же тот факт, что у людей есть деньги на такие поездки, звучал как недвусмысленный намек на благополучие широких народных масс. Это грело. Правда, от радостного возбуждения появлялся предательский аппетит, но Людмила Ивановна давно приучила себя бороться с ним с помощью несоленой гречневой каши. Ложку съел, и больше не хочешь, в горле колом стоит.

Ее дети жили отдельно. У них имелись отдельные квартиры и отдельные жизни. Они изредка приходили в гости, задавали дежурные вопросы про здоровье и высмеивали ее любовь к сериалам. Людмила Ивановна не обижалась, лишь бы им хорошо было.

Вот и сегодня забежал сын. Он никогда не говорил «Я приду к тебе», всегда только «Забегу», как будто бежал марафон, который проходил через квартиру матери. Он всегда спешил, но успевал посоветовать заниматься спортом, чаще ходить в театр и «завязывать с этими сериалами». Словом, встряхнуться и начать вести активный образ жизни. Людмила Ивановна не спорила, только растерянно и виновато улыбалась, косясь на часы. Через час должен начаться очередной сериал, причем заключительная серия.

Проводив гостя и оставшись в тишине, Людмила Ивановна включила телевизор и погрузилась в сладкую негу. И даже реклама не раздражала, давая возможность сбегать на кухню за чайком с чабрецом. К сожалению, на этот раз к чайку ничего не прилагалось. Печенье, купленное с расчетом на три дня, съел сын, машинально перемалывая хрупкие квадратики с тиснением коровьей морды. Увлекся критикой сериалов и не заметил, как все съел. Ничего, лишь бы ему хорошо было.

Он и деньги забыл оставить, хоть и обещал. Но как тут все упомнишь, у него сейчас напряженный период в жизни – жена на водительские права сдает. Людмила Ивановна благоговела перед смелостью молодых. Размышляя о разнице поколений, она рассеянно слушала новости, после которых начнется сериал.

Людмила Ивановна была одним сплошным предвкушением. Долгий и запутанный сериал должен был разрешиться последней серией. Пропустить такое немыслимо. Вкратце дело обстояло так. Муж ненавидит любовника своей жены, еще не зная, что они родные братья, потерянные в детстве по недогляду их отчима, который недолюбливал их из-за того, что они видели, как он изменял их матери с соседкой, у которой был отрицательный резус-фактор, что останавливало ее от рождения второго ребенка, которым она хотела удержать мужа от ухода из семьи, потому что соседский муж любил учительницу их сына, страдающую о погибшем в горах альпинисте. Как-то так, но это вкратце. Побочные линии можно и опустить.

Сериал никак не начинался. Людмила Ивановна боялась отойти от телевизора, потому что последняя серия могла начаться с минуты на минуту. Голубой экран терзал ее нервы. Скорее бы уж! Однако вместо того чтобы попрощаться со зрителями и пожелать им удовольствия от просмотра заключительной серии, бойкая ведущая вдруг спросила: «Счастливы ли россияне? Много ли денег нужно им для счастья? Ответить на эти непростые вопросы нам помогут социологи».

Людмила Ивановна подумала, что она и без социологов это знает. Ей как минимум нужно удвоение пенсии. А этого не будет, по крайней мере, при ее жизни. Но мечтать не вредно.

Телевизор тем временем продолжал вещать на заданную тему: «Социологи также выяснили, что в обществе растет социальный оптимизм. Впрочем, предоставим слово специалистам».

На экране появилась женщина умной наружности, которой бойкая ведущая предоставила слово. Сделала она это с явным облегчением, как будто передала эстафетную палочку.

Титры, прикрывающие грудь женщины, уверяли, что она профессор, доктор каких-то там наук. Потом женщина пропала с голубых экранов, а вместо нее появились стройные столбики цифр. От профессорши остался только голос, которым она поясняла цифры.

Обратите внимание, призывала она зрителей быть бдительными. Мы выяснили, что жители деревень чаще горожан моются в банях, но реже ходят на квесты, поделилась она сокровенным.

Людмилу Ивановну этот факт заинтересовал. Она что-то подобное предполагала. Правда, не знала, что такое квесты, но приятно было получить подтверждение своей компетентности в том, что касается устройства общества. Людмила Ивановна почувствовала непроизвольную симпатию к социологическим опросам.

А женщина умной наружности, вернувшись на экран, сказала, что по субъективному чувству счастья россияне едины, не сильно различаясь в разрезе города и деревни, что неопровержимо доказывает единство нации. Людмила Ивановна и тут с ней согласилась. И то правда, пенсия везде одинаково скромная, с чего бы счастью различаться. С какой это стати?

Потом камера наехала на женщину-профессора, показав совсем близко. Ее лицо приобрело ободряющее выражение с легкой ноткой соблазнительности. Удерживая такое выражение лица, она предложила всем, кто хочет поработать интервьюером, записать номер телефона. И начала диктовать. Руки Людмилы Ивановны зашарили в поисках карандаша. Она не знала, что такое интервьюер, для нее это слово было того же порядка, что и квест. Но Людмила Ивановна верила, что такая умная женщина плохого не предложит, доктор наук, как-никак. Образование, казалось, гарантирует порядочность. К тому же слово «интервьюер» явно связано с социологическими опросами, к которым Людмила Ивановна почувствовала внезапное расположение. И главное – в кои-то веки ей предлагали не отдать деньги в какой-то фонд, а получить. Прибавка к пенсии подмигнула Людмиле Ивановне чрез прорезь цифр, записанных на скатерти под диктовку профессорши.

И она позвонила. Тут же, пока не начался сериал. На том конце провода ее как будто ждали. Поинтересовались ее возрастом, образованием, состоянием здоровья. И резюмировали: «Ну что же? Молодая пенсионерка с незаконченным высшим. Вы нам подходите. Приходите на инструктаж, там и познакомимся поближе. Записывайте адрес». Людмила Ивановна, потрясенная легкостью, с которой ее судьба сделала неожиданный пируэт, дрожащими от волнения и предвкушения новой жизни пальцами записала адрес.

Пока шел сериал, Людмила Ивановна размышляла, стоит ли надевать на встречу шляпку, которую она хранила, водрузив на литровую банку, на антресоли в прихожей. Решила, что стоит. Когда, как не сейчас? Куда, если не туда? Там же сплошные социологи, почти небожители. Они знают все про страну, про людей, а значит и про нее, Людмилу Ивановну, молодую пенсионерку с незаконченным высшим образованием. Параллельно она ухватывала сюжет сериала, раздражаясь на его длинноты. Ей не терпелось примерить шляпку. Наконец-то муж разобрался с любовником, возлюбив его как брата, и они вдвоем наказали отчима. Финал показался пресным по сравнению с накалом реальной жизни. Будущее игриво жонглировало буквами, из которых складывалось слово «интервьюер».

И вот в назначенное время в шляпке, очищенной от пыли, Людмила Ивановна подошла к зданию, которое ее немного разочаровало. Небожители в таких не живут. Приземистое, облицованное плиткой, оно напоминало контору какого-нибудь строительно-монтажного управления. Зданию явно не доставало шарма.

Поднявшись по ступенькам крыльца и потянув на себя тугую дверь, молодая пенсионерка предстала перед бдительным, хоть и ленивым взором охранника. Но говорить ничего не пришлось. Только кивать.

– На инструктаж?

Кивок.

– По записи?

Второй кивок.

– Этаж знаете? Комнату?

Третий кивок. От частых кивков шляпка предательски накренилась.

В указанной комнате собралось человек восемь напряженных женщин в границах пенсионного возраста. Видно было, что они весьма приблизительно представляли себе, что их ждет. Слова «инструктаж» и «интервьюер» манили и пугали одновременно, поэтому глаза их были затуманены мечтательной поволокой, а губы испуганно поджаты.

– Здравствуйте, – попыталась завязать разговор Людмила Ивановна, как только вошла.

– И вам того же, – весело подхватила та, что сидела около окна. Она показалась самой доброжелательной, – меня Нелей зовут, если что.

Голос у нее оказался таким моложавым, словно ее дублировала молодая женщина.

– А меня Людмилой… – на отчестве произошла мимолетная заминка, но оно было решительно отринуто. В новую жизнь не хотелось брать отягчающие подробности.

– Вы, Людмила, с опытом? – подала голос толстуха, которая сидела в дальнем углу. Стул под ней предательски поскрипывал.

Неля ревниво дернулась на ее голос, все-таки Людмила знакомилась только с ней, а не со всем колхозом.

– Каким еще опытом? – с вызовом уточнила Неля.

Толстуха проигнорировала ее вопрос – она обращалась только к Людмиле. В воздухе пронеслась искра неприязни.

Людмила смущенно пожала плечами в том смысле, что какой-то жизненный опыт у нее, конечно, есть, но она не уверена, что тот самый, о котором идет речь.

– Понятно, – домыслила толстуха, – значит, до утра сидеть будем. Все от печки рассказывать станут, от царя Гороха. О господи, – вздохнула она. – Ну чего они новеньких не отделяют от опытных в отдельный карантин?

– Действительно, – ехидно парировала Неля, – зачем новеньких с второгодниками смешивать? Способности-то разные, – быстро проговорила она, надеясь, что толстуха не успеет понять ее намек.

Но та оказалась проворной в смысле соображения.

– Ниче, – неожиданно миролюбиво ответила она, – вот тебе респонденты рога-то пообломают.

«Респонденты» стало еще одним новым словом. Акции толстухи поднялись. Остальные женщины, не участвующие в разговоре, посмотрели на нее с уважением, но спросить про «респондентов» постеснялись или просто не успели.

В комнату пружинистым шагом вошел молодой человек и объявил, что инструктаж начинается. Первым делом он поздравил собравшихся с тем, что они сделали правильный выбор в жизни – пришли сюда, где их встретит большая социологическая семья. Далее менее торжественно им объявили, что работа потребует от них полной самоотдачи и четкого следования инструкциям. И уже совсем как бы между прочим было сказано, что оплата сдельная, но некоторые интервьюеры хорошо зарабатывают.

Сима, так звали толстуху, снисходительно хмыкнула, даже не стараясь спрятать скептическую улыбку в толстые щеки.

К вечеру того же дня Людмила Ивановна уже знала, что интервьюер – это человек, который задает заранее написанные вопросы и фиксирует ответы в специальной анкете, а респондент – это человек, который на эти вопросы отвечает. Отличие интервью от беседы в том, что спрашивать надо не как душа просит, но точно зачитывать вопрос из анкеты. Никакой отсебятины, буква в букву. А потом зачитывать варианты ответа на этот вопрос. Буква в букву. Если респондент не может сориентироваться, ни в коем случае нельзя помогать ему разъяснениями. Только повторить вопрос. Буква в букву. И так далее. Слова «буква в букву» за время инструктажа набили мозоль в ушах Людмилы Ивановны. И она их крепко запомнила. Тем более что за отклонения от этой злосчастной буквы обещали штрафовать.

Первый рабочий день Людмила Ивановна провела на телефонном опросе. Ей отвели пространство между двумя деревянными перегородками, снабженное телефоном и экраном компьютера, на котором надо было отмечать ответы респондентов. Размер выделенного пространства напоминал собачью будку. В соседнюю будку посадили Нелю. Почему-то вспомнилась Сима. Поместиться в интервале между такими перегородками для нее явно проблематично. Может, для нее одну перегородку снесли? И тут же Людмила Ивановна осекла себя: о деле думать надо, о деле.

Рабочий день начался довольно мрачно. Два человека послали Людмилу Ивановну раньше, чем она успела представиться. Один потенциальный респондент попытался втянуть ее в политическую демагогию.

– Вы понимаете, что в мире происходит? А вам все игрушки, все опросы сраные. Третья мировая уже почти что началась. Анкетами дуло танкам не заткнуть!

Людмила Ивановна нажала «отбой». Она была уверена, что в третьей мировой войне вообще без танков обойдутся – не успеют добежать до танковой башни. С человеком, который этого не понимал, ей не о чем было говорить.

Потом трубку взяла глуховатая респондентша.

– Але! Это ты, Света?

– Вас беспокоит социологическая служба…

– Света? Ты?

– Нет, социологическая служба.

– Света! Зачем ты дала мой телефон этим прохвостам?

– Это не прохвосты, а социологическая служба…

– Да-да, я это поняла. Светка, убери эту мразь с моего горизонта!

Тетка явно не дружила с головой. Пришлось нажать «отбой». Сдельная оплата труда сидела на голодном пайке.

Наконец Людмиле Ивановне повезло. Мужской баритон терпеливо выслушал ее представление и щедро сказал:

– Валяй!

– Вы согласны принять участие в социологическом опросе?

– Я же сказал. Валяй!

Строго по инструкции нужно было дождаться ответа «Да, согласен». Но Людмила Ивановна поняла, что не дождется. И на свой страх и риск продолжила опрос.

– Вы живете в городе или в деревне?

– Город нашла! – взвыл баритон. – Хуже деревни, одно название! Вчера вышел погулять, так в собачье дерьмо наступил! Где дворники, тебя спрашиваю? – рявкнул он.

Людмила Ивановна растерялась. Вообще-то спрашивать должна была она. При неоднозначности ответа вопрос следовало повторить. Буква в букву. Согласно инструкции.

– Вы живете в городе или в деревне?

– Твою мать! – Мужчина оказался довольно темпераментным. – Тупая ты, что ли?

Людмиле Ивановне захотелось ответить, но это запрещалось инструкциями.

– Говорю же тебе, – баритон окрасился в басовые ноты, – хуже нашего города только… только… – он не мог подобрать нужное слово, – только цирк на конной тяге.

– Это как? – не выдержала Людмила Ивановна.

Она знала, что вступать в дискуссию с респондентом строго запрещено, но так уж складывались обстоятельства.

– Как, как! Каком кверху! – смачно ответил мужчина.

Ответ был исчерпывающим. Но вопрос про место проживания оставался открытым. Людмила Ивановна понимала, что баритон живет в городе, к которому у него есть определенные претензии. Но записывать ответ она должна только со слов респондента.

– Повторяю вопрос: вы живете в городе или в деревне?

– Яйца бы тому открутить, кто это болото городом назвал! Говорю же тебе, деревня деревней! Так и пиши, пусть знают там, наверху… – Мужчина зашелся в кашле. – Пиши! Деревня! – поставил он точку.

Людмила Ивановна в точном соответствии с инструкцией отметила на экране электронного опросника ответ «деревня». Так страна лишилась одного горожанина. Ничего, страна большая, от нее не убудет. К тому же где-то убыло, а где-то прибыло.

– Насколько вы довольны качеством коммунальных услуг? – зачитала Людмила Ивановна следующий вопрос. И покраснела от его неуместности.

– Нет, ну не тупая? Я ж тебе битый час толкую, что жизнь у нас тут дерьмовая, собаки весь двор загадили, суки. А все почему? Потому что Сталина на них нет!

– Сталин собаками не занимался, – не выдержала Людмила Ивановна. Она недолюбливала усатого вождя.

– Ух ты, подкованная, что ли? – обрадовался мужчина. – А че ты знаешь про Сталина-то? Либералы всем мозги засрали. Дворниками черножопых набрали, а они ни хрена работать не умеют. Им бы только на рынках торговать. Сталин бы такого не потерпел, он бы их всех… за одно место да и… – Новый приступ кашля не позволил раскрыть замыслы Сталина.

Людмила Ивановна почувствовала глухое раздражение и зудящее желание нахамить респонденту, а это категорически запрещалось. Испугавшись, что не сдержится, она нажала «отбой», все равно анкету с таким респондентом не заполнить. Пока она не заработала ни копейки.

Настроение совсем испортилось, и Людмила Ивановна решила пойти в туалет, чтобы размяться. Выходить из кабинки без уважительной причины не то чтобы запрещалось, но не приветствовалось.

В коридоре, ведущем в туалет, Людмила Ивановна встретила Нелю. Она излучала оптимизм.

– Сколько анкет заполнила? – ревниво поинтересовалась Людмила Ивановна.

– Ни одной пока, сплошные обломы, – радостно ответила коллега. – Ты слушай! – Неля перешла на шепот. – Короче, мужчина. Проживает в городе, образование высшее, вдовец, доходы позволяют покупать предметы бытовой техники без кредита, голосовать собирается за Путина, – отрапортовала Неля, жмурясь от счастья.

– И?

– Он у меня телефончик попросил!

– Дала?

– Ну разумеется! Ты много таких кадров видела?

Людмила Ивановна поняла, что Неля надеется на роман с респондентом-вдовцом. Ревность больно кольнула Людмилу Ивановну в область печени.

– А вдруг он аферист? Не знает тебя, а уже телефон просит.

– Ему голос мой понравился. Говорит, что он теплый.

– И ты поверила? Ну-ка, скажи что-нибудь?

– Что сказать?

– Что ему говорила.

– Добрый день! Вас приветствует социологическая служба…

– Стоп! Не теплый, а блядский, как секс по телефону, – Людмила Ивановна не стала сдерживать своих чувств, потому что несправедливо: она тоже одинокая, а ей какой-то чокнутый сталинист попался, наверняка еще и женатый.

– Нет, секс по телефону по-другому звучит, – совсем не обиделась Неля, – я там тоже подрабатывала.

– Ты?! Ты ж на пенсии уже.

– А я видеозвонки не обслуживала, чисто голосом работала. Слушай!

И она томно прикрыла глаза, подала грудь вперед и сипло прошептала:

– Вас приветствует социологическая служба…

У Людмилы Ивановны вспотело под мышками. Голос из притона, из борделя, из цитадели непристойности. Короче, было здорово!

Но тут на горизонте появилась толстая Сима.

– Привет, девоньки! Че приуныли?

– Да мы и не думали… – начала было Людмила Ивановна.

– Сколько анкет сделали?

– Ни одной, – победно сказала Неля.

– Ладно, не тушуйтесь. Завтра, я слышала, нас на квартирник перебросят, там полегче, там дело пойдет.

– То есть? Куда перебросят? – всполошилась Людмила Ивановна. Она боязливо относилась к любым переменам.

– Квартирник – это когда по квартирам с анкетой ходишь. – Сима воровато оглянулась по сторонам и быстро добавила: – Тут-то могут в любой момент подключиться к линии, разговор подслушать, а там ушел – и все, с концами, поди проверь, как и что.

– То есть? – не поняла Людмила Ивановна.

– То есть, если не дура, то без анкет не останешься! – Сима многозначительно подмигнула. – Главное – в квартиру попасть, внедриться. А там уж… Хоть на какие-то вопросы ответят, а с остальными мы поможем.

– Так ведь помогать нельзя, – вспомнила Людмила Ивановна инструкцию.

– Ты дура? – Сима опять оглянулась по сторонам. – Чего людей пытать, когда все ясно. Ты же видишь, как человек живет, какая у него квартира, какой ремонт, какая мебель. Ну и представь себя на его месте. Ты бы хотела так жить? Была бы довольна на его месте? И отвечай как бы за него. Развивай воображение, если кушать хочешь.

– Ты предлагаешь за него все самой заполнить? – сообразила Неля.

– Догадливая, хотя с виду и не скажешь. Я ничего не предлагаю. Просто, если что, то помните: главное – в квартире подольше покрутиться, потому что проверяльщики могут ему позвонить, спросить, сколько времени ты опрос проводила.

– Так это же халтура, – ахнула Людмила Ивановна.

– Халтура – это когда ракета упала. А когда анкетку нарисовала, так всем начихать. Подумаешь, анкета поддельная! Катастрофу мне нашла. Ой, ржу, не могу.

– Вот такие Советский Союз и развалили, – вдруг с ненавистью сказала Неля.

– А ты меня не совести! Я в аммиачном цеху всю жизнь отпахала. Мне там молоко за вредность давали, я, можно сказать, здоровье на молоко разменяла. А мне за это пенсию дали с гулькин хрен! Это по совести? Ты мне тут про совесть не вспоминай, а то я и ударить могу, – честно предупредила Сима. – Я от совести знаешь как закипаю? Из меня аж аммиак выходит.

– Девочки, не надо ссориться, – миролюбиво попросила Людмила Ивановна. – Пойдемте работать!

– Тоже мне работу нашла, – хмыкнула Сима, – ты бы в аммиачном цеху поработала с мое.

Рассевшись по своим загончикам, они до конца дня твердили: «Вас приветствует социологическая служба…» К вечеру Людмила Ивановна заработала по ее прикидкам на бутылку кефира и ватрушку с творогом.

Прогнозы толстой Симы сбылись. На следующий день Людмила Ивановна получила список квартир, которые необходимо обойти с анкетой наперевес. Анкета напоминала по объему роман Дарьи Донцовой и была заточена на потребление. Свиньей, как тевтонские рыцари, шли вопросы о том, что люди едят и пьют, сколько денег на это тратят и что хотят купить в ближайшем будущем.

Звонить в чужие двери Людмиле Ивановне было неловко. Но она пересилила себя и решительно нажала на кнопку звонка, оплавленную, в обрамлении подпалин. Да и дверь была не первой свежести, кажется, ее пинали ногами.

На пороге появился полинялый мужчина в майке-алкоголичке и классических синих сатиновых трусах. Остальную часть тела прикрывали татуировки.

– Входи! – сказал он раньше, чем она открыла рот.

Людмила Ивановна нерешительно вошла.

– Я из социологической службы, мы проводим опрос.

– Уважаю! – Мужик одобрительно ударил ее по плечу. – Иди на кухню, я сейчас.

Людмила Ивановна обреченно побрела на кухню, заставленную грязной посудой и пустыми бутылками. Послышалось журчание унитаза. Хозяин, сделав дело, появился на кухне.

– Есть хочешь?

– Нет, спасибо!

– Я тоже не хочу, сушняк, сама видишь, – пожаловался он.

«Пить надо меньше», – чуть не сказала Людмила Ивановна, но вместо этого предложила ответить на вопросы анкеты.

– Интересуются, значит, – довольно сказал хозяин, – а Гошино слово завсегда весомым было. Я, блядь, пардон, зону держал, у меня вохровцы совета просили, не брезговали. – Мужчина шумно поскреб по кадыку. Татуировка на пальцах сложилась в «Катю», по букве на каждый палец.

– Укажите ваше семейное положение: женат, холост, вдовец?

– А тебе зачем?

– Это вопрос анкеты.

– Они бы еще про детей спросили, сколько их у меня. Фиг его знает.

Согласно инструкции, Людмила Ивановна повторила вопрос:

– Пожалуйста, укажите ваше семейное положение: женат, холост, вдовец?

– Пиши вдовец. Потому как для меня Нюрка все равно что умерла. Нет ее для меня более. Вот ведь сука, пардон! – Он поскреб кадык другой рукой. На пальцах синие буквы сложились в «Нюру».

Согласно инструкции был зафиксирован ответ «вдовец», и анкетный опрос покатился дальше.

– Как часто вы потребляете алкогольные напитки? По выходным, по праздникам, или ни разу не пили в течение года?

– По праздникам, – однозначно ответил хозяин, дыша перегаром.

Людмила Ивановна, вздохнув, обвела соответствующий ответ в анкете. Так страна обогатилась еще одним умеренно пьющим вдовцом.

Но не удержалась:

– А на днях какой праздник был?

– Ты че, на понт берешь? Никакого праздника, не путай меня.

– Так вы же пили.

– Какой пил? Пил, это когда меня Нюрка из дома гонит, сука, пардон, а тут я на своей кухне, все чин-чинарем, с друзьями… Ты меня че, за алкаша держишь? – в его голосе послышалась обида.

– Следующий вопрос, – ушла от ответа Людмила Ивановна, – про потребление мясных продуктов. Сколько килограммов мяса вы потребляете в течение недели?

– Котят считать? – уточнил респондент.

– Каких котят? – оторопела Людмила Ивановна.

– Обыкновенных. Которые в пирожках.

– В каких пирожках? – растерялась Людмила Ивановна.

– Которые на вокзале продают. Я там одну точку держу, беру себе, когда жрать хочется. Хотя животных люблю, собак особенно, только овчарок ссученных не уважаю. Так считать?

– Считать, – сдалась Людмила Ивановна.

Хозяин замолчал, сосредоточенно вглядываясь в даль. Он шевелил губами и что-то бормотал, пыхтел и сопел и наконец выдал ответ:

– А фиг его знает.

Людмила Ивановна обвела вариант «затрудняюсь с ответом».

– Теперь аналогичный вопрос про рыбу. Сколько килограммов рыбы вы потребляете в течение недели?

– Это легко! – обрадовался Гоша. – На бутылку идет примерно три банки кильки. Как-то четыре взяли, так Петька блеванул, не фиг обжираться. Получается, в неделю банок десять кильки уходит и еще столько же бычков в томате.

– Так вы же только по праздникам выпиваете, – ехидно напомнила Людмила Ивановна, – значит, и кильку только по праздникам покупать должны. Вы же сами только что сказали, что кильку к бутылке берете.

Гоша понял, что его подловили.

– Не-е-е, начальник, – он хитро сощурился, – к бутылке-то да. Но к какой? Как поставлю на стол кефирную бутылку, так сразу кильку открываю и друзей зову. Я же не язвенник кефиром в одиночку баловаться. – И он шумно загоготал.

Людмила Ивановна обвела ответ «менее 1 кг».

Дальше шли вопросы про икру и мясные деликатесы. Гоша реагировал матом, не забывая поминутно вставлять «пардон». В анкете множились «затрудняюсь с ответом».

Анкета была заполнена только наполовину, когда хлопнула входная дверь и в коридоре раздались звуки. На кухню вошла высокая женщина ковбойской наружности.

– Нюра, это не то, что ты подумала, – совсем по-киношному сказал Гоша.

У Людмилы Ивановны похолодело внутри – воскресшая Нюра смотрелась угрожающе.

– Мы проводим социологический опрос, – попыталась защититься Людмила Ивановна. Голос ее предательски дрогнул.

– Опрос, значит? Совсем страх потеряли! – Нюра свирепо двинулась вперед. – Прямо у меня дома! Вот стерва!

– Нюрка, не трожь ее, – кинулся на выручку Гоша. – Ее товарищи от Путина прислали спросить мое мнение.

– От Путина? – Женщина тихо охнула и присела на табуретку, заботливо подставленную под ее крепкий зад Гошей.

– А то! Покажи ей анкету! – велел он Людмиле Ивановне.

Та с готовностью потрясла толстой стопкой скрепленных листков.

– Зачем ты Путину нужен? – с сомнением покачала головой Нюра.

– Зачем? Дура ты, Нюрка, – приосанился Гоша. – Его ж там одни фраера окружают, к тому же ссученные. Стукачи и петухи! Пардон, конечно. А тут человек с жизненным опытом, с трезвым взглядом со стороны, – при упоминании трезвого взгляда Гоша немного смутился и закончил с вызовом: – На таких, как я, вся Россия держится.

Под эту речь Людмила Ивановна тихо пробиралась к выходу. Оказавшись на лестничной клетке, она перекрестилась и, держась за сердце, вышла на улицу.

Добрела до ближайшей скамейки и, воровато оглянувшись, заполнила анкету до конца, войдя в роль Гоши. Ну не выбрасывать же после стольких мучений. Людмила Ивановна решительно отказала Гоше в потреблении кубинских сигар и электронных сигарет, но приписала потребление двух пачек «Явы» в день. От его имени обвинила парфюмерию «Ив Роше» в дороговизне, а термостатный йогурт – в неудобной упаковке. Подтвердила, что в ближайших планах потребление витаминов, а также замена коровьего молока на соевое. А почему нет? Чем Гоша хуже других? Может, и правда на таких все держится.

От этой работы она устала и как-то ослабла. Все-таки заниматься подлогом неприятно. Это, конечно, всего лишь анкета, которая растворится в море других анкет, убытку никому никакого. Но чудилось в этом подлоге что-то постыдное и нечистоплотное. Людмила Ивановна решила искупить свою вину перед социологией. Сейчас она, превозмогая усталость, оторвет себя от лавочки и сделает честную и праведную, прямо-таки образцовую анкету. Чистую, как слеза ребенка. Как их учили? Вопрос – ответ, вопрос – ответ. Буква в букву. Все просто, надо только следовать инструкциям.

Обстоятельства сложились наилучшим образом. Первая же квартира, куда согласно маршрутному листу доковыляла Людмила Ивановна, гостеприимно распахнула дверь. «Добрый день! Социологическая служба проводит опрос населения…» – Пока все шло в точном соответствии с инструкцией.

Хозяйка квартиры не подвела. Она пригласила пройти на кухню с такой готовностью, будто только и ждала, что к ней придут и начнут задавать вопросы. И сделала это деловым, лаконичным жестом с доброжелательным выражением лица. Людмила Ивановна доставала очки, а женщина смотрела на нее участливым взглядом.

– Что? Пенсии не хватает?

Людмила Ивановна кивнула и не стала поддерживать этот разговор. Она решила действовать строго по инструкции. Никаких отклонений и незапланированных бесед. Вина за поддельную анкету жгла ее стыдом и взывала к трудовому подвигу.

Как и положено, Людмила Ивановна зачитала вступительное слово к анкете, напоминающее об ответственности респондента и гарантирующее ему анонимность.

– Не надо ничего объяснять. Моя мама тоже подрабатывает на таких опросах. Я представляю себе, какой это адский, нечеловеческий труд. Чаю хотите?

– Нет, спасибо. – Людмила Ивановна решила, что при исполнении обязанностей пить чай как-то неправильно. Хотя ей очень хотелось.

– Ну как хотите… Только давайте по-быстрому, ладно?

Людмила Ивановна кивнула и начала опрос.

– Укажите ваше семейное положение: замужем, одинока, вдова?

– Замужем.

И ни словом больше. Просто идеальный респондент.

– Как часто вы потребляете алкогольные напитки? По выходным, по праздникам, или ни разу не пили в течение года?

– По выходным, пожалуй.

Это «пожалуй» было единственным, что отличало хозяйку от робота.

– Какие алкогольные напитки вы потребляете наиболее часто?

– Пиво, вино, красное и белое, шампанское, текилу иногда, – женщина приятно улыбнулась.

Людмила Ивановна не дышала, боясь сглазить ситуацию. Хозяйка шла по курсу анкеты, не сбиваясь ни на миллиметр. Все складывалось исключительно хорошо, даже прекрасно. Появилось чувство, что они снимаются в демонстрационном ролике, который можно показывать при инструктаже новеньких интервьюеров.

– Тогда поговорим о пиве, – сделала Людмила Ивановна нужную подводку.

Согласно инструкции, предстояло подробно разобраться с каждым упомянутым напитком. Итак, первое на очереди пиво. Уточняющие вопросы, как фашистская эскадрилья, стали утюжить пивную тему.

Какие марки пива предпочитаете? Какое пиво лучшее с точки зрения вкуса? цвета? послевкусия? цены? объема бутылки? сроков хранения? Что выберете: стеклянную тару или жестяные банки? Где обычно покупаете: в супермаркете, в магазине шаговой доступности или в баре? Хозяйка мужественно отвечала, сухо и по делу, лишь изредка нервно посматривая на часы. Людмила Ивановна только успевала обводить кружки в анкете и тихо радоваться, что все идет именно так, как им рассказывали на инструктаже.

– Теперь поговорим о красном вине, – объявила Людмила Ивановна новую тему.

– Простите, я что-то напутала. Вино не пью.

– Красное или белое?

– Никакое.

Людмила Ивановна подправила прежний ответ, вычеркнув вино.

– Тогда поговорим о текиле.

– И текилу не пью, – упрямо возразила хозяйка квартиры.

Людмила Ивановна вычеркнула и текилу. Через минуту пришлось вычеркнуть и шампанское.

Закралась нехорошая мысль, что любительница пива просто спрямляет дорогу к финишу. Срезает дистанцию. «Не дура», – зауважала ее Людмила Ивановна.

– Перейдем к основным продуктам питания. Сколько килограммов мяса вы потребляете в неделю?

– Я не ем мяса, – хозяйка снова взглянула на часы, но уже более откровенно.

– Вы вегетарианка? – от себя, из чистого любопытства спросила Людмила Ивановна.

– Нет, что вы, – немного смутилась женщина, – просто не ем мяса.

– Сколько килограммов рыбы вы потребляете в неделю?

– Не ем рыбу.

Людмила Ивановна поняла, что ее бессовестно дурят. Деловая хозяйка нашла идеальный способ закончить опрос как можно раньше.

– Вы используете растительное масло? – спросила она самым невинным голосом.

На самом деле такого вопроса в анкете не было. А вот масло было – оно стояло возле подоконника, между сахарницей и солонкой, как Гулливер среди лилипутов.

– Дует что-то, – неожиданно пожаловалась хозяйка.

Она плавно встала, подошла к окну, чтобы прикрыть форточку и поправить штору, прикрыв обзор широкой спиной.

Когда она отошла, бутылка с подсолнечным маслом исчезла. Сахарница с солонкой сиротливо смотрели друг на друга. Зато штора оттопыривалась каким-то неестественным пузырем.

– Так что вы спрашивали? Масло? Растительное? Нет, не использую.

– Как же вы жарите? – начала заводиться Людмила Ивановна.

– Жареное вредно, – назидательно сказала хозяйка, – я на пару готовлю.

«Врет как дышит, а дышит она часто», – подумала Людмила Ивановна. Но злости не было. В конце концов, нет у людей священной обязанности отвечать на вопросы интервьюеров. Могла бы вообще отказаться или дальше порога не пустить. А тут на кухню позвала, чаю предложила. Кто ж виноват, что у нее нет лишней жизни, которую было бы не жаль потратить на сравнение сортов текилы.

По укороченной схеме они быстро пришли к финалу. Идеальная анкета, в которой Людмила Ивановна буква в букву зачитывала вопросы и четко, ничего не добавляя от себя, записывала ответы респондента, готова. Инструкция выполнена на все сто процентов. Оставалось поблагодарить респондента за сотрудничество, что Людмила Ивановна и сделала.

Выйдя из сумрачного подъезда, она сощурилась на солнце. Погода стояла исключительно приятная, словно созданная для прогулок. Ветерок ободрительно обдувал лицо и слегка подталкивал в сторону скамейки, которая стояла неподалеку. Хотелось присесть, вытянуть ноги и поднять лицо к небу, где нет вопросов, нет ответов, лишь сплошное умиротворение и покой.

Людмила Ивановна присела на скамейку и попыталась унять душевную смуту, убедить себя в том, что все хорошо, все правильно. Ничего плохого она не совершила, просто выполнила свою работу. И женщину винить трудно. Она ведь хотела помочь, дать возможность интервьюеру заработать деньги. У нее мать также по домам ходит, бывают же такие совпадения. Выходит, что виноватых нет, однако в сумочке лежит набитая враньем анкета. И что с этим делать?

Хватит рассиживаться. Надо доехать до офиса и отдать две толщенные анкеты, добычу сегодняшнего трудового дня. Людмила Ивановна усилием воли встала на гудящие от усталости ноги и зачем-то на прощанье обвела взглядом окна дома. Лучше бы она этого не делала. В одном из них колыхалась штора и маячил знакомый женский профиль. Растительное масло возвращалось из эвакуации на родину, встав в шеренгу между сахарницей и солонкой. На душе стало совсем муторно.

В офисе она сдала анкеты и подписала документы на оплату сделанных анкет и на расторжение трудового договора.

– Не мое это, – объяснила она молодому человеку, проводившему инструктаж.

– Вольному воля, – философски заметил он.

Стало понятно, что он давно привык к текучке интервьюеров. Они протекали перед его глазами, как вода в водопроводном кране. Не удержишь. Да и зачем?

В коридоре встретилась толстая Сима. Она шла, как танкер, груженный полной сумкой анкет.

– Че? Много сделала?

– Ухожу я, не мое это.

– А я говорила, что респонденты рога-то пообломают! – покровительственно сказала Сима. – Хлюпики вы все, интеллигенты. Не прошли аммиачный цех, вот и не приспособлены к жизни.

Людмила Ивановна уходила из социологии. И жалела только о том, что не увидит больше Нелю и не узнает, чем закончилась ее история с вдовцом-респондентом.

Уборка

Уборки бывают разные. На разную глубину.

Когда через час могут нагрянуть гости, уборка сводится к косметическим мерам. Все, что выдает бардак, распихивают по укромным местам. Туда, куда неприлично заглядывать чужим людям, – в шкафы, под кровати, кто как привык. Людка, продавщица овощного отдела, в случае экстренной уборки прятала хаос в стиральную машинку или выкидывала на лоджию.

Но бывает уборка по вдохновению, когда руки чешутся навести порядок, при котором жизнь вещей станет такой же упорядоченной, как секс батюшки и попадьи. Людка регулярно переживала такое состояние. Не в смысле секса, с ее Ваньком это не грозило, а исключительно в смысле периодических приступов, толкающих на героическую расчистку квартиры от ненужных вещей.

Людка понимала, что и с Ваньком, и с ненужными вещами нужно что-то делать – на обоих фронтах полная беда. Но она бездействовала, терпела, а может, просто жалела силы, щадила себя. Все-таки сорок лет недавно исполнилось, поберечь себя надо. Для генерального наступления не хватало пороха. Но периодически ее подмывало что-то изменить в своей жизни. Это желание подкатывало изнутри, как неожиданный рвотный спазм, как будто Ванек вызывал у нее токсикоз. Еще час тому назад все было если не хорошо, то сносно – и вдруг толчки энергии словно подбрасывали ее, и она испытывала неудержимые позывы как-то облагородить свою жизнь. Но даже в этом состоянии, переполненная решимостью резких действий, она догадывалась, что с Ваньком разобраться труднее, чем с ненужными вещами. Да и вообще на двух фронтах сразу воевать затруднительно.

Каждый раз, когда в ее душе начинали звучать трубы, зовущие в поход за светлой жизнью, Людка благоразумно бралась за уборку, оставляя Ванька на потом. Ей даже виделось, как она сядет напротив его в просторной и чистой квартире и скажет: «Ну что, в доме больше нет ненужных вещей, только ты остался». И он уйдет посрамленный, понимая, что захламляет ее идеально чистую квартиру и правильную жизнь, за кулисами которой томится принц, дожидающийся своего выхода на сцену.

Людка так часто видела эту картинку, что даже не сомневалась, что все так и случится. Правда, в мечтах кухня была просторнее раза в два и вся какая-то залитая солнцем. А окно реальной Людкиной кухни выходило на фасад соседнего дома, который добросовестно защищал ее от ветра, солнца и картинок дальнего вида. Но мечты всегда приукрашают действительность, это нормально.

Ненормально то, что Людке ни разу не удавалось довести уборку до победного конца. Начиналось все с полного обнажения шкафов, с выдвижения в центр комнаты стоящих по углам коробок, с выворачивания содержимого комода. Потом наступала фаза ностальгического перебора каждой вещицы, вроде бы ненужной, но имеющей статус неприкосновенности. Вот крепдешиновое платье с рукавами-фонариками. В нем она гарцевала, пока была молодой и стройной. Талия в платье такая, что теперь только одна нога туда пролазит. Это же не тряпье, а вещественное доказательство былой красоты. Рука не поднимается бросить такое в мусорное ведро. Однажды юбку выкинула, так потом со стыда чуть не сгорела, когда на глазах у прохожих ковырялась в мусорных баках – назад хотела юбку вернуть. Наверное, хорошо, что на нее кто-то банку олифы перевернул, вроде как взял ответственность за судьбу юбки на себя.

Жаль, что Людка не была выдающейся личностью. Для музея в ее честь накопилось много экспонатов. Все вехи ее незатейливого жизненного пути заботливо задокументированы тряпочками, салфеточками, беретами, водолазками, сумочками, рамочками, вазочками и прочим барахлом, если смотреть на них глазами стороннего наблюдателя. А если смотреть Людкиными глазами, то они быстро увлажнялись ностальгическим туманом. Вещи получали оправдательный приговор, отселение их на свалку откладывалось, уборка превращалась в вечер воспоминаний.

И в вечер мечтаний о будущей жизни. Вот бра – такие уже категорически не в моде, а не выбросишь, вполне пригодятся на даче. Или мясорубка, еще советская, добротная и могучая, тяжелая, как дуло советского танка. Людка покупала только готовый фарш, но вполне возможно, что на даче придется мясо самой крутить. Если она, дача, когда-нибудь появится у Людки. Как-то не скапливались деньги, утекали, как сквозь сито.

Кстати о сите, вот и оно. Вроде бы не используется, но если муку для блинов не просто из пакета сыпать, а просеивать через сито, то блины получатся качественнее. Людка про это в журнале читала. Так что сито – вещь совершенно необходимая. Просто в ее кухне сито не помещается, поэтому временно живет на лоджии, дожидаясь новой кухни. Выбросить сито – это все равно что выбросить веру в новую кухню, в новую жизнь с большой кухней и дачей. А заодно и с мужчиной, способным оценить качество блинов. Ванек ел все без разбора, как кабанчик на откорме. Такому муку просеивать – как перед свиньями бисер метать.

Уборка заканчивалась усталостью и чувством глубокого неудовлетворения. Энтузиазм преобразования жизненного пространства угасал без видимых плодов. Чихая от пыли и наскоро помыв полы, Людка признавалась себе, что на этом фронте опять без перемен, так что на второй фронт можно даже не замахиваться. Людка сначала капитулировала перед вещами, потом перед Ваньком, то есть оставляла все как есть. Да и как скажешь человеку, что он лишний. Сито и мясорубка не лишние, а он вдруг лишний? Чем Ванек хуже бра? Его тоже вполне можно приспособить на даче при ее наличии. Гвозди бы там забивал, забор чинил, снег чистил. Мужику на даче всегда применение найти можно.

Но дачи не было, и Ванек продавливал диван в Людкиной квартире, пялясь в окно на соседний дом. Дом был один и тот же, но Ванек рассматривал его без устали вот уже два года. Последнее время он не работал. Говорил, что искал работу, но делал это как-то конспиративно, пока Людка отсутствовала. Людка уходила на работу, оставляя его сидящим на диване. Приходила и находила Ванька там же. Иногда в той же позе, иногда со сменой положения рук и ног. Зато выражение его лица не менялось: такое, как у карпов в магазине – равнодушное и тупое. Это бесило Людку, она жалела диван и себя. Но себя все-таки больше.

Когда раздражение достигало точки кипения, Людка покупала живого карпа и била по его тупой морде молотком. Ванек не возражал, он любил тушенного в сметане карпа. Впрочем, он любил все, что можно было съесть и выпить. А Людка – несъедобная, до каннибализма Ванек не опускался, поэтому она не была уверена в том, что он любит ее.

Иногда Людка пыталась вспомнить появление Ванька в своей жизни. Версии путались, подобострастно следуя за изгибами ее настроения. Если она была не в духе, то точно знала, что Ванька привела к ней в дом соседка-стерва. Сначала он стеклил лоджию соседке, а потом та передала его Людке вместе с остатками вагонки и какими-то сухими смесями в бумажных мешках. Выходило так, что соседка избавлялась от ненужного хлама, перебросив это добро на Людкину лоджию, включая Ванька.

Но Людкина лоджия была завалена так, что ногу поставить негде, поэтому Ванек сказал, что зайдет через пару дней. К его приходу Людка усилием воли рассталась со связкой разбухших от пыли и сырости журналов, которые давно просились сжалиться над ними и отнести на свалку. Появилось место поставить ногу, но только одну. Ванек похвалил, попил чай и обещал зайти еще через пару дней.

К этому времени на лоджии освободилось место для второй ноги мастера. На свалку ушла старая гирлянда, чинить которую дороже, чем купить новую. С другой стороны, новые-то сплошь китайские, а старая добротная, помнящая еще советскую новогоднюю елку, из маминой кладовки.

Ванек пришел, как обещал, точно в срок. Они опять попили чай и обсудили китайское качество, не стесняясь в выражениях. В этом вопросе они были солидарны, что воспринималось как духовное родство, совпадение жизненных позиций. Договорились, что Людка продолжит двигаться прежним курсом, расчищая лоджию, а Ванек навестит ее через неделю.

Через неделю Людка вынесла на свалку старую лыжу без пары. У Людки тоже не было пары, но на свалку ей не хотелось, поэтому она купила тортик к чаю и покрасила волосы хной, смешанной с басмой.

Ванек пришел и сам нашел себе тапочки. Он уже неплохо ориентировался в прихожей. Людка расценила это как хороший знак.

– Чаю попьете? Я тортик купила.

– За тортик спасибо. А лоджия как? Может, помочь? Я мигом все вынесу, вы только скажите.

– Да что вы! Я сама! Тут же не в физической силе дело…

При этих словах Ванек выпрямил спину и расправил плечи, демонстрируя, что физическая сила при нем.

– Понимаю, к хламу прикипаешь душой, это точно, – поддакнул он.

– Но я стараюсь, – извинительно сказала Людка, – вот лыжу выбросила.

И она многозначительно покраснела.

– Одну? – не понял намека Ванек.

– Одну.

– А вторую?

– А второй нет, – потупясь, призналась Людка.

– И правильно сделали, что выбросили. Одна лыжа – это бесполезная вещь, неправильный расклад. На что она нужна, одна-то лыжа?

– Вы так считаете? – розовея от счастья, сказала Людка.

– Уверен, – подтвердил ничего не подозревающий мастер.

– А у вас?

– Что у меня?

– Обе лыжи имеются?

– У меня вообще лыж нет. Мне больше зимняя рыбалка нравится.

– Я не в том смысле. Вы женаты? – Людка словно прыгнула в прорубь, в которой болтался крючок зимнего рыболова.

– Нет, – оторопел он.

Но тут же азарт рыбака взял свое, и он спешно поправился:

– Пока нет. Не нашел пока свою вторую… – он замешкался, – лыжу.

Получилось коряво, зато с явным намеком, который Людка поняла и оценила по достоинству. В благодарность она предложила ему еще один кусок торта, а также остаться у нее пожить, пока она расчищает лоджию. Чего через весь город мотаться?

Ванек согласился на все сразу. И на тортик, и на остаться пожить.

Это случилось два года назад. Лоджию Людка так и не расчистила, а Ванек прижился и больше не мотался, принимая заказы только в радиусе их района. Заказов почти не поступало, но зато он всегда находился дома, как кот – домашний кот в стоптанных тапочках и с постоянным любимым местом на диване. И сначала Людке это нравилось. К тому же в отличие от котов он не драл диван и не гадил в тапки.

Она приходила с работы и замирала от счастья – в чреве квартиры жили какие-то звуки и запахи, которые выдавали присутствие другого человека. Людка устала приходить в молчащую квартиру. Приятно подходить к мойке и видеть там грязную тарелку, которой точно не было, когда Людка уходила на работу. Грязная тарелка стала символом удавшейся личной жизни, неопровержимым доказательством присутствия в ее жизни мужчины. Ее собственного мужчины. Ночью она получала новую порцию доказательств и засыпала счастливая, с чувством глубокого удовлетворения. У нее все как у людей, полный комплект, как пара лыж.

Конечно, она понимала, что Ванек сидит у нее на шее, но в минуты светлой радости и гордости за свою рукотворную семейную идиллию ей казалось, что это не так важно. Ну сидит, ну на шее, зато она не одинока. И соседка, сосватавшая ей Ванька, казалась проводницей воли небес, а захламленная лоджия – фрагментом высшего замысла. Так распорядилась судьба, а против нее не попрешь. Выходило, что Ванек сел ей на шею, спустившись с небес.

Но со временем грязная тарелка перестала умилять, а диван стал скрипеть. Людка начала ворчать. При очередном обострении ненависти к соседке Людка даже перекинула бычки той на лоджию: дескать, ты мне Ваньку, а я тебе его бычки в порядке ответного дара.

Словом, щедрая судьба или сволочная соседка подогнала ей Ванька, Людка точно не знала. Выбирала вариант по настроению: то благодарила, то костерила соседку. И та не могла понять, почему Людка то здоровается с ней, то не делает этого.

Так и плыл их семейный плот, утлый и хилый, словно сколоченный из двух лыж. Людка то соскальзывала с него, разминая затекшие бока в холодной воде скандалов и обвинений, то снова забиралась на него, чтобы обсушиться и погреться на солнышке. Ванек же, казалось, не знал перепадов настроения, он был прочен, как скала. Скала в виде огромного домашнего кота с мордой карпа.

Но в нем медленно бродили мысли и желания. Он устал от скандалов, однако стеклить лоджии придирчивым клиентам ему не хотелось. Выходить из дома без крайней надобности ему претило. Он хотел совершить поступок, который расположит к нему Людку и установит перемирие между ними. Раз и навсегда! И тогда он решил застеклить Людкину лоджию.

После выброса одинокой лыжи Людка не продвинулась в уборке ни на шаг. По-прежнему можно поставить две ноги, не более, и стоять так, не переступая. Ваньку нужно было что-то с этим делать. Он решил исходить из двух аксиом. Первая – Людка никогда не очистит лоджию, если начнет копаться в барахле и разглядывать содержимое всех коробок, уж это он знал наверняка. Скорее, содержимое перекочует в комнату, чем на свалку. Вторая аксиома: это все ей не нужно. Она давно забыла, что лежит в коробках и пакетах. За два года, что он сидит на ее диване, она ни разу не открыла их. А судя по слою пыли, то и гораздо дольше. Решение этой задачки показалось Ваньку простым и отважным одновременно – нужно все выбросить, пока Людка на работе.

Ванек представлял себя Геркулесом, который расчищает авгиевы конюшни. Нет, лучше Геркулеса! Тот действовал по принуждению, а Ванек исключительно по доброй воле, в порядке собственной инициативы. Людка ахнет и приготовит карпа в сметане.

И Ванек взялся за дело, как только за Людкой захлопнулась дверь. Долго накапливаемая энергия била в нем фонтаном. Он метался между лоджией и мусорными баками как заведенный. Негабаритные вещи он составлял рядом с баками – старый карниз для штор, скатанные рулоны линолеума, тюки с неизвестным содержимым. Туда же пошли колченогий стул и пластиковый стол с пробитой столешницей, аквариум с неполным комплектом стекол, вязальная машинка позапрошлого поколения. Лоджия оказалась подобна рогу изобилия, она бесконечно изрыгала из себя пыльное, старое и убогое. Ванек притомился, но не сдавался. Выдохнул только тогда, когда лоджия стала похожа на бетонный блиндаж, в который еще не ступала нога солдата. Серая коробочка, готовая к превращению во что угодно. Например, в застекленную лоджию, обитую изнутри вагонкой, как у соседки.

Людка в тот день припозднилась. Пришла домой в состоянии, которое она сама определяла не иначе как «без рук, без ног». Нет, конечно, руки и ноги на месте, но крайняя степень усталости делала ее легко воспламеняемой, как спичка. Ванек опасливо притих, не зная, расстреляют его или представят к награде.

Людка молча прошла на кухню и без особого энтузиазма начала греметь сковородкой. Ванек выжидал. Дверь на лоджию выходила как раз из кухни. Потом раздался звук шипящего масла, хруст разбиваемых яиц. «Яичница на ужин», – смекнул Ванек. Звук приутих. «Крышкой накрыла», – считывал ситуацию Ванек. Звякнули вилки. «На стол накрывает, готово, стало быть».

– Есть будешь? Иди, что ли, – его позвали к столу.

Он пошел.

Громкий вопль застал его на середине пути. Он не смог определить его тональность и не знал, куда ему бежать. Скорее к Людке, чтобы вкусить свою минуту славы? Или прочь, на диван, вжаться и переждать бурю? Людка снова закричала, на этот раз однозначно. Ванек сделал выводы и побежал в сторону дивана.

– Ты… видел? Кто? Это? Сделал? – Людка нагнала его в комнате.

Она выглядела так, как будто увидела на лоджии покойника.

– Люд, ты не волнуйся. Все равно это хлам, у нас там красиво будет, ты только не волнуйся, это же старье, чего волноваться, из-за старых коробок волноваться не надо, – шел по кругу Ванек.

Людка молчала и только вдыхала воздух крупными порциями.

– Старью место на свалке, – сказал он примирительно и совсем некстати добавил: – Все там будем.

Людка, осев на диван, переваривала новость. Казалось, что ничего более странного, чем пустая лоджия, она в своей жизни не видела. На лице застыло изумление, страдание, радость и ужас. Ванек притих, молча ожидая развязки. Людка вдруг заплакала и стала совсем некрасивой. Потом подмигнула ему полным слез глазом и вынесла приговор:

– Ладно, может, так и лучше. Пойдем, яичница стынет.

Ванек не ожидал, что гроза будет такой короткой. Все сложилось не так, как в его героических мечтах, но тоже ничего. Его не расстреляли и не наградили, просто перешагнули.

Ели молча, как всегда. Необычным было только то, что Людка временами косилась в сторону лоджии и несколько раз вставала то за солью, то за ножом, чтобы пройти мимо окна и скользнуть взглядом по пустой лоджии. Она походила на человека, которого только что обрили, и он постоянно гладит себя рукой по голой голове.

После ужина смотрели телевизор. Людка чаще обычного щелкала пультом и извергала потоки язвительных замечаний. Ванек поддакивал. Он понимал, что Людка борется с желанием побежать к мусорным бакам и перетащить их содержимое обратно на лоджию. Суетливость и болтливость Людки напоминали ему алкоголиков, которые глушат в себе желание выпить. Но Людка держалась.

О выброшенном барахле они не говорили, как будто его и вовсе не было. Так в доме повешенного не говорят о веревке, хотя даже сравнивать смешно. Там человек повесился, а тут старый хлам на помойку вынесли. Ванек бдительно следил за настроением Людки, но она держалась молодцом. Только глазом косила в сторону пустой лоджии, но это пройдет. Не может же она все время косить – так и окосеть можно.

Всё шло нормально, спать легли по расписанию. Ванек облегченно вздохнул и, перед тем как заснуть, провел обсчет материалов, которые он завтра закупит. Правда, деньги придется у Людки попросить. Но не для себя же старается. Спал он крепко, с чувством человека, над которым прошел ураган и не задел его. Везенье заменяло снотворное. Ванек даже не заметил, что часть ночи он спал один.

Людка дождалась храпа мужа и выскользнула из постели. Одевшись в неприметное, чтобы слиться с ночью, она вышла на улицу. Идти было недалеко – мусорные баки отравляли жизнь соседнего дома. Это похоже на возмездие: соседний дом не пускал солнце в Людкину кухню, зато дышал зловониями ее производства. Обмен гадостями – всё по законам крупного города.

Людка долго приглядывалась к очертаниям мусорных развалов. Вот проступила старая рамка для картины. Правда, картины нет, но это же дело наживное. Людке всего сорок с небольшим, у нее еще столько картин разных впереди, хоть натюрмортов, хоть пейзажей, а рамки к ним больше нет. Тогда и картину покупать глупо.

А вон, кажется, карниз для штор. Бедняга, промаялся без дачи, так и не дождался он своих штор, за которыми открывался бы сад в весеннем цвету или в осенних желтых заплатках. Шторки были бы ситцевые, в мелкий цветочек, как старушечьи платья, или в клетку. Но только не однотонные – однотонные для дачи не пойдут, не то настроение. Но дачи нет. Ни дачи, ни картины. А что есть? Есть пустая лоджия и Ванек, который тоже какой-то пустой.

Людке стало так жаль себя, что она присела на бордюрный камень и тихонько заплакала. Она оплакивала свои мечты, для которых столько всего было припасено. У нее возникло такое чувство, будто всю ее жизнь, как кучу старых вещей, вынесли на свалку. А будущее вырастает из прошлого. Нет прошлого, не на чем и будущее строить.

Надо кинуться и спасти хоть тот же карниз для штор. Люди из горящих домов добро выносят. Мусорка по сравнению с пожаром вообще ничего. Протяни руку и спасай, сколько душе угодно. Но Людка не стала ничего спасать и возвращать. Ванек прав: лучше застеклить лоджию и жить в ней, любуясь соседним домом. Наверное, это правильнее, чем жить в бесплодных мечтах о даче и любоваться воображаемой картиной. Надо быть реалисткой.

И прошлое пора отпустить. Кто знает, что в этих коробках. Старые пластинки или вышедшие из моды брюки клеш? Тетрадки со стихами? Смешно сказать, но она когда-то писала стихи, плохие, наверное. Хорошо, что Ванек в коробки не заглядывал. Ему лень не позволила, в этом можно не сомневаться.

Прошло время пластинок, клешей и стихов – эти вещи ей уже не нужны. Или она им больше не нужна. Эти вещи дороги только как память. А что такое ее память по сравнению с застекленной лоджией?

Людка, кажется, задремала. По крайней мере, урчание машины оказалось таким неожиданным, что она вздрогнула. Она и не знала, что мусор собирают так рано, пока весь город спит. Прямо перед ней приспосабливался к погрузке внушительный мусоровоз. Шофер азиатской наружности выпрыгнул из кабины и по-хозяйски оглядел мир выброшенных вещей. Он деловито прицелился на Людкин карниз, оглаживая его смуглой рукой.

– Вам он нравится? – раздался женский голос.

Шофер заметил женщину, сидящую рядом с мусорными баками. «Хорошо бомжи в этой России живут, нам бы так, – подумал азиат, – и одета прилично, и морда неиспитая».

– Нормально, – ответил он неопределенно.

– А он вам нужен?

– Нормально, – повторил он. Русский язык он знал весьма приблизительно.

– Вы заберете его себе?

Шофер кивнул.

– Очень надо, – сурово сказал он.

Он твердо решил без боя карниз не уступать. С какой это стати, он первый его нашел.

Женщина кивнула и неловко поднялась с бордюра. Видно, от долгого сидения на бетонной жердочке ноги совсем затекли.

– Вы еще рамку для картины возьмите, пригодится, – она подошла к мусорным бакам и помогла ему достать рамку. – Она в комплекте с карнизом идет, – почему-то усмехнулась она.

* * *

Утром Ванек потянулся на запах кофе. Людка была свежей и доброжелательной. Она налила ему кофе, повернулась лицом к пустой лоджии и спокойно сказала:

– Ну что, в доме больше нет ненужных вещей. Только ты остался.

Связь времен

Лиза считала себя прогрессивной женщиной. Не в том смысле, что красила волосы в зеленый цвет или носила булавку вместо сережки. Нет, этих вольностей она себе не позволяла, все-таки работа в школе обязывала. Учительница должна быть образцом вкуса для детей, об этом Лиза помнила денно и нощно. Особенно учительница русского языка и литературы. В одежде и прическе Лиза придерживалась варианта молодежного консерватизма, предпочитая традиционные платья и юбки, но с элементами кокетливого декора.

Прогрессивность же была внутри – в образе мыслей. Лиза была за все новое, смелое и свежее. Снисходительное превосходство сквозило в ее взгляде, когда по телевизору показывали замшелых гонителей свобод и ретроградов, тянущих страну в будущее, отдаленно напоминающее прошлое. Впрочем, Лиза очень редко смотрела телевизор. По ее мнению, это несовместимо со званием думающего человека. То ли дело прогрессивные радиоканалы и смелые посты ее друзей в Фейсбуке. Вот где блеск мысли, острота сарказма, граничащие с гениальностью! Интернет – это пространство, где вольно дышалось таким смелым и свободным людям, как Лиза. Она любила вечерами просматривать ленту новостей и отпускать колкие шуточки по поводу депутатов и разных прочих упырей.

Лиза часто думала, что если бы все были как она, то страна давно стала бы другой – нарядной внешне и чистой внутри, а нищие и пьяные исчезли бы.

Приятно осознавать, что общество просыпается. Вот буквально на прошлой неделе неправедно арестовали журналиста, который регулярно подкладывал информационную бомбу под чиновничьи кресла. Как же радостно ощущать себя частью возмущенного улья, гневно и дерзко осуждать полицейское самоуправство! Свободу слова такие, как Лиза, не променяют ни на какие бублики! Лиза даже написала на куске обоев, оставшихся после ремонта, имя смелого журналиста и вышла с этим плакатом на улицу. Встала около метро, постояла какое-то время…

Она жила на окраинной станции метро, и туда, видимо, еще не докатилась новость об аресте журналиста, потому что люди вели себя как-то странно. Одна бабулька, торгующая укропом, переспросила: «Случилось что? Хочешь, укропчику возьми, пожуй». А таджик в оранжевом жилете уточнил: «Жених, да? Горе, да? Потерялся, да?» Лиза гордо отвернулась – и от укропа, и от таджика.

Потом она сделала главное – сфотографировалась в решительной позе с плакатом наперевес, изящно отставив ножку вбок и не забыв оголить безупречные зубки, которыми по праву гордилась. Фотка ушла в пространство социальных сетей, приближая последний час деспотии. Так помаленьку, по мере сил Лиза шла навстречу светлому будущему. Лишь бабульки с укропом и таджики путались под ногами и сбивали шаг.

Сегодня ей можно не ходить на работу. В школе объявлен карантин по причине эпидемии гриппа. Грипп начинаешь ценить, только став учительницей.

Лиза решила провести время с пользой – почитать умную книжку. На этот раз она выбрала мемуары какого-то литературного деятеля о Переделкине, дачном поселке, где проживала советская писательская элита. Для учительницы русского языка и литературы чтение подобных текстов не только приятно, но и полезно.

И только Лиза погрузилась в неспешное описание творческой атмосферы, растворенной в воздухе этого дачного поселка, как нервная трель звонка все испортила.

– Лизок, привет! – это была Вера, учительница математики.

– Привет, – менее бодро ответила Лиза.

Ей хотелось вернуться к чтению. Вера хорошая, но очень долгая собеседница.

– Слышала новость?

– Наверное. Какую?

– Ну, Елену Сергеевну того…

– Что того?

– В расход решили пустить. – Веру прямо распирало от гордости, что именно она принесла интересную, хоть и горькую новость.

Елена Сергеевна, старая дева предпенсионного возраста, была учительницей биологии. В ее кабинете цветы на подоконниках менялись чаще, чем юбки и блузки на ее грузной фигуре. Она меняла одежду, как деревья листву, раз в год. Елену Сергеевну любили дети и родители, растения и животные, но не любила директриса школы. Поэтому коллеги симпатизировали ей тайно, с оглядкой на директорский кабинет.

Директрису, моложавую, подтянутую и устремленную на самый верх карьерной лестницы, коллектив называл Торпедой.

– Вера, говори ясно. В какой расход?

– В банальный! Представляешь…

Тут в трубке возникла пауза, и Вера громко поздоровалась:

– Добрый день, Алевтина Павловна!

Лиза поняла, что продолжения разговора не последует. При Алевтине Павловне такие новости не обсуждают.

С высоты гренадерского роста Алевтина Павловна надзирала за подведомственным коллективом. Она была верным компаньоном Торпеды по преобразованию школы в образцово-показательное образовательное учреждение. А заодно и завучем школы. Когда она заходила в учительскую, то непременно морщилась от многолюдья и духоты. В школе имелось два кондиционера: у Торпеды и у Алевтины Павловны, что подчеркивало их дистанцию от прочих кадров. Руководящие мозги нужно содержать в прохладе по причине особой ценности. Впрочем, дистанция была и в зарплате, но это не афишировалось. К тому же считать деньги в чужом кармане – это жлобство, недостойное звания интеллигента. И учителя стеснялись обсуждать эту тему, тайно причисляя себя к интеллигенции.

Лиза обрадовалась, что разговор с Верой прервался. Ей хотелось почитать книжку, а не висеть на трубке, слушая про очередные козни Торпеды. Ну что там может случиться с Еленой Сергеевной? Она учитель от бога, у нее Иванов из 10 «Б» призером Всероссийской олимпиады стал. Даже кактус у нее в кабинете цветет как одуревший. Торпеда, конечно, ее гнобит, но сожрать не сможет. Лиза улыбнулась, представляя себе, как в узкое холеное горло Торпеды, обмотанное ниткой жемчуга, лезет широкозадая Елена Сергеевна в старом сарафане. Нет, не проглотит, разберутся как-нибудь. А у Лизы второго такого карантина не будет, грипп вот-вот пойдет на спад.

И Лиза счастливо погрузилась в дачные страсти Переделкина, где плотность талантов была такой, что Лиза, наверное, задохнулась бы от восторга, окажись там в то время. Вышел прогуляться, а навстречу тебе живой классик идет, новый шедевр сочиняет. Интересно, они ссорились из-за вывоза мусора, из-за сточных канав, как в Лизином садовом кооперативе?

Нет, в мемуарах об этом ни слова. Люди-то сплошь интеллигентные и высокодуховные. Лиза читала и погружалась в замечательную атмосферу Переделкина 1950-х. Вот пришла новость о награждении Пастернака Нобелевской премией, и живущий неподалеку Корней Чуковский прибежал поздравить. Никакой зависти, только радость и мудрая гордость за друга. Даже сфотографировались на память об этом светлом дне. Пастернак любил технические прибамбасы и имел настоящий фотоаппарат.

Лиза мечтательно вздохнула. Пожить бы рядом с такими исполинами! Хоть чуть-чуть вдохнуть воздуха, наэлектризованного талантом.

Вместо этого их школа напоминает театр военных действий – Торпеда против Елены Сергеевны. Почувствуйте разницу.

Лиза почувствовала горечь. Не в то время она родилась, однако. Если бы были живы те великие жители Переделкина, пешком к ним пошла бы, пол у них помыла бы.

Лиза налила себе чай и продолжила чтение. Ага, Чуковский вернулся домой и… начали поступать вести с полей. Власть раздражена, Союз писателей негодует, народ возмущен таким двурушничеством. Пастернак, оказывается, уронил высокое звание советского писателя, и наградили его не за талант, а за очернение советской действительности. Короче, понеслось-завертелось.

Лиза взяла вафельку, чтобы подсластить тяжесть момента. Все-таки мрачные были времена. Хорошо, что она родилась позже. Вроде бы и Сталина уже к тому времени похоронили, а идеологическое мракобесие еще застило людям глаза. Ну как же так? Это же литература! Она же вне политики! Лиза даже всхлипнула, расчувствовавшись. Пастернак же реально крутой, только он увидел, как тянутся цветы герани за оконный переплет.

Ну ничего, Пастернак не один. У него есть товарищ Чуковский, который сейчас как встанет во весь свой рост и так им всем ответит, что они хвосты подожмут и устыдятся на веки вечные. Лиза даже вафельку отложила, чтобы не снижать накал момента. Страницы мемуаров вселяли надежду на реванш таланта.

Все верно! Как только Чуковский узнал официальную позицию властей, услышал гневные речи собратьев по писательскому цеху, он бегом припустил к Пастернаку. Даже запыхался доро́гой, наверное. Лиза мысленно была с ним, поддерживая и готовая встать рядом. Но Чуковскому ее поддержка не понадобилась. Он прибежал с одной просьбой – засветить пленку, на которой он радостно поздравлял Пастернака с Нобелевской премией. Следы заметал.

Лиза была раздавлена таким поворотом событий. Ну что же это? Как же так? Ведь на дворе 1958 год, до оттепели рукой подать, по всей стране полным ходом идет реабилитация жертв сталинизма… Ну почему люди такие трусливые? Чем рисковал Чуковский, если бы кто-то узнал про эти фото? Ведь не расстреляли бы его, не сослали бы в ГУЛАГ. Ну, может, урезали бы тиражи «Мойдодыра» и «Мухи-Цокотухи». Зачем же он так? Какие были ставки в этой игре? Ведь жизни ничто не угрожало. Поставить честь против тиражей? Как он мог?

Лиза расстроилась. Нервная дрожь прошла по телу. Она отложила книгу и подошла к окну. Перед ней была распластана зимняя Москва, темная и усталая, какая-то обескровленная и обессиленная. Снег, как мохнатый пес, жался к ногам редких деревьев. Но серую мрачность картины оживляли светящиеся рекламы, шустрые иномарки и яркие вывески магазинов. Они безошибочно говорили о том, что на дворе XXI век. Каким же милым и ласковым показался Лизе этот век! Она глубоко-глубоко вздохнула, чтобы ощутить, как вольно и свободно дышится человеку в новом веке. Как все-таки хорошо, что она живет во времена, когда нет этих ужасных сталиных, хрущевых, злобных союзов писателей, нет коммунистической идеологии, нет травли талантов. Ну или почти нет.

Она точно погибла бы во времена Пастернака. Вышла бы к метро с плакатом, чтобы заступиться за свободу слова, а там не таджик с бабулькой, а сотрудник КГБ тут как тут. И пошла бы она по этапу как миленькая. От таких перспектив Лиза передернула плечиками. Все-таки ей достались совсем другие времена. Лиза почувствовала себя абсолютно счастливой, привалившись горячим лбом к холодному оконному стеклу, за которым вольготно крутил роман с вечностью такой молодой и ветреный XXI век.

Телефон опять требовательно зазвенел.

– Да, слушаю.

– Лизок, это я. Все, отбилась от Алевтины. Представляешь, хотела меня в православную школу послать.

– Зачем?

– Опыт перенимать. Сейчас же это в тренде.

– А ты?

– А что я? У меня же ремонт в разгаре, ну какой мне сейчас опыт перенимать?

– Ремонтом от Алевтины не отбиться, – подозрительно возразила Лиза.

– Точно! Пришлось сказать, что я мусульманка.

– Ты? – удивилась Лиза. – Мы же вроде куличи на Пасху вместе пекли.

– На Пасху я еще православной была.

Лиза замолчала, переваривая новость.

– Лизок, ты чего? Я же просто так про мусульманство сказала, чтобы от Алевтины отбиться, – засмеялась Вера. – А сейчас она ушла, и я вернулась в лоно православия.

– Ну… Это как-то… Все-таки вопрос веры… Кощунство это, вот что.

– Лизок, вечно ты все усложняешь. И вообще, я не об этом звоню.

– А о чем ты звонишь?

– Не о чем, а о ком. Елену Сергеевну, кажется, укатали.

Вера выдержала паузу, нагнетая интерес к своему рассказу, и затараторила:

– Ей наша Торпеда такую нагрузку на следующий год впендюрила, что Елена Сергеевна чуть сознание не потеряла, а потом сказала, что надо себя не уважать такое терпеть и написала заявление, а Торпеда даже не поморщилась, подписала – и все! Представляешь? А ей до пенсии совсем чуть-чуть оставалось. Нет, ну ты прикинь. А то, что человек всю жизнь в этой школе батрачил? Что у нее личная жизнь дальше знания о пестиках и тычинках не пошла? Это все ничего не значит?

– Офигеть, – впечатлилась Лиза.

– И ведь этот придурок из 10 «Б» олимпиаду выиграл, – продолжила Вера. – Торпеде на это начхать. Она вообще, говорят, скоро от нас на повышение пойдет.

– Так надо что-то делать, это нельзя так оставлять, – Лиза почувствовала, как вибрирует праведным гневом ее голос.

– Согласна. А делать-то что?

– Ну давайте напишем коллективную петицию и отнесем в Министерство образования, – сказала Лиза первое, что пришло в голову.

– Давайте, – как-то без энтузиазма согласилась Вера.

– Ну тогда так, – Лиза поняла, что молчаливым решением ее назначили вождем восстания, – я напишу черновик и пришлю тебе.

– Зачем?

– Ты посмотришь, подкорректируешь и тогда разошлем нашим.

– Что значит подкорректируешь? Кто у нас русский язык преподает? Ничего я корректировать не буду. Рассылай как есть.

– Хорошо. Как думаешь, Алевтине Павловне посылать?

– Ты с ума сошла?

– Так вроде она тоже член коллектива.

– Она не член, она прокладка между коллективом и Торпедой. Давай без нее.

– Нет, мы должны действовать открыто, это подчеркнет нашу моральную правоту.

– Ну как знаешь.

На том и порешили. Лиза села за петицию. Сначала она описала достоинства Елены Сергеевны, потом сдержанно упомянула о некоторых разногласиях между учительницей и директором, которые привели к конфликту, в результате которого «старейший учитель школы вынужден, защищая честь и достоинство, подать заявление об уходе». От лица трудового коллектива Лиза просила аннулировать это увольнение, а также обратить пристальное внимание министерства на обстановку в школе и методы руководства Торпеды.

Щеки Лизы пылали революционным огнем. Она встала на сторону униженной и оскорбленной Елены Сергеевны и знала, что вечером, написав об этом в Фейсбуке, она соберет рекордное количество «лайков». Общественность ее поддержит, нет никаких сомнений.

Дело было сделано. Лиза разослала текст по электронным адресам коллег, приписав, что ждет от них реакции.

Первой откликнулась Вера.

– Лизок, привет!

– Привет! Давно тебя не слышала, – пошутила Лиза. Она была в приподнятом настроении.

– Лизок, ты написала, что ждешь реакцию. А какую?

– Что какую?

– Ну какую реакцию ты ждешь?

Лиза растерялась.

– Я имела в виду, что тот, кто согласен подписать, пусть мне об этом напишет.

– А кто не согласен?

– Тот просто промолчит.

– А-а-а, – протянула Вера. – И много написало?

– Пока тишина, но мало времени прошло.

– Ладно, подождем, – вздохнула Вера и положила трубку.

Лизе не понравился этот разговор. Червь сомнения и беспокойства зашевелился в ее душе. Через час она проверила почту. Писем нет.

Раздосадованная Лиза начала обзванивать коллег.

– Добрый вечер, Николай Петрович! Вы мое письмо читали?

– Какое письмо?

– Будет время, откройте почту, пожалуйста.

– Открою-открою, но только вы на меня, Лизонька, не рассчитывайте.

– В каком смысле?

– В смысле поддержки огнем. Сами понимаете, возраст, сердце слабое.

– Так вы читали письмо?

– Какое? Ой, внуки орут, ничего не слышу…

Лиза скорее положила трубку, чтобы набрать следующий номер.

– Валентина Николаевна, добрый вечер!

– Да, дорогая.

– Вы письмо мое читали?

– Читала, дорогая. И подумала, какая же вы у нас молодец!

– Вы подпишетесь?

– Зачем? Моя подпись ничего не добавит к сказанному. Главное, что я полностью согласна и буду молиться за успех этого мероприятия.

– Спасибо, это нам сильно поможет.

– Не сердитесь, дорогая, но у меня дочка в выпускном классе, на золотую медаль идет. И, как назло, она учится в нашей школе. Давайте не будем усложнять ей жизнь, – вкрадчиво попросила она.

– Давайте, – согласилась Лиза, вложив в голос максимальную дозу сарказма. И нажала отбой.

Больше она никому звонить не стала.

Но позвонили ей.

– Лиза, простите, что без отчества, – кажется, Елена Сергеевна плакала, – я хочу сказать… у меня нет слов… это так важно для меня… независимо от результата…

– Елена Сергеевна…

– Не говорите ничего. Ваш поступок… Спасибо вам, Лиза, у меня же никого больше нет… Только наш коллектив… И спасибо за вашу смелость… Не стану надоедать, спокойной ночи. – И Елена Сергеевна положила трубку, успев судорожно всхлипнуть на прощанье.

Лизе стало совсем тоскливо. «Трындец», – подвела она итог проделанной работе. Что мы имеем? Елена Сергеевна знает про письмо, заранее умывается слезами радости и благодарности, ее просто распирает от гордости за коллег. А коллеги, совсем как у Чуковского, «и сидят, и дрожат под кусточками, за болотными прячутся кочками». Под письмом вместо столбика фамилий будет стоять одинокая и сиротливая подпись Лизы. Столбик подписей – это сила, это таран, которым можно крушить несправедливость. А одна подпись? Как будто голубь на листок накакал. Получается не коллективная петиция, а глас вопиющего в пустыне. Лиза горько усмехнулась и ощутила, что привкус индивидуального геройства какой-то терпкий на вкус, от него першит в горле, как от недозрелой хурмы.

Но она же не Чуковский! У нее есть принципы, убеждения, гражданская позиция. Она не свернет и не вильнет. Но тут же голос разума шепнул ей, что и Елена Сергеевна отнюдь не Пастернак. Поэта, конечно, необходимо было защитить. Но стоит ли учительница биологии таких нервов – вот в чем вопрос. И потом, неужели нельзя в ее возрасте как-то уже научиться элегантно одеваться, нельзя же все время ходить в одном и том же, нужно на личном примере прививать детям эстетический вкус.

От этих размышлений у Лизы стало пусто и тревожно внутри живота, и она поспешила на кухню, чтобы бутербродами и сладким чаем успокоить себя. Но не успела отрезать кусок колбасы, как телефон опять выдал заливистую трель. «Что-то многовато звонков на сегодня», – устало подумала Лиза.

– Добрый вечер, Елизавета, – Торпеда всегда обращалась к ней без отчества.

Лиза ощутила сухость во рту. Оперативности Алевтины Павловны можно было позавидовать.

– Что же вы молчите? Елизавета, нам надо поговорить, – сухо и деловито продолжила Торпеда.

– А что говорить? Вы не правы в ситуации с Еленой Сергеевной. – Лиза вспомнила, что нападение – лучшая форма защиты.

– Возможно, – с ноткой удивления ответила Торпеда, – но я сейчас не намерена обсуждать свои кадровые решения. Я звоню по другому вопросу.

Лиза молчала. Торпеда расценила это как заинтересованность и спокойно продолжила:

– В школу пришла разнарядка, от нас ждут одного человека для участия в молодежном форуме. Будут ведущие политики, крупные бизнесмены, медийные лица, словом, солидная компания и полезные знакомства. Да, приятные подробности: форум пройдет в июне в Сочи, размещение в пятизвездочном отеле.

Лиза молчала.

– Есть мнение, что вы вполне достойны принять участие в этом форуме. У вас есть гражданская позиция, воля, умение повести за собой людей. Вы, как мне кажется, никогда не изменяете своим принципам и убеждениям. Если вы согласны, мы начинаем готовить бумаги.

Лиза напрягала слух, чтобы уловить интонацию. Над ней издеваются? Искушают ее? Или это простое совпадение, и звонок Торпеды никак не связан с этим злосчастным письмом?

– Так вы согласны?

Лиза молчала.

– Я не слышу, – требовательно поторопила Торпеда.

Лиза молчала.

– Ну раз вы не хотите…

В одну секунду в воображении Лизы белоснежный лайнер дал прощальный гудок и стал растворяться в синей дали Черного моря. Стало так тоскливо, что захотелось броситься за ним вплавь.

– Я согласна, – выдохнула Лиза.

– Ну вот и хорошо. Спокойной ночи, Елизавета, – попрощалась Торпеда и к чему-то добавила, – отдыхайте, а то революция так утомляет.

Лизе почудились насмешливые нотки в голосе директрисы. Но думать об этом не хотелось. Хотелось лечь и помечтать о жарком июне, о море, о молодых и перспективных мужчинах, собравшихся на форуме.

Но помечтать не получилось, помешал телефонный звонок. Да кончится это когда-нибудь?

– Лизок, это я, – Вера говорила взахлеб.

– Привет.

– Лизок, я тут подумала. Ну что? Все равно меня дальше православной школы не сошлют. Короче, я подпишу письмо.

– Вера, это, конечно, важно, но, наверное, у нас ничего не получится.

– Почему?

– Видишь ли, мы все равно не соберем достаточно подписей, чтобы представлять мнение трудового коллектива…

– А вот тут ты ошибаешься, – даже по телефону было понятно, что Вера светится от радости. – Лизок! Я тут Николаю Петровичу позвонила, Валентине Николаевне, другим нашим. Короче, они подпишут!

– Как? – ахнула Лиза.

– Ручкой! Шариковой! – Вера просто захлебывалась от осознания важности момента.

– Но ведь у них обстоятельства…

– Конечно! Но я им прямо так и сказала: вас за жопу возьмут, я тоже отмолчусь. Короче, наша взяла!

– Вера, что-то со связью, я не слышу тебя…

– Наша взяла, Лизок!

– Не слышу, ты пропадаешь куда-то… Я перезвоню.

И Лиза нажала «отбой».

Она подошла к окну и прижалась горячим лбом к холодному стеклу. Перед ней была темная московская ночь, разукрашенная фонарями и светом витрин. В доме напротив можно было разглядеть, как тянутся цветы герани за оконный переплет. На дворе стоял XXI век.

Подержанный автомобиль

По мере взросления у Павла менялась мечта. И каждый раз она становилась все проще, мельче и реальнее. Наверное, упрощение мечты – это и есть взросление. Процесс закономерный, хотя и печальный.

Как и многие его сверстники, маленький Павлик мечтал о космосе. Но Роскосмос подвел, не разглядел в Павлике и его бумажных ракетах ничего выдающегося.

Потом, сразу после института, возмужавший Павел начал активно мечтать о карьере, о высоких доходах. Но как-то и тут не срослось. Босс казался вечным, как небо над головой, а Павел – его неизменным замом с замороженной зарплатой. И эта стабильность совсем расшатала Пашины нервы, незыблемость положения заставила провести очередную ревизию мечты.

К сорока годам Пашка, как его звали друзья и приятели, грань между которыми становилась все более зыбкой, перестал мечтать о высоком. Карьеру и космос Пашка оставил другим, а для себя избрал скромную мечту об автомобиле.

Правда, катать на машине Пашке особо некого. Жена ушла от него год назад. Из всех философских вопросов бытия ее больше всего интересовало, когда же муж наконец-то станет боссом. Она спрашивала его об этом сначала раз в год, потом раз в полгода. И чем больше раздражения накапливалось в их отношениях, тем чаще звучал этот вопрос. Стоило Паше не купить молоко или оставить носки под диваном, как жена спрашивала: «Кстати, ты так и проходишь всю жизнь в замах?» Паша не понимал, почему это «кстати» и как кресло начальника связано с молоком или носками. Точнее, он очень хорошо понимал, что никак не связано. Просто раздражение и разочарование переливаются через край, сносят любые доводы и рассуждения. Кто-то в этом состоянии ругается, дерется, оскорбляет или заводит любовника. А его жена спрашивает про место босса. Такая семейная специфика.

И когда этот вопрос стал повторяться еженедельно, Паша уже приготовился к понятному финалу. Он допоздна засиживался на работе, давая возможность жене собрать его вещи и выставить их у порога. И каждый раз, возвращаясь с работы домой, с удивлением не находил чемодана и молча шел варить покупные пельмени. В эти минуты Паша испытывал то же, что заключенный, который опять получил отсрочку от исполнения приговора. Тягостная тишина давила на нервы. Для приличия он спрашивал:

– Ты есть хочешь?

– Нет, я уже поела.

Иногда этот диалог был их единственным разговором за день.

И когда Паша все-таки увидел чемодан, он даже обрадовался. Взял его и понес далеко-далеко – на дачу к другу, о чем договорился давно на всякий случай. На всякий неизбежный случай.

И, лежа на чужом продавленном диване, он заставлял себя мечтать – хотя бы об автомобиле, потому что, если прекращались мечтания, сразу начинались размышления о жизни, жене, боссе, космосе. Сплошь нерадостные темы. Лучше уж мечтать об автомобиле, чем ворочать в голове тяжелые мысли.

Подводя итоги своей сорокалетней жизни, Паша признавался себе, что результаты так себе, неважнецкие. Зарплата не то чтобы мизерная, но жилье с нее не купишь. Да и вообще, с какой зарплаты ее купишь? Перспектив особых нет. Да и не особых тоже. В зеркале Паша видел грустные глаза и растущие проплешины, что радости не добавляло.

И чтобы отвлечься от этих мыслей, Паша представлял себя за рулем собственного авто: он опускает боковое стекло, подставляет волосы под тугую струю воздуха, и те разлетаются и прикрывают проплешины. А за окном летит пейзаж какой-то левитановской щемящей красоты. Именно левитановской. Шишкинские дебелые сосновые леса Паша недолюбливал, они больше походили на декорации к былинному эпосу. А Пашин душевный настрой был ближе к французскому кинематографу, где событий мало, а грусти много. Прямо как в его жизни.

Если вдуматься, то ракета и автомобиль – явления одного порядка, нечто железное, на чем можно рвануть далеко-далеко и вернуться уставшим и счастливым. Конечно, на ракете рвануть можно дальше, но ведь можно и не вернуться. А автомобиль – это как будто компромисс скорости и безопасности. Скромно, но без особого риска. Да и свободы больше, хоть на запад поезжай, хоть на восток, а на ракете только ввысь, как петарда. Так уговаривал себя Пашка, не желая признаваться самому себе, что обмелела река его желаний, что космос его больше не заводит.

Если долго мечтать, то мечта обязательно сбудется, тем более если выбрать ее сообразно зарплате. Паша подкопил денег и купил мечту. Точнее, купил автомобиль. Не новый, но вполне в рабочем состоянии. Он бы долго выбирал, взвешивая все «за» и «против», мучая знакомых автолюбителей массой уточняющих вопросов, и, возможно, так ни на что и не решился бы, но все сложилось самым наилучшим образом. Хозяин дачи предложил Паше свой подержанный автомобиль, дав ему наилучшую рекомендацию. Не «Мерседес», но и не «Лада», а что-то среднее – подержанный «Хёндэ».

Паша не смог отказаться. Неудобно, ведь за дачу друг денег не брал, категорически и наотрез. Правда, цена на автомобиль была высоковатой, как будто с учетом стоимости проживания. Но Паша не рядился из чувства благодарности за приют.

И началась новая жизнь. Паша стал фанатичным автолюбителем, что случается только с новичками. Он часами мог говорить про карданный вал; презирал тех, кто ездил на автоматической коробке передач; вслушивался в работу движка так внимательно и напряженно, как мать слушает дыхание спящего ребенка.

Жизнь его приобрела осмысленность и определенность. Теперь он знал, на что потратит очередную зарплату. Нужно обновить чехлы, приобрести веселенькую оплетку для руля, заменить дворники, да мало ли чем можно побаловать своего четырехколесного друга. Планов – громадье, и все реальные. Это вам не космос покорять. Если что-то начинало барахлить и дребезжать, то Паша радовался возможности «полечить» ненасытного друга. То, что у других автолюбителей вызывало раздражение, приносило Паше удовольствие и чувство своей мужской состоятельности.

О чем бы ни заходил разговор, Паша неизменно сворачивал его в сторону нового увлечения. Если кто-то интересовался: «Что-то давно тебя не видно…» – то Паша снисходительно и устало отвечал: «Какой тут увидеться? Нырнул в автомобиль – и нет человека, пропади оно все пропадом». Вроде как пожаловался, а на душе розы цветут.

Паша проезжал мимо женщин, стоящих на остановках, и чувствовал себя желанным и почти любимым. Это были сладкие минуты его социального реванша. Ведь на нем не написано, куда он едет. Жизненные детали про чужую дачу, про чемодан на пороге, про недосягаемость высокой зарплаты развеиваются встречным ветром, рассеиваются, как ненужные подробности. Просто едет мужчина на собственном автомобиле с чистым звуком движка и идеально подобранными дворниками. Положим, женщины такие технические детали оценить не способны, но для Паши это было важно. Это как чистые и новые носки, которые создают особое настроение у мужчины, гарантируя ему минуту славы в пикантной ситуации.

Из всех парфюмов мира Паша отныне предпочитал запахи бензиновых паров на автозаправках и зловония химических моющих средств на автомойках. Иногда он бравировал этим, не замечая, как окружающие улыбаются ему вслед.

– Ничем не пахнет? – предлагал он понюхать себя секретарше босса. – А то на заправке чуток брызнуло, когда пистолет вынимал.

Секретарша нюхала и уверяла, что все нормально. Паша озабоченно вздыхал:

– Нашел хомут себе на шею…

И счастливый уходил, поводя головой, на которой накинут воображаемый, но такой желанный хомут.

В тот день шеф попросил Пашу съездить в подмосковный городок по делам фирмы. Было ветрено и снежно, но Паша любил ездить в снегопад. Тем более вечером, который наступал зимой сразу после обеда. Снежинки искрятся в свете фар и, как разъяренные пчелы, торпедируют лобовое стекло. А в салоне тепло, и тихо звучит любимая мелодия про грустного полковника, которому никто не пишет. В такие минуты Паша чувствовал себя основательным мужчиной, прочно стоящим на ногах. У него все под контролем и все впереди. Ему не страшна стихия, не страшна жизнь, он с ней справится.

Вдруг в мороке снежного месива мелькнула женщина. И как тут оказалась? Паша ехал по темной трассе, зажатой лесом с его нахлобученными снежными шапками, отчего деревья казались хмурыми старцами, не прощающими никакой блажи. А это блажь и есть – очутиться в такую пору на трассе, где ни остановок рядом нет, ни населенных пунктов. Женщина не просто замахала руками, а почти кинулась наперерез машине. Хорошо, что Паша заранее решил затормозить, не дожидаясь ее призывов. Однако по снегу машину протянуло юзом, и женщина почти грудью встретила ее тупую морду.

– Ненормальная? – от волнения Пашу прорвало. – А если бы задело?

– Тогда бы и орал, – бесцветно сказала женщина.

Паша видел, что страх и холод выпили из нее все эмоции. Она не способна была обидеться или остро ответить. На вид ей лет тридцать, хрупкая, невысокая, похожая на сосульку на новогодней елке.

Паша сразу понял, что нужно принимать срочные меры. Женщина выглядела даже не замерзшей, а почти заиндевевшей. И немудрено, одета-то она не просто легкомысленно, а почти не по сезону: легкая курточка с капюшоном, заменившим шапку, руки в каких-то перчатках декоративно-сиреневого цвета, которые даже внешне не оставляли сомнений в своей тонкости, почти призрачности. Паша пригляделся повнимательнее: то ли перчатки такие тоненькие, то ли собственные руки так посинели от холода. Нет, вроде перчатки. Зачем такие покупать? Проку от них никакого.

Женщина молча села рядом с Пашей и шумно выдохнула.

– Все… Поехали.

Это Пашу как-то смутило. И так очевидно, что поехали, не среди леса же стоять. Незачем глупые команды отдавать. Да и он вроде как спаситель, а не шофер. Спасибо сказать вообще-то не помешало бы. Он молча нажал на газ. И это молчание вместо расспросов стало выражением его обиды.

Похоже, женщина это поняла, потому что через какое-то время примирительно сказала:

– Замерзла очень. Губы не слушаются.

– Ничего, сейчас согреетесь. В машине тепло, – зачем-то сказал очевидное Паша.

Женщина его волновала, он чувствовал ее диковинность, как будто нашел на трассе инопланетянку. Спрашивать, откуда и куда она ехала, как-то неуместно. Нормальные земляне зимой в таких курточках и перчатках по трассе не передвигаются – так только пролетом с Меркурия на Венеру можно. От этих мыслей Пашка улыбнулся. Женщина заметила и переспросила:

– Что?

– Ничего.

– Но вы ведь улыбнулись?

– Просто так, к вам это не относится, – соврал Паша.

– Не думаю, – разоблачила женщина и тоже улыбнулась.

Помолчали.

Женщина сняла перчатки и стала энергично сжимать и разжимать кисти рук, чтобы заставить кровь согреть озябшие пальцы. Паша мельком бросил взгляд и увидел удлиненные ногти, отсвечивающие перламутровым блеском. Почему-то именно этот блеск придал ему смелость:

– Выпить хотите?

– А есть?

– Обижаете. Дежурная порция виски всегда со мной. – Паша с удивлением услышал в своем голосе гусарские нотки.

– Что ж, давайте вашу дежурную порцию, – с легкой иронией сказала женщина.

Фляжка звучно булькнула, и женщина закашлялась. Паша еле удержался, чтобы не похлопать ее по шее. Ему хотелось прикоснуться к ней. Курточка была такой тоненькой, что, даже если хлопать по капюшону, можно почувствовать позвонки. Такие круглые и выпуклые, как камушки-голыши на пляже. Паша так ясно себе это представил, что у него вспотели руки, и он незаметно поочередно вытер их о брюки.

– Спасибо, – наконец-то поблагодарила женщина.

– Не за что, любой бы на моем месте остановился.

И Паша покраснел. Это звучало совсем уж по-книжному, так говорили скромные герои в советских фильмах: «На моем месте так поступил бы каждый».

Казалось, что женщина поняла волнение Паши и решила успокоить его, сократить дистанцию:

– У меня машина сломалась.

– Бывает, – покровительственно сказал Паша.

Кому, как не ему, умудренному опытом вождения подержанного авто, знать, что такое случается регулярно и неотвратимо.

– Почему бывает? Вообще-то впервые сломалась…

– Впервые? – Паша снисходительно засмеялся.

Что-что, а чинить машину для него частое занятие. На ремонт «Хёндэ» уходила значительная часть Пашиной зарплаты. Вот ведь женщины! Не знакомы им будни автомобилистов.

– С чего вы решили, что автомобиль должен непременно ломаться? – с неподдельным интересом спросила попутчица.

– Жизненный опыт, – весомо и скромно ответил Павел.

Он чувствовал свое превосходство. Его распирало осознание себя настоящим мужиком: своя машина, свое автономное тепло на просторах зимнего леса, и он, весь такой бывалый и щедрый, спасший наивную девушку, которая ни в одежде, ни в машинах не разбирается. Урчание автомобиля звучало в унисон с его мужественностью.

– Что-то я не видел машину на трассе, – легонько поддел он.

– На трассе она бы не сломалась, – уверенно сказала женщина. – Я решила на просеку свернуть, по следам снегохода проехать. Ну и заглохла, нырнув в сугроб.

Паша хмыкнул. Это же надо догадаться – по просеке проехать, по следу снегохода. А еще обижаются эти женщины, когда про них анекдоты рассказывают.

– Это что же за машина у вас? Танк, что ли? – свысока пошутил он.

– Не танк, – спокойно, как бы не услышав иронии, ответила женщина, – просто хорошая машина.

– Так вы свою просто хорошую машину в сугробе оставили? На просеке? Как же вы ее бросили?

– Вы считаете, что стоило остаться и замерзнуть в ней?

Паша понял, что сказал глупость. Надо было реабилитироваться.

– Хотите, завтра вместе съездим и дернем ее из сугроба.

– Дернем? Как вы сказали? Как морковку, дернем? – женщина засмеялась шкодливо и доверительно.

В ней словно отогрелся смех и стал выходить наружу. И вся она стала какой-то искрящейся и близкой. Паша обернулся и увидел ее профиль в обрамлении летящих за окном снежинок. Это было запредельно красиво, нарядно, возвышенно и грустно.

У Пашки дернулся руль. От смеха этой женщины и всей этой красоты ему захотелось всего и сразу. Сгрести ее в кучу, засунуть себе под свитер, согреть и распалиться самому, почувствовать, как ее перламутровые ногти будут царапать его спину.

– Осторожнее, – тихо прошептала она.

И Паша понял, что она все поняла. И про его желание, и про этот снег, который специально идет для них, и про вечер, который похож на ночь. И про случай, который похож на судьбу. И про землян, которые всегда искали инопланетян.

Курточка была такой тоненькой, что Паша только шептал:

– Как же ты в такой?.. Глупенькая… Как же?.. Совсем… почти… ледышка…

А она молчала, только яростно дергала кресло, надеясь отвоевать побольше пространства для их клубка тел. Но «Хёндэ» не предусматривал никаких трансформаций…

Когда клубок распался на двух отдельных людей, она тихо сказала:

– Меня Леной зовут. А тебя?

– Павлом, – сипло сказал он, горло пересохло.

Ехали молча. Лес сменился подмосковными кварталами, похожими на гигантские муравейники, а потом и уродливыми серыми многоэтажками окраинной Москвы.

Вдруг из россыпи снежинок проступила красная буква «М», означающая станцию метро.

– Тормози.

Паша послушно нажал на тормоз. Он понимал, что после случившегося им тягостно вместе изображать попутчиков. И был благодарен Лене за то, что она вышла на первой попавшейся станции метро. Надо попросить телефон, хотя бы для приличия. Но Паша почему-то не мог соблюсти это самое приличие. Он молчал.

Лена подождала долю секунды и твердо сказала:

– Телефон запиши.

Видимо, на ее планете женщины повелевали.

И Паша записал, не очень понимая зачем. Но быть совсем уж невежливым ему не хотелось. И засунул клочок бумаги в бардачок, полностью оправдывающий свое название.

Со следующего дня его жизнь изменилась. Внешне все обстояло по-прежнему: он просыпался и ежился от холода на продуваемой всеми ветрами даче, глотал горячий чай и очищал свой «Хёндэ» от шапки снега, нахлобученной за ночь заботливой зимой. Но теперь он делал это на фоне полнокровной и сладкой мысли. У него есть телефон, по которому можно позвонить. Там наверняка обрадуются. Завяжется разговор и образуется ниточка, на которую нанижутся прогулки по ночной Москве и посиделки в теплых кафешках, ее озябшие руки и его горячее дыхание, которым он их отогреет.

Целая история, волнующая и упоительная, которая существует как возможность, как взведенная пружинка, и только от него зависит, приведет ли он ее в действие. Эту историю можно разворачивать в разные стороны, придумывать ей различные финалы, проговаривать смешные и серьезные воображаемые диалоги. Словом, Паша жил всем тем, что может проистекать из клочка бумаги, спрятанного в бардачке. Это был не просто телефонный номер, а шифр, открывающий дверку в новые пространства.

Павел повеселел, даже походка стала более упругой. В столовой он брал больше овощей и меньше мучного, пытаясь соответствовать образу подтянутого мужчины, который спас женщину из ледяного плена. И вот теперь она ждет его звонка, а он все не звонит, потому что дел невпроворот.

И чем больше он тянул, тем больше распухала в нем его мечта, разрывая границу с реальностью. Паша от игривых мечтаний перешел к полной уверенности в том, что так все и произойдет на самом деле.

И вот однажды он позвонил. Сердце стучало громче, чем звучали равнодушные гудки.

– Привет! – нарочито бодро сказал Паша.

– Привет, – в голосе сквозили удивление и растерянность. – Простите, кто это?

– Павел.

– Какой Павел? Ах да… Прости, Павел, не узнала. – И она замолчала.

Повисла пауза.

– Может, встретимся? – сказал Павел то, что заготовил.

Он уже понимал, насколько неуместна эта заготовка, но другой нет, а молчать глупо, хотя и говорить тоже.

Но Лена неожиданно откликнулась:

– Что ж, давай.

– Тогда я за тобой заеду? Диктуй адрес.

Паша почувствовал, что из топи выходит на твердую почву. Теперь он не один, с ним его четырехколесный друг, и вся его ревущая мощь словно добавляет мужской силы в Пашин образ. Он не просто зайдет, как дешевый студент, а заедет на собственном автомобиле, посадит рядом в теплый салон, и она снова будет озябшей и благодарной, как тогда, укрывшись от ветра и снега за широкой Пашиной спиной.

Лена назначила встречу возле крутого бизнес-центра. Там столовались только крупные фирмы. И на парковке не стояло ни одного «Хёндэ». Паша постарался на этом не фокусироваться, хотя в мордах «Мерседесов» и «Поршей» отсвечивал хромированный блеск превосходства, не замечать который он не мог.

Лена вышла в коротенькой шубке, совсем коротенькой, явно не по сезону. Похоже, что у нее не было теплой одежды, и от этой мысли Паша почувствовал себя лучше, увереннее. Может, купить ей дубленку по колено? А что? Ему премию обещали. А то работает тут небось секретаршей, горбатится на солидных дядей, которые, кроме своих «мерсов», ничего не видят. Не видят, что у женщины дубленки нет.

Лена села в его машину и блаженно вытянула ноги:

– Устала, целый день на каблуках.

«Точно секретарша», – подумал Паша, и ему стало еще спокойнее. Секретарша, нуждающаяся в дубленке, прибавляла ему очков до самой выигрышной комбинации.

Он лихо выехал со стоянки, угрожающе близко маневрируя рядом с новеньким «Лексусом».

– Осторожно, – напряженно сказала Лена.

Паша не счел нужным ответить. Он демонстративно крутил руль одной рукой. Уж что-что, а габариты своего «Хёндэ» он чувствовал лучше, чем собственного тела. Это уж, простите, чисто мужское умение, гендерное преимущество, ничего личного. На душе было озорно и радостно.

– Ну что? Дернули твою машину? – попытался он напомнить об их прошлой встрече.

– Да, все хорошо.

– В ремонте сейчас?

– Да нет, уже на ходу. Ты ее только что чуть не протаранил.

Паша не сразу понял, о чем идет речь. В боковом зеркале насмешливо отсвечивал новенький, навороченный «Лексус», похожий на гламурный танк.

И этот танк проехал своими треками по Пашиным фантазиям. Мечта рассыпалась, как снежок из сухого снега. Паша вдруг увидел, какая же Лена красивая и холеная. Все в этой Лене какое-то качественное и дорогое: парфюм, голос, жесты. «Лексус» как будто навел фокус и позволил увидеть это сразу, безжалостно и однозначно. Дерматиновые чехлы его «Хёндэ» скрипнули как-то извинительно. Движок его машины издавал, как показалось Паше, конфузливые звуки. И сам себе в этом подержанном автомобиле он показался каким-то подержанным, полинявшим.

Паша запаниковал. Сегодняшняя Лена сильно отличалась от той женщины, что сидела в его салоне с посиневшими от холода губами. Нынешнюю Лену хотелось катапультировать, но такая функция в его авто не предусмотрена. Может, в «Лексусе» есть? Сел не в свои сани и взлетел в воздух, очень удобно.

Лена смотрела игриво и выжидающе. В ее глазах сверкало острое любопытство – не более. Как будто ей предложили забавную игру с новым персонажем по имени Павел.

Чтобы занять руки и придать себе деловой вид, Паша стал крутить всё, что можно покрутить в автомобиле: прибавил звук радио, сделал теплее печку, убавил звук, поправил зеркало заднего вида. И все это время ненавидел себя за эту затею. Зачем позвонил? Как теперь избавиться от этой неловкости?

Лена ему не помогала. Она наблюдала равнодушно и с видом человека, который привык, что в ее присутствии мужчины волнуются и ведут себя по-дурацки.

– Кофе? – спросил он в тайной надежде, что она откажется.

– Почему бы и нет.

И он обреченно повез ее в кафе, где любил бывать с друзьями. Но раньше он не замечал, что плитка на крыльце треснула. Теперь же он испытывал чувство вины за эту трещину, словно это его личный позор. И официантка, которая прежде ему нравилась своей веселой неформальностью, сейчас показалась чрезмерно болтливой, даже какой-то хабалистой.

Лена оглядывалась по сторонам и ободряюще улыбалась. Дескать, мне нравится, все хорошо. Паша изнывал под бременем ее несоответствия этому месту. И в ее поощрительном терпении видел законспирированное превосходство, другой стороной чего были его несостоятельность и второсортность.

Потом Лена решила наведаться в туалет. Паша вспотел от одной мысли, что там закончилась туалетная бумага или плохо пахнет. Он бы сбегал, проверил, но в женский туалет его могли не пустить. Он ждал ее, как ждут возвращения судьи с готовым приговором. Сейчас она вернется и скажет: «Фу-у-у. Куда ты меня привел?»

Но она ничего не сказала. Молча села на прежнее место и попросила заказать ей еще кофе. И пирожное. Она ждала начала действий с его стороны, а он ждал лишь окончания этого вечера.

Тогда Лена взяла его за руку и спросила:

– Что-то не так?

– Все так, – он мягко убрал свою руку и вытер ее предательскую влажность краем скатерти.

Разговор не клеился. Лена была явно разочарована. Она откусывала пирожное такими маленькими кусочками, как будто давала Паше время что-то изменить. И он еле сдерживался, чтобы не поторопить ее. Изнывал от ожидания. Сколько можно крошить это несчастное пирожное?

Наконец они вышли на улицу. Паша, как конвоир, гнал ее к своей машине.

– Давай по набережной прогуляемся! Там красиво, – грустно предложила Лена. Она еще на что-то надеялась.

– Сейчас везде красиво, зима же, – срезал ее Паша.

Молча, не говоря ни слова, они доехали до бизнес-центра.

Паша затормозил прямо около огромного, похожего на светский танк «Лексуса». Лена демонстративно обиженно хлопнула дверцей его «Хёндэ» и пересела, точнее, вознеслась, на свое законное место, в салон, больше похожий на кабину космического корабля, где куча электронных огоньков напоминала гирлянду новогодней елки.

«Лексус» тронулся с места в карьер, рыкнув в сторону невзрачного «Хёндэ» благородным басом мощного двигателя. Паша посторонился, иначе рассерженная Лена могла отдавить ему ногу.

«Вот стерва», – подумал Паша. «Мудак», – огрызнулась в душе Лена.

Уставшие и измотанные встречей, они разъезжались по домам, по своим жизням, случайно пересекшимся в зимнем лесу. Но город не лес, он все расставил по местам.

Дорогой каждый думал о своем.

Лена думала о том, как измельчали мужчины и как тяжело и холодно быть одной. И что она опять обманулась, а ведь начало было такое многообещающее. Ей почудились в этом мужчине напор и мужественность, чего в нем, оказывается, нет и в помине.

А Паша пытался унять маяту, забыть стыдливость этой встречи. И чтобы не распалять в себе горечь разбитых надежд, он заставлял себя думать о том, стоит ли менять масляные фильтры или старые еще послужат.

Женщины как витрины

Поезд приятно дергался на стыках рельсов. Лиде не спалось, и она с удовольствием прислушивалась всем телом к мягкому потряхиванию вагона. Когда же последний раз она ездила на поезде? Может, в детстве, возвращаясь с родителями с юга? Тогда не уточняли, с какого юга. Он был один на всех. Как сейчас говорят, курорты Краснодарского края. Не знали еще египтов и таиландов разных. Точнее, конечно, знали, но только как разноцветные заплатки на карте мира. А в повседневности советских людей их не было, поэтому Лида с родителями отдыхала исключительно на Черном море, что могли себе позволить далеко не все девочки их класса.

Но это все в прошлом. Сейчас у Лиды все хорошо: и Египет есть, и Таиланд, и муж есть, и дети, и здоровье – все, что положено иметь в 45 лет. И родители еще не болеют, могут с детьми посидеть, пока они с мужем подготовят плацдарм для новой, почти столичной жизни. Да, вот такие они с мужем молодцы-удальцы. Продали квартиру-дачу-гараж-погреб в своем сибирском городке, прибавили накопления, и вот она – новенькая квартира в Санкт-Петербурге, в культурной столице необъятной родины. Правда, слово «культурная» Лиде не нравилось, она считала, что это выглядит как попытка примазаться к столичности. Потому что столичность – она, как водка, может быть только сорокаградусной, у нее нет градаций. Вот Москва – просто столица, и никому нет дела до того, культурная она или бескультурная. Лида предпочитала говорить «императорская столица», что исторически верно и подчеркивало исключительность ее нового места жительства. К тому же напоминало про Императорский фарфоровый завод, а красивую посуду Лида очень уважала.

Муж уже там, в императорской столице, изводит ее звонками, сам не может ни с кафелем, ни с розетками определиться. Хороший у нее муж – ответственный и исполнительный. Идеальный ответственный исполнитель.

А она вот следом едет. Потому что летать на самолетах у нее нервов не хватит. Ладно в Египет – не проложены рельсы из Сибири до берегов Красного моря, как говорится, вариантов нет. Пару глотков виски из бутылки, купленной в Duty Free, – и вперед, в небеса, под стук сердца и спазм желудка.

Но, слава богу, по родной стране можно и на поезде передвигаться. Это, конечно, если вы не в Надыме живете или, прости господи, в Тобольске. В тундре рельсы в болоте тонут, пока в вечную мерзлоту не упрутся. Но она с мужем до такого географического экстремизма не дошла, дальше Иркутска на карте Родины не отступила. Байкал – это, конечно, красиво, но холодно. Хватит с нее, пожила там, куда раньше только преступников ссылали, отморозила себе нос по самые уши. Пора и другим место уступить.

Так думала Лида, наблюдая за тем, как огни от вокзальных фонарей прочерчивают дугу по купе. Вот появляется яркое пятно на стенке напротив и скорее вверх, на потолок, чтобы прочерком перебежать на другую стенку и пропасть в районе свисающего полотенца. И снова, снова, снова…

Лиде хорошо, спокойно. Она думает о будущем. О том, как поведет детей в Эрмитаж, как сфотографируется на фоне Медного всадника и разместит эту фотку в Одноклассниках. Но это как-то уж очень далеко. Лида приземленная женщина, поэтому ее натура просит приблизить горизонт будущего. И она начинает думать о завтрашнем дне. С утра надо встать пораньше, пока очередь в туалет поменьше. А потом она попьет чаю из дребезжащих подстаканников, как в детстве – в состоянии полного кайфа. Только бы к ней в купе никого не подселили. Это же надо, чтобы так повезло: одна на целое купе, как барыня едет. В этом месте размышлений о своей везучести Лида провалилась в сон.

Но ненадолго. Требовательный стук в дверь купе сопровождался бодрым, а потому противным, голосом проводницы: «Открывайте, пополнение к вам». Хрупкая надежда на то, что Лида так и проедет дорогу одна, без попутчиков, рухнула, причем рухнула в самый неурочный предрассветный час, когда сон особенно нежный и навязчивый.

Заспанная, с недовольным лицом, не желая придать ему даже видимость гостеприимства, Лида открыла дверь, точнее, просто щелкнула дверным замком. Пусть сами дверь тянут, раз хватило ума на такой ранний поезд билеты взять. Она упала обратно в сон.

Но сон пришел какой-то ненастоящий, к нему примешивалось любопытство. Лида хотела одновременно и спать, и знать, кого принесла нелегкая в ее купе. То, что купе было «ничейным» еще совсем недавно, никакой роли не играло. Она первая обжила его и чувствовала себя хозяйкой, которую уплотнили, подселив к ней чужих людей. А вдруг будут храпеть? Или икать? Так к любопытству добавилось беспокойство, и это окончательно прогнало сон. Лида уж не спала, но лежала с закрытыми глазами.

– Вы сверху? Тут как места расположены? Нечетные снизу? – женский голос и шуршание бумаги.

«Наверное, билет разворачивает», – догадалась Лида. Судя по голосу, женщине от 30 до 50. Лида умеренно обрадовалась этому обстоятельству – будет с кем за чаем поболтать. Примерно в этом возрастном интервале Лида отмеряла круг своего общения. Границу в сторону молодости она прочерчивала, широко отступив от своего возраста. А вот в сторону старости делала совсем маленький припуск.

– Да, нижняя ваша. Я немного вас задержку, постель расправлю только, – отвечал другой женский голос с легкой ноткой уверенности в своем праве задерживать кого угодно и на сколько угодно.

В голосе не слышалось суетливости. Было понятно, что торопиться та, вторая, не намерена.

Лиде захотелось разглядеть новых попутчиц, и она даже чуть приоткрыла глаза. В полумраке купе колыхались две женские фигуры. Одна с точеной талией, как рюмка на тонкой ножке, а другая с довольно посредственной фигурой, приземистая. Люда сразу связала уверенный голос с изящной фигурой. Конечно, если тебя природа от Софи Лорен клонировала, то чего тебе дергаться, суетиться. Подождут, перетопчутся.

– Ничего-ничего, не торопитесь, я подожду, – совершенно неожиданно подала голос рюмка на ножке.

А приземистая ей покровительственно посоветовала:

– Вы бы шли пока в туалет, если собирались. Я как раз постелю пока.

Лида сильно удивилась такому раскладу. Она бы по-другому распределила голоса между фигурами.

Дверь лязгнула, и тоненькая фигурка просочилась в яркую щель. Значит, уже совсем утро. Для создания бодрого утреннего настроя проводница врубила свет в коридоре, как будто в поезде у людей громадье дел, напряженные планы и им очень важно зарядиться энергией с раннего утра, чтобы все успеть.

Между тем рассвет набирал обороты, становилось почти светло. Лида ничем не выдавала своего пробуждения, но сквозь ресницы зорко наблюдала за дамой.

Та двигалась неторопливо и уверенно. Полновата, но самую малость, язык не поворачивался назвать ее упитанной, скорее холеной. Вот она привстала на нижнюю полку, одной ногой наступила на столик и довольно легко забросила себя на верхнюю полку.

Лида отчетливо видела, что колготки на ней были целые – абсолютно, без уродливых швов на больших пальцах. Неужели так бывает? У Лиды колготки на пальцах рвались на второй день. Она накладывала на них швы, один на другой, как хирург при осколочном ранении, пока износ не наступал в другом месте, более открытом для обзора. Только тогда Лида выкидывала колготки. Это в ее понимании была не скаредность, а элементарная рачительность: все равно никто не видит, что там внутри туфель-сапог-кроссовок делается.

Тем временем из туалета вернулась вторая соседка. Лида зорко наблюдала за ней сквозь сощуренные веки. Та склонилась над сапогами и, едва высвободив ногу, тут же надела на нее носочек. Потом также быстро расправилась со второй ногой. Лида прекрасно поняла маневр. Колготки, стало быть, зашитые. Нормальный подход. Чего в дорогу целые колготки трепать? Лида прониклась к ней симпатией. Но в этой симпатии было что-то снисходительное, с нотками сочувствия и легкого презрения.

Все стихло, купе в новом составе погрузилось в сон.

* * *

Лида проснулась поздно, когда солнечный свет уже настойчиво проникал под веки, окрашивая сны в красный цвет. Лида открыла глаза, прислушалась и по шорохам, вздохам поняла, что ее попутчицы тоже не спят, томятся одиночеством. В воздухе висело нереализованное желание познакомиться. Читать книжки и разгадывать кроссворды, а тем более решать шахматные задачки никто из них не собирался.

Первой пошла на контакт Лида:

– Солнце прямо в глаза светит. Может, шторку книжкой подпереть?

И этого был достаточно. Благодарные попутчицы тут же предложили свои книжки, изъявили готовность попридержать шторку, наметили, где лучше подпереть, и даже сравнили сегодняшнюю погоду со вчерашней.

Тут же про шторку все забыли, потому что контакт наладили и пора переходить к знакомству. Шторка была отброшена, как одноразовый стаканчик, из которого уже попили. Следом отбросили «вы», и все стали просто «девочками» и, разумеется, на «ты».

Оказалось, что женщина в носочках звалась Татьяной, она возвращалась в Питер из командировки. Дома ее ждал муж и двое сыновей, которые помимо обычной школы ходят еще и в музыкальную. Старший играет на флейте, а младший на скрипке. Или наоборот, Лида не запомнила. Живет Татьяна со свекровью, потому что они обменяли свою квартиру на Петроградской стороне куда-то ближе к центру. Работает менеджером по продажам в оптовой парфюмерной фирме, но работой недовольна – хлопотно и платят мало. За пару часов знакомства в ее биографии не осталось белых пятен. С ней все было понятно. Лида решила взять у нее телефончик на будущее, в порядке обзаведения знакомствами по новому месту жительства.

Вторая дама, в целых колготках, тоже очень милая, радушная и разговорчивая, звалась Мариной. Безжалостный солнечный свет выдавал, что она, скорее всего, уже отметила свой сороковой день рождения.

В полумраке она сошла бы за тридцатилетнюю. Были в ней какая-то моложавость и нескрываемое желание нравиться и очаровывать, что обычно проходит с возрастом. Марина как-то очень изящно и игриво при любой возможности соскальзывала в смех. И руки держала кистями вверх, отчего кровь отливала и руки становились похожими на мраморные изделия. Ногти были безупречны, под стать колготкам.

У Лиды появилось чувство, что где-то рядом незримо присутствует мужчина, которого старательно «клеит» Марина. Пару раз Лида даже привстала с места, чтобы убедиться, что четвертая полка по-прежнему пустует. Но похоже, Марина умела кокетничать даже с воображаемым мужчиной на пустой полке. Словом, отсутствие мужчины не помеха для того, чтобы поупражняться в искусстве обольщения.

Марину болтушкой не назовешь: она говорила, только когда ее о чем-то спрашивали. Но чем более конкретный вопрос ей задавали, тем более конспиративно она отвечала. В ее ответах клубился легкий туман, интонация тайны, она как будто извинялась, что не может рассказать всего, чтобы не показаться нескромной и не скомпрометировать третьих лиц. Так, легкие штрихи, незначительные эпизоды большого жизненного полотна, скрытого от непосвященных. Про весну на Дунае, про закат на Сене и рассвет на Темзе, про рыбную ловлю с яхты у Лазурного Берега, про предчувствие шторма у берегов Аляски. Марина игриво поясняла, что ее имя от слова «море», поэтому ее так тянет к воде, к тому же ее многое связывает с этими реками и морями, какие-то романтические истории. В ее рассказах сладко мерцала загадочная жизнь, где в полунамеках тонули мужчины, испепеляемые африканской страстью. В этом месте Марина многозначительно улыбалась и замолкала, показывая неуместность раскрытия любовных историй перед малознакомыми попутчицами, тем более что пунктирно шла мысль, что герои ее историй сплошь известные люди. Известные в узких кругах, разумеется.

Лида с Таней слушали ее с робким вниманием, смотрели на нее с почтением и восторгом – как дети на мыльные пузыри.

– А на Байкале не пришлось побывать? – воспользовалась Лида возможностью развить водную тему.

Вместо ответа ей достался непонимающий взгляд Марины:

– Где? На Байкале?

– Там тоже красиво, – оправдалась Лида.

– Возможно, – небрежно согласилась Марина.

И сразу стало ясно, что Байкал и Марина как-то не стыкуются вместе, не совмещаются по каким-то высшим законам. Лида это поняла и прикусила свой длинный язык.

Перед сном, когда притушенный свет в купе расположил к разговору о сокровенном, о девичьем, Лида как бы между прочим пожаловалась, что колготки на больших пальцах рвутся практически мгновенно. Ей хотелось выведать тайну целых колготок. Для конспирации она придала своему вопросу форму легкой иронии:

– Что со мной не так? То ли ноги какие-то особые, не пойму.

– Может, не в ногах дело? Не пробовала колготки подороже покупать? – мягко, но со значением ответила Марина.

Не пробовала, поняла про себя Лида. Вот квартиру пробовала покупать, а до этого машину, гараж, погреб, дачу, да мало ли чего еще. А вот колготки всегда дешевые брала, на себе привыкла экономить. Другое дело дача, она объект общего пользования, всем на пользу идет.

Уже ложась спать, Лида вдруг подумала, что Марина, конечно, редкая женщина, но есть ли у нее муж, дети, кем она работает, узнать пока не удалось. Однако ни горечи, ни раздражения это не вызывало. Просто у Марины такой богатый духовный мир, в ее жизни так много всего яркого и интересного, что до бытовых подробностей они просто не успели дойти. На такие приземленные темы у них не хватило времени.

И еще она поняла, что Таня – обычная тягловая лошадка, как и сама Лида. С ней все ясно. И фигура у нее просто стройная, без изысков. Как пародия на песочные часы, два треугольника с перетяжкой посередине – подобные на женских туалетах рисуют. Ничего примечательного. Зато Марина – редкий фрукт, занесенный в их купе счастливым ветром. Даже фигура у нее имеет благородную обтекаемость, это полнота холеного тела, не изнуряемого диетами и спортом. Она выше стандартов красоты. Таких природа создает поштучно и с любовью. И на туалетах таких не рисуют.

Утром поезд прибыл в Санкт-Петербург, на конечную станцию. У Лиды возникло чувство, что путешествие закончилось совершенно неожиданно, оборвалось на самом интересном месте. Тут же выяснилось, что за разговорами о рассветах на берегах Дуная и целых колготках забыли обменяться телефонами. Не до того было. Как это часто случается, отодвинули на потом. И вот это потом настало, о чем проводница известила довольно однозначно: «Прибыли в культурную столицу. Подстаканники все сдали? А то тырят и тырят, тырят и тырят, прямо как будто это не подстаканники, а яйца Фаберже».

Наспех, уже хватая в руки сумки, красная от духоты и волнения, Таня стала диктовать свой номер телефона. Лида записала его на бумажке, что считала самым надежным способом хранить информацию. А Марина начала неспешно разбираться, как вбить новый номер в свой изящный телефон. Таня и Лида стояли в проходе, их обтекала волна пассажиров, кто-то больно саданул Лиду рюкзаком, но Марина, утопив свое прекрасное тело в проем купе, все разбиралась и сетовала, мол, что-то там глючит. Наконец у нее все получилось.

Пришел черед Лиды диктовать. Татьяна моментально вбила ее номер в свой телефон, а Марина повторила прежний маневр, причем показатели скорости не улучшились. Но Марина была очаровательна, она похлопала аппарат по предполагаемой попе и игриво попеняла ему: «Вот шалун. Передай тому, кто тебя купил, что тетя Марина разочарована». И сразу стало ясно, что телефон ей подарил какой-то знойный красавец, а не продал тощий продавец-консультант, соблазнив скидками. Последний пассажир обошел стоящих в тамбуре женщин, а Марина все упорствовала: «Нет, я же должна научиться…» Наконец ее разум одержал победу над куском пластмассы, и она изящным движением забросила телефон в сумочку.

Лида и Таня, не сговариваясь, одновременно выдохнули:

– А твой номер?

– Некогда, девочки, нас сейчас в депо увезут. У меня же есть ваши номера, я позвоню, увидимся.

И она очаровательно улыбнулась, как бы анонсируя их будущую встречу.

На перроне Лида хотела посмотреть, кто встречает Марину, но ей помешал муж. Он был очень ответственным человеком, поэтому пришел на вокзал за час до прибытия поезда, порядком устал и проголодался. Вместо возвышенного «Как доехала, любимая?» Лида услышала: «Ну где тебя носит? Уже все пассажиры давно вышли, а ты опять где-то языком зацепилась». Лида, смутившись, поскорее увела ворчащего мужа с глаз долой. С Марининых глаз, разумеется. Перед Таней ей конфузливо не было. Ее, поди, дома тоже не музыкой встретят, а горой грязной посуды. Хотя у нее, кажется, сыновья в музыкальной школе учатся. Флейта и кларнет? Аккордеон и балалайка? Память не сохранила такие подробности. Упаси, господи, от такой музыки.

* * *

Лида скучала и грустила в императорской столице. До окончания ремонта детей отправили на передержку к бабушке, так что быт Лиду не заедал. А когда перестает заедать быт, начинает грызть тоска смертная.

Лида общалась только с мужем и прорабом, других знакомых у нее в Питере не было. Они оговаривали сроки и сметы, обсуждали достоинства финской сантехники и испанской кафельной плитки, ругались, торговались, спорили – и так по кругу. Ремонт напоминал строительство коммунизма, его нельзя было завершить, можно только, истрепав все нервы, прекратить.

Но как только Лида выныривала из круговерти ремонта, на нее тут же наваливалось одиночество.

Муж советовал:

– Сходи погуляй. Это у тебя просто от строительных запахов настроение такое.

И Лида шла, послушно гуляла по набережной Невы и вспоминала берега Байкала. Нева сильно проигрывала от такого сравнения. Гранитная набережная казалась смирительной рубашкой на теле больного, уже не способного к буйству. Байкал же всегда свободный, могучий, богатырский. Гранита не хватит, чтобы его в набережные заковать.

Лида любила Сибирь запоздалой любовью. Ей постоянно хотелось плакать и звонить знакомым в Иркутск, чтобы почувствовать сопричастность привычному кругу общения. Одиночество оказалось тяжелым испытанием.

Ни Татьяна, ни Марина ей так ни разу и не позвонили. Обижаться на них было глупо. Честно говоря, на Маринино внимание Лида не особо и рассчитывала. Слишком яркая у Марины жизнь, чтобы Лиду приметить и приблизить. А вот Татьяна могла бы и позвонить. Хотя и тут все понятно. У Тани в Питере дом, семья, дети, музыкальные инструменты, хлопот полон рот, не до дружеских посиделок. Кто она ей? Случайная попутчица, даже смешно. Знакомства, которые начинаются в поезде, обычно заканчиваются на перроне. Лида это понимала, но все равно обижалась. Так обижалась, что решила ни за что самой не звонить.

Но однажды ее настроение вошло в такое глубокое пике, что никакая прогулка по набережной не могла сохранить ее хрупкое душевное равновесие. Лида разрыдалась прямо на глазах равнодушного Медного всадника. Ее разрывало чувство сиротства, как будто она маленькая брошенная девочка, которая уже 45 лет гуляет как неприкаянная по белому свету. Стало так жалко себя, что на мстительное игнорирование Таниного телефона не было никаких душевных сил. Лида порылась в сумочке и достала изрядно потрепанный клочок бумаги.

– Да, але, кто это?

– Татьяна, вы помните меня? Мы вместе на поезде ехали… – от волнения Лида перешла на «вы».

– Лидок! – радостно запричитала Таня. – С чего это на «вы»? А ведь хорошо ехали! Ты почему раньше не звонила?

– А ты? – Лида еще сдерживалась, чтобы не заплакать.

– Я! Что я? С моими балбесами только телефоны дорогие покупать. Утопили в унитазе!

– Как это? – Лида почувствовала, как кошки, которые скреблись у нее на душе, разбегаются прочь.

– А ты у них спроси. Это что! Они один раз у меня ершик утопили. Как-то он у них свинтился с ручки и уплыл. Представляешь? Я чуть от страха не умерла, боялась, что сейчас в говне все потонем. Но ничего, прошел как-то этот ершик, видать, трубы широкие. – В голосе Тани чувствовалась гордость за своих нестандартных детей.

– Да, ершик утопить – это сильно, – Лида уже улыбалась, – мои бы не смогли.

– Зато твои и телефоны не топят, – великодушно утешила ее Таня. – Короче, давай встретимся. Хочешь, приезжай ко мне в пятницу вечером. Отметим конец недельной трудовой каторги. Я сейчас тебе эсэмэской адрес кину. И Марину позовем.

– Как? Она же нам номер свой не оставила.

– Ну не оставила, и что? Позвонила на прошлой неделе. Я, прямо как тебя, не сразу ее узнала. А тут еще мальчишки одновременно на разных инструментах играть начали. Они вечно так: как один начнет заниматься музыкой, так другому сразу надо. В дурдоме тише!

Лиду укусила ревность. Значит, Марина выбрала Татьяну. Ей-то, Лиде, она не позвонила ни разу. Интересно, чем Таня лучше? Нет, ну правда, чем?

– А чего звонила-то? – с напускным равнодушием спросила она.

– Парфюм хотела по оптовой цене купить, – честно призналась Таня. – В рознице же накрутка сильная, а я могу оформить как мелкий опт. Если что, ты обращайся, не стесняйся.

У Лиды отлегло от души, ревность убрала свои когти. Выходит, что Марина Таню не то чтобы предпочла, а просто использовала. Это меняло дело. Настроение стабилизировалось на отметке «выше среднего».

Домой Лида вернулась успокоенной и бодрой и на свежую голову быстро придумала, как развернуть унитаз, чтобы хватило места для стиральной машинки. Муж с прорабом безуспешно решали эту задачку около часа, что окончательно убедило мужа в пользе прогулок.

* * *

В пятницу в назначенный час Лида стояла на лестничной клетке довольно потрепанной «сталинки», где жила Татьяна. Через замочную скважину просачивался сочный запах мяса. Проглотив слюнки, Лида подумала, до чего же хороший человечек эта Таня. Приятно, когда тебя ждут, готовятся, с мясом и солью встречают. Это даже лучше, чем с хлебом и солью.

Вот приедут дети от бабушки, нужно будет познакомить их с Таниными сорванцами, потом мужей перезнакомить. Словом, попробовать «дружить домами». Так постепенно и наладится ее жизнь в императорской столице.

На этой приятной мысли Лида позвонила и услышала топот за дверью, щелчок открываемого замка и рвущий душу диалог:

– Я открою, я старший. Старших надо слушаться.

– Нет, я открою, я младший. Младшим надо уступать.

Судя по звукам, началась драка. Лида толкнула дверь и стала разнимать мальчишек. Один норовил ткнуть соперника флейтой в глаз, а второй пытался ударить брата скрипкой по голове.

На шум из кухни выбежала Таня.

– А, ты уже освоилась? Тапочки найди там. Хватит! – рявкнула она. – Баха идите пилить! Быстро к пюпитрам по разным комнатам разошлись! И чтобы тихо у меня. Ни звука!

Лида очень удивилась, как можно заниматься музыкой, не издавая звуков, но мальчики, видимо, все поняли правильно и уныло разошлись по разным комнатам. Заглушая друг друга, они начали пилить и дуть изо всех сил. Соперничество перешло на другой, более культурный уровень.

Лида прошла на кухню, где ее ожидал приятный сюрприз. Около окна, на фоне распустившейся орхидеи сидела Марина.

Но узнать ее было непросто. Марина надела парик – классическое каре, которое идеально дополняли костюм, обувь и макияж. Марина сидела, закинув ногу на ногу, давая всем возможность полюбоваться затейливыми сапогами с железными носками. О тапочках не могло быть и речи. Пусть их носят те, у кого нет таких сапог, Лида например.

Лида сглотнула спазм зависти и решила, что так выглядит секретарша главы Пентагона. Конечно, она понятия не имела, кто сидит в приемной у главного военного стервятника и есть ли у него вообще секретарша. Но почему-то именно это сравнение промелькнуло в голове у Лиды, потому что дистанция от Марины-в-поезде до Марины-на-кухне такая же огромная, как расстояние от Байкала до Пентагона.

Марина наслаждалась произведенным эффектом и для его усугубления пояснила:

– Простите, девочки, это я в поезде себя подзапустила маленько, как замухрышка выглядела, прошу прощения.

– Ничего страшного, – выдавила из себя Лида.

Они с Таней выглядели примерно так же, как в поезде, особо не изменились, то есть не «подзапускали» себя там. Или, наоборот, как были «замухрышками», так и остались. И возникло такое чувство, что вторая гипотеза ближе к истине.

Тем временем Татьяна со скоростью кухонного комбайна рубила салатики и накрывала на стол. Но выяснилось, что Марина обречена на голодную смерть, потому что салаты, заправленные майонезом, она не ест, и копченную колбасу тоже, а шпроты – это вообще канцерогенная бомба. Таня выглядела явно расстроенной и сконфуженной. Она вытаскивала из холодильника все, что там лежало, и предлагала Марине. Но, увы, холодильник, как оказалось, был набит несъедобным. Марина такое не ела – продукты несли угрозу ее организму.

– Девочки, прекратите суетиться. Я же сюда не есть пришла. Ну все, хватит, мне даже неудобно.

– Нет, ну как же? Хоть что-то, – канючила Таня.

– Все-все, забудь обо мне, прошу тебя. Я только водички попью.

Есть на глазах голодающей Марины было крайне неловко. Лиде показалось, что она как-то громко сглатывает пищу, и на всякий случай она отложила вилку. У Тани тоже пропал аппетит. Она катала хлебный мякиш и жевала веточку укропа. Показаться Марине всеядной свиньей, которая ест все подряд, без разбору, никому не хотелось. За столом стало тоскливо.

Марина, видимо, поняла, что переборщила со своей избирательностью, и милостиво согласилась:

– Ну хорошо. Один раз живем! Что там у тебя в духовке? Кролик?

– Нет, курица, – извинилась Таня. – Даже две.

– Ну что ж, пусть будет курица, – поощрительно улыбнулась Марина и подставила свою тарелку.

Счастливая хозяйка отобрала для Марины все лучшее, чем природа наградила курицу. Ножки и грудку. Собственно, это было лучшим у любой женщины.

Наблюдательная Лида отметила, что у Марины неплохой аппетит. За первой ножкой пошла вторая, потом третья. Ножки шли строем. Четвертую ножку Таня спрятала для детей. Лиде достался костлявый куриный позвоночник.

Подобрев от еды, девочки стали обсуждать жизнь во всех ее проявлениях. Но проявлений оказалось только два – мужчины и работа.

Ну с работой все более или менее ясно. У Лиды пока ее не было. После ремонта квартиры она планировала приступить к ремонту своей жизни, в частности, найти работу, но пока не до того.

– Не торопись, всегда успеешь, – советовала Татьяна. – Вот я как подумаю, что в понедельник опять на эту каторгу заступать, так прямо настроение портится. Представьте себе, девочки, торгуем мы парфюмом и косметикой разной, так наши мужики все это на себе пробуют. Серьезно! Я не шучу! Сначала по приколу, а потом втягиваются. Через пару месяцев без парфюма уже не могут обходиться. Как начнут сравнивать шариковые дезодоранты с аэрозольными, так мне прямо противно на них смотреть. Все-таки мужчины в моем представлении должны чем-то другим в жизни интересоваться, ну там машинами, например.

– Как же ты живешь с этим? – откликнулась Марина. – Нельзя себя ломать, это же прямой путь к саморазрушению.

– А что делать? Я их не переделаю.

– Но можно же работу поменять, – подала идею Марина.

– Ага! Ждут меня где-то! Не так все это просто, – грустно сказала Таня.

– Мне кажется, что ты специально усложняешь задачу, чтобы оправдать свою пассивность, потому что недостаточно сильно хочешь быть счастливой, – в голосе Марины прозвучали нравоучительные нотки.

– Ты что-то конкретное имеешь в виду? – Лида со своей любовью к определенности попыталась придать разговору максимально прикладное значение.

– Да нет. Как я могу что-то советовать или предлагать человеку, который все равно побоится сделать шаг вперед, что-то изменить в своей судьбе?

– А если не побоюсь? – Таня изобразила храбрость.

– Ну тогда можешь принять к сведению, что я увольняюсь буквально через пару недель. Могу порекомендовать тебя на свое место.

– Ты это серьезно? – У Тани перехватило дыхание. – А что за работа?

– Менеджером. Работа преимущественно с мужчинами, – ответила Марина.

– Да уж, исчерпывающая информация, – хмыкнула Лида.

– И мужчины эти, поверь мне, не поливают себя парфюмом, это я гарантирую. Настоящие мужики. Интересуются исключительно машинами, как ты и заказывала.

– Марина, ты это серьезно? Прямо реально можно перейти?

– Думаю, что шеф мне не откажет, – щедро пообещала Марина. – Позвони мне через пару дней.

– А ты как же? Без работы останешься? – опять вставилась Лида.

– Я умею быть счастливой независимо от работы, – Марина устало вздохнула, как бы давая понять, что утомилась от Лидиных вопросов.

– Так за работу деньги платят, – упорствовала Лида.

– Работать – это мужская привилегия. Не надо лишать их этого права, – многозначительно пояснила Марина. – У нас, женщин, другая роль в этой жизни.

– Какая?

– Украшать их жизнь, создавать праздник.

Повисла пауза.

Лида стала вспоминать, сколько мужчин в ее жизни готовы были ее содержать. Таковых не обнаружилось. Так выходило, что украшать чью-то жизнь и создавать праздник у нее не очень получалось. В сравнении с Мариной она почувствовала себя линялой тряпкой, поломойкой с тяжелой судьбой.

У Тани, видимо, в голове крутились те же мысли, потому что она как-то погрустнела и попыталась сменить тему.

Разговор зашел о личной жизни, то есть о семейной, потому что в силу своего примитивизма Таня с Лидой не особо разделяли эти понятия.

Жизненный опыт Тани и Лиды был какой-то скудный и как будто сделанный под копирку. Одна познакомилась со своим будущим мужем в институте, другая на работе. Так и живут с тех пор, не особо задумываясь о высоких чувствах. Дом, дети, курица в духовке и фиалки на окнах. И вредная еда на ужин.

Марина, не желая обидеть девочек, подавила зевоту, но Лида это заметила и помрачнела.

– Но вы хоть счастливы? – спросила Марина.

И это «хоть» сразу поставило их жизням твердую троечку.

– А ты? – вдруг спросила Лида.

– Я? – снисходительно улыбнулась Марина. – Я не умею плавать в бассейне, мне океан подавай.

Лида вдруг увидела себя, свою жизнь словно со стороны: даже не бассейн, а ванна или, может, тазик, лохань. Стало совсем жалко себя, ведь и она когда-то мечтала об океане любви, без конца и края.

Марина тем временем заговорила о женской сущности, которая умирает без любви, как дерево без полива. Говорила она очень поэтично и убедительно, но как-то неконкретно. Лида так и не поняла, кто же поливает ее своим чувством. А характер у Лиды был такой, что неопределенность ее нервировала.

– Так у тебя кто-то есть? – задала она нескромный вопрос.

– Разумеется. – Марина даже округлила глаза, подчеркивая очевидность ответа.

– Помимо мужа? – Лида не сдавалась в попытках прояснить ситуацию.

– А без мужа картина мира не полная? – вопросом на вопрос ответила Марина.

– Так ты не замужем? – дожимала Лида.

– Смотря что считать замужеством. Мы же не дикари танцевать вокруг печати в паспорте.

«Где она видела дикарей, танцующих вокруг печати?» – подумала Лида.

Таня начала причитать:

– Ой, Марина, какая же ты крутая. И без мужа, и с любовником. Ой, я бы так не могла. Я бы сдохла. Ой, Марина…

Польщенная Марина пожаловалась:

– Господи, вы даже не представляете себе, девочки, до чего все мужчины одинаковые! Даже лучшие из них – примитивные собственники, банальные узурпаторы. На второй день знакомства тащат в загс.

Лида чуть не икнула от удивления. Ее скудный женский опыт говорил об обратном. Если бы она в свое время не проявила инициативу, то не факт, что они с мужем дошли бы до загса. Замужество буксовало в нерешительности мужа, который боялся загса, как ребенок боится стоматологического кабинета. И как ребенку обещают игрушку, самую-самую, так и мужу Лида пообещала секс сразу же после загса. На том он и попался. Ну так это еще в прошлом веке было. Сейчас секс с загсом вообще никак не связаны. Интересно, как теперь мужиков в загс заманивают?

Но додумать эту мысль ей помешала Таня, которая с придыханием вела расспрос:

– Ой, Марина, как у тебя все… необычно! Они, значит, в загс зовут, а ты? Ты-то что?

– А что я? Я ценю любовь как таковую, без примеси.

– А-а-а, – снова восхитилась Таня.

Тут в коридоре хлопнула дверь, послышалась возня и крики-визги юных музыкантов.

– Муж пришел, ну надо же, на самом интересном месте, – с досадой сказала Таня.

Через минуту на кухню заглянул красивый мужик двухметрового роста, на котором по бокам висели мальчишки. Таких Лида видела только на обложках журналов.

– Всем привет! Танюш, дай мне чего-нибудь поесть, я к мальчишкам пойду, чтобы вам не мешать.

– А вы нам не мешаете, – Марина приветливо улыбнулась и качнула носком своего дизайнерского сапога.

Но Таня была неумолима:

– Иди-иди, только Вивальди их заставь поиграть. А то мне за него прошлый раз краснеть пришлось. Бах – еще ничего, а Вивальди – совсем стыдоба.

– Ну что, пацаны, пошли из Вивальди человека делать? – муж Тани сгреб из холодильника вредную еду, подмигнул жене и исчез, прихватив детей.

После него на кухне остался привкус домашнего счастья. По лицу Татьяны растеклась благодать. Видимо, это приход мужа на нее так подействовал.

Лида вспомнила, что ее муж дома один, голодный, измотанный спорами с прорабом.

– Мне пора, девочки. Поздно уже, как говорится, спасибо этому дому, пойдем к другому.

– Да, хорошо посидели, – как-то разочарованно сказала Марина.

И они покинули этот дом под звуки Вивальди, которого трудно было опознать в жестком соперничестве флейты со скрипкой.

* * *

Ночью Лида спала плохо. Ей снилось, что она идет по незнакомому ей Питеру. Во сне она точно знает, что это Питер, но какой-то его новый район, где Лида ни разу не была. Лида просто бредет, рассматривает здания и людей, и ей весело и хорошо. И вот она подходит к какому-то домику, у которого весь первый этаж – сплошная витрина. Лида начинает во сне соображать, что же там за этими витринами прячется.

Одна часть витрины завешана бубликами, которые водят хоровод вокруг пузатого самовара. И в этом же хороводе мелькает Таня, грызущая бублики. Для совсем глупых, но образованных над дверью магазина прибита вывеска – «Булочная». Лида понимает, что может туда зайти и накупить разной сдобной всячины, пышных булок и поджаристых бубликов, которые такие же вредные, как и вкусные. Или расцепить хоровод и встать рядом с Таней, чтобы тоже начать грызть присыпанный маком бублик. И у нее даже начинается борьба разума с желудком. Но во сне разум почему-то побеждает, и Лида отворачивается от сдобы.

Ее манит другая часть витрины. Это даже не витрина, а инсталляция с выставки современного искусства. Много всего, разбросанного и раскиданного, но с намеком на некий смысл. Тут и старинный комод с небрежно наброшенной на него шалью, и плюшевый медведь в очках с треснутым стеклом, и скрипка, на струны которой нанизаны бусинки. Да много всего, что хочется разглядывать и разгадывать. Все это присыпано искусственным снегом, и звучит музыка. Почему-то она звучит, пока смотришь на эту часть витрины, а когда переводишь взгляд на бублики, то музыка пропадает. Лида даже во сне удивляется этому эффекту.

И Лида точно знает, что это не музей, не выставка, а магазин, определенно магазин. Но не может понять, что же там продается – то ли игрушки, то ли мебель. А может, это салон оптики? Или антикварный салон? Во сне Лида страдает от неопределенности. Страдает так, что слезы выступают на глазах. Может быть, там что-то очень нужное для нее, просто необходимое. И невозможно пройти мимо, больше такого магазина в ее жизни не будет. Но она не смеет войти, потому что знает, что на ней зашитые колготки. Лида прижимается лицом к стеклу, чтобы рассмотреть, что же такого чудесного там, внутри магазина. И видит за прилавком Марину в униформе продавщицы. И эта униформа ей очень идет, и Марина во сне безумно стройная, почти как Таня. Марина машет руками, зазывая Лиду. Дескать, давай, входи, ну же, смелее. Но Лида откуда-то знает, что туда пускают только в сапогах с железными носками и в париках-каре. Это совершенно необходимо, чтобы зайти в этот магазин. Остальных, таких как она, оттуда изгоняют. И от этой невозможности войти в этот магазин, а главное, понять, что же там продают, Лиде становится так больно, что слезы стекают на подушку. Уже не во сне, а в реальности.

* * *

Через пару недель, когда Лида уже начала забывать про тот девичник, после которого у нее было муторно на душе и грустно в глазах, ей позвонила Таня. Голосом человека, которого ударили из-за угла пыльным мешком, Таня напросилась в гости:

– Лидок, можно я к тебе зайду? Пожалуйста!

– Что-то случилось?

– Ну можно? Лидок, мне очень плохо. – Кажется, Таня заплакала.

Лида испугалась. Может с детьми что-то стряслось? Смычком от скрипки выколол брату глаз? И она деликатным голосом, подобающим таким случаям, продиктовала адрес.

Через час на кухне у Лиды кипел чайник и бушевали страсти. Смычок, скрипка, дети, слава богу, оказались ни при чем, дело было совсем в другом.

Татьяна, вдохновленная Марининым примером, решила стать окончательно и бесповоротно счастливой. Говоря проще, она отважилась поменять работу, чтобы не раздражаться на мужчин, которые чрезмерно пользуются парфюмом. Таня уволилась и заняла рабочее место, которое освобождала Марина. В этом месте рассказа Таню начало трясти, и в чай пришлось подлить немного коньяка.

– Лидок! Ой, Лидок, ты бы это видела. – Таня смотрела в пустую стенку, разглядывая там свои воспоминания о первом рабочем дне на новом месте.

Вид у нее был такой, как будто в пыльный мешок, которым ее ударили, были положены кирпичи. Лида внимательно оценила ситуацию и подлила коньяку побольше, совсем щедро подлила.

– Танюш, может, ты зря так расстраиваешься? Может, просто непривычно? Все-таки первый день, рано делать выводы, – пыталась утешить Лида. – Давай по порядку. Ну, давай, ведь наверняка все не так плохо. Что там Марина говорила? Что коллектив преимущественно мужской. Или наврала?

– Мужско-о-ой, еще какой мужской, – утирала слезы Таня.

– Ну вот видишь, уже хорошо. И что парфюмом они не злоупотребляют.

– Ой, Лидок. Они парфюмом, кажется, вообще не пользуются, от них бензином несет, – упивалась своим горем Таня.

– И что? Настоящие мужчины, интересуются машинами, и все такое.

– Лидок, конечно, машинами. Ну, не то что интересуются… Им интересоваться некогда, они на них зарабатывают. Зарабатывают они на машинах с утра до ночи.

– Дилеры? – догадалась Лида.

– Филеры! – передразнила ее Таня. – Какие дилеры? Лидок, там чертова туча шоферов!

– То есть?

– То и есть! Я, Лидок, теперь главная по покрышкам. Я их выдаю по мере износа старых. – Таня уже самочинно подлила коньяк. – Сижу в каком-то каземате, там даже окон нет, воняет резиной, и вокруг шоферы-шоферы. И все в серых или черных куртках. Вот где ужас!

– Матерятся? – посочувствовала Лида.

– Нет, что ты! Шоферы матом не ругаются.

– Ну вот, это неплохо.

– Они матом не ругаются – они матом разговаривают! – И Таня засмеялась не вполне трезвым смехом.

– Так ты куда смотрела, когда заявление писала?

– Куда-куда? А то ты не знаешь! На Марину я смотрела, куда же еще.

– Понятно. Наглядеться не могла? И что теперь? Тебя что, кладовщицей приняли?

– Типа того, только в заявлении это называлось «менеджер по обслуживанию технического процесса». – Таня помолчала и как-то совсем по-детски призналась: – Думала, вот займу место Марины и стану такой же, как она…

Вместо того чтобы развить эту мысль, Таня некрасиво расплакалась.

– Стоп! Не поняла. Так почему тебя кладовщицей взяли? Или как там у них? Тебя же на место Марины должны были взять!

– Лидок, ты правда не поняла? Или прикидываешься?

Лида честно округлила глаза.

– Меня и взяли на ее место! Все, как заказывали, буква в букву. Менеджером в мужской коллектив, о-о-ой, еще в какой мужской… – И Таня заплакала, уже не стесняясь.

В ней плескалось горе, разбавленное коньяком.

Лида впала в секундный ступор. У нее даже зазвенело в ушах, да так отчетливо, как будто где-то далеко, за тридевять земель, кто-то бросил камень в стеклянную витрину, и волна осколков осыпалась на припорошенный искусственным снегом комод, к которому притулился дизайнерский плюшевый мишка.

Но уже через секунду конкретная Лида начала действовать:

– Татьяна, срочно звони своим парфюмерам! Прямо при мне! Прямо сейчас! Просись назад!

Таня достала из сумочки телефон и, не сразу попав в нужную кнопку, заплетающимся голосом начала проситься обратно:

– Здрасте! Это я! Как кто? Ваша бывшая! Ну не в том смысле, конечно. В другом, в хорошем. Ну почти в хорошем. Ваша бывшая сотрудница. Вспомнили?

Бывший шеф, видимо, подтвердил, что помнит, и Таня, обрадованная хорошим началом, начала с полной и обнаженной правды:

– Мне просто плохо было от вашего запаха. Верите, прямо тошнило меня от вас. Почему издеваюсь? Правду говорю. Мне казалось, что я уже сама как пучок пачулей пахну.

Она всхлипнула для убедительности и доверительно продолжила:

– Только сейчас мне еще хуже. До того плохо, что лучше уж ваш парфюм нюхать. Бензин – это не пачули, это почти как керосин, им раньше клопов травили и вшей. Мне бабушка рассказывала. Что-то я отвлеклась… Наверное, бензином передышала. Я что хотела сказать… Верните меня, пожалуйста, обратно, я от вас больше никуда не уйду, честно-честно. Можете продолжать в том же духе, я потерплю.

На том конце ошарашенно молчали. Потом что-то ответили, и Таня просияла лицом.

Она бросила телефон в сумочку и отчиталась перед Лидой:

– Сказал, чтобы я выпила крепкий кофе и засунула голову под холодную воду. И чтоб завтра выходила на работу, потому что у них аврал.

– Уф-ф-ф! – подвела итоги Лида. – Все, Татьяна, баста! Звони мужу, чтобы он за тобой приехал, а я пока тебе кофе сварю. Душ дома примешь.

Уставшие и раздавленные обилием новостей, они помолчали.

– Лидок, – тихо сказала Таня, – я вот все думаю, а Марина-то как? Покрышки выдавала? А как же африканские страсти? Она ж такая… такая…

– Какая?

– Нарядная, – не нашла Таня другого слова.

– Будешь тут нарядной, когда просидишь в каземате без окон целый день. На девичник будешь собираться, как на Венский бал, – ворчливо сказала Лида.

– Лидок, так она… врала нам все?

– Не-е-т, – задумчиво протянула Лида. – Не врала, конечно. Может, просто мечтала вслух… Не знаю. Ну или она типа артистки, ей публика нужна. Кто ее знает?

– Знаешь, Лидок, а я ведь рядом с ней себя поломойкой чувствовала, – грустно сказала Таня.

– Я тоже, если честно.

Женщины помолчали. Но это было молчание, не разъединяющее, а, наоборот, сплачивающее, потому что когда две женщины начинают обсуждать третью, то между ними проскакивают искорки, из которых может возгореться дружба.

– А знаешь что, Таня, давай-ка мы с тобой купим ростовое зеркало, чтоб от пола до потолка – как в Эрмитаже!

– Зачем?

– Чтоб в зеркало смотреться, а не в чужую витрину. Витрины же есть не только у магазинов, но и у женщин.

Таня не поняла, при чем здесь витрина, но зеркало купить согласилась.

Жизнь понемногу входила в свои привычные берега, душевный паводок закончился. Бурлящие воды сильных эмоций схлынули, и прежние привычные миры, где все просто и ясно – вот тебе «Булочная», а вот «Овощи-фрукты», вновь выступили на поверхность. Их витрины, словно умытые, застенчиво сияли чистотой и предлагали товары без всякой интриги, простовато и доверчиво.

Лох печальный

Козлов Петя был каким-то невезучим.

Это он заметил еще в детстве. Точнее, это открытие сделали его родители. И тут же по простоте душевной объяснили сыну, что с ним вечно что-то не так.

Все началось со шкафчика в детском саду. Чтобы придать массе орущих воспитанников подобие организованной коммуны, а главное, чтобы не перепутать их сандалики-панамки-трусики, всех детей приписали к шкафчикам, помеченным картинками. Кого тут только не было – лупоглазые божьи коровки, соблазнительные мухоморы, самодовольные грузовички и прочие изображения, почему-то ассоциируемые с детством. Картинки намертво были приклеены к дверцам. И только на одном шкафчике по неведомой прихоти завхоза картинку прибили гвоздем.

Достался этот шкафчик именно Пете, что привело его в неописуемый восторг, потому что шляпка гвоздика выступала на морде зайчика наподобие родинки, отчего зверек приобретал почти человеческий вид. Ведь у людей, как известно, бывают родинки. Петя очень ценил, что зайчик представлен в единственном экземпляре. Он гордился этим зайчиком, своим собственным, даже хвастался им. Но на беду случилось так, что именно на этом шкафчике заедал шпингалет.

Для Петиной мамы гвоздик вместо родинки значения не имел, а вот увечный шпингалет очень даже имел. Казалось бы, что такое сломанная задвижка? Ерунда, пустяк, мелочь. Но мама увидела в этом знак свыше. Именно ее сыну достался этот символ дефективности. Сломанный шпингалет был возведен ею в знак проклятия, в отметину, в зловещую родинку на судьбе ее сына. Мама потребовала от воспитательницы сменить шкафчик и сделала это в свойственной ей предельно категоричной форме.

Петя рыдал от расставания с зайчиком, не в силах найти слова для описания своего горя, к тому же говорил он еще плохо. Мама успокаивала его изо всех сил: «Ничего-ничего, сынуля, не переживай, дадут тебе шкафчик не хуже других. Видали мы таких! Тоже мне! Лохов нашла!» И в сторону воспитательницы: «Что ж вы делаете? Кто вам дал право так над ребенком измываться? Что он вам, лох, что ли?»

Петя еще долго исподтишка перекладывал свои вещи к меченому зайцу, отчего его сочли ребенком со странностями, не способным запомнить свой шкафчик. Понять, что Петя не мог полюбить сине-красный мяч, нарисованный с помощью циркуля, сотрудники педагогического учреждения не могли. Для этого требовалась Арина Родионовна, которая университетов не кончала. А они кончали.

И пошло-поехало. Как только Петя терял варежку или разбивал коленку, мама реагировала исключительно в форме глобального обобщения: «Вечно с тобой так! Что ж ты такой невезучий? Не ребенок, а прореха на человечестве».

И Петя привык. Это был его диагноз. Другие дети страдали плоскостопием или ожирением, а он невезучестью – у каждого своя ноша, свой изъян.

Учителя быстро распознали этот Петин комплекс и весело, с азартом начали соревноваться в остроумии. Они искрили шутками, над которыми Петя не смеялся. Например, оглашая результаты контрольной, учительница математики торжественно объявляла: «Петя Козлов три, остальные хорошо и отлично». В классе хлопали в знак того, что шутку поняли и оценили. Учительница продолжала: «Тихо! Повеселились и будет! Теперь серьезно…» И оказывалось, что у Пети «хорошо», а «удовлетворительно» совсем у других ребят. Но что это меняло? Петя уже сидел красный и потный, как рак. Впрочем, раки не потеют. Хотя кто знает, ведь они живут в воде, которая, как известно, смывает все следы.

Если учитель физкультуры сообщал в учительской, что сегодня на уроке оборвался канат вместе с повисшим на нем ребенком, то вся учительская дружным хором вопрошала: «Козлов жив? Как он?» И когда выяснялось, что грохнулся совсем другой ребенок, все недоуменно округляли глаза, как будто синяки и шишки достались самозванцу.

Петя рос, и вместе с ним рос, раздувался, наливался силой его ореол невезучего человека, бескомпромиссного неудачника. Когда, уже в университете, у Пети увели девушку, он совсем не удивился и даже как-то горестно обрадовался, как будто случилось предначертанное судьбой, а с ней, как известно, не поспоришь. Пете стало даже легче оттого, что спало напряжение ожидания. Все равно рано или поздно это должно было произойти. Так лучше уж рано, пока не привык окончательно. Новую девушку заводить не стал. Стоит ли? С его-то невезучестью.

С тех пор прошло много лет. Мама ушла в мир иной, настрадавшись в этом из-за своего невезучего сына. Выходило, что она перешла в лучший из миров. В наследство она оставила квартиру, где в прихожей стоял шкафчик, снабженный идеально подогнанным шпингалетом. Незадолго до ухода мама сделала комплексный ремонт, чтобы у сына все было в лучшем виде, ведь она оставляла его наедине с такой недружественной и коварной жизнью.

Но жизнь не обиделась на такое к ней отношение, а наоборот, решила удивить своей щедростью. Пируэт судьбы был изящным и таким неожиданным, что самая разнузданная фантазия не могла бы предположить такого развития событий.

Однажды Петя, ставший к тому времени сорокалетним Петром, застенчиво и конфузливо шел по улице. На светофоре он не просто дождался зеленого сигнала, а для верности пропустил первых пешеходов вперед, как собак на минное поле, и только потом несмело двинулся сам. Он был сосредоточен и готов в любую минуту отразить неприятности, которыми кишела улица. Вот рядом кашлянул прохожий – туберкулез не дремлет. И Петр отпрыгнул, как заяц, вбок, прытко и трусливо.

Озабоченный, он не замечал прищуренных глаз, неотрывно следящих за ним.

Мужчина в серой кепке шел по пятам, то заходя сбоку, то отставая, то обгоняя, чтобы, оглянувшись, рассмотреть лицо Петра. При этом он едва ли не поскуливал от восторга, энергично потирал руки и вообще был в крайне радостном возбуждении. Его живое лицо светилось восторгом охотника, который мелкой дробью убил медведя. Восторгом, граничащим с изумлением. Он достал телефон и тихо, шепотом заговорщика произнес:

– Привет! Это я! Нашел! Точное попадание!

На том конце громко откашлялись и поинтересовались:

– Кого?

– Говори тише! Спугнешь, я еще не вступал с ним в контакт.

– С кем?

– Дурак?

– Кто?

– Ты!

Мужчина в серой кепке сунул телефон в карман, сделал три глубоких вдоха-выдоха и побежал по следу Петра Козлова с азартом гончей. Догнав его, он перегородил ему дорогу и лаконично предложил:

– Мужчина, мне надо с вами поговорить. Сейчас я покажу свои документы.

И полез во внутренний карман.

Петр побледнел. Он сразу вспомнил политический анекдот, который недавно рассказал на работе. С его-то везучестью делать этого, конечно, не стоило… И кто его за язык тянул? Ладно бы про Сталина или Ленина, так ведь про… про самого… Господи, где мозги были? Бежать?

Но мужчина в кепке, похоже, умел читать мысли на расстоянии. Он аккуратно, но сильно сжал рукав Петиного плаща. Другой рукой он достал из кармана корочку красного цвета. «Ксива», – почему-то догадался Петя. Это пришла на помощь генетическая память предков, прошедших тюрьмы и зоны своей суровой родины. От страха у Пети вспотела спина, мерзкие мурашки начали расползаться по всему телу. «От таких не убежать, их там тренируют, небось догонят при надобности». Где «там», Петя уже не сомневался. Он думал только о том, кто ему станет писать письма на зону, раз мамы больше нет.

Видимо, он побледнел. Мужчина отреагировал странно:

– Какая бледность! И мелко-мелко дрожат губы! Отчаяние плещется в глазах! Вот-вот заплачет! Какой затравленный вид! О-о-ох, это выше моих сил, я не перенесу такой удачи, пожалейте мое больное сердце!

Пете стало еще хуже. Человек из органов – это, конечно, страшно, но сумасшедший, маньяк – это тоже, знаете ли, не подарок. А если это маньяк из органов? Даже если там такой один-единственный, то попасться он должен именно Пете с его-то везучестью… У Пети скрутило живот какой-то мертвой петлей, он испугался, что упадет в обморок. И испугался не напрасно.

Мужчина в серой кепке заботливо подхватил его под мышки и истошно закричал:

– Такси! Такси!

«А где же черный воронок?» – успел подумать Петя перед тем, как сознание трусливо покинуло его.

Он не слышал галдежа «Человеку плохо!» и не смог оценить, насколько добры люди к тем, кто разрывает пелену повседневности и устраивает небольшие уличные спектакли. «Отойдите, ему воздух нужен», – тут же взял инициативу в свои руки бойкий самовыдвиженец, хотя воздуху было навалом, все слои атмосферы нежно голубели над головой Пети, простираясь до самой стратосферы. А он простирался на грязном асфальте.

Кончилось все тем, что за дополнительную плату шофер-азиат взвалил, как куль, Петино тело и погрузил его в машину, на дверцах которой была помещена реклама зоомагазина «Зверский аппетит». Рядом с Петей, точнее, с его телом сел мужчина в серой кепке, и они отчалили, опередив «Скорую» на какие-то пять минут.

– «Мосфильм»! – властно скомандовал похититель.

– Какой такой мосифилм? – резонно поинтересовался водитель.

– Единственный! – с пафосом ответил пассажир, но потом смилостивился: – Мосфильмовская улица, дом номер, естественно, один.

Шофер прильнул к навигатору и доверительно сообщил:

– Мосифилевска улиса.

Но система растерялась.

– Нигиде такой нет, – подытожил шофер.

– Прямо езжай, скажу, когда повернуть, – вздохнул мужчин в кепке и заботливо погладил Петю по плечу.

Петя очнулся, но не показал вида. Слыша адрес назначения, он, несмотря на панику, восторженно удивился: «Ничего себе, какие подвалы у Лубянки! Через весь город до Мосфильмовской тянутся!»

Между тем мужчина непрестанно звонил кому-то.

– Коля, ты не ушел еще? И не уходи! Ставь свет, я такого кадра везу…

– Лена? Не ушла? Не вздумай уйти! Готовь площадку…

– Вася, не уходи! Что значит «уже ушел»?! Так вернись! Ты себе не представляешь, какого типа я нашел…

Что характерно, он ни с кем не прощался, просто прерывал разговор, который проходил у него исключительно в манере вопрошания и восклицания.

Петя понял, что его сейчас встретят. И на специально подготовленной площадке направят свет прямо в лицо. Он видел такое в фильмах про сталинские времена. Такие фильмы не имели хеппи-энда. Терять было нечего, и Петя стал вырываться из объятий мужчины в кепке.

– Не хочу! – то ли плакал, то ли требовал свободы Петя.

– Глупый, сам не знаешь, от чего отказываешься, – голосом доброго инквизитора пожурил его мужчина.

– Отпустите меня, – канючил Петя, – я никому не скажу.

Шофер нервно дернул руль. Послышалось что-то вроде: «Пипец, шайтан». Но наверное, только послышалось.

– Пойми ж, я такого, как ты, уже месяц ищу. Как же я тебя отпущу?

– Зачем я вам?

– Как зачем? – искренне удивился мужчина. – Естественно, в кино сниматься.

Ничего более естественного он в своей жизни не знал. Он пожал плечами и показал «ксиву», где мелкие буквы сложились в слово «режиссер».

Петя ошарашенно молчал. Страх лохмотьями сходил с его души.

И похоже, не только его, потому что шофер вдруг запел.

Под гортанные звуки таджикских песен Петя въехал в ворота «Мосфильма» – так началась его новая жизнь.

Пока Петю переодевали, гримировали и выставляли на него свет, он слышал, как режиссер раздавал интервью собравшимся на площадке.

– Все картотеки перерыл, все не то. Ну все, думаю, придется опять Костю просить, Хабенского, или Сережу, который Безруков. Они могут почти все. Но искусство не приемлет «почти»! Это слово в искусстве под запретом! И тут такая удача. Иду и вижу… чистый типаж, незамутненный, неразбавленный. Просто сгусток, квинтэссенция образа, – режиссер выждал эффектную паузу и отрекомендовал Петю: – Лох печальный. Прошу любить и жаловать.

Все головы повернулись к Петру Козлову и посмотрели на него с уважением и любопытством. Петя сконфузился и растерялся. С одной стороны, вроде лох, тварь дражащая, но с другой – не простой лох, а печальный. Было в этом что-то благородное и даже возвышенное. Ржать-то все умеют, а вот искренне печалиться…

И понеслось! Пете накладывали грим, и тоненькие пальчики гримерши Зои сновали вдоль лица, слегка прикасаясь, словно крылья бабочки. От Зоиных рук пахло земляникой и всеми достижениями парфюмерной промышленности. Петр релаксировал и давил в себе смутное желание поймать этих бабочек губами. В эту идиллию вторгался голос режиссера:

– Зоенька, ты совсем с ума сошла, лапонька! Не надо его облагораживать! Только усиль натуру! Акценты и ничего лишнего! Горестные складки у рта! Опущенные уголки губ! Морщины на лбу!

– У меня нет морщин, – тихо вставил Петя. Почему-то в присутствии Зои ему казалось важным это уточнить.

– Недоработки природы мы устраним, не переживайте, – утешал режиссер. – Зато какой нездоровый цвет лица и затравленный взгляд! Господи, – закатывал он глаза наверх, в потолок павильона, – хорошо-то как! Пожалейте мое больное сердце!

И Зоя старалась. Петя выходил от нее полным, завершенным лохом. Лохом печального образа.

Петр Козлов должен был играть роль мужа, которому жена наставляет рога. Собственно, не она одна: по ходу фильма его героя подсидел на работе собственный ученик, ограбила цыганка и обвесила продавщица. Слов у Пети почти не было. Он просто должен смотреть вдаль печальными глазами стопроцентного неудачника и морщить лоб в попытках понять, за что и доколе. Рукотворные складки на лбу собирались в китайский иероглиф, за изображение которого оператор отвечал головой.

Лаконизм и завершенность образа придавали фильму определенность прокламации. Скорбь обманутого мужа, молчащего в ответ на пакости жизни, взывала к милосердию окружающих.

В конце фильма оказывалось, что любовник того не стоил. Он оказался бабником и глубоко непорядочным человеком. Для того чтобы это понял самый рассеянный зритель, в фильм внедрили эпизод, где любовник отшвыривает ногой голодного щенка. Щенка пинали десять дублей.

На этом фоне муж-неудачник получал дополнительные баллы в глазах жены. И она решала вернуть былое, даже плакала и просила прощения. Но Петр уходил от нее вдаль, в золотую осень, смешно загребая ватными ногами. Эти последние кадры перессорили сценариста и режиссера.

Сценарист кричал:

– Именно вдаль, и именно не оглядываясь! Только сутулая спина на фоне золота и пурпура.

Режиссер кривился:

– Сколиоз не наш метод! Это игра на примитивных рефлексах! Нет, пусть повернется на прощанье. И эдак рукой, едва уловимо помашет. И крупным планом слеза в глазу. Детская слеза… Господи, как хорошо! Пожалейте мое больное сердце!

И он опять закатывал глаза вверх, как будто Создателя распяли прямо на потолке мосфильмовского павильона.

На озвучке Петиной роли сильно сэкономили, он ведь почти ничего не говорил.

На премьерном показе Петр Козлов стоял сбоку, с самого края шеренги создателей фильма. Даже второй режиссер и гримерша Зоя располагались ближе к центру. Петя вообще предпочел бы переместиться за кулису, спрятаться за занавес и оттуда подглядывать за залом. Он чувствовал себя не в своей тарелке. Слова «люди искусства» к себе, боже упаси, он не относил. Да и странно как-то, что столько людей пришли, чтобы увидеть их «живьем». Зачем на них смотреть? Есть фильм, на него и смотрите.

По этой же причине Петя никогда не понимал, зачем люди ходят на встречу с писателями. Если книга хорошая, то этого по идее достаточно. А если она кажется хорошей только после того, как автор объяснил, про что эта книга и зачем он ее написал, то вряд ли ее стоит читать – можно ограничиться авторским объяснением.

В размышлениях об этом Петя достоял до финала. Об этом его возвестила прощальная шутка режиссера:

– Желаем вам приятного просмотра! Готовьте комплименты, мы еще вернемся!

И вернулись.

На последних кадрах фильма, когда герой Пети смотрит вдаль полными слез глазами, режиссер дал команду, и шеренга творческих личностей под рвущую душу музыку гуськом двинулась на сцену. В полумраке они двигались горестной цепочкой, как слепые за поводырем, и были похожи на лилипутов, на которых с экрана смотрит плачущий Гулливер. Киношная слеза, как цунами, угрожающе нависла над головой режиссера. И казалось, что герой Пети сдерживается и не позволяет себе заплакать только потому, что боится утопить в слезах творческий коллектив.

Но все обошлось. Включили свет, раздались аплодисменты.

Петя с удивлением увидел, как дамочка во втором ряду промокнула глаза бумажным носовым платочком. И в третьем ряду. И в первом. Дальше он не видел, потому что был близорук.

Под хлюпанье носов и хлопанье ладошек на сцену стали пробираться зрительницы, не пожалевшие денег на букеты. Их было немного. Режиссер едва заметно вышел им навстречу. Сценарист чудом сдержался, чтобы не подставить ему подножку. Но женщины, как караван бригантин, гордо проплыли мимо. Их путь лежал дальше – прямо к Пете. Они поочередно вручали ему цветы, и каждая смотрела прямо в глаза, да так смотрела, что Петя зарделся.

Но сюрпризы на этом не закончились. Через пару недель Петя получил новое предложение сниматься в кино. На этот раз нужно было сыграть минера, который подрывается на собственной мине. Его утвердили на роль без пробы, и Петя этому не удивился, все-таки это действительно его роль. Режиссер так и говорил:

– Понимаешь, старик, мы хотим показать всю трагичность первых дней войны, когда даже таких, как ты, брали в саперы или в минеры. С твоим лицом надо давать белый билет.

И пошло-поехало. Петр Козлов стал типажом. Он торговал сутулостью и потухшим взглядом, скорбными складками у рта и пессимистично поникшим носом. Его рвали на части режиссеры, под него писали роли сценаристы.

Постепенно Петя перестал удивляться и смущаться, когда дамы дарили ему цветы. Однажды он подмигнул одной такой, и она вспыхнула, как лампочка, на которой написано «да». Петя принял это к сведению.

Дальше пошли фестивали, правда, только отечественные. Там было много народу и соответственно водки. Кутеж освящался высокими гостями, красивыми артистками и тостами за искусство. Но за внешней гусарской удалью скрывалась напряженная погоня за удачей. В воздухе звенели невидимые лассо, каждый хотел кого-то заарканить: кто-то искал спонсора, кто-то продюсера, кто-то проститутку. Боязнь упустить шанс была такой осязаемой, что люди почти не спали. Они в буквальном смысле слова боялись проспать удачу, фарт.

Петр Козлов вдруг почувствовал себя очень уверенно и спокойно. Он мог позволить себе пойти спать, когда вздумается. Ему не надо пить с режиссером, чтобы невзначай показать широту артистических возможностей. Все вокруг хотели «сломать стереотипы», а Петр не хотел. Ему было уютно внутри своего железобетонного амплуа лоха печального. Это место на экране прочно и надежно забронировано за ним.

Мужчине идут уверенность и спокойствие, и Петя не исключение. Он это понимал и не особо удивился, когда ночью к нему в номер постучали и женское тело изящно просочилось сквозь едва приоткрытую дверь. Когда оно просочилось обратно, Петя не помнил. Он спал, широко разметав руки и ноги, хотя мама, царствие ей небесное, всегда уверяла, что он спит, исключительно свернувшись калачиком. «Как раненый червяк», – уточняла она. Как бы она удивилась, узнав о перерождении червяка в морскую звезду, раскинувшуюся на простынях, пропахших земляникой и всеми достижениями парфюмерной промышленности. Зоя не изменяла своим предпочтениям.

Подобно тому, как детей лечат от рахита солнцем, Петины комплексы плавились под лучами популярности. Петя вкусил плоды славы. Они оказались приятными на вкус и полезными для мужского здоровья.

Петя Козлов уезжал с фестиваля с чувством глубокого творческого и сексуального удовлетворения. Он получил приз за лучшую роль второго плана и поимел молодую гримершу Зоеньку, чье тело идеально подходило под щель в двери. Петя радовался обоим обстоятельствам, даже не зная, чему больше. Его отметили и как артиста, и как мужчину. Можно сказать, сертифицировали его в этих качествах, отобрали на фоне многих прочих.

И когда журналистка, тыча ему в рот микрофоном, спросила, что он думает по поводу награды, Петя сказал первое, что пришло ему в голову:

– Достойных претендентов много, мне просто повезло.

И вздрогнул.

Повезло? Ему? После сорока лет невезенья?

Но слово, как известно, не воробей. Вылетит и начнет жить своей жизнью. «Везунчик», – начали шептаться за спиной безработные коллеги-актеры. «Дуракам везет», – комментировали бывшие сослуживцы.

Петя, разумеется, не слышал этого завистливого гула, но в глазах окружающих он с некоторых пор перестал замечать уничижительную брезгливость. К нему часто подходили незнакомые люди – в магазине, в парке, в метро – и просили сфотографироваться вместе. И артист Петр Козлов никогда никому не отказывал, оперативно изображал неизбывную печаль в точном соответствии с киношным образом. Даже сутулился, чтобы полностью оправдать ожидания зрителей, которые рассматривали фотку и восхищенно ворковали: «Надо же! Совсем как в кино! Вылитый!»

Популярность Пети приобретала сходство с дрожжевым тестом. Она пухла и росла, вываливаясь из квашни. Петю стали звать сниматься в рекламе, где многосерийные ролики эксплуатировали его лоховский имидж. Сюжеты были незатейливые, но с намеком на юмор.

Вот идет такой Петя-неудачник и бьется напропалую обо все косяки и выступы, и вдруг фея вручает ему новенькие очки. Дальше он благополучно лавирует между преградами на фоне слогана «Очки фирмы «Смотри в оба» помогут нарисовать квадрат циркулем».

Или задремал Петя-лох с шевелюрой накладных волос, а когда проснулся, у него на голове аисты сплели гнездо. И тут появляется фея, стукает его по голове волшебной палочкой, и Петя оказывается коротко подстриженным. Аисты разлетаются в ужасе на фоне слогана «Мужская парикмахерская «Короче!» убережет вас от визита аистов».

Крутили эти ролики очень часто, потому что в роли феи снималась дочь руководителя телеканала.

За рекламу обещали хорошо заплатить. Пете казалось, что в эту стоимость входит компенсация за поруганное человеческое достоинство. Все-таки сниматься с гнездом на голове как-то не вполне, мягко говоря, естественно. Но когда Петя впервые получил гонорар, то подумал, что его достоинство не так уж и сильно пострадало. За такие деньги он готов и к большему поруганию.

Так у Пети завелись деньги. На запах денег пришли женщины. Петя получил право выбирать. С Зоенькой он торопливо расстался. Он был ей благодарен за то, что она когда-то выбрала его на фоне многих других. Но теперь этого оказалось мало. Да и статус гримерши не соответствовал его популярности. Теперь он хотел не просто быть выбранным, но выбирать самому.

И было из кого. На творческих встречах и премьерных показах в первых рядах сидели весьма симпатичные женщины. Они ходили туда от скуки. А скука делает женщин восторженными и сговорчивыми. Петя все понимал и активно играл в эти игры. Популярность и деньги уже не просто сопутствовали ему, а стали неотъемлемой частью его самого. Он словно пропитался ими, свечение популярности стало исходить изнутри.

Его все чаще стали называть везунчиком. А человек в сущности не так уж и сильно отличается от корабля. Как его назовешь, так он и поплывет.

Первым тревожным звонком стал окрик режиссера на очередных съемках:

– Стоп! Петенька, дорогой, ты совсем рамсы попутал? Убери на хрен этот победный взгляд, ты же рядом с парашей сидишь.

Снимался фильм про зону. Режиссер сам имел в прошлом ходку, поэтому относился к этой теме очень трепетно и видел фальшь за версту.

Петя одернул себя и приобрел вид неудачника-страдальца, но изнутри что-то просвечивало и слепило глаза режиссеру.

– Петенька, да что с тобой сегодня? Не в форме, что ли? И выглядишь ты как-то паршиво. Румянец даже блядский появился.

Режиссер призвал криком гримершу и устроил ей выволочку.

– Какого, я тебя спрашиваю? Фиг ли он у тебя розовый?

– Да я кучу грима на него перевела, чтоб румянец скрыть, даже синеву под глаза бросила, – отвечала гримерша.

– Синеву себе на свидание оставь. Ты где таких на зоне видела? – поставил режиссер вопрос ребром.

– Я ему и носогубную складку усилила, типа горестную, – горячо оправдывалась гримерша.

– Типа? Ты хоть понимаешь, что он зэка играет? Горестная складка – это у губернатора, когда он из бюджета спиздить больше не может.

– Так и брали бы его на роль губернатора, – фыркнула гримерша. – Куда я его холеность засуну? Себе под мышку?

Вопрос был трудный, режиссер задумался. И Пете это очень не понравилось.

Еще меньше ему понравилось, когда режиссер начал звонить сценаристу и горячо ему что-то объяснять, показывая глазами на Петю. На следующий день в сценарий внесли коррективы. Вместо роли второго плана получился огрызок третьего или четвертного плана. Словом, роль съежилась до эпизода.

Дальше больше. Петр Козлов, уважаемый артист с пуленепробиваемым амплуа печального неудачника стал получать все меньше ролей. Но самое обидное, что прежде он особо не старался, просто выполнял указания режиссера – шагал по указанной траектории, смотрел в намеченную точку, говорил порученные ему слова – и видел, как режиссеры плавятся от счастья и жадно потирают руки в предвкушении будущих фестивальных побед или просто хороших кассовых сборов. А тут, что особо обидно, он начал стараться. Стараться изо всех сил. До зубовного скрежета. Он выдавливал из себя последние капли горестного страдания, придавал взгляду неимоверную глубину отчаяния, внедрял в голос стопроцентный пессимизм. А в ответ получал от режиссера скривившуюся физиономию и предложение сделать еще один дубль.

Однажды Петр не выдержал, подошел к такому скривившемуся режиссеру и спросил, в чем, собственно, дело. Что не так? По какому праву его гоняют, как мальчика? Доколе это будет продолжаться? И прочие вопросы, на которые имеют право только уважаемые артисты.

В ответ режиссер, не разглаживая недовольного лица, жестко пояснил:

– Туфта у тебя идет, любезный. Не умеешь ты играть, ни хера не умеешь.

Петр задохнулся от возмущения. Протолкнув в себя воздух, он просипел:

– Я не умею? Я? Артист, отмеченный критиками? Да у меня… награды…

– Играть ты не умеешь, – стоял на своем режиссер, – а награды у тебя за натуру были, за то, что природа на тебе щедро оттопталась. Награждали не мастерство, а природу. Ну это все равно, что награждать альбиноса за то, что он такой бесцветный. Или блондинку за то, что такого оттенка волос ни у кого больше нет. Понял?

– Нет, – обманул его Петр.

Но он все понял. Холодное и мрачное чувство предвосхитило то, что он сейчас услышит.

– Натура выдохлась. Вместо натуральной блондинки ты стал блондинкой крашеной. Альбиносом с карими очами, понял? Сдохла натура, а мастерства ты не наработал. Вот и мучаюсь с тобой. Все, – ударил режиссер Петю по плечу, – давай работать, еще дубль сделаем и закрываем эту лавочку, монтажом потом подтяну как-нибудь.

И режиссер пошел на свое привычное место. Разговаривать с Петей ему было неинтересно. Он списал его даже не в запас, а в утиль.

И не он один. Постепенно ролей у Петра Козлова не стало. А вместе с ними иссяк ручеек денег. Даже реклама закончилась – дочь руководителя канала наигралась в фею и решила податься в депутаты Государственной думы, поэтому ролики, где она била Петю волшебной палочкой, срочно изъяли из проката.

Вместе с деньгами ушли женщины. Даже гримерша Зоя, встречая его в коридорах «Мосфильма», смотрела на него взглядом, в котором читалось злорадство и отмщение.

Петя попытался вернуть утраченную невезучесть. Он, давя в себе спазмы страха, легкомысленно приближался к гопникам в темных переулках. Но те были либо обкуренными до состояния пассивности, либо переживали приступ миролюбия. «Повезло», – чуть не плакал Петя. Он подставлял свое одухотворенное лицо под кашель соседа в метро. Но домашний градусник дерзко констатировал 36,6. Петя даже ел просроченный йогурт, но никакого эффекта, кроме легкого слабительного, не почувствовал. Он стал хронически, непробиваемо везучим. Ему впору было играть в гусарскую рулетку, стреляясь из пистолета с одним патроном. Но пистолета у Пети не было. Да и зачем? И так все ясно. Невезенье отвернулось от него, капризно надув губки. «Фарш назад не проворачивается», – подвел итог своим экспериментам несчастный Петя.

Однажды он купил в уличном киоске лотерейный билет и выиграл 100 рублей. Петя побледнел.

– Везет же, – завистливо прошептал стоящий рядом мужик с пропитой рожей. Видимо, именно этой суммы ему не хватало для полного счастья.

– Рот закрой! – заорал на него Петя. – Помолчать нельзя? И без тебя тошно!

Петя рванул прочь, так и не отоварив выигрыш.

– Психованный какой-то, – поставил диагноз алкаш.

Будешь тут психованным. Кино, популярность, поклонницы составили коктейль, в котором растворился без остатка лох печальный. Многолетние старания мамы, которая без устали пестовала и лелеяла в сыне невезучесть, пошли прахом. И труд учителей, убедивших его в феноменальном невезении, тоже оказался напрасным. Теперь Петр Козлов был просто печальным, почти безработным актером, которого выперли из искусства. Таких тысячи, хоть пруд пруди, как крашеных блондинок. Куда ему податься со своей отвратительной везучестью?

Под грузом тяжких дум Петя шел по ночной Москве. Откуда-то сбоку послышалось, будто кто-то скулит. Звук был слабый, словно силы неведомого существа были на исходе. Кажется, скулеж шел из канализационного люка. Петя прислушался, для верности присев на корточки. Точно, звук шел откуда-то снизу. В осенней грязи Петя разглядел канализационный люк поодаль от пешеходных маршрутов. Крышка люка была сдвинута набекрень, и щель напоминала ухмылку начальника ЖЭКа.

– Эй, – зачем-то позвал Петя.

Как пишут в романах, «в ответ несчастное существо из последних сил радостно взвизгнуло». Но нет, ничего не произошло. Все оставалось по-прежнему. Скулеж был прерывистый и слабый, как будто для себя, а не на публику.

– Кто тут? – Петя подошел поближе и склонился над люком так низко, как позволяли мысли о новом пальто и грязном асфальте.

– Кто-кто? Конь в пальто! – раздалось сбоку.

Петя поднял глаза и различил в полумраке грузную женщину.

– Уже который час скулит, бедолага, – вздохнула она. – Я тут на первом этаже живу, так окно невозможно открыть, душу рвет. Видать, щенок свалился.

– Так надо вызвать кого-то! Есть же службы! Ну МЧС разные, – почему-то разгорячился Петя.

– Вызывали уже. И я звонила, и соседи.

– И что?

– А ничего. Сказали, чтоб котлету туда кинули, а они утром приедут.

Тут Петя заметил в руках женщины пакетик, от которого вкусно пахло чем-то мясным.

– Вот ведь сволочи, – буднично ругая власть, женщина начала разворачивать пакет. – В них бы этой котлетой кинуть.

Пока они кидали котлету и обсуждали, попали ли куда нужно и куда, собственно, нужно, к ним нетвердой походкой подошел нетрезвый ночной пешеход. Его привлек то ли запах котлеты, то ли компания, с которой можно пообщаться.

– Что стоим? По какому праву? Почему митинг без согласования? – требовательно спросил он и тут же громко засмеялся своей шутке.

– Да тише ты, – одернула его женщина, – щенок, вишь, провалился. Скулит бедняга, а власти до утра дрыхнут.

– Власти не дрыхнут, а почивают, отдыхают от государственных забот, – поправил мужик.

Тетка не уловила иронии. Ей померещилось, что он заступился за власть, а этого снести она не могла. Все что угодно, но не это.

– Почивают? А что ж они, сволочи, флажками какими люк этот не огородили?

Петя хотел сказать, что щенку флажки не помеха, но не успел.

– Как не огородили? Да у нас вся государственная граница флагами огорожена, – хитро подмигнув, сказал мужик.

Петя громко засмеялся, тетка нет. Мужик понял, что у тетки с юмором напряженка, и стал разговаривать только с Петей.

– Может самим достать?

Он был не вполне трезв, но вполне решителен. Возможно, это как-то связано.

– Ну… – растерялся Петя, – как-то…

– Бздишь? – прямо спросил мужик.

«Да», – хотел сказать Петя.

– Нет, – ответил он.

– А зря! Человек у нас должен быть бз… бз… бздительным, – выпитое придавало мужику активную гражданскую позицию.

– Хватит ерунду молоть. Чтоб ноги переломать? Все! Дали котлету и ждем МЧС, – вмешалась тетка.

– Ладно, не кипешуй, мадам. Вытащу я тебе этого щенка, – и мужик начал разматывать шарф. – Не считайте меня коммунистом, если что.

Петя заметил, что мужик путается в шарфе. Он был отчетливо пьян, хотя речь особо его не выдавала.

– Я полезу, – неожиданно для себя самого сказал Петр.

И начал снимать новое пальто.

– Какого фига? – обиделся мужик, будто у него украли звезду героя. – Я же пьяный, а пьяному, понимать надо, море по колено.

– Так там же не море, – встала тетка на сторону Пети. – Там воды, поди, только по пояс, а может, и по колено вовсе.

И, как секундант, приняла у Пети пальто.

– Минуточку, – не сдавался мужик, – аргументируй!

– Просто я везучий, – сказал Петя.

– В смысле?

– В прямом. Везучий я, и все.

Как ни странно, но это убедило мужика, и он отступил от колодца, пропуская Петю вперед.

И Петя Козлов, вчерашний артист, а ныне просто везучий бедолага полез в полную темноту колодца.

Но везенья не хватило, а может быть, ловкости, или темнота подвела, но только нога соскользнула, и Петя рухнул в мокрую темень.

Когда он очнулся, тетка откуда-то сверху утешала его:

– Ничего-ничего, едут уже ироды. Потерпи чуток. Ты пока котлетку покушай, если щенок не съел. Я б еще принесла, но внуки все съели. Как саранча они у меня. Вот-те и везучий…

Петя лежал и прислушивался к новому ощущению, растворенному в зловонии колодца – это было умиротворение. Петя вдруг почувствовал себя добравшимся до твердой почвы, до нормальной дороги. Он так устал бродить в чавкающем болоте оскорбительного невезенья, выдирая ноги из болотной хляби под улюлюканье веселящейся толпы. И ему невмоготу больше скользить по льду удачливости, рискуя в любой момент навернуться под злорадный гвалт собратьев по цеху. Петя почувствовал под собой пружинистую твердость грунтовой дороги, не особо обустроенной, но рабочей и надежной. Обычной дороги, с колдобинами, с пожухлой травой на обочине. И так хорошо, так спокойно было выйти на нее… Петя ощутил это так ясно, что даже запах канализации отступил перед запахом воображаемой пыли и гари от несущихся по грунтовке грузовиков…

Петя почувствовал, как кто-то влажный гладит его по лицу и дышит запахом псины. От переполнявших его чувств Петя чуть не расплакался, но постеснялся щенка и, чтобы успокоиться, запел.

Тетка перекрестилась, когда из колодца послышалась песня.

Мелодия виляла, то задевая мороз-мороз, который не морозь меня, то вспоминая про очи черные, очи жгучие. Петя даже не пел, скорее, подбирал звуки под настроение, которое накрыло его.

Петя Козлов, лежа на спине, видел далекие звезды. Они были дальше, чем для всех остальных людей, ведь он видел их со дна канализационного колодца. Эта мысль почему-то сильно веселила Петю. И он бы даже засмеялся, но боль в грудной клетке не позволила. Может, ребро сломал, хотя болело так, словно сломаны все ребра до одного. Но если не двигаться и брать воздух маленькими порциями, то вполне терпимо. Петя лежал, смотрел на звезды и гладил маленький комочек шерсти, не отходивший от него. Тихонько, набирая воздух маленькими порциями, чтобы не будить боль, Петя негромко пел.

Он лежал на дне колодца и вбирал в себя счастливое осознание своей заурядности. Нет в нем ничего особенного. В небесной канцелярии не выписывали ему мандат на гарантированное невезение или, наоборот, везучесть. Ошибочка вышла. Он один из многих, как листок на дереве. Будет шелестеть в общем хоре, и голос его не различат в зеленом шуме листвы. Он вопиюще зауряден, и это незаслуженная милость и невыразимая щедрость высших сил. Такие обычные мужики не снимаются в кино, женщины не дарят им цветы, они не ездят на фестивали. Но зато такие падают в колодцы, женятся, воспитывают детей, заводят собак, ходят на работу в обычные офисы и на фабрики, ломают ноги в гололед, копят деньги на отпуск, берут ипотеку и совершают еще массу бессмысленных действий, которые и есть жизнь.

И Петя знал, – знал, как никогда уверенно, – что все это у него будет. Все впереди, прямо по курсу его жизни, которая повиляла, подразнила и отпустила, устав шалить. Будущее такое же ясное, как эти звезды над головой. И такое же неотвратимое, как визит в травматологию. Все у него еще будет: и жена, и дети, и работа. Нормальная, как у всех, за маленькую зарплату и с дурным шефом. Собака у него уже есть. Остальное приложится. И Петя Козлов ласково потрепал щенка, благодарно вдыхая его живой запах.

Content

Лана Барсукова
Счастье ходит босиком

Предисловие

Идеальный брак

Изнанка

Дунькина радость

Письмо

Фонтан чужого счастья

Социологический опрос

Уборка

Связь времен

Подержанный автомобиль

Женщины как витрины

Лох печальный