Владимир Пастухов

Революция и конституция в посткоммунистической России. Государство диктатуры люмпен-пролетариата

* * *

Дизайн и верстка: Стас Валишин

Революция и конституция в посткоммунистической России: Государство диктатуры люмпен-пролетариата / Владимир Пастухов. — М: ОГИ, 2018.

ISBN 978-5-94282-830-1

© В. Пастухов, 2018

© ОГИ, 2018

Предисловие автора

История культуры причудливым образом закольцована. Если на заре цивилизации книги были привилегией избранных, умевших читать, то на ее закате они становятся уделом избранных, у которых осталось желание читать. При распространении всеобщей грамотности вширь круг людей, сохранивших способность усваивать тексты и тем более читать книги, резко сузился.

В сложившихся условиях есть две основных причины, побуждающие писать книги: тщеславие (для украшения интерьеров) и безысходность. Мой случай второй — я написал эту книгу в надежде на лучшие времена, когда у читающей публики снова проснется интерес к осмыслению жизни, а не к иллюстрирующим эту жизнь картинкам. В некотором роде эта книга — холодильник для ненужных сегодня мыслей-окорочков, которые, конечно, в замороженном виде будут не так хороши, как в свежем, но когда-нибудь пригодятся и они в качестве основы для интеллектуального бульона, который будут готовить уже совсем другие повара и на совсем другой кухне.

Я сам, к сожалению, не смотрю на жизнь столь оптимистично, чтобы поверить в интеллектуальную оттепель. Упрямые факты указывают на то, что интерес публики к текстам вообще и к текстам, в которых предпринимается попытка осмыслить происходящее с Россией и с миром, только неуклонно падает. Так что, скорее всего, мои «окорочка» будут похоронены в вечной мерзлоте суеты, как тушки мамонта. Я не обижусь, людей можно понять — многословие раздражает, если оно сопровождается малодействием. Что толку проникать в суть вещей, если мы не в силах поменять их природу?

Сам бы я по указанной причине никогда не решился на столь затратное и беспокойное мероприятие, как написание книги. Но моя жена Юлия, которую в повседневной жизни отличает прагматизм и абсолютно трезвей взгляд на все без исключения предметы, именно в этом вопросе вдруг проявила невиданный романтизм и упорство, заставив меня взяться за совершенно безнадежное с моей точки зрения дело. И если эта книга попадет в конце концов в чьи-то руки, то лишь благодаря ее самоотверженному труду и в еще большей степени — выдержке и настойчивости, с которыми она заставляла меня работать. Я до сих пор не могу понять, как ей удалось со мной справиться.

Именно благодаря моей жене, постоянно демонстрировавшей избыточный — на мужской взгляд — перфекционизм, эта книга является самым «интегрированным» из всех созданных мною текстов, где все главы, несмотря на то что писались они в разное время и при разных обстоятельствах на протяжении шести последних лет, объединены общей идеей и логикой. При всем этом как человек снисходительный к чужим и собственным слабостям я стремился к тому, чтобы эту книгу можно было читать, открыв наугад на любой странице, а также разбив это сомнительное удовольствие на много этапов. Поэтому надеюсь, что она не отпугнет тех, кто, как и сам автор, цепенеет при виде многостраничного фолианта.

И, конечно, эта книга никогда бы не появилась на свет, если бы не Дмитрий Ицкович, мой постоянный издатель. И не только потому, что вот уже третий раз он принимает непростое для любого издателя решение вложиться в весьма спорное с коммерческой точки зрения предприятие, а потому, что в далеком уже 2009 году он рискнул предоставить мне карт-бланш для не стесненного ничем творчества на своем сайте «Полит.ру», что привело в конечном счете к превращению меня из камерного (в хорошем смысле слова) автора журнала «Полис» в публициста, ориентированного на более широкую, чем академическая, аудиторию.

Здесь самое место поблагодарить также всех тех редакторов, без усилий, а иногда и без гражданского мужества которых эта книга никогда не сложилась бы, в том числе Сергея Соколова и Дмитрия Муратова («Новая газета»), Андрея Синицына и Кирилла Савинова (Republic.ru), Анну Кан и Анну Дородейко (ВВС, Русская служба), Ольгу Сидорович (Сравнительное конституционное обозрение, Институт права и публичной политики). Я выражаю признательность Алене Леденевой (University College London) и Полу Чести (University of Oxford), которые помогли мне в годы, пока писалась книга, не чувствовать себя оторванным от британской академической среды.

Я благодарю своих родителей за то, что и на этот раз, как всегда, они оставались со мной во всех моих начинаниях и создавали мощные стимулы довести этот проект до конца. Отдельно хочу поблагодарить своего сына Бориса за то, что за время, пока писалась эта книга, он был вдумчивым и чрезвычайно полезным критиком моих идей, существенно повлияв на мои взгляды, изложенные в книге.

И, конечно, авансом я благодарю читателей за долготерпение. По собственному опыту я знаю, что в любой книге мы ищем прежде всего совпадение с собственными взглядами и настроениями. Надеюсь, что в каком-то числе случаев я угадал.

Введение. Как нам переучредить Россию?

Русские люди в своем подавляющем большинстве сегодня испытывают ностальгию по России, «которую они потеряли», причем каждый — по своей собственной: кто — по Советскому Союзу, кто — по империи Романовых, а кто и по царской Московии. Я же принадлежу к меньшинству, скучающему по России, которой никогда не было, — России, где правит закон, перед которым все равны.

Такая Россия должна была появиться вследствие революции, которую совершило в том числе и мое поколение и результаты которой оно закрепило в «лучшей в мире» конституции, четвертьвековой юбилей которой Россия совсем скоро отметит, вне всякого сомнения, с огромной помпой (собственно, в этом году ей придется праздновать сразу два юбилея: сто лет первой российской конституции (большевистской) и двадцать пять лет последней российской конституции (антибольшевистской)).

Но революция не принесла ожидаемых результатов, а Конституция превратилась в дырявый парус, который безвольно повис на мачте попавшей в глухой исторический штиль русской бригантины. Увы, но «мальчики иных веков», воспетые Павлом Коганом, явно не будут плакать ночью по времени, когда внуки большевиков безуспешно пытались повторить «подвиг» своих дедов. На смену славной революции пришла бесславная. И теперь, как бы этого ни хотелось моему поколению, ему уже не удастся переиграть проигранную историческую партию заново. Самое большее, что мы можем сделать, — это успеть ее переосмыслить (пока помним все ходы) таким образом, чтобы тем, кто придет после нас и будет сильнее нас, было легче. Ради этого я и решился на такое трудоемкое предприятие, как книга.

Бессмысленно предварять эту книгу «кратким резюме», избавляющим тех, кто спешит, от необходимости дальнейшего чтения, — они, если захотят, и без этой подсказки найдут способ ознакомиться с ее содержанием в пересказе «великой сети». Пространство, обычно отводимое для предисловия, можно использовать с большей эффективностью: для описания того, что осталось за кадром, являясь авторским «эмоциональным субстрактом», который невозможно интегрировать в текст, но без которого этот текст никогда бы не появился на свет.

Как человек, совмещающий исследовательскую и публицистическую деятельность с адвокатской работой, я не был в жизни обделен практическим опытом познания русской действительности во всех ее многообразных и очень часто самых отвратительных проявлениях. К сожалению, труд адвоката в современной России, если он сам не становится частью «системы», напоминает работу «социального проктолога», который вынужден исследовать предмет в весьма специфическом ракурсе. И тем не менее, если бы меня спросили, что пугает меня сегодня в России более всего, в чем я вижу самый большой вызов для нее, я бы ответил, что это нехватка смелости мышления, богатства воображения и глубины фантазии.

Вызовы, с которыми столкнулась современная Россия, ни по своей природе, ни по своему масштабу нельзя назвать беспрецедентными. Нечасто, но и раньше Россия сталкивалась с мощным внешним цивилизационным давлением, совпадавшим по времени с усилением ее внутреннего нестроения. Однако до сих пор русским элитам хватало силы и смелости перечеркнуть прошлое и начать жизнь «с чистого цивилизационного листа», рванув в неизведанное историческое будущее. Именно поэтому мы воспринимаем Россию как цивилизацию-пульсар, история которой — это история последовательно вспыхивающих и гаснущих «русских вселенных»: Московии, Империи и, наконец, СССР.

Проблема вовсе не в масштабе вызова, а в его уникальности, которая делает невозможным применение готовых решений. Раньше в русском обществе находились силы, которых это не останавливало, и они предлагали иногда спорные, часто дикие и жестокие, но адекватные природе вызовов уникальные варианты ответов. Так возникла ни на что не похожая Петровская империя, соединившая в себе модерн и архаику, так возникла Коммунистическая империя, интегрировавшая в единое целое постмодерн и варварство. Эти ответы впоследствии признавались ошибочными, их много и яростно критиковали, но они были творческими и именно поэтому обеспечивали реинкарнацию «русского мира» в новом, неузнаваемом обличье. Не то сейчас; современные русские элиты ищут ответы на волнующие их вопросы либо в собственных исчерпавших себя исторических практиках, либо в исторических практиках других народов, плохо сочетающихся с русскими реалиями.

Те, кто сориентирован на «русскую старину», склонны объяснять цивилизационные катастрофы прошлого случайными обстоятельствами, чаще всего субъективными ошибками вождей: Николай «недострелял», Горбачев «недосажал». Им кажется, что, если бы цари и советские диктаторы «дожали» «оппонентов», то судьба России сложилась бы совсем иначе (правда, все-таки нет ясности, осталась бы она самодержавной монархией или диктатурой пролетариата). Те, кто ориентируется на «европейскую новизну», на самом деле ушли от них недалеко и также склонны объяснять неудачи субъективными ошибками, но другими: с их точки зрения, «вожди» «не дожали» общество в проведении революционных либеральных (экономических и политических) реформ: Керенский «слился», а Ельцин «разложился». В обоих случаях глубина «анализа» прошлого схлопывается до уровня примитивной конспирологии, а предложения на будущее сводятся либо к тому, как организовать в России реформы по западным образцам, либо к тому, как их не допустить.

Проблема, однако, состоит в том, что эта вражда «тупоконечников» с «остроконечниками» является совершенно бессмысленной — правды нет ни на той, ни на другой стороне. Россия исчерпала себя как империя, перестав быть «конкурентоспособной цивилизацией», еще в прошлом веке (ее текущие успехи, преимущественно обеспеченные «проеданием» советского наследства и благоприятной конъюнктурой мировых рынков, не должны никого вводить в заблуждение), но реформы «по западному образцу» России не помогут, так же как не спасет ее и ревностная защита от этих реформ. Нет таких рецептов в опыте западной демократии, которые помогли бы безболезненно преобразовать огромную континентальную империю со встроенными в ее внутреннюю ткань многочисленными и обширными колониями в современное национальное государство. Нет их и в архаичном опыте старой России.

Выход один — надо идти неторенным путем, быть готовым к тому, чтобы, отказавшись от скомпрометировавшего себя старого, предложить что-то по-настоящему новое, невиданное, нигде в мире не существующее, но подходящее именно для России «здесь и сейчас». Ни власть, ни «реформаторы», ни «охранители» оказались к этому не готовы. У русского общества не хватает смелости воображения для «разрыва шаблона», выхода за «исторические флажки», просто «шаблон» оказался у каждого свой. Но есть и нечто общее для всех — «священная корова» сверхцентрализованной власти как единственно возможной «скрепы» для России. Каждый норовит покрасить эту корову в свой цвет, но ни у кого не хватает духу ее убить. Только «имперцы» гордятся тем, что их корова «черная», а либералы верят, что ее можно перекрасить, и тогда она станет «белой и пушистой». В этом смысле «имперцы» выглядят даже предпочтительнее, их взгляды менее утопичны.

Пока Россия держится на оселке сверхцентрализованной власти, она не может быть ничем другим, кроме как более или менее качественно задрапированной самодержавной империей. Отказ от «одноканальной» властной вертикали — момент истины для современного русского общества. Если общество сохраняет такую вертикаль, то оно тем самым соглашается сохранить и все ее «самодержавные» деривативы. Предположение, что ее можно «очеловечить», «европеизировать», «демократизировать» и так далее, — опасный самообман. Либо самодержавие «как оно есть», либо децентрализация власти, переход к «многоканальной вертикали», крайней и бескомпромиссной формой которого является последовательная федерализация — вот тот единственный реальный стратегический выбор, который должен сделать русский народ в XXI веке.

Здесь возможно только «или-или»: либо сохранение «вертикали» со всеми ее атрибутами (стагнация, власть «держиморд» всех видов и сортов и медленный (если повезет) уход в историческое небытие), либо разрушение вертикали и прыжок в неизведанное, рискованное, непредсказуемое и опасное будущее, но с шансами на исторический прорыв. Но пока отойти от модели, в которой экономическое и политическое единство русского народа обеспечивается исключительно за счет сверхъестественной силы притяжения кремлевской «черной дыры», никто не готов. Перед этим одинаково пасуют и «автократы», и «демократы» — ни те, ни другие не верят в то, что Россия может существовать без «кремлевской скрепы». Только «автократы» считают эту скрепу идеальной, а «демократы» верят, что ее можно отполировать демократическим наждаком.

Нерешительность действия есть следствие нерешительности мысли. Россия погрузилась в новый «серебряный застой» именно потому, что оказалась не в силах разрешить чисто гамлетовскую дилемму «быть или не быть» достойным образом: «Мириться лучше со знакомым злом, чем бегством к незнакомому стремиться!» Народ, элиты которого сто лет назад потрясли мировую историю, пойдя на небывалый, великий и ужасный одновременно социальный эксперимент, отринув прошлое и начав жизнь как бы с чистого листа, сегодня застыл в нерешительности. Русская история надолго застряла на перегоне между «Россией, которую мы потеряли» и «Россией, которой никогда не было». Власть в России будет несменяема до тех пор, пока будет оставаться несменяемой ее главная парадигма — одноканальная вертикаль.

Спасение русской цивилизации — в создании новой цивилизации. Бессмысленно молиться умершим богам. Ни имперскую, ни советскую Россию не возродить, они погибли, потому что естественным образом полностью исчерпали себя. Вряд ли поможет России и завоз чужих богов (неважно — из Европы или из Китая) — как справедливо заметил Солженицын, нельзя лечить свои болезни чужим здоровьем. Старую Россию, вот уже треть столетия бьющуюся в агонии, спасти нельзя. Но Россию можно и нужно переучредить, запустив заново движок ее истории. Она должна быть сознательно и рационально учреждена на принципиально иных основаниях, чем те, на которых покоится ее нынешнее выморочное существование. И главным пунктом здесь будет отказ от «ниспадающей» вертикали власти, низвергающейся сверху вниз из Кремля на бескрайние просторы Евразии. Это то самое «золотое звено», взявшись за которое можно вытянуть всю цепочку.

Конечно, это будет отчаянный прыжок в неизвестное, где, сделав первый шаг, уже невозможно отказаться от второго, где реальность каждый день будет опровергать прогноз, где каждое решение будет не имеющим аналогов, где удерживать в голове можно будет только принципы и общее направление движения, ежеминутно меняя конкретный маршрут, где все подсказки будут бесполезны, а готовые рецепты неприменимы, потому что на те вопросы, которые возникнут после начала перекройки на новый лад огромного и многообразного пространства, по-прежнему занимающего одну седьмую часть суши, никто никогда не готовил ответов.

Начав строить русскую федерацию, ее первопроходцы очень скоро обнаружат, что нигде в мире нет лекал для такой федерации, которая могла бы объять собою Россию, и им придется выдумывать и экспериментировать на ходу. Не исключено, что русская федерация в какой-то момент времени начнет напоминать асимметричную конфедерацию наподобие того проекта, к которому стремился, но который, похоже, так и не смог реализовать Евросоюз. Чтобы не потерять контроль над процессом, «русским федералистам» рано или поздно придется включить и реверсное движение, задумавшись о новом механизме сдерживания центробежных сил, и тогда они, возможно, поймут наконец, почему СССР формально был парламентской республикой, и займутся строительством партии, которая должна будет стать политической скрепой для пары десятков новых субъектов «Соединенных Штатов Евразии». Есть надежда, что они не войдут дважды в одну воду и не допустят старых ошибок, уничтожив институты демократии и независимость суда, благодаря чему новая федералистская партия не превратится в КПСС и не погубит весь проект.

Все это, безусловно, потребует не лет, а десятилетий настойчивого труда нескольких поколений, поддерживающих политическую преемственность, как древние люди поддерживали огонь в священной пещере. Это путь, полный рисков и опасности, потому что огонь этот может погаснуть в любой момент или, наоборот, разгореться с такой силой, что пожар очередной революции сожжет всю пещеру. Но это и есть тот единственно возможный путь социального и исторического творчества, благодаря которому возникают великие цивилизации. Ситуацию упрощает то обстоятельство, что выбирать сегодня России особенно не приходится. Другого, «негероического» пути у нее просто не осталось, все возможности отсидеться в исторических кустах и не совершать подвигов исчерпаны. Этот непростой выбор подготовлен всей предшествующей логикой культурного, социального и политического развития, которое подвело Россию к точке принятия решения. Исследованию этой логики и посвящена предлагаемая на суд читателя книга.

Часть I. Формула русской революции

Революция — это проявление социальной энтропии и разрушение естественного социального порядка, и в этом смысле есть явление противоестественное, ибо именно социальный порядок представляет собою нормальное, «здоровое» состояние общества. Этот порядок поддерживается не только работой социальных институтов, но и опирается на действие врожденных социальных инстинктов. Поэтому революция при всей ее значимости для истории есть скорее патология, чем норма. Затяжная революция — это тяжелая хроническая социальная общественная болезнь.

При этом то, что обычно называется контрреволюцией, есть внутренний момент революции, а не ее внешняя противоположность. Контрреволюция — это завершающая стадия революции. Она является не столько восстановлением порядка, существовавшего до революции, сколько восстановлением порядка как такового. Новый порядок может выглядеть внешне как старый порядок, и поэтому кажется, что смысл контрреволюции — в возврате к прошлому. В действительности смысл контрреволюции — в обуздании хаоса. При этом контрреволюция зачастую имеет более ярко выраженный насильственный характер, чем революция. Больше всего жертв революция оставляет не «на входе», а «на выходе», когда «затвердевают» новые общественные отношения.

Надо иметь в виду, что не каждая социальная энтропия, не каждое разрушение социального порядка есть революция. Всякая революция есть бунт, но не всякий бунт есть революция. Революция сопряжена со стремлением к сознательному переустройству общественной жизни на рациональных началах. В отличие от бунта революция есть «направленный взрыв». В ней невидимо всегда присутствует некая «интенция нового порядка», причем не просто нового, а выстроенного вокруг определенной идеи. Более четверти века посткоммунистическая Россия болезненно проходит черезполосицу революций и контрреволюций, выстроившихся вокруг конституционной идеи, пытающейся пробиться к свету сквозь толщу русской самодержавной политической традиции.

Глава 1. Все, что вы хотели знать о революции, но боялись спросить…

Во всяком серьезном деле нужен разгон. Долгий разговор о революции и конституции предполагает солидную вводную часть. Общие слова вредят повествованию, но без них, к сожалению, не обойтись. Поэтому я позволю себе хотя бы очень кратко обозначить то, что я бы назвал «существенными моментами» в понимании «революции» и «контрреволюции».

Предопределенность русской революции

Русская революция — это исторический лабиринт с несколькими «входами» и «выходами». Она представляет собою длительный возвратно-поступательный (рваный) процесс, растянутый на несколько столетий, где движение к более рациональной организации общественной жизни зачастую осуществляется в иррациональной форме. Чтобы понять, у какого «выхода» из этого лабиринта мы сегодня находимся, необходимо прежде всего определиться со «входом». Оценить перспективы перестройки по-настоящему можно, только осмыслив всю эпоху, которую она завершает.

Политический атеросклероз похож на клинический, но сориентирован во времени в противоположном направлении — не в прошлое, а в будущее. При клиническом атеросклерозе человек хорошо помнит, что с ним было сорок лет назад, но не может вспомнить, что с ним было вчера. При политическом атеросклерозе общество прекрасно знает, что с ним будет через сорок лет, но не может предсказать, что с ним случится завтра.

Все в России понимают (хотя некоторые притворяются, что не понимают), что с ней случится через сорок лет. Той России, которая знакома нескольким русским поколениям, больше не будет. А на ее месте возникнет какая-то другая Россия, может быть, в других границах, отчасти с другим населением и наверняка с другой культурой. Между этими двумя Россиями, такими, как всегда, разными и в то же время неуловимо похожими, проляжет очередная русская революция. Но когда она случится и как далеко зайдет, никто не может предугадать.

Россия сегодня живет в предвкушении катастрофы, стараясь не заглядывать за горизонт текущих событий. И чем страшнее завтра, тем веселее и оптимистичнее сегодня. Будущее выглядит так пугающе, что подавляющая часть русского общества совершенно искренне желала бы отодвинуть его как можно дальше. Этот инстинктивный страх перед будущим является истинной основой той консолидации, которая так радует душу недальновидного русского «патриота».

Но даже самые верноподданные и патриотично настроенные граждане отдают себе отчет в том, что нынешний социальный и политический строй является временным и вовсе избавиться от мрачной тени постылого будущего невозможно.

Именно поэтому настоящей стратегии развития у России нет, а есть лишь стратегия выживания. Сводится эта стратегия к тому, чтобы переждать тяжелые времена («неглубокий кризис») в надежде «на авось»: надо только затаиться, и, возможно, мимо России пронесут труп Америки с Европой. Тогда и революция будет не страшна.

Однако поздно. Революция тайно захватила Россию, но пока только в своеобразной «отрицательной» форме. Все, что в России сегодня происходит, так или иначе подчинено задаче предотвращения революции. Это главный пункт политической программы русского правительства. Собственно, борьбой с революцией эта программа и исчерпывается. Правительство работает в режиме контрреволюционного МЧС. Оно сделало контрреволюцию содержанием уходящей эпохи.

Это очередной «мертвый сезон» русской истории, полностью лишенный творческого социального начала, что не исключает, а иногда даже подразумевает временный подъем (по крайней мере, относительный) в развитии науки и искусства.

Посткоммунистическая Россия попала в начале XXI века в предсказанную еще в конце 80-х годов прошлого века историческую «трубу турбулентности» — что-то наподобие политической аэродинамической трубы, в которой сгенерировали социальную турбулентность. Хотя жизнь в трубе бурлит, в ней ничего на самом деле не происходит и она никуда не движется. Из этой трубы нельзя выйти, можно только вылететь.

Предсказать траекторию движения общества, попавшего в историческую трубу, невозможно. Но, какой бы замысловатой она ни была, пункт назначения всем известен — революция.

Русская революция и авторитарная власть

С определенного исторического рубежа политическую повестку дня любого авторитарного государства начинает диктовать революция. Это предусмотрено самой природой авторитаризма. Смена власти в авторитарном государстве возможна либо путем государственного переворота, либо вследствие революции. Если доступ к власти, полностью или частично, можно получить путем победы на выборах, то такое государство не является в точном смысле слова авторитарным. О нем можно говорить только как о недостаточно демократическом государстве. Такой была Россия в короткий промежуток времени с 1989 по 1996 годы, но это время прошло. Современная Россия является классическим авторитарным государством и, похоже, даже официально не отрицает этого.

Есть люди, которые противопоставляют государственный переворот и революцию, полагая, что революции в России можно избежать, устроив государственный переворот. Это весьма условное противопоставление — между государственным переворотом и революцией не такая большая разница, как многим кажется. Граница между государственным переворотом и революцией весьма подвижна: и то и другое является способом насильственной смены политического строя. Речь идет лишь о локализации насилия — будет ли оно ограничено верхним эшелоном правящего сословия или «выпорхнет» из «властного гнезда», вовлекая в свою орбиту часть общества или в худшем случае все общество. Поэтому государственный переворот можно рассматривать как частный случай революции.

Именно отношение к революции в авторитарном государстве делит оппозицию режиму на два непримиримых лагеря — «системную» и «несистемную». Если оппозиция отрицает революцию или тем более полагает революцию недопустимой, значит, она не ставит своей целью приход к власти и поэтому в лучшем случае может считаться «оппозицией Его Величества», а в худшем — собранием пустых резонеров.

Отношение к революции — это лакмусовая бумага, по которой сегодня можно легко и безошибочно отличить действительную политическую оппозицию от суррогатной. Либо политическая организация признает революцию — и тогда она на практике является оппозиционной, либо она не признает революцию — и тогда ее оппозиционность носит условный характер. Все промежуточные формулы вроде «мы против режима, но также и против революции» являются лишь лукавыми метафорами, использование которых носит, как правило, конъюнктурный характер.

Это не значит, что оппозиция должна любить революцию, но это значит, что она не может игнорировать ее неотвратимость. Она не может обещать несбыточное и поддерживать иллюзию того, что у революции в России есть альтернатива. Такое поведение было бы нечестным по отношению к массам и в конечном счете только подрывало бы доверие с ее стороны по отношению к оппозиции.

Революция, данная нам в ощущениях…

Вопрос об отношении к революции является психологически трудным для российских элит, в том числе оппозиционно настроенных к существующему режиму. Даже те политические силы, вся деятельность которых на практике сводится к его дестабилизации и провокации революции, предпочитают публично открещиваться от нее или, по крайней мере, высказываться о ней весьма неопределенно.

К сожалению, многие люди искренне верят в то, что можно изменить сущность вещей, поменяв их название. Они думают, что если революцию назвать как-то иначе, то она ею перестанет быть. Однако проблема не исчезает от того, что о ней не говорят вслух. Революция, безусловно, является главным вопросом текущей политической повестки дня и будет оставаться таковым до того момента, когда наконец станет реальностью. Естественно, что вопрос о революции должен все время оставаться в центре политической дискуссии, а не уводиться стыдливо на ее обочину.

Есть две причины, по которым революция оказалась персоной нон грата в среде русской интеллигенции. С одной стороны, на оппозицию давит собственное «интеллигентское» подсознание, а с другой — оппозиция отчасти пытается так бороться с агрессивной официальной пропагандой, которая превратила революцию в синоним апокалипсиса.

Русскую интеллигенцию сначала так сильно перекормили романтикой революции, а потом так долго пугали повторением кошмаров революции, что у нее возникла острая негативная аллергическая реакция уже только на само слово «революция». Сегодня революция повсеместно воспринимается ею как абсолютное зло.

В подсознании российской интеллигенции уживаются два взгляда на революцию: «марксистский» — сводящийся к тому, что революция является «повивальной бабкой» истории, и «бердяевский» — состоящий в том, что революция является продуктом гниения старого общества и «карой» ему за его грехи. Но истина, скорее всего, находится посередине.

Революция — это действительно всегда продукт распада (гниения) старого общества, и в этом Бердяев прав. Но этот распад позволяет вырваться на исторический простор силам нового общества, и в этом прав Маркс. Вопрос лишь в том, есть эти силы в наличии или нет, какова их природа, насколько они продуктивны и перспективны?

Революция есть зло, как есть зло любая смерть. Но, если смерть дает простор новой жизни, то диалектически она становится добром.

Таким образом, вопрос о пользе или вреде революции в значительной степени оказывается внешним по отношению к самой революции и сводится к тому, сложились ли в обществе силы, высвобождение которых приведет к существенным социальным и политическим изменениям? Если такие конструктивные силы созрели, революция, какую бы цену за нее ни пришлось заплатить, оказывается исторически успешной. Если таких сил нет в наличии, то такая революция становится «майданом».

«Майдан» тоже может быть полезен, но его польза сопоставима с его вредом, а выигрыш зачастую никто, кроме тех, кто непосредственно пришел к власти, не замечает. Тогда через некоторое время вопрос о революции вернется в политическую повестку дня абсолютно в том же формате, в котором он стоял до этого.

Жизнь в ожидании извержения

Настоящим революционером в жизни оказывается вовсе не тот, кто с утра до вечера занят «подготовкой революции» (которую — скажу, забегая вперед, — подготовить невозможно), а тот, кто сосредоточен на развитии сил, с которыми связана перспектива и которые олицетворяют собой новое общество (не важно, как скоро оно обнаружит себя). Те же, кто хочет ускорить революцию в обществе, не созревшем для этого, являются не столько революционерами, сколько провокаторами, в конечном счете продлевающими жизнь режиму. Не надо делать за историю ее работу, но не надо полагаться на историю в том, что может сделать только само общество.

Революция — это явление объективного порядка, которое никакими субъективными усилиями нельзя искусственно вызвать к жизни. Существует широко распространенное заблуждение, что достаточно вывести на улицы миллион человек, чтобы случилась революция и «плохой режим» рухнул. Это красивая легенда, но проблема в том, что нельзя вывести на улицы миллион человек, пока «плохой режим» сам не позовет их на улицу, то есть пока не возникнет революционная ситуация. В истории посткоммунистической России единственная демонстрация, приближающаяся к миллионной отметке, была, как теперь выясняется, тайно санкционирована руководством ЦК КПСС. «Болотное движение» возникло в значительной степени под влиянием и с молчаливого согласия правительственных либералов в эпоху хлипкой «медведевской оттепели». Порядок здесь другой: сначала революционная ситуация — потом люди на улицах, а не наоборот.

Можно воспользоваться простой метафорой. Представьте, что революция — это спящий вулкан, а революционеры — обыватели, обитающие у его подножия. Живя на склоне вулкана, можно каждый день, как Сизиф, подниматься на его вершину, чтобы постучать по кратеру лопатой. Это можно делать в одиночку, можно привлечь человек сто родственников, можно собрать тысячу друзей. В конце концов, можно исхитриться и вывести на вершину миллион человек, сказав им, например, что там зарыт клад. Даже если все эти люди разом начнут стучать по вулкану своими лопатами, ему будет на это наплевать, он будет дымить, не обращая внимания на их суету. В какой-то момент вулкан, конечно, проснется и завалит своим пеплом и тех, кто стучал, и тех, кто не стучал, и тех, кто «стучал» на тех, кто стучал. Но он это сделает сам по себе, а не потому, что по нему бродил миллион неприкаянных людей.

Самый лучший «революционный сейсмолог» не сможет определить тот час, когда просыпаются вулканы (можно угадать, но это лучше удается людям искусства). Ленин за несколько месяцев до революции был уверен, что закончит жизнь в эмиграции. Белая эмиграция состарилась и умерла на Западе, так и не дождавшись Горбачева…

Ленин же сформулировал концепт «революционной ситуации», который сводится к известной триаде: паралич власти, активизация массы и ухудшение условий ее существования. Каждый из этих трех элементов далеко не прост в интерпретации, и о каждом можно говорить и писать бесконечно. Ограничусь тем, что скажу: ни одна революция не произойдет раньше, чем власть потеряет способность подавлять революционное брожение. Сначала «душа власти» покидает «тело власти», а уж потом начинается революция.

И напоследок полезно вспомнить практичный совет, данный О’Генри: «Спрос создать нельзя. Но можно создать условия, которые вызовут спрос». Так и с революцией: революцию сделать нельзя, но можно создать условия, которые вызовут революцию. Лучший способ ускорить революцию — подготовить вовремя замену существующему строю. Поэтому революционная партия — это не та партия, которая готовит революцию, а та партия, которая готовится к революции.

По ходу революции последние превращаются в первых. Есть определенная закономерность в том, что героями революции становятся постфактум. Революционная партия обречена оставаться маргинальной организацией до того момента, пока не начнется революционное движение. Размер черепахи, как известно, во многом зависит от размера аквариума, в котором она обитает. Нельзя ожидать, что в трехлитровой банке вырастет динозавр. Но не стоит также удивляться тому, что «черепашка», выбравшись из банки в пруд, начнет стремительно расти.

Глава 2. Связанные одной целью — четыре века русской революции

На долю ныне живущих поколений России выпал тяжелый и ответственный выбор: решать, закончит ли Россия свою славную историю «последней империей» в XXI веке или сможет отказаться от имперских амбиций в пользу создания русского национального государства, которое имеет шанс положить начало новому длительному циклу русской истории?

Мы должны решить для себя, что для нас важнее: имперские комплексы или будущее наших детей и внуков, готовы ли мы растратить великое наследие предков на удовлетворение сиюминутного тщеславия толпы или у нас хватит мудрости и отваги для свершения подлинного подвига творческого исторического созидания?

На кону нечто большее, чем чьи-то политические амбиции, это не борьба сторонников и противников режима, как многим кажется. Это столкновение двух мировоззрений, двух принципиально разных концепций общественного развития России на ближайшие сто лет, и поэтому цена выбора так высока.

Завтра России зависит от ее способности ответить сегодня на новые беспрецедентные вызовы истории. Мир уже никогда не будет таким, каким его привыкли видеть предыдущие поколения, родившиеся после «большой войны». Старого порядка больше не существует, новому еще только предстоит появиться на свет. Одновременно заканчиваются несколько больших и малых исторических циклов. Россия вместе со всем человечеством вступает в полосу «исторической турбулентности». Эпохе «Потсдамского мира» в Европе приходит конец, как приходит конец и неограниченному доминированию западной цивилизации в мире. Преодоление препятствий на пути к созданию единого культурного, экономического и политического пространства потребует от русского и других народов России сплоченности и огромного напряжения сил.

Эпоха нестабильности продлится несколько десятилетий, а может быть, и столетий. Не исключено, что рождение новой универсальной цивилизации будет сопровождаться жесткими столкновениями старых цивилизаций между собой, борьбой за ресурсы, изменением баланса между мировыми центрами силы, возрождением национализма, религиозного фанатизма и других химер, казалось бы, давно оставленных в прошлом. Это будет время больших перемен и таких же больших испытаний. Все то, что сегодня кажется константами, завтра может оказаться переменными, в том числе климат и экология планеты.

В то же время перед Россией и миром открывается эпоха великих надежд, уникальных возможностей и фантастических перспектив. На горизонте, пусть еще окутанная туманом, замаячила заветная цель многих поколений — возникновение универсальной планетарной цивилизации. Человеческий гений, создавший современные технологии, породил не только связанные с ними глобальные проблемы, но и вооружил людей средствами их преодоления. Теперь только от самих людей зависит, смогут ли они воспользоваться этими инструментами во имя добра и процветания или ради зла и самоуничтожения.

Капитуляция не является стратегией победы. Россия не может отгородиться от вызовов современности глухим забором экономической и политической изоляции. Разные общества втягиваются в разверзшуюся историческую воронку, находясь на разных ступенях развития, обладая разными ресурсами и разным социальным опытом. Каждому из них придется пережить болезненные трансформации, приспосабливаться к непривычным, не имеющим аналогов в прошлом условиям, на ходу перестраивая или выстраивая заново необходимую для выживания социально-экономическую и политическую матрицу.

Никто на самом деле не находится в привилегированном положении. Зачастую решающее значение будут иметь не накопленные ресурсы, не наличная военная или экономическая сила, не славная история и даже не научно-технический потенциал, а воля и целеустремленность — готовность быстро адаптироваться к беспрецедентным вызовам. В этом новом вавилонском столпотворении культур, экономических и политических систем последние будут иметь шанс стать первыми, а первые будут тонуть под бременем неподъемных обязательств и амбиций.

Россия — часть этого процесса, её стартовые позиции незавидны, в новую эпоху Россия входит при самых неблагоприятных для нее исторических обстоятельствах: истощенная чередой внешних и внутренних войн, измученная десятилетиями коммунистической диктатуры, разграбленная и дезориентированная сначала посткоммунистической революцией, а позже постсоветской контрреволюцией и реставрацией.

Несмотря на это, у России есть возможность успешно справиться с кризисом и даже воспользоваться «исторической турбулентностью» как шансом интегрироваться в мировую экономику и политику на достойных (лучших, чем сегодня) условиях в качестве одного из мировых лидеров. Россия по-прежнему располагает огромными природными и людскими ресурсами, имеет стратегически выигрышное геополитическое положение, сохраняет высокий технический и гуманитарный культурный потенциал, ее народы не раз демонстрировали выносливость и высокую адаптивность — именно те качества, которые будут цениться в новое время.

Чтобы воспользоваться своими историческими преимуществами, необходимо последовательное и целенаправленное напряжение сил нескольких поколений, для чего помимо воли требуется четкое понимание цели и направления движения. Вооружить народы России знанием этих целей, пониманием содержания переживаемого исторического момента — важнейшая обязанность политического авангарда современной России.

Модернизация России является необходимым условием ее выживания как цивилизации и как суверенного и независимого государства. Почти пятьсот лет Россия остается страной «европейского выбора», вектор развития которой определяется необходимостью осуществления модернизации. Однако Россия — это «другая Европа», в которой модернизация не является прямолинейным процессом. Пути российской истории никогда не были прямыми и не обещают стать прямее в будущем. Тем не менее Россия до сих пор всегда находила способ последовательно двигаться вперед по пути технического и социального прогресса.

Россия — это обособленная часть Европы с уникальной исторической судьбой. В проекции ко всем другим мировым культурам современности Россия, безусловно, является европейской страной. В проекции к самой Европе Россия является «другой Европой», альтернативной версией европейской культуры, выросшей из соединения традиции восточного христианства с традицией евразийской степи. Россия, оставаясь в лоне европейской культуры, всегда по-особому переживала все общеевропейские процессы и тренды.

Модернизация в России протекала более сложно и противоречиво и, конечно, гораздо менее последовательно, чем в Западной или Центральной Европе. Тем не менее, несмотря на все скачки, срывы и возвраты назад, каждый ее этап оказывался относительно успешным. Трудности, с которыми сталкивалась Россия, общеизвестны, но также очевидны и бесспорны ее достижения на пути прогресса и ее вклад в мировую и европейскую культуру.

Каждая историческая эпоха внесла в модернизацию России свою лепту, развивая и дополняя то, что было сделано в предшествующие периоды. Хотя со стороны иногда кажется, что история России движется вспять, она на всем своем протяжении развивалась поступательно. Все поколения без исключения стали инвесторами «проекта Россия», каждое без исключения поколение внесло свой вклад в созидание той России, которую мы приобрели сегодня — со всеми ее плюсами и минусами.

Ни один даже самый драматический и противоречивый период русской истории не был бесполезным и бессмысленным, каждый имел свою историческую миссию, решал свою особую историческую задачу. Это не значит, однако, что выбранные способы решения этих задач были оптимальными. Очень часто средства достижения цели дискредитировали саму цель. Россия заплатила за модернизацию непомерно и избыточно высокую цену человеческими жизнями. Коммунизм и в особенности его крайняя форма — сталинизм — оказались преступными заблуждениями, ставшими трагедией для десятков миллионов людей.

Петр I совершил революцию, пытаясь модернизировать Россию с помощью Империи. Революция, навязанная России сверху Петром I, положила начало русскому возрождению — величественному и трагическому одновременно. Петровские реформы остаются главной точкой отсчета современной русской истории. Петр I построил водораздел между архаичной патриархальной Россией и Россией Нового времени. Все последующие революции и контрреволюции в России либо пытались продвинуть Россию вперед подальше от этой черты, либо отбросить ее назад далеко за эту черту. Сегодня Россия столкнулась с самой масштабной за последние триста лет попыткой пересмотреть «петровскую парадигму».

Империя поставила Россию в один ряд с передовыми нациями Европы своего времени, но сделала она это путем закрепощения десятков миллионов русских крестьян, воссоздав в России рабство. Рабство и модерн несовместимы. Бомба, заложенная крепостничеством, взорвалась полвека спустя после его формальной отмены Александром II, то есть через два века после начала петровских преобразований. Империя погибла в начале XX века в огне самой беспощадной и самой кровавой в истории Европы большевистской революции.

Русское возрождение оказалось парадоксальным, его последствия были неоднозначны, оно привело к эмансипации небольшой части европеизированной элиты за счет консервации отсталости огромной неразвитой крестьянской массы, фактически лишенной доступа к благам современной цивилизации. Просвещение «верхов» русского общества длительное время сочеталось в Империи с сознательным насаждением невежества в его «низах». В конечном счете это привело к губительным последствиям как для «верхов», так и для «низов», вызвав к жизни одну из самых кровавых и самых неоднозначных диктатур в истории человечества.

Большевики попытались модернизировать Россию, заменив «плохую» и «неправильную» Империю «правильной» и «хорошей». Большевистская революция была смелой попыткой прыгнуть в модерн через архаику при помощи утопии, закончившейся трагедией. Большевизм — это несостоявшееся Новое время России. Он соединил светлые идеалы раннего христианства с мрачной и низменной социальной практикой варварства, вдохновение — с преступным насилием, поиски правды и справедливости — с торжеством всепоглощающей лжи. Итогом стал мощный технический прогресс в соединении с глубочайшим нравственным регрессом.

Большевизм является русской крестьянской версией европейской модернизации. Он покончил с крестьянским рабством ценой уничтожения русского крестьянства. Он превратил все народы и сословия России в заложников тоталитарного государства-левиафана. Приблизившись, как никогда раньше, к передовым народам Европы технически, Россия откатилась при этом идеологически в азиатчину и глубокое средневековье. Разрыв между достаточно высоким технологическим уровнем развития и архаичной социально-политической организацией общества в конечном счете обусловил крах СССР.

Эпоха «большого террора», унесшая миллионы жизней, стала символом краха большевистской утопии, вскрыв ее человеконенавистническую природу. Сталинским репрессиям нет и не может быть оправдания. Ущерб, нанесенный ими русскому обществу, не компенсируется никакими мнимыми историческими достижениями режима. Все исторически значимое, что было сделано русским и другими народами России в эпоху сталинизма, было сделано не благодаря, а вопреки бездарному и жестокому правлению. Приписывание Сталину заслуг русского и других народов России недопустимо. Мы можем только догадываться, каких высот достигла бы Россия, если бы творческая энергия людей не была стреножена несколькими десятилетиями террора.

«Большой террор» нанес непоправимый урон русскому образованному классу. После него в русской культуре и культуре других народов России осталась зиять огромная до сих пор не зарастающая брешь. Одновременно его жертвами стали миллионы простых людей по всей стране. Он, по сути, сделал неизбежным участие России в европейской войне. Неистребимым наследием эпохи террора до сих пор остается страх человека перед государством и властью, ставший чуть ли не генетическим для нескольких последующих поколений. Этот страх и сегодня сковывает силы русского общества, угнетает человеческое достоинство и заставляет людей мириться со злом и произволом.

Победа в Великой Отечественной войне создала нравственные, социальные и политические предпосылки для создания русского национального государства. Она является одним из важнейших событий русской истории и главным событием XX века для России. С нее начинается отсчет новой эпохи. Результатом победы стало рождение «советской цивилизации», без которой никогда бы не было перестройки и, следовательно, современной России.

Война обескровила Россию на многие десятилетия вперед, обусловила будущую демографическую катастрофу, разрушила культурный слой, уже и так существенно пострадавший от «большого террора», оставила в сознании русского и других народов России множество незаживающих ран. Ее отдаленные, иногда не всегда узнаваемые последствия страна ощущает до сих пор. При этом многих из принесенных на алтарь войны жертв и потерь можно было бы избежать при более умелом управлении армией и государством.

Однако, благодаря победе, главным итогом войны для России стало появление на исторической арене нового социального субъекта — «народа-победителя». По сути, единый «народ-победитель», народ как творец победы (а, значит, и истории) стал прообразом русской нации. В аллегорической форме этот принципиально новый рубеж в развитии русского общества был зафиксирован в партийном коммунистическом меме — «о советском народе как новой великой исторической общности».

Несмотря на очевидные идеологические передержки, тезис о советском народе как о новой исторической общности не был лишь продуктом коммунистической пропаганды. Советский народ — не миф, а новая послевоенная реальность России. Это была первая попытка сформировать русскую нацию не на сугубо этнической или сугубо религиозной (идеологической) основе, а на сублимате чувства «гражданственности». Однако, чтобы стать нацией, «советскому народу» не хватило уважения к человеку и его свободе, без чего настоящей гражданственности и настоящей нации быть не может.

Хрущевская «оттепель» стала прологом возникновения и расцвета «советской цивилизации», подготовившей будущие демократические преобразования, а брежневский «застой» привел к ее закату. Хрущевский переворот 1953 года и XX съезд, породившие «оттепель», предопределили основную парадигму развития российского общества на четыре десятилетия вперед. Брежнев, хотя и сделал впоследствии несколько шагов назад в сторону неосталинизма, в целом продолжал двигаться обозначенным «оттепелью» курсом. По сути, «оттепель» означала отказ от практики большевизма и связанной с ним политики массового террора. С этого момента Россия стала развиваться не столько «перпендикулярно» Западу, сколько «параллельно» с ним.

Важнейшим достижением «советской цивилизации» можно считать решение проблемы бедности. В хрущевско-брежневскую эпоху Россия впервые в своей истории сняла с социальной и политической повестки дня вопрос о массовом голоде, в значительной степени смягчила остроту жилищной проблемы, покончив с «барачной системой», развила качественную национальную систему здравоохранения, сделала высшее образование массовым и общедоступным, сформировала основы системы всеобщей социальной защиты. В конечном счете к концу 70-х годов XX века в СССР был создан «бюджетный» аналог западного «государства всеобщего благоденствия».

Одним из важнейших последствий «оттепели» стала социальная трансформация русского общества, формирование «советского среднего класса» и предпосылок «гражданского общества». Рано или поздно эти социальные перемены должны были привести к изменению политической системы. Не отказываясь от террора как метода управления обществом в принципе, коммунистическая власть активно развивала правовые институты, призванные удерживать террор в рамках «социалистической законности». Из этого фундаментального противоречия поздней советской государственности в конечном счете выросла горбачевская перестройка.

Перестройка оказалась второй после Февральской революции попыткой русского народа покончить с империей как формой своего политического бытия и приступить к строительству русского национального государства. Первой была Февральская революция, и, несомненно, перестройка есть продолжение линии «февраля» в русской истории. Хотя конечные цели перестройки не были достигнуты, но, если сравнивать ее достижения с достижениями Февральской революции, то горбачевский проект можно признать если не гораздо более успешным, то существенно более продвинутым.

Перестройка духовно вернула Россию в Европу, но привела к дезорганизации социально-экономической и политической инфраструктуры посткоммунистического общества. Она дала народам России свободы, но не создала институты, через которые эти свободы могли быть реализованы. Ошибки перестройки были усугублены неудачными экономическими и политическими реформами 90-х годов. Слабое российское гражданское общество не смогло установить контроль над огромным и практически нереформируемым бюрократическим аппаратом, который стал политически и нравственно разлагаться, образуя множественные злокачественные криминально-коррупционные узлы. Все это сделало практически неизбежными последующие контрреформы и попытку советской реставрации.

Политический проект Владимира Путина стал самым крупным неоимперским и антимодернизационным проектом в России за последние триста лет. Владимир Путин пришел к власти как преемник Бориса Ельцина и формально как продолжатель курса перестройки. Однако начиная с 2003 года он стал выразителем социальных и политических устремлений русской реакции, в течение десяти лет скрытно осуществляя процесс сворачивания рыночных и демократических реформ, проводившихся его предшественниками.

Военный конфликт с Украиной в 2014 году и присоединение Крыма к России стало сигналом к переходу от «серой» и «ползучей» к открытой полномасштабной контрреволюции. Внутренняя и внешняя политика России в «послекрымский период» целиком и полностью укладывается в формат «постреволюционной реакции» и «реставрации». Сам по себе этот факт не вызывает удивления — любое пережившее революцию общество через некоторое время «откатывает назад» и проходит сквозь эпоху реакции, чтобы усвоить и переварить достижения революции. Проблема России в том, что у нее зачастую отдача оказывается более сильной, чем породивший ее толчок вперед.

Особенность путинской реакции не в том, что она открыто провозглашает отказ от идеи национального (конституционного) государства и пытается вернуть российское общество в формат Империи, а в том, что она пытается создать антимодернизационную Империю. То, что происходит в современной России, — это не пересмотр итогов перестройки, это даже не пересмотр большевистской революции, а попытка изменить парадигму развития русского общества, заложенную Петром I. Это попытка воплотить в жизнь допетровскую архаическую утопию, полноценная реализация которой может превратить Россию в отсталое, изолированное от всего мира государство-изгой. Условия, вызвавшие к жизни перестройку, были таким образом воссозданы спустя всего три десятилетия после ее начала. Естественно, это снова сделало актуальными цели перестройки.

Модернизационный курс для России неотвратим, историческое время реакции ограниченно, возвращение к строительству национального государства неизбежно. Посткоммунистическая стабилизация является временным явлением, она не имеет ни глубоких исторических предпосылок, ни стратегической перспективы, представляя собою лишь краткосрочную передышку, взятую уставшим обществом на пути к глубоким внутренним преобразованиям. Восстановив силы, Россия должна будет продолжить свое историческое движение. Чем короче будет эта передышка, тем меньшую плату Россия заплатит за свои ошибки. Если передышка будет слишком долгой, это может привести к распаду российского общества и государства.

Эпоха посткоммунизма для России завершается. Россия стоит в преддверии нового созидательного этапа своей истории. Стратегической целью этого этапа является осуществление очередного модернизационного рывка. Следующее поколение в России должно наконец воплотить в жизнь главные цели Февральской революции и цели перестройки — вернуть Россию на путь модернизации и завершить создание русского национального государства.

Первоочередной и непосредственной задачей на сегодняшний день является формирование русской нации, то есть создание того исторического субъекта, которому предстоит совершить преобразования исторического масштаба. Русская нация создаст в России политическое государство, в основании которого будут лежать самоуправление, федерализм и конституционная законность. Это длительный процесс, который потребует последовательности, концентрации воли и ответственности элит, а также поддержки со стороны населения России. На этом пути России жизненно необходимо освоить «программу-минимум», взяв три «вершины», без овладения которыми все разговоры о ее великом будущем окажутся лишь пустыми мечтаниями.

Культурная революция. Россия стоит на пороге культурной революции. Ее важнейшей задачей является формирование «модернизационного консенсуса», то есть создание культурных предпосылок для преобразования России и, соответственно, разрушение «антимодернизационного консенсуса», созданного при активном участии нынешнего политического режима.

Смысл культурной революции состоит в том, чтобы высвободить творческие силы всего русского народа и обеспечить конструктивную культурную эволюцию русского общества. С этой целью культурная революция должна устранить все надуманные и вредные монополии. В культуре, как и в любой другой области, государство должно перейти к поощрению конкуренции. Толерантность, терпимость и инакомыслие, признание за любым человеком права «быть другим» должны стать в России фундаментальной составляющей новой гражданственности.

Сегодня в России запущен механизм отрицательной культурной селекции, благодаря которой целенаправленно поощряются невежество и обскурантизм. Доминирующим культурным типом стал агрессивный, малообразованный и ограниченный обыватель — враг любых перемен, мыслями и чувствами привязанный к прошлому и панически боящийся будущего. Этот культурный тип является опорой режима, и именно ему государство в первую очередь обеспечивает максимально благоприятные условия существования.

Агрессивно-послушный обыватель снова, как и четверть века тому назад, при помощи бюрократического государства навязывает свой образ мыслей и свои фобии всему русскому миру, подавляя ростки всякой здравой мысли и заглушая голос рассудка. Таким образом, ничтожная часть русского общества имеет сегодня возможность определять общий профиль всего русского общества и диктовать ему свою волю. Надо вырвать русский мир из рук этого ничтожного меньшинства, дать ему вздохнуть свободной грудью и внушить уверенность в своих творческих силах.

Никто не может запрещать другим иметь отличную от его собственной точку зрения на любой предмет и выражать эту точку зрения свободно и публично. Если чьи-то чувства оскорблены иной точкой зрения — значит, этому человеку надо учиться жить в коллективе. Всех легко «оскорбляемых» чужой точкой зрения или образом жизни нужно вернуть в конституционное поле, где свобода каждого есть условие свободного развития всех. Это не столько политическая, сколько новая культурная парадигма.

Важно понимать, что все, кто сегодня выступает пусть хоть и с самой радикальной программой экономических и политических преобразований, оставаясь при этом в русле старой культурной парадигмы (то есть в русле нетерпимости, нетолерантности, несбалансированности прав большинства и меньшинства), продают лишь очередную русскую утопию. Здесь действует простой закон, хорошо известный русскому читателю по бессмертному произведению Ильфа и Петрова: «Утром — культурная революция, вечером — успешные экономические и политические преобразования», а не наоборот.

Левый поворот. Россия существенно отличается от Западной и даже Центральной Европы доминирующей моделью социального и экономического поведения. Доля населения, готового активно заниматься предпринимательской деятельностью, беря на себя ответственность за свое благосостояние, здесь существенно ниже. И наоборот, доля населения с преобладанием патерналистских настроений, предпочитающего полагаться на государство в вопросах материального и социального обеспечения, очень высока.

При этом уровень ожиданий от социальной политики государства в России значительно выше, чем в Европе, несмотря на традиционно низкие стандарты потребления. Все это усугубляется привычкой к уравниловке, недоверием и неприязнью по отношению к людям, занимающим активную экономическую, социальную и политическую позицию. Эти обстоятельства не могут быть просто проигнорированы. Это одна из причин, из-за которых попытка выстроить концепцию реформ в России по западноевропейским лекалам неизменно заходила в тупик.

Имея в анамнезе такое сложное социально-культурное наследие, Россия в вопросах социальной политики последовательно бросается из крайности в крайность: от социализма (в русском его понимании), когда частная инициатива любых субъектов, кроме бюрократического государства, полностью подавлена, но при этом государство берет на себя всю социальную ответственность, до «дикого капитализма», когда частная инициатива инкорпорированных в государство семей практически ничем не ограничена и не обременена, а государство фактически снимает с себя социальную нагрузку (модель 90-х годов прошлого века).

Исходя из имеющихся культурных и социально-экономических предпосылок, приемлемой для России моделью может быть только «социальный капитализм», то есть система, при которой сильным предоставляется максимальная свобода действий (эта небольшая, но активная часть населения должна исполнять роль локомотива российской экономики), но при этом они несут серьезные социальные обязательства по отношению к незащищенным слоям населения. При «социальном капитализме», в отличие от «русского социализма», фактическое социальное неравенство признается как объективная реальность, но при этом оно регулируется в интересах развития всего общества.

Основным инструментом регулирования в этом случае должны стать налоги, а не природная рента, как сегодня. Неспособность нынешнего бюрократического государства выстроить нормальную налоговую систему не является поводом отказываться от налогов как важнейшего регулятора социально-экономических отношений. При этом переход к пропорциональной системе налогообложения является не столько экономическим, сколько социальным, политическим и этическим вопросом. Это один из тех немногих механизмов, с помощью которого можно компенсировать последствия родовой травмы посткоммунистического общества, нанесенной несправедливой приватизацией. Это также позволит использовать природную ренту для решения стратегических задач — в первую очередь создания цивилизованной пенсионной системы. Социальная политика будущей России должна учесть весь печальный опыт прошлого и избежать тех роковых ошибок, которые в конечном счете всегда приводили к революциям, ее лозунгом должно быть: «Свободу сильным, защиту слабым».

Конституционное (правовое) государство. Политическая система России нуждается в стратегическом переформатировании. Имперская модель развития исчерпала себя, модель русского национального государства не сложилась. Переход от одного формата к другому не может произойти в один день. Это сложный многоэтапный процесс.

Преобразование российской государственности может быть осуществлено в рамках многоступенчатой конституционной реформы, где каждый «шаг» решает текущие неотложные задачи и одновременно создает базу для продвижения вперед. Стартовой точкой конституционной реформы является приход к власти демократических сил, обладающих достаточной политической волей и авторитетом, чтобы начать строительство национального государства на месте империи.

На первом этапе конституционной реформы должна быть проведена коррекция существующей политической системы с целью устранения последствий ранее реализованных конституционных контрреформ. К первоочередным мерам этого этапа конституционной реформы следует отнести восстановление сменяемости власти всех уровней (комплекс соответствующих поправок в конституцию и избирательные законы), осуществление радикальной судебной реформы, в том числе, но не ограничиваясь, — широкое внедрение суда присяжных в уголовное и гражданское судопроизводство, выборность председателей судов всех уровней, демократизация уголовного и гражданского судопроизводства (принятие новых процессуальных кодексов). Параллельно с этими задачами необходимо будет решать вопрос о реформе всей правоохранительной системы для того, чтобы обеспечить движение в сторону принципов и стандартов правового государства.

Успешная реализация первого этапа конституционной реформы должна создать условия для более основательных изменений основ конституционного строя, в том числе для начала реальной федерализации России на принципиально новых началах. Одновременно с этим должны решаться две взаимосвязанные задачи — создание сильного и ответственного правительства и реформа местного самоуправления. Не исключено, что решение этих задач потребует изменения формы правления и перехода от президентской к президентско-парламентской или парламентской республике. Для обеспечения последовательного и демократического решения этих стратегических задач, непосредственно завязанных на строительство в России основ русского национального государства, будет необходим созыв конституционного собрания (совещания), для чего должен быть принят соответствующий закон.

Наличие сильной, хорошо организованной конституционной партии, способной взять на себя миссию по организации и мобилизации сил русского гражданского общества, является необходимым условием успешности и эффективности такой конституционной реформы.

Глава 3. Что еще можно ждать от самого успешного революционного стартапа XX века?

Истоки русской революции уходят в глубины русской истории, однако её ход зачастую направлялся стечением случайных и даже невероятных обстоятельств. В конечном счете победил дерзкий большевистский проект, контуры которого стали отождествлять с контурами революции. Но русская революция шире этих искусственных рамок, потому что целое всегда больше одной своей частности. Итоги русской революции и итоги большевизма — не одно и то же, и поэтому их пока рано подводить.

Есть у революции начало, нет у революции конца…

Русская революция вписана в логику русской истории и является одним из семи ее главных событий. Она стоит в одном ряду с формированием вотчинного государства владимиро-суздальскими князьями, соединением вотчинной системы с ордынской военно-административной машиной при московских князьях, сакрализацией власти на византийский манер при Иване Великом, перерождением вотчинной системы в опрично-самодержавную при Иване Грозном и «ее модернизацией на западный манер Петром Великим.

Действительный смысл русской революции состоял в преобразовании имперской формы опрично-самодержавной системы в русский аналог европейского национального государства. Вне зависимости от того, насколько с высоты сегодняшнего дня мы считаем успешной или неуспешной эту миссию, русская революция вошла по праву в десятку наиболее значимых событий нового времени наряду с Великой французской революцией и борьбой американских штатов за независимость.

В двадцатом веке Россия пережила как минимум четыре революции и приблизительно столько же «дворцовых переворотов». Всмотревшись в них внимательно, можно заметить, что это не разрозненные события, а внутренне между собой связанные части единого процесса, который еще далек от завершения. Россия вплоть до сегодняшнего дня продолжает жить внутри этого процесса, как бы не замечая его. Ему гораздо больше чем сто лет, и юбилей революции — не более чем условность.

Русская революция началась гораздо раньше большевистского переворота, а момент ее завершения скрыт за видимым горизонтом истории. Октябрь 1917 года — это не столько точка отсчета, сколько сбой в системе, короткое замыкание внутри русской революции. После этого «короткого замыкания» движение революции стало напоминать работу подвисающего компьютера, в котором программа «тормозит» на каждом следующем шаге.

Россия оказалась запаяна внутри революционной «исторической капсулы», которая сто с лишним лет падает на землю по длинной и сложной траектории. Ее вход в «социальную атмосферу» сопровождался грандиозной политической турбулентностью, последствия которой как сама Россия, так и весь мир до сих пор вспоминают с содроганием. Однако ее «посадка» может оказаться еще более жесткой и вызвать не менее масштабные потрясения, чем те, которые произошли в момент схода с орбиты.

Вопреки распространенному мнению, реставрационная фаза посткоммунизма может затянуться надолго, а у созданного Владимиром Путиным режима имеется достаточно ресурсов для поддержания стабильности. Но с точки зрения исторической перспективы это ничего не значит, потому что русская революция будет стремиться реализовать в полном объеме свои цели, невзирая на сопротивление. Рано или поздно поток прорвет плотину, это лишь вопрос времени. Но если катастрофа 1917 года была своего рода «стресс-тестом» русской истории, то будущая катастрофа может оказаться ее «крэш-тестом».

Как это уже не раз бывало в русской истории, кризис, скорее всего, произойдет на пустом месте, не столько по рациональным, сколько по иррациональным и даже в некоторой степени мистическим причинам. Он станет следствием развертывания скрытой логики русской революции, а не логики поверхностных политических и экономических процессов. Произошедшее будет описано потомками гениальной формулой Виктора Черномырдина: «Никогда такого не было, и вот опять!»

Невыполненная миссия и «советский проект»

Русская революция — явление объемное, у нее есть три ярко выраженные составляющие: культурная, социальная и политическая. Когда в России началась перестройка, а вместе с ней и переосмысление всего советского опыта, массовое сознание очень быстро свалилось в стадию «первого отрицания», то есть оценивало русскую революцию как явление во всех смыслах негативное, как трагическую ошибку и выпадение из общего контекста русской и мировой истории.

Со временем однозначность посткоммунистического отрицания исторической значимости русской революции стала подвергаться коррозии, но все это не касалось ее политической составляющей. В отношении нее сформировался прочный общественный консенсус — политические следствия русской революции до сих пор однозначно оцениваются представителями самых разных, зачастую конфликтующих лагерей, как катастрофические. Видимо, настало время сказать, что даже в этом вопросе все выглядит не так однозначно.

Политической целью русской революции было устранение самодержавия и создание русской версии национального государства. Эту миссию ей выполнить не удалось. Уже спустя несколько десятилетий после начала революции самодержавный паттерн практически полностью восстановил себя в новом обличье, припудренный марксистско-ленинской мифологией, сыгравшей роль заместительной терапии русского православия. На коротком историческом отрезке времени, где-то между 1989 и 1993 годами, показалось, что этот паттерн может быть все-таки разрушен, но все последующие годы он лишь собирал себя по частям, чтобы снова воскреснуть в формате путинской посткоммунистической реставрации.

Современная Россия, как никогда, похожа не столько на СССР с его непробиваемой тоталитарностью, сколько на царскую Россию эпохи упадка с ее политической эклектичностью, в которой непрекращающиеся репрессии уживались с относительной свободой политической деятельности, в первую очередь — с достаточно большой по сравнению с советскими временами свободой слова и печати. За сто лет Россия проделала полный исторический круг, не получив никакой добавленной политической стоимости. Перед страной стоят те же задачи, что и век тому назад, но выполнять их придется в новых культурных и исторических условиях.

Но если миссия оказалась невыполненной, это не значит, что она была невыполнимой. Более того, это даже не значит, что для выполнения этой миссии революция совсем ничего не сделала. Зачастую в деталях прячется не только дьявол. Чтобы оценить реальные политические достижения русской революции, необходимо более внимательно всмотреться в подробности ее главного политического детища — «советского проекта».

«Советский проект» является недооцененным активом русской истории. В политическом отношении он в лучшем случае рассматривается как потерянное для истории время, в худшем — как глубокая политическая деградация по сравнению с предшествующим историческим периодом. Но историческое, в том числе политическое, развитие в России в советскую эпоху не останавливалось ни на минуту. Другое дело, что оно протекало в извращенных формах и было крайне противоречивым.

Хотя революция не решила задачу устранения самодержавия, но в чертежах советского проекта она обозначила основные направления ее решения. Этими основными направлениями были: республиканизм, федерализм и парламентаризм.

Историческая заявка была сделана, хотя до воплощения ее в жизнь дело так и не дошло. К сожалению, в рамках самого «советского проекта» ни один из элементов триады так и не стал реальностью. Под влиянием большевистской идеологии русская революция, словно самолет, идущий на посадку в загруженный аэропорт, была переведена «в зону ожидания», где и нарезала круги почти семь десятилетий. Но когда наконец революции будет дано разрешение на посадку, экипажу будущей России придется заходить на глиссаду, ориентируясь на эти три индикатора, заложенных в «советском проекте».

Республиканизм. Принимая во внимание русскую политическую традицию персонализации и сакрализации любой государственной власти, само сохранение республиканской формы спустя бурное столетие следует признать несомненной заслугой русской революции и главным политическим достижением «советского проекта». В республике легче осуществить последовательное разделение светской и духовной (религиозной, идеологической) власти, без которого все другие формы разделения властей (законодательной, исполнительной, судебной) теряют практическое значение. Если русская революция и заслуживает какого-либо праздника, то единственным исторически оправданным названием для него является «День Республики».

Федерализм. Мне неоднократно приходилось высказываться по поводу того, что самодержавие в России как политическая форма является лишь функцией по отношению к способу, которым соединены между собой необъятные российские территории, возникшие вследствие многовековой колонизации русским народом сопредельных пространств[1]. Не вдаваясь здесь в излишние подробности, отмечу только, что в практическом плане, с моей точки зрения, при нынешней территориально-государственной организации, фактически остающейся неизменной с екатерининских времен, Россия ни в какой другой форме, кроме самодержавной, то есть в форме сверхцентрализованного государства с имеющей сакральное значение гиперперсонализацией власти, существовать не может. Ко всему ранее мною сказанному добавлю только, что необходимость постоянно перераспределять огромные материальные ресурсы, сначала изымаемые с мест в центр, а потом возвращаемые из центра на места, приводит к тому, что политическая власть намертво «прилипает» к деньгам и сосредотачивается в «распределительном центре». Поэтому все попытки «демократизировать» Россию, сохраняя имеющееся территориально-государственное устройство и перераспределительную функцию центра по отношению к территориям, являются политической утопией. Какую бы политическую форму ни нахлобучили на этот каркас, она рано или поздно приобретет до боли знакомый исторический облик, и нет никакого значения, кто будет находиться в сердцевине этой системы — император, генеральный секретарь или президент, тем более не важно, какая у него будет фамилия. Россия снова и снова будет возвращаться на круги своя до тех пор, пока не осуществит радикальную, не декларативную, а реальную федерализацию и не рассредоточит власть между пятнадцатью-двадцатью крупными территориальными образованиями, способными быть самодостаточными субъектами новой федерации. Это невероятно сложный и рискованный, но единственно возможный путь, позволяющий русской революции выполнить свою миссию.

Парламентаризм. Перемена самих оснований российской государственности, возникновение финансово и политически самодостаточных субъектов внутри нее потребует нового, более гибкого способа их интеграции, позволяющего удерживать эти субъекты в рамках единого политического пространства, предотвращая распад России. С этой задачей больше шансов имеет справиться парламентская или президентско-парламентская республика, поскольку они предлагают более гибкий механизм представительства и согласования местных и общих интересов. Переход к ней представляется мне закономерным следствием децентрализации и федерализации российской государственности.

Соединенные Штаты Евразии

С большой долей вероятности можно предположить, что завершение реставрационного посткоммунистического проекта Владимира Путина, когда бы это ни случилось — через несколько лет или через несколько десятилетий, — будет свидетельствовать о выходе русской революции на финишную прямую. На этом завершающем отрезке пути она должна будет доделать ту работу, которую начала сто лет назад. Парадоксальным образом это приведет не столько к возвращению в исходную точку, сколько к реанимации и перезапуску «неосоветского проекта» с его формально продекларированной, но так и не реализованной на практике политической триадой — республика, федерализм, парламентаризм. Если России суждено прожить еще одну политическую жизнь, то в этой жизни она будет Евразийским союзом.

Русская революция и сегодня никуда не делась. Просто она существует в отрицательной форме, как русская контрреволюция, активная фаза которой началась в 2013—2014 годах. В практическом плане в связи с этим имеется два глобальных сценария развития России в XXI веке — торможение или ускорение революции.

Первый, наиболее вероятный сценарий — это проект «управляемая контрреволюция». В рамках этого сценария власть с большей или меньшей эффективностью будет продолжать делать то, что она делает сегодня, удерживая ситуацию под контролем методом «кнута и пряника», чередуя заморозки с оттепелью, репрессии — с помилованиями, пока в конце концов не сорвется в неуправляемый штопор революции. Чем позже это произойдет, тем меньше у России будет шансов сохраниться как единое суверенное государство.

Второй сценарий, гораздо менее вероятный, но теоретически возможный, предполагает осознанный переход к «управляемой революции», то есть возвращение к логике перестройки после двух неудачных попыток. В практическом отношении это означает запуск радикальной конституционной реформы, на выходе из которой Россия должна стать не меньше и не больше как Соединенными Штатами Евразии, то есть реально федеративной и парламентской (парламентско-президентской) республикой. Это чрезвычайно трудный и рискованный путь, требующий невероятного напряжения сил всего российского народа и большого мужества со стороны политических элит, но это единственный путь, который позволит русской революции совершить мягкую посадку, а не врезаться на полном ходу в землю.

Глава 4. «Смерть Сталина» — несмешная история революции

Многообразие «судьбоносных поворотов» российской истории в XX веке может быть интерпретировано как последовательность различных стадий растянувшегося более чем на полтора столетия внутренне единого революционного процесса, представляющего собой череду «революций» и «контрреволюций», перемежаемых достаточно длительными «плато стабильности». При этом у каждого из значимых периодов в этом диапазоне есть своя историческая предтеча, своего рода последняя точка отсчета.

Современные российские политические реалии непосредственно произрастают вовсе не из 1993-го (как многим кажется) и даже не из 1991 года, а из событий далеких весны-лета 1953 года. Эти события являются «недооцененным активом» российской истории. Значение их выходит далеко за рамки представлений о «политическом перевороте», в которые их упорно пытаются втиснуть в течение полувека. Это переломный пункт советского периода российской истории, и он требует соответствующего к себе отношения.

Выражаясь современным языком, Сталин умер, не осуществив операцию «Преемник». После его смерти на вершине пирамиды власти оказались три вождя, каждый из которых в равной степени мог претендовать на роль лидера: Берия, Маленков и Хрущев. При этом с чисто «практической» точки зрения Хрущев имел наименьшие шансы, но именно он и стал победителем. Это тем более удивительно, что победил он человека, которому очевидно уступал как по своим волевым, так и по интеллектуальным качествам. Впрочем, морально он его все-таки превосходил.

Общепринятые представления о Берии как о примитивном похотливом садисте не очень соответствуют действительности. Так же далеки от реальности представления о Хрущеве как об инициаторе «десталинизации». Все обстояло как раз наоборот. Буквально через несколько дней после смерти Сталина Берия, возглавивший объединенное МВД-МГБ, создал внутри ведомства четыре комиссии по пересмотру, как сейчас бы сказали, самых «резонансных» дел того времени, в том числе знаменитого «дела врачей», «дела Михоэлса и Еврейского антифашистского комитета» и других.

Более того, Берия стал слать в Президиум ЦК КПСС одну за другой докладные записки с информацией о «вскрытых» нарушениях законности, требуя принять срочные меры по их исправлению. Члены Президиума ЦК во главе с Хрущевым и Маленковым оказались совершенно не готовы к этим инициативам и пассивно им сопротивлялись. Чтобы подстегнуть Президиум ЦК к действиям, Берия начинает дублировать информационные сообщения, издаваемые от имени партии, собственными «пресс-релизами», издаваемыми от имени МВД, которые имеют гораздо более радикальное звучание.

Вот что пишет по этому поводу в своих воспоминаниях Павел Судоплатов: «Сообщение МВД для печати об освобождении арестованных врачей значительно отличалось от решения ЦК КПСС. В этом сообщении Берия использовал более сильные выражения для осуждения незаконного ареста врачей. Однако его предложения по реабилитации расстрелянных членов Еврейского антифашистского комитета были отклонены Хрущевым и Маленковым. Члены ЕАК были реабилитированы лишь в 1955 году. Предложения Берии по реабилитации врачей и членов ЕАК породили ложные слухи о его еврейском происхождении и о его связях с евреями. В начале апреля 1953 года Хрущев направил закрытое письмо партийным организациям с требованием не комментировать сообщение МВД, опубликованное в прессе, и не обсуждать проблему антисемитизма на партийных собраниях»[2].

Этим, однако, активность Берии не ограничилась. Практически не делая паузы, он выступает с целым комплексом инициатив, которые историки окрестили «реформами Берии». Помимо таких «либеральных» мер, как массовая амнистия и пересмотр знаковых уголовных дел, они включали ограничение партийного вмешательства в государственную жизнь и особенно в управление экономикой; объединение Германии и в целом свертывание программы строительства социализма в Восточной Европе; ограничение насильственной русификации национальных окраин и другие.

С высоты сегодняшнего дня видно, что наиболее радикальные предложения «реформы Берии» намного опередили свое время и предвосхитили внутриполитические и внешнеполитические инициативы Горбачева. Тем более интересно отметить, что формально Берия был отстранен от власти не столько за произвол и репрессии, сколько именно за эти начинания, отвергнутые партией как отступление от сталинизма и либерально-буржуазное перерождение.

Впрочем, картина была более сложной. Если судить по стенограмме внеочередного Пленума ЦК, состоявшегося 2—7 июля 1953 года, выдвинутые против Берии обвинения были противоречивы. С одной стороны, Берии в вину были поставлены именно его радикальные инициативы, оцененные соратниками как буржуазные. С другой стороны, главное обвинение, выдвинутое против Берии, все-таки касалось попытки узурпировать власть в стране при помощи выведенных из-под партийного контроля правоохранительных органов[3].

Несмотря на справедливое отвращение, которое вызывает к себе личность Берии, чтение стенограммы «партийного судилища» над ним оставляет не менее тягостное впечатление. Несколько десятков функционеров с безвозвратно утерянной способностью к самостоятельному мышлению обвиняли Берию во всех смертных коммунистических грехах, ставя под подозрение его вполне разумные с точки зрения современного русского человека начинания. По сути, победа Хрущева над Берией была победой ханжества над цинизмом.

Парадокс состоит в том, что Берия оказался в высшем руководстве страны единственным в своем роде «свободным» человеком. Полностью нравственно разложившись, он смотрел на жизнь с практичностью мясника, избавленного от любых иллюзий, в том числе и «отряхнувшего с ног своих» прах коммунистической мифологии. Он был прагматиком и презирал догматиков. Обладая стратегическим талантом и незаурядной смелостью, он уже только в силу занимаемого им положения был лучше других информирован о том, что экономика страны подорвана, и о том, что в затравленном обществе зреет глухое раздражение. По этим же причинам он не мог не знать и о своей «непопулярности» и поэтому решил сыграть на опережение, проявив первым инициативу в деле «десталинизации». Он готов был пойти на уступки в идеологии, чтобы сохранить свою главную привилегию — право творить произвол, право осуществлять расправу над любым оппонентом без суда и следствия, право внушать страх.

Хрущев, напротив, был типичным представителем того большинства, которое стало жертвой почти полувековой непрерывной идеологической обработки и в сознании которого здравый смысл уродливым образом смешался с коммунистическими догматами. Дело не только в том, что Хрущев и другие члены руководства панически боялись Берии, но и в том, что они реально не понимали смысла его поступков. Особенно ярко это проявилось в полемике по вопросу об объединении Германии, которую Берия готов был «отдать» в обмен на гарантии ее нейтралитета. Тут было все: и догматическое тупоумие (Молотов: «Мы глаза таращили… какая может быть в глазах члена Политбюро ЦК нашей партии буржуазная Германия»), и озарения ограниченного крестьянского практицизма (Хрущев: «Берия говорит, что мы договор заключим. А что стоит этот договор? Мы знаем цену договорам. Договор имеет силу, если подкреплен пушками»).

Участники Пленума ЦК, решавшие судьбу Берии, уже давно потеряли способность воспринимать мир таким, каков он есть. Только когда они говорили о своем животном страхе перед Берией, они выглядели натурально. Они во всем уступали Берии, кроме одного — на их стороне была историческая справедливость. Их объединяло желание ограничить произвол, хотя бы потому, что он грозил пожрать их самих.

Конец большевистской революции

Естественно, возникает вопрос: как такое скудоумное, косноязычное и трусливое «добро» могло победить столь изощренное и всесильное «зло»?

В руках у Берии были все козыри, и в последние месяцы он даже не считал нужным это скрывать, позволяя откровенное хамство и грубость по отношению к соратникам. Мало того что он контролировал всепроникающую службу госбезопасности, не обремененную никакими ограничениями, так он еще и превосходил своих оппонентов силой воли и ума, умением не только строить планы, но и добиваться их реализации. Берия обладал всеми необходимыми для завоевания и удержания власти материальными ресурсами, и в его подчинении уже находился мощный аппарат власти, созданный по его образу и подобию.

Смещение Берии на первый взгляд кажется алогичным. Вообще переворот 1953 года воспринимается как какая-то случайная, «верхушечная заварушка», в которой Хрущев чудесным образом «переиграл» Берию. Однако то, что кажется иррациональным с политической точки зрения, оказывается рациональным с точки зрения исторической. Победа «слабого» Хрущева выглядит, как это ни парадоксально, исторически более оправданной, чем победа «сильного» Берии.

Чтобы понять это, надо просто тщательнее вглядеться в то, что реально было предметом спора. Если отбросить все наносное и случайное, то можно увидеть, что речь шла не столько о столкновении между Берией и Хрущевым лично, сколько о столкновении двух политических курсов.

Эти курсы различались между собой отношением к насилию и праву. Для Берии насилие оставалось универсальным методом решения стоящих перед обществом задач, независимо от того, является ли такой задачей «строительство коммунизма» или «разрушение коммунизма». Хрущев представлял тех, кто выступал за ограниченное применение насилия, он хотел держать джина в бутылке. Причем он подсознательно стремился не столько к сокращению репрессий (тут Берия был даже более радикален в своих «популистских» предложениях), сколько к введению в социальную практику механизмов, которые ставили бы произвол в определенные политико-правовые рамки.

Показательной является дискуссия о судьбе Особого совещания при МВД. Вот как излагает свою позицию на Пленуме ЦК Хрущев: «Он [Берия] внес предложение, что нужно ликвидировать Особое совещание при МВД. Действительно, это позорное дело. Что такое Особое совещание. Это значит, что Берия арестовывает, допрашивает и Берия судит… И что же он нам голову морочит? Он пишет, что надо упорядочить это дело, но как упорядочить? Сейчас может особое совещание выносить свое решение с наказанием до 25 лет и приговаривать к высшей мере — расстрелу. Я предлагаю высшую меру — расстрел — отменить и не 25 лет, а 10 лет давать. Это значит дать 10 лет, а через 10 лет он может вернуться и его опять можно будет осудить на 10 лет. Вот вам самый настоящий террор, и будет превращать любого в лагерную пыль… Я думаю от этого [террора] мы, видимо, не откажемся на будущее, но надо, чтобы это было исключением и чтобы это исключение было по решению партии и правительства, но не закон, не правило, чтобы это делал министр внутренних дел, имея такую власть, терроризируя партию и правительство»[4].

В этой цитате весь Хрущев — он еще готов терроризировать весь народ, но уже не может допустить, чтобы кто-то терроризировал «партию и правительство»…

И тем не менее Берия мог предлагать тысячу правильных решений по всем актуальным вопросам внутренней и внешней политики, он мог быть в сто раз убедительнее и мощнее, чем все его оппоненты, вместе взятые, но он не предлагал того, в чем измученное полувековым террором общество нуждалось более всего, — он не предлагал гарантий защиты от произвола.

Хрущев мог казаться шутом и петрушкой (а часто и быть им); он мог повторять за Берией его ходы (что, собственно, и случилось в дальнейшем при разоблачении «культа личности»); он мог быть непоследовательным и смешным, но он предлагал то, что объединяло тогда народ от простого колхозника до члена Политбюро ЦК. Он выступал против оголтелого насилия.

Таким образом, если посмотреть на эту борьбу под более широким углом зрения, то речь шла о продолжении или завершении революции. Для Берии насилие оставалось универсальным методом решения экономических, социальных и политических задач. Он был готов пожертвовать знаменем революции ради сохранения насилия. Для Хрущева насилие было уже хоть и необходимым, но все-таки злом, которое по возможности надо было вводить в рамки. Он предпочитал сохранить выцветшее знамя революции, пожертвовав насильственным духом этой революции. Вряд ли сами Хрущев и Берия понимали вполне, носителями каких идей они выступают, но это не меняет существа дела.

В этой связи вызывает особый интерес оценка, которую дал событиям 53-го года Ричард Пайпс, рассматривавший хрущевский переворот как контрреволюционный. Он писал: «Можно даже сказать, что революция завершилась лишь со смертью Сталина в 1953 году, когда его преемники нерешительно и с оговорками взяли курс на политику, которую можно было бы охарактеризовать как контрреволюцию сверху»[5].

Вопреки словам популярной в советское время песни о том, что «есть у революции начало, нет у революции конца», у революции есть как начало, так и конец. В одинаковой степени рискует и тот, кто пропустил начало революции, и тот, кто не заметил ее конца. Стремление продлить революции жизнь чревато быстрой и разрушительной катастрофой. Те, кого сегодня впечатляют несбывшиеся планы Берии, должны понимать, что эти начинания были в любом случае обречены на провал, потому что предполагали искусственное затягивание революции.

Реформы Берии намечали контуры некоего деидеологизированного террора. С одной стороны, они обозначали движение в направлении определенного идейного высвобождения из-под гнета коммунистической догмы. С другой стороны, государственный произвол становился при этом самодостаточным и самодовлеющим, не нуждающимся ни в каком дополнительном обосновании никакими «высшими материями».

Берия предлагал существенно ослабить роль партии, но вместе с тем и влияние идеологии на общественную и государственную жизнь в целом. Эта «абстрактно-либеральная» новация в тех конкретно-исторических условиях дала бы, скорее всего, совершенно неожиданный и печальный результат. Очень скоро возник бы вакуум власти, и последствия не заставили бы себя долго ждать. Возможно, недостаток «коммунизма» Берия попытался бы заменить избытком национализма. Но, скорее всего, просто возросла бы роль денег. Насилие и коммерция быстро нашли бы друг друга. Произвол стал бы менее систематическим, но зато более подлым, меркантильным и персонализированным. «Деидеологизированная» власть не смогла бы остаться монолитной, и внутри нее образовались бы многочисленные кланы, борющиеся между собой за контроль над «финансовыми потоками». Так что статья о превращении воинов в торговцев[6] в принципе могла бы увидеть свет уже лет пятьдесят тому назад…

Приход к власти Берии спрямил бы «пути истории», ускорив неизбежное разрушение советской государственности. Агония продолжалась бы не дольше, чем отпущенный Берии срок жизни. После этого наступил бы почти мгновенный коллапс. В такой ситуации ни о какой «перестройке» не могло быть и речи. «Оттепель», романтические шестидесятые, потребительские семидесятые и бурные восьмидесятые с их философией общих ценностей были еще впереди. Не пережив этих сорока лет, сыгравших роль социального амортизатора, пропитанное насилием общество не смогло бы избежать гражданской войны.

Берия проиграл не потому, что Хрущев оказался умнее, хитрее или удачливее. Сработал инстинкт самосохранения общества, которое выбрало для себя более «щадящий» сценарий, подаривший ему несколько десятилетий мирного старения и умирания. По всей видимости, в закрытых обществах действует своеобразный социальный аналог закона Геккеля (по которому в живой природе развитие индивида есть повторение развития вида в целом). Логика борьбы в замкнутом пространстве политической элиты трансцендентно отражает потребности общества даже тогда, когда это общество не способно оказывать прямого влияния на борьбу внутри властных группировок.

Рождение «советской цивилизации»

Сегодня мне кажется, что выбор Ричардом Пайпсом 1953 года как даты окончания русской революции очень точен[7]. Но 1953-й — это не только конец отсчета одной эпохи, но и начало отсчета другой.

Поражение Берии и победа Хрущева означали не только конец революции, но и знаменовали собой рождение «советской цивилизации». Однако прежде чем остановиться на этом более подробно, я должен сделать небольшое отступление.

По мнению Освальда Шпенглера, движение каждой культуры неизбежно подходит к точке, когда она становится зрелой, а значит, ее развитие как таковое заканчивается. Культура как бы «садится на собственную основу», и дальше начинается ее развертывание в рамках уже сложившихся общих параметров. Это развертывание может быть вполне плодотворным в течение длительного времени. Однако новой энергией «извне» в этот момент культура уже не «подпитывается». Это пора, когда «батарейки» не столько подзаряжаются, сколько расходуют заряд. Как бы ни была красива эпоха «зрелой культуры», она есть предтеча осени, и конец ее уже неотвратим.

Пытаясь лучше наметить этот переломный, очень важный для него момент в развитии культуры, Шпенглер даже попытался развернуть «непривычным» образом понятия «культуры» и «цивилизации».

«У каждой культуры, — пишет Шпенглер, — есть своя собственная цивилизация. Впервые эти оба слова, обозначавшие до сих пор смутное различие этического порядка, понимаются здесь в периодическом смысле как выражение строгой и необходимой органической последовательности. Цивилизации — неизбежная судьба культуры. Здесь достигнут тот самый пик, с высоты которого становится возможным решение последних и труднейших вопросов исторической морфологии. Цивилизации суть самые крайние и самые искусственные состояния, на которые способен более высокий тип людей. Они — завершение; они следуют за становлением как ставшее, за жизнью как смерть, за развитием как оцепенение, за деревней и душевным детством… как умственная старость… Они — конец без права обжалования, но они же в силу внутренней необходимости всегда оказывались реальностью»[8].

Я не готов разделить радикализм оценок Шпенглера и не уверен в универсальности предложенного им соотношения между «культурой» и «цивилизацией», но считаю очень важным обнаруженное им различие «становящегося» и «ставшего», «развивающегося» и «развитого» в культуре. Это различие очень важно для понимания динамики исторического процесса в целом, а в рассматриваемом нами случае позволяет лучше постигнуть исторический смысл произведенного в 1953 году переворота.

Истинное значение событий 1953 года заслонено от нас явно переоцененным 1956 годом с его «культовым» XX съездом. Но то, что принято считать кульминационным пунктом «оттепели», было всего лишь историческим следствием переворота, произошедшего за три года до этого. Просто следствие затмило собой причину, и в течение полувека 1953 год жил «в тени» XX съезда партии.

В этом нет ничего удивительного — за второй волной часто не замечают первой. Действительный поворот случился именно на Июльском 1953 года Пленуме ЦК. Противостояние Хрущева и Берии по смыслу своему было противостоянием курсов, опирающихся на «абсолютное» и «ограниченное» насилие, революции и контрреволюции, стратегии социального суицида и стратегии выживания. Исход этого противостояния был обусловлен тем, что сработал инстинкт самосохранения сложившегося к тому моменту весьма специфического «советского общества».

1953 год — это точка зенита советского периода русской истории. Понять смысл происходивших в этом году событий — значит приблизиться к пониманию самой природы «советского общества». Это своего рода водораздел между «советской культурой» и «советской цивилизацией». Если следовать логике Шпенглера, то можно сказать, что формирование «коммунистической системы» в этом кульминационном пункте завершилось. В дальнейшем она только раскрывала свой потенциал, постепенно исчерпывая себя.

Революция обладает страшной инерцией. Она долго «распаляется», но также долго и «затухает». Насилие — как зараза, от которой очень трудно избавиться, за годы революции оно входит в привычку, становится частью повседневного быта. В обществе формируются субкультуры, приспособленные к выживанию в этих специфических условиях, для которых прекращение революции — это потеря «естественной среды обитания». Война ужасна, но дети, родившиеся на войне, воспринимают ее как норму жизни, им трудно привыкнуть к миру. Для того чтобы остановить революцию, от общества требуется гораздо больше усилий, чем для того, чтобы ее начать. Джина легче выпустить из бутылки, чем загнать обратно.

Избавление от революции происходит, как правило, в два этапа. При этом путь к избавлению от насилия также лежит через насилие. Его уровень зависит от конкретно-исторических условий и обстоятельств, но, как было замечено выше, зачастую «выход» из революции оказывается более кровавым, чем «вход» в нее. И это понятно: утверждение нового порядка является более сложной задачей, чем разрушение старого, к тому же и так уже сгнившего общества.

На первом этапе происходит формальное отрицание революции. Насилие в определенной мере ограничивается. Оно из «общества» перетекает в «государство». Война «всех против всех» превращается в войну государства против общества. Это как раз тот этап, на котором революция «пожирает своих детей». Из него общество выходит, подавив внешний хаос и обзаведясь «вертикалью власти». Таким этапом в развитии русской революции стал 1929 год, когда возникла первая контрреволюционная волна. Она не покушалась на сам «внутренний» насильственный дух революции, им была пронизана вся философия укрепившейся власти. Эта власть утопила Россию в крови.

На втором этапе отрицается уже сам насильственный дух революции. Это двойное «отрицание отрицания»: во-первых — ужасов первой контрреволюции (что бросается в глаза); во-вторых — ужасов революции в целом (что становится понятным только через много лет). Этим этапом и стал 1953 год, разделивший советскую историю почти строго пополам.

Завершение революции было насильственным, но не столь кровавым, как ее промежуточный этап, кульминацией которого был 1937 год. Этому способствовало то, что контрреволюция произошла вовремя, без «задержки». Хотя Берия и его окружение были уничтожены совершенно «по-сталински», но подавляющая часть оппонентов Хрущева смогли уйти из жизни «персональными пенсионерами». Все, что происходит вовремя, протекает мягче.

Ценность «взятия» этого исторического рубежа, конечно, не в том, что был устранен Берия. До Берии были и Ежов, и Ягода, и Абакумов. Но их аресты и расстрелы ничего не меняли в движении русской истории. Здесь же впервые под сомнение была поставлена ценность насилия как метода «коммунистического строительства». Это зародившееся сомнение было воистину контрреволюционным, оно ставило крест на идее «государства диктатуры пролетариата» (что нашло через несколько лет и свое формальное подтверждение, когда лозунг «диктатуры пролетариата» был тихо демонтирован и заменен лозунгом «общенародного государства»).

Решения Июльского 1953 года Пленума ЦК можно считать моментом рождения специфического и противоречивого «советского конституционализма». В этом историческом акте, пусть и замутненном путанной коммунистической мифологией, было больше «конституционного», чем во всем современном российском конституционализме, потому что в его основе лежал реальный консенсус против произвола.

Этот консенсус сложился в обществе и, как следствие, в высшем политическом руководстве страны. Таким образом, изможденная почти сорока годами революции страна высказалась против продолжения насилия. И пусть этот консенсус был неустойчивым, потому что насильственная природа советской системы была в принципе неустранима, но значение этого акта для формирования русского конституционного движения еще только предстоит оценить в будущем.

То общество, которое вышло «из шинели» Июльского 1953 года Пленума ЦК, было странным на вид. Оно было противоречием в себе самом. Сохраненная Хрущевым «коммунистическая догма» заставляла рассматривать государство как возведенное в закон насилие (это можно назвать по-разному, например по-путински — «диктатурой закона», но суть от этого не изменится). Но в то же время Хрущев, на «чувственном уровне», следуя духу времени, пассионарно выступил против насилия. Вот и получилось, что у «советской цивилизации» ум с сердцем оказались не в ладах.

Эта всепроникающая двойственность «советской цивилизации», проистекавшая из противоречия между философией (даже религией) насилия, лежащей в основе коммунистической идеологии, и движением против насилия, начало которому положила победа «хрущевской партии» над «партией МВД», позднее привела к крушению советской системы. Советский «трест» не выдержал внутреннего напряжения и лопнул почти полвека спустя.

Противоречие разрешилось тогда, когда в окончательно конституировавшемся, «зрелом» советском обществе родившийся в начале 50-х годов XX века консенсус против насилия обрел наконец свою собственную философию. Он нашел воплощение в странной идеологии «общечеловеческих ценностей», которая постепенно овладела массовым сознанием. Эта новая идеология, не либеральная по своей природе, но близкая к ней по направленности, добила окончательно «идеологию коммунизма» с его узаконенным насилием, а также всю обслуживающую эту идеологию политическую систему.

Так, в начале 90-х годов пришел конец этой удивительной «советской цивилизации», ставшей своего рода трагическим историческим курьезом. Советская цивилизация была явлением противоестественным и в то же время логичным и необходимым. Русская история в этом случае исполнила рискованный трюк — нечто вроде «исторической петли Нестерова». Это был смертельно опасный эксперимент, по ходу которого Россия могла в любой момент сорваться «в штопор». Причем сегодня, «на выходе» из этой петли, риск сорваться в штопор еще больше, чем на «входе» в нее.

В основании «советской цивилизации» лежал большевизм — квазирелигиозное движение, временно (а, возможно, и навсегда) вытеснившее собою русское православие, возникшее из противоречий русской социальной и духовной жизни и материализовавшееся на волне кризиса, вызванного мировой войной. Большевизм был своего рода религией созидающего насилия, паранойей «жизнеустройства» по заранее предначертанному плану, обремененной разветвленной и всепоглощающей мифологией. Эти качества позволили большевизму овладеть массовым сознанием и превратиться в «навязчивое состояние» для сотен миллионов людей. За почти сорок лет революции все социальные, политические и даже личные отношения оказались перестроены в соответствии с этим абсурдным религиозным учением.

Именно религиозная природа большевизма предопределила устойчивость сформированной им «советской культуры» и ее способность развиться до уровня «советской цивилизации». Благодаря большевизму на теле российской истории образовался своеобразный «цивилизационный пузырь». Его можно рассматривать как некое культурное новообразование в «теле» русской православной цивилизации. Так иногда, разрезав большой зрелый апельсин, внутри него можно обнаружить еще один маленький апельсинчик. Вот такая же странная неполноценная «цивилизация внутри цивилизации» появилась в России в XX веке. В 1953 году она наконец состоялась как нечто органичное, способное просуществовать почти сорок лет и умереть от немощи.

Интересно, что смерть «советской цивилизации» была почти такой же тихой, как и смерть предшествующей ей 300-летней империи. Она исчерпала себя и испустила дух в 1989 году. Как это часто бывает в России, проблема возникла не столько с отказом от старого, сколько с признанием нового.

Глава 5. «Особенности национальной революции» — Perestroika

Россия постоянно живет ожиданием какой-нибудь новой перестройки. Политически активные граждане обычно делятся на тех, кто в нее верит (меньшинство), и тех, кто в нее не верит (подавляющее большинство). Среди тех, кто не верит, в свою очередь, есть те, кто перестройки не желает, потому что и так хорошо живет (меньшинство), и те, кто ее желает, но полагает, что до нее не доживет (подавляющее большинство).

Таким образом, основная часть политически активного населения России всегда верит в стабильность существующего политического режима независимо от того, нравится он ему или нет. Стабильность — это политическая икона России во все времена.

Тем не менее на протяжении XX века история России была свидетелем нескольких немотивированных самоликвидаций авторитарных режимов, которым, несмотря на наличие определенного внешнего и внутреннего давления, ничего серьезно не угрожало. Самыми яркими примерами такой самоликвидации являются революция 1917 года и горбачевская перестройка. И в том и в другом случаях подавляющая часть населения до самого последнего момента не допускала и мысли о том, что режим может рухнуть.

Российский авторитаризм «атипичен» и по своей природе внутренне нестабилен. С одной стороны, Россия выглядит как классическое «недоразвитое государство» с характерными для него слабостью институтов, господством патерналистских отношений между властью и обществом, коррупцией, протекционизмом и приоритетом обычного права перед писанным. С другой стороны, в исторический код России встроен уникальный «ген развития», который в критических ситуациях, в отличие от типичных «недоразвитых государств» Африки или Латинской Америки, включает механизм самообновления системы.

Перестройка как modus operandi русской «революции сверху»

На протяжении последних ста пятидесяти лет Россия была одним из самых значимых полигонов мировой истории. «Великая революция», «большой террор», «оттепель», перестройка — все это круто меняло не только жизнь в России, но и влияло на политический климат на всей планете. Не исключено, что и новый поворот русской истории окажется не менее радикальным, чем предыдущие, и Россия вновь подтвердит репутацию самого большого в мире «политического коллайдера».

Перестройки в России возникают не на пустом месте и вовсе не из любви к свободе. Они всегда являются не столько следствием активности определенных личностей, сколько итогом развития определенных процессов. Они, как правило, ставят точку в очередной главе российской истории. Поэтому, чтобы всерьез судить о перспективах новой перестройки, необходимо прежде всего понять, итогом какого именно исторического процесса она должна стать и какую именно страницу русской истории ей предстоит перевернуть?

Ответить на этот вопрос непросто. Для этого надо вписать современные российские политические реалии в исторический контекст. А значит, надо найти методологию, позволяющую связать воедино и описать в едином ключе все российские «великие потрясения».

Советский строй был для больного российского общества функционально тем же, чем для больного человека является наркоз. Чтобы не погибнуть от болевого шока, общество впало в «коммунистический анабиоз», просуществовав в нем почти столетие. Когда наркоз перестал действовать и пузырь «советской цивилизации» сдулся, общество вернулось к тому, с чего все начиналось, — к русской революции с ее нерешенными задачами.

Так же как контрреволюция 1953 года оказалась скрыта для нас событиями 1956 года, возобновление русской революции в 1989 году оказалось скрыто от нас бурными событиями 1991-1993 годов. В действительности именно в 1989 году произошли те радикальные изменения, которые остановили часы советской истории и с которых начался отсчет нового времени: Горбачев победил консерваторов в ЦК КПСС и на партийной конференции; было созвано подобие Учредительного собрания — Съезд народных депутатов — и начался распад «советской империи» (крушение берлинской стены и вывод войск из Афганистана).

Видимо, есть какая-то закономерность в том, что «девятый вал» революции приходит не сразу, а спустя несколько лет после основного, но при этом не столь заметного «подземного толчка». Возможно, это связано с тем, что первый толчок рождает определенные ожидания (а следовательно, предоставляет кредит доверия), которые практически никогда не могут быть оправданны. И лишь когда кредит доверия оказывается полностью исчерпанным, разочарованное общество наносит второй сокрушительный удар по умирающей власти.

В 90-е годы Россия погрузилась в хаос революционного насилия, в котором пребывала почти пятнадцать лет. То, что мы называем «лихими девяностыми», было временем революционной ломки всех сложившихся отношений и стереотипов, насильственного перераспределения имущества и власти. В конце концов, из хаоса стал проступать «новый порядок», который во многом, к несчастью, напоминал порядок старый, поскольку никаких видимых культурных подвижек в обществе за это время не произошло.

В 2003—2004 годах Россию накрыла первая посткоммунистическая контрреволюционная волна, которая попыталась ввести «революционное наследие» 90-х в определенные рамки. Она носила преимущественно антиолигархический характер, частью уничтожив, частью поставив под контроль государства элиту, рожденную горбачевско-ельцинской революцией. Возникшее из этой контрреволюции государство осталось, тем не менее, насильственным по своей природе и целям. Причем уровень и роль насилия в функционировании современной российской власти явно недооценивается[9].

То, что Россия переживает сегодня эпоху реставрации, стало общим местом в политической публицистике последних лет. Повсюду мы наталкиваемся на знакомые до боли экономические, социальные и политические очертания. И действительно, повсеместный возврат от плюрализма к монополии — идет ли речь об экономической конкуренции или о политической борьбе — как нельзя лучше иллюстрирует полученный советской историей от современной России «откат».

В то же время Россия если и напоминает СССР, то эпохи упадка. Перед нами вялое общество, управляемое изможденным государством. Население преимущественно пребывает в «политически бессознательном» состоянии. Все это похоже на состояние советского общества времен «позднего застоя». Парадоксальным образом Россия умудрилась вернуться в «точку невозврата», в ту самую эпоху, когда произошел «большой скачок» к «демократии» и «капитализму».

При этом режим внешне выглядит как вполне жизнеспособный и стабильный. С одной стороны, сегодняшняя власть в России совершенно самодостаточна и способна к неограниченному самовоспроизводству. Она надежно защищена от любых «внешних» воздействий и тем более давно выработала иммунитет против либеральной критики. С другой стороны, население России в 90-е годы получило такую мощную прививку от «либерализма», что рассчитывать сегодня на какое-либо массовое демократическое движение внутри страны не приходится. Из всех видов «цветных революций» наиболее вероятной в России является «коричневая».

Поэтому тему «перемен» вообще можно было бы полностью закрыть, если бы дело ограничивалось изменениями, вызванными рациональными причинами. Но и подводная лодка всплывает на поверхность, когда заканчивается кислород. Помимо «рациональных» в политике действуют зачастую и иррациональные силы. Как указывалось выше, в российской истории самая стабильная, внешне и внутренне неуязвимая «система» нередко исчезала, неожиданно запустив механизм самоликвидации.

То, что невозможно в «эвклидовой» политической геометрии, оказывается возможным в «политической геометрии Лобачевского». Власть, неуязвимая для рациональной критики, вдруг начинает вести себя иррационально, и с этого момента начинается обратный отсчет срока, отпущенного «системе». Нелишне вспомнить, что революции, по Ленину, происходят не тогда, когда этого хочется кому-то, а тогда, когда этого хочется им самим, то есть когда возникает революционная ситуация, которую ни предвидеть, ни подготовить нельзя. Ленин писал: «Для революции недостаточно того, чтобы низы не хотели жить, как прежде. Для нее требуется еще, чтобы верхи не могли хозяйничать и управлять, как прежде». Революции являются на свет прежде всего как следствие иррационального поведения «верхов», которые по каким-то причинам более не могут править «по-старому».

Тектонические сдвиги незаметно происходят глубоко под поверхностью земли, но только когда случается разрушительное землетрясение, обитающие «на поверхности» люди узнают о том, что земные «платформы» уже давно пришли в движение. Как правило, еще задолго до катастрофы природа посылает людям многочисленные сигналы, свидетельствующие о том, что «процесс пошел». Так же и в обществе: нарастание глубинных, неразрешимых противоречий внутри «системы» трудно поначалу обнаружить невооруженным глазом. И хотя «социальное подземелье» бурлит, жизнь на поверхности очень долго может оставаться стабильной.

Вообще, социальные и политические системы инерционны. Если не случится войны или иной равной по силе катастрофы, они могут гнить заживо столетиями. Только практически полное разрушение социальной и политической инфраструктуры может поднять «низы» на успешный революционный бунт. Казалось бы, современной России с ее запасами нефти и газа и с ядерным щитом ничего не грозит. Но оказывается, однако, что «верхи» гораздо более чувствительны к тем политическим «подземным толчкам», которые производит столкновение неразрешенных (или неразрешимых при данных условиях) социальных (в широком смысле слова) интересов. Они способны запускать механизм «революции сверху» и без войны, именно тогда, когда политическая жизнь кажется спокойной и предсказуемой. Под воздействием этих толчков власть как будто сходит с ума и своими собственными действиями уничтожает выпестованную ею стабильность.

Правительство само начинает создавать себе проблемы на пустом месте. То, что еще вчера казалось пусть спорным, но рациональным шагом, сегодня оборачивается россыпью самоубийственных поступков, подрывающих авторитет «верхов». Власть обрастает ненужными ей конфликтами, как днище старой шхуны — морскими гадами. «Дело Ходорковского», «дело Магнитского» и им подобные процессы заводят власть в тупик. Ни в одном из этих дел уже нельзя проследить, в чем, собственно, сегодня заключается интерес власти. Этот интерес рассыпается на множество случайных интересов отдельных людей и групп, вовлекших в свое время власть в эти бесчисленные конфликты и теперь не позволяющих ей выскочить из западни.

В этот момент, по всей видимости, и пробуждается тот самый «ген развития», встроенный в русский культурный код, который время от времени запускает механизм обновления русской власти. Механизм этот опирается на определенные компенсаторные возможности, сложившиеся эволюционно внутри самой русской власти и практически не зависящие от состояния (политической температуры) «окружающей среды». Начинается перестройка.

Это и есть русская «революция сверху». Она не является либеральной, она происходит сама по себе, возникая и развиваясь по своей внутренней логике. Она «раскатывается» не сразу, проходя поэтапно путь от «микрокоррекции» к «системным сдвигам». Первым шагом, как правило, является осознание технологической отсталости и фиксация стагнации экономической и культурной жизни. Затем следует попытка найти способ решения проблемы с наименьшими потерями для системы за счет мобилизации имеющихся ресурсов. Когда попытка улучшить положение дел, ничего на самом деле не меняя, проваливается, следует признание необходимости частных, «корректирующих» реформ. И, наконец, после того как частные реформы заходят в тупик, приходит осознание необходимости «системных перемен». С этой точки «революция сверху» становится явной.

То, что всем кажется началом, на деле является концом, финальной точкой процесса. Как в хорошей драме, в «революции сверху» зрители понимают суть происходящего только в последнем акте. Политические реалии современной России все чаще напоминают нам об исходе застоя. Это заставляет нас внимательнее всматриваться в малоприметные детали той эпохи. С высоты сегодняшнего дня многое становится яснее, и эта ясность, в свою очередь, проливает некоторый свет на происходящее с нами.

Горбачевская «оттепель» как проба революционного пера

Горбачевская перестройка — один из самых спорных пунктов новейшей российской истории. И, к сожалению, нет надежды, что когда-нибудь в отношении нее будет достигнуто единство мнений и оценок, как никогда не будет единства мнений по поводу петровских преобразований, октябрьской революции и сталинских репрессий. В точках разлома история неоднозначна по определению.

Именно поэтому я не готов ни к оправданию перестройки вслед за М. С. Горбачевым, ни к возложению на нее ответственности за «развал государственности» вслед за В. Д. Зорькиным[10]. Перестройка при всей ее неоднозначности является классическим примером самоликвидации «системы». Боюсь, что все, кто готов сегодня приписать себе заслугу разрушения «империи зла», имеют к этому лишь очень опосредованное отношение. Ни диссидентское движение, ни прямое давление из-за океана не были сами по себе факторами, способными не то чтобы уничтожить СССР, но даже поколебать его равновесие.

Косвенно это доказывается тем, что ни диссиденты, ни «зарубежные агенты» в конечном счете так и не стали главными политическими бенефициарами перестройки. Современная Россия даже в большей степени враждебна западным ценностям, чем умирающая брежневская империя, а диссидентство возрождается вновь как движение «обреченных романтиков»[11].

Основной вклад в развал СССР внесли советская номенклатура, связанная с ней интеллигенция и порожденное самой «системой» зазеркалье — криминал. Говоря иными словами, «трест лопнул от внутреннего напряжения», власть пала под воздействием составляющих ее элементов. Опубликовав в The New York Times свою статью, посвященную перестройке, Михаил Горбачев существенно упростил мне задачу изложения материала. Его статья является блестящей иллюстрацией поэтапного осознания верхами масштабов осуществляемой ими революции[12].

«Мы начали перестройку, так как наш народ и руководство страны понимали, что жить как прежде мы не можем».

А собственно — почему? Что мешало продолжать в том же духе? Уж что-что, а революция СССР точно не грозила. За несколько месяцев до распада страны народ на референдуме проголосовал за сохранение Союза, и уверяю вас, это не было связано с фальсификацией результатов. Просто в голову никому не приходило, что имеет смысл голосовать за что-то другое.

Отставание технологическое, конечно, нарастало. Так оно после всех «модернизаций» стало только больше. Наличие ядерного оружия в любом случае снимало вопрос о прямом военном столкновении с любым потенциальным противником. Качество жизни тогда и сейчас тоже как минимум спорный вопрос. Но главное, нигде само по себе снижение качества жизни не приводит к краху тоталитарной системы.

Так что вполне могли бы и «как прежде». Но, как заметил Михаил Булгаков, разруха начинается в головах. Власть сама вдруг задергалась в судорогах, пуская круги по политической воде. Сработал спусковой крючок русской «революции сверху», необратимо запуская процесс самоликвидации системы.

И это вовсе не было ни ошибкой, ни трагедией. Просто механика русской власти сложнее, многослойнее, чем нам самим порой кажется. Она имеет встроенный «надличностный» регулятор, ограничивающий эгоизм «текущего» поколения в интересах национального развития. То, что может (и зачастую хочет) себе позволить в данный момент живущее поколение — иждивенчески существовать за счет сжигания наличных ресурсов, — не может себе позволять то не совсем осязаемое нами органическое целое, которое мы условно можем назвать «русской цивилизацией», «русским миром», «русской системой» и которое не ограничено рамками жизни одного поколения.

И вот эта «русская система» неожиданно, в самый, кажется, неподходящий момент, когда все вроде бы идет отнюдь не катастрофично, включает механизм обновления. Понять, как и почему он срабатывает в России, — задача поважнее, чем написание сотни мечтательных книг о демократии. Но это тема отдельного разговора. Здесь для нас существенно то, что в середине 80-х в СССР этот механизм был приведен в действие.

«Советский Союз был силен в критических ситуациях, но при более нормальных обстоятельствах наша система обрекала нас на неполноценность».

Сегодня, более чем четверть века спустя, некоторые детали произошедшего начинают стираться в памяти. Поэтому мало кто обращает внимание на то, что движение началось с безобидного призыва к «ускорению». Никто поначалу не хотел ломать ни себя, ни других. Господствовала иллюзия, что достаточно правильно захотеть — и все получится.

Поэтому главные усилия были направлены на постановку задач. Шло переосмысление того, что есть «хорошо», а что есть «плохо». Как бы само собой разумелось, что уж если поставлены «правильные» цели, то их достижение есть дело административной техники. Заодно нужно было преодолеть расхлябанность, подтянуть дисциплину, короче — мобилизовать все наличные ресурсы; в общем, доказать, что система еще способна на подвиги даже в мирное время. В этом была суть концепции «ускорения».

«Было совершенно ясно то, от чего нам необходимо отказаться: от жесткой и косной идеологической, политической и экономической системы; от конфронтации со значительной частью остального мира; а также от необузданной гонки вооружений».

Ускорение шло с «промедлением», и власть вступила на скользкий путь «частных» реформ. Не затрагивая вопрос о порочности политической и экономической систем в целом, она сосредотачивалась на отдельных особенно неприемлемых практиках и пыталась их ликвидировать.

Эта была «наивная революция». Она зачастую полагала, что достаточно назвать зло своим именем, чтобы оно тут же стало чахнуть и впоследствии исчезло. Именно поэтому «гласность» стала излюбленным и чуть ли не единственным инструментом в арсенале реформаторов.

Но зло как-то быстро приспособилось к жизни на свету. Частные меры не помогали, а жить вследствие общей дезорганизации в работе административной системы становилось даже тяжелее, чем было раньше.

«За короткое время мы прошли большой путь, перейдя от попыток исправить существующую систему к осознанию необходимости ее замены».

Собственно, только на этой последней стадии речь зашла о перестройке как таковой. «Сверху» был запущен процесс, управлять которым оказалось невозможным. Теперь уже не «верхи» вели революцию, а революция вела «верхи» за собой.

В общем и целом с высоты сегодняшнего дня можно сказать, что перестройка провалилась. Необъезженный мустанг революции сбросил с себя нерадивого наездника и ускакал в поле, где вволю порезвился, искромсав штормовые 90-е годы, пока наконец его пыл не иссяк. Тогда его поймали и отвели в гнусное стойло, где, казалось бы, ему и суждено было сгинуть навсегда.

Это не значит, что перестройка была ошибкой. Плохо, что Горбачев не справился с исторической задачей. Не по нему оказалась шапка Мономаха. Но было бы гораздо хуже, если бы он эту задачу не поставил. Впрочем, он и не мог ее не поставить. Перестройка была движением истории, а не отдельной личности.

Однако история осталась неудовлетворенной. В отличие от отдельных личностей она своих целей не достигла. Вопрос исторического будущего России остается открытым, и поэтому новая «перестройка» в любой момент может снова «всплыть» в повестке дня. «Ген развития» продолжает свою подрывную деятельность, угрожая стабильности «системы».

Медведевская «модернизация» как имитация перестройки

Споры о медведевской «модернизации» могут быть бесконечными, так как каких-либо объективных данных, позволяющих судить о серьезности или несерьезности этой инициативы, практически нет. В основе рассуждений по необходимости лежат слухи, предположения и пожелания, разумеется, благие.

Тем не менее кое-что становится более понятным, если рассматривать эту «модернизацию» в более широком историческом контексте, не как отдельную политическую инициативу, а как внутреннюю реакцию на «внезапно» выявившуюся иррациональность русской политической жизни и, как следствие, некий этап в развертывании очередной «революции сверху».

Следует вспомнить, что еще до того как была продвинута идея «модернизации», между Медведевым и Путиным возникли оттеночные расхождения в оценке последствий финансового кризиса для России. И если Путин делал акцент на сохранении «управляемости» и сравнительном благополучии положения дел в России, то Медведев напоминал о том, что кризис выявил отсталость и уязвимость российской экономики.

В этих медведевских оценках рефреном звучало горбачевское «так жизнь нельзя», и поэтому неудивительно, что следующим шагом стала презентация «мобилизационной» модели развития. Если отбросить риторику, то в заявленном виде суть концепции «модернизации» сводится к тому, что можно, ничего принципиально не меняя в основах политической и экономической систем, одним напряжением политической воли и правильным целеполаганием придать новый импульс развитию общества в целом и экономики в частности.

В этом концепция «модернизации» ничем, по сути, не отличается от концепции «ускорения». Функционально она, по всей видимости, представляет собой промежуточный шаг в движении власти от осознания необходимости частичных реформ к признанию необходимости полной замены системы. «Модернизация» как таковая является внутренним моментом эволюции власти и мало влияет на реальную жизнь за пределами властного круга. Потому что реальная жизнь не меняется под воздействием заклинаний. «Модернизация» по-медведевски — это «ускорение» нашего времени.

Однако, сказав «А» и «Б», власть вынуждена была практически тут же сказать и «В». Выяснилось, что «модернизации» и «инновации» плохо совместимы с «махновщиной», которая буйно расцвела под крышей силовых ведомств образца нулевых.

Здесь не было никакого «второго дна», все на поверхности: наивно полагать, что кто-то будет вкладываться в долгосрочные проекты, зная, что в любой момент тебя могут ограбить. А главное, никакой защиты нет — жаловаться придешь к тем, кто ограбил. В лучшем случае отнимут оставшееся, в худшем — посадят за то, что ограбил сам себя. В России потому и господствует экономика коротких денег, что в такой среде выживают только «простейшие» экономические организмы, то есть спекулянты всех мастей и профессиональные «кидалы» бюджета. Под мечтательные разговоры о модернизации происходит непрерывная деградация экономической инфраструктуры, ее крайнее «опрощение».

Надо отдать должное Медведеву — он рискнул взять следующий вес и заговорил о реорганизации МВД, тем самым признав необходимость частных реформ. Таким образом, к середине «медведевского срока» страна оказалась сразу где-то на уровне горбачевского тусклого 1988 года: уже после апрельского Пленума ЦК КПСС, но еще до XIX Партконференции. Правда, Медведев прошел этот путь почти в два раза быстрее, чем Горбачев.

Все начиналось так многообещающе, что на какой-то момент у значительной части общества возникла иллюзия, что второе издание перестройки может оказаться успешнее первого, В общем и целом для этого были необходимые предпосылки. Положа руку на сердце, следует признать, что первый «перестроечный» проект был совершеннейшей авантюрой. Осуществлять одновременно полный демонтаж старой системы и строительство новой было не по плечу никому. Медведеву, казалось бы, уже было нечего демонтировать, все было разрушено (украдено) до него…

Если говорить серьезно, никакой базы для функционирования рыночной экономики при Горбачеве не было. Не было ни кадров, ни структур, ни законодательства (проще сказать — ничего не было). Единственный работающий в тех условиях вариант развития был «китайский» — путь крайне медленных поэтапных преобразований при сохранении эффективной авторитарной власти. Но русские — не китайцы, медленно — это не для нас.

При Медведеве между тем база уже была. Выросло поколение людей, не падающих в обморок от слова «биржа», государство «вырастило» регуляторы рынка. Они плохо работали, но уже были. Много людей прошло школу международного бизнеса и, между прочим, осознало, что они вполне конкурентоспособны. Да и сам международный бизнес «сидел» уже давно внутри, а не снаружи. Так что говорить о том, что страна не изменилась, было бы неверным.

На этом политическом фоне, начиная буквально с первых дней «странного президентства», происходила скрытая мобилизация властных элит. Состояние русских верхов напоминало вязкий насыщенный раствор. Они представляли собою застывшую инертную массу, в которой ни один из компонентов по отдельности, ни все они сразу не были способны на политическое действие. Но если бы в этот раствор добавили катализатор, то все изменилось бы и произошла бы мгновенная кристаллизация. Медведев таким катализатором не стал…

«Рокировочка» и отложенная революция

На практике был реализован другой сценарий. После известной «рокировки» Медведева с Путиным выход из революционной ситуации был найден не через революцию, а через контрреволюцию. Со временем, впрочем, стало очевидным, что это скорее «вход», чем «выход». Заморозка проблем не является способом их разрешения. Русское общество поставили в режим ожидания до тех пор, когда станет доступным следующий «оператор революции».

Потенциал для новой перестройки сохраняется в латентном виде под маскирующим слоем «стабильности». Созревшие для перемен «верхи» замерли. Сами они никогда не поднимутся, потому что русские «верхи» трусливы и не ввяжутся в борьбу раньше, чем убедятся, что находятся на стороне сильного. Но если возникнет новая «революционная ситуация», их поведение будет непредсказуемым, и, скорее всего, они консолидируются вокруг того, кто предложит им «сверху» перемены.

На исторической сцене остались те же игроки, что и четверть века тому назад, — номенклатура, околовластная интеллигенция и криминал (ставший олигархатом). Но база для консолидации элит теперь иная. Советские элиты хотели получить собственность, оформить де-юре имевшееся у них де-факто право распоряжения общественными ресурсами. Российские элиты хотят защитить имеющуюся уже у них собственность, прекратить идущую де-факто ренационализацию возникших после первой перестройки капиталов. Если вдуматься, то разница не так велика. Общее и в том и в другом случае — сопротивление внешнему, государственному вмешательству.

В конце 80-х годов прошлого века основным объектом критики была плановая экономика, якобы (а может быть, и на самом деле) неспособная решать новые, встающие перед обществом задачи. В переводе на политический язык это звучало как борьба с «административно-командной системой», которая определялась как постоянное внеэкономическое (внешнее) насилие над экономикой.

Сегодня основным объектом критики становится «силовая экономика», основанная на государственном рейдерстве система «соучастия» правоохранительных органов в управлении формально независимыми коммерческими структурами всех уровней вне зависимости от формы их собственности. По сути, это есть то же самое внешнее насилие над экономикой, не позволяющее ей развиваться по своим собственным законам.

Таким образом, Россия не только не продвинулась вперед, но даже существенно откатилась назад по сравнению с концом прошлого столетия, уничтожая и так не слишком большой задел, который пусть и «коряво», но успели создать в 90-е годы. Экономический блок правительства деградирует на глазах, и не по своей собственной вине. Это естественный процесс, потому что, как известно, неработающий орган атрофируется. В чем смысл существования Минэкономики при наличии отделов по расследованию экономических преступлений в силовых структурах в их нынешнем виде и с нынешними полномочиями? Россия вернулась в ту точку, из которой она стартовала в 80-е. Только вместо Госплана теперь ФСБ с МВД, а вместо «политэкономии» впору учить «полицэкономию».

Это создает неуверенность у властной элиты, за исключением того ее сегмента, который непосредственно обслуживает «силовую экономику». Безопасность — это лозунг, позволяющий объединяться самым различным фракциям. Четверть века назад из России ехали в поисках комфорта и свободы, сегодня уезжают в поисках порядка. При этом страну покидают как рейдеры, так и их жертвы. Потому что «силовики» свои деньги предпочитают все-таки хранить в странах, где все же действует ненавистное им rule of law.

По всей видимости, консолидация верхов для третьей перестройки так или иначе будет складываться вокруг лозунга создания правового государства, на чем сойдутся и влиятельные вельможи новой администрации, и культурная элита, и те криминальные авторитеты, которые устали от бесконечных войн и стремятся к легализации и стабилизации своего положения. Найдутся и перебежчики из «силового лагеря». В тот час, когда карета превратится в тыкву, многие вспомнят забытые ими сегодня основы правовых знаний…

В случае с «революцией сверху», как и в случае с землетрясением, можно утверждать, что оно неизбежно, и даже указывать на предполагаемое место, но предсказать точное время, когда она произойдет, практически невозможно. Все может случиться завтра, а может, пройдет десяток лет, прежде чем проскочит «политическая искра». Хотя второе все же менее вероятно, потому что при сохранении «силовой экономики» в том виде, в котором она сегодня существует, хозяйственная жизнь в стране довольно быстро придет в упадок вне зависимости от уровня цен на энергоносители. Конечно, экономический кризис сам по себе политических перемен не вызывает, но напряжение создает.

Надо, однако, быть достаточно трезвыми в своих ожиданиях от «третьего издания» перестройки. Наивно предполагать, что Россия в результате станет либеральным и демократическим государством. Политика не может возместить собою то, для чего необходима длительная культурная работа. Но в случае успеха можно ожидать прогресса в обеспечении правопорядка, введения правоприменительной деятельности в определенное русло. Коридор возможностей при этом будет неширокий: где-то между Россией Николая I и Россией Александра II. Но и Николаевская Россия выглядит более прогрессивной по сравнению с царящим сегодня институциональным хаосом.

Глава 6. Президент «ликвидационной комиссии». Почему «четвертый срок» приближает «пятую революцию»?

С легкой руки либеральных лоялистов последний перегон на пути к катастрофе теперь называется «транзитом власти». С этим трудно спорить — жизнь вообще есть лишь транзит между рождением и смертью. Дело не в том, что для Владимира Путина этот срок последний, а в том, что он собственными руками в течение нескольких ближайших лет сделает его последним.

Россия выбирает президента ликвидационной комиссии, которому предстоит разобрать все то, что он построил за полтора десятилетия своего непрерывного правления. Человек, создавший политическую «линию Маннергейма», чтобы защитить Россию от экспорта революции, сам того не желая, взорвет Россию изнутри и приведет ее к новой революции. Трагедия Путина состоит в том, что он должен определить, как будет меняться Россия, в то время как единственное, чего он сегодня желает, — сделать так, чтобы она не менялась.

Побег из зоны комфорта

Режим Владимира Путина сегодня находится в зоне максимального политического комфорта. Несмотря на то что ему приходится постоянно сталкиваться с разного рода внутренними и внешними вызовами, ни один из этих вызовов в настоящий момент не создает смертельной угрозы для его существования, потому что вплоть до сегодняшнего дня он успешно подавлял все три ключевых элемента революционной ситуации: экономическое недовольство, социальную активность и институциональный кризис.

Экономическое недовольство. Как в свое время блистательно доказал на примере Февральской революции Юрий Пивоваров, при формировании революционной ситуации важны не столько объективные показатели кризиса, сколько его субъективное восприятие. Иногда относительно неглубокий и скоротечный кризис может вызвать непропорционально мощное потрясение, если население не готово терпеть его, а бывает и наоборот. Память о 90-х делает нынешнее поколение россиян чрезвычайно терпеливыми. Оно воспринимает эти годы как войну и переживает экономические трудности почти как послевоенное поколение с его знаменитым мемом «лишь бы не было войны!».

В глазах населения благополучие нулевых возникло не столько вследствие благоприятной конъюнктуры на мировых рынках, обеспечившей уникально высокую цену на российские энергоносители, сколько благодаря политике Путина, который «укротил олигархов» и перераспределил доходы в пользу менее защищенных слоев населения. «Дело ЮКОСа» и сегодня продолжает играть свою мифотворческую роль, работая на имидж Путина и стабильность режима. Однако нельзя игнорировать тот факт, что к концу четвертого срока Путина политическая активность поколений, переживших 90-е, пойдет на спад и на сцену выйдут те, для кого 90-е — такая же легенда, как и СССР.

Социальная активность. С трудом приходившее в себя после шока 90-х и в особенности после катастрофы 1998 года, население России целое десятилетие оставалось в пассивном и подавленном состоянии. Однако волна кризиса 2008 года стала импульсом нового роста социальной активности, которая достигла пика в протестной движении городского среднего класса 2011—2012 годов. Эту социальную активность режиму было трудно подавить, но он сумел успешно направить ее в другое, безопасное для себя русло, перехватив в 2013—2014 годах инициативу зарождающейся революции. Обществу была навязана мобилизационная модель развития, триггером для которой послужила аннексия Крыма, разбудившая и высвободившая дремавший до поры до времени националистический инстинкт. В течение нескольких лет в угоду этому инстинкту вслед за Крымом были последовательно «скормлены» две «колониальные» войны: на Донбассе и в Сирии. В конце концов мобилизационный сценарий логично уперся в потолок глобального противостояния с Западом, после чего принял практически канонические советские параметры и стал перманентным фактором в жизни современной России, позволяющим пока выпускать любой протестный пар в патриотический свисток.

Пораженная «версальским синдромом» нация оказалась весьма отзывчивым материалом для посткоммунистического неоимперского проекта. Все попытки оппонентов Кремля пробить этот «блок», обнажая язвы и уродства режима, оказались пока безуспешными. Возмущение локализуется внутри пресловутых «четырнадцати процентов» населения.

Это позволяет Кремлю оставаться в рамках стратегии «удержания командных политических высот». В настоящий момент ему не нужен тотальный контроль над всем обществом, а достаточно управлять ключевыми процессами. Нет никакой необходимости в абсолютном подавлении свободы слова и информации, если достаточно прямо контролировать основные теле- и радиоканалы и косвенно влиять на все остальные СМИ, в том числе и открыто оппозиционные. Нет никакой необходимости устанавливать однопартийную систему, если можно удерживать контроль над декоративным парламентом с помощью неразменного «квалифицированного большинства» партии власти. Нет никакой нужды в массовых политических репрессиях, если для нагнетания страха в обществе достаточно нанесения точечных и выверенных ударов по лидерам оппозиции и активистам. Это очень тонкая и гибкая и поэтому надежная система контроля, но у нее есть свои слабые места, в первую очередь непосильная ресурсоемкость.

Институциональный кризис: когда «верхи» не могут. В течение всего срока своего правления Владимир Путин успешно боролся с перманентным институциональным кризисом, развивая альтернативную систему управления страной. Структура посткоммунистической власти в этом смысле недалеко ушла от власти коммунистической: и там, и здесь сосуществуют виртуальная внешняя власть и реальная внутренняя. Но если в коммунистические времена за фасадом декоративной советской системы всем рулила партийная вертикаль с ее идеологическим кодексом поведения, то в путинской России за фасадом псевдодемократии всем рулит неясной природы вертикаль с понятийным кодексом поведения, заимствованным у криминального мира. Путину удалось выстроить параллельный мир русской власти, в котором неформальные отношения являются всем, а формальные — ничем.

Существующие параметры политической системы представляются Кремлю идеальными. Если бы действительно он мог сохранить их навсегда, нынешний режим существовал бы вечно, но сохранить эти параметры неизменными практически невозможно.

Компенсаторные механизмы, созданные Кремлем для сдерживания революции, конфликтуют друг с другом, в результате чего система постоянно «глючит». При длительном применении лекарства оказались еще более вредоносными, чем та болезнь, которую ими лечат. Сакральная путинская «стабильность» подрывается сверхвысокой ценой мобилизационного сценария развития, который вступает в противоречие с необходимостью обеспечивать относительно высокий уровень социальной защищенности населения.

Дело не в падении доходов, а в увеличении расходов. Милитаризация общества оказывается режиму не по карману. Возникает вилка: политическая целесообразность заставляет Кремль раскручивать маховик гонки вооружений, в то время как экономическая целесообразность требует немедленного сокращения военных расходов и перераспределения средств в пользу социальных программ. Выбор прост: либо продолжение милитаризации и реформа социальной сферы, либо сохранение советской социальной инфраструктуры и прекращение милитаризации. Путинский Боливар не вынесет двоих.

Как бы ни примитивна была тема коррупции, но именно она выступает сублимированной формой нового социального протеста. Не имея ресурсов замутить какую-нибудь новую Сирию, режим вынужден экспериментировать и искать нестандартные решения. В рамках этих поисков Кремль открыл второй фронт и стал конкурировать с оппозицией в борьбе с коррупцией, которая, собственно, и составляет основу путинской вертикали власти. Тем самым он рубит сук, на котором сидит.

Понятийная система, служившая Путину верой и правдой пятнадцать лет, перестает работать. Чиновники всех рангов, бизнесмены из ближнего круга десятками идут «на посадку» за то, что играли по правилам, которые до самого последнего момента считались негласной нормой. (См. «дело Улюкаева».) Это дезорганизует всю систему управления страной, нивелирует компенсаторные возможности «внутренней власти».

Таким образом, все три основных элемента революционной ситуации, успешно подавленные пять лет назад, восстанавливаются на новом историческом круге явочным порядком, как птица Феникс, из пепла, а ресурсов уже нет — инструменты, которые были использованы для подавления революции, за пять с лишним лет были амортизированы. Нужно что-то менять, а менять нельзя, потому что существующая система идеальна. Это политический цугцванг. Политическая трагедия Путина состоит в том, что, создав неимоверным напряжением сил максимально комфортные условия для своей неограниченной во времени и пространстве власти, в ближайшие несколько лет он вынужден будет совершить побег из политического рая.

Возвращение модернизации — война «проектов»

Когда Путин появился на петербургском экономическом форуме «в медвежьей шкуре» и заговорил о биткоинах и блокчейнах, это было воспринято преимущественно как предвыборный курьез. В этом же ключе еще ранее было оценено назначение главой администрации Сергея Кириенко, который, безусловно, является одним из наиболее ярких представителей технократического направления внутри посткоммунистической номенклатуры. Осмелюсь предположить, что за этими и другими поверхностными явлениями скрывается нечто большее, чем предвыборный антураж. Они являются индикаторами действительного политического содержания завершающей фазы путинского режима. Этим содержанием будет дискуссия о модернизации России.

Проклятый вопрос, поставленный Медведевым, возвращается из небытия, чтобы возглавить политическую повестку следующего президентского срока, причем поставлен он будет в наиболее неприемлемой для Путина форме — не как спор о том, модернизировать Россию или нет, а лишь обсуждение вопроса о том, как и когда ее модернизировать.

Все последние годы Владимир Путин инстинктивно и, заметим, очень разумно придерживался крайне консервативной позиции в отношении любых перемен. Кто бы и как бы ни склонял его к разного рода реформам, он всегда приходил к мысли, что лучшая реформа — это ее отсутствие, поэтому третий президентский срок Путина оказался круговым движением. Но рано или поздно с круга придется съезжать, весь вопрос в том, когда и куда.

Историческая роль Дмитрия Медведева, возможно, состоит в том, что он во время своего краткого «зиц-президентства» успел, словно мальчик из сказки о голом короле, сказать правду: с круга Россия может съехать или в модернизацию, или в пропасть. Но модернизировать Россию можно по-разному: можно перепахать ее мирным трактором, а можно проехаться по ней на танке.

Собственно говоря, миссия, от которой всячески хочет уклониться Путин, и состоит в выборе одного из двух возможных сценариев русской модернизации: «силовой модернизации» и «модернизации с человеческим лицом». Этот выбор для России не нов. Он красной нитью проходит через русскую историю от Ивана Грозного до наших дней, но от этого не становится более простым. Применительно к политическим условиям сегодняшнего дня он выглядит как выбор между двумя мегапроектами: проектом «Сечин» и проектом «Собчак». Но названия эти — условные. Просто фигуры Сечина и Собчак неожиданным образом стали в данный момент олицетворением двух возможных сценариев общественного развития.

Проект «Сечин»

Сечин является скорее фигурой символической, чем политической. Он не числится лидером какой-либо формальной и даже неформальной партии. Вполне возможно, что, как и Остап Бендер, он сам лично даже не подозревает, какую мудреную комбинацию сегодня разыгрывает на политической шахматной доске. Тем не менее, действуя инстинктивно и в своих собственных интересах, он, как никто другой, стал воплощением определенной тенденции и в силу этого — знаковым персонажем.

Сечин — не теоретик и не идеолог, но своими практическими действиями он наиболее полно и последовательно выразил то, что можно было бы назвать «философией силовых реформ». Эта философия глубоко укоренена в русской истории и культуре. Суть ее — в беззаветной вере в творческий потенциал насилия и возведении насилия в нравственный и политический абсолют. Это альтернативный западному путь модернизации, который, тем не менее, в России неоднократно демонстрировал свою эффективность. У него остается много открытых и еще больше — скрытых приверженцев. Это модернизация, основными элементами которой являются тотальный страх как движущая мотивация и эксплуатация масс как главный ресурс. Модернизация по-сечински — это пистолет без доброго слова. Проект «Сечин» — это ширма для тех, кто продвигает сталинизм без коммунизма. За полтора десятилетия правления вокруг Путина собралась целая коллекция охранителей разных мастей, врагов всяческих перемен, ностальгирующих по старым временам. Но тренд, который олицетворяет собой Сечин, не является охранительным. Люди сечинского типа не боятся перемен, они готовы ломать сложившуюся систему, особенно под себя; их не страшат реформы. Просто их реформы не имеют ничего общего с мечтами либералов о России с европейскими ценностями.

«Дело Улюкаева» наглядно продемонстрировало, что модернизаторы незападного толка не хотят ждать милостей от природы, а готовы подталкивать перемены, в том числе провоцировать Путина на более решительные шаги в нужном им направлении. Они хотели бы переформатировать власть под «сечинский стандарт», то есть раз и навсегда подчинить законность целесообразности, а цели определять единолично. Им продолжает сниться по ночам так и не построенная за двадцать лет вертикаль власти, оперевшись на которую они хотели бы перетряхнуть Россию, а может быть, и весь мир. Русское православное и коммунистическое мессианство в соединении с «великой энергетической утопией» делает их безрассудно смелыми.

Проект «Собчак»

Собчак — еще более символическая фигура, чем Сечин. Неожиданным образом этот странный коктейль из гламура и семейных связей очень многим пришелся по вкусу. Авторство проекта «Собчак» быстро стало одной из самых обсуждаемых тем. Многие полагают, что оно принадлежит Кремлю, который создает таким образом противовес Навальному. Парадокс, однако, состоит в том, что с практической точки зрения соревнование по поиску в этом проекте «Ушей Кремля» лишено смысла. Кто бы и какие бы смыслы ни вкладывал изначально в идею продвижения Собчак в политику, все это потеряло актуальность в тот момент, когда проект стал реальностью. Он срезонировал с накопившимися общественными ожиданиями и стал развиваться по своему собственному сценарному плану. Это не значит, что он будет успешным, но, возможно, он уйдет далеко в сторону от первоначального проектного задания.

На Собчак сейчас замкнулись нереализованные надежды самых различных властных кругов и слоев общества в институциональной модернизации (те самые, которые пять лет назад замыкались на Медведеве). Именно поэтому ожидания от Собчак оказались значительно выше ее реальных политических возможностей. За нее готовы уцепиться все, кто мечется между «белым» и «красным» террором, между полицейским сапогом и революцией. Она приемлема и для старой «семьи», и для скрытой номенклатурной оппозиции, и для значительной части интеллигенции. Естественно, что она вызывает резкое неприятие у силовиков и революционной демократии.

Собчак эксплуатирует мечту о ненасильственной модернизации, которая укоренена в русской истории не меньше, чем силовая модернизация. Она пунктирной линией проходит от екатерининских реформ через обе александровские реформы к Витте и даже к Косыгину с Горбачевым и Ельциным. По сути своей Собчак — это не столько альтернатива Навальному, сколько альтернатива Сечину, хотя, может быть, и задумывалась иначе.

Программа Собчак — это программа универсальной «конверсии»: экономической, внутриполитической и внешнеполитической. Это доброе слово без пистолета. Избегая призывов к коренной ломке системы, она хочет придать ей благообразные черты. И по сути, и по форме это концепт «Перестройка 3.0», если под «Перестройкой 2.0» понимать неудавшийся проект Медведева. В Собчак на самом деле гораздо больше от Горбачева и Медведева, чем ей самой бы и хотелось.

С точки зрения Путина, ни проект «Сечин», ни проект «Собчак» никогда не будут казаться достаточно убедительными и безопасными, не говоря уже о том, что в случае их успешной реализации (что практически невероятно) ни в том, ни в другом проекте для Путина не останется места, так как лидерство закрепится за авторами продвигающих проект партий.

Антипроект «Пятая революция»

От власти «в эпоху транзита» ждут чего-то необычного, контрастирующего с сегодняшним днем. Скорее всего, эти ожидания напрасны, и внешне власть «после» будет мало чем отличаться от власти «до». За исключением одного но крайне существенного изменения: произойдет интериоризация внешнего конфликта. Внешняя до сей поры дискуссия обернется внутренней аппаратной борьбой, а то и войной, первой жертвой которой станет «охранительный консенсус»: единая позиция номенклатуры в вопросе о нежелательности глубоких реформ.

В финальной фазе своего правления Путин окажется в незавидной ситуации корабля, затертого среди враждующих друг с другом аппаратных льдин. Вокруг него образуются несколько мощных номенклатурных партий, подталкивающих его к радикальным преобразованиям, главными из которых будут условная «партия Сечина» и условная «партия Собчак». С одной стороны, будет нарастать внутриаппаратное требование радикальных институциональных реформ — судебной, социальной, пенсионной, военной и так далее. С другой — во весь голос заявит о себе номенклатурная реакция, требующая немедленного принятия чрезвычайных мер, не только фактической, но и формальной отмены Конституции и полного перехода к административно-командной экономике.

Не будучи в силах и не видя смысла для себя лично встать на сторону одной из этих партий, Путин продолжит делать то, что практиковал до сих пор, — двигаться по обеим колеям одновременно. Грядет расцвет путинского постмодерна, эпохи политической и экономической эклектики, где либеральные ужимки будут чередоваться с мелочными репрессиями, жесткая цензура сосуществовать с эпатажными разоблачениями, зарегулированность — со вседозволенностью, раболепство перед Западом — с агрессивной антизападной пропагандой.

Находясь более полутора десятков лет на посту президента, Путин успешно управлял конфликтами в своем окружении. Это было фирменным стилем его правления. Теперь конфликты будут управлять им. Он потеряет оперативный простор для политического маневра и вынужден будет двигаться в том направлении, которое определяется стихией аппаратной борьбы. В этом смысле его судьба будет мало чем отличаться от судьбы любого русского самодержца в своей завершающей фазе.

Неизбежным следствием колебаний Путина станет накопление политической энтропии. Россия плавно, но неуклонно будет погружаться в хаос. Бесконечная борьба партий у трона будет препятствовать проведению какого-либо осмысленного политического курса, вертикаль власти будет прочно затромбирована изнутри бюрократическими перекосами, из-за которых управленческий сигнал из Кремля не будет проходить дальше Бульварного кольца. В таких условиях нарастание институционального и политического хаоса неизбежно. Хаос — это обратная сторона бездействия власти.

Существует ошибочное мнение, что хаос бессубъектен. Это не совсем так: одна из самых древних и устойчивых форм социальной организации — самоорганизация насилия. Общество, предоставленное самому себе, вырабатывает свой «организационный ответ» на вызов стихии, и этот ответ — революция. Революция — это не облако в штанах, а хорошо структурированное явление со сложной иерархией и организационными связями, своего рода антивласть. Это антипроект, противопоставляющий новое насилие старому, самоорганизацию масс — существующей политической организации. Революция зреет годами, а то и десятилетиями, яркая вспышка, которую мы видим в финале, — это только последний аккорд симфонии.

Сегодня русская революция явила себя в облике Алексея Навального. Впрочем, фамилия здесь не главное. Со временем она может поменяться, но суть вещей от этого не изменится. Каковы бы ни были личные мотивы и устремления Алексея Навального, что бы ни скрывалось за фасадом его антипроекта, по сути своей он является революционным, то есть питается энергией зарождающейся революции и придает этой революции организованную форму. Голос Навального — это голос пробуждающейся стихии. В Кремле хорошо понимают, что это — угроза, но плохо понимают, что с ней делать. Антидота против Навального не существует, потоку что он является проекцией деструктивной деятельности власти на общество. Навальный — это тень, отбрасываемая Путиным на русскую историю.

В двадцатом веке Россия пережила четыре революции, на очереди — пятая. Пятая революция — это хуже, чем пятая колонна, потому что колонной хотя бы кто-то управляет, пусть даже враги, тогда как революцией не управляет никто, десятилетиями она молча присутствует в жизни общества, никак не проявляя себя, чтобы в какой-то момент в один прыжок подмять это общество вместе с развалившимся государством под себя. Никто не делает сегодня для наступления этого момента больше, чем Владимир Путин, отказывающийся сам сделать свой политический и исторический выбор и не дающий возможности сделать его другим. Россия входит в переходную эпоху под знаком контрреволюции и архаики, а выйдет из нее под знаком революции и модернизации.

Точка невозврата будет достигнута тогда, когда борющиеся между собой аппаратные партии «силовых» и «институциональных» реформаторов перестанут ориентироваться на Путина как на эксклюзивного арбитра и начнут действовать с оглядкой на третью силу — набирающую обороты русскую революцию и тех людей, которые ее будут представлять в этот момент. Собственно, это можно будет считать концом транзитной фазы. Если в начале нее внешний конфликт переместился внутрь властных структур и станет элементом аппаратной борьбы, то в конце аппаратный конфликт вырвется наружу, выйдет за стены Кремля в ту «внешнюю жизнь», откуда пришел. Обе борющиеся партии перейдут от попыток убедить Путина к прямым контактам с революционными силами, пытаясь заручиться их поддержкой как главным аргументом в аппаратной войне.

Именно с этого момента не Путин, а революция станет главным действующим лицом на политической сцене России. Внешне все еще будет выглядеть по-прежнему: Путин — в Кремле, его друзья — вокруг него на министерских постах и в госкорпорациях, ФСБ, полиция и суды работают с полной нагрузкой, все под контролем, все схвачено. Но изменится главное — атмосфера в обществе. От нынешних умонастроений через несколько лет мало что останется. Энтузиазм по поводу присоединения Крыма сотрется как старый башмак, а антизападная истерия будет смотреться как китч на фоне стагнирующих образования, здравоохранения и пенсионной системы. Мысль о неизбежности революции, ощущение конца режима станут доминирующими в общественном сознании. Революция станет самосбывающимся прогнозом. Она произойдет хотя бы потому, что ее все будут ждать.

Камасутра русской революции

У русской революции традиционно есть две позиции, которые она попеременно предъявляет обществу: сверху и снизу. На пятый революционный флешмоб Россия отправится тремя колоннами, при этом только одна из них — собственно революционная — будет идти в сторону Кремля, а две другие — выросшие из проекта «Сечин» и проекта «Собчак», люто ненавидящие друг друга номенклатурные партии — будут двигаться ей навстречу, из Кремля. Формат русской революции во многом зависит от того, как именно произойдет эта встреча и кто в конце концов возглавит объединенную колонну. Как всегда бывает в таких случаях, возможны варианты.

Революция сверху. Существует вероятность того, что внутри власти появится сильный лидер, своего рода русский Пиночет, который сумеет объединить сторонников силовой модернизации и адептов институциональной модернизации и предложит программу умеренно-демократической институциональной реформы, опирающейся на переформатированную старую бюрократию. Если этому лидеру удастся подмять под себя революционную стихию, Россия пойдет по пути, о котором мечтал Горбачев. В этом случае преобразования будут более медленными и противоречивыми, но зато и менее болезненными.

Революция снизу. Но вероятен и другой сценарий, при котором революционная стихия сметет и растворит в себе «внутрисистемных модернизаторов» обоих толков. В этом случае структурные реформы будут более быстрыми и глубокими, но и жертв будет гораздо больше. Это дорога Ельцина.

Так или иначе, судьбу России предрешит участие новых поколений, которые выйдут на политическую авансцену к исходу пятого (четвертого — формально) срока Путина. Сорок лет спустя после того, как Михаил Горбачев вывел народы России из советского царства, Путин потеряет надежду стать пожизненным правителем России, а Россия получит новый шанс изменить свою судьбу.

Глава 7. Поколенческий шаг русской революции

О чрезмерной зависимости русской истории от поколенческого шага одним их первых написал Теодор Шанин, который достаточно подробно исследовал этот феномен, сформулировав некоторые базовые идеи. Трудно кого-то удивить мыслью о том, что смена поколений играет в истории значительную роль. Проблема, однако, в том, что в России более, чем где бы то ни было, крутые перемены происходили на поколенческом разломе. В полной мере это относится к русской революции, в развертывании которой отчетливо прослеживается «поколенческий шаг».

Поколенческий эффект

Естественно, что поколение — явление социальное, а не биологическое: люди рождаются непрерывно, хоть и неравномерно, и при рождении никто ни к какому поколению не принадлежит. Поколения появляются позже под влиянием исторических обстоятельств, которые «сбивают» совершенно вроде бы разных людей, имевших счастье или несчастье родиться приблизительно в одно (в историческом масштабе) время, в поколения. Конечно, огромную роль играют сходные исторические условия, существующие на протяжении более или менее длительного времени. Но главную роль играет некоторое выдающееся историческое событие, которое окрашивает собой эпоху и мистическим образом превращает статистическую выборку в поколение. Поэтому в реальной жизни в поколение объединяются вовсе не по дате рождения, которая, в общем-то, большого значения не имеет, а по времени, когда происходит наиболее активная социализация, то есть в возрасте от пятнадцати до тридцати лет. Поколение — это те, кто вступал в самостоятельную жизнь при сходных условиях и пережил совместно уникальный социальный опыт. При этом разные поколения неравноценны по своему вкладу в исторический процесс. Есть конструктивные поколения, формирующие цивилизацию. Есть деструктивные поколения, которые ее разрушают. По мнению Теодора Шанина, поколенческий шаг составляет около пятнадцати лет. Конечно, это условность, и никакой мистической отсечки, нарезающей каждые полтора десятка лет по новому поколению, не существует. Но как ориентир для исследования истории советской и постсоветской культур эта гипотеза неплохо работает.

1910—1925: фронтовики

Поколение, родившееся «до и после революции», скосила война. Война, собственно, и создала из этих людей поколение. Их мировоззрение определили «большой террор» и Великая Победа. Победа превратила поколение фронтовиков во второе издание декабристов. Офицеры и солдаты, вернувшиеся с фронта, перенесшие все тяготы ратного труда и, главное, одолевшие невиданного до тех пор врага, преисполнились достоинства, которое было несовместимо с «большим террором», маховик которого стал раскручиваться повторно после Победы как ни в чем не бывало. Можно сказать, что фронтовики создали «советскую цивилизацию», поставив весной и холодным летом 1953 года точку в развертывании все пожирающей русской революции. Арест Берии, отказ от массового террора и развенчание культа личности были, выражаясь современным политическим языком, настоящей революцией достоинства. Фронтовики выпестовали «оттепель», ее принес не Хрущев, она зарождалась в окопах Сталинграда и на подступах к Берлину. «Оттепель» — это завещание фронтовиков следующим поколениям.

1925—1940: шестидесятники

Шестидесятники — первые и потому самые «аутентичные» наследники большевиков, «рафаэлиты» «оттепели». «Оттепель» стала главным событием всей их жизни, предопределив судьбу многих. Они успели по касательной прочувствовать огненное дыхание «большого террора» (если не прямо, то через родителей), но их собственное вхождение в большую жизнь проходило во времена, которые Ахматова называла вегетарианскими. Сочетание гордости и стыда за отцов, шок от открывшейся правды жизни и при этом достаточно щадящий общественный режим, допускавший некоторое проявление свободы, сделали из шестидесятников поколение романтиков и мечтателей, поверивших в то, что в России все может быть иначе. Эта вера выстрелила через поколение, отчасти реализовавшись в идеалах перестройки. Сами шестидесятники не смогли воплотить свои идеалы в жизнь и остались в исторической памяти поколением, пропевшим гимн свободе и вслед за этим сошедшим со сцены.

1940—1955: семидесятники

Семидесятники — это поколение застоя. Главным событием жизни этого первого послевоенного поколения стала брежневская реакция. Это поколение, которому пережившие войну фронтовики и их подруги постарались создать максимально комфортные по тем временам условия жизни. «Большой террор» был для них легендой, толком они его не помнили. Войну, впрочем, тоже. Отрочество прошло при относительной свободе, осознать значения которой по-настоящему в силу своего малолетства они не успели. А вот активный период жизни начался одновременно с политическим переворотом, устроенным советскими ортодоксами. Это было поколение, на мировоззрении которого сказалась больше не столько сама Пражская весна, сколько ее подавление советскими танками. Оно учло урок и выбрало путь прагматизма и конформизма, предпочитая бороться за совершенствование личного и семейного быта, а не за совершенствование общественного строя. Семидесятые годы стали временем расцвета советского мещанства, что в целом подтверждало мировой тренд по созданию глобального потребительского общества. Семидесятники превратились в массе своей в безыдейный псевдокоммунистический консьюмеристский планктон. В их жизни все должно было быть красиво, и особенно быт. Но тут была одна загвоздка — по части быта Запад одерживал над СССР одну историческую победу за другой. И тут стратегический паритет установить никак не удавалось: то в прорыв уходили стиральные машины и холодильники, то телевизоры с видеомагнитофоном. Завозившиеся в страну самыми замысловатыми путями каталоги Otto и журналы Burda пользовались гораздо большей популярностью, чем продукция самиздата. Холодная война была еще в самом разгаре, а прагматичная обывательская масса давно уже признала в ней свое поражение. СССР боялся ядерных боеголовок и крылатых ракет, а капитулировал перед ширпотребом. В конце концов парадоксальным образом это самое исторически бесполезное советское поколение выносило в своей утробе перестройку как ответную реакцию на потребительский дефолт советской экономики. Движение алчных потребителей, присвоившее себе романтические идеалы шестидесятников, но на самом деле просто стремившееся к жизни по западным стандартам, стало главной движущей силой перестройки. Это предопределило ее противоречивый, половинчатый характер — для основной массы «революционеров» из всех видов провозглашенных свобод наиважнейшей оказалась свобода импорта.

1955—1970: поколение перестройки

Из какого бы социального сора не возникла перестройка, она стала величайшей революцией, перевернувшей жизнь страны. Судьба следующего поколения была уже целиком и полностью предопределена ею. Предполагалось, что это поколение должно было вдохновиться романтическими внешними идеалами шестидесятников, выкрасивших перестройку в цвета свободы. Но оно (и это по-своему логично) вдохновилось ее внутренней меркантильной сущностью. Это поколение выросло в гнилостной атмосфере разлагающейся советской империи. В жизнь оно вошло непуганым, потому что империя была слишком слабой, чтобы пугать и давить по-настоящему. Когда настала пора испугаться, как раз и случилась перестройка. Свободу это поколение ценило только на словах, потому что досталась она ему без борьбы, как манна небесная. Люди не привыкли ценить то, что получают даром. Зато распад СССР остался для большинства плохо заживающей раной. Поэтому перестройка в их памяти так навсегда и осталась праздником со слезами на глазах, вызывающим не столько восторг, сколько недоумение. Вторых шестидесятников из внуков «оттепели» не вышло, на место идеалистического романтизма пришел унылый практицизм. Это во многом обусловило деструктивный характер перестройки и всех последующих событий.

1970—1985: разочарованное поколение

На смену поколению перестройки пришло поколение отвязных циников. Если задуматься, то никакое другое поколение в атмосфере «лихих девяностых» сформироваться не могло. Это было первое уже совершенно безыдейное, но еще советское по сути поколение. Оно социализировалось в атмосфере бандитского беспредела и всепоглощающего стяжательства. Оно еще помнило о советских жизненных стандартах и видело, как на глазах буквально из ничего вырастают гигантские пузыри немыслимых состояний. Главным событием их жизни была приватизация. Вместо возмущения им завладела зависть — они жили у источника, но не смогли напиться, так как были слишком молоды. Главной целью их жизни стало наверстать упущенное. Их не интересовали средства, их интересовала сумма. Они ментально созрели для Путина раньше, чем история явила его на свет. Они стали его главной социальной опорой, из них он набрал свое новое посткоммунистическое дворянство. Он дал им все, они почти два десятилетия обеспечивают стабильность его режима. Единственное, что они не учли, — что им на смену придут те, кто будет еще круче и циничнее них.

1985—2000: потерянное поколение

На первое по-настоящему постсоветское поколение неоправданно возлагались большие надежды как на поколение «свободы». Считалось и отчасти продолжает считаться, что поколение, не отравленное советскими парами, станет строителем новой России. Все, мечтающие о какой-то другой России, заигрывают сегодня с этим поколением, полагая, что это и есть та самая революционная или контрреволюционная молодежь, которая должна определить будущее страны. Между тем молодая была не молода. В жизнь вступает безвременно состарившееся поколение, у которого нет даже своего собственного будущего. Это поколение мегапотребителей, первым впечатлением жизни которых был ранний Путин. Оно смутно помнит беспредел 90-х, а СССР ему кажется вообще доброй старой сказкой. Авторитаризм, особенно в формате «суверенной демократии», является для него привычной и естественной средой обитания. Девиз этого поколения — урви от жизни все. Это убежденные консьюмеристы. Главным событием их жизни стал нефтяной бум, обеспечивший этому поколению небывалый и ничем не оправданный уровень жизни. Они инфантильны и агрессивны. Их амбиции сопоставимы только с их аппетитом. Из всех видов свобод наиважнейшей для себя они считают свободу потребления. Это поколение лишних людей, которому кажется, что оно востребовано. Оно является социальной базой всех провластных радикальных движений, но не потому, что любит власть, а потому, что любит красивую и комфортную жизнь. Оно не только поддерживает перерождение авторитаризма в неототалитаризм, но и всячески провоцирует его. Поколение надежды оказалось поколением исторического тупика. Удел лучших его представителей — эмиграция, либо внешняя, либо внутренняя.

2000—2015: поколение без будущего

Люди, родившиеся в России на восходе XXI века, могут оказаться поколением будущего не только по той естественной причине, что им еще только предстоит влиться в общественную жизнь, но и потому, что, возможно, именно этому поколению предстоит предопределить в долгосрочной перспективе судьбу русского народа. По авторитетному мнению Дмитрия Быкова, те, кому сейчас от пятнадцати до двадцати лет, очень существенно отличаются от старшего поколения, причем в положительную сторону. Быков же высказал и весьма глубокую догадку о том, почему в условиях более жесткой диктатуры вырастают более цельные, более дееспособные поколения. Он заметил, что воспитывает не вектор, а величина. Поэтому в тяжкие, но эпические времена вырастают гиганты, а в хлебные и вялые — пигмеи. Времена становятся все более эпические. Не исключено, что главным событием в жизни нового поколения будет еще одна война, и дай Бог, чтобы местная, а не мировая. Расти им придется в удушающей атмосфере нарастающего мракобесия, которое все меньше будет похоже на вегетарианскую диктатуру нулевых. Будет где разгуляться сильному характеру. Похоже, Россия снова учится закалять сталь. Этому поколению каждый день придется делать серьезный нравственный выбор. Многие сделают его не в пользу добра, но те, кто отвергнет зло, будет стоять на своем твердо. Они будут воспитаны на неоимперских идеалах в осознании не слабости, а силы. Тем жестче будет столкновение с реальностью, когда выяснится, что посткоммунистическая империя была блефом и выдумкой. Слабый характер при столкновении с реальностью подстраивается под реальность, сильный — меняет реальность. Растет поколение, способное менять реальность на ту, которая его больше устраивает.

Они войдут в политическую жизнь между 2020 и 2025 годами, как раз тогда, когда режим перевалит через свой «апофегей» (спасибо Юрию Полякову за метафору) и начнет покрываться плесенью. Им, по всей видимости, придется серьезно размежеваться в вопросе о выборе путей развития страны. Поэтому вариант перерастания империалистической войны в гражданскую снова не исключается. Чисто теоретически действительно есть основания полагать, что поколение «2017+» окажется более ярко окрашенным, чем три предыдущих.

Поколенческий сдвиг

Из всего вышесказанного вытекает один практический вывод: серьезного сдвига в общественной жизни России не следует ожидать ранее 2020—2025 годов. До этого времени не сформируется субъект социального действия, способный продавить какие-либо перемены. Поколения 1955—1970 и 1970—1985 годов сами являются демиургами существующего статус-кво, а поколение 1985—2000 годов не оправдало возлагавшихся на него надежд, отравившись испарениями «совка». Поэтому так велико значение поколения 2000—2015, за которое, по моим представлениям, сейчас должна начаться самая серьезная борьба. Конечно, все может случиться и ранее 2020 года, если мировой кризис все-таки перейдет из вялотекущей формы в активную или если правящий режим допустит серьезную ошибку, сам спровоцировав революцию. Но это вряд ли пойдет России на пользу, потому что революция в стране, где нет силы, способной ее подхватить и возглавить, придав ей четкий вектор, протекает особенно болезненно.

Часть II. Криминальная матрица посткоммунизма

В основании российской посткоммунистической государственности лежит приватизация 90-х, она до сих пор определяет архитектуру российской политики. Приватизация запустила маховик массовой криминализации сначала экономики, а затем и всех остальных сфер жизни российского общества. Что бы сегодня ни происходило в России, происходит внутри этой криминальной матрицы, без учета которой невозможно определить истинный смысл ни одного значимого события новейшей российской истории. Любое продвижение вперед по исторической вертикали невозможно без устранения этого фактора. Однако это станет возможно только при появлении субъекта, способного реализовать новый общественно-политический проект.

Глава 8. Преданная революция

Если народ, который двадцать лет назад мечтал о свободе, сегодня выбирает рабство, если его тошнит от слов «равенство» и «братство», если он скучает, когда говорят о демократии, и засыпает, когда заходит речь о конституции, то это еще не значит, что вам не повезло с народом. Это значит лишь то, что кто-то этот народ здорово обманул и теперь он никому не верит.

Свобода в обмен на продовольствие

4 февраля 1990 года в Москве прошла самая массовая в истории СССР акция протеста, в которой приняли участие, по разным оценкам, от 300 тысяч до одного миллиона человек, требовавших отмены 6-й статьи Конституции, закреплявшей доминирующее положение компартии в политической системе страны. Опросы общественного мнения показывали, что требования митингующих поддерживает более половины населения России и более 70 процентов жителей Москвы и Ленинграда. Через три дня, 7 февраля 1990 года, на Пленуме ЦК КПСС было принято решение отказаться от руководящей роли КПСС, установить многопартийную систему и ввести пост президента СССР. Это стало прологом будущей революции.

24 декабря 2011 года на самый массовый митинг протеста против «нечестных выборов» пришло, по разным оценкам, от 30 до 130 тысяч человек. Лидерами протеста оказались в прямом и переносном смысле дети тех, кто выводил людей на площади двадцать лет тому назад. Однако никакого развития и по-настоящему массовой поддержки это движение не получило. Буквально через несколько месяцев политическая активность населения пошла на спад, а инициатива перешла к власти. Через год, осенью 2012 года, правительство осуществило очередной цикл конституционных контрреформ, уверенно пустив «под нож» не только «дух конституции», но и ее букву. Так был дописан эпилог контрреволюции, которая подготовлялась без малого десять лет.

Почему детям не удалось сделать то, что сумели сделать их отцы? Смею предположить, что это случилось потому, что отцы предали ту самую революцию, которую они совершили. Они разменяли свободу на приватизацию и таким образом выбрали для новейшей России ту судьбу, которую она заслуживает.

Приватизация — это первородный грех антикоммунистической (либеральной) революции в России. Не раскаявшись в нем, Россия никогда не сможет вернуться обратно в русло конституционного и демократического движения. Именно варварская, в равной степени социально безнравственная и экономически бессмысленная приватизация подорвала на многие десятилетия веру русского народа в либеральные ценности.

Парадоксальным образом самые оголтелые сторонники режима и самые отвязные его противники выступают в вопросах приватизации единым фронтом. Приватизация — одна из самых табуированных тем в современном российском обществе. Ее критики неизменно оказываются вытесненными на периферию дискуссии о будущем России. Требовать пересмотра итогов приватизации считается даже более неприличным, чем заявлять о неизбежности революции и диктатуры. Приватизация негласно стала «священной коровой» российского посткоммунизма. Ей молятся и Кремль, и многие вожди самой радикальной оппозиции. Пришла пора ее зарезать.

Варварская приватизация

Принято считать, что в XX веке Россия дважды, в начале и в конце, пережила крупнейшую политическую и социальную революцию. Однако, если большевистскую революцию, вне всяких сомнений, можно считать и политической, и социальной, то сказать такое о перестройке и последовавших за ней катаклизмах язык не поворачивается. То, что это был политический переворот, не вызывает сомнений, а вот то, что это была социальная революция, кажется сильным преувеличением. Власть и собственность в России после перестройки фактически остались в руках того же класса (или мягче — той же элиты), который владел ими до переворота. Изменились лишь формы его политического господства.

К началу перестройки советская элита состояла из номенклатуры, верхушки интеллигенции и криминальных авторитетов. Они же, собственно, и составили костяк сегодняшней российской элиты. Никакой «социальной революции» в России ни в 90-е, ни в нулевые не произошло. Если уж искать настоящего революционера в этом смысле, то им окажется Брежнев, при котором произошло кардинальное изменение в положении «советского дворянства», отделившегося от государства и осознавшего свои особые (частные) клановые интересы. Главный из них состоял в том, чтобы защитить фактическое право распоряжаться государственным имуществом как своим собственным. Приватизация была тем способом, при помощи которого советская элита смогла превратить свое «право де-факто» в «право де-юре».

Апологеты приватизации пытаются поставить знак тождества между нею и признанием права частной собственности, без которого дальнейшее развитие российского (советского) общества было действительно невозможно. На самом деле приватизация в том виде, в котором она была проведена, не имеет никакого отношения ни к развитию института частной собственности, ни к развитию конкурентной рыночной экономики, ни к развитию демократии. Наоборот, все, что за двадцать с лишним лет было достигнуто в России в этих областях, было сделано не благодаря приватизации, а вопреки ей. Если говорить о демократизации общества, то пик этого процесса был пройден еще во времена Горбачева, а с началом приватизации как раз совпало сворачивание демократии. Новая конституция была написана кровью российского парламентаризма на приватизированной совести нации.

Именно приватизация является демиургом современного российского общества и государства со всеми его проблемами и дисфункциями. Последствиями «ускоренной» приватизации стали парализующее общество социальное неравенство (нашедшее воплощение в постсоветской олигархии) и тотальная криминализация экономической, социальной и политической жизни. Приватизация замедлила все рыночные и демократические реформы в России, а некоторые из них сделала невозможными. Она стала крупнейшей социальной катастрофой со времен большевистской революции и гражданской войны.

Гангстерская национализация

Нет ничего удивительного в том, что уже к середине 90-х годов прошлого столетия неприятие приватизации большинством населения стало основным лейтмотивом политического протеста. К 1996 году на этой почве даже возникла угроза смены власти, нейтрализовать которую Кремлю удалось только благодаря предательству лидеров коммунистической партии, успевшей к этому времени под шумок «приватизировать» левое движение.

Сегодняшние коммунисты несут наряду с правительством прямую ответственность за все, что происходило в России начиная с середины 90-х годов. Тряся на словах пыльными тряпками псевдомарксистских догм, они на практике признали итоги приватизации и комфортно встроились в выросшую из нее экономическую и политическую систему. Именно соглашательская позиция коммунистов позволила избежать своевременного пересмотра итогов приватизации, вследствие чего историческое развитие России зашло в тупик. В непосредственной связи с предательством коммунистов находятся и залоговые аукционы, поставившие точку в разграблении страны.

Владимир Путин, придя к власти, незамедлительно предпринял шаги, направленные на закрепление итогов приватизации, в частности внеся соответствующие поправки в Гражданский кодекс Российской Федерации. В то же время он должен был политически реагировать на мощнейший общественный запрос, смысл которого сводился к проведению ренационализации. Перехват лозунгов протестного движения — дело для Путина не новое. Еще в начале нулевых он поднял брошенную ему перчатку и ответил на вызов. Именно к проведению скрытой национализации сводится содержание всей его экономической политики.

Прямой отказ от приватизации был для Путина невозможен, так как он получил власть из рук тех, кто был главным ее бенефициаром. Поэтому он инициировал «кривую национализацию», при которой собственность формально продолжала оставаться частной, но распоряжаться ею без согласия правительства было уже невозможно. Эта национализация оказалась такой же бандитской, какой была сама приватизация. Государство при помощи спецслужб и с прямой опорой на криминал выстроило систему неформального контроля над предпринимателями, в основе которой лежал экономический террор (право правительства отнять любую собственность у любого собственника, а самого его репрессировать).

«Кривая национализация» — это политический компромисс. С одной стороны, многочисленные рантье, возникшие вследствие приватизации, сохранили возможность и дальше получать свою ренту. Этот паразитический класс даже существенно увеличился в размере, пополнившись многочисленными представителями «силовой бюрократии», не успевшими к «первой раздаче». С другой стороны, все они превратились в условных держателей активов, распоряжающихся ими с разрешения правительства, которое накладывает на них разнообразные обременения, как социального, так и коррупционного характера.

Эта уродливая система, основанная на слегка задрапированном голом насилии, не решая ни одной из проблем, порожденных приватизацией, добавила к ним новые проблемы, ставшие следствием порождаемого ею правового беспредела. Именно попытка осуществить скрытую национализацию привела к окончательному превращению России в мафиозное государство. Путин «лечил» Россию, но не вылечил. Своей двусмысленной политикой он лишь загнал болезнь внутрь.

Левая пробка на правой полосе

Возвращение России к либеральной политике возможно через решение задач, которые обычно стоят перед левым движением. После того, что реформаторы сделали с Россией в начале 90-х годов, на «правой полосе» образовалась «левая пробка». Теперь на смену «тупику коммунизма» пришел «тупик приватизации».

На первый взгляд ситуация выглядит совершенно безнадежной. Приватизация — это консервант для нынешних экономической и политической систем. Их нельзя изменить, не пересматривая ее итогов. В то же время пересмотр итогов приватизации двадцать лет спустя может дать старт к такому жесткому переделу собственности, который ни одно правительство не будет в состоянии контролировать.

Нет ответа и на вопрос о том, где пролегают те нравственные и правовые границы, внутри которых должна проводиться национализация сегодня. Ведь приватизированы были не только сырьевые компании и крупные банки. Но всей стране миллионы людей сыграли за двадцать лет в «русскую рулетку». И с точки зрения метода приватизация какой-нибудь «Сибнефти» мало чем отличалась от приватизации какой-нибудь овощной базы в каком-нибудь уезде. Более того, могу предположить, что вокруг уездной базы подчас кипели шекспировские страсти похлеще, чем в криминальном романе Абрамовича с Березовским. Но нельзя же повернуть историю вспять и отобрать все овощные базы у их нынешних владельцев. Приватизация повсюду проходила одинаково криминально. Вся Россия покоится на этом шатком фундаменте. Тронь его — здание может просто сложиться как карточный домик.

Трудность задачи, однако, не освобождает от необходимости искать решение. Одно из возможных решений подсказала сама жизнь. Как в известном фильме Гайдая — «тот, кто нам мешает, тот нам и поможет». Экономический кризис 2008—2009 годов подтвердил полное фиаско идеологии и практики приватизации, показав, что значительная доля выросших на этой почве «частных» предприятий экономически несостоятельны и без помощи государства существовать не могут. Раздать имущество в частные руки — не значит создать класс предпринимателей. Да, какая-то часть новых собственников сумела создать эффективные коммерческие предприятия, но большинство все эти годы просто стригло купоны до тех пор, пока кризис сам не постриг их как овцу.

Сегодня правительство, как в советское время, через созданные им специальные институты вроде ВЭБ и ВТБ, а также десятками других способов закачивает огромные деньги в формально частные предприятия, искусственно поддерживая их на плаву, спасая от неминуемого банкротства, но при этом не отбирает эти предприятия у их владельцев. В чем же состоит роль собственников этих когда-то приватизированных предприятий? В том, чтобы перекладывать в свой карман часть выделяемых государством средств. Трудно представить себе более абсурдную ситуацию. В этом случае паразитическая природа российской олигархии становится очевидной для всех.

Но это значит, что ренационализация может быть хотя бы частично проведена за счет простого включения рыночных и конкурентных механизмов. Если вследствие приватизации возникло эффективно работающее рентабельное предприятие, что является скорее исключением, подтверждающим общее правило, то оно не нуждается в национализации. В конце концов, его владельцев со временем можно заставить возместить издержки через выплату налогов. Правда, для этого необходимо вернуться к дифференцированной ставке налогообложения. Но уж если приватизированное предприятие находится фактически на дотации государства (через предоставляемые на нерыночных условиях кредиты, через гарантированный госзаказ или даже через прямые субсидии), то нет никаких оснований оставлять его в руках неэффективных собственников. Национализация частично произойдет сама по себе, если государство прекратит поддерживать на плаву то, что обречено утонуть.

Так или иначе, общество должно защитить себя от паразитического класса, непомерно раздувшегося вследствие приватизации. Он является сегодня главным тормозом исторического прогресса России. Путин был и остается лишь главным защитником и выразителем интересов этого класса. Поэтому оппозиция должна предъявить обществу не программу «борьбы с режимом», а стратегический план преодоления последствий той экономической, социальной и политической катастрофы, которой стала для России приватизация и которая, собственно, Путина и породила.

Скрытной мафиозной национализации, которую с 2003 года осуществляет Кремль, должна быть противопоставлена альтернативная программа открытой и прозрачной национализации, целью которой является не возврат в советское прошлое, а подготовка почвы для создания по-настоящему конкурентной и свободной экономики. Только таким образом либеральная (да и любая другая) оппозиция сможет вернуть себе доверие народа и обеспечить тот уровень поддержки, который имело демократическое движение начала 90-х годов.

Национализация свободы

Парадоксальным образом в России путь к демократии и рынку пролегает через национализацию. Для современной России национализация — это вовсе не левая, а правая, причем радикально либеральная программа. Задача национализации состоит в том, чтобы вывернуть Россию из того зигзага, в который ее закрутила криминальная приватизация. У меня нет программы национализации, но у меня есть четкое понимание того, что такая программа должна быть подготовлена, потому что национализация по схеме, предложенной кооперативом «Озеро», общество категорически не устраивает. И только потом, когда все завалы будут расчищены, Россия сможет вернуться к идее приватизации, но уже на рыночных и законных условиях.

Необходимость национализации в России обусловлена не столько экономическими, сколько политическими и этическими причинами. Это вопрос сохранения нравственного здоровья нации. И это касается отнюдь не только олигархов, сорвавших на этом деле наибольший куш. Это касается всех и каждого. Потому что в конце прошлого века, так же как и в его начале, вся Россия сладострастно сорвалась в штопор грабежа. Как справедливо заметил по этому поводу Юрий Пивоваров, по всей стране начался «дуван» (сходка для дележа добычи казаками). И если в финансово-экономическом смысле есть разница между хищением какого-нибудь ГОКа и растаскиванием на части какого-нибудь колхоза, то в нравственном отношении между ними никакой разницы нет.

Приватизация была великим искушением, которого русская революция не выдержала. Сегодня все видится в мрачном свете, и время неподдельного энтузиазма и великого подъема духа, которые сопровождали перестройку, кажется эпохой сплошных заблуждений, вранья и мелочных страстей. Но не надо себя обманывать: люди, которые выходили на Манежную площадь в феврале 1990 года, действительно стремились к свободе и верили в нее. Однако спустя всего несколько лет они приватизировали свою свободу, превратили свободу в частный промысел. Чтобы народ снова поверил в свободу, ее надо национализировать. Как и все украденное.

Глава 9. Происхождение «олигархической семьи», «нечестной собственности» и «неототалитарного государства»

За очень короткий по историческим меркам срок, равный двум поколенческим шагам, Россия прошла путь от отрицания коммунистического тоталитаризма к его повторному признанию, но уже в иной, некоммунистической форме. Спутник русской свободы так и не вышел на заданную орбиту, отклонившись от намеченной траектории и рухнув в бескрайние евразийские степи. Элементарные правила безопасности «политических полетов» и просто здравый смысл подсказывают, что прежде чем запускать новый русский демократический проект, необходимо тщательно проанализировать причины, приведшие к фиаско программу «Перестройка». Ведь режим, установившийся в России во втором десятилетии XXI века, — это всего лишь финальный пункт того общественного движения, олицетворением которого на старте был Михаил Горбачев.

Происхождение «Семьи»

Разбирая личные архивы, я наткнулся на составленные где-то в середине 90-х тезисы своего выступления перед иностранными журналистами в Москве. В частности, говоря о новом тогда политическом тренде, я сказал: «Современную российскую политическую жизнь нельзя объяснить, не принимая в расчет фактор Семьи. Семья президента является сегодня единственным реально властвующим государственным институтом, способным принимать политические решения и оказывать влияние на политический процесс».

Кооператив «Озеро» — излюбленная тема всех антикоррупционных расследований — отнюдь не является изобретением нулевых. «Семья» в широком смысле слова, как политический феномен, возникла в посткоммунистической России задолго до того, как на государственном небосводе зажглась звезда Владимира Путина. Изначально «Семья» как явление родилась из приватизации и пламени конституционного переворота 1993 года. Впоследствии она лишь меняла свой облик, постепенно превращаясь из патриархально «московской» в скроенную на итальянский манер «питерскую».

Какими бы благими целями ни руководствовался Борис Ельцин, расстреливая первый посткоммунистический парламент, этим актом он поставил себя над конституцией. Впрочем, это было логичным исходом половинчатых демократических реформ предшествующего периода. В конце 80-х Россия весьма нерешительно отказалась от своего советского прошлого. Антикоммунистическую революцию осуществили не диссиденты, в течение нескольких десятилетий подтачивавшие основы коммунистического строя, а разбуженная ими к политической жизни «разочарованная номенклатура» вместе с примкнувшими к ней интеллигенцией и криминалом. Поэтому «декоммунизация» России была проведена крайне непоследовательно. Прошлое продолжало (и продолжает) крепко держать Россию в своих объятиях.

Дело даже не в том, что отказ от коммунистического наследия был неполным, а в том, что заменить его по-настоящему оказалось нечем. Никаких действительно глубоких либеральных убеждений у «прорабов перестройки» и их более радикальных последователей из числа сторонников Бориса Ельцина на самом деле не было. Поэтому первый же кризис посткоммунистической демократии оказался для нее последним. Демократия в России закончилась в роковом 1993 году, так толком и не начавшись. Все, что мы наблюдали после этого, было движущейся декорацией к спектаклю. Никакого принципиального отличия между «Россией Ельцина» и «Россией Путина» не существует.

Когда дым от пожарища на Краснопресненской набережной рассеялся, выяснилось, что в России существует только один реальный политический субъект — президент и его «Семья». Она была довольно большая, словно «крестьянский двор», и в нее помимо родственников входили некоторые особо доверенные силовики, разного рода темные дельцы, отдельные энергичные политтехнологи и даже бойкие журналисты. Со временем президент полностью растворился в «Семье». Двойственность ее политического положения состояла в том, что идеологически свою диктатуру она оправдывала необходимостью защиты демократии и либерализма от реставрации коммунизма. Она постоянно нарушала закон во имя торжества закона, возвышаясь огромной «понятийной» глыбой над бескрайней российской конституционной гладью.

Происхождение «нечестной собственности»

Негативные последствия первой волны приватизации, решительно осуществленной командой ельцинских реформаторов, не идут ни в какое сравнение с той обвальной структурной деформацией общественной и государственной жизни, которая последовала за второй волной приватизации, осуществленной «Семьей», известной больше под названием «залоговые аукционы».

Не успев родиться, «Семья» обнаружила себя частью обширного архипелага, состоящего из множества других «частных» и в большинстве своем полукриминальных центров сил, возвысившихся над обществом и государством. К исходу первого президентского срока Ельцина стало понятно, что в одиночку «Семье» не выжить и без поддержки других группировок она будет раздавлена общественной стихией, где доминировали коммунистические реваншистские элементы. Под напором неблагоприятных обстоятельств, усугубленных болезнью Бориса Ельцина, «Семья» решила объединить «архипелаг Гознак» — наиболее влиятельные и богатые финансово-властные группировки — вокруг себя, рассчитавшись с ними за счет государства. Сделка «государственные активы в обмен на политическую поддержку» была для приличия прикрыта «фиговым листком» залоговых аукционов, хотя самого поверхностного взгляда на предмет было достаточно, чтобы понять, что речь идет о незаконном и безвозмездном отчуждении государственного имущества в пользу не имеющих на него никаких прав третьих лиц.

Итогом этой весьма сомнительной с точки зрения закона политической сделки стало возникновение «Большой Семьи», получившей в народе прозвище «семибанкирщина», где «президентская Семья» была, по сути, лишь одной из нескольких конкурирующих между собой в борьбе за власть и доступ к ресурсам политических группировок. Россия оказалась отброшена в раннее Средневековье — в эпоху, предшествующую образованию централизованного государства. Конечно, обладая известной долей политической фантазии и романтическим мировосприятием, это время можно назвать демократией, но в действительности это была олигархическая анархия. Именно вследствие залоговых аукционов в России возник олигархический уклад экономической и политической жизни, который в несколько измененном виде продолжает существовать вплоть до сегодняшнего дня.

Именно залоговые аукционы, а не первичная «бандитская приватизация», являются главной канцерогенной точкой посткоммунистической истории России. Возникнув из необходимости сохранить «Семью», они привели к такой грубой деформации социальной структуры, которая на многие десятилетия заблокировала нормальное развитие общества. Ирония истории состоит в том, что Путин, пришедший к власти под лозунгом «борьбы с олигархией», в первую очередь принял меры к закреплению результатов залоговых аукционов, ограничив юридические механизмы, позволяющие пересмотреть их итоги. В то же время Михаил Ходорковский, бывший одним из главных бенефициаров залоговых аукционов, предложил в 2003 году сгладить их негативные последствия, введя соответствующий специальный налог, и на десять лет отправился в тюрьму.

Происхождение «неототалитарного государства»

Олигархический разгул был впечатляющим, но недолгим. «Семейная экономика» завершилась дефолтом в 1998 году. Чтобы удержать политические позиции, нужно было навести порядок в разросшейся олигархической семье. Соперничающие кланы оказалась перед непростым выбором — или поступиться своей «вольницей» и согласиться на создание своего рода олигархической «табели о рангах», став консолидированной силой, способной отражать натиск общественной стихии, или бесславно уйти с исторической сцены, не справившись с кризисом. Не без колебаний и не без болезненных потерь основная масса олигархов выбрала первый путь. При этом «Семья» еще более расширилась за счет ранее обделенных «сирот» из силовых структур (олигархам старой формации пришлось существенно «уплотниться»). С этого момента «русская семья» стала чем-то неуловимо напоминать «сицилийскую».

История нулевых — это история борьбы за олигархическую иерархию. Наверное, так же выглядело «собирание русских земель» Иваном Калитой в почитаемой ныне Московии. Механизм остался прежним: чтобы стать царем, нужно сначала стать главным олигархом. Выстраивание олигархической иерархии должно было неизбежно привести к выстраиванию политической иерархии, пресловутой вертикали власти. Два процесса шли рука об руку — Владимир Путин устанавливал личный контроль над финансовыми ресурсами и одновременно сосредоточивал в своих руках необъятную политическую власть. В какой-то момент обе эти линии сошлись окончательно в одной точке: Путин единолично стал контролировать все основные финансовые и политические потоки в стране.

Но у выстроенной таким образом единоличной диктатуры (явления отнюдь не нового для России) осталось на теле неприятное родимое пятно, которое долгое время не могла вытравить никакая политическая химчистка. Дело в том, что по инерции эта диктатура продолжала идеологически оправдывать свое существование необходимостью защиты демократии от возвращения тоталитаризма. У власти возник когнитивный диссонанс — она занималась реставрацией под предлогом недопущения реставрации. Чтобы сделать более комфортной эту весьма неловкую позу, Кремль реализовал достаточно остроумную концепцию «суверенной демократии», которая, как и знаменитый мед Винни Пуха, была очень странный предмет, который «если есть, то его сразу нет». «Суверенная демократия» оказалась в конечном счете той идеологической и политической ловушкой, которая не позволила России остаться «нормальным» авторитарным государством, а привела к возникновению неототалитаризма.

Ловушка «суверенной демократии»

Степень политической свободы в посткоммунистической России остается невероятно высокой в сравнении с Россией коммунистической. Несмотря на все известные ограничения, здесь пока продолжают сохраняться беспрецедентный уровень гласности и, в общем-то, достаточно широкое поле для оппозиционной деятельности. Для тех, кто еще помнит советское прошлое, очевидно, что вплоть до середины 80-х нельзя было даже представить себе ни существование «Новой газеты» с ее расследованиями, ни «Эха Москвы» с его дискуссиями, ни Навального с его бесконечными инициативами. В то же время уровень политического ожесточения, степень идеологического мракобесия, глубина обскурантизма достигли сегодня высот, сопоставимых разве что с 30-ми годами прошлого столетия, когда только начинал раскручиваться маховик «большого террора», и немыслимых в «вегетарианские» брежневские времена.

Эта парадоксальность является прямым следствием эволюции «суверенной демократии». Поскольку олигархическая по своей природе власть первоначально была вынуждена маскироваться под демократию, так как защита демократии была единственным оправданием ее диктатуры, простое решение, состоящее в полном подавлении любой оппозиционной активности, было ей недоступно. Нужны были более сложные подходы, и тайный смысл «суверенной демократии» в том и состоял, чтобы при формальном и ограниченном сохранении оппозиционной активности сделать общество невосприимчивым к ней. Конечно, проще всего было бы заткнуть глотку крикунам, но власть была вынуждена выбрать альтернативную стратегию — заткнуть уши аудитории. Для этого она ввела общество в транс при помощи «медиума» — управляемого олигархами мощного и глубоко эшелонированного «информационно-пропагандистского кулака».

Закономерность здесь проста: чем напряженнее политическая обстановка, тем больше усилий должен прилагать коллективный «кремлевский гипнотизер» для контроля над общественным сознанием, тем изощреннее должны быть методы манипуляции. В конце концов режим был вынужден использовать для нейтрализации оппозиции «шоковую терапию», развязав в российском обществе гражданскую войну, видимой частью которой стала война в Украине. Война — это операция на «открытом мозге» общества, которая приводит к мгновенной исторической и социальной амнезии. Она избавила наконец олигархическую власть от необходимости «креститься демократией», чтобы обосновать свою легитимность. Но за это пришлось дорого заплатить: посткоммунистический бронепоезд сходу проскочил полустанок авторитаризма и застрял в тупике неототалитаризма.

От неототалитаризма к демократии: per aspera ad astra

Новая тоталитарная реальность требует глубокого и всестороннего осмысления. Известные рецепты демократизации, возможно эффективные, когда речь идет о «нормальном» авторитарном обществе, в нынешних обстоятельствах вряд ли окажутся полезными. Некоторые выводы, которые сами собой напрашиваются, вряд ли устроят как сторонников, так и оппонентов нынешнего режима. Они не добавят мне популярности среди политически активной части общества, но я считаю своим долгом их сформулировать — читатель мне друг, но истина дороже.

Во-первых, излечение от рецидива тоталитаризма потребует длительного курса реабилитации. Из ямы, в которой оказалась сегодня Россия, в один прыжок не выскочить, то есть процесс демократизации, скорее всего, будет поэтапным. Единственная «цветная революция», которая в данный момент вероятна в России, — коричневая. Таким образом, прежде чем будут запущены в полную силу механизмы демократии, кто-то должен будет осуществить работу «чистильщика» и провести декриминализацию общества и демилитаризацию общественного сознания. В противном случае все демократические каналы тут же будут снова затромбированы.

Во-вторых, необходимым условием «выздоровления» является слом олигархической структуры российского общества. Это предполагает не только ликвидацию отдаленных последствий пресловутых залоговых аукционов, заложивших основу власти российской олигархии, но и принятие превентивных мер, предотвращающих в дальнейшем консолидацию необъятной экономической власти в руках нескольких семей. Грозным предостережением для всех должны служить судьбы революций в Грузии и в Украине, где бесконечные народные волнения не приводят к значимым позитивным переменам, поскольку олигархическая структура общества остается неприкосновенной.

В-третьих, идеологически осуществить выход из нового тоталитарного тупика будет невозможно без полной и бескомпромиссной декоммунизации российского общества, которая так и не была никогда осуществлена. Прозрение без покаяния лишь умножает страдания. Дело вовсе не в «левой идее», которая, напротив, по моим прогнозам, будет только набирать в России популярность. Будущее России, принимая во внимание ее историю, — это социальный капитализм. Но настоящая «левая идея» не имеет ничего общего с коммунизмом и тем более с теми политическими лилипутами, которые пытаются сегодня на коммунизме паразитировать. Надо сделать то, что должно было быть сделано в самом начале пути. Освобождение России начнется в тот день, когда Ленин будет похоронен, — и физически, и духовно.

Глава 10. Государство диктатуры люмпен-пролетариата

В мире никогда не было и, наверное, никогда не будет сколько-нибудь стабильной диктатуры, которая по-настоящему «висела бы в воздухе». Это верно даже по отношению к самым радикальным и изуверским тоталитарным режимам. Джонатан Литтелл писал: «Фюрер никогда не делал заявлений от своего имени, его личностные особенности значили немного: он скорее играл роль линзы, улавливал и концентрировал волю народа, чтобы затем фокусировать ее в нужной точке». Диктатура опирается либо на элиты в борьбе с массами, либо на массы в борьбе с элитами. Посткоммунистическая диктатура в России относится ко второй категории.

Попытка возложить всю ответственность за происходящее в России персонально на Владимира Путина бесперспективна. Владимир Путин управляет страной не сам по себе и даже не от имени пресловутых силовиков, а политически представляет неимоверно расплодившееся паразитическое сословие, которое благодаря ему конституировалось как господствующий класс. Только политическое подавление всего этого паразитического слоя может вывести Россию из перманентного кризиса.

Режим, сформировавшийся в России в начале XXI века, вовсе не парит в воздухе, как этого многим бы хотелось. Скорее наоборот — он стоит обеими ногами на земле, и от него ощутимо попахивает социальным перегноем. Архаичная Русь, придушенная Петром, растерзанная большевиками, осмеянная либералами, восстала из праха, чтобы послать миру свой прощальный привет, прежде чем испустить дух. Чтобы победить, надо выдавить ее из себя, и не по капле. Времени у России нет.

Социальный выгодоприобретатель

Зрелое посткоммунистическое государство — это государство диктатуры люмпен-пролетариата. Люмпены являются основным конечным бенефициаром.

Политический строй современной России совершенно адекватен ее социальному строю — состоянию российского общества, — и в этой адекватности кроется секрет его стабильности. Пока в самой структуре общества, в положении его основных классов, в их самосознании не произойдет радикальных перемен, режиму ничего не угрожает.

Современная Россия — это страна победившего люмпена. Несмотря на то что количественно люмпены не преобладают, они, безусловно, доминируют сегодня в российском обществе, навязывая последнему свои «правила поведения». А уже как следствие, они являются и политически господствующим классом, распоряжающимся государственной властью как трофеем. Проще говоря, Россия сегодня — «босяцкое государство», а ее лидер — «босяцкий царь».

Все русские диктатуры похожи друг на друга, и стенограмма судебного процесса по делу Иосифа Бродского («тунеядца») выглядит так же нелицеприятно, как стенограмма процесса по делу Pussy Riots («кощунниц»). Тем не менее социальная природа этих диктатур совершенно разная. И даже если в будущем нынешний режим сравняется по уровню репрессий с советской властью, а возможно, и переплюнет ее, ничего общего с советской властью, кроме поразительного внешнего сходства, он иметь не будет.

Советский строй был своего рода «генно-модифицированным» социальным продуктом. Большевизм привил к широкому крестьянскому стволу веточку западного модернизма. Через семьдесят лет это дерево сгнило, так и не родив обещанных плодов. Правда, под землей остались корни, из которых наверх полезли уродливые побеги малопонятной природы.

Сегодня все старые советские сословия (классов в европейском смысле слова в России никогда не было) деградировали, а новые еще не успели сформироваться. В обществе, как никогда, много «лихих людей», готовых на все «социальных фрилансеров», не связанных никакими корпоративными, моральными и тем более правовыми узами.

В основании «путинизма» лежат не крестьянские (так что зря писатели-деревенщики так о нем пекутся), а люмпенские идеалы. В этом его главное отличие от советской власти. Эта та разница, которую многие не улавливают. «Путинизм» — политический строй деклассированных элементов, всех тех, кто выпал из своих социальных ниш либо вообще их никогда не имел. Наверное, так выглядела бы Россия, если бы Стенька Разин взял Кремль. На смену философии общины пришла философия «общака».

При этом не надо путать люмпенов с пауперами. Люмпен — это состояние души, а не кошелька. Люмпены — это не только и не столько нищий сброд. Значительная часть русского списка «Форбс» — такой же сброд, но с миллиардами. Главная характеристика люмпена — это его деклассированность, враждебность любым позитивным социальным связям.

Варвар в городе

Люмпен — питательная среда для криминала. Люмпенизация российского общества имела своим прямым следствием его сплошную криминализацию.

В конце первой четверти прошлого века в русский город пришел раздавленный, обозленный и растерянный крестьянин. Несколько десятилетий ушло на то, чтобы городская среда переварила его, а он в свою очередь освоился в городском интерьере. На стыке этих двух процессов возникла полугородская «советская цивилизация», просуществовавшая почти полвека.

На рубеже XX и XXI веков в русский город с гиком и свистом ворвался самодовольный, наглый и беззастенчивый уголовник. Двух десятилетий ему хватило для того, чтобы подмять городскую, полугородскую и крестьянскую культуру под себя и свести на нет политические достижения двухсотлетней европеизации страны. Криминализация общества всегда является свидетельством его социальной деградации, провалом в архаику, возвратом к наиболее примитивным формам социальных отношений, основанных на насилии и грабеже.

Повинуясь основному инстинкту, криминальные элементы стихийно сбиваются в стаи, которые терзают «тяглых» людей и потрошат их кошельки. Периодически внутри этих стай случаются свары, как между собаками, не поделившими кость. Но все тот же инстинкт заставляет их снова объединяться. Их много. Они — главная социальная база нынешнего режима. Это их режим.

Криминальная опухоль пустила метастазы повсюду, она проросла «снизу», так же как и «сверху», проглотила государство, подмяла под себя общество. В России не осталось ни одной социальной или политической институции, которая не была бы покорежена уголовщиной. По сути, нет никакой разницы между кущевскими бандитами и кремлевскими олигархами. И те и другие — типичные люмпены и уголовники по своим повадкам, ценностям, менталитету. А вся Россия снизу доверху — сплошная «Кущевка».

Новоявленный хозяин России дико озирается в необычном для него историческом интерьере, не в силах поверить, что все теперь принадлежит ему. Он чужд всякого истинно производительного начала. Фабрики и заводы, железные дороги и больницы, государственные учреждения и дома призрения, суды и театры — все это для него не более чем груды бесполезных институций, если их нельзя немедленно разобрать на части и продать или, по крайней мере, заставить работать на себя.

Богатейшее государство с необъятной территорией, с историей, с традициями и с ядерным оружием в конце концов стало трофеем в руках варвара. Он очень похож сегодня на обезьяну с гранатой в руке и так же опасен — совершенно невозможно предсказать, куда он эту гранату зашвырнет, потому что социальных тормозов у обезьяны нет по определению.

Новая Орда

Криминальная среда полностью подчинила себе русское общество и эксплуатирует его как колонию, выкачивая из страны ресурсы и перекачивая их за рубеж.

Социальный и политический уклад жизни современной России очень похож на уклад жизни колониального государства. В медицине известен феномен аутоинтоксикации — самоотравления организма ядами, которые начинают вырабатываться внутри него при некоторых нарушениях нормальной жизнедеятельности. Нечто подобное произошло сегодня с российским обществом, которое подверглось «самоколонизации» паразитическими элементами, возникшими вследствие развития патологических социальных процессов внутри общества. Россия сегодня — империя и колония «в одном флаконе».

Страна вернулась в свой XVI век и даже еще раньше. Через всю русскую историю проходит конфликт между работящим «тягловым» (платящим налоги) человеком, которого не могло защитить слабое государство, и «татем» (вором и разбойником), который пользовался этой слабостью государства. Но почти никогда не было так, чтобы «тати» захватывали само государство, превращали его в орудие воровства и нещадного избиения работящих людей. Так было только в ордынские времена, когда ханские отряды стояли в каждом русском городе и защищали тех, кто больше заплатит. Но то были чужие, а здесь — свои.

Русское общество приобрело характерную для оккупированных (колонизируемых) территорий двухуровневую структуру. Где-то «на дне» есть реальный «производящий» социум со всеми свойственными ему внутренними противоречиями между составляющими его сословиями, и есть «криминальная нашлепка» над этим социумом, состоящая из не включенных в его повседневную производительную жизнь паразитических элементов, которые выкачивают из этого социума все, что можно.

Сегодня Россия искусственно поделена на два класса — «оккупантов» и «население». «Оккупанты» — это сформированная из люмпенов всех мастей («во фраках», «в погонах» или «в цепях» — не имеет значения) воровская элита, организованная как мафия и живущая «по понятиям», которая поставила под свой контроль государство и использует его как орудие перераспределения в свою пользу всего того, что производит население. «Население» — это совокупность впавших в «состояние комы» производящих сословий, лишенных реальной правовой и политической защиты, социальная роль которых сведена к обслуживанию паразитической элиты.

Конфликт между «оккупантами» и «населением» — основной скрытый социальный конфликт внутри современного российского общества. Это и есть то главное общественное противоречие, которое тормозит развитие российского общества, без преодоления которого ни одна из исторических задач, стоящих перед Россией, не может быть решена. Прежде чем заниматься модернизацией, индустриализацией, либерализацией, демократизацией и еще Бог знает чем, общество должно освободиться от криминальной опеки, сбросить с себя мафиозное ярмо, угнетающее его производительные силы.

«Православный вайнахат»

Криминал разлагает русское общество, извращает цели и задачи русской государственности, вызывает необратимую деградацию русской культуры.

Криминальная стихия, как вирус, живет внутри любого здорового общества на протяжении всей его жизни. И любое общество на протяжении всей своей жизни борется с этим вирусом. Победить криминальную стихию, как и вирус, окончательно нельзя, но можно и нужно держать ее под контролем. Стоит, однако, обществу ослабнуть, а его социальным и политическим институтам — отклониться от тщательного исполнения заложенных внутри них программ, как «криминальный вирус» берет реванш и начинает поедать еще живое общество изнутри. Социальный иммунодефицит опасен так же, как и биологический.

Как правило, эта «вирусная атака» на ослабленное общество заканчивается быстро и печально. Общество умирает, а вместе с ним умирают и те паразиты, которые его пожирали. Но если это общество в свою очередь оказывается паразитическим и само живет за счет какого-то неограниченного внешнего ресурса (находится, так сказать, на искусственном питании и дыхании), то драма может затянуться. Возникает паразитическая цепочка, на вершине которой оказывается криминал, в середине — подмятое им под себя при помощи подконтрольного ему государства общество, а в основании лежит тот самый ресурс, за счет которого они оба существуют.

Современную Россию невозможно представить без «Газпрома». Если бы не было Черномырдина, взлелеявшего эту уникальную монополию, то не было бы и Путина с его режимом. Недаром, повинуясь интуиции, Кремль, укрепившись политически, стал немедленно создавать нефтяной аналог «Газпрома» из «Роснефти». Выдерни из-под власти «Газпром» с «Роснефтью» — и от нее ничего не останется. Нефтепроводы и газопроводы для криминальной российской элиты есть то же, что «шелковый путь» для кочевников — источник непрерывного и неограниченного «нетрудового» обогащения. Поэтому в российском обществе и возобладали нравы, естественные для какого-нибудь вайнахского племени, но мало сочетающиеся с христианской традицией. Сегодня не Кавказ входит в Россию, а Россия — в Кавказ.

Насаждаемые криминалом нравы корежат нравственные устои русского народа. Под его давлением начинает работать отрицательный «социальный лифт», который вытаскивает на поверхность все самое гнилое, что можно найти в народной гуще. И наоборот, все доброе, светлое, истинно христианское выкорчевывается в народной душе. Формируется негативная матрица поведения, из которой можно выскочить, только отправившись во внутреннюю или во внешнюю эмиграцию. То же самое происходит со всеми социальными и политическими институтами. Вместо того чтобы стабилизировать общество, защищая его от хаоса, они привносят хаос в общественную жизнь, революционизируя Россию похлеще любой оппозиции.

Существует заблуждение, что нынешний режим — это и есть традиционный образ русского государства. Мол, лучше, увы, не стало, но и хуже (если посмотреть внимательно на то, что было), слава Богу, тоже не стало. Русским «деревенщикам» даже мерещится возвращение к каким-то там православным истокам. Традиционалисты потянулись в Кремль толпами — слепые, они перепутали дорогу в вертеп с дорогой к Храму.

Нынешний режим не имеет ничего общего с русской государственной традицией (мы не обсуждаем здесь — хороша она или плоха), кроме некоторого поверхностного сходства в «держимордии». Но в этом нет ничего специфически русского: подобное «держимордие» можно найти у любого африканского или латиноамериканского авторитарного режима. И даже весьма «культурные» немцы или итальянцы в не лучшие для них времена вели себя очень похоже. Во всем остальном — это не традиционное государство с крестьянскими патриархальными корнями, а пиратская республика.

Это не возврат назад и тем более не движение вперед, а отскок в сторону. Получив на выходе «из коммунизма» мафиозное государство, опирающееся на люмпена, Россия зашла в исторический тупик, из которого ей не выбраться эволюционным путем. Криминальную нашлепку на теле общества нельзя рассосать, ее можно только отрезать.

Демократическое или национально-освободительное движение?

Не исключено, что революция, которая так пугает русскую интеллигенцию, в сложившейся ситуации окажется не злом, а благом. Революции были и остаются «локомотивами истории» и ее «повивальными бабками». Как любые «роды», они почти всегда болезненны, а «локомотив» иногда может и переехать историю. Но это не значит, что революцию можно списать со счетов истории.

Проблема современной России состоит в том, что эволюционным путем из того криминального исторического тупика, в котором она оказалась, выбраться невозможно. Криминальный режим самодостаточен, и через десять, и через двадцать, и через тридцать лет он будет воспроизводить себя в том виде, в котором мы его сегодня наблюдаем. В отличие от коммунистического режима, он завязан на деньги, а не на идеологию, деградация которой автоматически означает его крах и перерождение. Этот режим сам по себе не рухнет до тех пор, пока не исчерпает внешние ресурсы, его питающие. Это резко сужает количество возможных политических сценариев для России.

Первый сценарий (неуправляемый крах) — это истощение природных запасов России или их катастрофическое обесценивание из-за мирового финансового кризиса, вслед за которым почти гарантированно наступает хаос и, вполне вероятно, распад страны. Если кто-то думает, что, когда закончится нефть, темницы рухнут и сама по себе наступит демократия, то он сильно заблуждается. Темницы, может быть, и рухнут, но приведет это только к тому, что еще больше уголовников выйдет на улицу. Это и есть кратчайший путь к тому самому «бессмысленному и беспощадному» бунту, которого никто не хочет. В этом случае режим гибнет, но вместе со страной.

Второй сценарий (управляемый крах) — это целенаправленное и организованное устранение режима до того, как нефть кончится, но так как смена режима конституционным путем — через выборы — в государстве, пораженном криминальным вирусом, практически невозможна, то этот путь, скорее всего, предполагает неконституционное разрешение конфликта между властью и оппозицией, то есть революцию. Справедливости ради надо отметить, что к настоящему моменту конституционные рамки уже и так предельно размыты самим режимом, а конституционный порядок существует разве что в головах людей с сильно развитым воображением. При этом, чем дольше будет сохраняться status quo, тем тем более болезненной будет смена власти.

Я не призываю к революции и не оправдываю революцию, я лишь констатирую печальные факты. Я лично предпочел бы, чтобы Россия обошлась без нее. Но реальных шансов на это у России немного. Ей приходится выбирать между плохим и очень плохим вариантом. Либо революция, что плохо, но сохраняются определенные исторические шансы. Либо катастрофа и бунт, что очень плохо и без всяких шансов. К сожалению, третьего уже не дано. Историческую развилку, на которой можно было выскочить из этого тупика при помощи компромисса, Россия проскочила.

Можно, конечно, игнорировать эти реальности, предаваясь мечтаниям о внутренней эволюции режима или о демократическом выборе голодного народа в разрушенной стране после того, как криминальный режим «доест» Россию до конца. Я полагаю для себя безответственным поддерживать подобного рода иллюзии, мало сочетающиеся с действительностью. Отдавая себе отчет в том, что моя позиция не найдет сегодня понимания у значительного числа глубоко уважаемых мною людей, я в свое оправдание могу лишь процитировать Владимира Маяковского: «И мне бы строчить романсы на вас, доходней оно и прелестней, но я себя смирял, становясь на горло собственной песне».

Единственный способ минимизировать потери от революции, не довести страну до хаоса и бунта — это подготовиться к этой революции, сделать ее как можно более осмысленной и как можно менее стихийной. Революция, какой бы бархатной она ни была, сначала решает свою главную и непосредственную задачу — устранение прогнившего режима и захват власти, — а уж потом только переходит к осуществлению своих демократических и конституционных задач. Перескакивание через первый этап возможно только в головах очень добрых и романтически настроенных граждан, но не на практике.

И тут мы подходим к очень щепетильному вопросу. Посткоммунистическая оппозиция сегодня во главу угла ставит общедемократические лозунги, стыдливо обходя вопрос о необходимости завоевания власти. При этом практически все отдают себе отчет в том, что ее завоевание демократическим путем при существующих политических условиях невозможно. Нельзя убедить в преимуществах демократии народ, который при ней никогда не жил и ассоциирует демократию только с анархией 90-х. Как писал Троцкий, нельзя научиться ездить на лошади, не сев на нее. Дайте сначала народу лошадь — порядок и законность, а потом учите его Демократической выездке.

Речь идет не об умалении или отрицании демократии, а лишь о приоритезации лозунгов. Демократические лозунги являются сегодня стратегически правильными, но тактически преждевременными. Возможно, для России в данный исторический момент актуально не демократическое, а национально-освободительное движение. Непосредственной целью сегодня является не демократизация, а деколонизация и декриминализация. Народ входит в революцию, движимый ненавистью к старому строю, а выходит из нее охваченный новыми идеями.

Это не власть, а оппозиция должна использовать сегодня тактику народного фронта. В повестке дня должен стоять один вопрос — борьба с криминалом и мафиозным государством. Все, для кого эта повестка дня актуальна, должны получить входной билет вне зависимости от идеологических предпочтений.

Перед национально-освободительным движением стоят иные задачи, чем перед демократическим: подавление криминальных элементов и их агентов в государственных органах; восстановление дисциплины и общественного порядка; возвращение работоспособности государственных институтов, прежде всего правоохранительных органов и судебной системы. Прежде чем строить демократию, необходимо освободить Россию от того внутреннего ига, которое душит ее производительные силы и расшатывает нравственные устои. Сначала надо вырезать опухоль, а потом заниматься оздоровительными процедурами.

Прежде всего нужно расчистить (или даже зачистить) ту площадку, на которой будет возводиться здание демократии. И лишь потом, когда эта задача будет решена, конституционной элите придется в жесткой конкурентной борьбе доказывать преимущества демократического пути развития. Демократия — это не плод разовых усилий, который можно сорвать как джек-пот и жевать всю оставшуюся жизнь. Постоянное напряжение здоровых сил общества, заинтересованных в том, чтобы Россия снова не скатилась в криминальную яму, является единственной гарантией для демократии. Никаких других гарантий не существует. Если сто лет назад общество с этой задачей не справилось, это не повод полагать, что оно с ней не справится никогда.

Как это ни тяжело осознавать, но надо быть готовыми к тому, что путь к демократии лежит через еще одну диктатуру. Нет никаких сомнений в том, что «мафиозное государство», защищая себя, будет впредь только усиливать репрессии, у него просто нет другого выхода. Ответом на криминальный террор могут быть только меры чрезвычайного характера. Обществу придется пройти через чистилище, соскребая с себя «татей» и их приспешников. Это будет малоприятный, но необходимый этап, у которого, безусловно, будут свои издержки. Их и будут в последующем лечить при помощи демократии.

Глава 11. Синдром культурного иммунодефицита

Я думаю, советский биолог Лев Зильбер, буквально «нацарапавший» свою вирусную теорию происхождения рака на бумажной пуговице в сталинской «шарашке», куда его определили в 1944 году, сильно удивился бы, если бы ему сказали, что он раскрыл не только один из механизмов развития злокачественных опухолей в организме человека, но и механизм будущего злокачественного перерождения того политического режима, который, собственно, и упек Зильбера в «шарашку». Пути научных открытий неисповедимы: не исключено, что именно размышления о судьбах России долгими бессонными тюремными ночами натолкнули Зильбера на мысль о вирусной природе рака. Так или иначе, но похоже, что как раз теория Зильбера лучше всего подходит для объяснения тех метаморфоз, которые претерпела Россия на рубеже XX и XXI веков.

От Распутина к Путину — история одной болезни

В самых общих чертах вирусная теория происхождения рака, та самая, которую тайком вынашивал Зильбер в тюрьме и за которую много лет спустя другие люди получили Нобелевскую премию, сводится к тому, что некоторые так называемые «опухолеродные» вирусы способны выступать триггером (инициатором) злокачественного перерождения нормальных клеток в организме. Нуклеиновые кислоты этих вирусов встраиваются в генетический код обычной клетки и вызывают в нем необратимые наследственные изменения, превращая здоровую клетку в раковую. Ключевую роль при этом играет состояние иммунитета: опасность вирусной трансформации тем выше, чем ниже защитные функции иммунной системы. Нечто подобное, похоже, как раз и случилось с российским обществом после того, как оно в самом конце XX века надорвало свои силы в безуспешной попытке осуществить демократическую антикоммунистическую революцию.

Известно, что культуры, как и люди, болеют, причем иногда весьма серьезно, вплоть до коллапса и полного исчезновения с исторической сцены, что для культур равносильно биологической смерти. Культуры — весьма сложные и уязвимые образования, сохраняющие внутреннюю стабильность в вечно враждебной и агрессивной среде. Среди факторов, угнетающих и разрушающих культуру, особая роль принадлежит криминалу — остро асоциальному паразитическому поведению, воздействие которого на общество сродни воздействию вируса на живой организм. Это вредоносное воздействие может быть примитивным и легко нейтрализуемым, а может быть системным, когда общество подвергается атаке колоний «социальных микробов» (мафия, каморра, триады и т. п.).

Как и обычный вирус, криминал распространен повсеместно и присутствует повсюду. Но здоровая культура имеет достаточный запас прочности («культурный иммунитет»), позволяющий ей нейтрализовать его негативное воздействие. Однако, если культурный слой хронически ослаблен или истощен, то со временем происходит комплексная дегенерация и перерождение культуры. Формируемая «криминальная культурная матрица», когда вместо того, чтобы бороться с «вирусом», общество начинает действовать с ним заодно. Внутри этой матрицы асоциальное поведение негласно («по понятиям») становится нравственной и социальной нормой, а социальное, напротив, выглядит как патология.

Внутри «криминальной матрицы» воровать — нормально, а не воровать — значит бросать вызов обществу. Открывать и закрывать уголовные дела за деньги — нормально, а бороться с преступностью — подозрительно. Брать «откаты» — нормально, а соблюдать установленные правила — поступать «не по понятиям». В случае конфликта «решать вопрос» — нормально, а добиваться соблюдения прав — быть «лузером». Отдельному человеку почти невозможно выскочить из этой матрицы, не став изгоем (в лучшем случае). В полиции, судах, казенных домах работают обычные, а не какие-то специально подобранные люди с глубокими этическими изъянами. Но правила игры таковы, что они могут быть только такими и никакими другими. В иных условиях эти люди вели бы себя иначе. Но чтобы условия стали иными, существующую криминальную матрицу надо сломать, а это очень непросто.

Культура и криминал являются антиподами. Избыточная криминализация приводит к стагнации культуры, а в крайних формах — к полному ее разложению. Если под воздействием криминальной матрицы происходит перерождение культурной ткани, на свет появляется культура-убийца, или так называемое мафиозное государство. В нем криминал не просто увеличивает социальную энтропию, но модифицирует культурный код общества таким образом, что все его защитные социальные и политические институты начинают работать в режиме самоуничтожения. Он встраивается во все общественные связи и отношения, выворачивая наизнанку их сущность, и молниеносно метастазирует в каждую клетку общества — от Кущевки до Большой Дмитровки.

Синдром культурного иммунодефицита порождает те же последствия для общества, что и синдром приобретенного иммунодефицита для человека: будучи не в силах сопротивляться агрессии внешней среды, общество погибает от «сопутствующих» социальных недугов (обычно от войн, которые само же развязывает). В России к концу XX столетия культурный иммунитет, и так не отличающийся особой силой, был подорван несколькими десятилетиями коммунистического террора, а также пострадал от двух опустошительных мировых и одной братоубийственной гражданской войны. Поэтому он оказался слишком ненадежной защитой от криминальной пандемии, поразившей Россию после распада СССР.

То, что Россия «свалилась» после нескольких лет либеральных экспериментов в авторитаризм, — это полбеды. Безусловно, диктатура в России является злом и анахронизмом. Но это зло обычное и привычное. Беда же состоит в том, что на фоне общего культурного упадка произошла смычка авторитарной власти и криминала. Не просто взаимодействие (это встречается часто — можно вспомнить хотя бы Италию в конце прошлого века, не говоря о целом выводке африканских или латиноамериканских диктатур), а именно полная интеграция. Возникло злокачественное новообразование, аналогов которому в русской, да и мировой истории немного. Главный вызов будущему России — не отсутствие свободы и демократии, а криминализация русского общества и государства. Конечно, борьба с криминализацией невозможна без демократизации. Но надо различать цель и средства.

Последний раз Россия сталкивалась с таким вызовом сто лет назад, в эпоху «распутинщины», когда самодержавие буквально растворилось в криминальной стихии, а граница между политической полицией и преступной организацией в принципе перестала существовать. Ответом на этот вызов, как мы теперь знаем, стала одна из самых кровавых революций в истории человечества и выросшая из нее тоталитарная политическая система. Сегодня Россия снова лежит распростертой на больничной койке истории в ожидании социального онколога. Другие имена, иные интерьеры, но все та же страшная болезнь.

Криминальная матрица: перезагрузка

Испокон веков во всех русских бедах без устали и, конечно, не без оснований винили власть. Власть в России — действительно не фунт изюма. Но полагать, что она и есть конечная причина «русских зол», — значит, искренне считать, что больной умирает не от рака, а от сыпи на теле. Деградация власти — это всего лишь внешнее, видимое проявление болезни, но не сама болезнь. Именно поэтому смена власти в России никогда не приводила к окончательному выздоровлению — каждый раз на новом «политическом теле» проступала старая сыпь. «Лечить» нужно не русскую власть, а ту «культурную матрицу», которая с упорством, достойным лучшего применения, порождает порочную власть на каждом следующем витке исторического развития. Печальный пример Украины с ее бесконечными «майданами», где каждое следующее правительство оказывается еще более коррумпированным, чем предыдущее, является для России серьезным предостережением.

Тотальная криминализация стала следствием тектонического культурного сдвига, произошедшего в России в последнюю четверть XX столетия. При известной склонности русского народа к «воровскому шатанию» (по выражению Ивана Бунина), это состояние является аномальным для России, не вписывается в русскую политическую традицию и представляет смертельную угрозу для сохранения русской цивилизации. Криминализация есть подвижка в самом образе мыслей и жизни народа, перемена его сознания. Конечно, в любом обществе в любой момент его истории можно найти так называемую понятийную составляющую (неформальный кодекс поведения), но только в период глубокого культурного упадка она становится социальной и политической доминантой. Поэтому важнейшим условием декриминализации является сегодня культурная революция, которая позволит устранить последствия отрицательного культурного сдвига. Никакая конституционная, судебная или административная реформа не даст результата, если Россия продолжит жить внутри криминальной матрицы.

Матрицы не возникают сами по себе — есть те, кто их устанавливает, и те, кто внутри них живет. Культуры неоднородны, они состоят из множества активных культурных меньшинств, которые, собственно, и задают параметры культурной матрицы, и пассивного культурного большинства (своего рода «стволовых клеток» культуры), которое эту матрицу заполняет собой. Между культурными меньшинствами (субкультурами) происходит постоянная борьба за доминирование. Одно из таких меньшинств, становясь доминирующей субкультурой, формирует общую культурную матрицу по своему образу и подобию. Естественно, что остальные (миноритарные) субкультуры развиваются в это время в стесненных обстоятельствах. Однако в момент кризиса одна из маргинальных субкультур может выскочить и сама занять доминирующие позиции, получив возможность сформировать другую культурную матрицу. Таким образом происходит культурная эволюция, отдаленно напоминая эволюцию биологических видов в описании Дарвина.

Современная российская криминальная матрица возникла как следствие отрицательного культурного отбора. Итогом горбачевских и ельцинских реформ стало создание условий, максимально благоприятных для развития весьма специфического культурного вида — «практического русского». Фундаментальной характеристикой этого культурного типа является его воинствующая безыдейность, зацикленность на прагматизме, неприятие романтизма во всех его проявлениях, здоровый цинизм в сочетании с болезненным пристрастием к деньгам и всему тому, что дает обладание ими. Это был именно тот исторический и культурный тип, торжество которого гениально предвосхитил Максим Горький в своей безжалостной и оттого непопулярной в России статье о русском народе:

«Как евреи, выведенные Моисеем из рабства Египетского, вымрут полудикие, глупые, тяжелые люди русских сел и деревень — все те почти страшные люди, о которых говорилось выше, и их заменит новое племя — грамотных, разумных, бодрых людей. На мой взгляд, это будет не очень «милый и симпатичный русский народ», но это будет — наконец — деловой народ, недоверчивый и равнодушный ко всему, что не имеет прямого отношения к его потребностям. Он не скоро задумается над теорией Эйнштейна и научится понимать значение Шекспира или Леонардо да Винчи, но, вероятно, он даст денег на опыты Штейнаха и, несомненно, очень скоро усвоит значение электрификации, ценность ученого агронома, полезность трактора, необходимость иметь в каждом селе хорошего доктора и пользу шоссе… И город, неугасимый костер требовательной, все исследующей мысли, источник раздражающих, не всегда понятных явлений и событий, не скоро заслужит справедливую оценку со стороны этого человека, не скоро будет понят им, как мастерская, где непрерывно вырабатываются новые идеи…».

Горький, однако, не предвидел, что предсказанный им, чуждый идей и высоких чувств «деловой русский», глубоко безразличный ко всему, не связанному с материальной выгодой, превратит Россию в криминальную Мекку. Тем не менее криминализация России есть всего лишь апофеоз потребительского культа советского человека (в просторечии — «совка»). Потому что, если нет принципов и идей, то можно все. «Понятийность», которая лежит в основании «криминальной матрицы», есть всего лишь дистиллированный бытовой прагматизм. Криминальное поведение — это простейшая форма социального бытия. Оно не требует никакого напряжения духа, напротив — чтобы вести себя «по закону», требуется нечто большее: вера, идеи, ценности.

Осуществить декриминализацию России невозможно до тех пор, пока советский культурный тип сохраняет доминирующие позиции в обществе. Он — основа стабильности существующего режима. Но как разглядеть сегодня будущего могильщика криминальной России, того, кто сместит «совка» с пьедестала? Новое есть хорошо забытое старое. Осмелюсь предположить, что на смену безыдейному и деловому «новому русскому» придет хорошо знакомый тип старого идейного русского фанатика (или мягче — романтика). Криминализация русского мира стала следствием его деидеологизации. Соответственно, его декриминализация может быть только результатом повторной идеологизации. Жесткому напору криминальной стихии должно противостоять не менее жесткое, нематериально мотивированное следование принципам. Россия готовится к приходу нового героя из тех «презревших грошевый уют», кто готов идти под пули за идею, а не за победу на тендере. Эти люди продолжают жить в русском культурном подполье и ждут своего часа.

Очевидно, что сегодня политическая и культурная линии фронта не совпадают. По своим жизненным установкам и ценностным ориентациям многие флагманы «русской оппозиции» и столпы «путинского режима» оказываются по одну сторону баррикад в лагере «практичных русских». Зато фанатики (или романтики) бескорыстно (не все, конечно) сражаются и погибают за чужую идею, обслуживая интересы враждебного им криминального мира. Настоящее культурное и политическое размежевание еще ждет Россию где-то далеко впереди. Оно сломает нынешние привычные шаблоны восприятия противоборствующих сторон. Империю зла будут рушить ее сегодняшние ярые защитники, а нынешние непримиримые враги будут брататься на нейтральной полосе.

Сложно предсказать, под каким идейным флагом будет осуществляться декриминализация России. Возвращение идеологии возможно в либеральной, фашистской или коммунистической формах. Отрицательные исторические коннотации делают шансы коммунизма в России менее высокими, поэтому основная борьба, скорее всего, развернется между русским национал-социализмом и русской социал-демократией — случай почти классический. Именно они будут собирать под свои знамена людей «новой формации», которым предстоит разорвать порочную связь власти и криминала.

От Пугачева к Кромвелю — непройденный маршрут

«Практический русский», он же «советский человек», он же презренный «совок», есть всего лишь образованный крестьянин. Советская власть достигла невероятных успехов в обучении крестьянина, но практически ни на дюйм не продвинулась в его воспитании. Поражающее воображение приращение знаний («зато мы делаем ракеты и перекрыли Енисей») не сопровождалось соответствующим приращением культуры. Напротив, парадоксальным образом повышение общего образовательного уровня шло рука об руку со снижением общего культурного уровня — академик-жлоб и кочегар-интеллигент стали обыденным явлением. Сочетание технической изощренности ума с гуманитарным примитивизмом распространены повсеместно.

Фундаментальной чертой крестьянского сознания, с моей точки зрения, является неспособность к политическому действию. Объясняется это достаточно просто. Политическое действие есть функция экономического интереса, а интерес есть, в свою очередь, осознанная потребность. С потребностями у образованных крестьян все обстояло хорошо, а вот с их осознанием — плохо. Потому что крестьянин растворен в своих потребностях, он не может от них оторваться, не может правильно расставить приоритеты, не может пожертвовать чем-то несущественным и сиюминутным ради существенного и перспективного, а значит, не может планировать дальше чем на один день. А все из-за того, что начисто лишен каких-либо идей…

В конечном счете большевистская революция оказалась крестьянской революцией. Ленин стоит в одном ряду с Болотниковым, Разиным и Пугачевым. Вообще крестьянская революция ни победить, ни тем более удержать власть не может из-за аполитичности крестьянства. Но в России произошло небывалое — она победила. Случилось это потому, что на нее сверху был надет идеологический «экзоскелет» русского коммунизма. Пока этот искусственный каркас не рассыпался (а его хватило на семьдесят лет), реинкарнация «пугачевской республики» держалась на плаву. А вот когда он истлел, «пугачевская республика» тут же дегенерировала в то, чем только и может быть по определению, — в анархическое криминальное царство, своего рода необъятную «Запорожскую Сечь». С одной разве что поправкой: к этому моменту она уже обладала ядерным оружием и невиданным для такого рода социокультурных образований остаточным техническим потенциалом.

Путин — настоящий крестьянский атаман. Он правит не русским миром, а вместе с русским миром, он — его органическая часть. Русский мир подмял Путина под себя и раздавил — никто уже не помнит, каким он был в самом начале. В XVII веке он, безусловно, стал бы частью народного эпоса. Но для XXI века и он, и его «криминальное крестьянское царство» выглядят явным анахронизмом. Несмотря на свой устрашающий вид, самозваная крестьянская империя Владимира Путина является очень неустойчивым социальным и политическим образованием. Парадоксальным образом главная причина ее нестабильности, являющаяся одновременно и главной причиной, обеспечивающей ее жизнеспособность, — дистрофия культуры.

В современной России вообще нет элиты в строгом смысле этого слова, и поэтому нет драйверов развития, позволяющих русскому обществу адаптироваться к меняющимся условиям существования. Посткоммунистическая империя как инерционная игрушечная машинка — едет, пока не кончился завод или пока кто-нибудь не остановит. То есть пока дорога относительно свободна, все выглядит очень серьезно и даже устрашающе (разгоняется, рычит и брызжет искрами). Но как только уткнулась в препятствие — встала и, пожужжав, затихла. Тут самое время вспомнить другого Владимира с его крылатой фразой о гнилой стене, в которую стоит только ткнуть, и она развалится.

Проблема не в том, что посткоммунистический реставрационный режим силен. Здесь, как в столкновении конкистадоров с индейцами, одного небольшого, но хорошо организованного отряда достаточно, чтобы прекратить жизнь какого-нибудь «вечного царства» инков. Пугачевское восстание закончилось, когда из Польши было отозвано несколько частей регулярной армии и Суворов. Проблема в том, что нет пока никакого хорошо организованного отряда — вокруг в основном такие же крестьяне, только с другими лозунгами. Режим будет существовать до тех пор, пока не проснется самосознание предпринимательского класса и он не сделает свой не столько даже политический, сколько культурный выбор в пользу новой парадигмы. России нужен свой Кромвель; когда он появится, криминальная империя бывших «советских людей» погибнет в считанные дни.

Люстрация как средство лечения культурного иммунодефицита

Чтобы вырвать Россию из криминального болота и навязать ей новую культурную парадигму, будущий «русский Кромвель» как минимум должен прийти к власти. Поэтому революция является conditio sine qua поп[13] декриминализации России. Но одной революцией дело очевидно не обойдется. Процесс разложения зашел так далеко, что на возвращение к «исторической норме» потребуются годы и даже десятилетия. Помимо «политической хирургии» в борьбе с криминально-государственным новообразованием придется прибегнуть к «политической химиотерапии» — комплексу мер, направленных на подавление криминальных точек роста.

Криминальный порядок прочно укоренен в социальном и культурном строе современной России. Он не навязан ей врагами и не упал с Луны. Политический крах режима не приведет автоматически к иссечению опутавшей страну криминальной паутины. Новой власти придется поэтому не только и не столько заниматься конструированием «будущего» (чего все ожидают), сколько осуществлять подавление ожесточенного сопротивления «прошлого». Предстоящая борьба будет сродни гражданской войне, так как два десятилетия жизни в условиях криминальной анархии пробудили у русского народа привычки, от которых ему очень нелегко будет отказаться. Эта та суровая реальность, от которой сегодня все пророки русской свободы предпочитают стыдливо отводить глаза.

Не только последовательно проводить в полном объеме демократические преобразования, но просто придерживаться тенденции демократизации в этих условиях будет очень непросто. Криминал будет первым, кто воспользуется любыми демократическими реформами в своих интересах. Политика люстрации, нацеленная на адресное поражение в правах лиц, связанных со старым режимом и с криминальным сообществом, при таких обстоятельствах представляется меньшим злом как с политической, так и с гуманистической точек зрения.

Люстрация — неоднозначное средство, имеющее множество побочных эффектов, опасения перед которым заставили отказаться от нее в начале 90-х годов прошлого века. Последствия этого отказа сегодня видятся скорее негативными, чем позитивными. Но для той будущей России, где развернется глобальная «война матриц», выбор будет крайне невелик: или люстрация с шансом сохранить демократическую природу власти и пройти между Сциллой реставрации и Харибдой перерождения революции, или террор с неизбежным свертыванием демократии и заходом в окончательный исторический тупик.

Люстрация — это способ избежать террора, ограничившись точечными поражениями в правах. Она позволит подавить активность злокачественной культурной матрицы на время, необходимое для развертывания новой матрицы и восполнения культурного иммунодефицита, а значит, даст возможность осуществить декриминализацию российского общества в щадящем режиме и с меньшими эксцессами. Как и приватизация, люстрация хороша или плоха не сама по себе, а в зависимости от качества исполнения. Поэтому вместо того чтобы спорить о пользе и вреде люстрации, лучше начать спорить о принципах и механизмах ее реализации.

Долгая дорога в дюнах

Криминал — главный враг русского народа и главная угроза существованию русской культуры. Это враг более изощренный и опасный, чем коррумпированная власть, но менее очевидный. Криминал — реальный хозяин современной России и основной спонсор авторитарного режима. Россия прошла стадию, когда чиновники покрывали воров, теперь воры помыкают чиновниками. Огромный поток новых эмпирических данных, снежным комом нависающий над отечественной аналитикой, которая бегает от них, как черт от ладана, чтобы только не делать никаких обобщающих выводов, наглядно и однозначно показывает, что центры принятия экономических и политических решений смещаются из публичной сферы в ту глубокую тень, где обсуждения проходят не на «сессиях», а на «сходках». Бороться за политическую и экономическую свободу и не бороться с засильем криминала — значит пытаться отрубить щупальца спрута, не трогая самого спрута. У России есть шанс выйти достойно и из этого неимоверно тяжелого положения. Но для этого ей нужно осуществить не просто политическую, а социальную и культурную революцию. Россию ждут не годы, а десятилетия суровой борьбы. Сценарий «свобода нас встретит радостно у входа» очевидно является нерабочим. Наивно полагать, что достаточно обрушить режим, чтобы все сразу встало на свои места. Россия как тяжелораненый: даже придя в себя, еще долго будет на инвалидности. Бывают ситуации, когда болеть проще, чем лечиться. Выздоровление будет долгим и потребует напряжения всех духовных и физических сил формирующейся нации. Но дорогу осилит идущий — а того, кто стоит, закапывают на обочине истории.

Глава 12. Развитие государственно-олигархического капитализма в России

Крот русской истории чрезвычайно трудолюбив, но, так как он роет вслепую, пути русской истории оказываются неисповедимы…

Режим, созданный исключительно с охранительными целями и поставивший перед собой задачу заморозить русское общество на десятки лет вперед, сам того не желая, производит глубочайшую революционную вспашку этого общества, приближая свой неминуемый финал. Русское общество вошло в эпоху Путина одним, а выйдет из нее совершенно другим. И все это не вследствие «подрывной» работы вражеских сил, а благодаря действию объективных законов истории, суровость которых в России, в отличие от законов юридических, не может быть смягчена их неисполнением. Бог посылает исцеление до хворобы, сразу закладывая в конструкцию очередного «русского мира» механизм его самоликвидации.

Неототалитарный уклад современной России, вдохновляющий одних и пугающий других своей неуязвимостью, на самом деле внутренне нестабилен. Это «политический изотоп» с довольно коротким (по историческим меркам) периодом полураспада. Являясь высшей и последней стадией развития посткоммунистического олигархического капитализма, он должен в завершающей фазе своей эволюции разлагаться естественным путем на два составных элемента: государственный капитализм и полицейское государство. Из этого материала в отдаленном будущем сформируется экономическая и политическая платформа для какой-нибудь новой «революции сверху» (в худшем случае — «снизу»), которая наконец капитализирует во что-то существенное все те качественные перемены, которые произошли в российском обществе после распада СССР.

Русский политический цикл — реформаторство, государственный террор и полицейское государство

В праве важную роль играет категория «подразумеваемое значение» — нечто не произнесенное, но имевшееся в виду. В истории не менее важную роль играет «подразумеваемая цель» — некая идеальная, но на деле недостижимая точка, в которую общество стремится вернуться «по умолчанию» после каждого отклонения от заданной исторической траектории. В течение последних ста лет такой «подразумеваемой целью» для русской истории является вовсе не движение вперед к либеральной демократии, как полагает прогрессивная общественность, а возвращение назад к полицейскому государству.

Политический цикл в России состоит из трех основных фаз: стремительного взлета, резкого падения и долгого плавного набора высоты, чтобы совершить новый взлет, но уже с другой исторической отметки. Обычно сначала следует мощный реформаторский рывок в сторону «Европы» (русская мечта), потом такой же сильный отскок назад в традиционализм (русский страх) и, наконец, мучительные попытки «вылепить» из этого гибрида модерна с архаикой «регулярное» бюрократическое государство (русское счастье). В конце последней фазы режим, как правило, впадает в «декаданс», подготовляя смену эпох. Сегодня Россия находится внутри посткоммунистического цикла на этапе перехода в завершающую фазу — формирование полицейского государства.

Третьей фазе в этом цикле, как правило, уделяется мало внимания. Однако я бы не стал высокомерно-пренебрежительно к ней относиться как к какой-то промежуточной цели. Полицейское государство — это пока лучшее, что было в истории российской государственности, потому что настоящей демократии, тем более либеральной, в ней не было никогда. Хотя полицейское государство и враждебно духу либерализма, но, в отличие от обычной русской деспотии (самодержавной, коммунистической или посткоммунистической), в нем действуют хотя бы неправовые законы. Оно является важной транзитной «орбитальной станцией» для будущих полетов в далекий «либеральный космос».

Дважды за столетие русское общество пыталось обмануть свою историю и прыгнуть через несколько исторических ступенек вверх, сразу в либеральную демократию. Дважды после этого оно срывалось вниз и оказывалось в каменном мешке: сначала в «тоталитарном» при Сталине, а потом в «неототалитарном» при Путине. Советской России потребовалось чуть больше тридцати лет (если считать с 1953 года), чтобы превратить себя из «чрезвычайного» в более или менее «регулярное» государство. Но затем случилась горбачевская перестройка, завершившаяся падением в ту же большевистскую яму, но с меньшей высоты. Теперь посткоммунистической России предстоит ощупью подниматься с этого «дна» — сначала до отметки «полицейское государство» и лишь потом куда-нибудь выше. Подъем этот будет достаточно долгим и, скорее всего, составит политическое содержание всего ближайшего этапа русской истории.

Что же будет подъемной силой: непримиримая оппозиция, «либеральные» агенты в правительстве, массовые социальные протесты, интриги иностранных разведок? Отнюдь; это сделает сама власть собственными руками, развиваясь в соответствии со своей логикой. В России созрел новый «фазовый переход» внутри посткоммунистического цикла — от «контрреволюционности» к «регулярности». Он обусловлен эволюцией олигархического капитализма, родившегося из варварской приватизации 90-х и полностью переродившегося по ходу не менее варварской национализации нулевых.

Развитие олигархического капитализма в России: между «черной приватизацией» и «серой национализацией»

Четверть века посткоммунистической российской истории протекли в узком коридоре возможностей, заданном «черной приватизацией» и «серой национализацией».

О том, что история посткоммунистической России развивалась под несчастливой звездой стихийной приватизации, которая наложила негативный отпечаток практически на все стороны экономического, социального и политического развития страны, мне приходилось писать не раз. В целом о порочности не столько идеи приватизации, сколько ее конкретного сценария, при котором она в значительной мере свелась к «самозахвату» государственной собственности представителями бывшей советской номенклатуры в союзе с криминалитетом, сказано очень много. Но негативные последствия «черной приватизации» не идут ни в какое сравнение с катастрофическими последствиями реализованного в России десять лет спустя проекта «серой национализации».

Олигархический капитализм в России никто не планировал, он возник на рубеже 80-х и 90-х годов прошлого столетия естественным путем, не столько благодаря действию власти, сколько благодаря ее бездействию. Дело не в том, что государство навязало обществу приватизацию, а в том, что оно фактически самоустранилось от контроля над нею, положившись на «рыночную стихию». При полном отсутствии даже намека на гражданское общество в посткоммунистической России «свободная приватизация» открыла путь для насильственного захвата и перераспределения ставшего бесхозным «наследства» представителями бывшей советской номенклатуры в союзе с криминалитетом.

Удивительно не то, что стихийная приватизация привела к беспрецедентной концентрации богатства на одном общественном полюсе и обнищанию — на другом, а то, как молниеносно это все произошло, — весь процесс размежевания фактически уместился в «пятилетку» между 1989 (фактическая приватизации началась задолго до того, как о ней было публично объявлено) и 1994 годами. Во второе президентство Бориса Ельцина Россия вошла уже состоявшейся олигархической «псевдоконституционной монархией», в которой экономическая и политическая жизнь страны контролировалась очень узким кругом лиц.

Олигархический капитализм оказался экономически крайне неэффективен и поэтому нестабилен. Триггером его первого системного кризиса стало неудачное сочетание внутренних и внешних факторов — поражение федерального центра в войне на Кавказе и резкое падение мировых цен на энергоносители, приведшее к дефолту. Кризис выявил полную дисфункциональность ельцинского псевдодемократического государства и привел к тому, что в 1998 году в России сложился пазл революционной ситуации.

Знаменитая операция «Преемник», несмотря на свой «мирный» характер и формальную легитимность, была классическим «дворцовым переворотом», устроенным олигархами в их же собственных интересах. Ельцин никогда не отказался бы от власти, если бы не угроза революции, несмотря ни на какие проблемы со здоровьем. Олигархи никогда бы не осмелились на контролируемую смену режима, если бы не угроза его неконтролируемого падения. Путин — это ответ олигархии на угрозу революции.

Теоретически из революционной ситуации, сложившейся на рубеже веков, у России было два выхода — через устранение олигархического капитализма и через его оптимизацию. Но практически выбирать было не из чего, потому что после трех государственных переворотов — 1993, 1996 и 1999 годов — власть в стране полностью контролировалась олигархами. У Путина, ставшего президентом России благодаря «олигархическому консенсусу», не было другого пути, как искать выход из кризиса исключительно через оптимизацию олигархического режима, а не через его демонтаж.

При Путине система была преобразована из олигархической в государственно-олигархическую, в которой бюрократия (номенклатура) становится равноправным участником олигархического правления. Влияние старого посткоммунистического «боярства» ослабло, а влияние нового посткоммунистического «дворянства» выросло. Реорганизация была произведена в интересах олигархии как класса, но в ущерб эгоистичным интересам отдельных олигархов. Некоторые из них реально существенно пострадали, но олигархия в целом только выиграла от этих преобразований.

Справедливости ради надо сказать, что выиграли от путинских нововведений не только олигархи, но и все общество, причем как экономически, так и политически. Оптимизация привела к временной стабилизации, непосредственная угроза государственной дезинтеграции была предотвращена, а общий уровень жизни существенно возрос. Память об этих достижениях до сих пор является главным политическим капиталом и самой надежной подушкой политической безопасности режима. Все, однако, имеет свою цену.

Государственно-олигархический капитализм — от олигархии к фаворитизму

Сегодня мало кто помнит о том, что Владимир Путин, как и многие русские «самодержцы», начинал свою миссию в традиционной либерально-реформаторской парадигме — в смысле, хотел «углубить и улучшить» рыночные реформы и демократию. Но дело быстро не заладилось, в том числе, но не только, из-за своеволия тех самых олигархов, которые вдохнули жизнь в его президентство. Тогда и был явлен России альтернативный сценарий, предполагавший «усмирение олигархов» и подчинение их «власти государя», известный как «доктрина Сечина» по имени его главного архитектора и вдохновителя.

На подготовку «серой национализации» ушло приблизительно столько же времени, сколько на «черную приватизацию». Разгонный этап уложился в исторический зазор между первым и вторым «делами ЮКОСа» — первым приговором Ходорковскому был дан старт, вторым — подвели черту. В 2003 году олигархи уже практически лишились политического влияния, но еще оставались серьезной экономической силой. После 2010 года они в значительной мере утратили и свое экономическое влияние.

Катализатором «серой национализации» в значительной степени стал экономический кризис 2008—2009 годов, заставивший Кремль перейти в режим «ручного управления» экономикой. Нормальной практикой стало «согласование» олигархами основных экономических решений с властями. С этого времени в России нельзя ничем существенным владеть, пользоваться и распоряжаться без разрешения правительства. К тем, кто не усвоил этого правила, почти открыто стали применяться уголовные репрессии.

Пример Ходорковского оказался настолько показательно-убедительным, что никто больше и не пытался сопротивляться. Многократно перекредитованные в госбанках, обессилевшие «олигархические империи» стали стремительно сращиваться с государством, а их владельцы — превращаться в «доверительных управляющих» и «рантье». Государство наделило спецслужбы функцией «регулятора рынка» и с помощью полностью управляемого уголовного правосудия стало ускоренно перераспределять активы.

В соответствии с «доктриной Сечина» фискальный и следственный аппараты стали рассматриваться как мощный рычаг давления на предпринимателей. Уголовные дела превратились в эффективный инструмент разрешения корпоративных споров в пользу контролируемых властью хозяйственных субъектов. Спецслужбы, в свою очередь решая поставленные перед ними задачи, начали активно привлекать к работе криминальные структуры. Криминальные «генералы» таким образом окончательно легализовались и стали частью российского номенклатурно-олигархического истеблишмента.

Но, решая одну проблему, власть породила другую, еще более серьезную. Свято место пусто не бывает, и на место старых, порожденных несправедливой приватизацией олигархов пришли новые, возникшие из еще более несправедливой национализации. В первой четверти XXI века в Россию вернулся «фаворитизм» — позорное явление, изжитое в России, по авторитетному мнению Ричарда Пайпса, еще в середине XIX века Николаем I. На волне стремительного огосударствления экономики в России возникла «каста неприкасаемых» — группа тесно связанных с бизнесом чиновников, поставивших себя вне закона (точнее — над законом). Символом этого перерождения стало «дело Магнитского», продемонстрировавшее полную беззащитность как общества, так и самого государства перед новыми «фаворитами». «Дело ЮКОСа» и «дело Магнитского» являются двумя самыми толстыми томами в «Большой рейдерской энциклопедии» Российской Федерации.

Военно-олигархический капитализм — контрреволюция пожирает своих бенефициаров.

Когда последствия грабительской приватизации преодолеваются путем еще более грабительской национализации, результатом может быть только возвращение к истокам — то есть к той самой революционной ситуации, страх перед которой породил этот режим. Нет ничего неожиданного в том, что следствием «серой национализации» стала тотальная, возведенная в ранг государственной политики коррупция. Это не сбой системы, не случайность, а запрограммированный результат, та «разумная цена», которую приходится платить за контроль государства над олигархией. Триггером новой революционной ситуации стали парламентские и президентские выборы 2011—2012 годов, но ее действительные причины никак не связаны с выборами.

Истоки городских протестов («болотного движения») в России в 2011—2012 годах и второй «оранжевой революции» («Майдана») в Украине в 2013—2014 годах внешне одни и те же — острая реакция общества на коррупционно-криминальное перерождение власти. Однако итоги выступлений оказались совершенно разными: если в Украине произошла «революция снизу», то в России — «контрреволюция сверху». К сожалению, потенциал украинской революции оказался существенно переоценен, в то время как преобразовательная энергия «русской контрреволюции» оказалась сильно недооценена.

Случившийся в России в 2014—2015 годах политический и конституционный переворот не осмыслен как контрреволюция, которая меняет жизнь общества в не меньшей степени, чем революция. Контрреволюция — это и есть революция, но достигающая своих целей окольным путем, двигаясь к «звездам» сквозь «тернии». Она обеспечивает сохранение режима, но при этом незаметно меняет его природу. С высоты сегодняшнего дня можно сказать, что режим в «контрреволюционной» России поменялся гораздо сильнее, чем в «революционной» Украине.

Дело в том, что контрреволюция достигает своих конечных целей в два этапа. На первом этапе она осуществляет мобилизацию общества с целью подавления революции, а на втором без особого шума реализует значительную часть задач несостоявшейся революции. В этом нет ничего специфически русского, так устроена любая настоящая реакция. А поскольку непосредственными задачами протестного движения были борьба с тотальной коррупцией и произволом «государственных олигархов», то именно эти цели со временем стали по умолчанию частью «реакционной» повестки дня.

Главной новостью «русской весны» является вовсе не возвращение Крыма — это только острая приправа к блюду. Основное блюдо — перемена в отношениях между властью и элитами. В 2014 году ради спасения режима русская власть вышла из «партнерства» с «номенклатурной олигархией» и поставила себя над нею, фактически введя в стране бессрочное чрезвычайное положение. Несмотря на все «либеральные» декорации, которые с тех пор время от времени заносят на сцену, Россия теперь находится в перманентном мобилизационном состоянии (фактически в состоянии войны).

Государственно-олигархический капитализм переродился в военно-олигархический. Финальное и особо изощренное выламывание рук посткоммунистическим олигархам как первого, так и второго призывов происходит под звуки «Прощания славянки». Россия вышла из несостоявшейся революции в наглухо застегнутом армейском френче. Такой режим жизнеспособен ровно до тех пор, пока действует страх, поэтому террор стал постоянным и необходимым атрибутом системы.

Если в России и есть сегодня что-то по-настоящему гибридное, то это «37-й год». Особенность момента состоит в том, что сегодня машина террора, как и 80 лет тому назад, начала работать автоматически. Она обрушивает шквал репрессий на общество, не нуждаясь больше в наводчике. Снаряды ложатся в непредсказуемо случайном порядке, в том числе не только на головы политических оппонентов, но и на головы олигархов и чиновников, силовиков и решал, то есть тех, кто является плотью от плоти системы. Никто больше не может чувствовать себя в безопасности только потому, что он находился когда-то в «зоне дружбы» с Владимиром Путиным. «Дело Улюкаева» стало символом новых правил игры — если за кем-то еще не пришли, то только потому, что его очередь еще не наступила.

Вертикаль власти больше не пронзает общество как шампур в шашлыке, а торчит над этим обществом, как памятник Петру I на стрелке Москвы-реки. В этой системе нет господ, здесь все рабы на одной галере, все равны в бесправии, но не все еще это осознали. Если революции пожирают своих детей, то контрреволюции пожирают своих бенефициаров. У военно-олигархического капитализма нет иных бенефициаров, кроме обезличенной «системы», которая работает исключительно на свое самосохранение. Пока это лишь тенденция, но «процесс пошел», и траектория понятна.

Полицейское государство и олигархия: Игорь Сечин как зеркало русской контрреволюции

«Доктрина Сечина» исчерпала себя в момент своего триумфа. Оптимизация олигархического капитализма, составлявшая смысл всей эпохи Путина, помимо воли ее архитекторов переросла в его демонтаж. За очень короткий по историческим меркам срок Россия прошла путь от просто олигархического капитализма к государственно-олигархическому и, наконец, к военно-олигархическому. Теперь в повестке дня у нее — просто государственный капитализм, при котором и олигархи, и фавориты будут такими же, как и все, запуганными обывателями, лишенными политических и даже экономических прав, но которым власть разрешила (пока еще) быть богатыми.

Политической надстройкой над государственным капитализмом является полицейское государство — регулярное, универсальное, но не свободное. Это государство враждебно олигархам и фаворитам, как и любым другим «нерегулярным» силам. Поэтому архитекторам «государственно-олигархического капитализма» придется определиться, что они больше любят: себя в «системе» или «систему» в себе. Стройка завершена, режиму больше не нужны «инженеры человеческих душ», остались вакансии только для «чернорабочих», готовых заниматься «сервисным обслуживанием» режима. Либо олигархи и фавориты станут винтиками созданной ими машины, либо эта машина их переедет. Или Сечин должен стать Сердюковым, или он рано или поздно повторит судьбу Сердюкова. Так или иначе, но последняя фаза развития государственно-олигархического капитализма обещает быть очень бурной.

Все действительное в русской истории если не разумно, то хотя бы логично. Сначала в ходе перестройки активное меньшинство навязало архаичному советскому большинству правила игры, которые общество не готово было усвоить в силу имевшихся культурных ограничений. Затем, отказавшееся от старых правил, но неспособное жить по новым, общество впало в смуту. Для того чтобы подавить смуту, уже другому, не менее активному меньшинству пришлось положить общество под тоталитарный пресс (не такой мощный, как 80 лет назад, но идентичный по конструкции). Общество, следуя инстинкту самосохранения, легло под этот пресс практически без сопротивления и начало под ним «преть», незаметно для самого себя превращаясь в очень полезные социальные удобрения. Все это создает хорошую почву для превращения деспотического государства в полицейское, а уже полицейское государство, в свою очередь, имеет неплохие шансы для дальнейшей эволюции в нечто более свободное, с помощью очередной русской «перестройки» — «революции сверху». Не очень романтично, очень нескоро, но смотрится как наиболее вероятный сценарий при условии, если «нормальный» ход русской истории не будет прерван большой войной или серией глобальных катастроф (природных или техногенных).

Третья «перестройка», отдаленная неизбежность которой вызывает мало сомнений, обещает быть более успешной, чем две предыдущие, именно благодаря тому, что историческая почва для нее гораздо лучше подготовлена. Конечно, никто не знает, сколько времени нужно для полной «рекультивации» земель. Библейские сюжеты подсказывают, что не меньше сорока лет. Если считать от начала первой перестройки, то выходит приблизительно 2025 год. К этому времени у «пресса» как раз истекут все «гарантированные сроки»…

Часть III. Институциональный шредер. Общество и государство в культурном вакууме

Россия — страна с тысячелетней культурой государственности. Однако в ее истории периоды развития чередовались с периодами деградации, после которых политическую систему приходилось строить как бы с чистого листа. Посткоммунизм, помимо всего прочего, является именно таким периодом «институционального упадка». Несмотря на то что на словах в России вот уже третье десятилетие строится некая новая государственность, на деле происходит лишь разложение старых советских «институций», наспех перелицованных под решение новых задач. Россия сегодня — это государственный «парк юрского периода», по которому бродят неприкаянные советские динозавры всех мастей. Вертикаль власти — это миф, потому что все сколько-нибудь значимые элементы этой вертикали оказались провернуты через культурную мясорубку «диких девяностых» и «бесстыдных нулевых», а из фарша башен не строят…

Глава 13. Россия в культурном штопоре: проголосует ли Пушкин за «русский выбор»?

В статье, вызвавшей в свое время большой резонанс на Западе, писатель Михаил Шишкин заметил, что сто лет назад Россия была столицей мировой литературы и в ней соперничали две власти, имевшие в равной степени сакральное значение: власть Царя и власть Поэта. Корни первой уходили в далекое прошлое, вторая же была создана относительно недавно Пушкиным. «Власть Царя» и сегодня безраздельно господствует в России, в то время как следов «власти Поэта» практически не осталось. Выбор (а не только выборы) России в значительной степени зависит от того, вернется ли «власть Поэта» на Родину или предпочтет жизнь в эмиграции? Другими словами, мы должны ответить на вопрос, является ли тот культурный сдвиг в сторону архаики, свидетелями которого мы были в течение нескольких десятилетий, чем-то окончательным и бесповоротным или это временное явление и европейская культурная традиция, имеющая в России такие же глубокие корни, как самодержавная традиция, сумеет постоять за себя и даст в обозримом будущем адекватный ответ на брошенный ей вызов.

Тектоническая культурная подвижка

Трудно понять, что вообще сегодня происходит в России, если не принимать во внимание, что все бурные экономические, социальные и политические процессы, которые приковывают к себе внимание общества, происходят на фоне одного из самых значительных культурных сдвигов, переживаемых русским обществом за, пожалуй, последние 400 лет. Происходит смена культурной парадигмы, внутри которой это общество развивалось несколько столетий. Россия отворачивается от Европы и ищет себе другую судьбу.

Все это «тянет» на настоящую культурную контрреволюцию, в ходе которой ревизии подлежат казавшиеся незыблемыми со времен Петра I (а на самом деле и с гораздо более ранних времен) культурные аксиомы. Этот поворот случился не в одночасье, а стал логическим завершением эпохи, начало которой положила перестройка, которая вроде бы была нацелена совсем на другое.

Мы являемся свидетелями крупнейшего исторического поражения российских западников (или по-иному — «модернизаторов»). Даже в самые темные сталинские времена такой полномасштабный культурный разрыв с Европой был невозможен, хотя бы потому, что большевистская Россия вынуждена была молиться на марксизм. Тем не менее пока еще не ясно, является ли это поражение окончательным.

В некоторой степени такой культурный сдвиг выглядит вполне ожидаемым и предсказуемым. Это нормальная маятниковая реакция на чрезмерное и наивное западничество конца 80-х и начала 90-х годов прошлого века, когда многим представителям российской интеллигенции казалось, что Россия вошла в Европу раз и навсегда.

Осложнения после неудачной прививки

И Горбачев, и Ельцин, несмотря на все их разногласия, были, безусловно, западниками, взгляды которых вписывались в привычный для России «модернизационный дискурс». Они были приверженцами теории «транзитного (переходного) общества», в рамках которой Россия рассматривалась как «плохая Европа», которую можно и нужно улучшить, стимулируя то, что было принято называть «догоняющим развитием». В качестве основного метода лечения «больной России» предлагалось осуществить инъекцию «сыворотки» западных экономических и политических институтов.

К сожалению, прямая прививка «европейских ценностей» оказалась неудачной из-за культурного отторжения непривычных ценностей и принципов. Так живой организм отказывается впитывать в себя полезные и даже необходимые ему вещества (например, железо), если они не содержатся в соединениях, которые этот организм способен усвоить. Западные правила обломились о русские понятия (традиционные стереотипы поведения), которые они не могли вытеснить. Печальным итогом этого необольшевистского эксперимента стало то, что старые институты перестали действовать раньше, чем заработали новые, и Россия погрузилась в хаос.

Поскольку социум, как и природа, не любит пустоты, социальный вакуум 90-х стал молниеносно заполняться анархической саморегуляцией, которая не могла быть ничем иным, как криминальной самоорганизацией, очень быстро поглотившей все общество. В результате к концу этого десятилетия, получившего характерное определение «дикие девяностые», в России сложилось самое настоящее двоевластие — на абсолютно равных началах в России сосуществовали и взаимодействовали между собой формальное и теневое государство. При этом теневое государство охватывало все области общественной жизни — экономику, социальную сферу и, естественно, политику.

В течение какого-то времени в России существовал «стратегический» паритет формальной (номинальной) и неформальной власти, обозначая приемлемый баланс в отношениях между «светом» и «тенью». Однако в период между 2003 и 2007 годами в общественном укладе России произошли существенные перемены, которые можно обозначить как «институализацию тени». Образно выражаясь, в это время «теневая Россия» окончательно вышла из тени. Собственно, то, что сегодня принято называть «путинским режимом», является лишь легитимизацией тех понятийных отношений, которые сложились задолго до того, как Путин пришел к власти. За какую бы проблему мы ни зацепились сегодня, корни ее обязательно уходят на полтора-два десятилетия вглубь. Да и сам Путин — это всего лишь человек из 90-х…

В поисках культурной альтернативы

Идеология эпохи позднего Путина нацелена не против либералов и либерализма, как многим кажется, она не является ревизионистской по отношению к горбачевским или ельцинским реформам, она также не является антикоммунистической. Она знаменует отказ от ориентации на Европу в целом, отрицает европейские ценности как таковые, причем делает это практически открыто. В том числе она отрицает ценность модернизации западного типа (ставя крест на «медведевской загогулине»).

Все было бы вообще хорошо, если бы не технологическое отставание. Оказалось, однако, что с модернизацией не так легко порвать, как с Западом, потому что технологическое отставание России является одной из серьезных угроз стабильности режима. Поэтому Путин сегодня озабочен поиском альтернативных «незападных» методов модернизации. В этих поисках он все чаще заглядывается на Восток — Китай неофициально становится новой «русской иконой».

Всеми силами путинская элита пытается столкнуть Россию на китайские исторические рельсы. Путин не боится сделать Россию зависимой от Китая. Как и Александру Невскому, ему зависимость от Востока кажется милее зависимости от Запада. Десятками кабальных договоров Россия привязывается сегодня к Китаю в качестве сырьевого придатка к его экономике (пока еще не переставая быть сырьевым придатком Запада). Кремль со спокойной совестью берет в Китае кредиты, сквозь пальцы смотрит на полулегальную китайскую иммиграцию, проявляет несвойственную ему мягкость в спорах о цене на энергоносители. Этот процесс грозит стать необратимым в самом ближайшем времени. И при всем этом — это чисто идеологический выбор, отражающий новые культурные константы Кремля.

Культурная самозащита

Культура между тем, в том числе, конечно, русская, — это живой организм, который сопротивляется издевательствам над собой и имеет определенный запас прочности, позволяющий ему сохранять свою форму иногда даже в самых неблагоприятных условиях. Русская культура, созданная не только великими Царями, но и великими Поэтами, не столько в борьбе с Европой, сколько во взаимодействии с ней, не может не реагировать на вызовы, которые угрожают самому ее существованию. В общем-то, мы в определенном смысле слова являемся, сами того не замечая, современниками Толстого, Чехова, Некрасова, Достоевского. Они живут среди нас и помимо даже нашей воли участвуют в нашей жизни.

Поэтому я полагаю, что на культурную деградацию рано или поздно будет дан ответ — не политический, не социальный, а именно культурный. Подавляемые маргинальным мракобесием, ушедшие с первого плана в тень здоровые культурные слои рано или поздно обязательно отреагируют на то давление, которое они испытывают. Другое дело, что этот ответ может оказаться недостаточным по силе, что будет иметь для России трагические последствия. Но полагать, что его не будет вовсе, — значит неуважительно относиться к своей великой культурной истории. Это дело времени.

Будущее России, таким образом, зависит от мощности и концентрации вышеупомянутого ответа. В каких именно политических формах он себя реализует — не так важно на самом деле. Образно говоря, или в самом ближайшем будущем выяснится, что Пушкин был пустой абстракцией, растворившейся в русской культуре без остатка и без последствий, или окажется, что он, наоборот, восстал из культурного праха, чтобы проголосовать на русских выборах за себя и за Россию. Пушкин должен помочь нам вернуть вектор русской истории в привычное русло, обусловленное ее реальным, а не выдуманным культурным кодом.

Цена прощания с Европой

Пока же неизбежным следствием «неевропейского» выбора Кремля становится «децивилизация» России, потеря ею собственной культурной идентичности. Этот вывод кажется странным на фоне заявлений приверженцев «православного чекизма», которые вроде бы как раз ратуют за сохранение русской исторической и культурной самобытности.

Как бы громко в России ни звучали сегодня антиевропейские лозунги, русская культура относится к семейству европейских культур, создана в тени европейской культуры, столетиями переваривала и культивировала на своей специфической почве и на свой манер достижения европейской культуры и даже колебалась вместе с Европой в одних исторических ритмах. Отрицать связь русской культуры с европейской, пусть и весьма опосредствованную, может только слепой. Приращение русской культуры происходило исключительно за счет продуктивного и творческого взаимодействия с европейской культурой.

Отказ от европейской ориентации может иметь для России самые разрушительные последствия. Это все равно что собственными руками обрезать себе культурную пуповину. Россия — это не Европа (по крайней мере — не Западная Европа). Но «европеизм» есть часть собственной российской культурной традиции, причем очень существенная ее часть. Православные чекисты, видимо, полагают, что есть какая-то другая скрытая сущность России, которую они, отринув прах европеизма, обязательно обнаружат и восстановят. Но это не более чем иллюзия, пустой миф, рожденный архаичным воображением. Отказ от европейских ориентиров в культуре будет означать для России отказ от культурной традиции вообще.

Пока прямым следствием возникновения культурного вакуума стала социальная атомизация, которая повлекла за собой деградацию всех главных общественных институтов, в первую очередь государства, права и церкви. Во всем, что касается институциональной организации, российское общество в эпоху коммунизма, сделав шаг вперед, тут же откатилось на много шагов назад, в глубь веков, в русское средневековье, когда и власть, и право, и церковь были вотчинной собственностью российского государя.

Глава 14. «Криминальная опричнина» как венец эволюции посткоммунистической государственности

Серьезная политика начинается тогда, когда рушатся легкомысленные надежды. Реакция — лучшее время для раздумий. Добротный, не пустословный либерализм ковался в полумраке келий, за окнами которых бесновались тени ожившего прошлого. Когда нечего больше ждать, Россия может наконец позволить себе сосредоточиться…

Опричнина как свойство русской государственности

Президентские и парламентские выборы в России 2011—2012 годов стали очередной исторической «вешкой», отделяющей один политический период от другого. Россия подвела черту под «блеском и нищетой» первых двенадцати лет правления Владимир Путина, восстановившего русскую государственность из праха только для того, как выяснилось, чтобы в прах же ее и низвергнуть.

Что же представляет собою «возрожденное» Владимиром Путиным государство? Ответ на этот вопрос не так прост, как кажется на первый взгляд. Больше всего современная Россия похожа на то, что обычно называют «неразвитым государством» (underdeveloped state), для которого характерны правовой произвол, неконтролируемая коррупция и прогрессирующее социальное неравенство. На этом можно было бы поставить точку, если бы не одно обстоятельство: Россия пребывает в таком состоянии — за редкими периодами исключений — как минимум последние четыреста лет и относительно неплохо себя чувствует.

Неразвитость — это нормальное состояние русской государственности и русского общества. Но при этом для обыкновенного «неразвитого государства» оно слишком «развито». Россия играла и даже продолжает играть, возможно по инерции, выдающуюся роль в мировой истории. Двигаясь рывками от застоя к революции, она оказалась способна создать культуру мирового значения.

Это заставляет присмотреться к русскому государству пристальнее, выйдя за рамки обычной парадигмы failed state. Его способность, оставаясь неразвитым, обеспечивать развитие — не случайность. Она во многом обусловлена дуалистической, двухуровневой природой этой государственности. Как справедливо заметил Юрий Пивоваров, на протяжении последних нескольких столетий русское государство существует в двух ипостасях — регулярного (внешнего) и чрезвычайного (внутреннего) государства. Слабость институтов первого всегда компенсировалась вездесущностью и силой неформального влияния второго.

Без параллельной власти, этого своеобразного встроенного в повседневное управление «государства в государстве», Россия не только бы не смогла достигнуть тех исторических высот, на которых она расположилась сегодня, но и вряд ли сохранилась бы в качестве суверенного государства в пределах своих нынешних границ. В России на протяжении нескольких веков чиновники были разделены на когорты, одна из которых (привилегированная) контролировала и направляла работу всей остальной бюрократии. Это и было своеобразным разделением властей «по-русски».

«Внутреннее государство» в России могло принимать разные исторические формы, эволюционируя от опричнины до советской номенклатуры, но во все времена ей были присущи некие общие «сквозные» черты: она напрямую замыкалась на «национального лидера» (как бы он ни назывался — царь, император или генсек), представляя собой прежде всего инструмент его личной власти; она была спаяна определенной идеологией, которая больше напоминала религию; она имела существенные экономические и политические привилегии. Опричником всегда было быть выгодно, почетно и безопасно.

Эта традиционная для России двухуровневая система власти была сломана в конце 80-х годов в ходе горбачевской перестройки, когда был сначала политически нейтрализован, а потом и уничтожен аппарат коммунистической партии, которая, собственно, и была той самой параллельной властью, на которой испокон веков держалось все в стране. Оболочка же осталась нетронутой — внешнее никчемное государство продолжало существовать как иллюзорная политическая реальность. На самом же деле без партийного руководства советская бюрократия была недееспособна. Даже «Бентли», если из него вынуть двигатель, превращается в дорогостоящий хлам. А советская государственная машина была отнюдь не «Бентли»…

Удивительно не то, что компартия была уничтожена, а то, что она была уничтожена по ошибке. «Прорабы перестройки» не до конца представляли себе ту действительную роль, которую партийная машина играла как цементирующая сила российской (советской) государственности, и надеялись удержать ситуацию под контролем без ее помощи. Они видели в компартии исключительно препятствие для своих реформаторских замыслов и вместо опережающей реорганизации пошли на ее фактическое форсированное устранение из политической жизни. Позднее Горбачев признал «запаздывание» с реформой КПСС одной из своих главных ошибок.

Так или иначе, но крах компартии привел к краху всей советской бюрократической системы и всеобщему государственному параличу, последствия которого не преодолены и по сегодняшний день. Но этим дело не ограничилось, и вслед за экономической приватизацией последовала практически такая же молниеносная политическая приватизация. Бесхозная бюрократия недолго оставалась без присмотра. Место «смотрящего», которое ранее монопольно занимала коммунистическая партия, перешло к бесчисленному множеству свежеиспеченных макро- и микроолигархов, которые в массовом порядке, в центре и на местах, захватывали, словно трофей, как отдельные должности, так и целые ведомства.

Власть очень быстро оказалась «разобрана на части» весьма специфическим новым правящим классом, костяк которого составляли отчасти бывшие советские номенклатурщики, отчасти взбудораженные революцией представители интеллигенции и в значительной части — криминалитет. К концу 90-х годов криминально-номенклатурная приватизация власти и собственности достигла своего апогея, вследствие чего в обществе возникло обратное движение сопротивления — появился жесткий запрос на восстановление бюрократической системы, к тому моменту практически полностью исчерпавшей себя.

Феноменальная поддержка, которую в то время общество оказало никому не известному Путину, объясняется именно тем, что он дал ответ на этот запрос. Путин осуществил «политическую национализацию» (буквально «отскреб» власть от отдельно взятых олигархов), воссоздал единство бюрократии и восстановил бюрократическую иерархию. Но вместе с тем он восстановил и ту «параллельную власть», ту порушенную Горбачевым силу, с помощью которой можно было этой системой управлять.

Приступив к созданию своего «спецгосударства», Путин последовательно решил несколько важнейших политических задач, в том числе осуществил реорганизацию правящего класса, воссоздал номенклатуру, восстановил политический террор как универсальный метод контроля над властью, подвел под вновь созданное им «государство в государстве» собственную экономическую базу.

Реконструкция олигархии

Путин по инерции воспринимается чуть ли не как истребитель олигархов. Однако на самом деле это очень далеко от правды. Он, может быть, и враг отдельно взятых олигархов, но вовсе не враг олигархии. Напротив, мало кто сделал больше для укрепления коллективной власти олигархов, чем он. Жертвуя отдельными фигурами, он выиграл политическую партию в интересах всего класса. Пользуясь терминологией Гегеля, можно сказать, что Путин превратил олигархов из «класса в себе» в «класс для себя».

Через восемьдесят лет после сталинской коллективизации Путин проделал нечто подобное с российскими олигархами. По сути, в начале второго срока своего президентства Путин провел скрытую национализацию. Он подчинил себе своенравных олигархов, поставив обладание ими собственностью в зависимость от степени их лояльности власти, а точнее, ему лично. Он изменил психологию этих людей, заставил их признать себя не более чем назначенными управленцами вверенных им государством активов, которые даны им под определенные гарантии.

Входной билет в новую олигархию стоил дорого. Во-первых, необходимо было смириться с теневым налогообложением и стать донором многочисленных «черных касс», которые создавались бесчисленными правительственными агентами. Во-вторых, необходимо было признать соблюдение политического нейтралитета и отказ от самостоятельной политической активности в качестве conditio sine qua non экономического выживания.

Тех, кто не соглашался принять условия, безжалостно изгоняли из русского экономического рая. Поводы преследования Ходорковского, Браудера, Чичваркина и им подобных были разными, но причина у них была одна — выдавливание из бизнеса людей, не принявших новых «коллективных» правил игры. По сути, Путин сумел заставить олигархов подписать джентльменское коллективное трудовое соглашение…

Реорганизация правящего класса — недооцененный подвиг Путина. На решение этой задачи ушло несколько лет. Сегодня мало кто помнит, что, придя к власти, Путин был невероятно слаб, со всех сторон его окружали «постсоветские феодалы», обладавшие не просто огромными деньгами, но и собственными службами безопасности и чуть ли не вооруженными силами. В этом смысле есть нечто общее в положении раннего Путина и молодого Ивана Грозного. Немудрено, что и выход оба искали в одном направлении. Путин одновременно и укрощал старых олигархов, и создавал рядом с ними новых, из «своих», лично ему обязанных людей. И, конечно, чтобы быть лидером этого класса, он должен был сам стать главным олигархом, что он и сделал, подчинив себе фактически «Газпром» и ряд других мощных государственных энергетических предприятий.

Структура «коллективной олигархии» — нового правящего класса при Путине — существенно усложнилась в сравнении с 90-ми годами. Теперь в нее вошли: старые (укрощенные) олигархи; новые (свои) олигархи, которых еще называют «олигархи-лайт»; крупные чиновники, прежде всего высшие офицеры силовых ведомств, которые напрямую стали подчинять себе бизнес; множество анонимных советников (консильере), обслуживающих чиновничество; присягнувшая Путину часть элиты «воровского мира», значение которой в целом не только не упало, но даже возросло в сравнении с пресловутыми 90-ми годами.

Реставрация номенклатуры

Обновленный, избавленный от случайных противоречий, организованный как «бандитская аристократия» и имеющий своего лидера олигархический класс должен был позаботиться об инструментах власти. На рубеже 2003—2004 годов Путин приступил к воссозданию советской номенклатуры, способной работать в новых исторических и социально-политических реалиях. Эта когорта особо преданной бюрократии получила название «путинских преторианцев».

Путинские преторианцы — это номенклатура эпохи рыночной экономики. Будучи по своей политической сущности тем же, чем была советская номенклатура, преторианцы XXI века существенно отличаются от нее по форме. В отличие от четко структурированной и формально организованной советско-партийной номенклатуры, преторианцы Путина — это скорее сетевая структура, не имеющая четко выраженных границ. «Своими» людьми буквально нашпиговано каждое ведомство, в котором чиновники поделены на «черную» и «белую» кость. «Белая кость» имеет множество неафишируемых привилегий, но на ней же и лежит вся тяжесть политической нагрузки. Лучше всего это разделение заметно в судебной и правоохранительной системе, где «специально уполномоченные» лица занимаются «знаковыми» для власти делами, однако в действительности аналогичная ситуация существует во всех властных структурах.

Естественно, что привилегии новоявленной номенклатуры также претерпели изменения. Тут тоже произошла своего рода «монетизация льгот», и в дополнение к ряду рудиментарных социальных «поблажек» в виде сохранившихся от старых времен спецбольниц, спецполиклиник, спецтранспорта и так далее, новые преторианцы стали получать денежный эквивалент бывших советских номенклатурных льгот. Но появились и новые атрибуты номенклатурности, которых раньше не было, — в первую очередь «конвертация». Термин «конвертация» в современной России является одним из самых двусмысленных. В одном из своих значений он указывает на глубоко укоренившуюся систему бонусов, выдаваемых избранным государственным служащим на постоянной основе (регулярно) наличными деньгами, то есть «в конвертах». При этом конвертная составляющая может многократно превышать официальную заработную плату новых номенклатурщиков, являясь главным стимулом их нахождения на государственной службе.

Другой специфической, хотя и не уникальной формой «премирования» является предоставление избранным чиновникам индульгенций, своего рода «лицензий на совершение преступлений». Этот «юридический иммунитет» помимо гарантий безопасности имеет и чисто экономическое содержание, так как обладающий таким иммунитетом чиновник способен сам «прокормить» себя, добирая недостающее при помощи взяток и всякого рода злоупотреблений.

Репродукция террора

Советская номенклатура была орудием политического террора. В разные периоды времени она с разной степенью интенсивности проявляла эту свою сущность, но сама ее сущность при этом не менялась. Без этого террора ее существование выглядит бессмысленным и бесполезным, террор был ее modus operandi.

Восстановив на новом витке истории номенклатуру, Путин должен был вслед за этим обратиться и к свойственным ей методам осуществления власти. Для того чтобы обозначить методы управления государством при Путине, изобретено много эвфемизмов: ручное управление, суверенная демократия, мягкий авторитаризм. Все они имеют право на существование. Однако, если мы ставим своей задачей прояснение ситуации, а не ее замутнение, то вещи лучше называть своими именами. Именно путем возрождения политического террора как универсального и систематического метода управления Россией Путину удалось достичь своей знаменитой стабилизации.

Ни одна мера, принятая Путиным как в отношении олигархов, так и в отношении других слоев населения, не имела бы никаких шансов на успех, если бы ему не удалось внушить своим оппонентам страх перед террором. Пусть этот террор и осуществлялся в весьма мягкой, «вегетарианской» по сравнению с советскими временами форме, сама по себе его природа от этого не изменилась. Он был и остается внесудебным, внеправовым насилием, применяемым по усмотрению государства произвольно и на систематической основе.

Очевидно, что громоздкая конструкция государственного террора не вписывалась в политическое пространство 90-х. Нужно было расчистить площадку под этот имплантат. С этой целью Путиным были проведены три важнейшие контрреформы: судебная, политическая и конституционная. К ним я еще вернусь, а пока только обозначу главные вехи. Судебная контрреформа была проведена в 2000—2001 годах под флагом усовершенствования судебной системы. Ее главным итогом стало восстановление зависимости судов от исполнительной власти и восстановление жесткой вертикали управления внутри судебной системы. Политическая контрреформа была проведена в 2003—2004 годах под флагом «борьбы с терроризмом». Ее главным итогом стал фактический отказ от выборов и подчинение законодательной власти диктату власти исполнительной. И, наконец, конституционная контрреформа была проведена в 2008 году. Ее главным итогом стало создание дополнительных барьеров для смены политической власти в стране за счет удлинения избирательного цикла. Все вместе указанные контрреформы позволили «мягко» вписать политический террор в существующие политические реалии.

Финансовая эмансипация

Наличие собственного бюджета — условие существования любого государства и тем более «государства в государстве». Без денег власти нет, поэтому победа Путина не могла быть окончательной до тех пор, пока он не изыскал самостоятельные источники финансирования своего детища. Теневое государство живет за счет теневого бюджета. Этот бюджет начал создаваться практически сразу после прихода Путина к власти, как своего рода неформальный резервный фонд, на бюрократическом сленге называемый «бассейн». К 2003—2004 году «бассейн» раздвинулся до нешуточных размеров, поглотив значимую часть государственных финансов. Как и у любого бюджета, у этого теневого бюджета была своя доходная и расходная часть.

По принципам своей организации бюджетный процесс создаваемого Путиным теневого государства копировал механизмы наполнения «воровского общака» — в него отдавали процент от различного рода доходных промыслов, так или иначе связанных с функционированием власти, таких, например, как плата за продажу государственных должностей, комиссии за получаемые государственные заказы, подряды и иные выгодные сделки с органами государственной власти, доходы от деятельности государственных корпораций, понуждаемых конфиденциально направлять часть прибыли на финансирование непрофильных проектов, отчисления от незаконных «промыслов», осуществляемых под надзором правоохранительных органов, в первую очередь от операций по «обналичиванию» денег, их отмыванию и выводу за рубеж, которые в принципе не могут быть реализованы без соучастия контролирующих ведомств, незаконный возврат налогов (НДС и налога на прибыль), поставленный в 2004—2010 годах «на поток», и другие.

Обслуживанием этого теневого бюджета занята армия посредников, возможно сопоставимая по численности с официальной налоговой службой. Большинство операций передано в «концессию» представителям криминальных кругов. Все эти люди действуют небескорыстно, оставляя себе львиную долю от собираемых ими «черных налогов». В результате эффективность теневого бюджета оказывается крайне низкой. Тем не менее в нем аккумулируются значительные средства, позволяющие решать глобальные политические задачи.

Расходование средств теневого бюджета представляет еще бóльшую загадку, чем его консолидация. Можно лишь приблизительно обозначить статьи этих расходов. Их основными направлениями является, например, финансирование новой номенклатуры, обеспечение бонусной системы для путинских «преторианцев» или «политического прикрытия» власти в рамках всевозможных избирательных кампаний; финансирование виртуального гражданского общества, Фиктивных лояльных власти организаций и движений или секретных контрразведывательных и разведывательных операций как внутри России, так и за рубежом, неизбежных в условиях ведения непрерывной колониальной войны на Кавказе; финансирование разнообразных благотворительных инициатив, выплата поощрительных премий, покрытие представительских расходов, расходов на развлекательные мероприятия и иные расходы.

Вряд ли возможно даже приблизительно определить размер расходной части теневого бюджета российской власти, можно лишь констатировать, что с каждым годом она увеличивается.

Крах «спецгосударства»

К сожалению, как система «эффективного менеджмента» созданное Путиным «государство в государстве» оказалось ярким, но недолговечным проектом. Его «ахиллесовой пятой» стало отсутствие какой бы то ни было эффективной идеологии. Все предыдущие версии «спецгосударств» были стабильными за счет того, что новоявленная номенклатура была связана «внеэкономическими» путами, представляя собой полурелигиозный орден. Для путинских преторианцев в этом политическом проекте нет «ничего личного», это для них «только бизнес». Прагматичное и безыдейное «внутреннее царство» деградирует так же быстро, как «царство внешнее». Не успев возникнуть, оно распадается на составные части, разваливается на кланы, которые начинают вести друг с другом непримиримую войну. Каждый новономенклатурный чиновник быстро превращается в средневекового богдыхана, не подчиняющегося никому, в том числе и президенту.

Сам президент в какой-то момент оказывается уже не таким грозным, каким казался в начале. Он существует где-то наверху в iCloud (в облаке), а «на земле» власть вершат тысячи «микроолигархов», превращающих Россию в «Большую Кущевку». В конечном счете все это приводит к тому, что контроль над процессом принятия решений полностью утрачивается. Абсолютная вертикаль власти вырождается в ее абсолютную горизонталь. Каждый, кто хоть когда-то сталкивался с проблемой лоббирования в России, знает, что самое трудное здесь — найти человека, принимающего решение, потому что решения в современной России принимаются «сетью». Государство же в целом погружается в «институциональную анархию». Пересекши линию финиша, Путин, таким образом, оказался снова на старте.

Россия образца «пятого срока» оказалась зеркальной копией России образца «первого срока». Почти двух десятилетий как ни бывало. Как и двадцать лет назад, главными бенефициарами разложения государства, на этот раз уже «спецгосударства», стали криминальные структуры. Власть попала в собственную ловушку. Все это время она активно использовала криминальные элементы в своих политических целях. Кремль, практически все силовые ведомства создавали с криминальными структурами своего рода «публично-частные партнерства». После жесткой селекции (аналогичной той, которая была произведена в среде ельцинских олигархов) отобранные властью лояльные «криминальные авторитеты» стали лучшими друзьями правительства, решая зачастую нерешаемые другими средствами задачи, будь то оплата за поставляемый в Украину газ или отмывание денег в Европе. Но за все приходится платить. И, когда власть ослабла и стала снова распадаться на куски, когда силовики пошли войной друг на друга, решать их судьбу стали их бывшие «младшие» криминальные партнеры. Произошла вторичная и, видимо, уже необратимая криминальная приватизация политической власти.

Глава 15. Исчезновение права: от правосудия к правовому администрированию

С одной стороны, современная Россия предстает страной, где господствует правовой нигилизм. На первый взгляд право играет в практической жизни населения России самую мизерную роль. Именно поэтому интерес у публики больше вызывают те неформальные нормы и правила («понятия»), которые зачастую и являются реальными регуляторами поведения миллионов россиян. Но в последнее время даже действенность этих неформальных норм и правил ставится под сомнение, и возникает ощущение, что единственным действующим «регулятором» в России осталось насилие (этот феномен получил название «беспредел»).

С другой стороны, как это ни парадоксально, Россия предстает страной, в которой непрерывно растет «спрос на право». Этот спрос вытекает прежде всего из потребностей растущего, несмотря на все ограничения, частного рынка. Развитие рыночных отношений имеет неизбежным своим следствием необходимость постоянно «разруливать» тысячи ежедневно возникающих мелких и крупных конфликтов. А это в свою очередь подталкивает участников рынка к поиску оптимальных форм разрешения конфликтных ситуаций.

Из года в год все больше людей обращаются в России в суд. При этом опережающими темпами растут именно обращения в суды по спорам граждан и частных организаций друг с другом. Анализировать эти данные очень сложно, так как реальность, стоящая за этими цифрами, может быть очень разнообразной (о чем будет сказано позднее). Тем не менее трудно отрицать, что обращение в суд пользуется у граждан России по тем или иным причинам все возрастающим спросом. Но также очевидно, что россияне охотнее судятся друг с другом, чем с властью.

Правоприменение: конкуренция трендов

Сегодня мы можем наблюдать в развитии российского права не одну, а две равнозначные разнонаправленные тенденции.

С одной стороны, растет востребованность права: люди все чаще вынуждены обращаться в суд, особенно по экономическим спорам. В подавляющем большинстве случаев дела в суде разрешаются более или менее в соответствии с законом. И хотя качество судопроизводства и не отвечает современным стандартам правосудия и общественным ожиданиям, но в общем и целом является достаточно сносным, что и находит отражение в данных судебной статистики и результатах опросов общественного мнения.

С другой стороны, везде, где власть прямо или косвенно является непосредственным участником правоотношений, растут правовой произвол и правовой нигилизм. Власть наподобие «черной дыры» искривляет вокруг себя «правовое пространство». А в непосредственной близости от нее «правовая материя» так и вовсе исчезает. Все правовые коллизии, в которых представители власти оказываются одной из сторон, как показывают многочисленные примеры, разрешаются в России исключительно в пользу власти.

Ахиллесова пята российского правосудия

Картина совсем перестает быть радужной, как только мы из сферы гражданского судопроизводства переместимся в сферу уголовного. Несмотря на все меры, якобы направленные на обеспечение независимости, объективности и состязательности уголовного судопроизводства в России, суды общей юрисдикции выносят не более 1% оправдательных приговоров. Вряд ли кто-то сегодня рискнет отнести такой результат исключительно на счет высокой квалификации работы обвинения. Не менее любопытно, что судами удовлетворяется более 93% ходатайств об арестах. В совокупности с практически пыточными условиями содержания задержанных в следственных изоляторах (что доказано многочисленными международными судебными решениями) такая практика превращает арест в универсальный инструмент давления на подозреваемых и обвиняемых, которые зачастую оказываются в положении заложников.

Эти данные свидетельствуют о деградации судебной системы, которая происходит одновременно в двух сегментах: «внешнем» и «внутреннем». Во «внешнем» — падает влияние судебной власти как таковой. Во «внутреннем» — происходит перерождение судебного процесса, его «опрощение», выхолащиваются институты и правила, которые, собственно, и составляют содержание правосудия. Как следствие, в России в течение многих лет неуклонно происходит сокращение «пространства правосудия».

Репрессивное правоприменение

Особенность правоприменительной практики последних лет состоит в том, что она проходила под знаком преодоления попытки «либерализации» уголовного судопроизводства, предпринятой в 2011 году. Этот процесс был запущен президентом Дмитрием Медведевым частично как реакция на скандал, связанный с гибелью в российском СИЗО в конце 2009 года юриста Сергея Магнитского, обвинявшегося в совершении налогового преступления. К сожалению, к 2012 году «эффект Магнитского» был полностью нивелирован, и стало понятно, что либеральные поправки в законодательство не повлияли существенным образом на правоприменительную практику, которая в целом сохранила свой репрессивный характер.

С точки зрения эволюции правоприменительной практики в постсоветской России 2012—2013 годы оказались значимым рубежом. Это время окончательного становления системы репрессивного правоприменения, финальная точка в движении, которое продолжалось более десяти лет и, по сути, захватило всю первую часть путинской эпохи. Сегодня мы можем говорить о существовании этой системы как о свершившемся факте, транзит закончен, и теперь репрессивное правоприменение способно развиваться на собственной основе, совершенствуясь и раздаваясь вширь.

Ключевым свойством репрессивного правоприменения является редукция юридического содержания в угоду политическому. Эволюция правоприменительной практики в течение последних лет происходила исключительно в направлении установления всестороннего и всеобъемлющего политического контроля над юридическими институтами и процессами. Результатом такой эволюции стало практически полное и окончательное перерождение правосудия в правовое администрирование.

Правовое администрирование и иерархия правоприменения

Правовое администрирование отличается от правосудия тем, что оно не обладает какой-либо особой автономией по отношению ко всем другим отраслям бюрократической деятельности. Судопроизводство в этом случае не является самостоятельной ветвью власти, находящейся в особых отношениях с другими ее ветвями на основании конституционного принципа разделения властей, а превращается в некую специфическую отрасль внутри исполнительной власти, отличающуюся от других отраслей лишь в той степени, в которой в обществе, основанном на разделении труда, один вид любой профессиональной деятельности отличается от другого.

В рамках правового администрирования иерархия правоприменения выглядит совершенно иначе, чем в рамках правосудия. Прежде всего это связано с тем, что в правовом администрировании суд не играет какой-то особой системообразующей роли, не является вершиной правоприменительной пирамиды. Наоборот, суды лишены какой-либо самостоятельной, тем более творческой роли. Это своего рода отделы технического контроля (ОТК) на большом производстве, через которые готовая продукция проходит окончательную проверку перед тем, как поступить в продажу. Это имеет два очень важных последствия.

Во-первых, судьи перестают быть особыми чиновниками с особым статусом, а становятся обыкновенными чиновниками, отчитывающимися перед вышестоящими чиновниками по результатам своей работы, получающими указания и выполняющими планы. Их поощрение и наказание напрямую связаны с результатами их труда. Сами суды организованы как обыкновенные ведомства «министерства правосудия», мало чем, кроме названий, отличающиеся от Министерства обороны или Министерства образования.

Во-вторых, в рамках системы правового администрирования «и последние становятся первыми». Пирамида правоприменения в прямом смысле слова переворачивается с ног на голову. Фактически именно действия оперативных служб предопределяют все окончательные решения. Все другие институты — следствие, прокуратура, суд — носят вспомогательный, комплиментарный по отношению к оперативно-розыскной работе характер и лишь закрепляют (фиксируют) результаты деятельности органов дознания. Как предварительное, так и судебное следствие, не говоря уже о прокурорском надзоре, являются сугубо формальными процедурами.

Кризис доверия к судебной системе

Тезис о редукции правосудия до уровня правового администрирования позволяет объяснить существование парадокса, который большинство лояльно настроенных экспертов склонны были долгие годы интерпретировать как доказательство высокой эффективности российской судебной системы. Речь идет о статистических данных, которые из года в год показывают рост обращений в суды и увеличение количества рассматриваемых судами всех уровней гражданских и уголовных дел. Этот механический рост показателей зачастую истолковывается как свидетельство растущего уровня доверия к российской судебной системе (именно так эти данные подаются практически на всех совещаниях с участием руководителей российских судов). В действительности количество обращений в суды сегодня свидетельствует о доверии судам не больше, чем количество писем с жалобами в министерство здравоохранения свидетельствует о доверии Министру здравоохранения. Эти обращения свидетельствуют только о росте числа конфликтов, которые требуют своего разрешения. Эти конфликты порождают обращения, которые направляются туда, куда им положено быть направленными.

Индикатором кризиса доверия к судебной системе стала иммиграция судебных споров из России. Количество споров между де-факто российскими резидентами, рассматриваемых зарубежными, в первую очередь английскими судами, возрастает в геометрической прогрессии. Лондон гораздо быстрее Санкт-Петербурга превращается в российскую юридическую столицу, и переезд туда осуществляется с гораздо большей охотой. Причем судебное разбирательство Березовского с Абрамовичем является показательным в самую последнюю очередь. Показательны десятки «негламурных» дел, рассмотрение которых сегодня перенесено в зарубежные юрисдикции. Косвенно о кризисе российского правосудия говорит также беспрецедентно низкий процент положительных решений об экстрадиции, принятых западными судами по требованиям российской прокуратуры. Это и есть настоящая оценка качества судебной системы, данная самыми независимыми экспертами.

«Общее» и «специальное» правосудие

Непрерывное и интенсивное давление на суд и правоприменительную систему в целом привели к ее фактическому расслоению на «общее» и «специальное» судопроизводство, что в какой-то степени соответствует исторической практике эпохи реакции (конец XIX — начало XX веков, 30-е годы XX века). Все дела, как уголовные, так и гражданские, в которых присутствует «государственный интерес», рассматриваются в особом порядке под жестким административным контролем, зачастую особо подобранными судьями, которые специализируются на рассмотрении такого рода дел. Возможность принятия политически несогласованного постановления суда в рамках такого производства практически исключается. Помимо этого судопроизводство, естественно, осуществляется и по огромному количеству уголовных и гражданских дел, в которых «государственный интерес» прямо не выражен. В рамках таких производств постановления суда принимаются в соответствии с действующим законом с поправкой на коррупционную составляющую (которую не следует преуменьшать, но не стоит и преувеличивать), а также на общую деградацию профессиональной юридической культуры судей (которая неизбежна с развитием правового администрирования). В целом основной проблемой российского правосудия и правоприменения сегодня является не коррупция, а политический контроль над судами, который и является триггером их деградации.

Поглощение гражданского судопроизводства уголовным

Одной из заметных тенденций стало существенное практическое снижение роли гражданского судопроизводства. На первый взгляд этот тезис покажется спорным, особенно на фоне победных реляций арбитражных судов о триумфальном росте числа рассматриваемых ими дел. Но дело не в количестве дел, а в их качестве, если так можно выразиться. В реальной жизни решение по хозяйственному спору в рамках гражданского судопроизводства перестало зачастую быть окончательным. Не достигнув удовлетворения в арбитражном или гражданском суде, стороны все чаще прибегают к испытанному методу — пытаются превратить гражданско-правовой конфликт в уголовно-правовой, вовлечь государство со всем его «аппаратом насилия» в свой частный спор, заставить правоохранительные органы работать «на себя». То, что невозможно получить в рамках гражданского судопроизводства, оказывается вполне возможным заполучить при помощи уголовного преследования оппонента, причем практически даром. Именно отсюда — повсеместно наблюдаемая практика перерастания, перерождения гражданских дел в уголовные. Это рождает в обществе неадекватное представление о роли уголовного права и уголовного судопроизводства в системе права в целом, которое уже даже находит теоретическое закрепление. Некоторые юристы уже заявляют, что система российского права — это пирамида отраслей, вверху которых расположилось уголовное право. На практике это выражается в том, что обвинение в мошенничестве превратилось в своеобразный «черный ящик», в который попадает «все, что плохо лежит». Любая гражданско-правовая сделка, особенно в сфере кредитно-денежных отношений, может сегодня стать поводом для возбуждения уголовного дела. Исчезла граница между уголовными преступлениями и административными и гражданско-правовыми проступками. Все это реально создает огромную неопределенность для участников хозяйственных отношений и для простых граждан и очевидно препятствует дальнейшему экономическому росту, если не понимать под последним исключительно рост доходов от контролируемого государством экспорта природных ресурсов.

Формирование репрессивных технологий

Как и восемьдесят лет тому назад, в недрах правоохранительной системы стали формироваться технологии массового осуждения, своего рода юридические лекала, позволяющие поставить производство сфабрикованных уголовных дел «на поток». Эти технологии довольно просты и вряд ли могут быть названы вполне оригинальными. Тем не менее они несут на себе и отпечаток той эпохи, которую сегодня переживает Россия. Основу этих технологий составляет триада: презумпция виновности, оговор и подлог. Они могут применяться по отдельности, но, как показывает опыт, чаще используется вместе, как своего рода «джентльменский полицейский набор». Структура обвинительных заключений, направляемых сегодня в суд, такова, что виновность в них не является тем, что подлежит доказыванию, — она не доказывается, а провозглашается. Обычная формула практически по любому резонансному делу выглядит приблизительно так: «Обвиняемый в неустановленном месте, в неустановленное время, с неустановленными лицами с намерением совершить преступление заключил сделку, хотя формально и являющуюся законной, но по сути имеющую целью похитить имущество (всю нефть, весь лес, все акции «Газпрома» и так далее)». Это было бы хорошей шуткой, если бы не было почти цитатой. При таком подходе обвиняемый вынужден возлагать бремя доказывания своей невиновности на себя, что в большинстве случаев невозможно сделать. При этом в качестве основного доказательства все чаще используется оговор. Следствие широко применяет с этой целью возможности досудебного соглашения с провокаторами, которые, руководствуясь самыми различными мотивами, обвиняют в совершении преступления тех лиц, на которых указывает следствие. Следует заметить, что на протяжении многих лет более двух третей приговоров по уголовным делам в России выносятся в так называемом упрощенном порядке, то есть без рассмотрения дела по существу, без представления и исследования доказательств, вне состязательного производства. Даже заседание сталинской «тройки» выглядело более формализованным процессом, чем тот порядок судопроизводства, который возобладал в России в начале XXI века.

Шокирующими в этой связи стали результаты расследования в колонии, где содержатся лица, приговоренные к пожизненному содержанию за особо тяжкие преступления, в которой администрация и оперативные сотрудники конвейерным способом фабриковали показания «пожизненно осужденных» в отношении третьих лиц «под заказ». При этом ложные доносы исчислялись сотнями. И, наконец, обвинение широко практикует подлог, наиболее невинной разновидностью которого является объявление противозаконными действий, ранее считавшихся правомерными. Это легко можно проследить по всем процессам, начиная с первого дела Ходорковского и Лебедева и заканчивая посмертным осуждением Магнитского. При помощи этих нехитрых рычагов сегодня практически любой человек при наличии на то политической воли может быть обвинен в совершении преступления и осужден.

Триумф селективной юстиции

Правоприменение, как и политическое и экономическое управление в России, стало ручным. Отсутствуют какие-либо единые стандарты правосудия. По сути, возобладал принцип, что каждый человек заслуживает своего собственного суда, кто сурового, а кто, наоборот, гуманного. Сергей Магнитский должен был содержаться под стражей, несмотря на установленную врачами необходимость оперативного лечения. Евгения Васильева, гражданская жена бывшего министра обороны и бывшего же руководителя налоговой службы, чьих подчиненных Магнитский обвинял в совершении масштабных хищений, была оставлена проживать в своей роскошной квартире в центре Москвы, ей разрешили иметь домработницу и совершать прогулки на свежем воздухе. Эти двойные стандарты практически открыто пропагандируются. Ходорковского преследуют за то, что делали практически все, что негласно признавалось общей практикой. При этом ни один из тех, кто проявил лояльность власти, не был привлечен к уголовной ответственности за аналогичные проступки. В то же время лицам, лояльным власти, прощаются практически любые правонарушения, даже тогда, когда информация об этих правонарушениях становится достоянием гласности и имеются неопровержимые доказательства их вины. Все это привело к тому, что норма статьи 19 Конституции Российской Федерации, предусматривающая равенство всех перед законом, на практике оказалась отменена, создается впечатление, что на нее наложен мораторий. Правоприменение носит в России избирательный характер, что не позволяет надеяться на формирование в будущем хоть сколько-нибудь приемлемой правовой среды.

Особое производство без особого повода

В России все более популярным становится «эксклюзивное правоприменение». Из общих правил и процедур все чаще делаются изъятия для особых случаев, которые отнюдь не являются особыми. В первую очередь это касается злоупотребления вроде бы полезным «изобретением» в виде особых производств для лиц, согласившихся с обвинением и пожелавших, чтобы следствие в отношении них осуществлялось в упрощенном порядке без рассмотрения дела по существу. Иногда это сопряжено с заключением досудебных соглашений со следствием. Эта возможность превратилась в настоящую дыру, в которую утекает правосудие. Количество подобного рода процессов, которые проходят без свидетелей в прямом и переносном смысле слова, растет в геометрической прогрессии. Люди спешат признать себя виновными наперегонки, попутно давая обвинительные показания в отношении других лиц, превращающихся в заложников этих упрощенных процессов. Все это начинает походить на «судопроизводство по Вышинскому». Реального судебного следствия нет, следствие сводится к торгу между обвиняемым и оперативными службами, имеющими неограниченные возможности оказания давления на обвиняемого во время его предварительного заключения под стражу. В связи с этим, несмотря на «либеральные поправки» в уголовный кодекс, принятые по инициативе Дмитрия Медведева после гибели в СИЗО Сергея Магнитского, количество арестов существенно не снизилось. Следствие научилось использовать лазейки в законодательстве, чтобы обходить введенные по инициативе Медведева ограничения. В результате обвинение в мошенничестве, которое дает возможность заключить лицо под стражу, стало практически самым универсальным и востребованным. Вся оперативно-следственная работа выстроена на том, чтобы осуществить захват «заложника» и начать с ним долгий и мучительный (для заложника) торг, который должен завершиться соглашением с предъявленным обвинением. Естественно, что единственной формой эффективной защиты в этом случае становится эмиграция, что и стало причиной перезагруженности лондонских судов, о которой было написано выше.

Феномен резонансных дел

У русской истории склочный характер, поэтому свои заметки «на полях» она делает шершавым языком судебных протоколов. История России — это история резонансных судебных процессов: над Засулич, над Бухариным, над Бродским, список может быть бесконечным. История современной России — не исключение, она проходит пунктиром от «дела ЮКОСа» через «дело Магнитского» к «делу Навального» и далее уходит за горизонт в неизведанное. По содержанию обвинительных заключений в России различают эпохи.

Ситуация, сложившаяся в правоприменительной практике последних лет, становится известной широкой публике через так называемые резонансные дела — судебные процессы, привлекающие всеобщее внимание и широко освещаемые средствами массовой информации. Бытует мнение, что резонансные дела не отражают в полной мере положение дел в российском судопроизводстве и реальная картина правоприменительной практики сильно отличается от той, которую можно наблюдать на примере громких дел. В действительности, если здесь и есть различие, то скорее только в худшую сторону, ибо общественное внимание заставляет зачастую полировать действительность, заботясь о презентабельности процессов. Резонансные дела являются скорее не отклонением от нормы, а экстрактом, «горькой настойкой» из российской правоприменительной практики, анализируя которую можно определить основные тенденции ее развития.

Так же как и все несчастные семьи, все резонансные дела «юридически несчастливы» по-своему. Каждое из них имеет свою правовую предысторию, особенную политическую природу и неповторимую процессуальную судьбу. Но тем не менее в каждом из них можно усмотреть проявление неких общих закономерностей, тенденций в развитии правоприменительной практики. Именно под этим углом зрения, под которым на примере резонансных дел можно лучше рассмотреть, как особенное отражает общее, эти дела представляют интерес.

«Дело ЮКОСа»

«Дело ЮКОСа» — по сути, дело Михаила Ходорковского — является «ветераном» репрессивного судопроизводства. Оно заложило ряд трендов, которые в дальнейшем стали визитной карточкой российского правосудия. В первую очередь оно стало торжеством селективной юстиции, так как Ходорковский и его компания оказались практически единственными пострадавшими (в своей весовой категории) за действия, которые носили общераспространенный характер. Не менее важной «новацией» стало использование уголовного судопроизводства для перераспределения собственности. Ни до, ни после «дела ЮКОСа» рейдерская природа российского правосудия не проявляла себя в таких масштабах. По сути, это дело сформировало «правовую схему» и создало прецедент для «серой реприватизации». Менее бросается в глаза, но имеет, может быть, даже большее значение, другое изобретение — объявление когда-то правомерных практик задним числом неправовыми и преступными. Оно может претендовать на русский «полицейский Оскар». Примененный впервые на таких «больших числах» в деле Ходорковского, этот прием стал впоследствии основой десятков тысяч других уголовных дел.

Став старожилом российского юридического рынка, «дело ЮКОСа» не переставало удивлять экспертов. Уже после освобождения Ходорковского из тюрьмы из недр этого дела появилась на свет технология использования уголовного преследования инакомыслящих под предлогом борьбы с отмыванием денег. И, конечно, все это время «дело ЮКОСа» продолжает демонстрировать юридическую беспомощность и практическую бесполезность высших судов в России и вообще надзорного судопроизводства в делах, где предполагается наличие политической составляющей.

Высшие суды, в первую очередь Верховный суд РФ и Конституционный суд РФ, стали постфактум, с большим опозданием, признавать, что при рассмотрении дел в судах первой инстанции и в рамках апелляционного и кассационного производства имели место нарушения норм материального и процессуального права. Кроме того, применяемые законы были интерпретированы судами таким образом, что правоприменительная практика приобрела в целом неконституционный характер. Однако эти «откровения» высших судов, постановления которых вроде бы обязательны для судов низших инстанций, не имеют никакого практического значения и не приводят к пересмотру ранее принятых судебных актов. Все это, по моему мнению, очередной раз свидетельствует о том, что реальная правоприменительная практика замкнута в России не на высшие суды, а на исполнительную власть, которая и венчает в действительности судебную пирамиду.

«дело Магнитского»

«Дело Магнитского» стало второй по значимости после «дела ЮКОСа» инвестицией в развитие посткоммунистического репрессивного правосудия. Но если на «деле ЮКОСа» были отработаны «наступательные технологии», то на «деле Магнитского» система училась защищаться и не отдавать «своих». Благодаря «делу Магнитского» российская правовая практика обогатилась феноменом «неприкасаемых» — то есть лиц, аффилированных тем или иным образом с властью, на которых не распространяется действие российских законов. Несмотря на все усилия мировой общественности, в конечном счете воплотившиеся в беспрецедентном «Акте Магнитского», принятом Конгрессом США, ни одно из вскрытых Магнитским преступлений, как и его собственная гибель, в России так и не были расследованы. Более того, сам Магнитский впоследствии и был обвинен в совершении как этих, так и других преступлений, причем посмертно.

В 2013 году знаковое для России «дело Магнитского» достигло своего апогея и реализовалось в начавшемся в Тверском районном суде города Москвы посмертном судебном процессе над ним по обвинению в уклонении от уплаты налогов. Соответствующее обвинение Сергею Магнитскому было предъявлено в ноябре 2008 года, тогда же в отношении него была избрана мера пресечения в виде заключения под стражу. Он находился под арестом более 11 месяцев и погиб при невыясненных обстоятельствах. В июле 2011 года заместитель генерального прокурора РФ отменил постановление о прекращении уголовного преследования Сергея Магнитского в связи с его смертью, и расследование против него было возобновлено. Несмотря на протесты родственников и на четко выраженную позицию Конституционного суда РФ, которая состояла в том, что возобновление уголовного судопроизводства в отношении умершего лица возможно только с целью его реабилитации, уголовное дело было направлено прокуратурой, поддержавшей обвинение в отношении Магнитского, в суд, где и завершилось вынесением обвинительного приговора.

Абстрагируясь от всех других обстоятельств «дела Магнитского», следует признать, что само по себе посмертное уголовное преследование лица было грубейшим нарушением действующего уголовного закона, Конституции РФ и международных обязательств Российской Федерации. Тем не менее высокая политическая мотивированность репрессивного правосудия заставляет его идти на очевидные и беспрецедентные нарушения законов ради достижения политических и пропагандистских целей. «Дело Магнитского» показало, что для российского правосудия не существует пределов и оно способно на все.

«дело (дела) Навального»

Характер и количество предъявленных Алексею Навальному обвинений беспрецедентны. Отличительной чертой «дела Навального» является то, что его политический характер практически не скрывается. По сути, Навальный обвинен в том, что занимался коммерческой деятельностью как таковой, а сама структура обвинения выстроена таким образом, что рассматривает любую торговую операцию как спекуляцию. Его дело — это мостик между репрессивной практикой современного уголовного судопроизводства и традициями, заложенными советской правоприменительной практикой.

Законное приобретение товара или услуг, за которые уплачена их полная стоимость, рассматривается как хищение этого товара или услуг в полном объеме по сговору между продавцом и покупателем. Трудно даже представить себе пределы возможного применения такого «расширенного» толкования норм уголовного закона, если такая практика «пойдет в народ».

В отношении Навального на протяжении многих лет осуществлялось систематическое предумышленное уголовное преследование, которое велось скоординированно сразу по многим направлениям. Порядок предъявления ему обвинений и размер наказаний полностью синхронизирован с политическими задачами, которые в данный момент решает власть. «Дела Навального» сделали репрессивное правосудие по-настоящему массовым.

«Три кита» российского правосудия

К началу «пятого срока» количество резонансных дел перешло в качество, в результате чего они перестали резонировать. Произвол расцвел всеми цветами радуги, так что классифицировать его стало крайне затруднительно. И тем не менее весь этот бескрайний мир русского посткоммунистического судебного беспредела покоится на «трех китах» — краеугольных камнях, легших в фундамент еще самых первых процессов.

Как опытный археолог по спилу дерева (в том числе и из Кировского леспромхоза) может высчитать количество засушливых лет, так и юрист со стажем по обвинениям против Навального может вычислить технологии, опробованные ранее в делах Ходорковского и Магнитского, но реализованные на качественно новом уровне. Структура предъявленных Ходорковскому, Магнитскому или Навальному обвинений при ближайшем рассмотрении оказывается простой, как комбинация из трех пальцев. Чтобы было понятно, о чем идет речь, загнем эти пальцы по очереди.

Палец первый (большой): презумпция виновности. Вы не найдете упоминание об этом принципе в Уголовно-процессуальном кодексе, о нем не пишут в учебниках для юридических вузов, но это тот главный и, по сути, единственный принцип, вокруг которого выстроено сегодня российское уголовное судопроизводство. Писаный закон, который в России, как известно, подобен дышлу, подразумевает, что преступным может быть только виновное деяние, и виновность эта является тем главным, что должно доказываться сначала на следствии, а потом и в суде со ссылкой на объективные факты и обстоятельства, которые подтверждают либо ее наличие, либо ее отсутствие.

Но это все в теории. На практике — и это очень хорошо видно на примере обвинений, предъявленных Навальному, Ходорковскому и Магнитскому (посмертно), — виновность воспринимается как данность, как нечто само собой разумеющееся, не требующее никаких доказательств. Сегодня в России виновность не доказывается, а провозглашается. То есть следствие не доказывает виновность, а при помощи «априори установленной» виновности доказывает наличие преступления. Делается это при помощи незамысловатого приема — в тексте обвинительного заключения в начале каждого абзаца добавляются слова «осуществляя подготовку к предстоящему хищению», «продолжая реализовывать свой преступный умысел», «с целью реализации преступного плана», «продолжая оказывать пособничество в совершении преступления». А между ними практически ничего нет — смысловая пустота. Обвинение в России доказывается риторикой, а не фактами. Цель следствия сегодня — создать «словесную оболочку», издали напоминающую обвинение. Презумируя виновность в самом начале, оно окрашивает всю жизнь и деятельность обвиняемого в черный цвет, не заботясь ни о каких реальных доказательствах. Это цирковые технологии для балаганного правосудия. Но пока при отсутствии независимого суда все сойдет.

Палец второй (указательный): оговор. Даже видимость обвинения должна на чем-то держаться. Что-то же должно связывать эти абзацы в единое целое. Роль соединительной ткани, как правило, играет оговор. Эту технологию с изыском отработали на делах Ходорковского и Магнитского и уже как шаблон применили в «деле Навального». Сначала в оборот берется пойманный за руку жулик (иногда ранее изобличенный самим же обвиняемым в совершении преступления). Затем жулика объявляют компаньоном обвиняемого, так сказать, присоединяют его к нему как некую уголовную фикцию. И получается, что обвиняемый уже не изобличает жулика, а действует с ним заодно и договаривается о совместных преступлениях. И, наконец, финал: новоявленный подельник «колется» и обвиняет себя и присоединенных к нему обвиняемых в совершении самых невероятных преступлений. Вот этими показаниями и «сшивают» дело вместо белых ниток.

Палец третий (средний): подлог. Этот палец показывают уже в самом конце, в минуту юридического торжества системы. Когда все уже запутаны и запуганы окончательно, но еще нужно нагнать жути и увеличить объем обвинения до размеров, позволяющих оправдать заранее спланированное наказание, следователи совершают элементарный подлог и просто объявляют то, что еще вчера было абсолютно законным, совершенно незаконным. Благо в России вообще мало кто понимает, как законное отделяется от незаконного. То есть простая покупка Навальным леса на 14 миллионов рублей, за который он уплатил свои кровные денежки, объявляется мошеннической схемой. Этот «приемчик» был вначале опробован на Ходорковском, который, по мнению следователей, украл «всю нефть» (за которую почему-то заплатил), потом на Магнитском и Браудере, которые, по тому же квалифицированному мнению, украли «все акции “Газпрома”», и, наконец, применен к Навальному, который, как выясняется, украл «весь лес».

При помощи этой «убойной» комбинации из трех действий — презумпция виновности, оговор и подлог — преступников можно производить столько, сколько пенитенциарная система будет в состоянии вместить. Право в России полностью утратило объективный характер, а уголовно-процессуальный закон превращается в колоду крапленых карт-статей, которыми власть играет, как шулер в казино. Известно, что обыграть шулера за его столом невозможно. Но что делать, когда вся страна прикована к этому столу наручниками?

Черные дыры русского права

Между всеми политическими процессами современной России есть нечто общее, что лежит глубже, чем политическая необходимость и юридический произвол. Это общее — их социальная направленность: на самом деле на скамье подсудимых находятся не отдельные личности, а капитализм как общественный строй. И это делает ситуацию безвыходной, потому что капитализм, если и подлежит суду, то только истории. В рамках «басманного правосудия» эту проблему не разрешить.

Самыми популярными в лексиконе российских следователей и судей стали слова «схема» и «обогащение». Что бы ни делал обвиняемый, он виноват уже только потому, что создал «схему» для «обогащения». Проблема в том, что капитализм в точном смысле слова — это и есть создание схем с целью обогащения. Правительство, одной рукой продвигая развитие капитализма в России, другой тащит этот самый капитализм на дно, а точнее — на скамью подсудимых.

Исторически правоприменение в России всегда было далеко от совершенства. За всю свою историю Россия никогда не была правовым государством в полном объеме, хотя случались периоды, когда она подходила к этому рубежу несколько ближе. К сожалению, сегодня Россия движется в обратном направлении, откатываясь назад даже от того уровня, который был достигнут правовой системой в период «позднего тоталитаризма» в конце 70-х начале 80-х годов. Наряду с присущей России гибкостью в применении законов (знаменитое крылатое выражение Салтыкова-Щедрина о том, что глупость российских законов компенсируется необязательностью их исполнения, сохраняет актуальность по сей день) проявляет себя и другая тенденция. Возникают «зоны отчуждения», в которых законы не действуют вовсе. Появляются «спецсубъекты», которые имеют практически феодальные привилегии, освобождающие их от ответственности за любые преступления. Тенденция состоит в том, что эти «зоны отчуждения» становятся все более обширными, и количество «спецсубъектов» и объем предоставляемых им индульгенций растет. Дальнейшее движение в указанном направлении превратит эти правовые воронки в черные дыры, которые поглотят правовую систему России.

Глава 16. Православный чекизм: без надежды на веру и любовь

Вакуум, образовавшийся на том месте, где ранее господствовала государственная «коммунистическая» идеология, оказался быстро заполнен инертным газом русского православия. Русская церковь, как бы подтверждая народную мудрость о том, что свято место пусто не бывает, быстро расположилась там, где советский человек привык видеть «райком партии». Являясь неотъемлемой частью общества, русская церковь сначала пережила «грабительскую приватизацию», в результате которой «менялы» стали в ней пастырями, а потом подверглась жестокой национализации, превратившей патриархию в придаток силовых структур. Итогом этой болезненной эволюции стало такое странное и уродливое явление, как «православный чекизм» — новая религия посткоммунистического правящего класса.

Сегодня, как и сотни лет назад, патриархи русской православной церкви «связывают бремена тяжкие и неудобоносимые и возлагают их на плечи людям, а сами не хотят и перстом двинуть их» (Евангелие от Матфея). Век страданий и гонений ничему не научил русскую церковь и не заставил ни на йоту измениться. Она как была, так и осталась «государственной церковью», церковью-прилипалой, привыкшей удерживать паству в своих объятиях при помощи власти. Поэтому, если государство, к которому была привязана русская церковь, оказывается в кризисе, то кризис этот неизбежно распространяется и на «привязанную» к нему церковь. Несмотря на видимость церковного возрождения, в эпоху посткоммунизма русская православная церковь переживает глубокий упадок и, как никогда, за последние четыреста лет близка к новому расколу.

«Православный ген»

Позицию русской православной церкви не стоит примитивизировать. Ее подобострастное отношение к власти нельзя объяснить лишь страстью к стяжательству ее иерархов. В действительности связь русской церкви с русским государством имеет сущностный характер и не сводится ни к жадности, ни к трусости священников. Русская церковь нуждается в государстве как в необходимом условии своего выживания, без опоры на государство она нежизнеспособна и неконкурентоспособна. В этом суть: русская церковь всегда нуждается в русской власти больше, чем русская власть — в русской церкви.

Если посмотреть внимательнее на историю взаимоотношений русской церкви и государства, то можно заметить, что русская церковь тем больше поддерживает власть, чем более «антизападной» последняя является. Если русское государство начинало проводить ориентированную на Запад политику, открывая двери для культурной экспансии со стороны Запада, отношения между ним и русской церковью становились как минимум прохладными. В то же время государству, которое противостояло западному влиянию, русская церковь в конечном счете готова была простить все грехи, включая даже официальное безбожие и гонения на саму себя.

Существует мнение о «национальном» характере русской церкви. Недаром в течение столетий слова «православный» и «русский» были чуть ли не синонимами. Мне кажется, что это не совсем корректный взгляд на предмет. Русская церковь является русской ровно настолько, насколько это ей выгодно и насколько эта «русскость» способствует ее самосохранению. В свое время ей ничего не мешало искать защиты и покровительства у монгольских ханов и прославлять с кафедры вполне себе «нерусское» государство.

В некотором отношении было бы правильно сказать, что русская церковь вполне «наднациональна». «Русскость» для нее — это частность. Это всего лишь та оболочка, которая позволяла выжить, успешно сопротивляясь реформации (в широком смысле этого слова). Русская история вот уже более тысячи лет программируется византийским «православным геном» — весьма эгоистичным и жестоким. Он подчинил жизнь и судьбу народа, волею исторических судеб ставшего его носителем, задаче своего выживания, сделал русское общество и государство орудиями, при помощи которых этот ген защищает себя от конкуренции с другими конфессиями и в первую очередь с западным христианством.

Православие и модернизация

Именно в западном христианстве, а вовсе не в исламе, русское православие видит главную для себя угрозу. Вызов с Запада для иерархов русской церкви был всегда страшнее вызова с Востока. Любая модернизация в России поэтому была возможна до сих пор только через конфликт с церковью, а не в союзе с ней. По крайней мере, опыт двух предыдущих модернизаций — большевистской и петровской — свидетельствует именно об этом.

Православная церковь на протяжении многих веков последовательно выступала против любого сближения с Западом и, как следствие, против любого действительного общественного развития. Полный политический, экономический и культурный изоляционизм и отказ от всего мирского и от развития как такового является для православной церкви идеальным состоянием русского общества и государства. И если русское общество и государство до сих пор не оказались в такой изоляции, то лишь потому, что русская власть время от времени эмансипировалась от православной церкви и находила силы для политического подавления изоляционистской политики церкви. Из этих двух сил, действовавших в русской истории, — власти и церкви — церковь, безусловно, всегда была более реакционным элементом.

Русская церковь самодостаточна и лишь условно является русской. Она скорее пожертвует своей вынужденной исторической «оболочкой», своим объективным носителем — русским народом, чем поступится принципами. В определенной степени сбывается одно из пророчеств Николая Бердяева, отмечавшего схожесть судеб русского и еврейского народов. Ведомый ортодоксами православной церкви русский народ вполне может лишиться и своей земли, и своего государства, превратившись в народ-скиталец, рассредоточенный по всему миру.

К сожалению, интересы церкви входят сегодня в объективное противоречие с условиями, при которых возможно выживание русского народа, сохранение русской культуры и связанного с ней государства. Проблема в том, что Россия к настоящему моменту практически полностью исчерпала ресурс для развития в качестве самодостаточной империи, в первую очередь — демографический. При существующих тенденциях в этой области русская государственность не сможет сохраниться в существующих границах хотя бы до конца текущего столетия. Уже к середине века Россия рискует лишиться практически всех своих колоний, включая Кавказ и Сибирь.

В этих условиях перед русским народом стоит сложный выбор. Либо опереться на западные технологии и знания с целью развития своих собственных производительных сил, либо быть в перспективе поглощенным бурно развивающейся китайской и тюркской цивилизационными платформами. В первом случае велик риск оказаться в духовной зависимости от Запада при сохранении «физической» независимости в пределах существующих границ. Во втором случае, наоборот, при полной потере физической независимости вследствие поглощения значительной части территории Китаем есть шанс сохранить определенную религиозную автономию. Известно, что китайцы, как и монголы, отличаются значительной религиозной толерантностью.

Фактически сегодня, как и семьсот лет тому назад, во времена Александра Невского, русская церковь предпочитает союзу с Западом поглощение Востоком и потерю Россией политической независимости. Готовность пожертвовать «телом» ради спасения «души» приобретает в данном случае весьма гротескную форму. В действительности русская церковь совершенно непатриотична. Она руководствуется исключительно своими интересами, защищая в первую очередь свой церковный суверенитет. И если защита этого церковного суверенитета потребует пожертвовать суверенитетом политическим, русская церковь, не задумываясь, пойдет на эту жертву. Для нее лучше смириться с угрозой оккупации, чем столкнуться с необходимостью реформации.

Модернизация и реформация

Сохранение Россией политического суверенитета сегодня напрямую зависит от возможности проведения третьей (и, видимо, последней) в русской истории модернизации. Модернизация — это не техническая, а прежде всего культурная (в самом широком смысле слова) революция. Эта революция сегодня невозможна в России без усвоения очередной «порции» западных культурных ценностей.

Среди прочего эта модернизация предполагает и религиозное обновление (возрождение). Это очень длительный и болезненный путь, не проделав который будет трудно найти духовные силы для грандиозной реконструкции всех сторон жизни русского общества. Полагаю, что религиозная реформация является необходимым условием успешной модернизации в России.

Но именно угроза реформации более всего и пугает существующую русскую церковь. Она видит альтернативу по-своему. Опора на Запад позволит сохранить Россию как геополитическую реальность, но самой русской церкви в том виде, в котором она существует сегодня, придет конец. Если Россия пойдет на сближение с Западом, это неизбежно приведет к культурной коррекции. Паства изменится, и ей потребуется новая церковь.

Для современных, обладающих широким кругозором, более свободных, более толерантных, говорящих на другом языке людей в нынешней русской церкви места нет. Церковь под них «подстраиваться» не готова и не считает нужным. Внутри самой церкви нет сил, способных ответить на вызов времени. Церковь ясно и недвусмысленно дает понять, что будет сопротивляться модернизации и предпочтет рискнуть будущим России, чем своим собственным будущим.

Русская церковь три века получала привилегии от монгольского хана, восхваляя его власть. Русская церковь семьдесят лет сотрудничала с атеистической властью большевиков и их наследников. Можно сказать, что она исторически подготовлена к тому, чтобы начать молиться о процветании Коммунистической партии Китая. Потеря русским народом политической независимости, как ни странно, менее трагично отразится на судьбе русской церкви, чем на судьбе русского народа. Русская церковь скорее согласится стать церковью народа в изгнании, чем поступится принципами и начнет меняться.

Кремль и Патриархия — на параллельных курсах

В этой позиции русской церкви нет ничего нового. Ее точку зрения в данном вопросе можно считать традиционной. На разных этапах истории эта позиция либо совпадала, либо не совпадала с позицией власти. Были времена, когда русская власть предпочитала трехсотлетнее восточное иго западному влиянию, как при Александре Невском, и русская церковь объявляла сделавших этот выбор князей святыми. Были времена, когда русская власть пользовалась русской церковью для того, чтобы обосновать свое самовластие, как при Иване Грозном, и русская церковь, хоть и роптала, но подчинялась. Были времена, когда русская власть отодвигала церковь и начинала проводить ориентированные на Запад реформы, как при Петре Первом, и тогда русская церковь ощетинивалась, называя царя про себя антихристом.

Сегодня позиция русской церкви и позиция русской власти совпадают. И та и другая ставят интересы собственного выживания выше интересов выживания русского народа, из тела которого они произрастают. Поэтому альянс между Кремлем и Патриархией на этот раз носит не конъюнктурный, а стратегический характер. Это не вопрос сиюминутной выгоды, а долгосрочный союз единомышленников.

Для современной русской полукриминальной бюрократии модернизация, либерализм, демократия, то есть все то, что связано с укреплением государственных институтов и законности, представляют угрозу не в меньшей степени, чем для русской православной церкви. Поэтому на практике бюрократия вместе с церковью будут сопротивляться модернизации до последнего и будут готовы заплатить за стабильность своего положения будущим России.

На пути к расколу

Встав на сторону власти, церковь сделала выбор в пользу себя, но не в пользу паствы. Она выталкивает активную, думающую и по-настоящему верующую часть общества за пределы церковного круга. В качестве компенсации она проводит мобилизацию фанатиков, которые должны защитить церковь от людей, ищущих подлинную веру и истину. Исступленные фанатики должны создавать видимость религиозного подъема там, где давно поселился религиозный упадок.

Остается нерешенным главный вопрос — что все-таки делать с той массой «новых верующих», которым тесно и душно в современном русском храме? Как справедливо заметил один из исследователей современной русской церкви, русские люди сегодня религиозны, но не воцерковлены. Церковь, поднявшаяся на ту высоту, на которой полвека назад находился разве что отдел идеологии ЦК КПСС, одержала «пиррову победу». Мобилизовав миллионы статистов, она отодвинула от себя тысячи ищущих путь к вере людей (об убежденных атеистах разговор отдельный, хотя они тоже по-своему верующие — они верят в то, что ни во что не верят). Этим людям ведь тоже надо куда-то идти. Они будут продолжать искать свою дорогу к Богу и строить свой Храм.

Лавры Никона не дают патриарху посткоммунизма спать спокойно. Во главе русской церкви в непростое время оказался сильный и харизматичный лидер. На него возлагалось поначалу немало надежд. Он мог бы стать реформатором русской церкви, а вместо этого стал ее ревностным охранителем. В конечном счете он утопил церковную реформу в фарисействе, сведя ее к ритуальным заклинаниям и пламенным речам. Судьба Никона была трагичной, роль в истории — неоднозначной, усилия — тщетными. Окажется ли нынешний патриарх в лучшем положении к концу своего служения? Открытый вопрос.

Сегодня внимание православной общественности приковано к внешнему: к часам, к виллам и к прочей пыли патриарха. Но есть куда более существенные вопросы — об истинной вере, о новой церкви, о взаимоотношениях паствы и пастырей, князей церкви и князей света. Эти вопросы поставлены самим ходом русской истории и ждут своего ответа. Причем время не терпит.

Глава 17. «Защита периметра»: почему кооператив «Озеро» слили в «Аквариум»?

Реальность в России меняется быстрее, чем представление о ней. Для многих людей как в самой России, так и за ее пределами этой огромной страной по-прежнему управляет небольшая группа людей, которых принято называть «друзьями Путина» и ядром которых являются члены небольшого дачного кооператива «Озеро», а также примкнувшие к ним одноклассники, однокурсники, сослуживцы и просто хорошие знакомые президента. Возможно, так оно когда-то и было, но сегодня все выглядит несколько иначе. В течение последних лет политическая роль так называемого «ближнего круга» непрерывно падала. Поэтому игра под названием «вычислим новое тайное Политбюро», в которую так любят играть доморощенные российские политологи, постепенно теряет смысл. В то же время ответ на вопрос «кто влияет сегодня больше всего на мнение президента?» может обескуражить своей простотой: те, кому положено это делать по долгу службы, то есть военная и гражданская бюрократия. К сожалению, русская власть не стала от этого более прогрессивной, скорее наоборот. Рост ее влияния привел к тому, что драйвером политического развития России вместо эгоистических интересов меньшинства стали заблуждения большинства. Россия сделала два шага назад в своей истории, не сделав ни одного шага вперед, став заложником архаичных воззрений на государство и общество, в том числе на национальную безопасность, уходящих своими корнями в глубины веков.

Вторичная институализация

Восемнадцать лет непрерывного нахождения Владимира Путина у власти — это целая эпоха, которая не прошла для России бесследно. Россия в начале путинского правления и Россия в завершающей фазе этого правления (в конституционном смысле слова) — это две разные страны. Главным итогом почти двух десятилетий нахождения Путина во главе государства является то, что он сумел выстроить и отладить механизм реализации своей персональной власти, вернув российскую политическую историю в традиционное для нее русло.

Когда Путин в значительной степени неожиданно для себя и наблюдателей сменил Ельцина на президентском посту, он обнаружил, что находится в преимущественно враждебном бюрократическом окружении. Ему в наследство достался эклектичный и практически неуправляемый государственный аппарат, состоящий либо из плохо адаптированных к новой реальности чиновников советского образца, либо из ставленников вновь образованных олигархических групп, «прикомандированных» к правительству, но реально работающих на тех, кто их туда поставил «смотрящими». Если бы Путин не принял экстраординарных мер по укреплению своей личной власти, то в лучшем случае он оставался бы до сих пор марионеткой в руках нескольких финансовых кланов, которые продолжали бы управлять страной. Но, скорее всего, он давно бы уже стал частью русской политической истории.

Но Путин не согласился принять доставшиеся ему в наследство условия как данность и решил побороться за свое право быть «суверенным президентом». Действовал он традиционным для России образом — создал параллельную систему власти из лично преданных ему людей, на которых и опирался при решении любых вопросов. Вот уже почти пятьсот лет такая система власти в России называется опричниной. Устроена она незамысловато, но работает эффективно. Государственная бюрократия при опричнине не исчезает, но ей отводится второстепенная, техническая роль. Политические и контрольные функции сосредотачиваются в руках узкого круга приближенных к главе государства деятелей, организованных по принципу средневекового ордена. Похожим образом организованы мафиозные структуры современности.

Но и у опричной системы есть свои недостатки. Все русские государи и государственные деятели, порождавшие ее, рано или поздно стремились от нее избавиться, как только она решала поставленные перед ней задачи. Путин не является исключением. Долгие годы в кругу своих «друзей» он оставался «первым среди равных». Он вынужден был терпеть их выходки, их алчность, их тщеславие, их неискренность только ради того, чтобы с их помощью можно было контролировать огромный и плохо управляемый бюрократический аппарат. Отчасти он зависел от них, и эта зависимость с каждым годом тяготила его все больше и больше, не говоря уже о том, что она в значительной степени дискредитировала его как лидера.

Сегодня, когда многим кажется, что власть «ближнего круга» достигла апогея, когда мизерный русский политический класс живет «пережевыванием» легенд и мифов о подвигах «путинских гераклов», их политическая судьба предрешена. Два обстоятельства лежат в основании коренного поворота новейшей русской политической истории. Во-первых, Путин создал «унию» с российским народом, став его единоличным популистским лидером (я нисколько не сомневаюсь, что в сегодняшней ситуации на любых честно организованных выборах Путин все равно победит, и поэтому принимаемые его администрацией «защитные меры» кажутся мне избыточными и нелепыми). Во-вторых, Путин произвел поколенческую революцию в бюрократическом аппарате, тихо и незаметно приведя на госслужбу, особенно в верхний и средний ее эшелоны, молодых и лично обязанных ему людей.

Это стало приговором «ближнему кругу». В новых условиях все эти новоявленные Басмановы, Бельские и Скуратовы оказываются обременением для «царя». У него теперь свои собственные «смотрящие» в государственном аппарате. Бюрократия образца 2018 года — это тот слой, на который Путин может уверенно полагаться как на основу своей неограниченной власти над страной. Это не значит, что Ротенбергов, Ковальчуков, Тимченко и связанные с ними политические кланы ждет расправа (хотя и это не исключено), но с большой долей вероятности их ждет судьба ельцинских олигархов, приведших Путина к власти. Они сохранят свое богатство, но их политическая роль будет сведена к минимуму.

На пороге четвертого (по другим подсчетам — пятого) президентского срока Владимира Путина российская власть становится снова более регулярной. Принятие политических решений (decision making) сосредотачивается там, где ему и положено быть, — в формальных институтах государственной власти. Таким образом, происходит довольно странный процесс вторичной институциализации персональной власти Владимира Путина. Стихийное самодержавие сменяется организованным. Это существенная перемена не просто в механизме функционирования власти, а в самой ее природе. Она неизбежно будет иметь долгосрочные политические последствия, отнюдь не всегда позитивные и прогрессивные. Ментальность русской бюрократии может быть не доенее одиозной и опасной, чем ментальность «силовых нуворишей» из ближнего круга.

Номенклатурно-политические циклы

Вектор эволюции созданного Владимиром Путиным политического режима в эпоху заката определяется его внутренней противоречивостью и борьбой присущих ему противоположностей — объективного и субъективного начал. С одной стороны, в своем нынешнем виде этот режим является крайним проявлением политического субъективизма, поскольку все хоть сколько-нибудь мало-мальски значимые политические решения замкнуты в нем на личность президента, который в одиночку, в ручном режиме «разруливает» конфликтные ситуации, будь то дело министра Улюкаева или спор по поводу строительства какой-нибудь «домны» в провинции. С другой стороны, механизм подготовки и принятия решений внутри этой полностью волюнтаристской системы оказался более, чем когда бы то ни было за всю почти двадцатилетнюю историю ее существования, забюрократизирован и поставлен в зависимость от позиции и действий формальных институтов государственной власти.

Путин по-прежнему — и даже больше, чем раньше, — решает все. Но определяющее влияние на его решения постепенно начинают оказывать не столько неформальные советы и рекомендации членов «ближнего круга», одолевших его своими многочисленными и часто взаимоисключающими просьбами, сколько формальная позиция бесчисленных министерств, комитетов, департаментов и прочих бюрократических институций, где давно сидят расставленные и подконтрольные только ему чиновники. А это значит, что решения президента в значительной степени зависят сегодня уже не столько, или, по крайней мере, не только от персональной борьбы различных групп его соратников, сколько от институционального соперничества внутри бюрократического аппарата.

В условиях ограниченной или вовсе отсутствующей демократии на первый план выходит борьба бюрократических структур за политическое доминирование. Эта борьба ведется с переменным успехом и имеет циклический характер. Прежде всего это, конечно, соревнование между «силовой» и «гражданской» бюрократией. Однако политическая роль гражданской бюрократии проявляется на поверхности только в периоды кризисов, когда система нуждается в перестройке. В остальное время большее значение имеет состязание двух основных отрядов «силовой бюрократии» — армии и полиции (в широком смысле этого слова). Выбор в пользу той или иной политической стратегии зачастую зависит от того, какой из этих двух силовых блоков оказывается политически доминирующим в данный момент времени.

Мне уже приходилось писать о странной эмпирической закономерности, не имеющей внятного рационального объяснения, но отчетливо прослеживаемой на протяжении как минимум последних ста лет российской истории, суть которой состоит в цикличном характере политического доминирования армии и полиции[14]. Разумеется, речь идет не о прямой политической роли военной или полицейской бюрократии, а об их косвенном, опосредствованном влиянии на принимаемые политические решения. Не являясь историком, я не могу судить о том, как эта закономерность действует применительно к имперскому периоду, но после 1917 года можно с достаточной степенью достоверности вычленить приблизительно двенадцатилетний «шаг», после которого каждый раз происходила смена исторических парадигм.

Так, в период с 1917 по 1929 год политическое значение армии очевидно более существенно, чем влияние полицейских структур, которым, несмотря на все ужасы террора, отводится преимущественно техническая роль. Ситуация меняется, когда начиная с 1929 года политическое значение «охранки» возрастает, достигнув своего пика в эпоху «большого террора». В 1941 году, с началом войны, начинается новый цикл, в течение которого вновь растет политическое влияние армейских кругов. На пике этого влияния происходит антибериевский переворот 1953 года, однако в последующие двенадцать лет осуществляющий десталинизацию Хрущев опирался на молодые кадры КГБ, а не на армию, которая потерпела ряд существенных политических поражений (отставка Жукова, сокращение обычных вооружений и и так далее). Возрождение армейского влияния началось только после прихода к власти в середине 60-х годов Брежнева, поставившего своей целью достижение стратегического паритета между СССР и США в военном противостоянии. Ситуация снова меняется в 1977 году в связи с болезнью Брежнева и после того, как секретарем ЦК КПСС становится председатель КГБ СССР Юрий Андропов. Этот цикл продолжался до конца 80-х, и его центральным моментом стала перестройка и демонтаж советской системы, фактически завершившийся к 1989 году. Набиравший политический вес Борис Ельцин в целом с недоверием относился к выходцам из КГБ и бóльшую часть своей активной политической жизни предпочитал опираться на военных. Этому способствовали и бурные события 90-х годов, одним из центральных моментов которых стала кавказская война. Политическое влияние спецслужб начало ощутимо расти только с 2001 года, когда завершился «инкубационный период» для преемника Бориса Ельцина — Владимира Путина — и он стал активно проводить в жизнь новый политический курс, важным элементом которого стало свертывание демократических реформ. Этот цикл достиг своего апогея к 2013 году, война в Украине и в Сирии, общая милитаризация всех сторон жизни российского общества естественным образом возродила политическое значение армии. Внутри этого цикла, который предположительно должен завершиться к середине 2020-х годов, Россия и пребывает в настоящий момент.

У этих циклов не больше научной обоснованности, чем у наблюдения о влиянии «лысых» и «волосатых» на политический режим в России в знаменитом стихотворении Игоря Губермана («…при лысых к нам приходит послабление, и снова тяжело при волосатых»), но эмпирически это работает, и быстро растущую роль военных при принятии политических решений уже трудно не заметить. При этом осмелюсь предположить, что она стала не следствием решения о присоединении Крыма, а его причиной (это не касается «гибридной» войны на Донбассе, у которой своя, более сложная политическая генеалогия).

Задним числом у решения о присоединении Крыма к России образовалось много отцов и даже матерей, хотя в действительности многие из тех, кто сегодня заявляет чуть ли не о своем авторстве, в момент принятия данного решения в лучшем случае занимали нейтральную позицию. Несмотря на то что радикальное решение вопроса о Крыме было политически и даже психологически продиктовано всей складывавшейся в России на протяжении предшествующих трех лет ситуацией, есть основания полагать, что его главными лоббистами были военные, и в первую очередь военная разведка. В их глазах потеря контроля над Крымом, а через него — и над Украиной в целом, приводила к возникновению некомпенсируемой уязвимости в системе обороны России, и они сумели убедить в этом президента.

Как это ни парадоксально, несмотря на пролившийся на них постфактум в качестве морального утешения дождь госзаказов, «друзья президента», причем не только из «Озера», но и из ближайших к нему окрестностей, оказались главной пострадавшей стороной в результате конфликта с Украиной и, как следствие, — с Западом. Напротив, военные только выиграли — их влияние стало расти небывалыми до этого темпами, так же, впрочем, как и государственные инвестиции в ВПК. Так, незаметно и без лишнего шума «Озеро» уступило место в первом ряду «Аквариуму» (неформальное обозначение штаб-квартиры российской военной разведки).

Осадная военная ошибка

Оппозиционно настроенная часть русского политического класса зациклена на «путинских друзьях», их «нетрудовых доходах» и «коррупционных связях». Не исключено, что число этих друзей в недалеком будущем поубавится, а их политическая роль будет сведена к минимуму, но вовсе не обязательно, что кому-то от этого станет легче. Их место займут «путинские наркомы», возможно, гораздо более аскетичные и менее коррумпированные, но ментальность которых может оказаться еще более реакционной, чем у бывших «друзей президента».

Возрастание роли бюрократии вообще и военной бюрократии в частности с большой долей вероятности приведет не к либерализации, а к дальнейшему росту изоляционизма, монополизации в экономике, «закручиванию гаек» в политике, дисбалансам социальной политики, которая станет первой жертвой новой гонки вооружений, и, безусловно, дальнейшей милитаризации общественного сознания. Причиной этого является то, что военная бюрократия в России является носителем одного из самых устойчивых архетипов русского реакционного мышления. Из поколения в поколение она воспроизводит архаичный взгляд на безопасность страны, в основе которого лежит концепция «периметра».

Суть этой концепции, своими корнями уходящей в глубины русской, истории, состоит в понимании безопасности как защиты внешнего контура. В этой парадигме универсальным способом борьбы с любой угрозой является попытка отодвинуть эту угрозу как можно дальше от границы (контура). Такое понимание безопасности является одной из причин вынужденной бесконечной русской экспансии во всех направлениях, которая и сделала Россию крупнейшим государством на планете (по размерам территории). Она же лежит в основании сложных и запутанных отношений России с Европой.

Логику этих отношений раскрыл в серии ставших каноническими статей российский философ Вадим Цымбурский[15]. Он полагал, что Россия стремится защитить себя, создав вдоль всего периметра своих необъятных границ буферные зоны (лимитрофы), отделяющие ее от основных соперников (угроз) на западе, востоке и юге. Разрушение или даже истончение этого лимитрофа Россия рассматривает как угрозу, которую она пытается ликвидировать, устанавливая свой контроль над ним.

С точки зрения Цымбурского, отношения России с Европой носят циклический характер, причем каждый цикл имеет несколько стадий. На первой стадии Россия теряет лимитроф, на второй — агрессивно поглощает его, раздвигая свои границы до максимально возможного уровня, на третьей начинает непосредственно вмешиваться в дела Европы, пытаясь стать арбитром не в своих делах; на последней, не выдержав консолидированного ответа Европы и истощив до предела жизненные ресурсы, схлопывается, теряя не только лимитроф, но и значительные части имперской территории. После неизбежного вслед за этим схлопыванием переформатирования, нередко сопровождаемого революциями, цикл снова повторяется. Сегодня мы с большой долей вероятности находимся на третьей стадии этого цикла, когда Россия вновь поглощает лимитроф и пытается играть на «чужом поле», активно вмешиваясь в дела Европы и Америки. По всей видимости, закат путинской эпохи совпадет по времени с переходом к заключительной стадии — схлопыванию.

Таким образом, организованная сила русской бюрократии, восстановившейся политически после революционных потрясений, но идеологически так и не переменившейся, передовым отрядом которой является военная бюрократия, представляет для России даже бóльшую угрозу, чем неорганизованная сила коррумпированного «ближнего круга». Армия в России является более консервативной силой, чем полиция (КГБ, ФСБ), несмотря на бóльшую коррумпированность последних. Сегодня многие в России живут ожиданием прихода после Путина предсказанных Стругацкими «черных». В некотором смысле «черные» уже пришли и вовсю вытесняют «серых», но люди, увлеченные «вчерашней» повесткой дня, этого не заметили. Коррупция — это о прошлом. О будущем — война. Политика, в основании которой лежит паранойя, обусловленная архаичными фобиями и предрассудками, приведет к катастрофе быстрее, чем корысть коррумпированных путинских элит старого образца.

Возвращение к «новому мышлению»

Вынырнув из бурных вод революции и контрреволюции, Россия предстала перед миром ровно тем, чем привыкла быть, — военно-бюрократическим государством, предназначение которого — «быть грозою света». Власть действительно становится более регулярной, но в этом мало позитива. Ракета русской революции упала приблизительно там же, откуда стартовала. Тридцать лет кажутся потраченными впустую, если не принимать в расчет приобретенный за эти годы уникальный исторический опыт. Возрождение политической роли русской бюрократии и прежде всего военной бюрократии возвращает страну под власть прежних заблуждений и предубеждений. Путин потерпел поражение от старой России. Эта Россия одолела Путина, подмяла его под себя и втиснула в привычный для нее формат войны «против всех».

Сегодня вытеснение Путина из власти, пусть даже со всеми друзьями и знакомыми, уже мало что решает в судьбе России, потому что они и сами уже мало что решают. Это может быть для кого-то необходимым, но в любом случае совершенно недостаточным условием. Рыбам не станет легче от того, что воду из «Озера» слили в «Аквариум». Нужно менять саму воду — то есть избавляться от тех устойчивых стереотипов, в том числе определяющих русское отношение к безопасности, которые продолжают владеть умами.

Новая Россия начнется не там, где закончатся Путин и его друзья, а там, где начнется новое мышление. Нам придется вернуться туда, откуда не совсем удачно стартовал Горбачев. Идея была правильной — реализация подкачала. Но после фальстарта забег не отменяют, а лишь предлагают пробежать дистанцию заново. Чтобы выжить, России надо переосмыслить свое место в мире, отказаться от претензий на исключительность, найти новый неимперский формат существования, определиться с какими-нибудь другими союзниками, кроме армии и флота, и вписаться в мировое разделение труда. Все это требует гораздо большего напряжения сил и выдержки, чем борьба с «путинизмом». Путин рано или поздно уйдет, об этом позаботится природа. Но в России ровным счетом ничего не изменится, если его преемник начнет снова защищать «периметр», будь он даже трижды демократ и либерал.

Часть IV. На контрреволюционной волне

Старый футбольный принцип — если не забиваешь ты, забивают тебе — применим и в политике. Возможность «забить» у русского демократического движения появилась на исходе нулевых, когда окончательно оформился авторитарный профиль посткоммунистической власти в России. Это привело в движение силы сопротивления, которые опирались на поддержку образованных жителей крупных городов и небольшой части номенклатуры, оставшейся в плену идеологических установок времен перестройки. Глубинной причиной этой фронды, скорее всего, был мировой финансовый кризис 2008—2009 годов, который продемонстрировал уязвимость положения нового «среднего класса», а триггером стали осложнения при транзите власти на перегоне между «вторым» и «третьим» сроками Путина. Это было потешное восстание, во многом вдохновленное надеждой на то, что «исполняющий обязанности царя» поддержит его. У него была очень ограниченная повестка, далекая от массовых ожиданий, и потому оно было обреченно на поражение. Но даже в таком виде оно сильно напугало власть и вдохновило самые заскорузлые ее элементы на реакцию, которая в разы перекрыла по масштабам породивший ее ничтожный повод. От этой очередной несостоявшейся русской революции берет начало тренд на фашизацию российского общества и государства.

Глава 18. Заблудившаяся революция. Между надеждой и отчаянием

В 2011—2012 годах в России произошла очередная революция, которая внешне ничем особенным не закончилась, а на самом деле круто поменяла курс русской истории. Правда, совсем не в том направлении, на которое рассчитывали революционеры. Тогда все смешалось в русском доме. Крестьяне окопались в Кремле, а интеллигенция подняла настоящее крестьянское восстание на Болотной площади. Это был бунт — беспомощный и бестолковый. Это было движение, возникшее из самых глубин русского среднего класса, которое боялось собственной тени и от страха громко кричало. У него не было ни своих лидеров, ни своего голоса. Но даже этот младенец успел испугать царя Ирода и спровоцировать «великую русскую контрреволюцию».

Между Кремлем и революцией

У нового общественного движения были две эмоциональные константы: нелюбовь к Путину и боязнь революции. При этом движение было чуждо как Кремлю, так и его главному оппоненту в прошлом — «несистемной» оппозиции. Это движение вышло из старого общества, но уже ему не принадлежало. На первых порах оно наивно полагало, что избежать революции можно, «напугав» власть самим фактом своего появления на свет. Поэтому его заботил не столько качественный, сколько количественный рост — мы тем ближе к цели, чем больше людей выйдет на улицу.

Однако движение опоздало со своими страхами. Революция давно уже шла (она, собственно, не прекращалась к тому времени более двух десятилетий, то затухая, то разгораясь вновь), просто не все умели ее разглядеть. Революция — это не событие, а процесс. Она начинается задолго до того, как толпы погромщиков выходят на улицы, а жандармы, переодевшись, разбегаются кто куда. Революция начинается с разложения общественных устоев, прежде всего — морали и права, которое превращает общество в стадо. Она никогда не случается в одночасье: сначала долго-долго тлеет «под землей», как торф, потом показывается на поверхности языками пламени и, наконец, занимается верховым пожаром. Поздно бояться революции, когда лес уже горит.

К сожалению, никто не может ни начать, ни остановить революцию по своему усмотрению. Она возникает сама по себе как естественная реакция на переполнение общества социальными шлаками. Но уж если она началась, то будьте уверены — дойдет до конца, пока весь лес не выгорит дотла. Революцию нельзя победить, ее можно только возглавить, чтобы хоть как-то смягчить ее ужасающие последствия. Сделать это может либо сама власть (что позже и случилось), либо это придется сделать движению, хочет оно этого или нет.

К такой перспективе движение было очевидно не готово и потому проиграло. Те, кто выводил людей на улицы, и те, кто сам выходил на улицу, не представляли толком, зачем они туда шли, будучи движимы более чувством, чем разумом. С каждым днем все острее ощущался программный вакуум, который приходилось заполнять музыкальными паузами. Можно, конечно, было организовать митинг-концерт, но нельзя было приходить в политику как на концерт. Когда «великий немой» заговорил, вдруг выяснилось, что он напрочь забыл текст. Среднему классу оказалось нечего сказать в свою защиту, и это с каждым днем становилось все большей проблемой.

Ложная и реальная повестка

В смятении движение зацепилось за повод — нарушения на выборах в Государственную думу — как за причину. Но это была не причина, а всего лишь одно из следствий. Ведь дело вовсе не в том, что парламент был избран нечестно, а в том, что у него не было никакой власти, как не было никакой власти и у тех судов, которые рассматривали жалобы на нарушения во время выборов. Совершенно очевидно, что выборы в посткоммунистической России — это всего лишь «индекс наглости», суммарный показатель того, что считает возможным себе позволить власть по отношению к обществу. Эмоции мешали движению увидеть главное, отделить зерна от плевел.

Дело в конечном счете было не в Путине — в России были правители и хуже. И тем более дело было не в том, что власть узурпирована, — в России никогда не было демократии, чтобы так сильно о ней сокрушаться. Дело было в том, кем она узурпирована. На излете первого десятилетия XXI века в России развилась «атипичная патология», некая «вторичная» проблема, которой не было в другие времена, — сплошная криминализация государства и общества, ставшая следствием сращения правоохранительных органов и организованной преступности. Такой преступной власти в России не было как минимум со времен Смутного времени.

Произвол, коррупция, организованная преступность — раковая опухоль, которая обессмысливает любые экономические и политические начинания. С этим были согласны даже самые умеренные из умеренных. Что толку бороться за демократию и права человека, когда воспользоваться ими могут только бандиты и прикрывающие их «силовики». Какая польза вообще от самых лучших законов, если практическое значение имеют только понятия. Прежде чем решать какие-либо другие политические задачи, в России необходимо было провести сплошную декриминализацию.

Тогдашний дискурс об экономическом росте, политических реформах и развитии конкуренции напоминал странный консилиум у постели умирающего больного. Пациент хрипит и задыхается, а профессора с умным видом обсуждают, как избавить его от сезонного авитаминоза. Именно тогда сформировался феномен Навального, который становился с каждым днем все более популярен именно потому, что говорил о том, что реально волновало массу, индифферентную к либеральным ценностям интеллигенции.

Ненависть к ворам, прикрытым государственными «крышами» всех мастей, была тогда и, возможно, сегодня остается объединяющим русских людей дифференциалом истории, который сплачивает все слои русского общества, от землепашца до академика. Лозунг «чекисты всех достали» стал для России эпохи «болотного восстания» паролем, по которому отличали «своих» от «наших». Общественный запрос на самом деле был давно сформирован, дело было за ответом, которого так и не прозвучало. Вместо него лидеры движения спели хором гимн демократии. И только голос Навального звучал не в унисон, поэтому он и стал со временем единственным бенефициаром тех событий.

Закат до рассвета

Движение быстро «сдулось». Графическое отображение динамики уличной активности было похоже на питона, заглотившего «бандерлога», — спереди и сзади плоско, а посередине выпуклость. Народ появился на улице ниоткуда и растворился в никуда. Еще вчера на улицах бурлила жизнь и вскипали надежды, а поутру разочарованными почувствовали себя даже те, кто не был очарован.

Глядя на неумолимо пустеющие площади, обескураженные обыватели испуганно спрашивали друг друга: «Что это было?» Была ли автоматная очередь массовых митингов точкой отсчета в формировании нового «гражданского общества» или предсмертной судорогой старого «демократического движения»? Конечно, это не было ни тем ни другим.

Оглядываясь назад, можно с уверенностью сказать, что у тогдашних оппонентов Кремля не было никаких оснований рассчитывать на скорые перемены, тем более в лучшую сторону. Рано наступивший кризис движения означал, что рухнула «политическая пирамида», в основании которой лежали заблуждение и романтизм. Что, собственно, произошло на самом деле? У всех на глазах с оглушительным треском лопнул пузырь под названием «либеральный проект Дмитрия Медведева». Потрясенные обманутые вкладчики вышли на улицы Москвы. Власть в ответ пообещала всех поставить «в очередь».

Но постепенно страсти утихли, люди свыклись с поражением. Это была странная попытка организовать «революцию» (как бы ни открещивались от этого термина и те, кто выходил на улицу, и те, кто их оттуда сгонял, но от него никуда не деться) при отсутствии революционной ситуации и при декларируемом неприятии самой идеи революции.

Поскольку поводом для протеста стала фальсификация результатов выборов в парламент (неважно, насколько она была существенной), это предопределило основные лозунги митингующих: роспуск думы, перевыборы, политические и конституционные реформы. Но, положа руку на сердце, надо признать, что фальсификациями русский народ не удивишь: у него других-то выборов никогда и не было. Достаточно «пробежаться» по «веховым» кампаниям эпохи посткоммунизма. Был ли честным референдум 1991 года о сохранении СССР, на котором за полгода до распада страны за ее сохранение высказалось 76,4 процента голосовавших? Был ли честным референдум 1993 года по Конституции, проведенный на фоне дымящегося парламента? Были ли честными перевыборы в 1996 году еле живого Ельцина? Были ли честными выборы президента в 2004 и в 2008 годах, когда не было никаких наблюдателей и рисовать можно было все, что угодно? Однако массовых протестов ни одна из этих фальсификаций не вызвала. В России пока еще не настолько доверяют демократическим институтам, чтобы выходить на улицу только из-за ущемления своих политических прав. Нужно нечто более глубокое, чем политика.

Людей могло вытолкнуть на улицу чувство острой социальной несправедливости, возмущение полицейским произволом, ненависть к казнокрадам. Но эти мотивы были в значительной степени проигнорированы самовыдвиженцами от «оппозиции», многие из которых увлеклись чистой политикой, спорами о фальсификациях, призывами к политической и конституционной реформам. Произошел разрыв между лидерами и участниками протестов. В основной своей массе люди собрались на площадях не рассуждать о пользе демократии, значимости общечеловеческих ценностей и достоинствах мажоритарной и пропорциональной избирательных систем. Как и четыреста лет назад, они вышли, требуя выдать им ненавистных бояр, наказать татей и угомонить стрельцов. А на глазах у них ораторы четыре месяца одного за другим ели политических чижиков.

Протестное движение на первом этапе оседлали попутчики. Когда на трибуну стали выходить дедушки и бабушки русской демократии, чтобы договорить свои старые речи о свободе, интерес собравшихся к происходящему стал таять на глазах. Были ораторы, которых толпа и вовсе мало отличала от тех бояр, которых она мечтала увидеть «на дыбе». Не найдя того, что искал, народ начал расходиться по домам, затаив досаду и искоса поглядывая в сторону Навального как на единственную альтернативу власти.

Все остальные погрузились в пучину выяснения отношений друг с другом и занялись поиском «идеальной программы», которая должна была всех объединить. Увы, такой программы не существовало, а если бы она и была, то в нее никто бы не поверил. Восстание «декабристов XXI века» было обречено на провал. Его миссия свелась к тому, чтобы разбудить интернет — этого «сетевого Герцена» нашего времени. Интернет развернул агитацию и пропаганду и родил Навального.

Движение остро нуждалось в новых организационных формах, в основании которых лежала бы мода на аскезу. С коррупцией и криминалом не борются в модных ресторанах и на фешенебельных курортах, в перерыве между светской тусовкой и офисным корпоративом. Должно было прийти поколение, способное голодать за идею, а не выпивать за нее.

Властелин стиля

По итогам активной фазы протеста, которая продолжалась, то разгораясь, то затухая, до конца лета 2012 года, стало очевидно, что для руководства движением нужны новые лидеры, принадлежащие к другому политическому поколению, не успевшему проявить себя в 90-е годы. Также стало ясно, что на улицах нужно говорить не о реформах, а о «преступлениях режима» — о казнокрадстве, о произволе, о продажных судах и т. д. Реформы должны обсуждаться в закрытых помещениях и в узком кругу ограниченных наличием конституционного сознания людей, и лишь для того, чтобы в подходящий момент уже после победы революции положить карту на стол истории. Эти два примитивных, но весьма важных урока усвоил только один из лидеров протеста — Навальный.

В тот момент между собой схлестнулись «советская архаика» и «либеральный постмодернизм». Россию заполонили вечно вчерашние (если не позавчерашние) люди, застрявшие в «золотом веке» советской цивилизации — брежневских 70-х, которых распирало от вовремя не реализованных амбиций. Их было много, и каждому из них снился свой персональный «советский» сон: кому — империя, кому — равенство в бесправии, а кому — бесправие без равенства. Именно в этот момент, когда значительная часть среднего класса почувствовала острую аллергическую реакцию на вдруг вылезший из щелей прошлого и заполонивший все вокруг «совок», на политическом горизонте появился Навальный и «открыл форточку».

Навальный своим успехом продемонстрировал, что в России к политической жизни просыпается поколение, сознание которого свободно от ностальгических «совковых» стереотипов, и что это поколение хочет оформить Россию по-своему — повеселее и повыразительнее. По сути, Навальный заново похоронил «советский уклад», он сделал его смешным. Теперь «скучного» Путина можно было любить только за деньги. Он больше не был cool. Переменчивое сердце общества было отдано другому герою.

В принципе мавр Навальный сделал свое дело и на том этапе мог уже уходить. Но он, конечно, никуда не ушел, потому что стал не столько оппозиционным политиком, сколько законодателем политической моды. И если оппозиционного политика можно закатать, раскатать, оболгать и так далее, то что делать с модой, не знает никто.

Сила Навального не в том, что у него какая-то особо ценная программа, он популярен не потому, что все поверили, будто он самый честный, за ним идут не потому, что он самый умный. Он учит людей не думать, а дышать. Естественно, что в стране, где главным дефицитным товаром является свежий воздух, продавец воздуха становится самым востребованным человеком.

Поэтому власти так трудно «опорочить» Навального — ни спирт его не берет, ни дрова. В общем и целом людям уже все равно, какой на самом деле Навальный, им важно то, что он для них делает. Люди не хотят закидывать камнями человека, который подает свежий воздух в подводную лодку, которая давно утонула.

Триггер контрреволюции

По-настоящему власть испугалась тогда, когда пик уличных протестов уже прошел. Осознание серьезности проблемы пришло после выборов мэра Москвы, на которых столица отвесила Кремлю пощечину. Московские выборы стали «отсечкой» для власти, серьезно озадачив ее, — это была не столько политическая победа Навального, сколько психологическое поражение Путина. Они обозначили тот рубеж, после которого возникает стойкое отторжение власти массовым сознанием. Подобный рубеж советская власть прошла в 1987 году после знакового Пленума ЦК КПСС, на котором московский партийный лидер Борис Ельцин путано и невнятно озвучил свое новое политическое кредо.

После этого было много разного — опала и смятение смутьяна, его раскаяние, падение с моста и даже запой. Но эти события ничего уже не могли изменить в ходе истории. Выступление Ельцина раскололо эпоху, и Горбачев на полном ходу рухнул в образовавшуюся щель. В течение последующих полутора лет Горбачев начисто растерял всю ту поддержку, которую получил после своего триумфального входа в политику, а Ельцин сделал первые шаги в легенду.

Навальный после поражения протестного движения стал играть в жизни посткоммунистической России ту же функциональную роль, которую Ельцин играл на излете советских 80-х, — он раздвигал горизонты. Был ли Ельцин менее однозначной фигурой, чем Навальный? Вряд ли. Был ли Горбачев более неприятен обществу в тот момент, чем Путин сегодня? Сомнительно. Но Ельцин стал тем человеком, который открыто отверг «совок». Поэтому общество, готовое внутренне к тому, чтобы из этого «совка» выпрыгнуть, Ельцина поддержало и отвернулось от еще вчера симпатичного ему Горбачева, не вписавшегося в им же обозначенный новый политический стиль.

Навальный стал воплощением скрытых ожиданий поколения, перешагнувшего советский Рубикон, зато в глазах Кремля он выглядел демоном революции. Власти казалось, что, нейтрализовав его, она снимет революционную угрозу. Это был очень наивный взгляд на вещи. Навальный не писал сценарий русской революции, он лишь его озвучивал. Он не виноват в том, что вселившийся в него дух оказался столь революционным. Какое время, такие и песни. Может быть, в другое время Навальный стал бы покорителем космоса или, по крайней мере, Кавказа.

Кремль оказался перед сложным, хотя, может быть, и надуманным выбором. Его обитатели чувствовали, что им уготована печальная судьба их предшественников, которые, потеряв популярность, в конце концов теряли и саму власть. Нужно было или смириться с этим, прожив тусклую и унылую жизнь под натиском рвущейся наружу революции, либо переломить ход истории и возглавить самим эту революцию, превратив ее в контрреволюцию. Может быть, если бы не было «болотного движения», то не было бы и Навального, а если бы не было Навального, то не было бы русско-украинской войны и всего того, что впоследствии получило название «русская весна». Мало кто верил тогда в способность Путина изменить направление движения русской истории, но оказалось, что нет ничего невозможного для человека, загнанного в угол.

Глава 19. Поджог Севастополя: как тушили «потешную» революцию?

Есть события, самостоятельное значение которых меркнет в сравнении с последствиями, вызванными ими к жизни. Выстрел в Сараево спровоцировал сход такой политической лавины, что детали подготовки и исполнения убийства наследного принца мало кого, кроме историков, интересуют. Всплеск протестного движения в России между третьим («медведевским») и четвертым (формально — третьим) сроками президентства Путина оказался прологом к таким грандиозным событиям, что вскоре о нем стали вспоминать как о совершенно второстепенном историческом факте.

Пробуждение основного инстинкта

Вмешательство России в гражданскую войну в Украине (а скорее — провокация этой войны) было вызвано не столько внешнеполитическими причинами (экономические интересы России в регионе, геополитическая стратегия Москвы, исполнение гуманитарной миссии и так далее), сколько причинами внутриполитическими. Агрессия — это реакция на предреволюционную смуту в самой России, своего рода игра Владимира Путина на опережение.

Крымскую (и в целом украинскую) кампанию необходимо рассматривать в двух плоскостях: не только в военно-политической, но и в мистически-символической. Причем вторая плоскость гораздо важнее первой. Крым — это кодовое слово в русской исторической памяти. Потеря Крыма — одна из самых глубоких зарубин, возникших в народном подсознании после распада советской империи. В этой точке сходится бесчисленное количество оголенных нервов русского мира. Горечь от потери Крыма находится за пределами рационального восприятия.

Поэтому Путин не просто послал войска в Крым. Он повернул ключ зажигания в национальном подсознании, мгновенно введя население огромной страны в состоянии аффекта. Как только были произнесены сакральные слова «Крым» и «война», в душах десятков миллионов людей включился «основной инстинкт» и раздался «рев племени». И с тех пор «рев племени» стал объективным фактором, определяющим общественно-политическую обстановку в стране.

Одним движением политического тумблера народ был переведен из одного психологического состояния в другое. Истерическое и неадекватное состояние народных масс стало объективной константой русской политической жизни.

Черная контрреволюция

Похоже, революция, о которой так много говорили либерально настроенные граждане начиная с 2011 года, произошла, однако выглядит она не совсем так, как ожидали. То, что революция в России будет окрашена отнюдь не в оранжевые цвета, понимали многие. Но на то, что ее возглавит сам Путин, мало кто рассчитывал. Тем не менее произошло именно это — Путин запустил в России контрреволюционный процесс, организовав поджог «крымского рейхстага».

Кремль решил не ждать, пока кто-то поставит под вопрос авторитарную легитимность существующей власти, а стал сам разрушать ее по собственной инициативе, чтобы заменить новой тоталитарной легитимностью. Все давно шло к этому, но события в Украине стали катализатором, резко ускорившим процесс. Итогом этого процесса стало радикальное изменение общественного строя современной России.

В Кремле было два сценария купирования революции: вегетарианский (в рамках которого вышел на свободу Ходорковский и были произведены другие символические пассы) и черносотенный. Выбран был именно второй, и российский бронепоезд на полном ходу проскочил еще одну политическую развилку по дороге в исторический тупик. Печальный опыт 2011 года никого ничему не научил.

У последней черты

Проблема состоит в том, что ввести общество в аффектированное состояние легко, но вывести его из этого состояния практически невозможно. Германии для этого потребовалось проиграть Вторую мировую войну, СССР — потерпеть поражение в холодной войне. Трудно представить себе, катастрофа какого масштаба должна теперь произойти, чтобы наступило отрезвление десятков миллионов людей, сознание которых буквально выключено агрессивной всепроникающей пропагандой.

Но еще хуже то, что тот, кто ввел общество в этот патриотический раж, тут же потерял контроль над происходящим. Кремль не может сказать, что это была шутка, что у России были учения в Крыму, а власти Украины, например, стали легитимными и пора обсудить с ними снова цену на газ. В обществе порождены аппетиты, удовлетворять которые придется ежедневно, скармливая патриотам одну жертву за другой. Демиург черной революции превращается теперь в ее раба. Он должен следовать уже не своей логике, а логике больного воображения порожденного им чудовища.

Темпы политической деградации режима резко ускорились. Старое, пусть «плохонькое», но «терпимое» и приличное, стало очень быстро заменяться новым, «ужасным» и «нестерпимым». Из этой ситуации не могло быть никакого быстрого выхода, потому что ключи от ее разрешения вывезли из России. Изнутри здесь уже ничего нельзя сделать, как ничего нельзя сделать изнутри, например, в Северной Корее, как бы ни желали этого глубоко законспирированные противники северокорейского режима.

Судьба России зависит с тех пор исключительно от конъюнктуры внешних рынков. Эта конъюнктура частью неуправляема, частью управляема. Но те, кто ею управляют, должны понять, что произошло в России. А это не случится сразу, так как срабатывает эффект запаздывающей рефлексии. Потребуется значительное время, чтобы лидеры мировой политики и флагманы мировой экономики поверили в реальность произошедшего. Пока это произойдет, немало «новичков» прибудут из России в Европу «с любовью».

Между первым и последним актами драмы будет значительный лаг по времени. Сколько трагедий уместится в этом отрезке, предугадать невозможно. В двадцатом веке туда влезла целиком мировая война. Можно только надеяться, что история человечество чему-то научила и так далеко дело не зайдет. Тем не менее, когда осознание масштаба проблемы придет и перемена общественного мнения по отношению к России выкристаллизуется в консолидированную политическую волю объединенных наций, в России начнется Армагеддон. Подойдя к Чонгарскому проливу с обратной стороны, Россия второй раз в течение ста лет оказалась у последней черты.

Формирование полноценной революционной ситуации

В краткосрочной перспективе интервенция может вернуть России ощущение утерянного могущества, сплотить народ на волне патриотической истерики, отвлечь внимание населения от проблем коррупции и политической и экономической неэффективности правительства. В среднесрочной перспективе эта война приведет к серьезной дестабилизации режима, усугубит до крайности его экономические проблемы, породит уже не точечное, а массовое недовольство политическим строем. В долгосрочной перспективе война с Украиной является катастрофой для России.

Мир в целом несправедлив. Поэтому, отбросив в сторону разговоры о братоубийственной и бессмысленной войне, о человеческих жертвах и других гуманитарных аспектах войны с Украиной и встав на сугубо циничные позиции, я должен заметить, что дело не в том, «тварь ли Россия дрожащая или право имеет», а только в том, что то, что позволено производителям айфонов, не позволено их потребителям. Россия не может позволить себе сегодня настоящей войны, потому что ее основным оружием являются «понты» и эффективно воевать она может только против тех государств, которые вооружены аналогичным образом. Это значит, что России будет сопутствовать успех ровно до тех пор, пока ей это будут спускать с рук. Но как только Западу это надоест, победоносные войны России закончатся.

Война с Украиной смотрится слишком вызывающе, чтобы ее не заметили, как грузинскую кампанию, и она слишком очевидно смахивает на агрессию, чтобы ответственность можно было возложить на обе стороны. Аннексия части территории Украины будет иметь для России очень тяжелые экономические и психологические последствия, сопоставимые с последствиями Русско-японской войны.

В таком случае война станет мощнейшим революционизирующим, а вовсе не стабилизирующим фактором. Рано или поздно она обеспечит два важнейших элемента революционной ситуации: бóльшее сверх обычного обнищание населения и бóльшую сверх обычной революционную активность. Важно только, чтобы самоликвидация режима не привела к самоликвидации России.

Глава 20. Ловушка неототалитаризма

Как бы ни была ужасна война сама по себе, большее политическое значение имеют те экономические, социальные и психологические последствия, которые она влечет за собой. Война так или иначе прекратится (если не рассматривать пока гипотетический, но в принципе возможный вариант перерастания локальной войны в мировую), а вот социально-политические изменения, которые она породила, изжить будет весьма трудно.

Война с Украиной содействовала превращению авторитарного режима в неототалитарный. Это и есть ее главный итог. Надо со всей серьезностью подойти к оценке этой перемены и осознать, что она означает для будущего России. В конечном счете неототалитаризм в очередной раз загоняет Россию в исторический тупик. Из тупика нельзя выбраться, продолжая двигаться вперед, пусть даже окольными дорогами. Так или иначе, но впереди Россию ждет очередной «перерыв постепенности» исторического процесса. Ей теперь предстоит либо разбиться со всего маху о какую-нибудь геополитическую стенку (пусть читатели, которые предают геополитику анафеме, рассматривают упоминание о ней исключительно как метафору), либо «отыграть» историю назад при помощи революции.

Неототалитаризм как злокачественная форма авторитаризма

О различиях между авторитаризмом и неототалитаризмом, как реальных, так и мнимых, можно писать бесконечно. Я изложу здесь мое субъективное и сугубо прикладное понимание проблемы, не претендующее на глубину и новизну и затрагивающее тему лишь в общих пределах. По моему мнению, неототалитаризм является злокачественной разновидностью авторитаризма, его перерождением, которое стало возможным в XX веке, когда, с одной стороны, миру явилась массовая личность, а с другой стороны, появились технологии управления массовым сознанием. Это возврат к «высокотехнологическому средневековью», своего рода эволюционная редукция. Впрочем, так всегда случается с опухолями — социальные, видимо, не являются исключением.

Главным отличием неототалитаризма от авторитаризма является способ, при помощи которого массы исключаются из политического процесса. В случае авторитаризма он примитивен и очевиден: обыватель пассивен, политикой не интересуется, погружен в свои дела, отчасти запуган, отчасти доволен тем, что происходящее вокруг его мало касается. Авторитаризм по определению депрессивен и уныл. В случае неототалитаризма, напротив, массы приходят в активное, я бы даже сказал, в гиперактивное состояние. Возникает иллюзия псевдовключенности основной части населения в политику. Масса ощущает себя творцом и демиургом истории, на самом деле ничем таким не являясь и в помине. Люди не осознают, что они — жертвы манипуляции, по сути — массового гипноза. Им кажется, что они сами приняли все решения, в то время как решения в готовом виде были трансплантированы в их головы. Вся техника манипуляции, какой бы разнообразной и «креативной» она ни казалась, в конечном счете основана на высвобождении архаичных социальных инстинктов, и прежде всего — на инстинкте самосохранения первобытного сообщества. Люди в минуту опасности сплачиваются вокруг вождя, как стая вокруг вожака. Поэтому поддержание ощущения постоянной внешней или внутренней угрозы является непременным condicio sine qua non для неототалитарного режима.

Псевдовключенность огромных масс людей в политику и будет тем главным «проблемным» наследием неототалитарного режима, с которым придется разбираться после того, как режим исчерпает себя — а он так или иначе исчерпает себя по той простой причине, что вечной войны не бывает, как и вечного мира. Победить весь мир невозможно, поэтому любое неототалитарное государство либо потерпит сокрушительное поражение в войне (как гитлеровская Германия), либо вынуждено будет войти в режим «мирного сосуществования» (как СССР) и тем самым снизить градус мобилизационной истерии. В последнем случае оно неизбежно упрется в какую-нибудь «перестройку», после чего трест лопнет от внутреннего напряжения. Но когда трест лопнет, в обществе останется множество его активных «вкладчиков» — точнее, держателей облигаций, мозги которых придется долго и упорно перепрограммировать, прежде чем они окажутся способными осознать реалии.

Проблема «неототалитарного наследия», с которым теперь придется постоянно считаться, делая прогнозы относительно будущего России, и является главным историческим итогом «крымской эпопеи» Владимира Путина. Россия, никогда не имевшая гражданского общества, вновь получила взамен его эрзац, очередное постсоветское «псевдогражданское общество». Это делает дальнейший путь исторического развития России еще более извилистым. Мало того что гражданское общество придется строить с нуля, теперь потребуется долго и тщательно расчищать под него строительную площадку, избавляясь от идеологического и политического мусора. Даже когда исчезнет источник иннервации, запрограммированная режимом масса будет продолжать биться в имперских конвульсиях.

Неототалитаризм и «суверенная демократия»

Все имеет не только следствия, но и причину. Как и всякое глобальное зло, неототалитаризм произрастает из весьма скромных предпосылок. Непосредственно все началось с концепции «суверенной демократии», предложенной как альтернатива жесткому авторитаризму. Оглядываясь сегодня назад, можно с уверенностью сказать, что любой жесткий авторитаризм имел бы гораздо менее разрушительные последствия для будущего России, чем тот иезуитский способ управления страной, который был выстроен командой Владимира Путина первого призыва в нулевые годы.

Дилемма, с которой столкнулся Путин, придя к власти, состояла в том, что он должен был сворачивать демократические институты в обществе (действуя в интересах олигархии, сложившейся в 90-е годы), оправдывая это необходимостью «защиты демократии». Это была инерционная политика, продиктованная слабостью режима, который не обладал в начальной фазе политическими ресурсами, позволяющими ему открыто посягнуть на мифы «славной» ельцинской революции. В обществе оставалось много ферментов революционного брожения, которые были совершенно неуместны на новом историческом этапе, но подавить которые открыто власть не решалась. Поэтому курс был взят на то, чтобы не уничтожать демократические институты, а обезвредить их. Нужно было сделать общество устойчивым к любой критике власти, воспитать в нем иммунитет в отношении демократических механизмов, оставляя нетронутой внешнюю демократическую оболочку.

Те, кто немного знаком с медициной, знают, что в отношении борьбы с гипертонией существуют две противоположные стратегии. Отчасти гипертония (повышенное давление) вызвано активностью специфического ангиотензинпревращающего фермента (АПФ), который определенным образом воздействует на стенки сосудов, что может приводить к гипертонии. Одним из способов борьбы с этим злом является подавление данного фермента при помощи различных средств, называемых ингибиторами. Но это не всегда срабатывает. Поэтому со временем был найден другой метод лечения — блокирование рецепторов в стенках сосудов, которые реагируют на фермент — возбудитель спокойствия. Тогда количество свободного фермента в крови теряет свое абсолютное значение, так как организм его не замечает. На практике в сложных случаях приходится применять комбинированную терапию — отчасти подавлять фермент при помощи ингибиторов, отчасти — подавлять чувствительность рецепторов.

Суверенная демократия как раз и оказалась такой комбинированной терапией в лечении «социальной гипертонии» российского общества. Вместо того чтобы полностью изжить «фермент свободы», власть прибегла лишь к его «мягкому» ограничению при помощи «политических ингибиторов». Общественная дискуссия была вытеснена из массового информационного поля в интернет-резервации, политический метаболизм («обмен существ» во властных структурах) поставлен под контроль при помощи управляемых выборов, в правоохранительную систему ввели антидот из политически администрируемых судей. Но даже после этого общество в целом оставалось скорее живым, чем мертвым. По крайней мере, по сравнению с советской Россией содержание фермента свободы в крови общества было и остается очень высоким.

Можно было, конечно, сразу пойти на полное переливание крови в прямом и переносном смысле слова, но демиурги «суверенной демократии» выбрали иной путь — они сосредоточились на нейтрализации фермента свободы. Из электронных средств массовой информации был создан пропагандистский утюг, которым начали придавливать общественное сознание: сначала — мягким поглаживанием, после — прижимая мозги «с отпаривателем». У общества подавлялись рецепторы демократии, оно приучалось не реагировать на эксцессы режима, не обращать внимания на деградацию общественных и политических институтов. В этом и была «главная фишка» концепции «суверенной демократии» — хоть обкричись, все равно тебя никто не услышит.

Но была и проблема: чем более деструктивными становились общественные процессы, чем нагляднее была деградация властной вертикали, тем больше надо было нагревать пропагандистский утюг. «Дело ЮКОСа», «дело Магнитского», «Кущевка», «дело Сердюкова» — все это рушило авторитет власти и подстегивало фронду, которая на ожиданиях демократических реформ, обещанных Медведевым, вылилась в «болотное движение». Чтобы справиться с этими процессами, требовалось нечто особенное, общество надо было в буквальном смысле слова оглушить, сделать что-то такое, чтобы сознание сорвалось с тормозов. Война стала необходимым условием выживания режима, и она началась строго по расписанию. Украина, конечно, повод, но далеко не причина. Кремль был заинтересован в войне, с ее помощью он задвинул свой «пропагандистский утюг» прямо в мозги обывателю и стал разглаживать им все сохранившиеся еще к этому моменту извилины.

В украинскую войну вошел один народ, а вышел из нее совершенно другой. В этот момент и возникла та самая псевдовключенность, которая отличает тоталитаризм от авторитаризма. Раньше обыватель этот режим терпел, теперь он стал его вожделеть. Это уже не отношение к власти, а страсть по власти. Страсть же нельзя преодолеть рационально, ее можно только перебить другой страстью.

Россия в плену у «черной сотни»

С псевдовключенностью обывателя в политику теперь придется повозиться — загнать его туда легко, а вот выгнать оттуда практически невозможно. Кремль оказался заложником своей собственной игры, выбранный им в момент кризиса политический курс является для него безальтернативным. Он теперь может идти с этим вновь обращенным народом в исторический тупик вместе хоть до самого конца, до самого Судного дня. Но стоит ему попытаться вильнуть в сторону и как-то вывести себя и страну из штопора, народ оторвет режиму голову. Вот такая вышла драма всепоглощающей любви 86% к своей власти.

Лучше всего это рассмотреть на примере Донбасса. Конечно, можно сколько угодно развлекаться, пугая Запад перспективой ядерного апокалипсиса, но вряд ли этого реально можно желать для себя и для своих детей. В Кремле сидят прагматики, которые знают разницу между словом и делом. Они играют в рискованный покер с историей, думая, что в последний момент сдернут карту. Проблема в том, что те, кто живет вокруг Кремля, ни в какие игры не играют, они в это все верят. Для Путина Донбасс, как и последовавшая за ним Сирия, — разменная монета в торге с Западом за зоны влияния и за право делать со своим народом все, что угодно. Для его яростных приверженцев Донбасс — истовая новая религия, они молятся на Путина как на пророка, который вернет им Империю в ее первозданном виде. Зрители русского Колизея расселись на трибуне и ждут захватывающего зрелища: Владимир Путин с голым торсом разрывает на арене американского льва. Пока Путин дерется со львом, он в их глазах равен Гераклу (собственно, так его и изображают), но страшно даже себе представить, что случится, если ослабевший гладиатор захочет вдруг пожать льву лапу…

В Донбасс нельзя было входить, потому что из него нельзя уйти по-хорошему. Если Кремль оттуда уйдет, то Донбасс сам постучится в ворота Спасской башни своей запыленной шахтерской каской, а может быть, и чем покруче. Теперь Путин до конца жизни обречен без устали биться на арене, он окончательно выбрал свое амплуа. Но стоит ему уйти с арены, как публика разорвет его на части. Главная угроза режиму исходит теперь вовсе не слева, не от либералов или демократов, а справа, от «черной сотни». Достаточно проследить за эволюцией взглядов «героя нового времени» Стрелкова, чтобы понять, что поддержка Путина «черной сотней» условна — они любят только побеждающего гладиатора, но стоит ему оступиться, как они опустят большой палец вниз. Путин не может себе позволить никакого маневра, только вперед — от одной победы к другой, пока не задохнется. Рано или поздно он споткнется, ибо ничьи силы не являются бесконечными. И тогда черносотенное цунами, порожденное крымским землетрясением, накроет Россию.

Глава 21. Серый поворот: чтобы выжить, Путин должен был стать Сталиным…

Политическая атмосфера в России непрерывно накаляется. В воздухе пахнет серостью. Уголовные дела выскакивают из телевизора, как черти из коробочки. Всплывают на экране и новые лица, которые при ближайшем рассмотрении оказываются еще безобразнее старых. Власть медленно, со скрипом поворачивается вокруг собственной оси, а общество с любопытством наблюдает за политической каруселью, при помощи которой Кремль прокладывает новый курс по старой колее. Демократическая общественность упорно не верит в способность власти предлагать новую политическую повестку дня. Все действия Кремля интерпретируются ею исключительно как пропаганда. Но в действительности власть, несмотря ни на что, продолжает оставаться основным политическим игроком, способным менять правила игры по своему усмотрению.

Промежуточный сценарий

Из того глубокого и затяжного кризиса, в котором Россия находится уже без малого полвека (если отсчитывать его начало от конца 70-х), нет простого и однозначного выхода. В равной степени не существует и какого-то одного достоверного сценария развития событий. У этой исторической драмы может быть несколько продолжений, и каждое из них в той или иной степени вероятно. Какой из сценариев будет взят историей за основу, зависит от множества обстоятельств, в том числе случайных, учесть которые не под силу ни одному аналитику. Остается лишь обрисовывать сценарии и оценивать их относительную перспективность в режиме онлайн.

Нет ничего удивительного в том, что в первую очередь внимание к себе привлекают крайние варианты. Это либо праворадикальный переворот, во многом подготовляемый (осознанно или неосознанно) политикой властей[16], либо революция, тоже, в общем-то, провоцируемая Кремлем, с неизбежно следующей из нее диктатурой (природа которой непредсказуема)[17].

Однако, кроме сценариев, которые предполагают то или иное разрешение проблемы, могут быть и сценарии, ориентированные исключительно на то, чтобы отложить какие бы то ни было решения в долгий ящик. Одним из таких сценариев является бюрократическая оптимизация режима.

Кремлевская оптимизация

Я полагаю, что, запустив механизм посткоммунистической контрреволюции, Кремль ушел на вираж, возможность которого мало кто предвидел. «Левому повороту» он противопоставил «серый поворот». Хотя официально ни о каком новом курсе не объявлялось, из-за зубчатой стены каждый день стали вылетать «ошметки» какого-нибудь нового высокопоставленного чиновника. Перефразируя классика, можно сказать, что по мере продвижения к стабильности клановая борьба возрастает.

Кремль произвел бюрократическую иннервацию режима. Это его ответ на несостоявшуюся революцию. Одной рукой подавляя революционное движение, он второй рукой пытается по-своему воплотить в жизнь главные лозунги революции. Это уже вторая попытка трансформировать систему, инициируемая властью за последние пять лет. Первая попытка, предпринятая в период президентства Медведева, провалилась. Но либеральная оптимизация в духе Михаила Горбачева, заявленная, но так и не осуществленная Дмитрием Медведевым, как оказалось, не является единственной возможной формой бюрократической оптимизации. Похоже, в Кремле с опозданием на тридцать лет и в совершенно новых исторических обстоятельствах решили-таки реализовать «андроповскую» версию перестройки.

Нельзя недооценивать политическое значение шквала уголовных разборок в высших эшелонах власти, списывая все исключительно на дешевый и конъюнктурный пиар. Пока общественность с изумлением наблюдает за происходящим, удобно расположившись в партере с попкорном. Зрителям кажется, что они все еще смотрят рекламную заставку. Однако на самом деле уже давно идет первая серия фильма. Более того, полагаю, что перед второй серией очень многих попросят выйти из зала с вещами, в том числе тех, кто сидит сегодня в первых рядах. Им скоро могут предложить другие места. Это — русское кино, у него своя драматургия, без хеппи-энда.

Нет ничего удивительного в том, что реакция постфактум воплощает в жизнь программу проигравшей революции. Историческая инициатива переходит к победителю, но направление исторического движения не меняется. История, и не только российская, знает этому множество примеров. Столыпинская аграрная реформа есть не более чем реакционный ответ на требования захлебнувшейся в крови революции 1905—1907 годов. «Русская весна», какими бы сугубо личными ни были бы ее поводы, в конечном счете есть ответ на захлебнувшуюся в медийных помоях «болотную» революцию. Горе побежденному — власть всегда обкрадывает несостоявшуюся революцию, топорно и своекорыстно реализуя ее лозунги.

Болотная реакция

Не стоит примитивизировать людей, сидящих в Кремле. В конечном счете они не глупее и не умнее тех, кто заседал в Координационном совете оппозиции. У них просто разные цели. Но они не настолько неадекватны, как это иногда кажется после просмотра вечерних новостей. Когда разговор ведется в узком кругу и не под протокол (в хорошем смысле этого слова), многие из тех, кто отвечает за политический курс Кремля, демонстрируют и всестороннюю информированность, и глубокую проницательность, и завидную изобретательность.

Власть не может не ощущать и, как следствие, не осознавать, в чем состоит главный вызов времени. Она прекрасно осведомлена о том, что именно правовой произвол и коррупция, а вовсе не социальная политика (которую удается удерживать на плаву за счет уникально высоких цен на энергоносители), являются главным триггером политического брожения в стране. Она также понимает, что на всякий политический вызов должен быть дан симметричный политический ответ, и она судорожно ищет подходящий формат для такого ответа. В общем, то, что мы сегодня наблюдаем, — это первый эскиз, так сказать, черновой набросок некой новой политики.

Если поиграть в исторические аналогии (отдавая, однако, себе отчет в том, что любые аналогии хромают), то на исторических часах новой России где-то 1907—1913 годы. Власть, придя в себя от испуга, пытается решить две взаимоисключающие задачи: охладить общество и разогреть общество. С одной стороны, она обрушивает репрессии на головы революционеров, не особенно церемонясь с выбором средств. С другой стороны, она потакает обществу, пытаясь по-своему решить те проблемы, которые были поставлены в повестку дня революцией.

Болотная революция поставила в политическую повестку дня два вопроса: о борьбе с коррупцией и о реформе политической системы (включая конституционную реформу и судебную реформу в самом широком смысле слова). Власть пытается решить одну из этих задач в удобной, приемлемой для себя форме — организовав борьбу с коррупцией, не меняя системы в ее существенных чертах. Причем я допускаю, что речь идет именно о желании бороться с коррупцией (так, как они себе это представляют), а не только о стремлении продемонстрировать видимость этой борьбы.

Оговорка по Фрейду

В свое время, отвечая на вопрос журналистов о судьбе Сердюкова, Владимир Путин неожиданно бросил фразу о том, что «у нас же не 1937 год». Он забыл добавить — пока…

У всех тех криминальных историй, которые обрушивает сейчас на головы обывателей государственное телевидение, есть один общий знаменатель. Будучи разными по своей природе, происхождению, составу заинтересованных лиц и другим важным элементам, они все вместе являются частью политики «управляемого террора». Пока управляемого…

Скорее всего, кроить новую политику будут по старым лекалам «борьбы с олигархами». На примере одного, самого «крутого», будут «лечить» остальных чиновников. В конечном счете все они должны усвоить, что в России может быть только один «неприкасаемый».

Много лет назад, когда Владимир Путин еще был «мужиком, едущим на ярмарку», он создал себе политическую репутацию на борьбе с олигархами, перехватив у оппозиции 90-х ее лозунги. Теперь, когда Путин стал «мужиком, едущим с ярмарки», он, скорее всего, попытается повторить свой успех и восстановить свою растерянную репутацию, создав себе имидж борца с коррумпированной бюрократией.

На этот раз бюрократы как объект тщательно культивируемой государственными средствами массовой информации ненависти должны заменить собою в массовом сознании ставших менее актуальными олигархов. Борьба с бюрократией будет, по-видимому, главным лозунгом нового политического сезона. Теперь на рядовое чиновничество может обрушиться тот самый «бессмысленный и беспощадный» террор, который до этого момента испытывали на себе рядовые предприниматели. Чиновники в будущем будут поступать в СИЗО пачками и скоро составят там конкуренцию коммерсантам. Быть рядовым сотрудником налоговой инспекции, полицейским и даже агентом спецслужб будет уже не так комфортно и безопасно, как прежде.

Впрочем, как и в случае с олигархами, террор затронет отнюдь не всех чиновников, хотя неуверенность почувствуют многие. Власть не может ставить своей целью уничтожение бюрократии, являющейся ее опорой, как ранее она не могла по тем же причинам ставить своей целью уничтожение олигархии. Задача не в том, чтобы стереть бюрократию с лица земли, а в том, чтобы сделать ее послушной, сломать ее буйное своеволие, внушив страх. Своеволие бюрократии должно быть подавлено так же безжалостно, как в свое время было подавлено своеволие нуворишей. И те и другие должны постоянно помнить, кому обязаны всем, что имеют.

На пути к личной власти

В своей апологии «возвращения» Андрей Колесников («Коммерсантъ») писал, что Путин вернулся, чтобы сломать созданную им же вертикаль. На самом деле он хочет не сломать вертикаль, а спрямить ее. Сегодня вертикаль ниспадает вниз потоками, как Ниагарский водопад, а должна бить, как струя из брандспойта. Я думаю, что действительное политическое содержание нового контрреволюционного курса не осмыслено даже самим Путиным. Он действует, более полагаясь на интуицию, чем на расчет. Тем не менее, по сути, новая политика Кремля сводится к установлению (восстановлению) режима «личной власти».

Кому-то это покажется странным, но сегодня Владимир Путин обделен властью. Россией правит не он, а некое «властное облако». Он создал систему, которая в конце концов вышла из-под его контроля. Он не собирается менять эту систему (он не умеет по-другому управлять государством, и система как таковая его полностью устраивает), а хочет только вернуть себе утерянную власть. Поэтому я не исключаю, что в процессе этой реорганизации «кооператив "Озеро”» может существенно пострадать, хотя суть режима от этого нисколько не изменится. Это не разрушение вертикали, а ее совершенствование.

В каком-то смысле «постукраинский» курс Путина направлен против элит вообще. Путину не нужны элиты, не только ответственные и самостоятельные, но даже коррумпированные и зависимые. По-разному, но все они создают угрозу стабильности его власти. Ему нужны послушные и запуганные исполнители его воли, которые являются приводными ремнями между ним и «народом». Как ни странно, его старые друзья на эту роль уже не подходят. В новых условиях они оказались политически нефункциональны. Слишком много «ресурсов» теряется на «промежуточных стадиях». В сытное и мирное время на это можно было закрывать глаза. Но в эпоху кризисов и волнений они стали обременением.

Теоретически есть два способа контролировать бюрократию. Во-первых, демократически, при помощи гражданского общества в условиях экономического и политического плюрализма. Этот путь Путину не подходит по определению. Во-вторых, за счет установления тотального личного контроля над аппаратом власти. Этот путь ему гораздо ближе, и, судя по всему, он как раз в эту сторону и сдвигается. Но мало иметь амбицию, нужна еще и амуниция. Режим личной власти должен опираться на свой собственный аппарат насилия, которого у Путина пока нет. Все, на что он может опереться, — это спецслужбы, напичканные его друзьями, которые и крадут у него власть.

Ключевая проблема — в отсутствии рычага, при помощи которого Путин мог бы перераспределить власть внутри вертикали в свою пользу. Это только Мюнхгаузен мог вытащить себя из болота за волосы. Путину для этого требуется политический инструмент. Он не может ограничить власть «питерских чекистов» до тех пор, пока они являются его единственной опорой. Выясняется, что для устойчивости вертикали требуется не один, а целых два стержня, чтобы можно было опираться на них попеременно. Вывод, скажем, для России не новый. Со времен опричнины самодержавие так только и выживало.

В каком-то смысле перед Путиным стоит та же задача, которая стояла перед Сталиным в начале 30-х годов. Только для него препятствием являются не обуржуазившиеся «старые большевики», а превратившиеся в мафиози «питерские чекисты» (разумеется, это собирательный образ), которые растворили Владимира Путина во власти как сахар в стакане воды. Чтобы выжить, Путин должен стать Сталиным. Кому-то это покажется смешным, но чисто теоретически алгоритм формирования аппарата личной власти существует. Дополнительный стержень созрел и ждет, чтобы его употребили по назначению.

Удвоение власти ВВП

За каких-то несколько лет резко изменился социальный облик путинской номенклатуры. На смену тем, кто до сих пор конвертировал во власть те или иные конкурентные преимущества (деньги, связи, происхождение и так далее), в политику потянулись те, чьим единственным преимуществом является отсутствие всяких преимуществ. Поскольку движение внутри партии власти пошло не только сверху вниз, но и снизу вверх, то и партия в целом стала более «народной», а значит, если верить Горькому, более приземленной, скучной и практичной.

Все новое — хорошо забытое старое. Деловитость и серость, возможно, скоро снова станут отличительными чертами российского функционера. Почти неизбежно будущее «полевение» партии власти, которой придется-таки обзавестись массовой идеологией. Это будет означать закат «системной» левой оппозиции, в которой отпадет нужда. Еще это будет означать, что Михаила Ходорковского обворуют еще раз, на этот раз покусившись на его интеллектуальную собственность, — потому что серый поворот со временем станет-таки левым[18].

Возвращение партии власти во власть является своего рода восстановлением исторической справедливости. Этот шаг — логичное продолжение реставрационной политики Владимира Путина. Невозможно заниматься воссозданием СССР по всем фронтам и не пытаться возродить КПСС. Но в результате внутри единой до сих пор администрации неизбежно возникнут два стержня — «силовой» и «цивильный» (не путать с «либеральным»). Безусловно, этим двум стержням будет трудно ужиться в одной «политической берлоге». Столкновения «молодых волков» и «питерских чекистов» будет трудно избежать. Глобальный конфликт между ними — это лишь вопрос времени.

Через приоткрытую дверь, в первую очередь через «Единую Россию», в путинскую политику хлынул поток беспринципных и напористых карьеристов. В массе своей они — искренние государственники, потому что, кроме как на государство, им рассчитывать не на кого. Их много, сзади и снизу их подпирают те, кто не протиснулся в первые ряды. Это по-настоящему массовое движение (в отличие от оппозиционного), новый железный поток. Новые люди уже сейчас готовы занять все существующие государственные должности. Но на хлебных местах, как в центре, так и в провинции, расселись чекисты и бандиты.

То, чего не удалось сделать демократическим путем, может случиться вследствие институализации клановой конкуренции. Борьба «партийцев» с «чекистами», возможно, приведет к тому, что наиболее массовидные и поверхностные проявления коррупции будут действительно пресечены. Их место вновь займут регулируемые чиновничьи (номенклатурные) привилегии.

Будет происходить существенное перераспределение властных полномочий внутри путинской вертикали, многие ныне доминирующие кланы потеряют свое абсолютное влияние. В принципе больше всех от этого выиграет Владимир Путин, под руками у которого оказывается два властных рычага вместо одного. Ведь ему остро нужен новый, дополнительный аппарат власти, на который он смог бы опереться в борьбе не только со своими врагами, но и со своими друзьями. Это, конечно, не спасет режим, но существенно продлит срок его эксплуатации.

Серый поворот удваивает власть Путина. Другое дело, что в этот поворот еще надо суметь вписаться так, чтобы не вылететь на обочину истории. Если Путин не сможет совладать с собственным окружением, то затеянная им «нелиберальная оптимизация» режима захлебнется, и политическая кампания выродится в пропагандистскую. В этом случае новый курс Путина останется одним из неиспользованных черновиков истории.

Глава 22. Реорганизация империи: от ООО «Россия» к ОАО «Путин»

Нет особой нужды вооружаться политическим микроскопом, чтобы разглядеть очевидное: существенные перемены в облике русской власти. Плотность отставок и назначений стала значительно превышать среднестатистический для обычно консервативного в вопросах кадровой политики режима уровень. Скорые на выводы эксперты заговорили о том, что Путин активно меняет свое окружение. Не осталось незамеченным и то, что с переменой окружения стала меняться и сама природа власти: она приобрела привычный для России резко «персонифицированный» профиль. Все это происходит не спонтанно, таким образом политическая система России адаптируется к экономическому кризису как к социальной константе.

Есть, однако, аспект проблемы, на который обращается значительно меньшее внимание, чем он того заслуживает. Одновременно с изменением природы власти — то есть по мере того как политическая власть плавно деградирует в механизм личной власти «национального лидера» — происходит изменение ее структуры. Причем это изменение носит парадоксальный характер. Казалось бы, принимая во внимание обозначенный вектор изменения природы власти, тенденция должна состоять в упрощении и примитивизации ее структуры, однако на деле происходит ее существенное усложнение. Внутри этого парадокса как раз и заложено то противоречие, которому, возможно, в будущем суждено сыграть революционную роль в судьбе посткоммунистического государства и общества в России.

Слияние через поглощение

Структура власти должна быть выстроена вокруг какого-то политического стержня. В Европе — по крайней мере, с наступлением Нового времени — таким стержнем было «гражданское общество». Однако в России все было интереснее: приблизительно с этого же времени «гражданское общество» существовало здесь в очень своеобразной опосредованной (превращенной) форме «самодержавия», воплощаясь поочередно в «сакральной фигуре» то царя, то генерального секретаря, то президента. Вокруг них и выстраивалась система русской власти. В те короткие периоды, когда русская власть теряла этот естественный для нее сакрально-самодержавный стержень, как правило, начиналась русская смута.

И в наши дни инстинкт не подвел лидеров прокремлевской партии, своевременно заявивших о том, что Россия — это Путин и что без Путина не будет России. По сути, они лишь констатировали новую политическую реальность. Путин за пятнадцать с лишним лет правления поглотил посткоммунистическое российское «гражданское общество», словно известный герой Корнея Чуковского — солнце. Он стал единственным его («гражданского общества») внешним политическим проявлением, его универсальным опосредствованием, его содержанием и формой одновременно. В современной России политическую власть отсчитывают от «Путина», который теперь и есть Россия. Так пресловутое ООО «Россия» было преобразовано в ОАО «Путин».

Степенью влияния на Путина измеряется сегодня размер политического (и не только) капитала. Путин как Пушкин — это наше политическое все. Он и закон, и справедливость в одном флаконе, а также и тот суд, который их вершит. Там, где Путин, — порядок и свет, где его нет — хаос и тьма. Поэтому правила политической игры сводятся к тому, чтобы «растянуть» Путина на всю Россию, покрыть им как можно большее пространство. В России сейчас не существует «больших» и «маленьких» вопросов, важных или неважных тем. Любой мизерный конфликт, любой пустяковый спор какой-нибудь «милой дизайнерши» с какой-нибудь «прелестной рестораторшей»[19] может привести в этих обстоятельствах к потрясению основ и к тектоническим сдвигам политических пластов, в центре которых окажется все тот же Путин. Короче, мы в очередной раз говорим «Россия», подразумевая «Путин», и, конечно, наоборот.

От «ларька» к «концерну»

Парадокс состоит в том, что «управление Путиным» оказалось делом гораздо более тонким и сложным, требующим более изощренных инструментов, чем до этого «управление Россией», по крайней мере — посткоммунистической Россией.

В общем и целом до самого последнего времени неформальная «понятийная» схема управления Россией в чем-то напоминала управление небольшим кооперативным ларьком. Она была достаточна примитивна. Элита правила страной сообща как собрание дольщиков. Права частной собственности не были четко оформлены. Из кооператива могли при случае и исключить. Пайщики нередко брали на себя исполнение тех или иных административных функций. Сферы влияния делили по-свойски. Кто-то садился на нефть, кому-то доставались «стройки века», а кому-то — только книготорговля. Не обходилось без стычек, могли и «перерешать», то есть перераспределить сферы влияния. Внятной границы между «собственниками» и «администраторами» в этой системе не существовало. Одно плавно перетекало в другое.

Путин заседал в правлении своего кооператива, как князь Владимир восседал с дружиной во главе стола. Здесь самым важным была рассадка: главное — правильно (то есть — ближе) сесть. Структура власти напоминала простую русскую матрешку — ближний круг, допущенные к столу, стремящиеся быть допущенными к столу и так далее. В этом было что-то неуловимо «советско-цековское», недаром рисование схем «путинского политбюро» стало занятием, которое долгое время неплохо кормило многих русских политтехнологов. Сидя внутри самой маленькой матрешки, Путин казался «первым среди равных», но, как теперь выяснилось, его это со временем стало утомлять. Инициатива с установкой памятника князю Владимиру на Воробьевых горах явно запоздала, сегодня в тренде памятники Ивану Грозному губернского масштаба. Кризис не был причиной изменения структуры русской власти, а стал лишь катализатором процесса, который давно назрел.

Новая структура управления, которая формируется на наших глазах, больше напоминает многопрофильный концерн, чем потребительский кооператив. Примитивной «артельно-политической демократии» наступает конец. Далеко в прошлом остались те времена, когда рядовой пайщик мог запросто открывать двери кабинета председателя правления. Тех, кто этого не понял, ждут не просто разочарования, а самые настоящие потрясения. Кое-кто уже успел сойти с рельсов, многие еще в пути. Все процессы и отношения во власти становятся многоступенчатыми и гораздо более формализованными. Личная власть оказалась на поверку в России гораздо более регулярной, чем коллективная.

Акционеры и менеджеры

Новая структура власти находится пока еще только в самом зачаточном, можно сказать, эмбриональном состоянии. О деталях пока говорить не приходится, но общий профиль виден уже сейчас.

В глаза бросается в первую очередь осязаемое разделение на акционеров и менеджеров. Как и в любом солидном бизнесе, оно не абсолютно, но существенно. Крупные акционеры могут занимать определенные позиции в совете директоров и даже в правлении, а топ-менеджеры могут владеть небольшими пакетами акций, но разница статусов всегда будет ощутима: Вайно всегда будет Вайно, а Сечин будет Сечиным (пока не лишится пакета акций). Так или иначе намечается тенденция разделения политики и администрирования внутри ранее единого и неделимого пространства русской власти. Теперь очень условно внутри этого пространства можно обозначить административную матрицу и политическое поле, существующие параллельно.

При этом происходит заметная иерархизация, как внутри акционеров, так и среди менеджеров. Беспорядочную толчею у властного стола сменяет вход строго по пропускам, причем разной категории. Акционеры делятся на владельцев акций типа «А», типа «Б», а также типа «С», «Д» и всех остальных. К владельцам акций «первого класса» сегодня, пожалуй, можно отнести только Сергея Чемезова, Игоря Сечина и Виктора Золотова. Другие бывшие дольщики ушли во второй эшелон. Очень многие вообще вместо акций получили облигации, которые дают право на часть прибыли, но уже без всякого права голоса. Такими владельцами облигаций могут со временем оказаться практически все старые и новые олигархи.

Менеджеры все меньше ощущают себя собственниками и все больше осознают свою роль как администраторов вверенных им активов. Кто оказался слишком непонятлив, может остаться на пару, а то и больше лет для дополнительных занятий в специальной школе в Лефортово. Сейчас активное обучение проходят в основном руководители регионов и чиновники в ранге заместителя министра и ниже. Но почти нет сомнений, что на эти курсы со временем пойдут и руководители более высокого ранга, включая топ-менеджеров государственных корпораций.

Крупные чиновники, особенно руководители силовых ведомств, такие как Бортников, Бастрыкин или, например, даже Чайка, конечно, всегда будут оставаться политическими акционерами. Но их опцион уже ограничен, а со временем правила выкупа политических акций ими будут еще больше ужесточаться. Их общение с Путиным уже никогда не будет разговором с «когда-то равным». Выживут лишь те из них, кто сумеет изжить в себе эту дурную привычку. Для вновь приходящих государственных менеджеров строгая иерархия с самого начала будет естественным состоянием, им не надо будет переучиваться и привыкать к новому стилю. Может быть, поэтому у них больше перспектив.

В свою очередь, политические акционеры будут не столько непосредственно администрировать свои властные функции, сколько следить за тем, чтобы по всей вертикали менеджмента у них было свое представительство. Если начальник следственного департамента связан с одним акционером, то его заместитель должен быть связан с другим. Поэтому, когда начальник одной службы ФСБ идет, к примеру, на повышение, маловероятно, что его заместитель займет освободившуюся вакансию — это нарушило бы общий баланс представительства. Каждое новое назначение в таких условиях становится похоже на игру в «политические пятнашки», что в свою очередь делает кадровую политику очень сложной, приближая ее к лучшим византийским образцам.

Творческая деградация

В России сверхцентрализация на первых порах парадоксальным образом ведет к росту институализации и, следовательно, к повышению способности власти адаптироваться к разнообразным внутренним и внешним вызовам. Собственно, необходимость дать ответ на эти вызовы и стала триггером изменений. Но все это работает на укрепление режима только в краткосрочной и среднесрочной перспективе. В долгосрочной же перспективе эти изменения, напротив, могут вызвать его дестабилизацию и даже коллапс.

Нынешний политический режим в России демонстрировал длительное время уникальную живучесть именно благодаря тому, что на место институтов сумел поставить власть неформальных, часто полукриминальных и криминальных, сообществ, а вместо законов использовал достаточно длинные и изощренные «понятийные цепочки» (своды неформальных, укорененных в традиции правил поведения). Путин был одновременно и главой государства, и лидером формально не существующей, но могущественной и весьма разветвленной организации, живущей по своему собственному кодексу поведения, несоблюдение которого, в отличие от несоблюдения законов, чревато самыми серьезными неприятностями. Эта уникальная путинская «универсальность», его способность быть одновременно князем света и князем тьмы, в значительной степени объясняет успех его многолетнего правления.

Однако, начав процесс насильственной структуризации, формализации и институализации своей власти, исходя из тактических политических соображений, Путин стратегически разрушает основы созданной им системы, устраняя ту понятийную гибкость, с помощью которой он до сих пор так успешно выходил из всех политических передряг. Коррупция остается сегодня в отсутствие идеологии единственным эффективным связующим элементом русского мира, его спасительным эфиром. И Путин до сегодняшнего дня умело пользовался коррупцией в целях укрепления своей личной власти. Сейчас же в тех же самых интересах он должен начать бороться с коррупцией, нарушая тем самым общественный договор со старыми элитами. Положение Мюнхгаузена, который пытается вытянуть себя из болота за волосы, кажется более перспективным.

Путинская регулярность вступает в непримиримое противоречие с «понятийностью и чрезвычайщиной», но при этом не может их полностью заменить, так как не является идеологически полноценной хотя бы в той степени, в какой ею была власть позднесоветского периода. Попытка нынешнего режима использовать в качестве идеологического суррогата франшизу русского евразийства обречена на провал, потому что евразийцы потребуют непомерно большое роялти за аренду своего «бесценного дара». Все это рано или поздно приведет к появлению в создаваемой Путиным системе власти глубоких противоречий, неустранимых никаким иным способом, кроме политической эмансипации системы от своего создателя.

Эмпирические наблюдения за эволюцией политической системы посткоммунистической России наводят на мысль о том, что господствующий среди оппонентов режима взгляд о его перспективах является несколько упрощенным. По мнению русских либералов, деградация режима является «линейным» процессом, который будет развиваться по экспоненте до тех пор, пока не достигнет точки распада. Параллельно также «линейно» будет расти сопротивление режиму (конечно, либерально-демократического толка), причем как внешнее, так и внутреннее. В критической точке либо произойдет революция, либо переворот. И в том и в другом случае источником перемен должны стать либо нынешние оппозиционные силы, либо некие «карбонарии» — их тайные сторонники во власти, которые отдадут оппозиции ключи от Кремля.

В принципе и такой сценарий имеет право на существование. Но он как минимум не является единственно возможным. Политически слабея, режим демонстрирует способность к административному (бюрократическому) укреплению. Трудно сказать, как долго это продлится, но благодаря этому процесс деградации режима становится «нелинейным» и в некотором смысле даже творческим. Скатываясь постепенно в пропасть, режим может подолгу «зависать» на обширных «плато стабильности». Не исключено, что, застряв на одном из них, Россия в очередной раз вылетит из исторического пространства-времени в замкнутый «цивилизационный мешок», если и не на все семьдесят лет, как при коммунизме, то все равно на достаточно длительный для одного поколения срок.

В этом случае субъектом исторических перемен и могильщиком режима станут не его нынешние оппоненты (системные или несистемные), а его прямые наследники. Это менее радужная перспектива, чем эффектная и назидательная победа политического «добра» над политическим «злом», но зато она лучше вписывается в русскую политическую традицию, в которой похоронами коммунизма занимались сами же коммунисты. Так или иначе, строя прогнозы на будущее, надо быть готовым к тому, что ночь может быть длинной, а рассвет начнется оттуда, где обычно бывает закат. Продолжительность этой ночи зависит от того, насколько успешен будет проект по созданию суррогатной посткоммунистической идеологии.

Глава 23. Путинский постмодерн

На закате своей политической карьеры президент России может вслед за королем Франции гордо сказать: «Государство — это я». Достигнув к концу пятого (формально — четвертого) срока правления Владимира Путина пика в своем развитии, созданная им на руинах ельцинской государственности политическая система исторически исчерпала себя. Однако в полном соответствии с законами диалектики ее расцвет является одновременно кульминацией битв вчерашнего дня и прологом сражений дня завтрашнего. Стабильность путинской России обеспечивается сегодня в конечном счете временным равновесием восходящего и нисходящего исторических потоков. За монотонно-барочным фасадом режима спрятаны эклектика, борьба противоположных тенденций, стилистическая межполосица. Это «путинский постмодерн» — высшая и последняя стадия развития посткоммунистического неоимпериализма.

«Нехорошая» эпоха

В России без лишнего шума происходит смена политических эпох, подводящая черту под контрреволюцией, сохранившейся в исторической памяти под ником «Крым наш» или «русская весна», и осуществляется плавный вход в новый исторический цикл, длительность которого сегодня трудно предугадать.

Путинский постмодерн — это время, когда ничего исторически значимого уже не происходит и в принципе происходить не должно. Он находится «по ту сторону истории» как венец эволюции и высшее политическое совершенство, любые дополнения и поправки к которому способны лишь разрушить с таким трудом достигнутую гармонию. Качественное развитие при таких условиях невозможно, допустимо лишь накопление количественных изменений в духе борьбы лучшего с просто хорошим.

В таком состоянии система может находиться очень долго. В этом смысле путинский постмодерн похож на «нехорошую квартиру» из булгаковского романа, где время останавливается, а стены реальности раздвигаются. В окружении Путина, как и в окружении Воланда, видимо, считают, что «праздничную полночь иногда приятно и задержать». Поэтому, несмотря на отсутствие у жильцов этой «квартиры» исторических перспектив, внутри нее мистическим образом вполне может уместиться целая эпоха длиною в несколько поколений.

Стабильность этого дивного нового мира так же иллюзорна, как иллюзорна стабильность шарика, застывшего на вершине параболы в ожидании появления силы, готовой столкнуть его вниз. Новая эпоха будет длиться ровно столько времени, сколько потребуется, чтобы сформировались объективные и субъективные предпосылки рождения этих сил.

В ожидании третьей силы

Пожалуй, нет более точной исторической аналогии для современной России, чем аналогия с «николаевской Россией» (имея в виду, конечно, Николая I, а не Николая II), весьма, кстати, неоднозначной эпохой в истории России, оставившей отнюдь не только рубцы на ее теле (сошлюсь в качестве авторитета на такого беспристрастного знатока русской истории, как Ричард Пайпс, посвятивший одну из своих последних работ вкладу графа Уварова в развитие русской государственности).

Сегодня, когда изумленные Европа и Америка склоняются в реверансе перед возродившейся из небытия военной мощью нищей и слабой (по европейским понятиям) России, Владимир Путин может с полным правом повторить сказанные в годы расцвета николаевского царства слова другого графа — Бенкендорфа: «Прошлое России было блестяще, ее настоящее более чем великолепно, а что касается ее будущего, оно превосходит все, что может представить себе самое смелое воображение». Кажется, что еще никогда с момента распада СССР Россия так прочно не стояла на ногах.

И правда, если не пытаться принимать желаемое за действительное, то следует признать, что авторитарному политическому режиму, установившемуся в России, сегодня ничего непосредственно не угрожает — ни внутри страны, ни извне. Нет ни одного процесса, который, развиваясь свободно и последовательно, создавал бы прямую угрозу Кремлю. Нет ни одной альтернативной политической силы, которая, действуя свободно и без ограничений, могла бы заявить сегодня свои права на власть как представитель всего общества, а не какой-то его изолированной части (секты). В принципе этот режим вполне мог бы позволить себе и роскошь демократического правления, если бы не опасался долгосрочных последствий.

Для Владимира Путина в данный момент не существует политически невозможного. Он может объявить Россию монархией и назначить себя царем, он может разогнать парламент и поставить на его место назначаемый им Госсовет, он может неожиданно начать войну, послав войска за тридевять земель, и так же внезапно ее закончить, он может арестовать любого члена правительства и даже все правительство сразу — ничто из этого не приведет страну ни к «цветной», ни к какой-либо другой революции.

Однако перспектива становится менее радужной, когда от непосредственных угроз мы переходим к угрозам опосредствованным и отдаленным. Две тенденции, хоть и не оказывающие прямого воздействия на политическую ситуацию в России в данный момент, но чреватые непредсказуемыми последствиями в отдаленном будущем, не дают власти спать спокойно: ухудшение состояния экономики и деградация бюрократии. И то и другое само по себе никакую революцию вызвать не может, а лишь создает общий негативный политический фон.

Если бы власть могла себе позволить просто игнорировать этот негативный фон, то его воздействие на политическую обстановку в России еще долго не имело бы прикладного значения. Но власть психологически не готова так рисковать и пытается отвечать превентивно. В этом и заключена опасность, потому что именно ответные действия власти на «слабые возмущения» создают наибольшую угрозу стабильности режима. Аналогичным образом неадекватная реакция иммунной системы на небольшую инфекцию способна создать больше проблем для организма, чем сама эта инфекция.

Власть теперь похожа на борца, который, спихнув всех противников с ковра, в одиночестве борется там сам с собою. Она, как двуликий Янус, является и охранителем, и революционером. Это свидетельствует о том, что Россия переживает сегодня переходную эпоху. Но «переходность» обычно понимается упрощенно — как процесс, как целенаправленное движение от одного к другому. На самом деле «переходность» — это состояние, главное в нем — сосуществование параллельно старого и нового, их сложное и достаточно органичное взаимодействие внутри единого целого.

При этом зачастую то, что выдает себя за новое, является до неузнаваемости перелицованным старым. И наоборот: по-настоящему новое может долгое время рядиться в лохмотья старого, защищая себя при помощи исторического камуфляжа. Линия фронта между новым и старым проходит вовсе не по линии разлома «власть — оппозиция (как системная, так и несистемная)». Очень часто и власть, и оппозиция в одинаковой степени олицетворяют собою старый мир (как довлатовские «коммунисты» и «антикоммунисты»). Новое появится на свет как «третья сила», как альтернатива существующей власти и оппозиции ей. По всей видимости, ожидание этой «третьей силы» и будет составлять основное содержание всей предстоящей эпохи.

Путин хочет жениться на России по любви…

Вопреки распространенному мнению, власть достаточно чутко реагирует на изменение «политического фона», режим приспосабливается к новым историческим условиям и разнообразит свое политическое меню. Те, у кого скопились определенные «инерционные» ожидания в преддверии нового политического цикла, кто ждет от Путина прямолинейных действий, кто полагает, что новый «план действий» станет калькой предыдущих политических кампаний, могут оказаться разочарованными.

У Путина, похоже, более серьезные амбиции, чем просто желание «подольше» побыть у власти. Он хочет сделать созданный им режим политически «бессмертным», он хочет обеспечить преемственность политики в случае ухода из власти, он хочет застраховать себя и свой клан от политических рисков на длительную перспективу. Для этого ему мало подписать очередной политический «брачный контракт» с избирателями — ему нужно жениться на России по любви. А это уже совершенно другая игра.

Путин хочет продолжать пользоваться всеми теми преимуществами, которые дает ему «мобилизационная политика», рожденная из контрреволюции 2013—2014 годов, и одновременно хочет избавиться от тех ограничений, которые мобилизационная повестка накладывает на деятельность его администрации. Ему хочется воссоздать СССР, одновременно снизить градус конфронтации с Западом до комфортного уровня и восстановить диалог с элитами. Он намерен, как и прежде, полностью контролировать общество при помощи мощнейшего репрессивного аппарата, но при этом он желал бы видеть в лице «придушенного» им общества «партнера», на поддержку которого в критической ситуации можно рассчитывать.

Не вызывает сомнений, что одной из задач новой кремлевской администрации является расширение социальной базы режима за счет возвращения лояльности «образованного класса». Власти надоело стоять на одной ноге в «позе цапли», опираясь преимущественно на поддержку маргинальных «черносотенных» элементов. Она хочет как можно быстрее повысить свою устойчивость, опустив затекшую вторую ногу, и с этой целью, не прекращая репрессий, начинает активно заигрывать с общественностью, посылая ей весьма смутные, но обнадеживающие сигналы.

Все это придает политике Кремля отчетливо выраженный эклектичный и даже параноидальный характер. Одной рукой режим продолжает завинчивать гайки, раскручивая маховик террора (все более напоминающего внешне «чистки» 30-х годов прошлого века, но пока не дотягивающего до них по масштабу). Другой рукой режим рисует перед обалдевшим обывателем радужные перспективы грядущей «оттепели» и даже разрядки, имитируя подготовку каких-то глобальных и сверхъестественных реформ (с помощью различных демократических симулякров). При этом новая политическая риторика накладывается на старую политическую практику как дешевый «новодел» на древние фрески. Стоит только колупнуть верхний слой политической краски, и старые художества тут же явятся на свет Божий.

Россия сегодня напоминает бронепоезд, который пытается двигаться сразу по двум разбитым колеям. Здесь все смешалось — пытки в тюрьмах и заигрывание с интеллигенцией, бомбежки Алеппо и флирт с новой администрацией Трампа, расставание с «питерским» кланом и возвышение Сечина. Это мир политической эклектики, сколотый Путиным как булавкой, на которой все пока только и держится. Потребуется немало времени, пока лоскуты соединятся во что-то цельное и органичное, что может быть жизнеспособным без булавки…

Глава 24. После Путина. Человек, сидящий верхом на турбине

В ранней юности один из друзей семьи, последовательно прошедший ад немецких и сталинских концлагерей, тайком дал мне почитать «Один день Ивана Денисовича». С тех пор много лет я жадно читал все, что мог найти о Сталине, о лихих годах террора и о «культе личности»: письмо Раскольникова, дневники Шаламова, воспоминания Эренбурга. Читал много и бестолково, по крупицам собирая представление о той трагической эпохе. Но, когда страна разодрала себя в кровь в разоблачительном зуде, я потерял к Сталину интерес. Не потому, что я его полюбил или простил, а потому, что он перестал быть для меня загадкой. Мое мнение об «отце народов» сложилось, а изматывать себя перечитыванием душераздирающих подробностей террора я не считал нужным. Нечто подобное случилось с моим восприятием Путина. Он перестал быть для меня загадкой. Загадкой остается лишь то, что будет после него.

Распятый историей

После знаменитой «путинско-медведевской рокировочки» многие были искренне убеждены в том, что еще немного, еще чуть-чуть, и им явится совершенно другой, чем прежде, Путин. Есть люди, которые до сих пор этого ждут, убеждая себя и окружающих в том, что не позже чем через полгода, в крайнем случае через год, начнется наконец все самое интересное. Боюсь, что самое интересное уже было.

Думаю, что никакого нового Путина не будет. Будет только старый или очень старый. Просто другого Путина для России у Бога нет. Путин не столько несменяем, сколько неизменяем. В этом его трагедия, и это делает его фигурой, заслуживающей сочувствие. Образ «раба на галерах» был на самом деле очень точен. Путин не просто прикован к галере, он распят на мачте русской истории, на борту которой написано: «Миссия невыполнима».

Сегодня России если и нужен царь, то царь-строитель, царь-созидатель, который возведет новый Храм над котлованом. Путин — не созидатель, он защитник, точнее — охранник. Он пришел не для того, чтобы строить новое, а для того, чтобы восстанавливать старое. Его ориентир — «Россия, которую мы потеряли». Но эта Россия даже и не существовала никогда. Идеал Путина — это мираж.

Путину не повезло со временем, он оказался не на своем историческом месте, и с этим ничего нельзя сделать. Если генеральным директором ракетного конструкторского бюро назначить самого лучшего, пусть даже гениального директора ЧОПа, это никак не поможет полетам в космос.

Человек, сидящий верхом на турбине

Путин — главный заложник России. Но больше, чем тяжелыми внешними обстоятельствами, он загнан в угол своими непомерно раздутыми страхами. В критический для русской истории момент он пал жертвой демонов, терзающих его душу. Он все еще продолжает объединять Германии при помощи тоннеля под Берлинской стеной, не замечая, что стену эту давно снесли.

Когда политический лидер плывет в потоке истории, его личные качества, как ни странно, имеют не столь существенное значение, потому что поток сам несет его вперед. Когда же он попадает в историческую воронку, то его характер и ментальность значат очень много — если история стоит на месте, каждый лидер сам ищет способ добраться до берега. Путин плывет против течения, как на знаменитом фото, брассом, оставляя от истории одни брызги. Взбаламученная история в долгу, естественно, не останется.

Для одних Путин — предмет культового почитания, для других — объект плохо скрываемых ненависти и презрения. В действительности причин как для канонизации, так и для демонизации Путина нет. Он вполне достойно смотрится в пантеоне советских вождей. Он не менее образован, чем Сталин или Андропов, и не менее артистичен, чем Хрущев. Ему присущи цепкий ум и безусловная харизма, он умеет добиваться своего. Тем более нет ощущения, что он уступает кому-то из современных зарубежных лидеров, — скорее наоборот. Что же не так?

В мировоззрении Путина есть имеющий принципиальное значение для судеб России изъян. На месте правового сознания у него — «слепое пятно». Путин тасует законы, как шулер — крапленую колоду карт. Правосудие торчит у него из кармана, как уши кролика из шапки балаганного мага. Он манипулирует правом, как инструментом для достижения своих целей. Недавно он продекларировал свой интерес к юридическим занятиям как к хобби. Это прозвучало кощунственно, с таким же успехом мясник мог бы заявить о своем интересе к исследованиям в области анатомии. Путин отбросил Россию в правовом отношении назад на несколько десятилетий, а возможно, и столетий.

Врожденный правовой нигилист, Путин создает хаос во всем, к чему прикасается. Он на самом деле не столько управляет политическими процессами, сколько находится под контролем стихийных сил, с которыми не в состоянии совладать. Он похож на визборовского «человека, сидящего верхом на турбине». Путин летит по вынужденной траектории, чтобы упасть там, где предписано законами политической механики. И вся Россия летит вместе с ним туда же.

Жесткая посадка без «золотого парашюта»

Еще до своего второго пришествия национальный лидер озадачил страну неслабым вопросом: «Где посадки?» Спустя годы можно с уверенностью сказать — посадка, как минимум одна, будет, да такая, что мало не покажется. Траектория полета турбины с пристегнутым к ней народом в общем и целом понятна. Она будет скользить по поверхности катастрофы до тех пор, пока слабеющие руки Путина удерживают ее от падения, а затем свалится в штопор (если, конечно, ее раньше не собьет противоракета мирового кризиса или внутри нее не сработает какой-нибудь секретный механизм исторической самоликвидации, о котором знает только «генеральный конструктор всего», то есть Бог). Подавляющее большинство россиян поэтому совершенно искренне желают Путину долголетия, инстинктивно понимая, что им будет хорошо только до тех пор, пока Путин жив.

Путин действительно предпринимает титанические усилия для того, чтобы сохранить Россию такой, какой он ее (по-советски) знает и любит. Он прокладывает трубопроводы, осваивает шельф, повышает рождаемость, снижает смертность, спасает тигров, в конце концов, и делает много других, действительно великих и нужных дел. Он на самом деле «вкалывает», что не всегда можно сказать о его оппонентах. Проблема в том, что это «сизифов труд».

Правовая вакханалия, организованная Путиным, оказывает на жизнь русского общества такое же действие, как разрыхлитель на тесто. Все общественные и государственные институты превращаются под воздействием безудержного произвола власти в пористый, рассыпчатый «бисквит». Россия сегодня больна размягчением государственной ткани.

Путин не может преодолеть коррупцию по той простой причине, что он сам является ее источником. Он хочет быть русским Ли Куан Ю, но не хочет делать того, что делал Ли Куан Ю. Для того чтобы вырвать страну из тисков коррупции, сингапурский диктатор, по его воспоминаниям, посадил в тюрьму 26 ближайших друзей. Путин поставил «26 друзей» руководить борьбой с коррупцией и сделал их неприкасаемыми.

Неприкасаемость «путинской гвардии» развращает страну больше, чем все вместе взятые педофилы, сильнее, чем вся нецензурная брань в СМИ. Народ приучается ко лжи в большом и малом, по поводу и без повода, корысти ради и без всякой практической цели. Государство, выстроенное на лжи, подобно замку на песке. Он кажется величественным до первого дождя.

Надо быть готовыми к тому, что после Путина останется выжженная земля. Экономика и социальная сфера будут лежать в руинах. Все отрасли хозяйства, кроме экспорта природных ресурсов и примитивной торговли, придут в упадок. Криминал и коррупция обесценят огромные вложения в медицину, образование и спорт, подравняв их не под европейские, а под африканские стандарты. Всеобщее раздражение и неудовлетворенность жизнью будут такими же универсальными, как и на закате брежневской эпохи, а разгул уголовщины будет сопоставим разве что с годами гражданской войны. «Кущевка» покроет метастазами всю страну, проникнет буквально в каждую деревню, на каждую улицу, в каждый дом. Только все это будет потом.

После Сталина Россия осталась с жизнеспособной, хоть и кособокой, экономикой, с работающими, пусть и по инерции, институтами, но с запуганной, деморализованной элитой. К концу брежневской эры она пришла с полуразрушенной экономикой, полуистлевшими институтами, но с энергичной, нацеленной на преобразования элитой. Путин оставит страну с разрушенной экономикой, без институтов и с морально деградировавшей элитой. Кризис, с которым России предстоит столкнуться, сопоставим только с тем, что ей пришлось пережить в начале XVII и в начале XX веков.

Три путинских карты

Шансы любого «мадуры», который примет бразды правления из рук Путина, совладать с ситуацией и удержать страну от развала невелики. То, что Путина нельзя изменить, — это полбеды, беда в том, что его нельзя заменить. Путин замкнул Россию на себя, придал ей свою форму, и поэтому на его место нельзя поставить никого другого, не изменив всю конфигурацию власти. Стабильность путинского режима держится на многочисленных личных униях, три из которых, с моей точки зрения, являются главными.

«Путин и опричники». Путин подобен двуликому Янусу — он и глава государства, и лидер неформального, но весьма организованного сообщества, которое по сути своей очень похоже на «партию ленинского типа», где беспрекословная дисциплина обеспечивается при помощи пресловутого «демократического централизма». Его отношения с этим сообществом, статс-секретарем которого можно считать Игоря Сечина, чем-то неуловимо напоминают отношения Ивана Грозного с опричниками, объединенными в особый монашеский орден, главой которого был сам царь. Путин потому и является незаменимым, что контролирует правящую элиту изнутри, как вождь стаи, а не как президент. Путин — главный «разводящий» России, он не позволяет кланам пожрать друг друга. Без него стая тут же распадется на многочисленные «толки», враждующие между собой, и потеряет возможность контролировать страну.

«Путин и колонии». Путин консолидировал элиту, прежде всего тем, что приостановил колониальную войну и, соответственно, распад Империи. Но достиг он этого лишь благодаря весьма сложному и запутанному компромиссу, при котором Империя обязалась де-факто выплачивать контрибуцию колонии в обмен на формальное признание суверенитета Империи. Держится этот компромисс на особых доверительных отношениях между Путиным и притихшими на время элитами мятежного Кавказа, выразителем интересов которых стал Кадыров. Путин является личным гарантом сложных и абсолютно закрытых договоренностей, и ни один другой человек не сможет его в этом качестве подменить. Уход Путина потребует достижения новых договоренностей, что будет вряд ли достижимо мирным путем.

«Путин и Запад». Путин считается приемлемой для Запада фигурой, которая обеспечивает некое подобие контроля над огромной территорией пугающе большой ядерной державы. Несмотря на свою агрессивную риторику, он является типичным компрадорским лидером, успешно защищающим интересы крупных транснациональных компаний. Отдельные эксцессы, вроде необходимости урегулировать «дело Магнитского», являются досадным исключением из общего правила, которое не вписывается в планы Запада еще больше, чем в планы Путина. В целом до самого последнего времени Запад не рассматривал Россию как существенную угрозу своим интересам, его вполне устраивало ее текущее полупридушенное существование, и он был не намерен за русских решать их внутриполитические проблемы. Поэтому «коллективный Трамп» готов был бы и дальше закрывать глаза на то, что происходит в России. Но такое положение возможно лишь до тех пор, пока Путин действительно обеспечивает стабильность. Как только статус-кво будет нарушен, Запад вмешается в ситуацию и найдет-таки наконец все «неправильные» деньги в своих банках.

Из этих трех меченых карт Путин сложил свой уютный карточный домик. Но жить в нем может только он сам. Оставшись бесхозным, домик сложится в простую колоду без единого козыря. Этой колодой наследники Путина вынуждены будут играть против кризиса.

Упасть, чтобы отжаться

Россия достигнет дна не при Путине, а после Путина. Это объективная реальность, пусть пока еще и не данная ей в ощущениях, но от этого не ставшая менее неотвратимой. С одной стороны, это грозное предупреждение, которое, впрочем, мало кто услышит: в России, пока гром не грянет, мужик не перекрестится. С другой стороны, в этом предупреждении есть некая скрытая надежда. Россия — это вообще «придонная цивилизация», в которой только «на дне» и начинается настоящая жизнь. Бояться нужно не дна, а того, что не хватит сил от него оттолкнуться, поэтому сегодня силы надо не тратить попусту, а копить. И очень много тренироваться, чтобы, упав на дно, можно было отжаться.

Часть V. Если завтра война…

Все имеет свою цену. Любопытно, что у революции и контрреволюции цена одна — война. В ответ на «веселые костры», разожженные интеллигенцией на Болотной площади, власть пустила встречный огонь, трансформировав социальную энергию протеста в «рев племени». Этот огонь перешиб, конечно, слабое пламя революции, но горит теперь весь лес, и не только русский. Фактически начиная с февраля 2014 года Россия находится в состоянии необъявленной войны с Западом. Пока она протекает в гибридно-холодной форме, но в любой момент может стать гибридно-горячей, а потом и просто войной безо всяческих прикрас. Милитаризм оказался страшным метастазом реакции, который отравляет и без того нездоровый общественный организм. Он трансформировал внутренние проблемы России во внешние, раздвинув границы русского кризиса до мировых пределов.

Глава 25. «Крестный поход» — Россия на марше

Тот идеологический сдвиг по фазе, который режим Путина пережил, спасаясь от революции, имеет своим неотъемлемым атрибутом милитаризм. Последний является той смазкой, благодаря которой все остальные компоненты этой громоздкой и эклектичной системы приобретают способность двигаться. Наивно полагать, что Путин «подменил» народ, превратив «агнцев» в «волков». «Русские моторы» давно, скорее всего — всегда, стояли в боевой готовности. Они немного заржавели, конечно, но стоило в них залить немного масла, и они тут же завелись…

Русские моторы

С момента аннексии Крыма Россию населяет другой народ — воодушевленный, воцерковленный и одержимый. Он мало чем напоминает тот унылый и чахлый народец, который жил здесь всего лишь за месяц до того, как Путин зажег Россию. Но надо признать, что здесь было чему гореть. На первый взгляд есть в единодушном стремлении русского народа вернуть себе Крым что-то детское и непосредственное. Конечно, Олимпиада тоже сыграла свою роль, потому что присоединение Крыма воспринималось многими по инерции в спортивном ключе, как выход в четвертьфинал, как победа московского «Спартака» над киевским «Динамо». Но это только поверхностное впечатление. Речь идет вовсе не о сиюминутной страсти, которая вспыхнула невзначай. Путин разбудил в душе русского народа зверя, который долго томился в неволе, зато теперь готов вволю порезвиться. Зверя этого зовут «русское мессианство».

Русское мессианство бездонно. Его корни так глубоки, что докопаться до них практически невозможно. Они спрятаны далеко в Византии, в Третьем Риме, в панславизме и в Коммунистическом интернационале, в конце концов. Русские не исполняют миссию (тем более что она невыполнима), они ею живут, они — ее функция. Миссионерство было (и, видимо, остается) движущей силой русской истории. Конечно, русские не единственный в мире народ, который так зацепила мессианская идея, но они, безусловно, стоят в первой шеренге среди самых отчаянных. Миссионерство — это русское подсознание, русский безусловный рефлекс. Все, кто умел читать книгу русской истории, об этом помнили и с напряжением ждали, когда рефлекс сработает. Дождались.

То, что в русском сердце снова проснулась мессианская идея, неудивительно. Удивительно то, что она проспала так долго — целую четверть века. Для русского культурного кода это безумно долгий срок. Объяснить такую длинную паузу можно только глубокой депрессией и историческим шоком, который русский народ пережил после распада СССР, когда от советской империи сразу отвалилась почти четверть территории и чуть меньше половины населения. В 1991 году русский народ был поставлен перед фактом, однако смысла и значения произошедшего не осознал и не принял, затаив в сердце обиду. Обидой этой втайне питалась все эти годы мессианская идея.

Американский бензин

Русский танк заправлен американским топливом. Если уж Россия — «большая автозаправка», то США последние двадцать пять лет были для нее главным поставщиком бензина. Именно благодаря их усилиям в России возник Веймарский синдром, который пробудил в русской душе те же инстинкты, которые двигали немцами после поражения в Первой мировой войне.

Двадцать пять лет американцы «троллили» Россию. Победители не были слишком щепетильны. Никакого «плана Маршалла» России не предложили. Напротив, она стала донором экономического подъема на Западе, позволив отсрочить там экономический кризис почти на два десятка лет. США не считали нужным идти навстречу интересам России ни по одному из психологически значимых для нее вопросов, превращая умирающую империю в безмолвного свидетеля военного уничтожения ее бывших союзников. При этом следование нормам международного права со стороны Запада действительно было весьма казуистичным. Как бы ни относиться сегодня к Путину, но отказать ему в логике полностью нельзя. Весьма спорная во всех отношениях политическая доктрина «права нации на самоопределение» применялась Западом неделикатно и избирательно, то есть в зависимости оттого, о какой именно нации идет речь.

Украина внесла свою лепту в этот троллинг. Получив Крым в качестве отступного от ельцинских «либералов», мало чем отличавшихся от сегодняшних украинских «радикалов», Украина очень быстро забыла о «трофейном» происхождении этой территории. Историческим курьезом выглядели торги по поводу военно-морской базы в Севастополе, за которую Россия платила Украине так, как будто бы это была американская база на Филиппинах. Все эти годы сменяющие друг друга украинские правители занимали одинаково двусмысленную позицию, требуя от России экономической поддержки и одновременно демонстрируя свою политическую лояльность США. При этом время от времени в Киеве случались приступы русофобии, которые провоцировали ускоренную украинизацию в регионах, заселенных русскими и русскоязычными украинцами. Особенно остро это ощущалось все в том же Крыму, где к середине нулевых от первоначально обещанной автономии практически ничего не осталось.

С высоты сегодняшнего дня можно утверждать, что на самом деле холодная война не прекращалась все это время ни на минуту. Она просто стала менее интенсивной, выродившись в cold war light. В определенном смысле мир «после Крыма» стал более честным. Два десятилетия американцы притворялись, что сотрудничают с русскими, а русские делали вид, что разделяют американские ценности. И то и другое было ложью, и сейчас эта ложь вылезла наружу. Можно долго спорить о том, кто в каждом конкретном случае был прав, а кто виноват, но трудно оспаривать то, что русские не смирились с поражением и все это время воспринимали свое положение как унизительное и оскорбительное, затаив в душе «свинство».

Первый дифференциал русской истории

Лев Толстой писал, что огромные массы людей обычно приходят в движение потому, что их объединяет некое простейшее, но всеобщее чувство, в основании которого лежит единый универсальный интерес. Он называл эту элементарную общественную частицу, заставляющую народы совершать исторические поступки, «дифференциалом истории». По сути, вычисление дифференциала современной ему русской истории было одним из главных скрытых мотивов творчества Толстого.

С начала 90-х годов прошлого столетия Россия находилась в непрерывном поиске некой «новой идеологии», которая могла бы пробудить заснувшую русскую пассионарность. Все попытки сконструировать эту идеологию из обломков умозрительных теорий, позаимствованных либо из своего прошлого, либо из чужого настоящего, заканчивались неудачей. И вдруг выяснилось, что решение лежало на поверхности. Всеобщим дифференциалом посткоммунистической России оказалась тоска по имперскому величию, желание ответить за все нанесенные русской душе обиды, прервать цепь унылых поражений.

И стоило найтись достойному поводу, как вся Россия взъярилась без всякого понуждения. И уже не Путин подгонял народ, а народ, затаив дыхание, молился, чтобы Путин не отступил. И дело было уже не в Украине, и не в Крыме (о котором за четверть века, по правде говоря, мало кто вспоминал, если не считать Лужкова, конечно). Народу нужна была победа, не важно в чем и не важно где, но — победа. Нужно было прервать казавшуюся унизительной цепь поражений, а именно так воспринимались русским сознанием американские интервенции в Югославии, в Афганистане, в Ираке, в Ливии или в Сирии. Путин выиграл потому, что уловил этот порыв, вычислил этот дифференциал и запустил процесс, который уже не остановится до тех пор, пока все топливо (смесь обиды, ненависти и жажды реванша) не выгорит. Так что рассчитывать на быстрый финал этой исторической эпопеи было бы серьезной ошибкой.

Без тормозов…

У «русской машины» сломанный спидометр и нет тормозов. Она безопасна только когда стоит на месте. Американцы вели себя на дороге по отношению к России так, как вальяжный владелец крутого авто ведет себя по отношению к хозяину разбитого корыта, которому место в музее автомобильных раритетов. Они не то чтобы прямо хамили, но аккуратно «подрезали» на поворотах, пользуясь преимуществом в мощности и скорости. Украина оказалась последней каплей, на которой терпение обладателя «раритета» закончилось. Он развернулся и поехал по «встречке» прямо в лоб американцам. И зря кто-то считает Путина неадекватным. Он не более неадекватен, чем Аттила в глазах жителей осажденного Рима. Он знает, что закрасить царапину на капоте заокеанского лимузина будет дороже, чем целиком отреставрировать его драндулет, и поэтому он не сомневается, что вальяжный владелец лимузина свернет на обочину.

Неадекватен в этой ситуации скорее не Путин, а лидеры Старого и Нового Света, которые не понимают, что произошло. Конфликт только поверхностно связан с Украиной и тем более с Крымом. Это всего лишь повод. С самого начала было ясно, что война объявлена не Украине, а Западу, его политике, идеологии, его жизненному укладу, его ценностям и образу мыслей. Это «священная», то есть идеологическая и религиозная война, которая обречена стать тотальной. Ее целью не является приобретение каких-либо территорий (их в России и так более чем достаточно, свои некому осваивать). Присоединение Крыма — это сакральный акт, лишенный экономического и политического смысла. Такая война ведется до полного уничтожения одной из сторон. Ее итогом может быть либо поражение Запада, либо распад России. Не исключено, что единственным бенефициаром этого столкновения в конечном счете станет Китай.

Тот, кто полагает, что Путин остановится на Крыме, заблуждается. Он запустил маховик ожиданий, которыми не в состоянии управлять. Русским нужна теперь только победа, и они за ценой, как водится, не постоят. Путин больше не сможет уступить никакому «внешнему врагу» ни по одному вопросу. Политически он загнал себя в угол. Конечно, это будет не непрерывная атака, а возвратно-поступательный процесс с паузами и передышками. Впрочем, между захватом Судет и оккупацией всей Чехословакии тоже был разрыв во времени. Но вектор очерчен, и со «встречки» Россия уже больше не свернет, по крайней мере пока не изменится хозяин Кремля. И последнее, что может теперь повлиять на ее решимость, — это западные санкции. Любые санкции являются совершенно бесполезными в сложившейся ситуации. Серьезные меры экономического воздействия Запад себе не может позволить из-за собственного кризиса, а несерьезные Кремль переживет.

Россия объявила Западу странную войну, похожую то ли на крестовый поход, то ли на крестный ход. Есть надежда, что перспектива гарантированного взаимного ядерного уничтожения не позволит ей перерасти в глобальный военный конфликт (а неглобальным прямое военное столкновение России с Европой и США быть не может по определению). Если повезет, то все ограничится всемирным политическим похолоданием и вторым «ледниковым периодом». Обе стороны обнаружат себя где-то в середине 50-х годов прошлого столетия со всеми вытекающими отсюда последствиями. Россия закроется от внешнего мира, а Запад, расчехлив свои финансовые и пропагандистские пушки, начнет обстреливать территорию противника с безопасного расстояния. При этом торговля нефтью, газом и титаном (как необходимое условия выживания обеих сторон) будет продолжаться по крайней мере до тех пор, пока стороны не найдут на мировых рынках альтернативу друг другу. Исход зависит от того, кого первым накроет глобальный кризис, но у России выжить шансов меньше.

Второй дифференциал русской истории

Путин, сплотивший народ под флагом реваншизма, выглядит сегодня Мессией. Многие из тех, кто ранее не солидаризовался с его политическим курсом, сейчас совершенно искренне готовы встать под его знамена. Пробивший потолок рейтинг вроде бы позволяет Путину сделать со страной все, что угодно. Если завтра будет принято решение отключить интернет, интернировать десять тысяч деятелей оппозиционного толка, закрыть все хоть сколько-нибудь критически настроенные по отношению к режиму радиостанции и печатные издания, а на телевидении поделить эфирное время между «коллективным Киселевым» и «коллективным Ургантом», то в нынешней атмосфере никаких массовых беспорядков не случится. Разве что желающие поддержать власть устроят Ходынку на радостях. Для Путина во внутренней политике сегодня существуют только самоограничения.

Конечно, любой праздник рано или поздно кончается. Но ведь всегда можно устроить новый праздник. В Украине есть как минимум с десяток областей с русскоязычным населением. А еще русские живут в Молдавии, Прибалтике, Белоруссии, Казахстане и во многих других местах. И почти везде они недовольны своим положением. Так что на путинский век работы по собиранию русских земель хватит. Его политическое будущее можно было бы считать теперь совершенно безоблачным, если бы не одна неприятная деталь. Помимо имперской ностальгии у русской истории есть еще один дифференциал, так сказать, «второго порядка», куда более мощный, чем первый: стремление русского народа к социальной справедливости, как в локальном, так и во всемирном масштабе. На этом «обламывались» все русские цари.

Даже когда «русская машина» едет направо, у нее включен левый «поворотник». Конечно, американцы здорово обидели русских, окоротив их империю на треть. Но еще больше их обидели свои же русские, обокравшие их государство до нитки во время приватизации. Приватизация — незаживающая рана в душе поколения 90-х, которая ноет и гноится сильнее, чем любой Крым. А безудержная коррупция властей предержащих — все равно, что соль на раны. И какой бы эффективной ни была примененная Путиным военная анестезия, боль эту победить нельзя. Рано или поздно наступит привыкание и к «крымской травке», и к «американскому героину», победы перестанут отвлекать от злободневных проблем, и «проклятый вопрос» о собственности встанет в полный рост, требуя своего решения.

Социальная справедливость — это красная кнопка в русской душе. Кто нажмет на нее, тот выбьет стул из-под Путина. Потому что он — лжепророк. Настоящая русская идея — не имперская. Это идея всеобщей справедливости. Это понимали в веке девятнадцатом, но забыли в веке двадцать первом. Владимир Соловьев, который первым начал поиски русской идеи, полагал, что «идея нации есть не то, что она сама думает о себе во времени, но то, что Бог думает о ней в вечности» и что «ни один народ не может жить в себе, через себя и для себя, но жизнь каждого народа представляет лишь определенное участие в общей жизни человечества». Русское социальное мессианство сильнее русского национального мессианства. Тяга к высшей справедливости в православном сознании выше приобретательского инстинкта, заставляющего расширять империю. Но кто-то должен будет еще раз повернуть ключ зажигания в русской душе.

Тот, кто сумеет органично соединить воедино реприватизацию в России с идеей модернизации капитализма во всемирном масштабе, сможет стать новым русским пророком. Будущее в России — это левый поворот. О нем писал Ходорковский из тюрьмы. Но его поворот был неполным, не на девяносто градусов, а на тридцать, потому что в его словах не было главного, чего ждали люди, — честных ответов на два вопроса: «что такое приватизация» и «если не приватизация, то что»? Если бы он договорил начатое и довел свою мысль до логического конца, то у него был бы шанс продолжить свой так неудачно начавшийся спор с Путиным.

Глава 26. Европейский гамбит России: Кремль в борьбе за место под солнцем

К политической катастрофе, как правило, приводит безукоризненная цепочка логически выверенных и беспристрастно просчитанных шагов безупречно компетентных людей. Доминирующими тенденциями в интерпретации нового курса Кремля стали психологизм и мистицизм. В той или иной форме большинство критически настроенных граждан склоняется к гипотезе о войне как об «иррациональном выборе» Кремля — не обусловленном никакими объективными причинами волюнтаристском решении, объяснение которого находится скорее в области психоанализа, чем анализа экономического или политического. Расхождения возникают лишь в вопросе о том, как много человек «сошло с ума» — один, целая группа или вся страна.

Однако у войны с Западом есть не только субъективные (о чем много говорят), но и объективные причины. Она возникла из клубка экономических и политических противоречий в отношениях России и Запада, которые накапливались десятилетиями, не находя своего разрешения, и которые Путин, прижатый давлением Запада к кремлевской стенке, решил разрубить «новороссийским мечом», как гордиев узел.

Нужно ли убивать ракового больного?

Спасать Россию — все равно что лечить лихорадку Эбола в Центральной Африке: не так страшен вирус, как невежество. Отношение к украинской войне раскололо общество. Публичные дебаты все больше напоминают кафкианскую дискуссию у постели ракового больного: «прогрессивные» доктора предлагают немедленно убить пациента, чтобы уничтожить опухоль, а деревенские родственники не пускают их к постели умирающего, говоря, что гордятся «самой лучшей на свете опухолью», потому что русскому хорошо все то, что немцу — смерть. Россия тем временем лежит, распростертая между либералами и националистами, как больной на полотнах Гойи.

Хорошей новостью для русских националистов является то, что Россия вовсе не сошла с ума, как это кажется многим порядочным людям, а пытается таким весьма спорным и диким образом защитить свои национальные интересы. И в этом, а не только и не столько в эффекте от деятельности контролируемых властью средств массовой информации, кроется разгадка тайны пресловутых «86 процентов», голосующих за войну, за власть и «за все хорошее против всего плохого». Списывать послекрымские общественные настроения исключительно на пропаганду — значит заниматься успокоительным и бесполезным либеральным самообманом. Плохая новость для националистов, однако, состоит в том, что затеянная ради национальных интересов война в Украине — это самый неудачный и практически самоубийственный способ их защиты.

Негативное отношение к существующему в России политическому режиму (разумеется, у тех, кто к нему относится негативно) не должно заслонять видение того, что Россия, как и любое другое государство в мире, имеет определенные экономические, геополитические (в том числе военные) интересы, которые не совпадают с интересами других государств, и, соответственно, имеет право предпринимать активные усилия по их защите.

Представления о том, в чем в данный конкретный момент времени состоят национальные интересы России, о возможных и допустимых способах их защиты, а также об их сравнительной эффективности могут существенно различаться. Но это не значит, что сами по себе национальные интересы России могут быть проигнорированы в рамках общественной дискуссии, как нечто второстепенное и несущественное. А именно это сегодня происходит. Чтобы дискуссия была продуктивной, надо начинать разговор с вопроса о национальных интересах России, а не заканчивать им. Только в этом случае у «докторов» и «родственников» появится шанс услышать друг друга.

Удар по солнечному сплетению

Просматривая книги на стенде крупнейшего лондонского магазина Waterstone (мое любимое занятие, когда есть свободное время), я наткнулся на интересную брошюрку по истории Великобритании. Автор перечислял события, которые стали краеугольным камнем формирования национального самосознания современных британцев — кстати, этих событий оказалось не так много, как мы могли бы себе вообразить. Разумеется, все начиналось с Билля о правах. Но было там и создание национальной системы здравоохранения после Второй мировой войны (большевики создали ее в России за несколько десятилетий до этого). Последним пунктом значилась победа в войне с Аргентиной за удержание под британским контролем далеких Фолклендских островов. Это было для меня несколько неожиданно.

Украина являлась крайне чувствительной, можно сказать, — критически важной зоной сосредоточения российских экономических, политических и военных интересов, и имперский синдром, хотя и присутствует в поведении Кремля, отнюдь не является единственным и даже доминирующим мотивом его поведения. Украина так же важна для России, как Ближний Восток для США, и куда важнее, чем уже упомянутые выше Фолклендские острова для Британии. Можно сколько угодно не любить Путина, но трудно оспорить тот факт, что любое, даже самое либеральное и демократическое русское правительство, будучи поставлено перед фактом присоединения Украины к экономической системе Европейского союза, оказалось бы в весьма затруднительном положении.

Россия и Украина во многом продолжают оставаться частью единой экономической системы (хотя формально их экономики независимы). Дело в том, что разделение советских экономических «сиамских близнецов» на практике так окончательно и не состоялось. Поэтому все, что происходит с экономикой Украины, способно было очень болезненно сказаться на состоянии экономики России — и наоборот, кстати, тоже. Подключение Украины, пусть даже только частичное, к экономике Евросоюза действительно создавало головную боль для России. Это была реальная проблема, а не «отмазка». Нет ничего удивительного в том, что Кремль в этих условиях поделился «своей болью» с другими.

Конечно, вызывает возмущение, что Москва использовала это обстоятельство как предлог для военной агрессии и произвела под этим предлогом аннексию спорных территорий — Крымского полуострова. Но это не значит, что само по себе это обстоятельство теперь должно замалчиваться. Как не должно замалчиваться и то, что потенциальная угроза размещения военных баз НАТО на территории Украины ни одним политическим руководством России (кто бы им ни был) проигнорирована быть не может. НАТО перестанет быть проблемой для России только в одном случае — если Россия в НАТО вступит. Но об этом речи пока не идет.

Украина — это не просто зона повышенного внимания со стороны России. Это солнечное сплетение российских национальных интересов. Так или иначе, но в нынешнем формате Россия без Украины существовать не может. Было серьезным упущением со стороны США и Евросоюза (и тем более самой Украины) предположить, что Россия отреагирует на смену Украиной своей политической ориентации в том же ключе, как она отреагировала на действия Запада на Балканах или на Ближнем Востоке. В принципе реакцию России можно было просчитать, но этого сделано не было, потому что на Западе сложилось весьма стереотипное представление о России как о заурядной автократии.

Слабые начинают и проигрывают

На протяжении всех двадцати пяти лет посткоммунизма Запад медленно, но последовательно «отжимал» Россию от участия в решении крупных международных проблем, в том числе тех, где Россия имела свой собственный существенный интерес. Ни на Балканах, ни в Ираке, ни в Ливии, ни в Сирии российская точка зрения не была принята во внимание. Я не затрагиваю здесь вопрос о том, была ли эта точка зрения правильной или даже просто адекватной, — я лишь констатирую неоспоримый факт, что ею пренебрегли.

Выяснилось, что гораздо легче сломать «железный занавес», чем научиться жить без него. Россия оказалась неконкурентоспособной по отношению к Западу в условиях свободного рынка. Существует точка зрения, и она не лишена оснований, что война России с Украиной есть реакция на украинскую революцию. Это и так, и не так одновременно. Революция была лишь поводом к войне. Украинский блицкриг Запада стал последней каплей, упавшей в море русских обид, после которой оно вышло из берегов. Настоящей причиной войны является хронический конфликт России и Запада, суть которого сводится к тому, что Россия, экономически и политически давно пересевшая из первых рядов партера в амфитеатр мировой политики, считает, что находится не на своем месте, а Запад не видит уважительных причин, по которым он должен продолжать держать в партере государство, неспособное оплатить полную стоимость билета.

Война началась не столько от избытка сил, сколько от их недостатка. Это отчаянный демарш слабого против сильного, В формате открытой экономики Россия просто не в состоянии эффективно защитить свои экономические и политические интересы в Украине. Если Украина действительно станет свободной экономической площадкой, Россия, скорее всего, в течение нескольких лет будет из Украины вытеснена. При определенных условиях Украина может даже превратиться в плацдарм экономической экспансии ЕС на внутренний российский рынок, о чем политическое руководство России не устает повторять. Кроме того, России станет гораздо труднее вести с Украиной традиционный спор о ценах на энергоносители. Украина и раньше пыталась использовать свое уникальное положение страны-транзитера для того, чтобы получить газ с дисконтом. В одной связке с ЕС она, безусловно, будет делать это эффективнее, чем прежде.

Украинская революция лишила Путина комфортной возможности и дальше ничего не предпринимать. Перед ним возникла дилемма: либо сделать Россию действительно сильной, то есть конкурентоспособной, проведя глубокие экономические и политические реформы, либо, ничего не меняя внутри страны, отбросить Запад от русских границ при помощи военной силы и спрятаться за «китайской стеной». Кремлевские войны — это имитация ответа на исторический вызов, способ уйти от решения насущных вопросов внутренней политики. Ирония истории состоит в том, что Путину оказалось намного проще начать третью мировую войну, чем войну с кооперативом «Озеро».

Кризис газовой дипломатии

Цель, которую преследует Кремль, подняв восстание против Запада, понятна, но избранный им метод в принципе не может привести к ее достижению. Путин допустил классическую «военно-политическую» ошибку, не обеспечив свои амбиции соответствующей амуницией. Русская экспансия архаична как по своей сути, так и по форме. После прихода Путина к власти действительным приоритетом внешней политики России стало обеспечение максимально благоприятных условий для «Газпрома», а после создания его нефтяного «близнеца» — и для «Роснефти». Вертикаль власти в России — это лишь проекция нефтегазовой монополии в политической плоскости. «Газпром» и «Роснефть» — это не столько экономика, сколько политика. В свое время Макс Вебер утверждал, что современное буржуазное государство с его бюрократией есть лишь калька с современного капиталистического предприятия с его менеджментом. Соответственно современное путинское государство выстроено по образу и подобию «Газпрома».

Долгое время Кремль повторял как мантру: «Дайте нам несколько лет без потрясений, и мы создадим для вас великую Россию». Годы шли, и теперь выясняется, что вместо великой России они создали великий «газовый пузырь», готовый лопнуть в любой момент. Технический прогресс неизбежно, десятилетием раньше или десятилетием позже, проколет этот пузырь новыми технологиями, и тогда вместе с газом из него вытечет вся власть. Власть Путина опирается на тех, кто готов любить ее за хлеб и зрелища, которые им дарит «Газпром». Они же и снесут ее, оставшись без хлеба и зрелищ, которые «Газпром» больше не сможет им дать. На самом деле нет ничего дешевле власти, которую можно обменять на хлеб и зрелища от «Газпрома».

Владимир Путин реально овладел властью, лишь овладев «Газпромом». «Газпром», а позднее и «Роснефть», были и остаются основным ресурсом путинских элит. Это фундамент, на котором возвышается их политическая вертикаль. Выдерните их из-под этой власти — и она повиснет в воздухе. И пока все ждут появления трещин на поверхности вертикали власти, может неожиданно треснуть само ее основание. Оно уязвимо сегодня гораздо сильнее, чем это многим кажется. Именно поэтому защита интересов «Газпрома» и «Роснефти» является главным внешнеполитическим приоритетом Кремля.

Но и здесь все «не слава Богу». Настоящие революции подкрадываются незаметно. И пока Кремль отчаянно боролся с призраком иллюзорной «оранжевой революции», вплотную к Спасским воротам подобралась вполне себе реальная «сланцевая революция». В том числе проблемы с Украиной — это в значительной степени всего лишь часть большой «нефтегазовой войны». Не было бы интересов «Газпрома» и «Роснефти», и ситуацию с первой и второй украинскими революциями Россия «разруливала» бы совершенно иначе.

Россия просмотрела «сланцевую революцию» так же, как она в свое время просмотрела кибернетику и генетику. Эта была одна из тех стратегических ошибок, которая решила исход соревнования «двух систем». Сегодня история повторяется. В то время как весь мир перегруппировывался, перекладывая ресурсы в новые технологии, из Москвы доносились лишь издевательские комментарии о полной неконкурентоспособности новых технологий в энергетике. Видимо, в целом был неправильно оценен мировой технологический тренд на несколько десятилетий вперед. Ожидалось, что в течение длительного времени, до того как появятся альтернативные источники энергии, нефть и газ, добываемые традиционным способом, будут становиться все более дефицитными ресурсами, доступ к которым будет ограниченным и борьба за который будет только возрастать. Оказалось, однако, что между «нефтяной» и «постнефтяной» эрами лежит промежуточная «сланцевая» стадия, на которой, возможно, временно возникнет не дефицит, а переизбыток углеводородов. Причем не из-за сокращения потребности в них, а из-за резкого увеличения их предложения.

Цена этой стратегической ошибки, если такая гипотеза подтвердится, может оказаться для России очень высокой. Другое дело, что подобного рода ошибки не являются случайностью, а становятся необходимым следствием функционирования жестких авторитарных политических систем. Монополия, экономическая и политическая, какой бы грандиозной она ни была, обречена рано или поздно совершить роковую ошибку. В XV веке Китай принял решение уничтожить самый большой в мире флот в составе 3500 кораблей, потому что китайская бюрократия пришла к выводу о его ненужности. Омраченные спесью чиновники, ведомые своими корыстными и клановыми интересами, посчитали, что на Земле не осталось уже ничего такого, что не было бы известно в Поднебесной и что оправдывало бы содержание за счет казны такой эскадры (которой ни по техническому оснащению, ни по количественному составу не было равных в мире даже несколько столетий спустя). Это была ошибка, стоившая Китаю нескольких веков истории.

Для России такой поворот будет означать полное фиаско концепции «нефтегазовой империи», которая неофициально является основной политической доктриной Кремля. Более того, он обесценит огромные инвестиции, которые Россия сделала в развитие альтернативных схем транспортировки нефти и газа. Гордость России, — тысячекилометровые шланги нефтепроводов и газопроводов — станут удавкой на шее российской экономики. Сотни миллиардов, вложенных в них, окажутся бесславно похороненными. Пользы от этих трубопроводов будет не больше чем пользы от десятков тысяч советских танков, миллионов «Калашниковых» и другого военного ширпотреба, в который были бездарно вколочены ресурсы истекавшей кровью страны и которые ржавеют сегодня под открытым небом на самовзрывающихся складах.

В то время когда основную угрозу в Кремле видят в падении цен на энергоносители вследствие финансового кризиса и сокращения спроса на них, коллапс может произойти на фоне вполне благоприятных цен, но вследствие резкого увеличения предложения нефти и газа. Конкуренция производителей возрастет, и российские поставщики просто не смогут протолкнуться со своим товаром в первые ряды. Торговля нефтью и газом будет оставаться весьма привлекательным делом, но Россия существенно сократит на этом рынке свою долю.

Во-первых, потому, что географически Россия очень неудачно расположена, будучи удаленной от основных центров сбыта своих стратегических товаров. Если нефть и газ действительно начнут за приемлемые цены добывать буквально под ногами европейцев (Америка уже не нуждается в наших энергоносителях и в ближайшее время перейдет полностью на самообеспечение), то логично предположить, что они будут охотнее брать то, что лежит рядом.

Во-вторых, европейцы (и не только они) будут отказываться покупать нефть и газ у России по политическим соображениям. Путин и его команда думают, что авторитарный профиль страны — это не экономическая категория. Им придется убедиться в обратном. Русский газ и русскую нефть при наличии выбора не будут покупать даже тогда, когда они будут стоить дешевле. Никто не захочет, чтобы ими помыкали, помахивая энергетической плеткой, то открывая, то закрывая кран по своему усмотрению.

Чтобы что-то продать, России придется откровенно демпинговать со всеми вытекающими из этого последствиями. Надежды на Китай тоже, скорее всего, не оправдаются. Монополия потребителя страшнее монополии производителя. Если Китай останется единственным стратегическим покупателем, он опустит цены так, как «Газпрому» и не снилось.

Экономический кризис в России в этом случае может произойти буквально на пустом месте, вне связи с мировым экономическим кризисом, при относительно высоких ценах на нефть и газ на мировом рынке, и поразит он в первую очередь главную экономическую цитадель России — «Газпром». Однажды станет совершенно ясным, что «Газпром» и «Роснефть» безбожно устарели, что они элементарно не справляются с конкуренцией, что они не умеют торговать в новых условиях, что их вытесняют со всех «насиженных» мест, что их доля на рынке неуклонно сокращается. Русское экономическое чудо на поверку окажется экономическим чудовищем.

Проблема в том, что России сегодня в равной степени угрожают как международный экономический кризис, так и успешное его преодоление мировой экономикой. Комфортной для России может быть только кратковременная текущая ситуация, когда мировая экономика находится в «раскорячке», не зная, куда качнуться. Движение мировой экономики в любую сторону для России губительно. Сегодняшняя Россия может процветать только посреди «болота». Россия ведет сегодня неравную борьбу с Западом за то, чтобы болото было вечным и пузырилось русским газом.

Национализация русского либерализма

Не надо иметь много ума, чтобы объявить Путина сумасшедшим. Гораздо больше усилий требуется, чтобы вникнуть в порочную логику его действий. Он понял и принял исторический вызов Запада, но дал на него неправильный ответ. Вместо того чтобы осуществить глубокую модернизацию России и повысить ее реальную конкурентоспособность, он решил остановить историческое время и отгородиться от Запада «вежливыми людьми». Россия стала похожа на рыбу-черта — в целом довольно мелкого и не очень опасного хищника, — которая легла на дно и устрашающе раздулась. Она отчаянно жжет авиационный керосин, посылая к далеким берегам свои бомбардировщики, чтобы отпугнуть «стервятников» от своих границ. Но никто не пугается. Воевать с Россией и так никто не будет — будут ждать, пока кончится керосин.

Путину снится, что он — Сталин. Но войны, которые вел Сталин, были частью его жестокой программы модернизации России, а войны, которые ведет Путин, являются их заменой. У Путина пока нет ни сталинского замаха, ни сталинской одержимости, ни сталинской идеологической и психологической базы. Путин не великий инквизитор, а великий имитатор, который создает иллюзию исторической жизни в зацветшем болоте. Он проводит спиритические сеансы, взывая к духам умерших эпох (причем всех сразу — Московии, Империи и СССР), в надежде получить помощь из загробного исторического мира. Но духи прошлого не умеют делать микрочипы, они просто не знают, что это такое.

Война может вывести Россию на непродолжительное время на плато стабильности. Но в долгосрочной перспективе шансов удержаться на этом плато без технологического рывка у России нет. А технологический рывок без эффективно работающих государственных институтов невозможен. Конечно, чисто теоретически Путин мог бы стать «великим инквизитором», но для этого он должен вслед за Ли Куан Ю посадить за решетку всех своих ближайших друзей. Причем, поскольку Россия — не Сингапур, то их вряд ли будет всего двадцать шесть. Если это случится, то это будет уже совсем другая история. Но пока это выглядит маловероятным.

Путин выбрал вариант ответа на вызов, выгодный не столько России, сколько правящему режиму. При этом он сумел убедить большинство населения в том, что интересы России и интересы режима полностью совпадают, обеспечив себе таким образом беспрецедентную общественную поддержку. Как это ни парадоксально звучит, но сделать это ему не составило никакого труда. И причина вовсе не в гениальности Путина, а в недальновидности, эгоистичности и догматичности либеральной оппозиции, продолжающей дискутировать на тему об отношении к русскому национализму вместо того, чтобы встать во главе национального движения.

Либеральная оппозиция настолько увлеклась борьбой с Путиным, что в пылу борьбы вообще выпустила из поля зрения тему национальных интересов России, оставив их защиту «ненавистному режиму». Она не просто отрицает выбранный Путиным вариант ответа на вызов (в чем с нею можно согласиться), но ведет себя так, как будто никакого вызова вовсе не существует. В России господствует целомудренный либерализм, для которого Россия существует в экономическом и политическом вакууме, который наполнен флюидами любви и взаимопомощи. Реальный мир с его жесткой конкуренцией и борьбой за рынки, ресурсы и влияние полностью выпал из либерального дискурса.

В результате Путин оказался на уступленном ему без боя политическом поле практически вне конкуренции (все нелиберальные оппозиционные группы к нему в данный момент примкнули). В то время как Кремль под предлогом войны произвел экстренную социальную мобилизацию русского общества, либеральная оппозиция продолжает настаивать на его немедленной «демобилизации». Нет ничего удивительного в том, что она остается не понятой своим народом. Население инстинктивно чувствует угрозу и инстинктивно предпочитает того, кто предлагает ошибочную стратегию защиты, тому, кто не предлагает ничего.

Абстрактные рассуждения о свободе при этом мало что дают. Идеологи «русского либерализма» ведут себя сегодня так, как будто не было никаких «90-х» с их поддержанной Западом варварской приватизацией, с развалом экономики и государственно-правовых институтов, криминализацией общественной и государственной жизни, разгромом систем образования и здравоохранения. Но они были, и все вышеперечисленное было сделано именно под лозунгом строительства демократии и свободного рынка. Глупо и недальновидно рассчитывать на то, что у общества память такая же короткая, как у «креативного класса».

Все «миротворческие» усилия будут утекать в песок до тех пор, пока объективные причины, приведшие Россию к войне с Западом (на данный момент — в «украинском формате»), не будут проанализированы беспристрастно и честно во всей их сложной неоднозначности. Когда рушится мир, будь то в семье или на планете, не бывает одной виноватой стороны. Клин клином выбивают — либеральная оппозиция либо должна предложить свою программу национальной мобилизации, альтернативную путинской, либо будет вынуждена навсегда сойти с исторической сцены.

Глава 27. Агрессия как «стратегический блеф»

Русский милитаризм так же гибриден, как и все остальное в путинской России. Предельно агрессивный на словах, наглый до неприличия там, где можно рассчитывать на полную безнаказанность, он быстро «сдувается» до униженного заискивания, если чувствует, что оппонент не шутит и можно нарваться на серьезные неприятности. Впервые эта изнанка «стратегического блефа» выпукло проявила себя после того, как разразился международный скандал по поводу сбитого над Украиной малайзийского лайнера. Именно тогда вроде бы «сориентированный» на Сталина во внешней политике Путин повел себя в кризисной ситуации как Хрущев во время Карибского кризиса. Скорее всего, это был не случайный сбой, а вынужденный алгоритм действий, к которому Россия может прибегать каждый раз, когда ее будут хватать за руку.

Отторжение России

Президент России выступил с официальным заявлением спустя четверо суток после трагедии в небе над Донбассом. Хотя привычка Путина всюду опаздывать давно всем известна, но даже для него это слишком. Однако интерес вызывает не столько «заторможенность» Кремля, сколько динамика его позиции: от замешательства — к наплевательству и от него, наконец, к серьезной обеспокоенности. Два следующих дня, если верить официальным сообщениям на кремлевском сайте, прошли в целом по графику, на который катастрофа не оказывает существенного влияния. Путин встречается с Силуановым, активно общается со служителями культа в связи с торжествами в честь Сергия Радонежского. Все это перемежается несколькими ритуальными звонками руководству Малайзии и Нидерландов и практически неизбежным в этой ситуации разговором с Меркель. Очевидно, все это время в Кремле не теряли самообладания и полагали, что ситуация находится под контролем, и хуже, чем есть, уже вряд ли будет (тем более что новый пакет санкций американцы и так уже ввели).

Все поменялось к вечеру 20 июля. В Кремле происходит смена настроений, чем-то неуловимо напоминающая перемену настроений между первой и второй фазой Карибского кризиса. Президент вынужден спуститься с неба (общение с патриархом и деятелями культуры) на землю и заняться разговорами другого рода, чем накануне в Лавре. Поздним вечером 20 июля следует череда телефонных звонков — один неприятнее другого. В 20:40 Путин снова разговаривает с Меркель, в 22:15 — с Кэмероном, в 23:00 с премьером Австралии Тони Эбботом и, наконец, в 23:30 опять с премьер-министром Нидерландов. Через сорок минут, уже в 1:10 следующего дня, Путин успевает поговорить с президентом Франции Олландом, после чего в 1:40 ночи с 20 на 21 июля наконец записывается обращение президента Российской Федерации, которое, судя по времени его опубликования, в большей степени адресовано народам Америки, Австралии и Океании, чем народу России, который продолжает в это время спать глубоким сном.

Что же произошло такого на Западе за три дня, что заставило Путина сделать срочное ночное заявление? В принципе (по русским меркам) ничего особенного — всего лишь радикальная перемена общественного мнения по отношению к России. В России общественное мнение является полностью управляемым и поэтому на политику никакого существенного влияния не оказывает. Власть способна моделировать общественное мнение «под заказ» на любой вкус. Но на Западе все наоборот. Отсутствие у правительства монополии на информацию делает его очень чувствительным к переменам общественных настроений.

Эту особенность устройства западных обществ в России не только никогда не понимали, но попросту презирали. Еще Иван Грозный, сватавшийся к английской королеве, писал, что считает ее власть ненастоящей, коли она зависит от мужицкого мнения. До сих пор Кремль чувствовал себя в отношениях с Западом достаточно уверенно, поскольку понимал, что его экономические и политические элиты заинтересованы в существовании нынешнего режима в России и менее всего желают конфронтации с ним. Поэтому в первый момент Путину, видимо, показалось, что проблему удастся «заболтать», как раньше удавалось заболтать убийство Литвиненко, гибель Магнитского и даже аннексию Крыма.

Однако реакция Запада на трагедию превзошла все кремлевские наихудшие ожидания. Никто не стал тщательно взвешивать юридические аргументы на аптекарских весах (нечто подобное произойдет годы спустя с «отравлением в Солсбери»). Это с трибуны ООН можно долго распространяться о недопустимости преждевременных выводов. Общественное мнение сразу и без всяких обиняков возложило ответственность за гибель людей на Россию и лично на Путина. Тот, кто хотя бы бегло листал заголовки западной прессы на второй и третий день после катастрофы, понимает, о чем идет речь. В результате в считанные дни негатив по отношению к России достиг такой критической массы, что ни одна политическая сила на Западе, которая рассчитывает на то, чтобы быть избранной или переизбранной куда-то в ближайшие годы, игнорировать его не может.

Таким образом, существенные долгосрочные меры воздействия на Россию, обсуждение которых до сих пор было сугубо риторическим, оказались включены в реальную политическую повестку дня. И как только это произошло, сразу выяснилось, что все это время Россия проводила исключительно авантюрную внешнюю политику, провоцируя многократно превосходящего ее в экономическом и политическом отношении противника на открытый конфликт.

Старорусская защита

Два обстоятельства бросились в глаза сразу после ознакомления с ночным посланием Путина. Во-первых, это была не наступательная, а оборонительная речь. Во-вторых, окончательной, внутренне непротиворечивой позиции по поводу инцидента Кремлю за четыре дня так и не удалось выработать. Удивляло то, что Путин тогда не рискнул прямо заявить о непричастности России к гибели лайнера. Он предпочел сразу же перевести вопрос из плоскости юридической в плоскость политическую и долго рассуждал об ответственности украинского правительства за все, что происходит на территории Украины. Косвенно это свидетельствовало о том, что у России не было ни доказательств причастности к гибели самолета украинских военных, ни уверенности в том, что все улики, обличающие Россию, уже уничтожены. Та, давнишняя уже реакция резко контрастирует с более поздней реакцией на не менее скандальный инцидент с отравлением в Солсбери, на территории Великобритании российского «перебежчика» с помощью боевого отравляющего вещества, изобретенного в советском ВПК. Четыре года спустя Путин начал с атаки и не стеснялся возлагать ответственность на кого угодно (так, впрочем, не назвав никого конкретно).

Причина такого контраста в методах защиты, возможно, состоит в том, что в промежутке между этими двумя инцидентами Кремль сумел выработать алгоритм «типовой» реакции на подобного рода вызовы. Поэтому первая реакция была более искренней, а вторая — более технологичной. Действительно, за прошедшие годы Москва создала довольно эффективную технологию умиротворения международного общественного мнения после очередного политического или знакового убийства, будь то убийство Политковской, Немцова, Магнитского, Литвиненко или атака на «Боинг» под Донецком. Если рассматривать реакцию России на каждое из этих событий не изолированно, а в совокупности, то можно выявить «систему», состоящую из нескольких базовых элементов.

Декларация об отсутствии мотивов

Первым эшелоном обороны, как правило, оказывается заявление об отсутствии у Кремля мотивов для совершения преступления. Политковская не занималась непосредственно перед убийством расследованиями, которые могли существенно угрожать Кремлю. Немцов не пользовался сколько-нибудь значимой популярностью, чтобы составить Путину политическую конкуренцию, о Магнитском вообще никто не знал до его убийства, а вскрытое им преступление было обнаружено следователями самостоятельно, и, более того, он же сам — по их версии — его и совершил. Литвиненко собирал слухи и ничем не мог повредить Кремлю, «Боинг» вообще мимо летел, а о Скрипале давно все забыли.

В действительности во всех случаях у Кремля были мотивы совершить преступление либо из мести, либо ради устрашения, либо с целью сокрытия следов другого преступления. Исключение — случай с «Боингом», где имело место непреднамеренное убийство по ошибке: стреляли не в тех. Но все эти мотивы столь очевидны, что нормальному человеку кажутся невероятными. Нормальный обыватель не может себе представить, что цивилизованная страна, когда-то претендовавшая на роль сверхдержавы, может вести себя так по-варварски. Вот эту неготовность обывателя принять вещи такими, какими они являются, Кремль и эксплуатирует по полной программе.

Декларации о наличии контрмотивов

Странным образом большинство политических скандальных убийств, в которых подозревают Россию, происходят в самый неподходящий для Кремля момент. На горизонте маячат то какие-нибудь выборы, то Олимпиада, то чемпионат мира по футболу. Это используется как важный довод в пользу непричастности России к преступлению — мы же не сумасшедшие! Например, в случае отравления Скрипаля указывалось на то, что у Кремля были мощные контрмотивы, которые должны были удержать его от покушения: избыточность, негативное влияние на признание итогов выборов, та же угроза срыва чемпионата мира по футболу. Тему эту обыгрывают как официальные представители России, так и множество «независимых» экспертов.

На самом деле никаких существенных сдерживающих контрмотивов у Москвы нет. В Кремле сидят прагматики, которые прекрасно понимают, что из-за одного Скрипаля и даже из-за десяти Скрипалей ядерную войну против России никто не начнет. Даже новые экономические санкции против России ввести трудно, потому что все, что можно было задействовать так, чтобы оно не ударяло рикошетом по западным экономикам, уже было задействовано после «присоединения» Крыма.

Затяжка времени

Москва знает, что западным демократиям тяжело долго оставаться в состоянии мобилизационной готовности. Время лечит любую проблему, поэтому затягивание конфликта любой ценой, пусть даже за счет низкопробной клоунады, является важнейшей технологией. Не спешить, подолгу удерживать каждую, самую безнадежную линию защиты, тупо выигрывая время, является проверенной и хорошо зарекомендовавшей себя тактикой. Ложь, которую повторяют очень долго, имеет шанс стать легендой. Принимается в расчет и то, что после того как эмоции стихнут, союзникам России в западном истеблишменте (а таких немало) будет легче спустить дело на тормозах. Тем более что Кремль не ставит перед собой недостижимых целей. Его задача не в том, чтобы санкций вообще не было, а в том, чтобы не было неприемлемых санкций. Высылка хоть всех дипломатов к таковым, естественно, не относится.

Имитация истерики

Во всех без исключения случаях Кремль, которому в общем и целом свойственно циничное хладнокровие, предпочитает имитировать истерику и не характерную для него на самом деле обидчивость. Во многом это связано с тем, что в значительной степени адресатом ее публичных заявлений является не внешняя, а внутренняя аудитория. Тратить ресурсы на то, чтобы убеждать общественное мнение на Западе, на раннем этапе бесполезно. Для этого могут быть задействованы другие, более тонкие инструменты. В самом начале необходимо добиться консолидации общественного мнения внутри страны. Поэтому Мария Захарова, ставшая в эти годы символом российской внешней политики в большей степени, чем глава внешнеполитического ведомства, в принципе выполняет несвойственную дипломатическому ведомству работу — занимается, выражаясь советским идеологическим сленгом, контрпропагандой. Ей гораздо важнее, как выглядит ее блог на «Эхе Москвы», чем как она звучит в отчетах иностранных посольств. Это во многом объясняет лексику и стилистику.

Подготовка альтернативной версии

Во всех без исключения случаях «операция прикрытия» завершалась выдвижением «альтернативной версии» преступления, под дымовой завесой которой Кремль начинал работу по восстановлению пострадавших от скандала отношений. Альтернативная версия — это своего рода венец творения российских спецслужб, который впоследствии становится интегрирующей платформой для всех предпринимаемых Россией действий, направленных на купирование конфликтной ситуации. Политковскую убили по заказу Березовского, Немцова застрелили не связанные с Кремлем фанатики, Литвиненко отравили западные спецслужбы в связке с нелегальными торговцами полонием, «Боинг» сбили украинские зенитчики, а Магнитский умер сам по себе. Под каждую такую версию создается уголовное дело, и вся эта галиматья в конце концов прикрывается решением российского суда — самого неподкупного в мире…

Храбрый заяц

Эпизод с «Боингом» замечателен помимо всего прочего тем, что продемонстрировал, что никакого реального желания воевать с Западом Кремль не имеет и перспектива настоящей войны, не только «горячей», но и «холодной», его по-настоящему пугает. За время, прошедшее с той бурной ночи, когда многим в Кремле показалось, что «судный день» наступил, утекло много воды. Кремль научился имитировать «храбрость», перетекающую порой в откровенную «наглость», и теперь просто так его не напугать. Это храбрость зайца, который от страха только громче и громче поет свою песенку о том, что ему все равно, что там делают волки с Уолл-стрит.

На самом деле — не все равно. И с той ночи после «Боинга» мало что изменилось. Москва панически боится того, что Запад наконец отмобилизуется и ответит консолидировано и жестко. Просто несколько лет попустительства, когда, чтобы Москва ни делала, к ней применялись меры, которые больше напоминали раздражающий укус пчелы, а не железную хватку бульдога (высылка дипломатов и показательная порка Дерипаски — это не хватка бульдога), убедили Кремль в том, что он может бесконечно долго играть с Западом в покер. Этим он и занимается, сделав «стратегический блеф» чуть ли ни единственным и универсальным инструментом своей внешней политики.

Глава 28. «Священный Евросоюз» — покидает ли Россия Европу?

Еще в самом начале разворачивающегося конфликта с Западом Путин выступил в Сочи на Валдайском клубе с программной речью, значение которой не было по достоинству оценено. Она так и не стала объектом серьезного критического анализа, хотя, безусловно, его заслуживает. Фанаты Путина убеждены в том, что в ней нечего критиковать, в то время как его антагонисты уверены в том, что в ней нечего анализировать.

Истина между тем, как это часто случается, оказалась хрупким цветком, растущим на нейтральной полосе: и России, и миру есть над чем задуматься и что покритиковать в речи российского лидера. Мало кто понимает, что в Сочи, по сути, был оглашен манифест альтернативной Европы, в строительстве которой Россия намерена принять самое живое и непосредственное участие. Ошибаются те, кто думает, что Россия намерена уйти из Европы. Напротив, как стало очевидным в Сочи, она семимильными шагами идет в Европу для того, чтобы сделать «русскую весну» священной.

Похищение Европы

Общим местом в рассуждениях о политическом режиме, установившемся в России после распада СССР, стало утверждение, что, хотя этот режим и является авторитарным, он не может быть устойчивым даже в среднесрочной перспективе, поскольку, в отличие от коммунистического режима, не опирается на идеологию. И отчасти — по крайней мере, до самого последнего времени — так оно и было. Даже остервенелая пропагандистская кампания, начало которой положил конфликт с Украиной, не стала доказательством обратного, так как примитивный трайбалистский шовинизм, пусть даже выраженный весьма экспрессивно, не тянет на метаидеологию, способную обеспечивать устойчивость власти в течение сколько-нибудь длительного срока. Эмоции, как правило, иссякают достаточно быстро, долго живут только идеи. Но именно идей в широко разрекламированной «русской весне» практически никаких и не было.

Те, кто не верил до сих пор в способность режима создать идеологию, справедливо полагали, что идеологию нельзя связать как носки, что для ее возникновения нужны культурная база, историческая традиция, усилия нескольких поколений и многое другое, чего в посткоммунистической России не существовало. Именно поэтому бесконечные попытки бесчисленных кремлевских администраций «написать» идеологию в какой-нибудь «Барвихе» или в каких-нибудь «Соснах» всегда заканчивались оглушительным провалом. Но то, что нельзя создать, можно позаимствовать. Запретив поставки сыра и колбасы из Европы, Россия отнюдь не отказалась от главной статьи своего импорта — от приобретения чужих идей. Просто теперь из Европы в Россию поступают другие идеи, чем раньше. Была мода на либеральные идеи, пришла мода на идеи реакционные.

Импорт идеологии — традиционный способ решения проблем с «духовными скрепами» в России. Россия сначала берет что-то чужое и по большому счету не очень нужное в Европе, потом переделывает его до неузнаваемости и, наконец, начинает продавать обратно как исконно свое, русское. Так европейский марксизм был завезен в Россию горсткой энтузиастов, но после того как его скрестили с «народничеством», превратился в «русский коммунизм» (большевизм), которым потом еще долго «травили» все ту же Европу. И сегодня Россия пошла проторенной дорогой: она не отказывается от своей европейской идентичности, а просто меняет ее профиль, импортируя новый «духовный боекомплект».

Раскол Европы

Большинство наблюдателей, в чьем поле зрения по тем или иным причинам оказался сочинский форум, ограничилось знакомством с речью Путина (а многие вообще ограничились тезисами в изложении ведущих новостных агентств). Путин, однако, не был ни самым интересным, ни даже самым «яростным» из докладчиков. Он, кстати, ни капли не солгал, говоря о том, что он «голубь», потому что ястребом в Сочи был Вацлав Клаус, чью речь прочитало гораздо меньше людей, чем она того заслуживает.

Вацлав Клаус — самый что ни на есть европеец. Более того, он один из соавторов «бархатной революции». Он не похож на «политических коммивояжеров» вроде Шредера или Берлускони, снующих сегодня между Россией и Западом в поисках выгоды. Его трудно заподозрить в меркантилизме. И если уж он появился в Сочи, то для этого должны быть веские идеологические и политические причины. Сам его приезд, не говоря уже о его речи, отражает глубокий раскол Европы, игнорировать который становится все труднее даже самым закоренелым поборникам «европейского пути» и «европейского выбора». Единой Европы, как и единой европейской политики или единого европейского взгляда на мир более не существует — это миф. Сегодня уже мало сказать русскому народу — иди в Европу. Надо обязательно уточнить — в какую…

Европа раскололась в вопросе об отношении к последствиям глобализации, которую сама же и взлелеяла. Когда «глобализация» продемонстрировала, что помимо сладких «вершков» у нее есть еще и горькие «корешки» (беженцы, локальные войны, перманентная экономическая нестабильность и так далее), европейцы поделились на тех, кто решил еще сильнее надавить на «газ», и тех, кто решил резко ударить по «тормозам».

Любовная лодка европейского либерализма разбилась об иммигрантский быт. Следствием развода европейских либералов стало образование двух политических полюсов в Европе: левых «еврооптимистов» с их догматической политкорректностью и ханжеским мультикультурализмом и правых «евроскептиков» с их архивным национализмом и циничным прагматизмом. В тяжелую для Путина минуту «евроскептики» протянули ему руку помощи и стали новыми духовными наставниками России.

Последний учитель

На своем долгом веку Россия видела разных учителей из Европы, но таких, пожалуй, еще не было. Европейские антиглобалисты, остающиеся пока у себя дома в меньшинстве, смотрят на Россию с надеждой, и поэтому Клаус едет в Россию, преодолевая все санкционные барьеры. Вслушаемся в то, что он говорит о современной Европе:

«Существующие проблемы… проистекают скорее с Запада, чем с Востока… Именно в Европе провал в текущем развитии оказался сильнее, чем в других частях мира… Самая значительная угроза нашему миру, свободе и демократии проистекает не от «Исламского государства», «Аль-Каиды» или каких-то арабских убийц всех мастей, которых мы наблюдаем во всех странах мира… Проблема в основном заключается в том, что мы сами нерешительны и не готовы приспосабливаться к жизни… Мы стали жертвой новых ошибочных «измов»: это соответственно движение борьбы за права человека, мультикультурализм, инвайерментализм, или борьба за сохранение окружающей среды, гомосексуализм, космополитизм и транснационализм… Мы не готовы… пожертвовать нашей комфортной жизнью и поступиться нашими предрассудками. У нас нет каких-то сильных мнений. Наблюдается определенная общественная апатия, выхолащивается образование, не говоря уже об идеологической индоктринации, навязывании определенных взглядов, что напоминает мне коммунистическую эпоху. Мы заменяем образование как раз политкорректностью и навязыванием определенной идеологии».

Зачем вообще нужно было Путину выступать? Тут уже не только Путин, но даже Дугин с Милоновым нервно курят в сторонке. Идеологически Путин в Сочи был вторичен, а Клаус первичен. К удивлению многих, идейной матрицей «власти крымского периода» стало не доморощенное евразийство с его сомнительной интеллектуальной начинкой, а нечто другое. Путин предпочел поднять над Россией знамя европейской реакции. Теперь он будет долго и мучительно переплавлять «европейство» с «евразийством», пока не родит такую же гремучую смесь, как «русский коммунизм». Помешать ему может только дефицит исторического времени.

Антиглобалистский интернационал

Случилось то, что, с моей точки зрения, давно должно было случиться, — Россия стала мировым лидером антиглобализма. Кому, как не ей с ее мощным антикапиталистическим социальным кодом было браться за эту миссию? Политически Путин первичен, а Клаус вторичен. Пока Клаус говорит, Путин действует: он строит мост, который должен соединить противников глобализации «внутри» и «вокруг» Европы. Он создает свой антиглобалистский интернационал, который должен помочь России вырваться из очередного «враждебного капиталистического окружения».

Антиглобализм — это мантра для тех, кто не видит своего места в будущем и поэтому хочет, чтобы будущее никогда не наступило. Под знаменами антиглобализма собирается довольно пестрая толпа странных субъектов: здесь и Россия, и Иран, и хранители христианских традиций, и ревнители расовой чистоты. Объединяет их одно: в собственные силы и в свою конкурентоспособность они не верят и поэтому хотят получить некие формальные гарантии сохранения исторического статус-кво. Оставьте европейцам Европу, России — СНГ, а Ирану — Ближний Восток и идите с миром. Не лезьте в наши дела, не учите нас жить, не меняйте правил игры — и все как-то само собою устроится. Это был бы прекрасный план, если бы его можно было реализовать. Но еще никому не удавалось остановить время.

Интересно, что в этом интернационале нет ни Америки, ни Китая, ни Индии — собственно тех трех локомотивов, которые сегодня разгоняют эшелон глобализации. И это не случайно: Америка верит в себя и рассчитывает, что удержит ситуацию под контролем, а Индия и Китай верят, что в новом, пока еще неизведанном мире у них будет лучшее место, чем сейчас. Им всем не по пути с антиглобалистами, потому что антиглобалисты — это те, кто на знаменитый гамлетовский вопрос отвечают: не быть. Но, хотя антиглобализм и является религией слабых, это вовсе не значит, что у него нет будущего. Известно ведь, что религии угнетенных часто становились впоследствии религиями господствующих классов. Так что я не берусь предсказывать быстрый крах нового путинского проекта.

Поглощение Европы

Предположение, что Россия уходит из Европы (то ли в Азию, то ли внутрь себя), было ошибкой. Сочинский форум показал, что Путин на самом деле не намерен покидать Европу (не дождется…), что союз с Китаем — миф (поддерживаемый скорее бессознательно, чем сознательно), а евразийский изоляционизм — блеф (вполне сознательный). Путин не удаляется от Европы, а скорее приближается к ней. Маловероятно, однако, что Европа будет этому сильно рада…

Но кое-кто в Европе, безусловно, будет рад. У Путина есть своя «пятая колонна» на Западе. Более того, ее численность постоянно растет. Сделав антиглобализм чуть ли не официальной идеологией посткоммунистической России, российский лидер напал на золотую жилу, из которой в принципе можно черпать полной ложкой политические дивиденды еще не одно десятилетие. Россия стремительно превращается в центр европейской реакции (отнюдь не все воспринимают это слово исключительно с отрицательной коннотацией). Вряд ли здесь можно всерьез говорить об изоляционизме.

Русская внешняя политика, похоже, кроится сегодня по лекалам не столько XX, сколько XIX века. Россия активно готовит к выходу в свет второе издание «Священного союза», которое, впрочем, завернуто в ту же старую «суперобложку», на которой изображен русский витязь, рубящий голову гидре революции. Просто масштаб явления сегодня другой: не европейский, а мировой. В этом новом «хождении в Европу» Путин может, безусловно, и надломиться. Но до этого он успеет наломать в Европе немало дров. Россия нальет в реакционные европейские меха свежего скифского вина, и нет никаких гарантий, что у Старого Света не помутнеет на время рассудок.

Происходящее достаточно точно вписывается в циклическую модель «поглощения Европы», предложенную гениальным русским философом Вадимом Цымбурским. Он предположил, что для России характерно чередование в отношениях с Европой «приливов» (когда Россия наступает на Европу) и «отливов», когда Россия уходит из Европы. Вопреки широко распространенному мнению, для России сейчас наступило время «прилива», а не «отлива».

Сегодня Россия снова активно вмешивается в европейские (не свои) дела, пытаясь играть на стороне одной из европейских партий против другой (других) партии, распыляя в этой борьбе столь нужные ей самой ресурсы. До сих пор все такие «приливы» заканчивались глобальным истощением сил, за которым следовал мощный «отлив», во время которого Россия зализывала раны. Нет никаких оснований полагать, что на этот раз все будет иначе.

Между республикой и империей

Если вдуматься, то Путин находится в историческом тренде. Русским императорам заграница всегда была интереснее собственной страны. Там у них многое получалось, в отличие от дел домашних. Путин, конечно, еще не русский император, но уже точно и не президент России. В духе большинства своих предшественников он глубоко погружен в геополитику, видя себя в роли освободителя Европы (да что Европы — всего мира) от революционной заразы. Думаю, что ернические замечания по поводу его «наполеоновских» планов не вполне уместны. Новоявленному русскому «понятийному императору» вполне по силам на время изменить расклад политических сил на континенте.

Внутренний раскол европейского общества вряд ли позволит Евросоюзу долго выступать против России единым фронтом. Италия, Венгрия, Австрия, Испания, а также многие другие только и ждут момента, когда кто-то из стран-доноров жесткого курса (США, Великобритания, Германия и — отчасти — Франция) даст слабину, чтобы самим начать саботировать «жесткий курс» в отношении России. Европа очевидно устала от своей «доброты» и «великодушия» по отношению к Украине и хотела бы в дальнейшем ограничить свою поддержку выражением общего сочувствия. Так что этот раунд вполне может остаться за Путиным.

Но пока Путин едет по Европе на «серебряном коне», в опостылевшей ему стране, оставленной на попечение коллективному Аракчееву, все по-прежнему не слава Богу. Путину становится все более неуютно в России. И дело вовсе не в страхе перед революцией, которую как раз, находясь в состоянии «перманентной войны» с бесконечными виртуальными врагами России, можно долго и успешно избегать (если только не нарваться в конце концов на большую войну). Дело в том когнитивном и эмоциональном диссонансе, который испытывает повелитель континентов и любимец «форбсов» у себя дома.

Путин может все, что угодно: плавать брассом в сибирских реках, спорить басом с мировыми лидерами, а также поджигать Украину, бомбить террористов в Сирии и целоваться с Депардье, а в перспективе и с Элтоном Джоном, но не может навести порядок в одном отдельно взятом ЖЭКе, в полицейском участке или больнице. Выстраивая новый мировой порядок, Путин оказался не способен навести элементарный бытовой порядок ни в одной точке своей собственной необъятной страны. Воровство, бардак, алчность губят все его планы в России. Иногда мне кажется, что Путин — тоже эмигрант: он ушел с головой в геополитику, чтобы не думать о России.

Для Путина не существует сейчас никаких видимых внешних угроз. Находясь на вершине своей политической карьеры, будучи единоличным правителем России и вождем нового «Священного союза», он лишь сам является себе угрозой из-за растущих одиночества, разочарования и мизантропии. Исторический тупик, в который он завел Россию, стал его личным психологическим тупиком. Нечто подобное случилось двести лет назад с его великим предшественником, победителем Европы, создателем первого Священного союза, блистательным императором Александром I. До сих пор ходят слухи о том, что он не умер в Таганроге, а исчез, прожив остаток жизни отшельником. Вот и Путин, похоже, никогда не будет низложен, он просто исчезнет вместе со своей тайной…

Глава 29. Другая Европа — к вопросу о русской культурной идентичности

Дискуссия, намеченная еще отцами-основателями посткоммунистических идеологических трендов в начале 90-х, о том, является ли Россия Европой или у нее сохраняется «особенная стать» (подразумевалось — евразийская или азиатская), с новой силой вспыхнула на закате эры посткоммунизма. К сожалению, простого прямолинейного ответа на этот вопрос нет. Россия очевидно не Азия, и лишь условно может быть признана Европой, точнее всего ее культурную идентичность можно определить как «другая Европа».

Исторически русской бюрократии противостояло три радикальных оппозиционных силы: в одном ряду с правыми и левыми радикалами всегда стояли либеральные фундаменталисты, в просторечии именуемые «западниками», чья «европейскость» выглядит весьма сомнительно. Но по какому-то политическому недоразумению именно с активностью западников всегда связывали возможность европейского выбора России. А вот голос тех, кто мог бы выступить за реальный европейский выбор России, сегодня, как и раньше, едва слышен.

Российская империя — тюрьма…

Через всю русскую политическую историю наряду с другими веховыми водоразделами проходит различие между «западниками» и «русскими европейцами». И те и другие обещают русскому народу европейское счастье, но что такое «Европа», каждый из них понимает по-своему. Поэтому и «европейский выбор» у них выглядит по-разному. Это различие, существенное даже в мирное и сытное время, становится непреодолимым идеологическим барьером в период нарастания кризиса и вползания России в революционную ситуацию.

Существует широко распространенный и лестный для радикалов взгляд, согласно которому главной осью идеологического противостояния в России в течение полутора столетий является борьба «западников» и «славянофилов» (в современной терминологии — «либералов» и «патриотов-евразийцев»). Но если бы это было так, то России как суверенного и независимого государства уже давно бы не существовало, так как непримиримые радикалы разорвали бы ее на части.

На самом деле в России со времен Петра Первого (а может быть, и раньше) сосуществуют как минимум три идеологических течения, которые условно могут быть обозначены как «западники», «московиты» и «русские европейцы». Именно благодаря вкладу «русских европейцев» в культурное и политическое развитие России она еще остается единым и достаточно развитым государством.

Недаром Ричард Пайпс, которого очень трудно заподозрить в симпатиях к русскому авторитаризму, одну из своих последних работ вновь посвятил русским консерваторам. Причем не просто консерваторам, а такой одиозной с точки зрения «западников» фигуре, как граф Уваров — тот самый, который благословил формулу: «Православие. Самодержавие. Народность». Нарисованный Пайпсом политический портрет Уварова выглядит не так однозначно, как этого бы хотелось любителям шаблонной истории. Очевидно, что Уваров внес гораздо больший вклад в реальную европеизацию России, чем принято думать.

Зато сами «западники» лишь с большой натяжкой могут быть названы «проевропейской» политической силой. Вообще-то самыми отъявленными «западниками» в России были большевики, и многие современные радикальные поборники Европы, безусловно, являются по духу их наследниками. Либеральный большевизм был той силой, которая опрокинула Россию в славные 90-е, и это одна из тех причин, по которым в России сохраняется настороженное отношение к либерализму вообще.

Прославлять Европу, истово верить в «европейский путь развития» и быть носителем настоящих европейских культурных, в том числе политических, ценностей — это не одно и то же. В своей частной жизни, за пределами идеологических диспутов многие «западники» остаются людьми глубоко «понятийными», плохо приспособленными к жизни в том самом правовом поле, за которое они ратуют.

Либеральный фундаментализм «западников» стилистически мало чем отличается от правого и левого радикализма. Ему свойственны те же догматизм, нетерпимость, уверенность в собственной непогрешимости и очень часто невежество. Это именно те черты русской интеллигенции, которые, по мнению многих великих деятелей русской культуры, стали предпосылкой большевистской катастрофы в начале XX века.

Монополии режима на власть современные «западники» пытаются противопоставить собственную монополию на критику режима, которую они готовы защищать с не меньшим рвением, чем члены кооператива «Озеро» защищают свои экономические привилегии. Иногда складывается впечатление, что тех, кто критикует «ненавистный» режим не так, как они, «западники» не любят еще больше, чем сам режим. Так и хочется сказать, перефразируя Достоевского, что самая жестокая конкуренция — это конкуренция нищих духом на политической паперти.

Подражая своим оппонентам, «западники» пытаются проложить по линии политического разлома нравственную границу, объявив своих политических оппонентов агентами «империи зла». Радикализм — это тяжелая и опасная болезнь русского общества. Она разъедает это общество изнутри, не дает ему окончательно сложиться. Радикальные движения — это манок, при помощи которого опытный охотник выуживает из леса политическую дичь. Либеральный фундаментализм, помимо всего прочего, опасен еще и тем, что люди, созревшие для реального европейского выбора России, оказываются им дезориентированными.

…Но за границей та же кутерьма

Европейский выбор «западников» ни в какую Европу на самом деле не ведет. Их Европа не существует нигде, кроме как в их воспаленном политическом воображении. Потому что единая в культурном и политическом отношении Европа — это миф, политическая фикция, созданная русским псевдолиберальным сознанием.

Русские «западники» допускают две серьезные ошибки. Во-первых, они полагают, что Россия ушла из Европы. Во-вторых, как следствие, они считают, что Россию достаточно просто вернуть в Европу, чтобы, как сказал один из героев Андрея Кончаловского, «все было кока-кола».

Лозунг «назад в Европу» — это не более чем фигура речи. Россия из Европы никуда не уходила и уйти по определению не может. Просто Европа была и остается очень разной. Гитлеровская Германия тоже, кстати, не Дальний Восток. Как сказал все тот же Кончаловский, в основание европейской цивилизации изначально было заложено два начала — аскетическое римское и греческое дионисийское. Эта «берлинская культурная стена» и поныне стоит в Европе незыблемо, и никакие политические революции не в силах ее разрушить. Чтобы убедиться в этом, достаточно посмотреть на список тех европейских стран, по инициативе которых вводятся антироссийские санкции, и список тех стран, кто принимает эти санкции, упираясь всеми четырьмя лапами, как щенок, которого хозяин тянет на поводке на холод из теплой и уютной квартиры.

В России не Азия борется с Европой, а две разных Европы борются друг с другом. И в этом главная проблема. Как и тысячу лет назад, византийство сопротивляется латинянству. Просто в данном конкретном случае линия фронта проходит внутри одной отдельно взятой страны. Впрочем, театр военных действий может в самое ближайшее время резко расширить свои границы, и Украина — это отнюдь не предел.

Сложность в том и состоит, что, с одной стороны, Россия — это Европа, и в этом не может быть никаких сомнений. Представьте только себе китайскую общенациональную дискуссию о европейской идентичности Поднебесной, и все сразу встанет на свои места. Но в то же время Россия — это другая Европа. В этой другой Европе сложился модифицированный культурный код, который существенно отличается от западноевропейского. Россия и Европа — родственные, но все же не идентичные цивилизации. Россия говорит на весьма специфическом культурном диалекте Европы.

«Западники» представляют себе европеизацию России как механистический процесс. Конечно, они все равно ближе к истине, чем архаичные «московиты», которые мечтают «деевропеизировать» Россию. Потому что если Россия перестанет быть Европой, она просто исчезнет. Россия не существует вне ареала европейской культуры, внутри которого она как цивилизация сложилась. Но в то же время в Россию нельзя просто перенести западноевропейские политические и экономические институты. Они просто не приживутся на специфической русской культурной почве. Политический и экономический контент, аналогичный западноевропейскому, в России надо развить, опираясь на имеющуюся культуру, а не игнорируя ее. А это гораздо сложнее, чем сделать «политический копипаст». И, конечно, это требует времени и титанических усилий.

Это позволяет понять, в чем состоит главное различие между «западниками» и «русскими европейцами». «Западники» не готовы принимать в расчет культурную обособленность России внутри общего европейского культурного пространства. Для них Россия — это просто «недоделанная Европа», которую надо хорошенечко «отремонтировать». Для «русских европейцев», наоборот, специфика русской культуры имеет огромное значение. Они понимают, что европейские политические и экономические институты нельзя пересадить, как пророщенные саженцы, на чью-то новомодную фазенду. Их надо вырастить на собственной почве. Нужно вписать капитализм и демократию в существующую культурную матрицу, а не игнорировать ее.

Россия и Запад — это параллельные европейские миры. Они лежат в одной плоскости, но все же не пересекаются. Очень часто в этих параллельных мирах развиваются симметричные экономические и политические процессы. Но протекают они по-разному. Многое из того, что происходит сегодня в России и кажется уникальным, парадоксальным образом является лишь отражением процессов, охвативших всю Европу. Набирающей силу европейской бюрократии противостоит новая правая волна, готовая вот-вот захлестнуть Европу. Левые «антиглобалисты» затаились в засаде до следующего кризиса. А сзади напирают либеральные фундаменталисты, готовые как напалмом выжечь политическое пространство всепроникающей политкорректностью.

У Путина в Европе гораздо больше союзников, чем может показаться на первый взгляд. Его политика находит тайную поддержку и у левых, продолжающих симпатизировать ушедшему в небытие СССР, и тем более у правых, атакующих сегодня европейскую демократию под неонацистскими лозунгами. В недалеком будущем мы можем оказаться свидетелями воссоздания «черного Интернационала» под эгидой России и при ее активной финансовой поддержке. Это будет самый наглядный способ убедиться в единстве Европы.

Полигон европейских революций

Россия — это своего рода полигон, на котором «обкатываются» методы решения проблем «большой Европы».

Так уже было один раз в 1917 году. Во всей Европе тогда обострилась классовая борьба, но только в России она была доведена до своего логического конца и приняла злокачественную форму коммунизма. Для остальных русский коммунизм стал мощной прививкой от радикализма. Переболевшая «детской болезнью левизны» корневая Европа выработала иммунитет и решила проблему путем создания «социального государства». А Россия еще семь десятилетий переваривала коммунизм в себе.

Нечто подобное происходит с Россией и сегодня. Во всей Европе растет национализм и распространяется антиглобализм. Но только в России это движение может приобрести суицидальный характер, обернувшись третьей необольшевистской волной. В этом нет ничего удивительного — как говорил когда-то мой замечательный доктор: «При стрессе в организме всегда звенит самое слабое место». Россия сегодня «больной человек Европы». Поэтому когда в центре Европы падают революционные булыжники, на ее восточной окраине дрожат стекла.

У Запада есть существенное преимущество перед Россией — там помимо либерального фундаментализма и прочих радикалов всех мастей есть устойчивая традиция подлинного либерализма. Поэтому Запад в принципе способен принять вызов и очередной раз трансформировать европейское общество в нечто совершенное новое, не имеющее пока прецедентов в истории. России же, где голоса других «европейцев», кроме «западников», почти не слышны, а голоса «западников» тонут в модном хоре правых и левых радикалов, сделать это гораздо сложнее.

Радикализм легко может снова втянуть Россию в какой-нибудь кровавый эксперимент, из которого дай Бог ей выйти живой. Более всего не хотелось бы, чтобы вновь сбылось мрачное пророчество Чаадаева: «Мы ничего не дали миру, ничему не научили его, мы продолжаем жить лишь для того, чтобы послужить каким-то важным уроком для последующих поколений».

Часть VI. Как закалялась реакция? Империя между коммунизмом и фашизмом

После краха коммунизма Россия почти целое десятилетие ходила как неприкаянная — не могла свыкнуться с мыслью, настойчиво продвигавшейся отцами-основателями перестройки, что можно жить без идеологии. Первой очнулась власть и стала экспериментировать «в пробирке», пытаясь в тишине номенклатурных дач создать «ручную идеологию» — компактную и удобную в управлении. Но все эти эксперименты ожидаемо заканчивались ничем, пока за дело не взялась сама жизнь. Победа реакции и окончательное прощание с перестроечными иллюзиями вывели русское общество на новую идеологическую орбиту — русский фашизм стал настойчиво стучать в двери истории, еще не успевшей прийти в себя от коммунизма.

Глава 30. Рискнуть Россией. Что такое «друзья государства» и как они воюют с русским народом

В сложное для страны время сторонники Владимира Путина возвысили свой голос в защиту русского государства и русской церкви от угроз, которые, по их мнению, несут с собою, «западничество» и неразрывно связанные с ним либерализм, демократия и рынок.

Они живописуют бесчисленные бедствия, которыми чревато разрушение «незыблемых основ» русской государственности, в том числе государственной собственности и властной иерархии. При этом они уклоняются от обсуждения рисков, связанных с сохранением в неизменном виде сложившегося порядка вещей.

Положение России в мире даже хуже, чем это описывают современные государственники, но из этого вовсе не следует, что они правы. Скорее наоборот, это положение уже настолько плохо, что Россия больше не может позволить себе щедро оплачивать их иллюзии и фантазии.

Россия столкнулась с одним из самых масштабных в своей тысячелетней истории вызовов. Ей предстоит сделать непростой выбор между изменением и исчезновением.

Либо Россия кардинально изменится, пройдет через запоздалую реформацию и соединится с Европой и Америкой в противостоянии глобальным вызовам, что позволит ей сохраниться в рамках существующих границ, но уже не в качестве Империи и «сверхдержавы», а в качестве национального государства, участвующего вместе с другими на равных (или не на равных) в новом мировом разделении труда.

Либо Россия уже в рамках текущего столетия лишится большинства своих колоний, прежде всего Сибири, Дальнего Востока и Кавказа, которые будут поглощены Китаем, Турцией и, возможно, Японией. Оставшаяся «корневая» Россия, отрезанная от ресурсной базы, будет пребывать в депрессивном состоянии до тех пор, пока соседи не придут к выводу, что дальнейшее сохранение ее автономии нерационально и обходится им дороже, чем расчленение и оккупация.

Это жесткая и неприглядная, но, к сожалению, объективная реальность. Демографические и социально-экономические показатели развития России, ее нарастающее технологическое отставание от передовых экономик Запада и Востока не оставляют на этот счет никаких сомнений.

Социальный и политический строй современной России не способен обеспечить то ускоренное развитие, без которого она в ближайшее время не сможет защитить свой суверенитет в рамках сложившихся государственных границ. Поэтому пресловутая модернизация сегодня возможна только в формате мощной социальной и политической революции, сопоставимой по глубине воздействия на русскую жизнь с петровскими или большевистскими преобразованиями.

Речь идет, по сути, о необходимости смены культурной парадигмы, ломке большинства привычных стереотипов поведения, отказе от традиций, разрушении всего прогнившего старого мира и строительстве на его месте нового русского общества и нового русского государства.

Это, конечно, весьма пугающая перспектива, потому что реальные перемены всегда вызывают те самые «великие потрясения», которые с легкой руки ставшего теперь культовым Столыпина считаются нашими государственниками несовместимыми с «великой Россией».

К сожалению, в истории все обстоит с точностью до наоборот, и только те народы, которые нашли в себе силы и мужество пройти с честью через великие потрясения, смогли занять в ней достойное место. Страх великих потрясений естественен. Но от того, что кто-то не хочет смотреться в зеркало, его изображение не становится лучше. Зато возникает простор для игры воображения.

Государственники — это те люди, которые обещают сегодня России великое будущее без великих потрясений. Это перспектива, за которую каждый готов был бы проголосовать, будь она реальной. Но государственников не волнуют отношения с реальностью, потому что они живут внутри созданного ими мифа о России.

Государственники не собираются считаться с реальностью, они игнорируют действительные угрозы России, не осознают масштабов исторического вызова, стоящего перед Россией, и поэтому не видят никакой необходимости делать выбор в пользу кардинальных перемен. Они — служители «культа стабильности», где Владимир Путин одновременно и главный жрец, и высшее божество.

Разумеется, государственники не просто живут внутри мифа, но и активно участвуют в его создании. Миф — это не фантазия, а иносказание. В его основе лежат реальные события и факты, интерпретируемые мистическим образом. Мировоззрение государственников сегодня покоится на «трех китах».

Во-первых, это миф о Путине, победившем либералов и демократов, разрушивших Россию в «лихие девяностые».

Те условные «либералы» и «демократы», которых государственники активно критикуют и за приватизацию, и за развал государства, действительно самым варварским способом поучаствовали и в том, и в другом. Но, с одной стороны, они были лишь последними в очереди среди тех, кто вывел Россию на этот печальный рубеж (при этом непонятно, кого считать в этой очереди первым — то ли Горбачева, то ли Ленина, то ли Петра I). А с другой стороны, нынешние государственники в 90-е отнюдь не были принципиальными оппонентами либералов и демократов. Путин и его команда вышли из тех же «лихих девяностых» и были частью того самого движения, которое сегодня активно критикуют. Путин — последовательный продолжатель политического курса Ельцина.

Во-вторых, это миф о Путине, победившем олигархов, обокравших Россию.

Появление «олигархата» действительно было одним из самых уродливых последствий краха коммунистической системы. Неоспоримо, что хищническая приватизация бывшей государственной собственности была криминальной и впоследствии оказалась дополнена не менее алчной приватизацией государственных функций. Тем не менее нет никаких оснований говорить о победе Путина над олигархами. Можно говорить о сотрудничестве Путина с олигархами. Он не устранил олигархов, а лишь «отформатировал» их, превратил их из «класса в себе» в «класс для себя». Теперь Россией правят не отдельные сомнительные и своенравные личности, а олигархический синдикат, лояльный защищающему его интересы правительству.

В-третьих, это миф о Путине, победившем государственную разруху и восстановившем российскую государственность из праха.

На самом деле Путин после прихода во власть сумел восстановить практически разрушенную к концу 90-х годов бюрократическую машину и соединить при помощи жестких полицейских мер разрозненные звенья государственного аппарата. Это обеспечило ему в свое время реальную поддержку значительной части населения и элит, остро ощущавших необходимость в реанимации государства. Однако эффект от всех этих мероприятий оказался недолговечным. Уже к концу второго президентского срока Путина восстановленная им машина стала давать сбои. За время правления Медведева пресловутая «вертикаль власти» сложилась в «горизонталь». Мало найдется людей, которые рискнут сегодня утверждать, что Путин держит ситуацию под контролем. Коррупция, криминализация, отсутствие дисциплины во всех государственных структурах оказались ровно такими же, какими они были и до прихода Путина к власти. Изменились только формы — болезнь оказалась загнана «внутрь», она стала менее заметной, но, может быть, именно поэтому является еще более опасной.

В течение десяти лет путинские государственники имели возможность практически беспрепятственно проводить свою политику. Это была эпоха реставрации. Они осуществили фактическую ренационализацию «командных высот» в экономике и сделали все, чтобы вернуть страну исторически в ту точку, с которой стартовала перестройка. Если этого не удалось сделать полностью, то это не их заслуга.

Теперь они хотят взять реванш у истории и «переиграть» партию. Вариант, предложенный в свое время Горбачевым, им не симпатичен (поэтому захлебнулась попытка второго издания перестройки «по Медведеву»). Судя по всему, многим не терпится разыграть для России исторический гамбит «по Милошевичу». Вместо того чтобы идти у истории на поводу, государственникам не терпится взять ее за горло.

Наблюдать за этим экспериментом было бы так же увлекательно, как смотреть «Судьбу на выбор» Александра Гордона, если бы последствия этого эксперимента оставались виртуальными. Но этот сценарий будет писаться не на бумаге, а на человеческих шкурах. Проблема в том, что амбиции государственников не очень соответствуют их амуниции. Они предлагают израсходовать исторический ресурс нации на реализацию очередной утопии.

Уже сейчас возникают серьезные сомнения в том, что Россия сможет бесконечно долго самостоятельно удерживать столь обширные территории в условиях нарастающих демографического и технологического кризисов. Весьма скоро мы станем свидетелями начала великой битвы за русские окраины (прежде всего за Сибирь), которая в самом худшем варианте перерастет в войну за «русское наследство».

В свое время было объявлено о создании русской версии Ост-Индской компании для развития Сибири. Смею предположить, что со временем нечто подобное предложат и для Кавказа. Таким образом, Россия вынуждена откровенно признать эти территории колониями. Это может дать резкий толчок к развитию сибирского сепаратизма — опасности, которую очень многие недооценивают.

Но если дело дойдет до реализации этих идей, то заработает мощный насос, который будет откачивать ресурсы из центра страны на окраины. Последние будут получать все больше денег и все больше суррогатной автономии. При этом культурно и экономически они будут больше тяготеть к сопредельным территориям, чем к центральной России. Рано или поздно из этой ситуации будут сделаны соответствующие политические выводы.

Проводя политику сохранения статус-кво, государственники на самом деле готовят почву для оглушительного развала России в отдаленном будущем. Если Россия не сумеет грамотно опереться на помощь Запада, она будет поглощена Китаем. Через несколько десятилетий страна развалится по тем самым границам, которые чертят для всех этих «сибирских», «дальневосточных» или «северокавказских» управляющих компаний. От России отвалятся самые жизнеспособные, напитанные остаточными нефтегазовыми деньгами территории.

Борясь с иллюзорной угрозой с Запада, Путин и государственники цепляют Россию к Китаю. Можно с высокой долей вероятности утверждать, что поводок этот окажется весьма коротким. Россия убегает от западного льва в пасть дракона. Может быть, кремлевскую элиту такая альтернатива вполне устраивает, но не надо преподносить этот сценарий как план строительства Великой России. Путин — это фальшивый Петр I, который на деле ведет себя как Шуйский.

Подобно русским правителям допетровской эпохи Путин и его окружение хотят завладеть технологиями Запада, отвергнув культуру, в том числе политическую, которая делает возможным их производство. В этом стремлении они находят полное понимание и поддержку русской церкви, инстинкт самосохранения которой заставляет ее бешено сопротивляться любым западным веяниям.

Не стоит упрощать ситуацию и сводить все к корысти и мздоимству. Речь идет об историческом выборе, в котором у русской церкви есть своя позиция, и эта позиция на сегодняшний день совпадает с позицией путинских государственников. Союз церкви и государственников — это не сиюминутный пиар-ход, а стратегический идеологический альянс сил, кровно заинтересованных в отстаивании русской «самости» любой ценой, даже ценой самой гибели русского государства.

Историческое спасение России состоит в ее преобразовании, сколь бы мучительным и длительным не был этот процесс. Причем речь идет не только о судьбе самой России. Россия может сыграть важнейшую роль в отношениях между Западом и Востоком. Если Россия пойдет по пути преобразований, она объективно поможет Западу (который остро нуждается в ее ресурсах, но взамен может дать необходимые для развития технологии). Если Россия не пойдет по пути преобразований, то она усилит Китай, к которому преимущественно «откатятся» ее территории.

Идеология государственников, внешне столь понятная и привлекательная, является по сути своей лукавой. Она умалчивает о долгосрочных последствиях комфортного «ничегонеделанья» и предлагает русскому народу пойти по «третьему пути», которого в природе не существует.

В этом смысле государственники очень близки большевикам, только большевики предлагали поставить на кон судьбу России ради ее утопического будущего, а сегодняшние государственники предлагают рискнуть Россией ради ее не менее утопического прошлого. Они хотят вложить все исторические активы русского народа в неликвидный проект «Великая Россия», единственным бенефициаром которого окажется в конечном счете вороватый менеджмент, зарабатывающий на политических откатах.

Глава 31. Россия под кайфом. Имперский сон русского народа

Начало XX века совпало с концом викторианской эпохи, ставшей пиком расцвета Британской империи. Приблизительно этим же временем Ричард Пайпс датирует начало первой русской революции, которая потрясла основы Российской империи (королева Виктория умерла в 1901 году, русскую революцию Пайпс отсчитывает от волнений петербургских студентов 1899 года). Более ста лет человечество имело и отчасти продолжает иметь возможность наблюдать процесс распада двух великих империй — морской и сухопутной. Ни в первом, ни во втором случае этот процесс нельзя считать завершенным — ни в политическом, ни тем более в психологическом отношении. Однако судьбы империй сложились диаметрально противоположным образом. Пока одна приспосабливалась к новым временам, вторая пыталась забыться беспокойным сном, изредка просыпаясь от грохота революций. В итоге Британия в исторически сжатые сроки лишилась подавляющей части своих территорий, но сумела преобразоваться в национальное «политическое государство», проконвертировав военное могущество в экономическое господство. А вот распад Российской империи обернулся длительным, многоступенчатым процессом, где вслед за активной фазой следует долгая пауза и формируется некое «плато стабильности». При этом никакого движения в сторону формирования национального государства не происходило, а чудовищные по размерам людские и материальные ресурсы сжигались ради поддержания военного могущества слабеющей сверхдержавы на уровне, достаточном для обороны необъятных территорий от «всего человечества».

Очередная «гибель империи»

Российская империя взошла на свой Эверест где-то в середине XIX столетия. Все, что случилось после, — это впечатляющая картина растянувшегося на столетия разложения. Три русских революции, уместившихся на крошечном пятачке двух первых десятилетий XX века, потрясли основание империи и обрушили ее величественный монархический фасад. Но в целом здание устояло, за исключением нескольких пристроенных в позднейшую эпоху «флигелей», которые стали самостоятельными домостроениями (вроде Польши и Финляндии). Из первого кризиса империя вышла существенно потрепанной, с «обломившимися краями» и измененным до неузнаваемости идеологическим профилем, но сохранившей контроль над большей частью своих владений.

За счет тотальной идеологической, политической и экономической мобилизации ресурсов общества Российской империи удалось сохраниться под брендом СССР. Более того, она даже смогла создать «транзитную цивилизацию», обычно называемую «советской», которая просуществовала около семидесяти лет и оставила глубокий след в истории русской культуры. К сожалению, это не смогло приостановить процесс распада, а только замедлило его. В конце 80-х годов он вступил в свою вторую фазу, и на этот раз «краешками» дело не ограничилось. Иммунитет империи был ослаблен настолько, что она практически не оказала сопротивления центробежным силам. Зато последствия оказались более разрушительными: от ядра отвалилась практически вся периферия, где титульные этносы имели зачаточную государственную инфраструктуру.

Тем не менее именно благодаря мирному характеру распада СССР России чудом удалось стабилизировать ядро империи. Многие из тех, кто сегодня проклинает Горбачева за развал страны, вряд ли отдают себе отчет в том, что, если бы процесс тогда пошел так, как сейчас, то самого предмета дискуссии уже давно бы не существовало. Однако обеспечить устойчивость системы старыми методами за счет новой тотальной мобилизации общества не получилось. Оказалось, что дважды войти в одну и ту же идеологическую воду невозможно. Импортный, к тому же плохо усвоенный либерализм не подходил для целей сохранения империи, а собственными силами произвести на свет что-то, хотя бы издали сопоставимое по своей мощи с «русским коммунизмом», не получилось.

Поэтому Россия превратилась к началу XXI века в «политтехнологическую» империю, которую удерживают от распада не столько «духовные скрепы», сколько «дешевые трюки». Ее благополучие покоилось на «трех китах»: манипуляции массовым сознанием, использовании криминала в качестве «четвертой власти» и подавлении социального протеста за счет перераспределения части «природной ренты» в пользу населения. Поскольку ни одна из причин, в свое время приведших к распаду СССР, так и не была устранена, то возобновление дезинтеграции было лишь вопросом времени.

Эта хрупкая стабильность, поддерживаемая «в ручном режиме», исчерпала себя уже к концу второго срока Путина. На его третьем сроке империя снова напоминала «змею, пережившую свой яд». С началом «болотного процесса» стало понятно, что она «подсела на штык». Чтобы слезть со штыка, она решила экспортировать свои внутренние проблемы и выплеснуть революцию наружу. Начало третьей фазы распада империи ознаменовалось серией военных конфликтов «местного значения», которые возникли практически ниоткуда, как всадники Апокалипсиса. Воюя, империя продлевает себе жизнь.

Российско-украинская война оказалась столь стремительной, что большинство в России (но не в Украине) даже не успело осознать, что это была именно война. Впрочем, история знает примеры как более скоротечных, так и более бесславных войн. То, что оккупация Крыма произошла практически без единого выстрела, ничего не меняет. К тому же все остальные атрибуты военного времени, и в первую очередь политическая и психологическая мобилизация общества, присутствуют сегодня в России даже в избыточном количестве.

Эта война, которая кому-то кажется наступательной, на самом деле является глубоко оборонительной. Империя не нападает, а защищается, выторговывая себе историческое время. Чтобы затормозить распад, обществу в вену впрыснули патриотический морфий. Как и любой наркотик, он способен снять боль и создать ощущение эйфории, но это вряд ли можно считать решением проблемы. У России есть два пути: либо она вынуждена будет потреблять все бóльшие и бóльшие дозы этого морфия, двигаясь от одной войны к другой (и рано или поздно погибнет от передозировки патриотизма), либо в самом недалеком будущем ее ждет ломка.

В плену имперских сновидений

Россия забылась успокоительным сном, и ей снится, что она СССР. На самом деле путинская Россия похожа на Советский Союз, как Луна на Солнце — она светит отраженным светом. Причем источник этого света давно находится в небытии. В этом «потустороннем» царстве общество-призрак, управляемое государством-тенью, озабочено лишь тем, чтобы утро никогда не наступило. Россия превратилась в страну вечных сумерек, будущее которой находится в прошлом, она живет иллюзией, что часы истории можно остановить навсегда.

Представьте себе остров, на котором по каким-то причинам динозавры не вымерли, а создали свою особую цивилизацию и заняли круговую «эволюционную оборону». Они запретили всякое упоминание об эволюционной теории на территории острова, а всех, кто со времен мезозойской эры продвинулся вверх по эволюционной лестнице, считают «недодинозаврами». Именно такой «парк советского периода» строят сегодня в России апологеты империи. Вопрос лишь в том, как долго сможет просуществовать эта цивилизация советских динозавров в XXI веке?

Лишенная колониальных восточных владений Россия сдуется до размеров своих «естественных границ», которые в целом будут совпадать с очертаниями царства времен Ивана Грозного (то есть до начала активной фазы русской колонизации). Поскольку о модернизации при таком политическом режиме не может быть и речи, то новоявленная Московия, скорее всего, превратится в восточно-европейскую Албанию — депрессивную территорию с устаревшей промышленностью, неэффективным сельским хозяйством на плохо приспособленных для этого землях, коррумпированным аппаратом власти, находящимся под контролем вечно враждующих между собой криминальных кланов. Для тех, кто готов обвинить меня в кликушестве, специально оговорюсь — это не прогноз, а предупреждение об одном из возможных сценариев развития в рамках установившейся идеологической парадигмы.

Большинство россиян, впрочем, считает, что при благоприятных внешних условиях это царство советских призраков может быть весьма долговечным. В конце концов, полагает обыватель, и советской системе не один раз предсказывали крах, но она благополучно пережила многих своих хулителей. С одной стороны, такая аналогия с советским режимом оправданна. Но, с другой стороны, она небезупречна, потому что в этом случае ставится знак равенства между идеологией коммунизма и тем эклектичным набором отчасти коммунистических, отчасти черносотенных штампов, из которых соткана идеология современной России.

При всех своих недостатках «русский коммунизм» был хоть и трагическим, но весьма творческим заблуждением. Он находился в «мейнстриме» развития мировой духовной культуры своего времени. Не вызывает сомнений также и то, что «русский коммунизм» появился как итог длительной эволюции русской социально-философской мысли. То, что это был идеологический тупик, выяснилось гораздо позже, а в начале XX века «русский коммунизм» был концепцией, которая впечатляла лучшие умы, как в России, так и во всем мире. Так, например, герой романа Голсуорси «Сага о Форсайтах» в конце 20-х годов собирается съездить в Москву, «чтобы поднабраться новых идей».

Сравнивать «доктрину Путина» с советской идеологией — все равно, что сравнивать пение под фонограмму с живым исполнением. У современного официоза нет творческого начала, он воспроизводит внешние атрибуты советской идеологии, но не способен воспроизвести ее внутреннее содержание. Все это больше похоже на имитацию советской цивилизации, чем на реальный возврат в прошлое. Россия превратилась в огромную show-room, где политика, экономика, администрирование низведены до уровня спектакля. Целью любого политического действия становится получение нужной «картинки». Если в СССР пропаганда была частью властного механизма, то в посткоммунистической России власть растворилась в собственной пропаганде.

Никакой страшной «машины путинской пропаганды» не существует — это миф о фабрике мифов. Эффективность кремлевской пропаганды никак не связана с ее качеством. Просто восприимчивость населения к пропаганде резко возросла. Легко обманывать того, кто сам обманываться рад. Люди в России давно не ищут правды, они хотят, чтобы им рассказывали сказки. Более того, правды в России боятся, потому что инстинктивно обыватель предчувствует гибель империи, и душа его трепещет. И ни в какое чудесное спасение он тоже не верит, тем более с помощью динозавров. Люди живут в невыносимом напряжении, подавляя страх как за свою собственную судьбу, так и за судьбу страны. Естественной реакцией на этот подсознательный страх является желание забыться, спрятаться, обмануть себя и других. Люди кричат как можно громче о своей силе, чтобы никто не заметил их слабости.

Украинская революция усугубила страхи «маленького человека». Она стала спусковым крючком обывательской истерики. Эта истерика является формой психологической защиты — люди пытаются таким образом оттолкнуть от себя пугающую реальность. Им легче жить внутри успокоительного мифа, чем думать о тех угрозах, которые они не в состоянии предотвратить. Именно поэтому сегодня в России и стар, и млад без всякого видимого принуждения с наслаждением предается патриотическим сновидениям. Россия устала от боли и попросила у «доктора» наркоз. Ослабленному организму хватило возвращения Крыма, чтобы впасть в эйфорию.

Пробуждение или смерть

Критическое осмысление происходящего в России сегодня затруднено. Революция в Украине буквально «вынесла мозг» обывателю, причем как «патриотам», так и их оппонентам, — первым от ощущения своей силы, вторым от ощущения своего бессилия. Спазмы империи похожи на приступы эпилепсии — каждый следующий страшнее предыдущего. Вероятность того, что после очередного приступа Россия уже никогда больше «не поднимется с колен», очень высока.

Пока идет размежевание между родственными этносами — великорусским и украинским (в перспективе к этому спору могут присоединиться и белорусы), — ситуацию еще можно удерживать под контролем. Но следующим легко прочитываемым ходом является размежевание между русскими и татарами — двумя общностями, которые, собственно, и составляют ядро великорусского этноса. Это вытекает из общей логики разложения империи, которая разваливается на части в обратной исторической хронологии. Московия — это вовсе не крайний предел, до которого может откатиться Россия, двигаясь вспять истории.

На последнем рубеже могут столкнутся как раз те силы, которые закладывали фундамент великорусской государственности. Чем дольше длится имперский сон русского народа, тем тяжелее будет его пробуждение. Конечно, русскому человеку не привыкать к похмелью. Но на этот раз реальность может превзойти все его наихудшие ожидания. «Вежливыми человечками» дело может не ограничиться. Курс на сохранение империи любой ценой — это тупиковая стратегия, нацеленная на выживание без развития. Тот, кто не развивается, выжить не может по определению — ни в природе, ни в истории (если только не спрячется в какой-нибудь маргинальной лакуне). Россия, однако, слишком большая, чтобы спрятаться.

Русские оказались зажаты между крупнейшими динамично развивающимися цивилизационными платформами. С запада их подпирает Европа, с востока — Китай, а с юга — Турция с Ираном. На следующем витке кризиса соседи просто разберут Россию на части, причем меньше всего достанется Европе. Сегодня Россия, как плохой шахматист, разменяла Сибирь на Крым в самом начале партии. Уход из Европы в Азию может оказаться исходом в небытие.

Чтобы сохранить свою государственность, Россия должна избавиться от имперских иллюзий и амбиций, сосредоточившись на решении своих внутренних проблем, в том числе конституционном строительстве и модернизации экономики. Россия не может бесконечно расходовать себя, участвуя в чужих войнах. «Доктрина Путина» заводит страну в стратегический тупик. Сейчас России нужен хирург, а не анестезиолог. Надо лечить болезнь, а не обманывать боль. За нирвану придется дорого заплатить. Русские должны найти в себе силы посмотреть правде в глаза, это главное условие выздоровления. Чтобы сохранить Россию, надо перестать цепляться за ее величественное прошлое и сломать имперскую парадигму развития. Выбор предельно прост: тяжелое пробуждение или смерть под кайфом.

Глава 32. Страна на грани нервного срыва. Когнитивный диссонанс посткоммунистической империи

Одним из парадоксов современной России является когнитивный диссонанс восприятия исторического содержания переживаемой эпохи. В конечном счете в результате всех идейных споров так и осталось непроясненным, должен ли быть посткоммунизм реставрацией Российской империи или всего лишь продолжением империи советской?

Дело даже не в том, что Кремль, отказавшись от идеологии либерализма, решил выстроить свою политику на хорошо зарекомендовавшей себя в прошлом, привычной «отечественной» идейной платформе, а в том, что платформа эта неоднородна и состоит из тектонических плит, постоянно наезжающих друг на друга. В итоге доминирующим идеологическим стилем посткоммунистической эпохи стала эклектика — совмещение несовместимого. Кремль не находит никаких проблем в сочетании монархической ностальгии с советским патриотизмом, а прокремлевский политический альянс составлен в равных долях из «националистов», «коммунистов» и «социал-демократов», которые прекрасно уживаются друг с другом и с руководящей ими кремлевской администрацией.

Однако, несмотря на всю эту вполне очевидную эклектичность посткоммунистического идеологического мейнстрима, сегодня для всех составляющих его течений существует единый общий знаменатель — негласное признание империи в качестве единственно приемлемой политической формы посткоммунистической и вообще российской государственности. Можно говорить, что внутри правящей российской элиты в настоящий момент сложился «имперский консенсус». Основная идеологическая дискуссия внутри прокремлевских элит свелась к выбору одной из трех позиций: Россия должна быть империей, Россия может быть только империей и Россия не может быть ничем иным, кроме как империей. При этом посткоммунистическая империя рассматривается как наследница всех предшествующих имперских форм, несмотря на то что каждая из них была отрицанием предыдущей: царизм был отрицанием Московии, СССР отрицал царизм и даже «либеральная империя» Чубайса и Гайдара (если о такой можно говорить) отрицала СССР.

Так или иначе, но Кремль преодолел очень важный политический рубеж. Когда-то он формально придерживался позиции, согласно которой целью является построение либеральной демократии (позднее редуцированной до уровня «суверенной демократии»). При этом практикуемые методы политического руководства обществом абсолютно не соответствовали этой цели. Пользуясь юридическим языком, об этой политике можно было говорить как о «покушении на демократию с негодными средствами». Теперь же вопрос не столько в методах, сколько в самой цели. Кремль и его идеологи фактически открыто заявляют, что Россия должна снова стать империей. И, кстати, средства тут же пришли в соответствие с заявленной целью. Но возникла новая проблема — посткоммунистическая империя, как это ни покажется странным поклонникам «евразийства для чайников», совершенно не вписывается в русскую историческую матрицу.

Все империи прошлого были в России последовательно модернизационными, в то время как вновь провозглашенная посткоммунистическая империя создается для противодействия модернизации. Сегодня об этом стараются не вспоминать, но уже само образование Московии было подвижкой в сторону Европы, хоть и весьма слабо выраженной. Петровские преобразования лишь многократно усилили тенденцию, проявившуюся задолго до рождения первого российского императора. Большевизм, вроде как оттолкнувший Россию от Европы, был в то же самое время крайним выражением русского западничества и нанес самый сокрушительный удар по остаткам русской патриархальности. Горбачевская перестройка и ельцинские реформы также, разумеется, осуществлялись под флагом модернизации и европеизации.

Таким образом, посткоммунистическая империя — это не продолжение традиций, как может показаться, а полный разрыв с традицией, движение против почти шестисотлетнего потока русской истории. И хотя бы только поэтому к этому странному идеологическому и политическому образованию, стоит внимательно присмотреться. Перефразируя Маркса, можно сказать, что все предшествующие империи только усиливали модернизационную и европейскую составляющие русской государственности, в то время как посткоммунистическая империя поставила своей целью сломать ее. Степень желательного и допустимого «исторического отката» определяется исключительно глубиной фантазии участников «имперского консенсуса». Кого-то вполне удовлетворяет возврат к недавнему советскому прошлому, кто-то грезит о восстановлении монархии, а кого-то заносит во времена Московии с ее убаюкивающей архаичностью.

Этот исторический парадокс объясняется достаточно просто: все предшествующие империи в России были превращенными формами реального исторического движения, позитивной исторической эволюции, в то время как посткоммунистическая империя — это превращенная форма редукции, у которой нет никакого исторического содержания. Это пустышка, обернутая в голую политическую фантазию. В ней много ностальгических чувств и полное отсутствие идей.

Посткоммунистическая империя — это политическая антиутопия. Безусловно, она является отрицанием коммунистической утопии. Но это лишь отрицание первого порядка, и в полном соответствии с законами гегелевской диалектики, оно является односторонним и неполным. Это не возвращение к реализму, а замена одного типа мифологического сознания другим. Путинский «русский мир» — это всего лишь СССР навыворот. Но если СССР, несмотря на утопизм коммунистической идеи, решал вполне конкретные исторические задачи (как минимум была уничтожена экономическая, социальная и политическая многоукладность царской империи, Россия хотя бы внешне переняла европейские политические формы и так далее), то посткоммунистическая империя никаких исторических задач вообще не имеет. Это пустой звук в русской истории, историческая «загогулина», которая может, однако, очень дорого стоить русскому народу.

По сути, возврат к имперской идее — это нервный срыв нации. Россия не выдержала преобразовательного напряжения и на середине пути сорвалась в социальную и политическую истерику. Люди ищут успокоения в попытках вернуться к каким-то известным им историческим практикам, не отдавая себе отчет в том, что время этих практик давно прошло, их историческое содержание испарилось и осталась лишь пустая форма, блестящая, словно мишура, зацепившаяся за ветку выброшенной после праздников на помойку и никому уже не нужной елки.

Сегодня от русских элит требуются мужество и мудрость, чтобы вместо попыток реализовать имперскую антиутопию заняться с чистого листа строительством национального конституционного государства. Россия в 90-е годы промахнулась мимо посадочной полосы. Сегодня ей надо найти в себе силы, чтобы зайти на второй исторический круг и без истерики, сцепив зубы, доделать начатое перестройкой. Проигрывает не тот, кто совершает исторические ошибки, а тот, кто не хочет их исправлять.

Глава 33. Обыкновенный неототалитаризм — на полпути к бездне

Это неправда, что у нынешней власти нет идеологии, что она вся прямо-таки насквозь прагматичная, что, кроме денег, ее ничего не интересует. Интересует, и еще как — причем чем больше у нее денег, тем замысловатее ее политическая философия. Другое дело, что свои истинные политические взгляды власть до поры до времени стеснялась пропагандировать, демонстрируя на публике идейный унисекс. Но все тайное рано или поздно становится явным. Обострение политической борьбы при неуклюжей передаче власти обратно от Медведева к Путину привело к тому, что власть была вынуждена обозначить свой идеологический профиль.

На подступах к новой идеологии

У кого хорошая память, тот легко вспомнит, как все начиналось. В 2005 году, в эпоху расцвета суверенной демократии, на сайте ветеранской организации сотрудников спецслужб Санкт-Петербурга был вывешен курс лекций, якобы прочитанных анонимным автором на засекреченных курсах ФСБ, под подчеркнуто скромным названием «Проект Россия». Вскоре после этого была издана книга с одноименным названием, оформленная в стиле тома из Полного собрания сочинений В. И. Ленина, которая, если верить русской «Википедии», перед тем как поступить в продажу, была разослана всем руководящим сотрудникам силовых структур, МИДа, правительства и Администрации Президента. До 2010 года свет увидели еще три дорого переплетенных фолианта «проектно-сметной документации» для России. На моей памяти единственной анонимной книгой, пользовавшейся ранее в народе такой же популярностью, были «Законы мафии», изданные, однако, не так помпезно.

В то время как официальная идеология Кремля на словах признавала значимость демократии, важность универсальных, то есть «западных», ценностей и осторожно намекала на необходимость их адаптации к особым российским условиям, что в переводе с эзопова языка кремлевских политиков означало ограниченное применение, анонимный автор «Проекта Россия» брал быка за рога и объявлял демократию главной угрозой безопасности России, а Запад — ее естественным историческим противником. На этом революционность произведения исчерпывала себя, во всем остальном книга не отличалась особой оригинальностью и в своей философской части была жалким плагиатом идеологии современных европейских наци. Обращал на себя внимание разве что тот пиетет, который автор испытывал по отношению к французским крайним правым, что, в общем-то, плохо вязалось с центральной антизападнической линией книги. Логичнее было бы испытывать пиетет перед Прохановым.

Поразительна та беспечность, с которой общество отнеслось тогда к этой идейной провокации. Книга показалась реакционной духовной отрыжкой окопавшегося в глубоком подполье закомплексованного маргинала, который не совладал со стрессом, испытанным после падения Берлинской стены. Оказалось, однако, что маргинал засел вовсе не в окопе, а обосновался на самом что ни на есть виду, а мысли, высказанные анонимным автором «Проекта Россия», были лишь его до поры до времени скрытым потаенным, почти интимным мировоззрением. Нам рассказали о нашем будущем, но мы не поняли намека, отнеся все к прошлому. И лишь когда суверенная демократия вместе со своим вдохновителем Владиславом Сурковым съехала из Кремля, потаенная идеология стала полуофициальной, а затем и официальной. Она перестала быть анонимной, выплеснулась сразу из всех политических звукоусиливающих устройств, заговорила тысячами голосов.

Сегодня часто говорят о реакции власти на действия оппозиции, о то ли испуге, то ли истерике. На самом деле все гораздо сложнее. Если и были испуг или истерика, то они лишь обнажили то, что в скрытой форме существовало задолго до всяких оппозиционных волнений, но что в других, более «вегетарианских» политических условиях удавалось прятать подальше от посторонних глаз. Мы услышали наконец правду. Нравится она кому-то или не нравится — это другой вопрос. Но она заключается в том, что российская власть прочно стоит на антидемократических, антизападных позициях, что она преклоняется перед тоталитарными учениями, что ей симпатична идея корпоративного государства и что она не испытывает ложного стыда при применении репрессивных мер по отношению к своим идейным и политическим противникам. Знание этой правды полезно как тем, кто предусмотрительно воспитывает в себе душевный конформизм внутри страны, так и тем, кто на Западе культивирует прагматичный подход к Путину в духе real politics.

Фашизм на горизонте

В начале «лихих девяностых» гениальный Вадим Цымбурский определил фашизм как восстание нации против попыток вписать ее в непрестижный и дискомфортный для нее мировой порядок на правах нации «второго сорта». Он предупреждал, что Россию никто на льготных условиях абсорбировать в систему новых международных отношений не будет. Поэтому он считал, что при желании любой ценой закрепиться на окраине «мирового цивилизованного» перед Россией встанет выбор между двумя путями: путем компрадорским и путем фашистским[20].

Если четверть века назад фашизация России представлялась абстрактной возможностью, которую можно было обсуждать на семинарах Института философии РАН наряду с сотней других гипотетических сценариев, но не более того, то сегодня это — весьма конкретная перспектива, жить в которой с высокой долей вероятности, может быть, придется уже нынешнему поколению россиян. Когда-то Виктория Токарева написала, что к хорошему люди привыкают не быстро, а очень быстро. К этому можно добавить — к плохому тоже.

Почему-то совершенно необоснованно считается, что если русский народ один раз свалился в историческую пропасть, то с ним уже больше ничего такого не может произойти. Вроде как в одну воронку снаряд два раза не попадает. На самом деле никакого серьезного иммунитета против тоталитарного оболванивания русский народ выработать не успел. Напротив, психологически ему гораздо проще поменять знак с «плюса» на «минус», но остаться в прежней нравственной парадигме, чем начать мучительно вырабатывать какую-то новую парадигму. Поэтому вполне возможно, что маятник просто качнется из крайнего левого положения в крайнее правое, не задержавшись на спасительной умеренной середине. В этом случае новая русская государственность примет форму православного фашизма. Это все равно как если бы в 1917 году власть взяли не большевики, а черносотенцы.

То, что еще какой-то десяток лет назад казалось невероятным, сегодня выглядит вполне технологичным. Под вопросом оказался европейский выбор России как таковой. Речь идет о пересмотре культурной и политической парадигмы, в рамках которой Россия развивалась почти полтысячи лет.

Под разговоры о разрушительной природе «оранжевых революций» правящая элита сама затеяла революцию, в разы более сокрушительную, чем большевистский переворот. Эта революция грозит сотрясти Россию до самого основания, превратив ее в изолированное от мира средневековое клерикально-криминальное государство. По сути, это реваншистская политика. Но это не реванш «обделенной» нации, как в Германии, или «обделенного» класса, как в царской России. Это реванш «обделенной» архаичной культуры, вытесненной на обочину истории, сжатой до размеров «черной дыры», но не исчезнувшей, не растворившейся в небытии, а затаившейся и теперь готовой втянуть в себя всю российскую Вселенную. Мысли и чувства, изложенные в «Проекте Россия», отстоялись и готовы к применению.

Власть вольно или невольно вталкивает Россию в эту «черную дыру». Одной рукой она потворствует агрессии взбесившегося невежества, атакующего любые очаги культурного роста. Другой рукой она выдавливает из страны всех тех, кто этой агрессии пытается сопротивляться. Массовая и, по-видимому, беспрецедентная для России эмиграция не смущает правящий класс, а скорее радует. Оставшихся людей частью запугивают, частью подкупают. Трансформация их сознания может произойти молниеносно и для них самих практически незаметно. Если кому-то это покажется утопией, рекомендую вспомнить о всеобщей и искренней вере нескольких поколений советских людей в коммунизм.

Через несколько лет некому будет удивляться тому, что «Ну, погоди!» — это запрещенный к показу мультфильм из категории «для взрослых», а «Иисус Христос — Суперзвезда» можно посмотреть только «по блату» и только на закрытых показах в киноклубе при Московской патриархии. Это станет настолько естественным, что на это перестанут обращать внимание. А новая поросль русских интеллигентов-националистов будет с жаром рассказывать приезжим иностранцам о гигантских преимуществах жизни за нефтегазовым занавесом.

Описывать последствия бессмысленно — проще перечитать заново книги Войновича и Сорокина. Если это все-таки случится, то через несколько десятилетий в результате добровольной культурной самоизоляции Россия, вырванная из мирового культурного и исторического контекста, предстанет перед человечеством обреченным изгоем вроде Северной Кореи. И китайские туристы будут ездить сюда как на сафари, чтобы поснимать архаичные индустриальные пейзажи на японские камеры. После этого, скорее всего, страна распадется на части, каждая из которых продолжит свое историческое существование в качестве спутника на орбите какой-нибудь другой культуры.

Россия поражена синдромом культурного иммунодефицита. При этом опыт не только самой России, но и стран с гораздо более мощными культурными традициями сопротивления невежеству показывает, что никто не застрахован от приступов исторической истерики. Через это прошли Германия и Италия, к этому были очень близки США. К этому как никогда сейчас близка Россия — страна на грани нервного срыва.

Стволовые клетки тоталитаризма

Может быть, современный общественный строй России еще и не совсем фашизм. Но это та стволовая клетка, из которой при желании фашизм можно легко вырастить. Нынешний кризис обнажил нищету философии посткоммунистической элиты, которая за фасадом красивых слов скрывала скудость политической мысли и инфантильность нравственного чувства. Время, когда политику в России формировало сознание, кончилось. Наступает время подсознательного, если уж и вовсе не бессознательного. Современное русское подсознание сформировано родовым шоком посткоммунистического общества, провинциальным страхом перед открывшимся ему вдруг и кажущимся враждебным миром, глубоко затаенным комплексом неполноценности, который оно пытается заглушить демонстративным хамством и бахвальством. Это практически идеальный коктейль для фашизма. Чтобы не выпить его, России необходимо сделать над собой огромное нравственное и политическое усилие, в то время как для того, чтобы раствориться в нем без остатка, практически никаких усилий предпринимать не надо. Все случится само собою.

Глава 34. Завтра уже наступило

Россия, не выдержав темпа технологической гонки, свернула на обочину истории и, тяжело дыша, провожает недобрым, усталым взглядом тех, кто ушел на следующий круг. Уязвленная и освистанная трибунами бывшая политическая суперзвезда лелеет в своем сердце мечту об историческом реванше. Сняв ненужные больше модерновые кроссовки, она надевает боксерские перчатки и направляется в бойцовский клуб.

Двуликий кризис

Россия всегда сильно зависела от мировой экономической и политической конъюнктуры. Русские революции были эхом мировых катаклизмов. Но то, что для остального мира было просто очередным кризисом «переходного возраста», для России оборачивалось, как правило, фатальной катастрофой. И большевистская революция, и горбачевская перестройка были реакцией на глобальные исторические тектонические сдвиги, вследствие которых Европа, да и мир в целом каждый раз становились другими. Но сама Россия не становилась другой, она исчезала, проваливалась в небытие, из которого потом возвращалась в неузнаваемом, изуродованном революцией виде, с грузом старых нерешенных проблем, к которым добавлялись новые. В результате у русских сформировалась стойкая привычка любые исторические перемены воспринимать апокалиптически.

Наше время не является в этом смысле исключением. События последних двадцати лет и тем более все, что происходит в мире после 2008 года, воспринимаются в России только как непреодолимый и перманентный кризис. Россия не верит в будущее Запада, продолжая возлагать, впрочем, некоторые надежды на Восток, который, по ее мнению, находится в лучшем положении. Однако в действительности изменения, происходящие в мире, имеют двойственную природу и являются не только угрозой человечеству, но и открывают перед ним новые горизонты.

Россия, занятая собой, проглядела очередной виток технологической революции, которая набирает обороты в первую очередь на якобы «разлагающемся и умирающем» Западе, затрагивая частично, впрочем, погруженный в себя сегодня не менее, чем Россия, Восток. Эта революция развивается бешеными темпами, меняя представления человечества о возможном, взрывая привычные отношения людей между собой и с окружающим миром, заставляя отказываться от всех устоявшихся стереотипов мышления и поведения. Не исключено, что уже следующему поколению придется жить в мире, в котором мало что останется от нынешнего уклада жизни.

Незамеченная революция

Прорыв в области информационных технологий, который многими воспринимался как финал научно-технической революции, охватившей мир в последнюю четверть XX века, по всей видимости, оказался лишь стартом, вводным курсом в еще более грандиозную и универсальную революцию. Тот, кто внимательно следит за жизнью современного западного общества, знает, что кризисом содержание этой жизни отнюдь не исчерпывается и на периферии капиталистической экономики формируются проекты, от которых захватывает дух.

Окружающий Россию мир меняется на глазах, он не вписывается больше в старый формат человеческих отношений (этических, экономических, социальных, политических и даже идеологических), вываливается из всех представлений человечества о привычном. Немудрено, что эти отношения приходят в упадок и, как все дряхлеющее, отживающее свой век, становятся жертвой бесчисленных злоупотреблений: транснациональные корпорации превращаются в громоздких монстров (напоминающих советские министерства), не столько содействующих техническому прогрессу, сколько подавляющих его; мировая финансовая система становится насосом, обогащающим членов закрытого клуба международных спекулянтов; политические институты вырождаются в самодовлеющие бюрократические структуры, неспособные принимать давно назревшие решения из-за своей приверженности популизму, а сами люди, как правило, цепляются за все старое как за спасательный круг. Но все это говорит не столько о гибели человечества, сколько о том, что оно созрело для социального переформатирования. Старое общество похоже сегодня на спелый каштан, где сквозь кинжальную трещину в пожухлой, колючей кожуре проглядывает манящее и завораживающее тельце неведомой еще жизни. И нет никаких сомнений в том, что рано или поздно подгнивающая кожура окончательно отвалится и новая жизнь засверкает во всем своем глянцевом великолепии. Но не для всех.

Здравствуй, оружие…

На бескрайних просторах России с нескрываемым пессимизмом глядят на родовые схватки человечества, в муках производящего на свет новый удивительный мир. Русские элиты ожидаемо оказались лишены романтического воображения, они видят страдания роженицы, но не слышат криков новорожденного. Русский консенсус (не удивительно) состоит в том, что Запад умирает. Эта грустная констатация объединяет самых непримиримых врагов — от черносотенцев до радикальных либералов. Наверное, так же сто пятьдесят лет назад убежденность в том, что дни Запада сочтены, была единственной точкой соприкосновения для Герцена и Романовых. Проходят столетия, вспыхивают и гаснут в России гражданские войны, но русские по-прежнему едины в своей нелюбви к капитализму.

Но самым большим пессимистом в России, конечно, является Путин. Кто-то убедил его в том, что Америка с Европой дышат на ладан. Он находит на Западе только тлен и разложение, и, видимо, полагает, что гибнущий Запад вот-вот готов потянуть за собой в историческую преисподнюю весь мир, включая Россию. А раз так, то главной, хотя и не декларируемой вслух целью политики Кремля является попытка закрыться, загородиться от этого зла.

Россия опускает вокруг себя новый железный занавес, чтобы не допустить дальнейшего распространения разлагающего влияния Запада с его ненавистными Москве капитализмом, либерализмом и демократией. Она превращается в карикатурную, несуразную для первой четверти XXI века, какую-то абсолютно киношную, почти михалковскую цитадель. По всей видимости, Путин полагает пересидеть в этой крепости мировой кризис, который, по его мнению, должен смести «глупый Запад» с лица Земли и на освободившемся пространстве водрузить гордое знамя пережившей всех «энергетической империи».

Твердо встав на позиции неоизоляционизма, Россия, естественно, весь мир рассматривает как потенциального противника. Путин вслед за Николаем I, который во всех отношениях является наиболее близким ему по духу историческим персонажем, готов заявить, что у России есть только два союзника — армия и флот. Нет ничего удивительного и неожиданного в том, что итогом этой политики стала новая, на этот раз гибридная Крымская война. Потому что теперь уже не Европа, а сама Россия стремится создать вокруг себя «санитарный кордон», выстроив вдоль своих западных границ цепочку государств-сателлитов, для поддержания которых ей не жалко никаких денег.

Более того, по мере того как росли цены на нефть, росла и мессианская амбиция России. Режим в Кремле теперь претендует на роль лидера нового Священного союза, объединяющего все архаичные, заскорузлые и людоедские режимы мира, всех, кто не вписался в новый исторический поворот, от Венесуэлы и Ирана до Сирии, Ливии и Северной Кореи. И уже по одному только составу потенциальных участников этого союза видно, как сильно изменилась Россия со времен окончания наполеоновских войн.

Но поскольку ожидания быстрой гибели Запада предсказуемо оказались несколько преувеличенными, России приходится вооружаться. Милитаризация общества и государства есть неизбежное следствие курса на самоизоляцию. Страна возвращается обратно в ту историческую точку, из которой она пыталась уйти в конце 80-х при помощи конверсии (впрочем, весьма неудачной). Безусловно, затраты на перевооружение, а также на армию и полицию в целом являются самым масштабным инвестиционным проектом Путина. Россия снова ничего не жалеет ради обороны, правда, не совсем понятно зачем, потому что обороняться от всего мира сразу невозможно в принципе.

На первый взгляд кажется даже, что новая гонка вооружений будет весьма полезной и что она способна возродить российскую промышленность. В краткосрочной перспективе милитаризация действительно позволит удержать на плаву многочисленные «уралвагонзаводы», выпускающие военную технику, отстающую от западных образцов на десятилетия. Но, поскольку ресурсы бюджета ограниченны (а благодаря Олимпиаде и прочим гигантским политическим проектам будут еще более ограниченными), то развивать базу современной конкурентоспособной промышленности, не говоря уже о фундаментальной науке и образовании в необходимых для модернизации масштабах, будет нечем. Поэтому в долгосрочной и даже среднесрочной перспективе милитаризация ведет к истощению экономики, росту ее диспропорций и деградации образования, науки и культуры-

Зато в области идеологии милитаризация способна дать самые обильные всходы. Неизбежным следствием кремлевской политики является укрепление милитаристского духа, который носится над руинами империи как неприкаянный лермонтовский Демон. Милитаризация духа в свою очередь является для общества самой короткой дорогой к тоталитаризму и фашизму. И надо сказать, что значительная часть этого пути Россией уже пройдена.

Необыкновенный фашизм

О фашизме в России принято говорить как о будущей угрозе, указывая пальцем то на всевозможных ряженых, щеголяющих в нарядах со свастикой и лихо вскидывающих руки на русских маршах, то на одержимых мракобесием попов-расстриг, заклинающих бороться с кощунницами и педофилами, то на скинхедов, избивающих в подворотне «инородцев», то на толпу, громящую рынки. Однако ничто из вышеперечисленного, несмотря на всю свою отвратительность, в точном смысле слова к фашизму отношения не имеет, а является проявлением заурядной дикости и варварства.

Фашизм является извращением весьма цивилизованного сознания, способного плодить невероятных чудовищ, когда разум засыпает. Сегодня угроза фашизма исходит вовсе не от уличных орд, не от якобы «националистических» заявлений Навального или кого бы то еще ни было (как это кажется многим видным представителям российской интеллигенции), а из Кремля. И самое главное состоит в том, что об этом поздно говорить в будущем времени — грозное завтра для России уже наступило.

Восприятие фашизма в России мистифицировано и искажено ее трагическим историческим опытом. Он ассоциируется здесь исключительно с одной из его самых жестоких и кровавых ипостасей — германским нацизмом со всей присущей ему людоедской атрибутикой: мировой войной, концлагерями, холокостом, массовыми казнями и пытками. Но фашизм существовал и в более «вегетарианских» формах, от чего его сущность не менялась. Идеология итальянских фашистов при Муссолини не так сильно отличается от тех откровений, которыми делится сегодня руководство России. То же самое можно сказать о режиме Франко в Испании.

По утверждению Карлейля, лорд Честерфильд, посетивший Францию за несколько лет до революции, когда еще ничто не предвещало бури, написал под Рождество в частном письме другу: «Буду краток: все признаки, которые я когда-либо встречал в истории и которые обычно предшествуют государственному перевороту и революции, существуют теперь во Франции и умножаются с каждым днем». Я также буду краток: все признаки, известные из истории, которые предшествуют формированию «мягкого фашизма», присутствуют в современной России и умножаются с каждым днем — открытый отказ от либеральных ценностей; попустительство шовинизму, слегка декорированному патриотизмом; сосредоточение в руках государства мощной пропагандистской машины, нацеленной не на информирование, а на программирование мышления и поведения; травля меньшинств, в том числе сексуальных, в угоду маргинальному сознанию; подавление независимого правосудия и формирование репрессивной правоохранительной системы (разной степени жесткости) и исподволь складывающийся культ личности вождя.

Самое поразительное, что никто фашизма в России особенно не стесняется, просто по возможности стараются избегать произносить это слово. Фашизм в России давно стал государственной идеологией (которую все ищут, да так и не могут найти), но, в отличие от уличного, бутафорского фашизма, он стыдливо предпочитает не называть себя собственным именем.

Пассионарный либерализм

Россия — не первая страна, которой приходится решать проблему технологического отставания. Выдающийся английский историк Арнольд Тойнби писал, что в обществе, которое вынуждено догонять соседей, развиваются две взаимоисключающие реакции на вызов — слепое подражательство или консолидация вокруг архаичных ценностей. Тойнби называл эти два типа поведения соответственно «иродианством» и «зелотизмом». И тот и другой путь он считал тупиковым, так как бездумное подражание приводит к тому, что на неподготовленную культурную почву переносятся идеи и институты, которые там не могут функционировать, а самоотверженное следование устаревшим традициям приводит к полному экономическому и военному истощению. Только стимулирование творческого развития на базе собственной культуры может вывести общество из исторического тупика.

В современной России было достаточно и «иродианства», и «зелотизма». От Горбачева до Путина либералы стремились построить в России Европу, с приходом Путина маргиналы пытаются изгнать Европу из России. Тем не менее за свою историю Россия дважды умудрялась осуществить глубокую и успешную модернизацию общества и государства (в обоих случаях очень неоднозначную) — при Петре I и при большевиках. И в том и в другом случае модернизация осуществлялась как часть некого идеологического «национального проекта». Вопрос весь в том, каким именно должен быть этот проект.

Для России идеологический выбор сегодня крайне сужен — между фашизмом и либерализмом. Тот, кто надеется на какой-то третий путь, обманывает себя. В принципе нельзя отрицать возможность фашистской модернизации. Но для этого фашизм должен перестать быть мягким и переродиться в чудовищную тотальную кровавую диктатуру. И даже в этом случае успех этого проекта сомнителен, так как в России нет уже лишних двадцати-тридцати миллионов людей, которых можно было бы бросить в топку модернизации.

Таким образом, выживание России на практике может быть связано только с реализацией либерального проекта. Но тот легковесный и подражательный либерализм, которым Россия питалась последние десятилетия, никаких исторических задач разрешить не может. Выход должен быть найден на путях формирования в России «творческого либерализма», выросшего из собственной культурной почвы, учитывающего реалии российского менталитета и замкнутого не на концепцию прав человека (важность которой никто не отрицает), а на идею национального возрождения России.

Часть VII. Жизнь и судьба российского конституционализма

Угрозе фашизма русское общество противопоставило традиционное русское «западничество», ориентированное на «лечение» России по либеральным европейским рецептам. К сожалению, яд оказался намного сильнее антидота, и идея «европейского выбора» для России не смогла консолидировать здоровые силы русского общества. Между тем в процессе эволюции русской государственности сформировалась собственная конституционная альтернатива авторитаризму и фашизму. Будущее России состоит именно в развитии этой собственной конституционной альтернативы и проведении масштабной конституционной реформы, которая должна подвести жирную черту под имперским прошлым России во всех его ипостасях.

Глава 35. Эволюция и перспективы конституционной идеи в России

Как говорила главная героиня фильма «Москва слезам не верит», те, кто настроился на чтение политического триллера, могут прекратить чтение книги на этом месте — конституционная проблематика не так привлекательна для широкой публики, как она того заслуживает.

Хотя, конечно, мне хорошо известны законы «политического триллера», которые могли бы сделать книгу более увлекательной. Все они восходят к рецептам изготовления актуальных репортажей, раскрытым еще Ильфом и Петровым в «Золотом, теленке», и просты как «три аккорда». Сначала немного о катастрофическом положении дел в России (в зависимости от профиля пишущего — экономическом, политическом или духовном), потом об ответственности «кремлевской хунты» за это безобразие (благо поводы всегда под рукой), и закончить надо обязательно куплетом из песенки придворного кролика, когда-то бывшего бунтарем, из романа Фазиля Искандера: «Но буря все равно грядет!» Внимание читателей по обе стороны идейных баррикад к такой публикации гарантировано. Проблема лишь в том, что поиск реальных ответов на насущные вопросы экономического, социального и политического развития современной России практически невозможно осуществлять, оставаясь в рамках этого популярного в народе жанра.

На первый взгляд у России нет истории конституционного движения. Есть какие-то отрывочные эпизоды, не связанные между собой, каждый из которых заканчивался крахом: дореволюционный конституционализм, советский конституционализм, посткоммунистический конституционализм. Но если посмотреть, как каждый предшествующий эпизод отражается в каждом следующем за ним, то складывается какая-никакая общая картинка.

Конституционное движение возникает как диссидентское движение русской аристократии, целиком и полностью отвергаемое властью. Вроде бы оно не имело никакого продолжения, сгорев в огне большевистской революции. Однако рожденная этой революцией государственность формально признала конституцию, хотя и полностью отвергла все конституционные принципы. Советский конституционализм выглядит полной профанацией конституционных идей, но на его закате рождается диссидентское движение советской интеллигенции (русской версии среднего класса), которое начинает борьбу за наполнение пустой конституционной формы либеральным содержанием. Диссидентское движение не стало архитектором перестройки, но в Конституции 1993 года были наконец признаны все те принципы, которые отвергал советский конституционализм. Посткоммунистический конституционализм очень быстро стал декларативным, между конституционной моделью и конституционной практикой возникла пропасть. Но ответной реакцией на то, что правовая и политическая практика оказались полностью неконституционными, стало возрождение в России движения за конституционную реформу, которое ставит своей главной целью превращение конституционных принципов в действующие.

Таким образом, от одной конституционной катастрофы к другой Россия странным образом движется в нужном направлении, выдерживая общую линию… Так или иначе эволюция российского конституционализма выходит сегодня на финишную прямую. Противоречие между либеральной конституционной моделью и нелиберальной конституционной практикой не может существовать вечно. Теоретически существует два сценария его разрешения. В первом случае конфликт разрешается через конституционную реформу, которая «модернизирует» российскую конституцию таким образом, чтобы конституционные принципы могли быть реализованы не только в теории, но и на практике. Во втором случае конфликт разрешается через конституционную контрреформу, когда либеральное содержание конституции будет выхолощено окончательно, и в этом случае посткоммунистическая конституция будет снова редуцирована до уровня советской конституции. Россия стоит на конституционной развилке, где двигаться можно только либо вперед, либо назад.

Видимо, только в этом одном и состоит суть пресловутой «Проблемы 2024». Дело вовсе не в том, сможет или не сможет позволить себе Путин бесконечно долго оставаться у власти (если захочет — сможет), а в том, как дорого это будет стоить для русской истории, какую цену за его личный выбор всем придется заплатить, какой именно импульс развития российскому конституционализму, а значит, и всей социальной и политической системе он даст в ее «момент истины».

Суть выбора, который предстоит сделать в этой узкой, но принципиальной области, очень проста — либо надо от формального провозглашения конституционных принципов переходить к их практической реализации, либо надо открыто отказываться от этих принципов, кромсая текст конституции.

Возобновление конституционной дискуссии

В середине нулевых казалось, что вопрос о конституционной реформе в России закрыт раз и навсегда. Господствующая, и не только официальная, точка зрения состояла в том, что действующая российская конституция образца 1993 года является оптимальной на все времена. А если и возникают какие-то вопросы в рамках конституционного правоприменения, то все эти вопросы можно и нужно разрешать в рамках действующего конституционного закона. Апология «конституционной стабильности» стала своего рода прологом к апологии «политической стабильности», оказавшейся основным трендом в развитии официальной политической идеологии к концу первой декады XXI столетия. Даже предпринятая на излете этой декады самой властью локальная конституционная реформа, которую ряд наблюдателей оценивают как конституционную «контрреформу» (в рамках которой были увеличены сроки полномочий избранного президента и парламента), не поколебала веру в непреходящую ценность конституционной стабильности для России.

Отношение к действующей конституции изменилось неожиданно и радикально в период всплеска общественной активности на рубеже 2011—2012 годов. Оказалось, что конституционная стабильность — отнюдь не константа общественного сознания, а всего лишь одна из его преходящих иллюзий. Всколыхнувшееся от политической летаргии российское гражданское общество в числе первых поставило в повестку дня вопрос о конституционной реформе как об одной из наиболее актуальных политических и правовых задач, требующих незамедлительного решения.

На этом фоне развернулась широкая дискуссия, которая затронула как вопросы, непосредственно касающиеся направлений и особенностей предполагаемой конституционной реформы, так и более глубокие и сложные материи, относящиеся к природе российского конституционализма в целом. По иронии судьбы эта дискуссия о судьбе русской конституции по своему характеру очень напоминает диалог между редактором Берлиозом и поэтом Бездомным, ставший прологом к булгаковскому роману «Мастер и Маргарита»: «Трудно сказать, что именно подвело Ивана Николаевича — изобразительная ли сила его таланта или полное незнакомство с вопросом, по которому он собирался писать, — но Иисус в его изображении получился ну совершенно как живой, хотя и не привлекающий к себе персонаж. Берлиоз же хотел доказать поэту, что главное не в том, каков был Иисус, плох ли, хорош ли, а в том, что Иисуса-то этого, как личности, вовсе не существовало на свете и что все рассказы о нем — простые выдумки, самый обыкновенный миф»[21].

Действительно, в том ли дело, плох или хорош российский конституционализм? Был ли он — вот в чем вопрос. А если был, то куда делся? Вероятный ответ здесь — неочевиден, а очевидный — невероятен. Дискуссанты преимущественно были настроены критически по отношению к действующей российской конституции и модели российского конституционализма, но дискуссия при этом велась таким образом, что сама действительность российского конституционализма не ставилась под сомнение. О российском конституционализме спорили как о вполне реальном правовом и политическом явлении, тогда как весь вопрос в том и состоит, что само его существование было под вопросом. К этому моменту российский конституционализм давно уже стал неким правовым «летучим голландцем», законом-призраком, законом-легендой, великим политико-правовым мифом.

«Полстакана» конституции

Хороша или плоха российская конституция? Вопрос этот, как ни странно, не имеет однозначного ответа. Всегда можно сказать, что «конституционный стакан» наполовину полон или наполовину пуст.

Если рассматривать конституцию как текст, как литературное эссе или как политическую импровизацию на юридическую тему, то она является блестящим памятником правовой и политической мысли своего времени. Может быть, она даже опередила свое время, как минимум на столетие.

Если рассматривать российскую конституцию как некую социально-политическую реальность, как набор правовых и политических практик в действии, то эта реальность отличается от того, что принято понимать под конституционализмом на его родине — в Европе, как «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына отличается от «Города Солнца» Кампанеллы. Налицо очевидное, эмпирически осязаемое расхождение между неплохим конституционным текстом и весьма спорной конституционной реальностью.

Конечно, с точки зрения большинства практикующих юристов вопрос о действительности конституции кажется кощунственным и снимается самим фактом существования конституции. Они приводят аргументы в пользу реальности российского конституционализма, которые просты, незамысловаты и очень сильно напоминают пять классических доказательств существования Бога:

Первый аргумент состоит в том, что Россия сама провозгласила себя конституционным и даже правовым государством.

Это — весомый аргумент, если не принимать во внимание то, что и большевистская Россия была формально конституционным государством. Более того, советская конституция, просуществовавшая дольше других, практически сорок лет, была принята как раз в годы «большого террора», когда права и свободы граждан России, в том числе самые фундаментальные, ущемлялись в массовом порядке и повсеместно. Поэтому «самообозначение» не может быть аргументом в пользу действительности конституционализма.

Второй аргумент состоит в том, что в России есть конституционный текст, причем обладающий многими несомненными достоинствами.

Однако наличие текста, должным образом оформленного и принятого в качестве основного закона, как показывает практика, само по себе не является необходимым условием существования конституционализма. В конечном счете это только вопрос традиции и конституционной техники. Сам по себе этот факт ничего не доказывает. Классический пример — Великобритания. Отсутствие конституционного текста в такой же степени не является доказательством отсутствия конституционализма, в какой его присутствие не является доказательством его действительности.

Третий аргумент состоит в том, что в России признается иерархия законодательства, в рамках которой ни один другой закон не может противоречить действующей конституции.

Однако иерархия законов без развитой культуры их толкования и без эффективной системы правоприменения является фикцией. Она существует лишь в воображении юристов-конституционалистов, а не в реальной жизни. Антиконституционная практика проходит сквозь иерархию законов, связанных собой лишь формально, но не общим методом интерпретации единых принципов, как нож проходит сквозь масло.

Четвертый аргумент состоит в том, что в России соблюдаются права и обеспечиваются свободы человека.

Однако это утверждение носит, как правило, оценочный характер и зависит от авторского угла зрения на предмет. В современной России действительно права человека защищены лучше, чем, скажем, в России 30—40 годов XX столетия. Но в то же время в России имеются примеры очевидного и демонстративного нарушения даже таких основных прав человека, как право на жизнь и на свободу.

Пятый аргумент сводится к наличию в России Конституционного суда, который контролирует конституционную законность.

Конституционный суд Российской Федерации на самом деле является важнейшим регулятором и оказывает существенное влияние на конституционный порядок. Но конструкция закона о Конституционном суде РФ сегодня такова, что он существеннейшим образом ограничен в своих полномочиях и не может оказывать того влияния, которое действительно необходимо в целях наведения в России эффективного конституционного порядка. Сегодня законодательство о Конституционном суде РФ фактически выстроено таким образом, чтобы отсечь Конституционный суд от прямого участия в разрешении самых злободневных конституционных коллизий. По большинству острых проблем, связанных с применением конституционных принципов на практике, Конституционный суд вынужден (вольно или невольно) хранить молчание.

Конституция «от обратного»

Прямых доказательств, которые могли бы свидетельствовать в пользу действительности российского конституционализма, которые подтверждали бы, что российский конституционализм является не идеологической конструкцией только, а правовой реальностью, не существует, в то время как косвенных свидетельств обратного в реальной практике конституционного правоприменения более чем достаточно.

Казалось бы, можно было давно начать рассматривать современный российский конституционализм исключительно как политическую декорацию, не имеющую ничего общего с реальными правоотношениями. Но здесь приходится вновь вернуться к знаменитому роману Михаила Булгакова и вспомнить слова Воланда о Канте, который «начисто разрушил все пять доказательств, а затем, как бы в насмешку над самим собой, соорудил собственное шестое доказательство» существования Бога.

Хотя очевидных прямых доказательств действительности российского конституционализма найти не просто, тем не менее, глядя на предмет исторически, в его развитии, придется признать, что российский конституционализм — это реальность, но реальность совершенно другого порядка, чем та, которую мы ожидали увидеть, ориентируясь на западные стандарты конституционализма.

В конечном счете конституционализм — это скорее не состояние, а процесс. Как и любой другой процесс, его лучше всего характеризует тенденция развития. Именно через анализ особенностей развития легче всего выявить подлинную природу российского конституционализма и на этой основе уже судить, насколько он реален.

То, что только находится на пути к своим высшим формам, не может быть исследовано теми же средствами, что и развитое явление, к нему не могут быть применены те же критерии, что и к состоявшемуся феномену. Для адекватной оценки российского конституционализма, для более корректного определения его природы саму систему оценки необходимо усовершенствовать.

Конечно, развивающееся, становящееся и развитое, состоявшееся явления едины, у них общая природа. Но все-таки свойства у них могут быть разные. Расплавленный металл, вытекающий по желобам из доменной печи, внешне мало чем напоминает будущую сталь, хотя их природа одна и та же. Формирующийся конституционализм вполне может выглядеть не только непривычно, но и непривлекательно для глаза, привыкшего к созерцанию классических конституционных форм.

Судить объективно и всесторонне о победах и поражениях российского конституционализма можно только в развитии, наблюдая сдвиги глубинных конституционных «тектонических пластов», причем на очень больших временных дистанциях. Возможно, мы больше сможем понять о российском конституционализме, соотнося между собой те формы, которые были присущи ему на различных этапах его становления, чем соотнося эти формы с европейскими образцами аналогичного исторического периода.

Нельзя изучать человеческий эмбрион под тем же углом зрения, под которым мы изучаем человека. В то же время нельзя не признать в эмбрионе человека. В утробе России формируется конституционный эмбрион. Это — конституционализм, если и не действительный, то хотя бы потенциальный. Задача исследователя российского конституционализма состоит не в том, чтобы «запротоколировать» наличие или отсутствие конституционного порядка, а в том, чтобы определить наличие «точек конституционного роста», удостовериться в их жизнеспособности и на этом основании предположить, можно ли ожидать успешные «конституционные роды» или надо готовиться к «конституционному выкидышу».

Глава 36. Российское «конституционное большинство» и его растущие потребности

Русская общественная мысль запуталась в трех соснах: государстве, революции и конституции. Либералы желают конституционного государства, но боятся революции, справедливо полагая, что будут первыми, кого эта революция сметет с лица русской земли. Консерваторы хотят любой ценой предотвратить революцию, но вынуждены для этого пожертвовать конституцией во имя укрепления репрессивного полицейского государства, что рано или поздно все равно приведет страну к революции. Отчаявшиеся радикалы с обеих сторон предлагают одним махом сжечь в огне революции опостылевшее государство (левые) и зловредную конституцию (правые), чтобы не над чем было больше ломать голову. Будучи не в силах разрешить эту задачку, гражданское общество впало в ступор и с ужасом наблюдает, как страна погружается в хаос.

Из этого заколдованного политического леса можно, однако, выбраться, если признать, что целью революции является не столько уничтожение старого государства, сколько создание нового. В революции есть не только разрушительная сила, но и огромная созидающая мощь. Все великие конституционные государства возникли на гребне не менее великих национальных революций, в ходе которых обыватель и подданный становился гражданином. «Без труда не вытащишь рыбку из пруда», — говорит русская пословица. Без великого напряжения воли, без революционного подъема и экстаза, то есть всего того, что Лев Гумилев подразумевал под «пассионарностью», новое государство не появится. Конституционную национальную государственность нельзя «вымучить» на бумаге, нельзя «выговорить» в самозабвенных речах. Она либо родится в ожесточенной борьбе, либо останется еще одной великой русской утопией.

Непослушное, но не агрессивное большинство…

За четверть века Россия прошла витиеватый путь от наивной демократии девяностых с их бессистемным «анархоконституционализмом» через суверенную демократию нулевых с их ограниченной конституционностью к постановочной демократии десятых с их откровенной неконституционностью. После окончания нулевых постепенное, но неуклонное «выдавливание» конституционализма стало основным трендом эпохи. С момента прихода к власти Владимира Путина Россия пережила несколько последовательных конституционных контрреформ, которые в конечном счете и стали главным содержанием его политического курса.

Российский конституционализм за два с половиной века прошел путь от полного отрицания конституционной идеи в принципе через ее признание в особо извращенной форме («советского конституционализма»), когда все принципы, составляющие действительное содержание конституционализма, были объявлены вне закона, к «дуалистическому» посткоммунистическому конституционализму, признающему конституционные принципы в теории, но отказывающемуся применять их на практике.

Это противоречие между идеологией и практикой российского конституционализма не может существовать вечно и рано или поздно должно быть разрешено одним из двух способов: либо путем восстановления тоталитарного идеологического контроля со стороны власти над обществом (что маловероятно, но возможно), либо путем осуществления масштабной конституционной реформы (что вполне возможно, но пока кажется маловероятным). Я продолжаю, однако, сохранять в этом вопросе сдержанный исторический оптимизм, ориентированный, правда, на отдаленное будущее.

В основе моего скромного оптимизма лежит предположение, что за два с половиной столетия в России сформировалось-таки молчаливое конституционное большинство, которое, не принимая активного участия в политической жизни, в общем и целом сориентировано на конституционные ценности. В этом, с моей точки зрения, состоит принципиальное отличие политической ситуации в России в начале XXI века по сравнению с началом XX века, когда в обществе доминировало «неконституционное большинство».

В последнее время стало модным ругать инертную русскую массу (и есть за что). Вопрос, однако, в том, насколько она на самом деле «инертна» или, наоборот, «заряжена» определенными идеями? Полагаю, что эта масса отнюдь не нейтральна и что последние сто прожитых Россией лет не прошли даром и основная часть населения уже «неизлечимо» заражена вирусом конституционализма. Другое дело, что «болезнь» эта пока протекает латентно, поскольку русский конституционализм так и не вышел из «инкубационного периода» и почти никак не проявляет себя в повседневной жизни. Вроде бы живет в России все тот же мужик, что и в приснопамятном «семнадцатом году», а копнешь глубже — все по-другому.

Со времен Салтыкова-Щедрина русский обыватель избаловался. Если раньше он весьма неопределенно желал то ли конституции, то ли севрюжины с хреном, то теперь он однозначно хочет и конституции, и севрюжины, и по возможности без хрена. То есть новоявленное латентное конституционное большинство хочет одновременно и сильного государства, и защиты своих политических прав. Но удовлетворить эти возросшие политические потребности ему практически нечем.

Конечно, все вышесказанное может показаться абсурдом на фоне тех процессов, которые развиваются в русском обществе начиная с 2014 года. С тех пор Россия представляет собой вариант «постмодернистского авторитаризма», где власть является практически несменяемой; разделение властей отсутствует; функции парламента сведены к декоративным; суд стал аппендиксом всесильной бюрократии; федерализм — не более чем фасад, прикрывающий имперскую вертикаль; политический и экономический плюрализм ограничен, и даже сам светский характер государства поставлен под сомнение, хотя при этом по сравнению с недавним тоталитарным прошлым пока еще сохраняется достаточно высокий уровень информационной свободы.

На таком фоне рассуждения о конституционном большинстве кажутся издевательством. Надо, однако, делать поправку на особые и исключительные обстоятельства. Русское общество, пораженное «посткрымским синдромом», находится в аффектированном и ажиотированном состоянии. В этом состоянии оно не похоже на самого себя. Когда начинается истерика, личность заканчивается. Но истерика не бывает вечной. Рано или поздно она пройдет, и общество придет в себя. В этот момент станет ясно, что конституционное большинство никуда не делось, а просто временно «сошло с ума».

Латентный спрос на конституционализм в России сохранился и даже вырос, но он наталкивается на почти полное отсутствие достойного предложения. Выбирать конституционному обывателю на самом деле не из чего (может быть, поэтому он в целом так индифферентен к выборам…).

Власть сегодня предлагает конституционному большинству сильное государство, в котором из трех упомянутых великим сатириком компонентов осталась только приправа. Не лучше дела и у оппонентов власти: одни (маргинальные традиционалисты) истошно прославляют севрюжину, забыв о конституции другие (маргинальные либералы) рассуждают о конституции как о вожделенной севрюжине. На деле людям предлагают либо сохранить старый опостылевший мир, либо вновь разрушить его до основания, не объяснив толком, чем же он будет заменен. Конституционное государство остается не более чем фигурой речи. Естественно, что в обществе, уставшем от речей, на эту фигуру никто не обращает внимания. Конституционное большинство замерло, оказавшись между молотом террора и наковальней хаоса.

Для этого конституционного большинства неприемлема ни имперская модель в ее обеих (советской и досоветской) ипостасях, ни анархическая демократия девяностых, ассоциируемая с несправедливой приватизацией и разрушением страны. Усилия всевозможных «политических меньшинств» до сих пор сосредоточены либо на защите существующего порядка, либо на его критике, в то время как большинство терпеливо ждет, когда же ему будет представлен наконец внятный и конкретный «положительный образ» будущего.

«Конституционное государство» между насилием и бессилием

Ни в коей мере не умаляя значения «тотальной делегитимизации режима» (выражение Юлии Латыниной), полагаю, что одной критикой существующего строя привести «инертные массы» в движение невозможно. Людям не свойственно прощаться со старым миром раньше, чем они явственно увидят перед собою прообраз нового мира. На место старого имперского государства должно быть поставлено новое государство, контуры которого надо четко очертить. Иначе все усилия по «делегитимизации» будут приводить только к нарастанию хаоса.

Известно, что у России две беды — дураки, бредущие назад по дороге к утерянному прошлому, и дураки, бегущие вперед по дороге к несбыточному будущему. Империя исчерпала себя, и попытки реставрировать ее обречены на провал. Доктрина, имеющая своей целью восстановление «малого СССР», — это огромный исторический пузырь, который обречен рано или поздно лопнуть, издав страшный и неприличный звук. Но это не значит, что на месте обанкротившейся империи может возникнуть не государство, а какое-то «облако в штанах». Чем оглушительнее будет крах империи, тем более жестким должно стать пришедшее ей на смену государство, ибо его первой и главной задачей будет восстановление и поддержание порядка.

Ошибка русских конституционалистов состоит в том, что до сих пор они предлагали обществу исключительно концепцию свободного государства, в то время как общество ждало от них концепции свободного и сильного государства. Подсознательно население ощущает, что Россия нуждается в государстве, которое будет способно поддерживать порядок на таком уровне, на котором он никогда до этого в ее истории не поддерживался. Ибо, если беспристрастно взглянуть назад вглубь русской истории, то, насколько хватает зрения, повсюду видны беспробудное воровство и дикий произвол. Только слепой может отрицать, что Россия нуждается в настоящей «твердой руке». Люди хотят знать, почему у конституционалистов это получится, несмотря на то что у всех других не получилось.

Однако стоит заговорить о «твердой руке», как либеральные женщины падают в обморок, а либеральные мужчины достают из кармана носовой платок. Почему-то априори предполагается, что твердая рука в России может быть только грязной и мохнатой. При этом мало кто задумывается о том, что на свете трудно найти более жесткий общественный строй, чем западная конституционная демократия, в которой гражданин зажат в законы как в тиски. Европейские свободы — это тоннели в шахте, где беспрепятственное движение возможно только в строго заданном направлении. А русская «диктатура» — это «дикое поле», где можно гулять как хочешь, пока не задавят.

Русскому человеку, привыкшему к жизни в условиях «договорного государства», где любой вопрос, будь то штраф за нарушение правил дорожного движения или продвижение по любой очереди «вне очереди», можно «утрясти», невзирая ни на какие правила и установления, даже трудно себе представить, с какими вызовами он может столкнуться в конституционном государстве. Настоящая демократия в определенном смысле слова и есть худшая из диктатур. Это «ежовые рукавицы», обернутые правом.

Путинский режим упрекают в жесткости и даже жестокости. Но жесткость сама по себе не является недостатком. Не исключено, что в будущем, когда этот режим перестанет существовать, для поддержания порядка потребуются еще более жесткие меры, чем сегодня. Ведь сегодня государство требует соблюдения законов только от своих политических оппонентов, а тогда ему придется потребовать соблюдения законов всеми. Значит ли победа конституционализма, что митинги можно устраивать где угодно и когда угодно? Значит ли победа демократии, что можно швырять камнями в полицейских? Отсутствует ли в самом либеральном обществе слежка за гражданами? На эти и тысячи других подобных вопросов существует только отрицательный ответ. «Лимонов» не станет при новом режиме «Апельсиновым» и площадь Маяковского никто ему в аренду не сдаст. Но для того, чтобы быть жестким и даже жестоким, надо иметь на это моральное и юридическое право, или, попросту говоря, быть легитимным.

После декабря 2011 года Кремль то и дело ссылается на «европейский» опыт, оправдываясь за «репрессивные» законы и практику. Он, безусловно, прав в том, что аналогичное законодательство на Западе еще жестче, чем в России. И в этом нет ничего удивительного, потому что любая власть, «если она хоть чего-нибудь стоит», должна уметь себя защищать и должна добиваться исполнения своих законов. Но конституционное насилие оправданно лишь в той мере, в которой власть, его применяющая, является сменяемой, разделенной, светской и так далее. Конституционное государство, к сожалению, не перестает быть полицейским государством. Разница лишь в том, что в таком государстве населению обеспечена возможность влиять на власть через свободные выборы и другие конституционные механизмы, благодаря чему насилие применяется в интересах всего общества, а не в интересах узурпировавшего власть меньшинства.

Оппозиция, если она намерена всерьез претендовать на власть, должна доказывать не столько свою способность защищать права и свободы (это само собой разумеется), сколько свою способность к «положительному» государственному строительству. Она должна в первую очередь доказать свою способность обеспечить новый порядок и справедливость. Большевики, в конце концов, победили не потому, что яростно критиковали царский режим — это лучше и даровитее делала за них буржуазная интеллигенция. Они победили потому, что предложили концепцию нового государства (пусть и утопическую), в которую массы поверили. Народ должен знать, что, во-первых, есть сила, способная управлять государством лучше, чем нынешняя власть, а во-вторых (как бонус), способная обеспечить при этом приемлемый уровень соблюдения прав человека. И только тогда «конституционное большинство» проявит себя и выскажется в пользу «конституционного государства».

Конституционное право на восстание

Современное российское государство, более двадцати лет существующее исключительно в силу исторической инерции, не являющееся государством в точном смысле слова, представляющее собой осколок некогда могущественной империи, стремительно выгорающий в плотных слоях новейшей истории, стало сегодня главным препятствием на пути возникновения конституционного государства в России. Оно бешено защищает себя, стремясь унести русское общество с собою в могилу. Надежды на мирный, ненасильственный исход этого противостояния между умирающим старым и рождающимся новым общественным строем тают каждый день.

Это именно та ситуация, о которой писали американские федералисты, обосновавшие конституционное право народа на восстание. Революция всегда является злом в том смысле, что с нею связаны великие испытания и великие потрясения для народа. Но при определенных обстоятельствах она — необходимое зло, а значит — благо. Россия вступает в эпоху «перманентной революции», то есть в такую эпоху, которая может длиться десятилетиями, но в повестке которой все время будет стоять один-единственный политической вопрос — о борьбе с революцией.

Эта эпоха будет рождать соответствующих героев, которые по определению будут являться разрушителями и терминаторами, маниакально нацеленными на бунт. Таковы законы жанра: когда приходится штурмовать крепости, увеличивается производство стенобитных машин. Но победят бунтари только в том случае, если они станут настоящими государственниками и убедят окружающих в том, что могут не только ломать станы, но и возводить их. Когда революционеры придут к власти (неважно когда), им не останется ничего другого, как стать «архигосударственниками», которые будут жестко и последовательно устанавливать новый порядок. И очень важно, чтобы этот порядок был конституционный. Поэтому уже сегодня у общества на руках должен быть согласованный план государственного строительства, который не позволит очередным «могильщикам империи» снова направить локомотив русской истории в тупик.

Глава 37. Приключения западного конституционализма в России

Не нуждается в специальном доказывании тот факт, что конституционализм — это не русская идея и практика, она родилась не в России и никогда здесь особенно не была привечаема. Своим успехам конституционализм в России в значительной степени обязан многочисленным политическим «Мичуриным», которые немало потрудились для того, чтобы закрепить эту экзотическую ветвь на русском политическом стволе.

Конституционная трансплантация

Историю российского конституционализма проще излагать в медицинских, чем в политических или правовых терминах. Это история непрекращающихся попыток осуществить успешную трансплантацию либеральной идеологии в отторгающую ее культуру. И вызовы при этом возникают сродни тем, которые встают перед хирургами, пересаживающими человеку донорское сердце.

С одной стороны, все-таки должна быть определенная совместимость тканей. Можно пересадить человеку сердце другого человека, в крайнем случае взять что-нибудь от обезьяны или свиньи, которая, как говорят, человеку в этом отношении близка. Но вряд ли можно имплантировать человеку сердце крысы. Какая-никакая, но общность между «донором» и «пациентом» нужна как в случае медицинской, так и в случае «идеологической» трансплантации. Нельзя пересадить (насадить) все, что угодно, — а только то, что имеет хотя бы теоретические шансы прижиться. Поэтому уместно все-таки вспомнить об общих христианских корнях русской и западной культур (несмотря на то что взрыв православного язычества, который мы сегодня наблюдаем в России, делает поиск этих корней весьма затруднительным психологически).

С другой стороны, даже самые близкие ткани, даже органы, пересаженные от ближайших родственников, конфликтуют и отторгаются организмом. Поэтому, какой бы успешной ни была сама операция, на протяжении всей жизни пациента или, по крайней мере, на протяжении очень длительного времени придется подавлять его собственный иммунитет. Вот и для успеха конституционного эксперимента в России требуется постоянно подавлять собственный иммунитет русской политической культуры, которая реагирует на конституционные идеи и практику враждебно, как на вторжение чужеродного политического тела.

Рождение русского конституционализма, по всей видимости, было подготовлено собственной внутренней логикой развития русской культуры. Если бы это было не так, никакие усилия «политических хирургов» не дали бы результатов. Раньше, чем появились заимствования, возникла потребность в них. Недаром конституционные идеи обнаруживают себя в России почти одновременно с началом их широкого распространения на Западе — во второй половине XVIII века (хотя предпосылки к этому возникли еще раньше).

Конституционализм не был навязан России, его не принесли с собой колонизаторы на кончике штыка и он не устанавливался как элемент оккупационного режима. Он проник в Россию вместе с европейским знанием, от которого Россия никогда не была изолирована. И в дальнейшем он развивался, пусть и под сильным влиянием западной мысли, но все-таки достаточно самостоятельно.

В первой половине XIX века конституционализм в России представлял собою уже достаточно выраженное, четко оформленное идеологическое течение, своего рода оппозиционную политическую субкультуру. Приблизительно в это же время выяснилось и то, что он абсолютно чужд русскому политическому «мейнстриму». Конституционализм оказался не просто «другим», он был антиподом идеологии самодержавия.

Конституционализм не вписывался в рамки доминирующей политической культуры, трансформируя и преображая ее, как это происходило на Западе, а отторгался этой культурой, выталкивался ею вон за пределы привычного круга русской политической жизни, превращаясь в идеологию-спутник, в нечто вечно «рядом стоящее». Между идеологией конституционализма и доминирующей в России «аутентичной» идеологией самодержавия существовал антагонизм.

Русскую политическую культуру зачастую обозначают как культуру «полицейскую» по своей сути, намекая на родство с классическими авторитарными режимами. Это не совсем так. Между самодержавной Россией и, например, прусским «полицейским государством» — политическая пропасть. Прусское полицейское государство — это диктатура правил, русское самодержавие — это диктатура без правил.

Российской политической культуре присуща апология террора (неправового насилия) как основополагающего политического принципа. В признании права власти на террор состоит суть политической и правовой доктрины самодержавия. Очевидно, что самодержавие и конституционализм совершенно иначе соотносятся друг с другом, чем «полицейское государство» и конституционализм.

Политическая среда для развития конституционализма в России оказалась гораздо более неблагоприятной, чем на Западе. Абсолютизм при всех его недостатках, создавая бюрократию и бюрократические правила, так или иначе, но сам готовил себе смену в лице конституционного государства. Самодержавие с его пренебрежением к любым правилам и процедурам не делало и этого. Абсолютизм боролся за то, чтобы власть была правом, а самодержавие боролось за то, чтобы власть находилась над правом.

От конституционных корней к конституционной кроне

Следствием такого положения вещей стало то, что почти сто пятьдесят лет конституционализм в России развивался однобоко и неконструктивно. Он прирастал исключительно ненавистью к существующему государству, оставаясь скорее набором общих либеральных лозунгов, чем осмысленной доктриной, тем более привязанной к особенностям национальной политической культуры.

В таком виде русский конституционализм и попал в котел русской революции на рубеже XIX—XX веков. Поварившись в нем, он преобразился самым феноменальным образом. Его реальное либеральное содержание, даже в том непритязательном виде, какой оно имело в дореволюционной России, полностью выварилось. Осталась одна пустая оболочка, словесная требуха, не привязанная к какому-то конкретному содержанию. Это «мочало», блеклую тень когда-то великих идей опустили в насыщенный идеологический раствор большевизма, где она и пропиталась новым содержанием, ничего общего с либерализмом не имевшим.

Так появился феномен «советского конституционализма», странного оксюморона, целью которого является «конституционное» закрепление права власти на неограниченное насилие. Задачей «советского конституционализма» было политическое и правовое закрепление «диктатуры пролетариата», под которой понималась государственная власть, реализующая программу перманентного, идеологически обусловленного террора. Самодержавие, противоестественно сплавленное с конституционализмом, — это и есть советская власть.

Если сравнивать «советский конституционализм» с его западным прототипом, то новое учение было немыслимым извращением всех основополагающих идей и принципов. Но если сравнивать «советский конституционализм» с предшествующей ему доктриной «самодержавия», то можно даже обнаружить определенный прогресс. Он состоял прежде всего в формальном признании конституции как идеи (пусть и в извращенной форме) и переходе к республиканской форме правления (пусть и в не менее извращенной форме «республики советов»).

«Советский конституционализм» поначалу был совершенно безжизненной идеологической формой, имевшей прикладное значение лишь как составная часть коммунистической мифологии. В то же время «советский конституционализм» был противоречием в самом себе, что потенциально обещало развитие конфликта, из которого могло вырасти нечто большее, чем пустая пропаганда. Дальнейшая эволюция советского общества подтвердила, что «советский конституционализм» не стал бесполезным историческим шлаком, а сыграл серьезную роль в развитии российской государственной идеологии.

С одной стороны, в СССР существовала конституция, в этой конституции были закреплены многочисленные права, в том числе политические. С другой стороны, в этой конституции были закреплены принципы организации власти, которые исключали реализацию гражданами этих прав. Политическая практика не оставляла места для иллюзий по поводу того, какой именно политический строй господствовал в СССР. Но одновременно как наличие самой конституции, так и содержание отдельных ее положений не могли не вызывать вопросов у активной части советского общества. В общественном сознании постоянно рождались в связи с этим идеологически неприемлемые аллюзии. Действительное, либеральное, «западное» содержание конституционализма, казалось бы, навсегда изгнанное из России, пыталось таким образом проникнуть обратно с «черного хода» через инакомыслие (диссидентство).

Из конфликта между конституционной формой советской государственности и ее антиконституционным содержанием, собственно, и выросло советское диссидентство, со временем оформившееся в правозащитное движение. Вот что пишет по этому поводу в своей блестящей статье, посвященной традиции диссидентства в России, Андрей Лошак: «Многие из диссидентов рассуждали про свою личную голгофу, в мемуарах Горбаневской, одной из семи демонстрантов на Красной площади, есть такие строки: «Не только выразить боль своей совести, но и искупить частицу исторической вины своего народа — вот, мне кажется, исполненная цель». Но по большей части советские диссиденты стеснялись громких слов, зато все как один были буквоеды, нудно и упорно требуя от государства соблюдения собственных законов. Их называли правозащитниками, потому что единственной вещью, на которую они могли опереться в отсутствие идеалов, была конституция. Неслучайно первый в Советском Союзе несанкционированный политический митинг в 1965 году прошел под лозунгом: «Уважайте советскую конституцию!» Советская власть реагировала однообразно: митинг за минуту разогнали, а в конституцию вписали статью, по которой за подобные мероприятия можно было отправлять за решетку»[22].

Если верно то, что правозащитное движение появилось в советской России в форме борьбы за соблюдение советской же конституции, то верно и обратное — конституционное движение возродилось в СССР в правозащитной форме. По сути, правозащитное движение было движением за наполнение пустой «советской» конституционной формы реальным «западным» содержанием. Сами того не замечая, правозащитники восстанавливали связь времен, возрождая традицию не советского, а российского конституционализма.

Это единство конституционного процесса в России во всех его исторических формах мы только сегодня начинаем осознавать, с трудом проводя пунктирную линию, связывающую внешне независимые идеологические и политические течения, разделенные «Гималаями» двух социально-политических катастроф, постигших Россию в начале и в конце XX века. Советский, «диссидентский» конституционализм является в этом отношении недооцененным активом, малозаметным, но крайне важным звеном эволюции.

В то же время советскому «диссидентскому» конституционализму была присуща односторонность, обусловленная той исторической формой, в которой конституционное движение возродилось в России. Диссиденты основной упор делали на правах человека, уделяя гораздо меньше внимания принципам организации государственной власти, опираясь на которые только и можно обеспечить защиту этих прав.

Не то чтобы о базовых конституционных принципах вообще не шло речи. Но, в отличие от прав человека, эта проблематика не была центральной. Восприятие этих принципов было чересчур абстрактным, отвлеченным. Справедливости ради необходимо отметить, что никак иначе в условиях тоталитарного государства и быть не могло. Однако именно этой односторонности правозащитного советского конституционализма суждено было сыграть в будущем весьма важную роль.

Политически правозащитное движение осталось на обочине той революции, которая была инициирована в середине 80-х годов прошлого века горбачевской перестройкой. Практически никто из правозащитников, кроме академика Андрея Сахарова, не сыграл сколько-нибудь значимой роли в этой политической драме, уступив пальму первенства переродившейся партийной номенклатуре.

Но идеологическая роль правозащитного движения оказалась огромной, хотя и недооцененной до сих пор. Именно это движение фактически создало те лекала, по которым стали кроить и перекраивать общественный и государственный строй «новой России». Естественно, что в первую очередь это коснулось конституционного процесса.

Накапливавшийся в течение двух десятилетий потенциал почти сразу обрел форму движения за новую конституцию. Но, как только конституционное движение перешло из плоскости теоретической и идеологической в плоскость практическую и политическую, оно тут же обнаружило тот самый «правозащитный» уклон, о котором было упомянуто выше.

Посткоммунистический конституционализм был преимущественно декларативным. Он делал упор на подробнейшем и скрупулезном перечислении всех значимых прав и свобод, и, безусловно, по этому показателю принятая на референдуме 1993 года новая российская конституция имеет себе мало равных в мире. Это ни в коем случае не является ее недостатком, скорее наоборот. Проблема состоит в том, что это оказалось практически ее единственным достоинством. Карл Шмитт в свое время процитировал Мадзини: «Свобода не конституирует», добавив от себя: «Хотя принципы гражданской свободы вполне могут модифицировать и регулировать государство, но они не могут из самих себя обосновать политическую форму»[23].

На пороге конституционных перемен

Во всем остальном, что не касалось формулирования прав и свобод, российская конституция оказалась весьма неконкретной. Либеральное содержание конституционализма вновь утекло сквозь решето ее туманных, неполных или спорных положений (вроде пресловутых «двух сроков подряд»). Посткоммунистический конституционализм в конечном счете недалеко ушел в этом отношении от советского конституционализма.

Однако был и определенный прогресс. Принятие Конституции 1993 года, несмотря ни на что, имело огромное историческое значение. Это был существенный шаг в развитии российского конституционализма и даже переход на следующую ступень в его эволюции. Если советский конституционализм демонстративно отвергал либеральные принципы организации власти — разделение властей, независимость суда и другие, — то посткоммунистический конституционализм формально их признал. И это случилось впервые в русской истории.

Новая конституционная доктрина уже не третировала западный либеральный конституционализм как исторический пережиток, не только неприемлемый, но даже опасный в России. Она совершенно официально встала на его позиции, признав его историческую правоту. Это можно считать огромным шагом вперед, последствия которого в России, возможно, будут оценены очень нескоро.

Сделав этот шаг, российское конституционное движение стало еще более противоречивым, еще более неорганичным, чем в советскую эпоху. Если в рамках советской конституции можно было наблюдать конфликт содержания и формы (между «обозначением» и «пониманием»), то для посткоммунистической конституции характерен внутренний, содержательный конфликт (между «пониманием» и «применением»). Этот конфликт доведен здесь до своей крайней, можно сказать, клинической стадии развития — раздвоения конституционного сознания.

С одной стороны, российская конституция выстроена на признании базовых конституционных принципов, вытекающих из либеральной конституционной доктрины. С другой стороны, их интерпретация и практическое применение оказываются агрессивно нелиберальными. Это нашло свое отражение в конечном счете в доктрине «суверенной демократии», которая расшифровывается как доктрина «ограниченного конституционализма».

Официальная конституционная доктрина стала эволюционировать в направлении признания особого статуса российского конституционализма, к которому общие подходы неприменимы в силу особенностей российской культуры, укоренившейся традиции или по соображениям безопасности. Возникла своего рода конституционная паранойя, при которой общепризнанные трактовки конституционных принципов одновременно и признаются, и отвергаются.

Но в этом глубоком внутреннем конфликте заключен и серьезный потенциал для дальнейшего развития российского конституционализма. После некоторой паузы как ответная реакция на это очевидное и даже в какой-то мере демонстративное противоречие возникает альтернативное конституционное движение, которое идет по тропе, несколько десятилетий назад проложенной советскими правозащитниками.

Это конституционное движение, скорее всего, будет добиваться аутентичного толкования тех конституционных принципов, которые российской конституцией были признаны, но не познаны. Можно предположить, что вопрос о конституционных принципах будет иметь для будущего конституционного движения то же значение, которое вопрос о конституционных правах имел для конституционного движения 60—70-х годов прошлого столетия. Дискуссия о принципах, возможно, станет главным нервом грядущей конституционной реформы.

Глава 38. В тени эпохи «нелиберального конституционализма»

Конституционализм в России оказался освоен, но не усвоен. Есть сама конституция, есть конституционная инфраструктура и даже конституционный суд, есть тысячи блестящих профессионалов, практикующих конституционное право, но общий философский смысл и политическое содержание конституционализма остаются для подавляющей части населения и даже для многих «профессиональных конституционалистов» своего рода terra incognita. В связи с этим каждый раз, когда вокруг российской конституции разворачивается дискуссия, приходится возвращаться к конституционной пропедевтике.

Принципиальная важность «принципов»

Одним из самых «неусваиваемых» пунктов является органическая связь между конституционализмом и либерализмом. В посткоммунистической России, как и в советской, по-прежнему остается популярной «нелиберальная» концепция конституционализма. Почему-то в России считается, что можно иметь конституционализм как в Европе, а демократию — как в Азии или даже в Африке.

Тем не менее у конституционализма может быть только либерально-демократическое содержание. Конституционализм — это политико-правовая оболочка либерализма. Вне контекста либеральной идеологии он не имеет никакого смысла. Конституционализм, соединенный, например, с «суверенной демократией», так же похож на свой прообраз, как потрошеная утка в витрине китайского ресторана похожа на живую птицу.

В России весьма неохотно и редко признают, что конституционные принципы являются самым главным и самым существенным в конституционализме. В то же время это вытекает из самой природы конституционализма. Конституция соединяет в себе юридическое и политическое начала. Она своего рода двуликий Янус, который одной стороной обращен к праву, а другой — к политике. Политика и право в конституции как раз и соединены узким перешейком конституционных принципов.

Через конституционные принципы осуществляется юридическая интерпретация законов и правоприменительной практики. Но сами конституционные принципы не подлежат юридической интерпретации. Их смысл можно уяснить, только подвергнув их политической, идеологической интерпретации. Своими корнями конституционализм уходит в правоприменительную практику, а крона его возносится в небеса, где дуют либеральные идеологические ветра. Ствол, который соединяет корни с кроной, состоит из конституционных принципов.

Если общество не принимает в полном объеме ту систему философских и политических взглядов и ценностей, юридическим оформлением которых является конституционализм, значит, оно не принимает в полном объеме и сам конституционализм. Как нельзя быть наполовину беременным, так нельзя быть и «ограниченно конституционным».

Конституционализм либо есть, либо его нет. Либо все конституционные принципы подлежат последовательной либеральной интерпретации, либо они превращаются из принципов в декорации, в фигуру речи, которая не имеет никакого отношения к реальной правоприменительной практике. Эта формула очень плохо приживается в России, где все время можно наблюдать интенцию к созданию своей собственной «национальной» версии конституционализма.

Конституционное достоинство

Происхождение конституционализма строго привязано к месту и времени. В определенном смысле слова конституционализм — явление уникальное, являющееся моментом развития Западной (европейской) цивилизации. Усвоение смысла и значения конституционализма тождественно усвоению смысла революции, сопровождавшей вступление Европы в Новое время.

Для оценки состояния и перспектив развития современного «русского конституционализма» очень важно понимать связь европейского конституционализма с ростом самосознания. Именно ощущение себя личностью является настоящим фундаментом, базой конституционализма, это его condicio sine qua non. Можно написать лучшие конституционные тексты всех времен и народов, можно усыпать законодательство ссылками на эти тексты как бородинский хлеб — тмином, можно разместить конституционный суд в самом пафосном месте, но если Россия будет по-прежнему оставаться «страной рабов, страной господ», то несмотря на чудовищные затраты, понесенные на реконструкцию здания Сената, конституционализм в ней не восторжествует.

В определенном смысле слова конституционализм — дитя великой утопии о свободной личности. Вообще-то, для человека как до, так и после Нового времени его несвобода является предустановленной — он рождается не сам по себе, а в определенной социальной среде, которая и формирует его взгляды, ценности, мотивации, поведение. По сути, человек — это жесткий диск, на который социум после его рождения записывает операционную программу. Однако сам человек эту свою зависимость от социума, свою «производность», как правило, не осознает и тем более не учитывает в своих практических действиях.

Традиционное общество легко приводило действия миллионов человеческих «жестких дисков» к общему знаменателю за счет социального табуирования — поддержания безусловных запретов и формирования таких же безусловных стандартов поведения, которые подавляющим большинством людей исполняются беспрекословно, независимо от того, понимают ли они смысл этих запретов и требований или нет. Уровень социализации членов древнегреческого полиса невероятно высок, но это вряд ли можно поставить в заслугу лично каждому из них. Ценность личности определялась в традиционном обществе степенью ее тождественности с коллективом.

Уникальность западной политической культуры, в недрах которой и зародился конституционализм, состоит в том, что с определенного момента в ней стали накапливаться элементы, подготовлявшие переворот во взаимоотношениях человека и общества — прежде всего за счет повышения самооценки человека, осознания им своей собственной роли в истории. Предпосылкой такого переворота стало соединение в едином культурном потоке двух великих наследий — античного и христианского.

Завершившись в эпоху Возрождения, это соединение воплотилось в «антропоцентричной» философии и в ее неизбежном следствии — появлении чувства собственного достоинства как важнейшей и самодостаточной мотивации поведения. Чувство собственного достоинства — недооцененный актив западной культуры. Между тем, как мне представляется, это краеугольный элемент западной политической культуры и культуры вообще. В то же время его по-явление сигнализирует о разрыве связей, характерных для традиционного общества, и о деградации присущего последнему тождества человека и коллектива. Чувство достоинства — индикатор превращения человека в личность. Это превращение сопровождается интериоризацией человеком социума, трансформацией «внешнего мира» человека в его собственный «внутренний мир».

Из этой трансформации рождается то, что на современном политическом языке принято называть гражданственностью (citizenship). В самой грубой форме — это признание отдельным человеком как чего-то необходимого и неизбежного добровольного соблюдения определенных правил, вытекающих из его общественной природы. Эта гражданственность, находящая внешнее, видимое выражение в чувстве собственного достоинства, является фундаментом западного конституционализма. Но конституционализм не сводится к гражданственности.

Новое время перевернуло песочные часы политики. То, что было основанием, стало выглядеть следствием, а то, что было следствием, стало выглядеть основанием. По сути все оставалось по-прежнему: общество было первично, а человек — вторичен. Но теперь человек смотрел на себя иначе, полагая, что не общество задает ему матрицу поведения, а он задает правила, по которым живет общество. Так видит мир фотограф, который смотрит на него сквозь видоискатель зеркального фотоаппарата, где изображение многократно переворачивается, преломляясь внутри встроенной в камеру призмы. Представление о первичности человека и вторичности общества было в определенном смысле слова политической фикцией. Но благодаря этой фикции у человека появилась амбиция перестроить мир в соответствии со своими новыми представлениями о нем.

Конституционализм — это метод, при помощи которого человек, обладающий развитым самосознанием и достоинством, решает переустроить окружающий его политический мир. Человек Нового времени строит политический мир для себя и под себя. Поэтому основная идея конституционализма состоит в ограничении власти с целью защиты этого «строителя» от ее произвола. Это тот оселок, на который нанизываются все остальные элементы. Центр тяжести конституционализма совсем не там, где его обычно ищут в России. Конституция — это не только и не столько перечисление всевозможных прав и свобод человека (которое стало частью многих конституций лишь постфактум), сколько создание жестких ограничений для власти, которые не позволяют ей быть угрозой реализации тех самых прав и свобод.

Ухабы «особого конституционного пути»

К сожалению, в России основания конституционного процесса были другие, чем на Западе, и акценты оказались расставлены совершенно иначе. Начать с того, что в России тот фактор роста, который являлся базой для прогресса конституционализма в Европе, — становление самосознания и самоуважения личности, — если и не отсутствовал вовсе, то присутствовал в крайне малых, совершенно недостаточных дозах.

Уровень гражданственности, если понимать под нею готовность возлагать на себя определенные обязанности, а не только требовать реализации прав, был и остается в России критически низок. Уже одно это не способствовало развитию русского конституционализма в прошлом и не предвещает легкой жизни ему в будущем. Но и так непростая ситуация усугубилась тем, что в силу описанных ранее особенностей развития конституционного движения в России при подготовке действующей российской конституции центр тяжести был сильно смещен в сторону фиксации всевозможных прав и свобод (что естественно для общества, в котором сама мысль об их существовании была в диковинку). И, напротив, тому, что должно было составлять основное содержание конституционализма — механизмам ограничения власти с целью недопущения государственного произвола, — внимания было уделено немного. Этот изъян российской конституции, поначалу не очень заметный, сыграл впоследствии в судьбе российского конституционализма роковую роль. В значительной степени такой «конституционный перекос» стал следствием полученной посткоммунистическим российским конституционализмом «родовой травмы».

Глава 39. Стоила ли конституция мессы?

В течение двадцати лет октябрь 1993 года остается кровоточащим шрамом в политическом сознании поколения «прорабов перестройки». За эти годы незаживающая рана поросла конституционным быльем, и многим стало казаться, что именно ради конституции была принесена «сакральная жертва» богу гражданской войны. Но конституция из этого дыма и грохота так и не возникла. Действительно, роды всегда сопровождаются муками, но не всякие муки заканчиваются родами. В 1993 году у России, похоже, случился «конституционный выкидыш». Или, по крайней мере, конституционный ребенок родился сильно недоношенным. Салют из танковых орудий, бьющих прямой наводкой по цитадели оппозиции, стал залпом роты почетного караула на могиле русского конституционализма.

Ровно за четыре века до этих трагических событий, 25 июля 1593 года, вдали от России, в базилике Сен-Дени в предместьях Парижа, Генрих Наваррский, будущий основатель династии Бурбонов, отрекся от протестантизма и принял католицизм ради того, чтобы находившийся под контролем католической Лиги Париж признал его право на престол Франции. Существует предание, что, выйдя из церкви, он сказал своим протестантским сторонникам: «Париж стоит мессы». Четыреста лет спустя в России приверженцы идей либерализма и конституционализма, прислушиваясь к грохоту танковых орудий, успокаивали себя тем, что конституция стоит месива, в которое был превращен «Белый дом» — тогдашний символ русского парламентаризма и центр оппозиционной активности.

Конечно, тут есть нюансы, потому что буква и дух конституции проживали в то время в России по разным адресам, и поэтому многие полагают, что в 1993 году не было никакого переворота, а просто дух конституции взял с боем верх над его буквой. Однако этот дух сразу после победы куда-то испарился, и с тех пор никто не может обнаружить его следов. Поэтому я склонен предположить, что это был не дух, а конституционный фантом. Много сказано о том, что это было разрешение конституционного кризиса. Однако мне кажется, что, если общество зашло в своих конституционных блужданиях в исторический тупик (а похоже, именно это случилось на втором году существования ельцинского режима), то подрыв целого квартала для того, чтобы сориентироваться на местности, вряд ли можно признать разумным и адекватным способом решения проблемы.

Поэтому и с правовой, и политической точек зрения события сентября-октября 1993 года были государственным переворотом. Указ Бориса Ельцина, которым упразднялась конституция и распускался действующий парламент, даже самые эластичные толкователи конституционных норм никогда не смогут втиснуть в рамки правового поля. Собственно, это прямо вытекало из постановления Конституционного суда, признавшего действия Кремля неконституционными. Оценка, данная этому документу тогдашним председателем Конституционного суда Валерием Зорькиным, была с юридической точки зрения единственно возможной и безупречной, а сам его поступок (по крайней мере, в моих глазах) — бесспорным актом гражданского мужества. И в русской истории, когда все наносное рассеется, Валерий Зорькин останется в конечном счете именно как судья, принявший это беспрецедентное и смелое решение, а не как конституционный долгожитель, переживший трех президентов России.

Тем не менее многие из тех, кто иногда справедливо, а иногда — нет, критикуют Зорькина за его позднее занятую позицию с «либеральных» высот, в то время приняли переворот как некую историческую необходимость. Вообще в России «либералы» легко мирятся с торжеством политической целесообразности над законностью, если результат соответствует их политическим ожиданиям. Поэтому, как это ни парадоксально, события 1993 года являются точкой консенсуса между сегодняшней властью и многими видными представителями оппозиции. В этом вопросе и власть, и ее «либеральные критики» в равной степени являются «конституционными отступниками», убедившими себя в том, что хорошая конституция стоит одного плохого переворота.

Но конституции не вышло ни хорошей, ни плохой. Следствием переворота 1993 года стала огромная конституционная дыра, которую за двадцать лет так никому и не удалось заштопать. С высоты сегодняшнего политического и исторического опыта ситуация видится мне даже хуже, чем казалось поначалу. Многие годы я полагал, что 1993 год необходимо рассматривать как антиконституционный переворот. Теперь же, во многом под влиянием выдающегося русского конституционалиста Тамары Георгиевны Морщаковой, перефразируя Лермонтова, обращаясь к событиям той осени остывшим умом, разуверяюсь я во всем, в том числе и в том, что это был антиконституционный переворот.

Не то чтобы Тамара Георгиевна убедила меня, что Ельцин был прав, но она заставила признать, что конституционной правды не было ни на той, ни на другой стороне. Съезд народных депутатов и Верховный совет относились к конституции так же утилитарно, как и Кремль, — они просто подъедали ее с другой стороны, и их устраивал статус-кво. По сути, в обществе шла почти открытая гражданская война, и конфликтующие стороны «поделили» между собой два главных политических ресурса. Язык не повернется назвать их ветвями власти, потому что никакого разделения властей в России ни до, ни после 1993 года не было. Зато было нечто другое — двоевластие и борьба двух приватизированных разными политическими силами «институций» между собой за тотальное господство в политическом пространстве.

Это была гражданская война, в которой обе стороны были бесконечно далеки от каких-либо конституционных идей и ценностей. Конституционализм был им обеим интересен лишь в той степени, в которой при помощи соответствующей политической риторики можно было лучше оправдать свои претензии. При этом Съезд и Верховный совет, еще до того как стать мятежными, стремились к такой же не ограниченной ничем «самодержавной» власти, к которой стремился и Кремль. Об этом свидетельствует их собственное конституционное нормотворчество. В определенном смысле Съезд и Верховный совет претендовали на роль «коллективного Ельцина», что с точки зрения здравого смысла, возможно, было еще большим абсурдом, чем установившаяся впоследствии единоличная ельцинская диктатура.

Борьба на уничтожение двух сил, отрицающих базовые конституционные ценности, не может быть источником вдохновения для здорового конституционализма. Даже если бы конституционная комиссия, заседающая на руинах пылающего парламента, была составлена из лучших конституционалистов всех времен и народов, она не смогла бы родить действительную конституцию, потому что настоящие конституции пишутся не на бумаге, а в сердце нации. Все, что происходило на поле конституционализма в России потом, нельзя назвать иначе, как конституционной алхимией. Так же как мыши не заводятся в грязи, так и конституция не возникает из вакуума, даже если этот вакуум проголосовал за нее на референдуме. В строгом смысле слова с 1993 года в России как не было, так и нет конституции, а есть лишь имитация конституционализма.

Часть VIII. Творческий конституционализм

Конституционный вопрос в России может быть разрешен только творчески, опираясь на свой собственный исторический опыт и ментальную традицию. Задача, которую предстоит решить, — как совершить переход от самодержавной модели (не имеющей, кстати, аналогов в мире) к национальному конституционному государству — является беспрецедентной. Нигде в мире нам не удастся найти тех лекал, по которым можно выкроить мерку под российскую конституционную реформу. Успех русскому конституционализму могут принести только уникальные ответы, адекватные уникальности стоящих перед ним вызовов.

Глава 40. Конституционный театр начинается с уборки…

Станиславский полагал, что театр начинается с вешалки. Сейчас, рассуждая о «самодержавной конституции», много пишут о том, что конституция закрепляет за президентом слишком много полномочий и что якобы именно это приводит к злоупотреблению властью. Но на практике президент, как и вся исполнительная власть в целом, не столько опирается на закрепленные в конституции полномочия, сколько «добирает» недостающее, самостоятельно «прирезая» себе новые возможности на основании законов и подзаконных актов. За годы существования действующей конституции в ее вестибюле понастроили так много всякого рода неконституционных ларьков, что до «вешалки» можно уже просто не добраться. Поэтому конституционный театр в России должен начинаться с расчистки проходов, позволяющих добраться до вешалки…

Запрограммированный дефолт

При создании действующей конституции на концептуальном уровне были существенно смещены акценты с практической политической стороны в сторону декларативную. Увлекшись перечислением прав, создатели конституции очень мало внимания уделили конструкции самой государственной машины. Контуры организации власти были намечены пунктиром. Механизмы реализации базовых конституционных принципов не были прописаны, а в некоторых случаях, как мы видели, и сами принципы не были толком сформулированы. Многие детали, имеющие принципиальное конституционное значение, были отданы фактически на откуп «законодателю», который «прописывал» их в конституционных законах, ориентируясь зачастую на политическую конъюнктуру больше, чем на саму конституцию.

Эти малозаметные «конституционные прорехи», кажущиеся несущественными, обнаружили себя как серьезный дефект в ходе эксплуатации «конституционного агрегата». В «рабочем режиме» все эти конституционные трещинки и заусенцы «поползли», разрывая конституционную ткань на части. В прореху, как в «черную дыру», стала проваливаться конституционная законность. Политическая реальность формируется сегодня не конституцией, не конституционными законами, а действиями отдельных лиц и целых организаций, которые находятся вне зоны конституционного контроля. На фоне многолетней конституционной дисфункции сформировалась неконституционная политическая практика, которая постепенно сложилась в устойчивую систему отношений, способную воспроизводить себя на постоянной основе бесконечно долго.

Реальные политические отношения в России сегодня зачастую не совпадают с их нормативным конституционным описанием. Поэтому изучение лишь одной нормативной модели лишено практического смысла, хотя и может представлять некий академический интерес. Реальная власть вытекает из дырявой конституционной трубы и утекает в подземный политический коллектор, где в темноте и сырости формируется мрачный облик современной российской государственности. Главной особенностью этой государственности является ее дуализм. Сначала внутри конституционной оболочки возникает некий плотный неконституционный узел, который со временем разрастается, пожирая вокруг себя все здоровые конституционные ткани. Со временем он превращается в «параллельное государство», способное уничтожить ту конституционную оболочку, внутри которой этот «паразит» развился. То, что гибель этой оболочки будет означать и его собственную гибель, эту опухоль, как и любую другую, не волнует.

В пораженной болезнью системе практически каждый конституционный принцип проявляется на практике как своя противоположность. Равенство перед законом сведено «на нет» селективной юстицией. Плюрализм вытесняется всеобщей монополизацией экономической и политической жизни. Разделение властей не работает ввиду полного отсутствия собственно власти у всех «разделяемых» ветвей. Светскость власти сводится на нет всепоглощающим «оцерковлением» политики. Федерализм стал дырявым рубищем, с трудом прикрывающим наготу очевидно унитарного государства. И поверх всего этого накладывается принципиальная несменяемость власти.

По сути, чтобы сделать современную российскую государственность конституционной, требуется вывернуть ее наизнанку. Для этого нужен комплекс глубочайших конституционных реформ, охватывающих все основные элементы политической системы. В числе первоочередных должны быть проведены: судебная реформа, реформа правоохранительных органов, избирательная реформа, административная реформа, политическая реформа (имеется в виду треугольник отношений партия-парламент-правительство), реформа местного самоуправления.

В полном соответствии с русскими политическими традициями в посткоммунистической России был воссоздан механизм реализации личной власти главы государства, существующий параллельно механизму реализации государственной власти. Излишне говорить о том, что существование подобного механизма не может считаться конституционным и основано исключительно на неформальных связях и отношениях, а также на прямом, ничем не ограниченном контроле над армией и полицией в широком смысле слова. Чтобы безболезненно вживить этот «силовой имплантат» в российскую государственную ткань, в ней предварительно был подавлен политический иммунитет.

Конституционная ликвидационная комиссия

В весьма популярном у советских детей мультфильме про капитана Врунгеля пелось: «Как вы судно назовете, так оно и поплывет». Применительно к конституционному проекту можно сказать: какие идеи при его создании вы в него заложите, так он и будет развиваться. Нет ничего удивительного в том, что вся конституционная практика после 1993 года свелась в России к изживанию даже тех мизерных конституционных начал, которые стихийно сформировались в недрах советского общества и просочились в посткоммунистическую конституционную ткань.

На протяжении последних двадцати лет Россией управляла «ликвидационная конституционная комиссия», которая избавлялась от ненужных «конституционных активов» так же ловко, как пресловутый «Рособоронсервис» распродавал армейское имущество. С молотка «по дешевке» ушли независимость суда, сменяемость власти, правовое государство и другие ценности. Так ликвидаторы обычно обращаются с предприятием, которое готовится к искусственному банкротству.

Стабильность российской конституции является не более чем иллюзией. Чтобы увидеть это, надо научиться различать конституционный текст и конституционный порядок. В то время как конституционный текст оставался неизменным, конституционная практика была существенным образом скорректирована. Таким образом, если и можно говорить о конституционной стабильности в России, то только в смысле неприкосновенности священных конституционных книг, но никак не в смысле гибкости их интерпретаций и основанной на этих интерпретациях практик.

То, что публично смена конституционного режима до сих пор не признана, скорее всего, объясняется двумя главными причинами. Во-первых, этот вопрос никогда не был особенно актуален. Конституция в России и до этого никогда не была реально работающим инструментом. Это был всегда в большей степени идеологический документ, чем политический и правовой. Во-вторых, конституционная система России менялась незаметно, не путем внесения поправок в конституционный текст, а благодаря замещению одних конституционных практик другими.

Одним из простейших следствий такого положения вещей является то, что российскую конституционную реальность невозможно описать, изучая российскую конституционную модель. Но именно этим на протяжении многих лет занимаются многие российские юристы и политологи, из года в год фиксируя прогресс в развитии российского конституционализма. Сделав шаг в сторону от модели к реальности, можно легко убедиться в том, что все эти годы динамика в развитии российского конституционализма была исключительно отрицательной:

— реальная власть в России не принадлежит конституционным органам власти, а сосредоточена в руках меньшинства, консолидированного вокруг национального лидера («правящее меньшинство») и управляющего страной при помощи неконституционных методов;

— «правящее меньшинство» не может быть отстранено от власти путем демократических выборов, выборы являются лишь инструментом политического воспроизводства управляющей элиты;

— разделение властей не реализовано на практике, парламент и суды находятся в полной зависимости от исполнительной власти;

— федерализм является юридической фикцией, Россия управляется как классическая империя из единого центра, в руках которого сосредоточены огромные финансовые и административные ресурсы;

— суды находятся под полным контролем исполнительной власти, их автономия проявляется только в тех случаях, когда исполнительной власти безразличен результат рассмотрения конкретного дела;

— церковь не отделена от государства, государство использует церковь как политический инструмент, а церковь опирается на помощь государства.

Конституционные контрреформы как тренд

Эта трансформация конституционного режима случилась не за один день, а является следствием проведения нескольких последовательных конституционных контрреформ, последовавших одна за другой после 1999 года. Три конституционные контрреформы, реализованное в этот период, являются, с моей точки зрения, ключевыми.

Судебная контрреформа 2000—2001 годов. Это контрреформа более известна как «реформа Козака» (который незаслуженно носит лавры чуть ли не главного «Законника» режима и судебного реформатора). Итогом этой реформы стало выстраивание «вертикали судебной власти», ставшей основой и прообразом будущей «глобальной вертикали». В рамках судебной контрреформы были решены следующие задачи:

— политический контроль над судами был централизован и переведен в Администрацию Президента РФ (раньше значительное влияние на суды имели губернаторы);

— председатели судов были поставлены под жесткий контроль Администрации Президента РФ;

— судьи были поставлены в полную зависимость от председателей судов, последние были наделены соответствующими материальными и административными инструментами, позволяющими оказывать неформальное давление на судей;

— из уголовно-процессуального, гражданско-процессуального и арбитражно-процессуального законодательства были изъяты нормы, обеспечивавшие реальную состязательность сторон в рамках судебного процесса, судьи получили возможность манипулировать ходом судебного процесса;

— была сведена на нет роль судебного акта как единственного документа, проверяемость которого обеспечивает объективность и законность судебного разбирательства, надзорные функции высших судов переродились, став не столько юридическими, сколько политическими.

«Медийная контрреформа» 2001—2003 годов. Эта контрреформа обычно ассоциируется с «войнами» за контроль над НТВ и ОРТ — крупнейшими телевизионными информационными каналами страны. Итогом этой контрреформы стало восстановление государственного контроля над электронными и основными печатными средствами массовой информации. В рамках «медийной» контрреформы были решены следующие задачи:

— воспользовавшись своим доминирующим положением в экономике, правительство через подконтрольные ему государственные компании осуществило скупку акций телевизионных компаний и различных печатных СМИ (позднее эта скупка продолжилась не только с участием государственных корпораций; но и через частные компании, принадлежащие лицам, входящим в «правящее меньшинство»);

— используя полномочия собственника, правительство стало непосредственно вмешиваться в редакционную, прежде всего информационную и новостную политику подконтрольных государственным или дружеским компаниям средств массовой информации;

— специально уполномоченные подразделения Администрации Президента РФ фактически получили возможность не только вновь осуществлять цензуру на телевидении и в основных печатных СМИ, но и реализовывать с их помощью масштабные пропагандистские проекты, имеющие целью манипулирование массовым сознанием.

«Медийная» контрреформа пока мало затронула интернет-издания, однако ее принципы могут быть применены и к этой области, хотя и с определенными ограничениями (финансовое положение большинства популярных интернет-ресурсов оставляет желать лучшего, многие из них уже находятся под контролем близких к правительству предпринимателей).

Политическая контрреформа 2003—2004 годов. Эта контрреформа обычно ассоциируется с «антиоранжистскими» мерами, принятыми после известных событий в Украине. В рамках политической контрреформы были решены следующие задачи:

— была устранена выборность властей всех уровней, выборы превращены в управляемое политическое шоу, основными инструментами которого является партийная система, состоящая из одной основной и нескольких якобы независимых партий, поведением которых манипулируют из Администрации Президента РФ и других властных и околовластных центров (сейчас эта система модернизируется);

— была выстроена квазиимперская вертикаль исполнительной власти с назначаемыми губернаторами и надзирающими над ними генерал-губернаторами (представителями президента в регионах), тем самым была устранена автономия губернаторов и полностью вытеснены остаточные элементы самоуправления;

— парламент (Государственная дума и Совет Федерации) были превращены в юридический отдел исполнительной власти, который через полностью управляемое и лишенное даже декоративных признаков независимости «парламентское большинство» автоматически придает силу закона решениям правительства.

Таким образом, политический кризис 2011—2012 годов возник не просто так, а «по поводу». Ему предшествовало плавное, незаметное, но тем не менее неуклонное изменение конституционного режима, ставшее результатом нескольких последовательно проведенных правительством конституционных контрреформ. Это наталкивает на мысль, что и выход из этого кризиса невозможен без осуществления конституционных реформ, направленных как минимум на восстановление утраченных позиций.

Алгоритм конституционной реформы

Таким образом, логика грядущей конституционной реформы предопределена ее родовой травмой и последовательно проведенными одна за другой контрреформами. В том, что конституционные реформы неизбежны, сходятся сегодня и власти, и оппозиция. Но что такое «конституционное счастье», каждый из них понимает по-своему. По сути, речь идет о выборе между косметическим и капитальным «конституционным ремонтом».

Камень преткновения — как раз те самые контрреформы, которые власть успела провести с начала нулевых. Власть готова возводить бесконечное количество этажей над уже заложенным в ходе конституционных контрреформ фундаментом. Она может предложить изменить любые частности, не меняя главное, то, что обеспечивает ее принципиальную несменяемость. Именно к этому сводились все инициативы Медведева по совершенствованию политической системы — в тот же конституционный салат добавить сверху новый политический соус. К этому же сводились многие предложения Комитета гражданских инициатив Алексея Кудрина.

В этом вопросе я, как и во многих других случаях, поддерживаю позицию Тамары Морщаковой, которая считает, что любая конституционная реформа должна начинаться с устранения «плохого наследия», ликвидации последствий проведенных властью контрреформ. Причем сделать это надо практически в том же порядке, в котором эти контрреформы осуществлялись. То есть Россия нуждается в проведении «контрконтрреформ» сначала в отношении судебной системы, потом в управлении электронными и иными СМИ и затем уже в политике. Это, конечно, если процесс пойдет мирным путем…

Однако я считаю, что было бы ошибкой на этом остановиться. Как было показано выше, Конституция 1993 года небезупречна, и простой возврат к состоянию, в котором конституционный процесс находился в конце 90-х годов прошлого столетия, не является выходом из ситуации. Стремление возродить «истинный конституционализм» (в смысле — вернуться в 90-е) напоминает в чем-то наивную попытку времен перестройки возродить «истинный ленинизм». Однако, если случаются систематические отклонения от конституционных норм, то это лишь означает, что с самими нормами что-то обстоит не так.

У российской конституции образца 1993 года есть одно серьезное достоинство — очень сильная вторая глава (о чем было сказано ранее), в которой перечислены с бухгалтерской точностью чуть ли не все существующие в природе права и свободы человека. Но наряду с этим «плюсом», как я уже отмечал, у конституции есть еще и три серьезных «минуса».

— в действующей российской конституции не обозначены четко ключевые конституционные принципы, некоторые из них вообще прямо не сформулированы, некоторые сформулированы очень нечетко, что является поводом для постоянных дискуссий (например, о «третьем» президентском сроке);

— компетенция Конституционного суда Российской Федерации, который в теории мог бы компенсировать «принципиальную диффузность» российской конституции, сильно ограничена — нынешний статус Конституционного суда не позволяет ему полноценно противостоять распространению неконституционных практик;

— третья глава российской конституции, определяющая основные параметры политической системы России, является чересчур общей и абстрактной, что позволяет изменять эти параметры при помощи конституционных законов, не меняя текста основного закона страны.

Собственно, именно эти недостатки действующей конституции, создающие лазейки для недемократических, нелиберальных практик, и должны быть обязательно устранены в ходе конституционной реформы.

Формы, в которых эта реформа будет протекать, во многом зависят от того, будет ли этот процесс мирным. Теоретически для осуществления конституционной реформы могут быть задействованы два механизма: механизм «круглого стола» (мирный вариант) и механизм конституционного собрания (немирный вариант).

Механизм «круглого стола» предполагает диалог «правящего меньшинства» с «бунтующим меньшинством», при котором традиционное, «агрессивно-послушное большинство» сохраняет нейтралитет, выступая, как говорят юристы, в качестве «третьего лица с самостоятельными требованиями». В этом случае может быть достигнут консенсус о механизмах поэтапного демонтажа существующей авторитарной системы (или ее смягчения). В этом же случае согласованные изменения в текст конституции и в основные конституционные законы (избирательные, о судебной системе и другие) могут быть внесены «правящим меньшинством» добровольно-принудительно, через действующие институты (Федеральное Собрание и Президента РФ). Собственно, этот вариант поначалу наиболее всего устраивал оппозицию, но развитие политической ситуации в стране делает его все менее и менее реальным.

Механизм «конституционного собрания» является более жесткой альтернативой варианту с использованием «круглого стола». Он может быть задействован в том случае, если сотрудничество «правящего меньшинства» и «бунтующего меньшинства» окажется невозможным. В этом случае «бунтующему меньшинству» не останется ничего другого, как активнее бороться за вовлечение большинства в конституционный процесс («раскачивать конституционную лодку»). Для этого нужны соответствующие политические инструменты.

Прообраз этих инструментов заложен в самой действующей конституции, которая предусматривает, что в случае необходимости существенно изменить конституцию должно созываться конституционное собрание. Правда, конституция обусловливает созыв конституционного собрания поддержкой тремя пятыми голосов от общего числа членов Совета Федерации и Государственной думы (норма абсурдная по своей сути, так как общее собрание сенаторов и депутатов не является легитимным органом власти). Кроме того, закон о конституционном собрании за двадцать лет существования российской конституции так и не был принят. Тем не менее направление подсказано самой действующей конституцией. Конституция может быть изменена путем активации механизма конституционного собрания. Более того, подготовка такого собрания сама по себе превращается в политическое самоорганизующееся движение.

Если конституционный компромисс не будет найден, то конституционный кризис будет разрешен путем формирования альтернативной конституционной системы, которая вырастет из движения за созыв конституционного собрания. К сожалению, в отличие от механизма «круглого стола», это будет означать фронтальное столкновение двух политических меньшинств, борющихся сегодня за просыпающееся «конституционное большинство», и переход гражданской войны, идущей сегодня в России, в свою завершающую открытую фазу.

Так или иначе «конституционный процесс пошел», и его уже не остановить. Лучшее, что можно сделать в этой ситуации, — это повернуться к нему лицом, оставить на время улицу в покое и заняться вдумчивой организационной и политической работой. Пора возвращать конституцию к жизни. Только самая широкая политическая дискуссия позволит сформулировать какие-то конкретные предложения по изменению конфигурации политической власти. По своему глубинному смыслу эта работа и есть начало строительства настоящего национального государства в России, призванного заменить собой модифицированную изжившую себя империю. Эпоха империи в России прошла, и реанимировать империю, даже либеральную, в ней уже никому не удастся.

Глава 41. Базис и надстройка нового «конституционного проекта»

Конституция 1993 года, несмотря на свою внешнюю «текстуальную» привлекательность, в принципе могла устроить и генеральных секретарей коммунистической партии, и представителей династии Романовых. И те и другие после некоторой адаптации смогли бы в привычном для себя режиме осуществлять свою абсолютную власть, не стесняясь «присутствия» этого замечательного документа. По сути, Конституция 1993 года находилась в русле идей Манифеста 17 октября, изданного Николаем II, — самодержавие остается незыблемым, но мирится с «вкраплением» в свою ткань чужеродных, декоративных конституционных элементов.

Наверное, это прозвучит для русского уха несколько непривычно, но вообще-то гордость русского посткоммунистического конституционализма — «права человека» — не главное в конституции, а всего лишь юридическая фикция, созданная для того, чтобы обозначить границы применения властью насилия. Как и всякая фикция, она полезна не сама по себе, а лишь в той степени, в какой способна выполнять свое предназначение, — а именно определяет эти самые границы. Но новообращенный русский «либерализм» воспринял концепцию «прав человека» абсолютно, приблизительно так же, как новообращенные дикари — христианство: они соорудили «правам человека» памятник в виде «второй главы» конституции, водрузили его на место поверженных ранее идолов и стали ему молиться. Во всем остальном, помимо гимна «правам человека», Конституция 1993 года воспроизводила политический код Российской империи. А в тех местах, где демократические декларации расходились с имперскими принципами, оказались расставлены многоточия недомолвок, которые впоследствии были заполнены очень скверной антиконституционной практикой. Это была конституция, в которой на поверку не оказалось ничего конституционного.

Такая конституция не только допускает, но и предполагает обязательное существование некой другой, внутренней конституции, не озвученной, но зато настоящей, по лекалам которой и выстраиваются реальные политические отношения. Главный российский конституционный принцип — один пишем, два в уме. Пишем «президент» — подразумеваем «монарх», пишем «суд» — подразумеваем «администрация», пишем «право» — подразумеваем «телефонное». В Англии нет писаной конституции, но власть живет по конституционным законам. В России есть писаная конституция, но власть живет по конституционным понятиям. Это противоречие является основным политическим противоречием эпохи и рано или поздно будет разрешено русской историей в пользу конституционной законности с помощью нового конституционного проекта.

Конституция «России будущего»

Создание настоящей российской конституции — дело будущего. Далекого или близкого — этого я не знаю, но убежден в том, что пока Россия к решению этой задачи даже не приступала. Так называемая Конституция 1993 года, несмотря на все свои «красивости», является политически реакционным документом, консервирующим отжившую свой век имперскую модель российской государственности (что, впрочем, не мешает использовать отдельные стилистические и технические достижения текста этой конституции в будущем). Ее фасадная часть (концепция «прав человека») в практическом смысле — всего лишь инструкция к набору «политического лего», в которой написано, как собирать конституционное государство. Представьте теперь себе, что вам продали огромную красивую коробку, в которой лежит только одна инструкция…

Возникновение настоящего конституционного государства — это революция, масштабов которой в России практически никто не осознает. Она предполагает строительство общества на совершенно новых началах, а не бесконечную «перелицовку» имперского кафтана, скроенного еще во времена Петра I и Екатерины II. Конституционная государственность порывает с имперским прошлым и выстраивается в соответствии с определенными «умственными началами», имеющими мало общего с традициями и предрассудками старого общества. Для того чтобы решиться на такую революцию, надо было иметь огромное мужество, интеллектуальный кругозор и запас доверия со стороны общества, которых у политических конструкторов Конституции 1993 года не было. Поэтому революция и не состоялась.

Задача конституционного строительства в России ложится на плечи будущих поколений. Им предстоит сделать сложный выбор — или бесконечно воспроизводить в разных вариациях бесплодную имперскую идею (имитируя конституционализм), или решиться на строительство настоящей конституционной государственности «с чистого листа». Для этого надо как минимум, во-первых, сломать имперскую парадигму — то есть уйти от имперско-колониального наследия и перейти от национально-государственного к территориально-государственному делению и, во-вторых, сломать авторитарную парадигму — то есть отойти от моноцентричной модели управления, уходящей своими корнями в Средние века. Конституция 1993 года не решает ни одной из этих актуальных для российской государственности проблем. Такая конституция не стоила не только мессы, но даже обедни. Поэтому конституционная реформа и является практически неизбежной.

Конституционный базис

Если присмотреться, мы увидим, что разнообразные механизмы ограничивающего конституционного воздействия на власть имеют своей целью в конечном счете ее искусственное дозированное ослабление. Отдельный человек испокон веков был беззащитен перед властью, но власть, ослабленная особым образом, становится уже неспособной уничтожить его автономию. Он получает возможность бороться с властью если не на равных, то, по крайней мере, с шансами на успех.

Здесь, правда, как и при любом лечении недугов, важна дозировка лекарства — конституционная власть должна быть достаточно сильной, чтобы быть способной защищать права человека, но не настолько сильной, чтобы быть способной их безнаказанно нарушать. Искусство конституционного строительства в каждом конкретном случае сводится в конечном счете к поиску этой меры силы и слабости власти. И чем правильнее найден баланс, тем устойчивее оказываются и общество, и государство.

Что касается путей искусственного ослабления, то выбор здесь невелик. Предтечи и архитекторы конституционализма в Европе, разрабатывая методы борьбы с властью, по всей видимости, отталкивались от принципа, которым она сама многие века руководствовалась, — «разделяй и властвуй». Применительно к конституционализму этот алгоритм властвования трансформировался в принцип «разделения властей» в самом широком смысле этого слова. Разделение властей — это и отдельно выделяемый принцип конституционного строительства, и родовое обозначение для всей совокупности подходов, используемых конституционалистами для того, чтобы укротить государственного «левиафана».

Конституционных принципов можно насчитать бесчисленное множество, дробя и перемножая их до бесконечности. С определенной степенью условности существующие конституционные принципы можно разделить на базовые и производные. Существует множество конституционных деривативов, но всего несколько базовых принципов задают конституционные рамки любой государственности. К их числу можно отнести: равенство перед законом; плюрализм (экономический и политический); разделение властей (в узком смысле слова); сменяемость власти.

Равенство перед законом — исходный фундаментальный принцип, основной конституционный смысл которого, помимо того что он является политическим и правовым выражением социальной справедливости, состоит в том, что он задает «равноудаленность» всех членов общества от власти. Из этого принципа вытекает, что власть ни юридически, ни политически не может быть привязана к одному лицу, одной или нескольким социальным группам и тем более находиться бесконтрольно в руках одного или нескольких лиц (узурпация власти). Исходя из этого же принципа, применение права должно быть универсальным и не зависеть от того, кто его применяет и по отношению к кому. Равенство перед законом и избирательная (селективная) юстиция несовместимы. В конституционном государстве никто не может нести отличную от других юридическую ответственность либо избежать юридической ответственности за совершение одних и тех же действий.

Плюрализм — это равенство перед законом в динамике. Принцип плюрализма является развитием принципа равенства граждан перед законом, его продолжением в гражданском обществе. Так над фундаментом равенства выстраивается первый этаж либеральной демократии. Суть плюрализма в отсутствии у кого бы то ни было преимуществ, полученных за счет монополизации власти. Граждане соревнуются между собой на равных в любой сфере — экономической, социальной или политической. Никто не может использовать в качестве конкурентного преимущества исключительные права, которых искусственно лишены другие. Многообразие и конкуренция являются главным организующим началом жизни гражданского общества, которое в свою очередь выступает предпосылкой политического государства. Плюрализм, таким образом, — принцип, соединяющий равенство перед законом и разделение властей.

Разделение властей — это проявление плюрализма во властеотношениях. По сути своей разделение властей предполагает организацию конкуренции между различными отрядами бюрократии. Зачастую разделение властей как конституционный принцип примитивизируется и сводится к разделению законодательной, исполнительной и судебной власти. В действительности это «многослойный» принцип, разделение властей имеет несколько уровней, на каждом из которых происходит свое отделение от основного ствола власти.

Прежде всего происходит отделение духовной власти от светской (на что особенно важно обратить внимание именно сегодня, учитывая тенденцию к смешению светского и религиозного в современной России). Необходимо понимать, что это и есть основа основ разделения властей (в практическом плане она выглядит как деидеологизация власти). Если этот уровень не пройден, разделение на всех последующих ступенях будет фикцией.

Затем происходит отделение судебной власти от управления. Это — веховая черта в процессе разделения властей. Выделение судов из сферы государственного управления, превращение судей в особую самоуправляемую касту чиновничества — процесс, который занял несколько столетий и который уже во времена господства абсолютистских монархий в Европе зашел очень далеко. Можно, не колеблясь ни секунды, утверждать, что независимость королевских судов Франции задолго до революции в XVI—XVII веках была на порядок выше, чем независимость современных российских судов.

Следующим шагом стало «расщепление» государственного управления, отделение законодательной власти от исполнительной. Это тоже не было одномоментным актом. Обособление законодательных функций, сосредоточение правотворчества в руках особого представительного органа власти происходило постепенно, пока не было окончательно оформлено как фундаментальный конституционный принцип.

И, наконец, завершается разделение властей делением «по горизонтали» на власть центральную и местную. В зависимости от обстоятельств это разделение может проявлять себя как федерализм и как местное самоуправление или как то и другое, вместе взятые.

Сменяемость власти — это интегрирующий конституционный принцип, экспликация всех других базовых принципов во времени. Сменяемость власти как конституционный принцип не сводится к декларированию выборности, как это многим кажется. Выборность органов государственной власти — одно из необходимых условий реализации принципа сменяемости, но им содержание последнего не исчерпывается. Нужна не формальная выборность как таковая, а принципиальная практическая возможность обновления властвующих элит. И даже не только возможность, но и необходимость. Принудительная сменяемость власти — это и есть главная прививка от революций. Революции сублимируются в избирательные кампании, и смена исторических эпох происходит теперь как смена избирательных циклов. Благодаря этому либеральная демократия по своей сути является перманентной революцией, своего рода той политической плазмой, в которой постоянно бурлит поток управляемой энергии. Избирательные войны многих раздражают, исписаны тонны бумаги о неэффективности управления, в котором власть принудительно сменяется каждые пять-семь лет. Но как бы ни были ужасны избирательные войны, они намного лучше войн гражданских.

Помимо этих базовых принципов конституция в явной и неявной форме содержит целый комплекс производных принципов. Как и в случае со сложными математическими теоремами, каждый из этих производных принципов, наверное, может быть при желании разложен на несколько базовых и описан через их комбинацию. Хотя в то же время каждый из этих производных принципов имеет свою качественную определенность, и его содержание оказывается шире суммы содержаний тех элементарных принципов, при помощи которых он может быть описан.

Конституционная надстройка

К сожалению, конституционным принципам (как базовым, так и производным), в отличие от конституционных прав и свобод, в российской конституции было уделено недопустимо мало внимания. Они разбросаны по разным главам конституции. Часть из них выражена через свои частные следствия, некоторые вообще не сформулированы, хотя и подразумеваются.

Принцип равенства перед законом и судом, предусмотренный статьей 19 Конституции РФ, помещен во вторую главу конституции, в которой перечисляются многочисленные права и свободы. Это неизбежно приводит к суженному пониманию его значимости как основополагающего конституционного принципа, который лежит на самом деле в основе конституционного государственного строительства.

Принцип плюрализма вообще не был сформулирован в конституции прямо. Косвенно его можно вывести из определения Российской Федерации как демократического государства, данного в пункте 1 статьи 1 Конституции РФ, а также из положений пункта 3 статьи 13 Конституции РФ, где указывается, что «в Российской Федерации признаются политическое многообразие и многопартийность». Но смысл и назначение конституционного принципа плюрализма значительно шире, чем «политическое многообразие и многопартийность». А выведение содержания плюрализма из определения России как демократического государства требует как минимум консенсуса в либеральной трактовке того, что есть демократия и государство, который в России вряд ли будет достигнут в ближайшем будущем.

Принцип разделения властей сформулирован в статье 10 конституции в самой общей форме следующим образом: «Государственная власть в Российской Федерации осуществляется на основе разделения властей на законодательную, исполнительную и судебную. Органы законодательной, исполнительной и судебной власти самостоятельны». Удивительным образом тезис о независимости властей друг от друга и прежде всего о независимости судебной власти и законодательной власти от власти исполнительной своего отражения в конституции не нашел. Самостоятельность властей — не то же самое, что их независимость.

Принцип сменяемости власти также не нашел в конституции прямого отражения. Его можно вывести из положений пунктов 3 и 4 статьи 3 конституции, где указывается, что «высшим непосредственным выражением власти народа являются референдум и свободные выборы» и что «никто не может присваивать власть в Российской Федерации». Этого, однако, совершенно недостаточно для определения полного содержания столь важного конституционного принципа. Тем более только через этот принцип и можно установить, что следует понимать под «присвоением власти». Все условности и недостатки в определении принципа сменяемости власти обнаружились сразу же, как в практической плоскости был поставлен вопрос о возможности «третьего президентского срока».

Таким образом, широко распространенное представление о том, что текст российской конституции идеален, а плохо лишь конституционное правоприменение, не совсем корректно. Уже в самом тексте действующей конституции достаточно много изъянов, коллизий и упущений, многие из которых оказывают на развитие конституционализма в России весьма негативное влияние. Естественно, что если в фундаменте здания есть разлом, то и стены этого здания рано или поздно покроются трещинами.

Глава 42. Конституирующие принципы русского конституционализма

Мы привыкли к мысли, что Россия — это «молодая демократия», и поэтому склонны списывать многие проблемы ее конституционного развития на «подростковый возраст». Между тем молодая была не молода: русскому конституционализму (как идеологии) насчитывается почти два столетия. Срок вполне достаточный для того, чтобы продвинуться хотя бы в уяснении основных понятий. Этого, однако, не произошло. Да и в целом конституционная проблематика не пользуется в России популярностью.

Я писал выше о трансплантации конституционных ценностей. По всей видимости, дело обстоит даже сложнее — не в том суть, что конституционные идеи пересадили на чужую землю, а в том, что их пересадили во враждебную конституционализму почву. По всей видимости, есть что-то в русской почве, что препятствует нормальному росту посеянных в ней когда-то конституционных зерен. Поэтому прежде чем переходить к обсуждению деталей конституционного плана, надо еще более пристально присмотреться к той культурной площадке, на которой предстоит возвести здание русского конституционализма.

Что формирует тот строй мыслей, который является предпосылкой и условием возникновения строя конституционного? Обычно предметом тщательного исследования являются конституционные принципы, то есть те базовые парадигмы общественно-политического устройства, которые обеспечивают поддержание конституционного порядка в противовес традиционному, или, выражаясь более привычным для русского человека языком, «понятийному» порядку: сменяемость власти, политический плюрализм, разделение властей, независимость суда и так далее.

Но помимо конституционных принципов есть нечто более важное — конституирующие принципы, то, что расположено одним уровнем глубже и что формирует в общественном сознании потребность в конституционном порядке. Конституирующие принципы и задают тот конституционный строй мысли, который делает неизбежным появление рано или поздно конституционного строя общества. В России главная проблема — это пробел конституционной мысли, и его устранение является стратегической Задачей русского конституционализма. Конституция работает лишь там, где имеется соответствующий общественный запрос и где сформировалась конституционная потребность.

Как это ни парадоксально, но основные конституирующие принципы, форматирующие общественное сознание и обеспечивающие конституционный спрос, до банальности просты и хорошо известны в России. Для того чтобы их назвать, достаточно вспомнить, что конституция — это изнанка революции, ее обратная сторона. Только при этом надо иметь в виду, что настоящая революция не имеет ничего общего с анархией и хаосом, хотя и то и другое может неизбежно сопутствовать ей.

Революция — это рациональное переосмысление общественной жизни, являющееся следствием отказа от ее традиционного (опять-таки — «понятийного») восприятия. Именно поэтому настоящие революции — это исключительно атрибут Нового времени. Все бесчисленные бунты, перевороты и восстания, которые случались до этого, нельзя рассматривать как революции в точном смысле этого слова. Действительная революция есть только там, где проявляет себя не разрушительная, а организующая сила. Причем не просто организующая, а организующая общественную жизнь на рациональных, осмысленных началах (что не исключает заблуждений, так как мысль, конечно, не всегда движется в правильном направлении, особенно на первых шагах).

Таким образом, революционные принципы, открывшие эпоху Нового времени в Европе, собственно, и являются базовыми конституирующими принципами. Это всем известная триада: свобода, равенство и братство. В посткоммунистической России эту либеральную мантру замусолили как старую потертую купюру, но так и не внедрили в общественное сознание. Впрочем, и «корневой» Европе это далось нелегко, не говоря уже о том, что там это заняло немало времени. В России же принципы свободы, равенства и братства так никогда и не были признаны в полном объеме. Что касается их содержания, то практически на протяжении всей истории русского конституционализма, а это без малого двести лет, оно оставалось непроясненным. Если же говорить о настоящем времени, то их «легитимность» и вовсе поставлена в России под сомнение. Это во многом объясняет, почему в России не может пока быть практического конституционализма.

Хотя слова «свобода», «равенство» и «братство» присутствуют в русском политическом словаре, их интерпретация в России не имеет ничего общего с их интерпретацией на Западе, где они, собственно, впервые и прозвучали. Конституционные идеи продолжают быть глубоко противными складывавшимся в России веками философско-религиозным воззрениям. Поэтому, несмотря на то что русская конституционная доктрина вроде бы выстроена на тех же постулатах, что и европейская, она имеет с ней мало общего. Конституционные категории, попав в чуждую им и в достаточной степени агрессивную культурную среду, быстро подвергались коррозии и теряли свой изначальный смысл. Поэтому первым и, по всей видимости, неизбежным конституционным актом в России является «откапывание смыслов» — возвращение простым вроде бы и всем понятным конституирующим принципам их аутентичного содержания. Потому что свободы не бывает без равенства, а равенство возможно лишь там, где есть братство.

Свобода. Если театр начинается с вешалки, то конституция, конечно, начинается со свободы. Но что такое свобода, в России и на Западе понимают совершенно по-разному.

Русский человек воспринимает свободу как волю, то есть как ничем внешне не стесненное исполнение своих желаний, вытекающих из его материальных или духовных потребностей. Это прежде всего свобода от всякого «внешнего» стеснения своего поведения. Но такая свобода при внимательном рассмотрении оказывается неполной, так как «внешнее» продолжает оказывать влияние на человека даже тогда, когда он думает, что стал независим от всего внешнего, — оно формирует структуру его потребностей, рабом которых он все равно остается. Свобода в таком достаточно традиционном ее понимании относительна и в конечном счете оказывается лишь свободой удовлетворения потребностей, которыми человек не управляет. Абсолютная свобода может быть только там и тогда, где и когда существует привычка регулировать свои потребности. Высшая свобода достигается только самоограничением.

Русский подход к свободе оказывается не просто иным, но даже прямо противоположным западному подходу, где под свободой понимается не столько возможность безгранично удовлетворять свои потребности, сколько умение их ограничить. Это, конечно, не общераспространенная, но доминирующая точка зрения. Свобода в таком понимании — это еще и контроль над своей собственной «естественной природой», над страстями, прихотями, потребностями, то есть независимость от всего «материального» в самом широком смысле этого слова. Разумеется, общество массового потребления внесло свои коррективы в жизнь западного общества, но не сумело еще до конца размыть сформировавшееся на заре либерализма отношение к свободе.

К сожалению, привычка к самоограничению не входит в число почитаемых в России культурных парадигм и, соответственно, не рассматривается как необходимый компонент свободы. Разобранный на цитаты тезис Спинозы о свободе как познанной необходимости так и остался в России непонятым. Европеец тем более свободен, чем менее он зависит от своих прихотей, русский тем более свободен, чем проще ему удовлетворять свои прихоти. Европейская свобода восходит к христианскому идеализму, русская — к дохристианскому материализму. Именно поэтому русская свобода всегда рано или поздно заканчивается несвободой.

Равенство. В реальной жизни человек не может полностью эмансипироваться от своих потребностей (так как это противоречит человеческой природе), а значит, он никогда не бывает до конца свободным в абсолютном значении этого слова. Путь к свободе лежит через постоянную борьбу человека со своей «естественной природой», то есть через самоограничение. Это в равной степени относится и к России, и к Западу. Но на Западе есть нечто, что существенно помогает ограничить свои вожделения в интересах свободы и что в России почти полностью отсутствует, — равенство. Равенство — это ингибитор (замедлитель, ограничитель) индивидуальных потребностей, страстей, желаний. Если вдуматься, оно является ключом к свободе, оно делает возможным само ее существование.

Не то чтобы в России отрицали равенство. Но к равенству, как и к свободе, у русских особый подход. В России под равенством понимают «уравниловку», то есть легко признают равным фактически неравное. В отличие от свободы равенство в России не относительно, а абсолютно. В рамках русского традиционного сознания люди равны между собой вне зависимости от своих физических, умственных или нравственных достоинств или недостатков — все «твари Божьи». При таком подходе добро становится равно злу, ум равен глупости, труд равен лени, жертва равна палачу, а ложь равна правде.

Как следствие, в России отсутствует стимул к устранению фактического неравенства, ведь все и так изначально равны. А так как все равны, то каждый независимо от своего положения имеет равное право на все то, что имеют другие, без всяких ограничений. В этом смысле постоянные экспроприации и перераспределение собственности имманентны русской ментальности. Русский взгляд на равенство стимулирует не самоограничение, а наоборот, безудержную тягу к потреблению, потому что «все мы этого достойны» — точнее, каждый достоин того, что имеет другой. Такое равенство — не ингибитор, а катализатор безудержного удовлетворения потребностей. Оно стимулирует волюнтаризм и ограничивает настоящую свободу.

На Западе мысль о всеобщем фактическом равенстве никогда не была доминирующей. Здесь всегда признавалось, что люди не равны по своим наклонностям, способностям, интеллектуальным, волевым и нравственным качествам, не говоря уже о привнесенном извне социальном неравенстве. Стремление уничтожить это неравенство было неотъемлемой частью социалистических и коммунистических утопий, но никогда не было свойственно либеральной доктрине и конституционализму. Признавая все эти различия абсолютными и неустранимыми, конституционализм постулировал в противоположность ему относительное, «сегментарное» равенство между людьми по одному-единственному параметру — равенство перед законом.

Равенство перед законом — это базовый оселок конституционного сознания и конституционной системы, тот общий знаменатель, который позволяет собрать фактически разных и неравных во всем людей в гражданское общество. Это, перефразируя Ленина, есть то самое звено, взявшись за которое можно и нужно вытягивать всю цепочку конституционного строя. И это как раз та «конституционная фишка», которая тяжелее всего дается русскому человеку.

Русское общественное сознание никак не может одолеть диалектику абсолютного фактического неравенства людей и их относительного равенства перед законом. До сих пор весь уклад русской жизни скроен по совершенно иному лекалу — русское общество, полагая, что все люди сами по себе равны, одновременно признает и одобряет их неравенство перед законом. Статья конституции, закрепляющая на бумаге соответствующий принцип (равенства перед законом), является самой декларативной ее нормой.

Братство. Секрет наличия столь разных подходов к вопросу о равенстве, с одной стороны, достаточно прост, а с другой — очень сложен: на Западе и в России по-разному понимают, что такое человек, и тем более по-разному отвечают на вопрос о том, что первично — человек или общество?

В рамках западной парадигмы человек первичен и рассматривается как член некоего братства, которое является добровольным альянсом разных, но равных перед законом людей. Их равенство возможно лишь потому, что, несмотря на все фактические различия, каждый человек признается носителем «гражданственности» — абстрактной «человеческой сущности», своего рода «духовного субстрата», превращающего индивидуума в личность. Люди на Западе равны перед законом постольку, поскольку все они считаются членами этого «братского клуба».

Очевидно, что доктрина равенства перед законом в гражданском обществе есть либеральная трансформация религиозной идеи о равенстве перед Богом в христианской общине, где ключевая для западного либерализма и практически неизвестная в России категория «гражданственности» является сублимацией христианских представлений о душе и духовном родстве, в то время как закон есть сублимация христианского взгляда на Бога.

В России то место, которое на Западе отведено братству, занимает «соборное общество». В отличие от братства «соборное общество» является первичным недифференцированным, то есть не разделяемым на части, целым. Это целое не признает составляющих его людей самостоятельными духовными единицами. Духовность «соборного общества» полностью и без остатков сосредоточена в самой этой абстракции, а отдельный человек духовен лишь постольку, поскольку он является отражением соборного целого. В России личность светит отраженным светом, живой человек здесь луна, а вымышленное целое — животворящее солнце.

В русском традиционном сознании нет места братству, и поэтому в России не может быть равенства перед законом. Человек здесь не соотносится с другим человеком непосредственно, за ним не признается какого-либо самостоятельного духовного начала, всякая связь возможна только через целое, с которым каждый соединен по-своему. Люди в России никогда не были равны перед Богом, поэтому они и не равны перед законом. А где нет равенства перед законом, не может быть и свободы.

Глава 43. Россия в поисках конституционного смысла

Для большинства составителей конституций подготовка конституционного проекта является соревнованием мечты и желания. В действительности, однако, простор для конституционных фантазий не так велик, как этого многим бы хотелось. Конституция эффективна лишь в том случае, если она жестко вписана в определенный социальный и культурный контекст. Вне этого контекста конституция существует только как литературное произведение, но не как политический и правовой документ. Привязка конституционного проекта к конкретным условиям «места и времени» является главным проблемным пунктом любого конституционного начинания. Это всегда плохо получалось в России, где, по образному выражению Александра Солженицына, принято было лечить свои болезни чужим здоровьем. Русские конституционалисты, как правило, начинают «западом», а заканчивают «востоком», в то время как надо бы наоборот…

Конституция «Старика Хоттабыча»

Однажды любимый книжный герой советских пионеров джин Хоттабыч решил преподнести своему юному другу Вольке подарок — телефон. Он подарил ему раритет из цельного куска мрамора, инкрустированного золотом, который точь-в-точь был похож на настоящий телефон, но только не работал. Что-то похожее произошло чуть более 20 лет тому назад с российскими конституционалистами, которые подарили России вполне «западную» на вид конституцию, которая всем хороша, кроме одного: она не работает.

Западный конституционализм есть часть общей европейской культуры, в том числе, но не только, — политической. Он включает как свою органическую часть огромный пласт философских, социальных и политических смыслов с бесконечным числом культурных ассоциаций, наработанных за тысячи лет европейской истории. Это кажется настолько естественным, само собою разумеющимся, что на присутствие этого пласта смыслов и ассоциаций давно перестали обращать внимание. Он входит в западный конституционализм «по умолчанию», незаметно для постороннего, неискушенного в перипетиях европейской идеологии глаза.

Тем не менее при интерпретации любого из кажущихся простыми и понятными положений западного конституционализма требуется совершать огромный объем мыслительной работы, вытаскивая на поверхность все эти скрытые смыслы и ассоциации, разворачивая в полном объеме весь этот «зазипованный» культурный контекст. В противном случае мы каждый раз при попытке повторить европейский опыт на русской почве будем оказываться в положении старика Хоттабыча, воспроизводящего роскошную форму, лишенную разумного содержания.

Понятно, что развернуть этот контекст в рамках одной небольшой главы невозможно — для этого не хватит и нескольких жизней. Но обратить внимание на некоторые существенные моменты этого культурного контекста, без которого западный конституционализм в принципе не может быть понят, вполне по силам. Это позволит, в свою очередь, лучше понять в дальнейшем, какие трансформации переживает конституционная идея, будучи помещенной в другой (в чем-то даже противоположный) культурный контекст.

Во-первых, при своем рождении европейский конституционализм был скорее либеральным, чем демократическим. Конечно, он апеллировал к народу как источнику государственного суверенитета, но что такое «народ», в старой Европе понимали по-своему. Отцы-основатели были весьма трезвы в оценке народных добродетелей и проводили строгую границу между толпой и гражданским обществом, только за последним признавая «народные» привилегии. Народовластие, которое так любят поминать всуе в России, никогда не мыслилось в Европе как власть массы. Народ в конституционном понимании есть совокупность граждан, а не совокупность жителей. Гражданственность есть особая связь человека с обществом, которая только и дает отдельному человеку возможность считаться частью народа в конституционном смысле слова. Прошли десятки, а в некоторых случаях — сотни лет, прежде чем западный конституционализм пополнился институтом всеобщего избирательного права, уравнявшего членов общества в своих политических правах. Все эти годы на Западе не прекращалась интенсивная работа по культурной перекодировке общества, подготовке его к демократическому конституционализму.

Во-вторых, с самого начала западный конституционализм был «государственническим». Конституционные идеи в Европе развивались одновременно с развитием современной европейской бюрократии (и одновременно с развитием современного капитализма). Поэтому с первых же шагов конституционализм позиционировался как доктрина установления общественного контроля над бюрократией, а не как доктрина ее устранения или замены чем-нибудь «лучшим», например «народным самоуправлением». В строгом смысле слова конституционализм как был, так и остается не учением о власти, а учением о контроле над властью. Создатели конституционного учения не подвергали сомнению ценность государственной власти (как в социальном, так и в политическом отношениях). Они рассматривали государство и его воплощение — «государственную бюрократию» — как цивилизационное достижение. Сильная и эффективная государственная власть есть свидетельство общественного прогресса. Поэтому конституционное учение было учением о замене слабой и неэффективной абсолютистской государственной модели Средних веков на сильную и эффективную модель национального государства Нового времени.

В-третьих, архаичная государственность с присущими ей примитивизмом, грубостью и невежеством была в существенной степени преодолена в Европе к тому моменту, когда там начали активно развиваться конституционные идеи. Конституционалисты имели перед собой в качестве «антитезы», не варварское государство, а феодальный абсолютизм, который, несмотря на всю заслуженную критику, в институциональном отношении был гораздо более развитым государственным строем, чем, например, современное российское государство. Знаменитый процесс Фуке, случившийся во Франции в XVII веке, имеющий во всех отношениях много сходства с «делом ЮКОСа», продемонстрировал, однако, гораздо бóльшую независимость суда от государства и гораздо более высокий уровень юридической культуры судей, чем то, что более трех веков спустя пришлось наблюдать в России. Именно в утробе европейского феодального абсолютизма, вынесшего на себе основное бремя забот по переработке традиционалистского государства в организованную бюрократию, сформировались зачатки тех институтов, которые позже вошли в конституционную систему как ее неотъемлемая часть. Так или иначе задачи борьбы с дикостью в ее самой непритязательной и непосредственной форме перед европейскими конституционалистами изначально не стояло. Этот вопрос был снят предыдущими поколениями.

На Западе конституционализм (как и многие другие попавшие сегодня под санкции товары) является натуральным продуктом. Во всех других местах, включая Россию, он появляется как продукт переработки. Переработка может быть качественной и некачественной — в ходе нее зачастую происходит не просто уничтожение авторской «прошивки», а полная подмена оригинального культурного контекста на местный, «доморощенный» подтекст. В итоге с конституционными идеями происходит то же, что и со знаменитыми «импортозамещательными» таблетками в миниатюре Михаила Жванецкого — «точно по формуле СНЗСОС2Н5 плюс метилхлотилгидрат на пару — не помогает, а точно такая же швейцарская сволочь эту бациллу берет… и что, собственно, противно, названия у них одинаковые».

Чтобы понять, почему эта «конституционная сволочь» не работает, нужно как минимум разобраться, на что именно был заменен «родной» культурный софт. В случае России это особенно актуально, потому что мало того что здесь никогда не было западного культурного «софта» (это еще полбеды), но тут давно сложился свой собственный очень мощный и очень укорененный культурный контекст. Он враждебен западному контексту, потому что веками конкурировал и конфликтовал с ним, поэтому западный конституционализм в него нужно не вписывать, а втискивать.

Даже для самого схематичного отображения русского «антиконституционного культурного софта» потребуется напряженный труд многих поколений исследователей. Но можно попытаться бегло и избирательно обозначить несколько его важных элементов.

Во-первых, русский культурный контекст, в отличие от западного, скорее демократичен, чем либерален. Для России характерен настоящий культ народа (что никак не помешало нахождению этого обожествляемого народа в рабском состоянии в течение многих веков). Как справедливо неоднократно отмечал Вадим Цымбурский, представления о суверенитете народа в России носят тотальный и даже тоталитарный характер. Это мистическая абстрактная сущность, наделенная свойством абсолютной исторической правоты. Здесь умудряются одновременно сосуществовать безграничная идеализация человека в теории и полное презрение к нему на практике. В свое время Гегель заметил, рассуждая о правовых категориях, что те, кто полагает, будто высшая мудрость состоит в утверждении, что человек по своей натуре добр, будут немало удивлены, узнав, что не меньше мудрости заключено в утверждении, что человек по натуре зол. В отличие от Запада в России природу человека всегда предпочитали публично ретушировать. В результате в основание всех русских конституционных построений был положен не реальный портрет, а утопический социальный фотошоп.

Во-вторых, русский «конституционный софт», в отличие от европейского, является преимущественно анархистским, антигосударственным. В России никогда не было цивилизованной бюрократии (попытку создать ее в рамках первого издания тоталитарной системы предприняла советская власть, но и та оказалась неудачной), и поэтому представление о ценности государства было здесь весьма неразвитым. К середине XIX века в интеллигентской среде стало доминировать мнение о том, что всякая государственная власть есть зло. Из этой среды оно перекочевало в конституционную доктрину. Поэтому внутренней интенцией русского конституционализма (если о нем можно говорить как о чем-то определенном и самостоятельном) было всяческое преуменьшение роли государства и возвышение роли отдельной личности. Точкой, вокруг которой вращалась русская конституционная мысль, всегда оставались права человека, а не контроль над государственной машиной. То, на чем был зациклен западный конституционализм, в России все время оставалось в лучшем случае на периферии внимания.

В-третьих, патриархальный традиционализм так никогда и не был окончательно изжит из русской публичной сферы. Русское чиновничество, вся организация русского государственного быта оставались (и до сих пор остаются) бастионом невежества и ничем (то есть ни этически, ни политически) не ограниченной алчности. Между русским конституционализмом и русским варварством нет никакой прокладки, никакого промежуточного слоя, как было на Западе. В России конституционализм непосредственно противостоит архаике, которая для европейского конституционализма была на момент его зарождения уже преодоленной историей. Это неизбежно приводит к радикализации идей русского конституционализма, делает его более концептуальным, чем практическим.

Нищета конституционной философии

Понятно, что с таким «софтом» первая российская посткоммунистическая конституция долго протянуть не могла. Если молодого вина не наливают в старые меха, то тем более не рекомендуется наливать в старые меха серную кислоту. Европейский конституционализм не был приспособлен к тому, чтобы в него вливали русскую анархистско-народническую смесь.

Задача конституционного строительства в «России будущего» является архисложной. Ее решение предполагает движение одновременно в двух направлениях — замена поверхностного догматически-схоластического копирования уяснением глубинного смысла «первичного» западного конституционализма достаточно широкими слоями политически активной части общества с одновременным не менее глубоким осмыслением особенностей того социокультурного контекста, в котором предстоит развивать подлинный российский конституционализм, без учета которого любые эксперименты по пересадке конституционных идей в Россию будут вечно оставаться бесплодными.

Это творческая задача, которую невозможно разрешить механистически путем применения готовых шаблонов. Она предполагает необходимость дать ответы на вопросы, которые ни перед кем в мире в таком виде ранее не ставились. Для того чтобы справиться с этой задачей, надо найти способ сочетания двух редких качеств — уважения к чужому знанию и опыту, бережное и вдумчивое к нему отношение и смелость в формулировании нового, неведомого, никем еще не опробованного. В этом и состоит суть творческого конституционализма для России.

Часть IX. Самодержавие или федерация?

Выбор, который должен сделать русский витязь в XXI веке, проще, чем на известной картине Васнецова, — перед ним не три, а всего две дороги. Либо радикальная децентрализация власти (то есть федерализация России), которая является единственным способом обуздать русское самодержавие, либо смерть русской государственности, не обязательно быстрая, но неизбежная. Этот очевидный выбор неочевиден для подавляющего большинства как среди тех, кто пытается спасти существующий в России режим, так и среди его яростных оппонентов. Все выработанные веками инстинкты русского политического сознания противятся данному выбору и требуют прямо противоположного — сохранения империи любой ценой. Тем более важно поставить этот вопрос «здесь и сейчас» во весь его гигантский рост.

Глава 44. С чего начинается конституция? Конституция как революция сознания

Многие думают, что конституция — это текст. В крайнем случае ее рассматривают как конструктор, из которого по инструкции надо собрать государство. Поэтому, если что-то пошло не так, то обычно предлагают один «ветхозаветный» текст заменить на другой «новозаветный», полагая, что все после этого «станет кока-кола» (Андрей Кончаловский, надеюсь, простит меня за украденную метафору). Но «кока-колу» русская земля никак не родит, а выходит все больше кислый квас. Потому что конституция — это прежде всего уклад жизни, то есть такой бестелесный социальный эфир, который нельзя формализовать и навязать обществу сверху, если оно само к этому не готово.

Вопрос о создании конституционного государства в России — это не вопрос написания «идеального текста». Это вопрос подготовки и осуществления глубочайшей нравственной, социальной и, как следствие, политической революции, прежде всего в умах и в делах миллионов людей. Конституция вообще — синоним революции. Революции не в смысле политического переворота — это историческая частность, которая может присутствовать, но может и отсутствовать, — а в смысле переворота всего привычного образа жизни, всего, что составляет основу традиционного мышления и поведения человека, которые в России принято называть «понятиями». Потому что «жить по понятиям» значит всего лишь жить в соответствии с глубоко укоренившейся патриархально-средневековой традицией. Поэтому так естественно, что Кавказ — это сегодня оплот русской «понятийности».

Конституция «по закону» и «по понятиям»

Конституция — это враг понятий, она вытесняет их законом (нигде в мире — до конца). Для того чтобы построить конституционное государство, необходимо отречься от старых понятий. Чехов призывал русского человека по капле выдавливать из себя раба, настоящий конституционалист должен сейчас призывать русских людей по капле выдавливать из себя «понятийность». Так получилось, что Россия одной ногой вступила в Новое время вместе с Петром, но вторая ее нога так и застряла в старой понятийной Московии. И сейчас, похоже, ногам стало скучно друг без друга — либо Россия должна выскочить из своего Нового времени и целиком вернуться обратно в Средневековье, либо ей придется наконец выдернуть оттуда и вторую ногу, приступив к созданию конституционного государства. Речь идет о духовном, интеллектуальном преобразовании, сопоставимом с петровскими реформами и большевистской революцией, а может быть, даже и превосходящем их по масштабу.

Конституционализм — это привычка жить в условиях правового самоограничения и, как следствие, требовать самоограничения (воздержания от произвола) от государственной власти. Но откуда взяться этой привычке? Она сродни привычке гасить за собой свет или не мусорить на улице. То есть это в первую очередь вопрос внутренней культуры. Строй наших действий обычно отвечает строю наших мыслей. Как говорил профессор Преображенский: «Разруха начинается в головах». Значит, и конституционализм должен победить сначала в умах и в душах, и лишь после этого можно рассчитывать на его политическую победу.

Социум живет по закону сообщающихся культурных сосудов. Там, где есть повседневная нравственная и даже просто бытовая дисциплина, там рано или поздно, несмотря на всевозможные отклонения от «генеральной линии» исторического развития, появятся ростки конституционализма. Там, где царит всеобщая расхлябанность, нравственная вседозволенность, никакого конституционализма не будет, даже если обклеить текстами конституции все стены домов. Декоративная демократия в таком обществе всегда будет вырождаться в анархию, которая по законам, открытым еще древними греками, будет неизбежно эволюционировать в деспотию. В этом, по сути, состоит разгадка тайны бурных российских 90-х и пришедших им на смену тихих нулевых.

Конституционализм — враг «русскости»

Задержка в конституционном развитии России имеет совершенно объективные культурные предпосылки. Конституционализм пришел в Россию, как я уже отмечал, не на пустое место. Россия — не Африка, где политические миссионеры могут проращивать на пустом поле ростки цивилизации (хотя и там это мало кому пока удалось). Здесь территория уже была оккупирована культурой, глубоко враждебной конституционализму. Поэтому в России конституционные идеи, привнесенные с Запада, не могли свободно распространяться, наталкиваясь повсеместно на сопротивление «коренной культуры». Если в Европе вирус конституционализма без особого труда завоевал общественное пространство, то в России он породил мощный ответ чуждой ему культурной иммунной системы.

В одном многочисленные «прохановы» и «дугины» правы: конституционная идея глубоко противна «традиционной русскости». Другое дело, хотим ли мы эту традиционную, понятийную «русскость» и дальше холить и лелеять или мы хотим создать другую «русскость», отвечающую потребностям времени и его вызовам. Таким образом, честная и бескомпромиссная постановка вопроса о конституционализме вскрывает проблему эпического масштаба. Конституционализм несовместим с тем, что мы привычно называем «русской матрицей», то есть набором русских «исторических» социальных и политических практик, имеющих источником своего происхождения православную (и в конечном счете византийскую) религиозную традицию.

Похоже, проходит время недоговоренностей, когда можно было позволить себе не называть вещи своими именами. Начиная с 1989 года российские конституционалисты пытались решать частности, не затрагивая главного вопроса — насколько вообще конституционная идея может быть вписана в интерьер русский традиционной (понятийной) ментальности? Ответ на этот вопрос не вдохновляет — скорее всего, она никак не может быть в него вписана. Таким образом, реальное, а не мнимое, конституционное преобразование России предполагает устранение традиционной «русскости» в ее привычном для нас историческом облике. Другое дело, что эта самая «русскость» должна возродиться в новой, пока неведомой нам конституционной форме. Но вопрос стоит именно так: или конституция, или «Россия, которую мы потеряли» — вместе они сосуществовать не могут. России нужна не просто новая конституция, а «новый человек», способный жить в обществе, скроенном по конституционным лекалам. Ничего толкового не случится, пока на смену homo soveticus не придет homo constituticus.

Первый необходимый шаг в решении любой проблемы — это осознание ее масштабов. Российские конституционалисты до сих пор явно недооценивали масштаб исторической задачи, которую им предстоит решить. Конституционные идеи нельзя вписать в русскую понятийную традицию, нельзя замаскировать под «старину», примирить то ли с советским, то ли с имперским (что почти одно и то же) прошлым. Для становления конституционного строя в России требуется отправить на свалку истории весь привычный уклад русской жизни со всеми его «понятиями» и «символами».

Это звучит угрожающе, но в этом нет ничего принципиально невозможного. Так в Европе человек Нового времени бескомпромиссно отправил в историческое небытие человека Средневековья с его привычками и взглядами, которые мало чем отличались от привычек и взглядов современного русского человека. Думаю, что эта задача вполне по силам и российскому обществу, просто надо четко представлять себе объем той исторической работы, которую предстоит проделать. Пока же глубину противостояния осознают скорее противники конституционализма, ревнители русской старины, которые восприняли конституционную угрозу как смертельную опасность и начали против конституционализма крестовый поход.

Конституционализм начинается в умах

Конституционная реформа должна начаться с формирования конституционного сознания. Предпосылки конституционализма коренятся в культуре. Если культурная почва для конституционализма не подготовлена, любые политические и тем более юридические усилия будут «обнулены» так называемой правоприменительной практикой. До тех пор пока в сознании русской элиты лозунг «свобода — равенство — братство» будет интерпретироваться как «анархия — уравниловка — соборность», политическая система будет выстроена по «уваровской» триаде «православие — самодержавие — народность». Это как в старом анекдоте: сколько красивых идей в Россию не завози, после сборки все равно выйдет автомат Калашникова.

Возвращусь к первоначальному тезису. Перед русскими конституционалистами стоит грандиозная задача, масштаб которой почти никем не оценен по достоинству: они должны радикально изменить русскую ментальность, переломить многовековую тенденцию. Все, что делалось русскими конституционалистами в этом направлении до сих пор, напоминает возню детей, изготавливающих в сарае бумажного змея для полетов на Марс. Бумажные змеи — это, конечно, всевозможные конституционные тексты.

Конституционный проект гораздо шире, чем конституционный текст. Его цель — вывернуть наизнанку русское традиционное политическое сознание, которое в свою очередь обусловлено всей системой испокон веков существующих в России религиозно-философских воззрений. Причем, как показал печальный опыт последних десятилетий, простой импорт «готовых» конституционных идей проблемы не решает — на предложение хороших идей необходимо создать такой же хороший покупательский спрос.

Возникает естественный вопрос — а возможно ли это? К счастью, ни одна нация, ни одно государство в мире не рождались с «врожденным» конституционным сознанием. У всех народов мира было одно и то же традиционное детство. Та понятийная ментальность, которая является сегодня визитной карточкой России, не выглядела бы экстравагантной во времена Флорентийской республики, Путин и Медичи легко бы поняли друг друга. То, что получилось у одних, может получиться и у других.

Революция и конституционное сознание

Людей меняют испытания, народы преображаются во время революций. Революция — это трагедия, но это и неограниченные возможности для исторического творчества, недаром их называли «локомотивами истории». Великую Французскую революцию начинал один народ, а выходил из революции уже совершенно другой — с иным строем мыслей и чувств. Реальный потенциал изменений всегда скрыт от глаз наблюдателя до тех пор, пока общество не придет в движение. Никто не знает сегодня, на что на самом деле способна Россия, она, как сказал поэт, равный кандидат и в нищие, и в президенты. Конституционализм может стать реальностью в России, только когда он будет продуктом массового потребления, а не салонной идеологией, а массовый спрос на конституцию возможен только во время революции.

К счастью, революцию нельзя организовать, ее даже нельзя ускорить или замедлить, она происходит сама по себе тогда, когда политический раствор становится слишком насыщенным, и это всегда случается неожиданно (а что является «последней каплей», и подавно нельзя вычислить). Однако, когда лед тронется, за Россию будут бороться и конституционалисты, и нацисты (я не уверен, что в России возможен фашизм), и каждый будет гнуть ее под себя. Выиграет тот, кто будет лучше к этой борьбе готов.

Глава 45. Нужна ли России новая конституционная Библия? Конституционный текст vs. Конституционный проект

Нужна ли России новая конституция? В самой уже постановке вопроса о новой российской конституции кроется незаурядный подвох. Собственно, в России до сих пор реальный конституционный строй никогда не существовал. Поэтому слово «новая» здесь выглядит избыточным — России нужна конституция, на этом можно поставить точку. Более правильно звучал бы вопрос — нужен ли России новый конституционный текст или можно попытаться построить конституционный режим, опираясь на имеющийся текст (внеся в него некоторое число поправок)?

Однозначного ответа на этот вопрос, как ни странно, не существует, судьбу нынешнего конституционного текста нужно решать по-разному в зависимости от политического контекста. Я не могу исключить того, что с учетом «проблемы 2024» нынешний политический режим сам предложит обществу такой новый текст конституции, что мало не покажется. Там ведь может быть все, что угодно, вплоть до официального восстановления самодержавия. Лучшее — враг хорошего, а старое не всегда хуже нового.

В поисках сакрального текста…

Когда речь заходит о новой российской конституции, у энтузиастов — прямо по Пушкину — пальцы просятся к перу, перо к бумаге, и вот уже готовые тексты свободно текут со всех сторон. Парадоксальным образом в тот самый момент, когда практически для установления (а не восстановления, как многим кажется) конституционного строя в России ничего сделать нельзя, русской общественностью овладел настоящий конституционный зуд. Альтернативные конституционные проекты размножаются быстрее чем кролики, причем каждый следующий проект оказывается экзотичнее и радикальнее предыдущего. При этом зачастую так называемые новые конституционные проекты являются новыми только на первый взгляд. В них нет существенных институционных новаций по сравнению с текстом действующей конституции. Старое содержание разливают в новые конституционные меха и просто хорошие слова заменяют на очень хорошие. Вся эта суета неизбежно приводит к девальвации конституционной идеи в России, принося больше вреда, чем пользы. Это тот самый случай, когда, перефразируя известный пункт завещания Ленина, «лучше дольше, но лучше». Проблема в том, однако, что что такое «лучше», в России каждый тоже понимает по-своему…

Чем безрадостнее выглядят перспективы правового государства в России, тем сильнее соблазн совершить большой конституционный скачок, одним махом разрешив все накопившиеся проблемы. До сих пор, однако, ни в политике, ни в экономике идеология «большого скачка» не оправдывала возлагавшихся на нее надежд. Маловероятно, что и в деле конституционного строительства это будет выглядеть как-то иначе. За «большим скачком», как правило, следует такой же «большой откат», который очень быстро нивелирует достижения «скачка», а историческая цена такого возвратно-поступательного движения оказывается слишком высокой. Поэтому, занимаясь конституционным реформированием России, лучше всего «поспешать с промедлением».

Новый конституционный текст представляется необходимым скорее не сам по себе, а как триггер возобновления конституционного процесса, который, по сути, был не начат, а прерван в 1993 году. Это тот инструмент, с помощью которого нужно инициировать начало широкого конституционного движения, по ходу которого в России может возникнуть сильная конституционная партия. С тактической точки зрения сама по себе работа над текстом новой конституции могла бы стать тем стержнем, вокруг которого начала бы складываться кристаллическая решетка нового конституционного политического строя — и только поэтому, наверное, есть смысл сегодня незамедлительно заняться новым конституционным проектом.

России нужна новая конституция не потому, что нынешний текст плох, а потому, что предыдущий конституционный проект провалился. Это печальное обстоятельство надо честно признать и снова взяться за работу. Но это вовсе не значит, что конституцию придется писать «с чистого листа». Наоборот: отрицательный результат не менее полезен, чем положительный, — весь удачный и неудачный конституционный опыт предшествующих десятилетий должен быть принят во внимание. Конституционалисты должны не отбрасывать то, что случилось, а двигаться вперед, учитывая ошибки, главными из которых были игнорирование культурных предпосылок и неспособность создать массовую базу конституционного движения.

Архитектура западного конституционализма

Мало кто отдает себе в России отчет в том, каким грандиозным переворотом, прежде всего в духовной истории человечества, стало появление конституционализма. История государственности насчитывает более десяти тысяч лет (если смотреть на нее широко). Истории конституционализма — всего каких-то полтысячи лет (тоже если смотреть на него широко). В определенном отношении конституционализм есть отрицание всего ранее накопленного человечеством опыта — это величайшая и очень смелая революция, глубину которой придется еще очень долго постигать.

Все предыдущие государственные формы, известные человеку, появлялись непосредственно из практического опыта человечества. Вплоть до Нового времени государственность росла, как растут сталактиты и сталагмиты в темной пещере: незаметно, но неуклонно. Это был, если так можно выразиться, естественный рост, которому конституционализм положил конец. Конституционализм отличается от всех остальных форм государственного устройства уже одним только тем, что он является вымышленной формой, причем не в переносном, а в самом прямом смысле этого слова.

Известно высказывание Карла Маркса о пчеле и архитекторе: «Паук совершает операции, напоминающие операции ткача, и пчела постройкой своих восковых ячеек посрамляет некоторых людей архитекторов. Но и самый плохой архитектор от наилучшей пчелы с самого начала отличается тем, что, прежде чем строить ячейку из воска, он уже построил ее в своей голове. В конце процесса труда получается результат, который уже в начале этого процесса имелся в представлении человека, т.е. идеально».

Точно так же конституционализм сначала создает государство идеально и лишь потом на практике. Конституционное государство — это «умственное» государство, оно сначала возникает как философский проект, а лишь потом становится политической системой. Конституционализм возникает не естественным путем, как все предшествующие ему политические формы, а из осознанного желания выстроить политическую систему в соответствии с определенными принципами. Причем это уже не просто отрицание грубой и примитивной архаики (как я отмечал выше, эта работа была уже проделана в эпоху европейского возрождения, которого в России, к несчастью, не случилось до сих пор), а отрицание отрицания, или «снятие» в гегелевской терминологии, в рамках которого делается попытка восстановить целостность предмета.

Конституционализм решает две ключевые задачи: он окончательно и бесповоротно (на «втором уровне») прощается с традиционалистским (естественным) государством и создает вместо него «искусственную» всеобъемлющую бюрократическую машину, гораздо более мощную и эффективную. Эту социальную модернизацию по смелости можно сравнить только с созданием «политического киборга», когда к человеческой голове приделывается железное тело. Естественно, что, создав столь мощную машину, надо позаботиться о том, чтобы она не вышла из-под контроля, — нет толку в мощной машине, если человек не способен ею управлять.

Конституционализм часто рассматривается очень узко либо как учение о правах человека, либо как учение о контроле над властью (что ближе к истине). Но не надо забывать, что и первое, и второе — это лишь производные функции конституционализма. В основе своей конституционализм — это политический алгоритм, который позволяет создавать государства не по наитию, а по строго продуманному плану. И от качества этого плана, от его реалистичности и сбалансированности в первую очередь зависит успех проекта.

Особенности «конституционной архитектуры» в России

В России в конституционализме не увидели главного: что это — учение о новом государстве, которое должно быть сильнее и эффективнее своих предшественников. Уже только следующим на очереди стоит вопрос о системе контроля над этим государством. Ему в затылок дышит вопрос о правах человека, без соблюдения которых этот контроль невозможно организовать. Но во главе угла стоит вопрос о сильном государстве, без которого современное общество существовать не может.

Все это значит, что по-настоящему к конституционному строительству Россия еще не приступала, и именно поэтому новую конституцию придется делать практически с «чистого листа» (хотя в нее могут войти и наработки, и даже целые блоки из предыдущих конституционных проектов). Перефразируя Ленина, который в свою очередь перефразировал Энгельса, можно сказать, что все предыдущие конституции перелицовывали империи, новая конституция должна создать русское национальное государство.

В центре конституционной дискуссии, соответственно, должны быть совершенно другие вопросы, чем те, которые по привычке обсуждаются. Сегодня надо сосредоточиться не на той конституции, которая у России как бы была, но на самом деле не было, а на той конституции, которой в России никогда не было, но должна была бы быть. В связи с этим, как мне кажется, надо учесть опыт прошлого и принять во внимание ряд условий, которые ранее были проигнорированы. При разработке новой российской конституции следует стремиться к тому, чтобы она была:

— прагматичной, то есть исходить из конкретных вызовов, с которыми Россия столкнулась здесь и сейчас, а не писаться на все времена и под любой народ;

— конкретной, то есть максимально усложнить возможность ее нейтрализации путем принятия конституционных законов, искажающих дух конституции;

— стимулирующей, то есть быть скроенной на вырост, чтобы подталкивать общественную и политическую эволюцию в определенном направлении, поскольку конституция является мощным инструментом культурной индокринации;

— легко интерпретируемой, то есть содержать в явном виде внятные принципы, позволяющие осуществлять качественное толкование конституционных норм (как я отмечал выше, сегодня в конституции нет даже принципа законности и плюрализма).

Обреченные на оригинальность

У русских конституционалистов нет другого выбора как искать собственные оригинальные ответы на вопросы, которые ставит перед ними жизнь, потому что готовых ответов где бы то ни было не существует. Английский историк Арнольд Тойнби утверждал, что при наличии цивилизации-лидера все ее ближние и дальние соседи, как правило, двояко реагируют на неизбежное со стороны лидера давление. Они либо начинают подражать лидеру, пытаясь скопировать и перенести на родную почву те технические и институциональные решения, которые с их точки зрения обеспечили цивилизационное превосходство, либо, наоборот, стремятся отгородиться от чуждого влияния, сделав упор на свои традиционные ценности. И то и другое решение Тойнби считал неверным, так как оно не способствует развитию собственных творческих сил следующей в фарватере за лидером культуры. Только ставка на ускорение развития собственного культурного потенциала, а не изоляция или слепое копирование, может позволить находящемуся под прессингом обществу сохраниться и решить свои проблемы.

То, что верно для цивилизаций в целом, верно для отношений России и Запада в частности, и для конституционного строительства в России в особенности. Россия демонстрирует полярное отношение к европейским конституционным идеям — она либо полностью их отвергает, либо пытается механически применить европейский конституционный опыт, что по описанным выше причинам всегда обречено на провал. В действительности западная конституционная модель является всего лишь важным ориентиром, руководством к действию, но, разумеется, не догмой. Задача состоит не в том, чтобы импортировать эту модель в Россию, — она ни при каких обстоятельствах не приживется в этой, как писал поэт начала прошлого века, «скудоумной местности», — а вырастить нечто подобное на собственной культурной почве, творчески адаптируя чужие идеи под свои специфические нужды и, возможно, даже развивая их. Но поставить так задачу,— не значит, к сожалению, решить ее. Что такое творческая адаптация конституционных идей, каждый склонен понимать по-своему.

В некоторой степени эта сложность известна переводчикам поэзии, да и вообще переводчикам с иностранных языков. Прямой, дословный перевод, особенно сложных, насыщенных глубокими ассоциациями и яркими метафорами текстов приводит либо к потере смыслов, либо только к частичной или искаженной их передаче. И напротив, литературный перевод, который зачастую оказывается совершенно самостоятельным произведением искусства, передает дух оригинала с наибольшей точностью. России нужен не прямой, дословный, а литературный перевод западных конституционных идей, пропущенный через свой собственный опыт, насыщенный собственным ассоциативным рядом.

Нужно докапываться до самых корней европейского конституционализма, до тех его глубинных уровней, где общечеловеческое уже доминирует над специфически цивилизационным. Нужно вычленять фундаментальные принципы в их наиболее общей и поэтому максимально гибкой форме и затем уже думать о том, как реорганизовать русскую социальную и политическую реальность в соответствии с этими принципами. И не надо пугаться, если итоговый результат будет внешне сильно отличаться от того, что было взято за образец. В любом случае Пастернак всегда ближе к оригиналу Шекспира, чем «гуглтранслейт».

Глава 46. Главный вопрос русского конституционализма. Федерализм и ликвидация империи

Перефразируя классиков марксизма, можно сказать, что в то время как все предыдущие российские конституции лишь перелицовывали империю, действительная задача русского конституционализма состоит в том, чтобы навсегда покончить с империей. Сегодня по каким-то трудно объяснимым причинам в центре конституционной дискуссии оказался малозначимый и несущественный вопрос о предпочтительной для России форме правления — президентской или парламентской республике. Это лжедилемма, чрезмерное внимание к которой только тормозит конструктивную конституционную дискуссию. Полагаю, что в центре этой дискуссии должен находиться совершенно другой вопрос — об унитарном и федеративном государстве. Выбор в пользу унитарного государства будет означать выбор в пользу империи, а выбор в пользу федерации открывает в перспективе возможность создания национального государства.

Допускаю, что для очень многих людей как в России, так и за ее пределами гамлетовская дилемма, вынесенная в название этого раздела (самодержавие или федерация), покажется либо надуманной, либо неуместной, либо некорректно сформулированной. Тем не менее я полагаю, что вопрос о федерации — это ключевой вопрос, от ответа на который зависит будущее российского конституционализма. Именно от способности России создать эффективно работающую федерацию зависит возможность создания национального государства. Думаю также, что отказ от федерализма (к которому явно или тайно склоняются в удивительном единодушии и власть, и значительная часть оппозиции) обрекает Россию на бесконечное хождение по замкнутому политическому кругу, когда любая демократизация и либерализация заканчивается восстановлением самодержавия (разумеется, каждый раз в новой и до поры до времени неузнаваемой форме).

При этом важно все время иметь в виду, что подлинный федерализм не имеет ничего общего ни с советским федерализмом, ни с его посткоммунистической сублимацией. Вообще никакого отношения к федерализму как прошлые, так и настоящие политические реалии России не имеют. Русский федерализм еще только предстоит создать. Его не только никогда не было на практике, но для него даже не создана теоретическая модель. Это задача не близкого будущего, а своего рода перспективная цель, которая задает вектор политического движения. Я сомневаюсь, что эту цель можно достичь в один «конституционный присест». Поэтому надо свыкнуться с мыслью о том, что предстоящая конституционная реформа в России — это долгосрочный и многоступенчатый проект, в котором есть как неотложные задачи, так и перспективные цели. Они взаимосвязаны, но не взаимозаменяемы, и поэтому очень важно не путать первые со вторыми.

Замкнутый контур империи

При всем разнообразии постоянно меняющихся парадигм в русской политической истории у нее есть одна безусловная константа — территория. Если Россия в чем-то и является по-настоящему уникальной страной, то именно благодаря своей обширности. На протяжении как минимум последних пятисот лет она продолжает оставаться бескрайней материковой империей, раскинувшейся на двух континентах, и даже потеря контроля над огромными по меркам других государств пространствами в конце XX века (после распада СССР) в масштабах России выглядит как нечто совершенно несущественное. Казалось бы, кто только не писал о влиянии территории, географического положения и климатических условий на историю России, но практические выводы из этого не делаются — Россию зачастую продолжают мерить «чужим аршином», который к ней попросту неприменим.

В то же время обширность территории в течение многих веков оказывала на политическое развитие России двоякое и при том весьма противоречивое воздействие. С одной стороны, размеры страны всегда были мощным стабилизатором политической власти и, как следствие, важнейшим условием сохранения суверенитета и независимости русского государства (в том числе, конечно, и благодаря ресурсам, «зарытым» на этих территориях). С другой стороны, именно грандиозность пространств, которые надо было обживать и контролировать, немыслимой длины сухопутные и морские границы, которые надо было обслуживать и защищать, разнообразие географических, экономических и культурных условий, которые надо было сводить к общему знаменателю, тормозили успешную эволюцию социальной и политической систем и в том числе препятствовали превращению империи в национальное государство. Любой преобразовательный импульс на русских пространствах очень быстро растрачивал весь свой потенциал и растворялся бесследно.

К сожалению, история пока не знает примеров успешного превращения такой огромной страны из империи в национальное государство (по очень многим причинам США не могут рассматриваться как образец для подражания, что не исключает заимствование некоторых идей и механизмов). Поэтому России очень трудно опереться на чужой опыт, по всей видимости, решать задачу построения собственного национального государства ей придется, двигаясь практически по целине. Масштаб задачи выглядит настолько пугающе, что психологически легче признать ее нерешаемой. Это и происходит негласно на практике в двух взаимоисключающих формах. С одной стороны, есть люди — и их немало, — которые полагают, что Россия есть «вечная империя» и ничем другим быть не может и не должна (то есть они в принципе отказывают России в возможности конституционного развития). С другой стороны, есть немало людей, которые негласно (потому что громко об этом говорить не принято) готовы признать возможность разделения России на несколько независимых друг от друга государственных образований, каждое из которых будет решать задачу построения национального государства самостоятельно.

Мне все же представляется, что, несмотря на всю беспрецедентность вызовов, которые возникают в процессе конституционного строительства в стране, раскинувшейся на одной седьмой части суши, приоритетом в процессе конституционного строительства должно оставаться сохранение России как единого государства в пределах ее нынешних границ. Опуская риторические и патриотические мотивы, я полагаю, что идея «разделения» России является контрпродуктивной по целому ряду причин. При разделении Россия растеряет все те преимущества, которые вытекают из ее нынешнего геополитического положения и благодаря которым она исторически оформилась как относительно самостоятельная цивилизация. Более того, в этом случае русский народ окажется в положении одного из самых больших «разделенных народов» мира, что неизбежно приведет к появлению гуманитарных проблем, в свою очередь порождающих проблемы политические. Представить себе мирное существование и тем более сосуществование нескольких русских государств на территории бывшей империи практически невозможно.

Но мне также и понятны опасения тех, кто полагает, что ни в какой другой форме, кроме имперской, Россия существовать не может. Очевидно, что в такой огромной стране, как Россия, выстраивание эффективных управленческих цепочек является очень трудноосуществимой задачей. Если бы Швейцария была размером с Россию, то и швейцарские часы шли бы с опозданием, не говоря уже о труде чиновников. Не меньшую сложность представляет разнообразие условий на столь обширных территориях. Россия развита неравномерно — густонаселенные районы перемежаются огромными практически пустынными пространствами, плохо пригодными для проживания человека.

При таких размерах и при таком разнообразии условий управленческий механизм обречен на плохую работу вследствие постоянного «торможения сигнала», отклонений от вектора движения и бесконечных разрывов связей. Если добавить к этому традиционную неспособность русской бюрократии работать по четко установленному шаблону, то не может не возникнуть вопрос, как вообще российская государственность смогла состояться и стабильно просуществовать несколько веков?

Ответ на него хорошо известен — это сверхцентрализация. Речь идет не просто о централизации власти, известной нам из истории других народов, а о сосредоточении ее буквально в одной точке, чуть ли не в одном лице, то есть самодержавии. Русское самодержавие — не зигзаг эволюции, не сбой политической программы, а эволюционный ответ России на исторический вызов, брошенный ей природными и культурными условиями. Достаточно обратить внимание на то, что становление самодержавия шло все время параллельно с формированием колониальной империи и наращиванием территории. Это одна из причин, по которой самодержавность превратилась в сквозной признак российской государственности, кочуя из одной исторической формации в другую: из царской — в имперскую, из имперской — в советскую, из советской — в посткоммунистическую. В этом нет ничего удивительного, ведь базовые предпосылки — размер территорий и их разнообразие — остаются неизменными.

Испокон веков чрезмерная централизация власти рассматривается как один из главных пороков системы государственного управления России. Соответственно, испокон веков же существует оппозиционная (реформаторская) мантра «децентрализации». Каждый уважающий себя русский реформатор начинает с того, что предлагает осуществить немедленную децентрализацию русской власти и развить в ней местное самоуправление. Практика, однако, показывает, что долгосрочным результатом всех проводимых в России реформ оказывалась только бóльшая, чем прежде, централизация власти.

Единственное, чего иногда удавалось достичь реформаторам, — сделать централизацию скрытной (латентной), спрятать ее за забором какой-нибудь очередной децентрализованной «потемкинской деревни». Государственная власть в этом случае осуществлялась по «двуканальной» системе: через формальные и неформальные институты. Независимость советских республик (краев, областей и так далее) с лихвой компенсировалась жестким партийным контролем, а свобода посткоммунистических «субъектов федерации» ограничена жестко централизованным «понятийным» (по сути своей криминально-силовым) контролем над государственной властью.

Несколько лет назад в России был опубликован манифест группы ученых-конституционалистов, которые назвали самодержавность главным пороком действующей российской конституции. Проблема в том, что они обошли стороной вопрос об объективных причинах возникновения этого порока, сведя все к влиянию субъективного фактора (стремлению к узурпации власти первого президента России и его преемника). Можно бесконечно счищать самодержавность с поверхности русской политической жизни, но она будет там появляться снова и снова, как желтая соль на поверхности сапог после прогулки по современной зимней Москве.

Устранить самодержавность можно, только ликвидировав объективные, а не субъективные причины ее существования в России. Надо понять и признать, что самодержавность накрепко привязана к унитарному устройству России и непосредственно вытекает из необходимости более или менее эффективно контролировать обширную территорию страны. Пока российское государство будет оставаться «плоским» (одноуровневым, унитарным), оно будет самодержавным, кто бы ни пришел к власти в стране. Чтобы вырваться из этого замкнутого круга, государство должно стать «объемным» (многоуровневым, составным). Такая задача решается только с помощью федерализма, истинный смысл и предназначение которого, к сожалению, остаются в России практически непонятыми.

Федерализм как принцип и как практика

Надо воздать должное «отцам-основателям» посткоммунистической российской конституции за то, что они как минимум отстояли федерализм как конституционный принцип. Это немало, учитывая, что сегодня, например, в обществе сложился латентный антифедералистский консенсус, объединяющий в некое тайное общество как действующую власть, так и «патриотическую», и даже отчасти «либеральную» оппозицию ей. Признавая (в лучшем случае) федерализм на словах, огромное количество людей считают его неким советским рудиментом вроде мавзолей Ленина на Красной площади в Москве — мол, хорошо было бы похоронить, но пока живы советские ветераны, лучше, не трогать. Связано это во многом с полным непониманием того, что же есть федерализм на самом деле: трудно найти конституционный институт, понимание которого в России было бы сопряжено с такими интеллектуальными извращениями и политическими заблуждениями.

Если посмотреть внимательно на палитру русских «федералистских перверсий», то в глаза бросаются «извращения», которые встречаются чаще других, — «федеративный формализм» и «федеративный национализм». В нервом случае под федерализмом понимается что-то сугубо внешнее, некая механическая организация органов государственной власти в центре и на местах, при которой существует разделение компетенции и двухпалатный парламент, одна из палат которого избирается по принципу равного представительства. Наличие или отсутствие федерализма определяется методом «галочки»: есть законодательное разделение компетенции или двухпалатный парламент — значит, есть и федерализм. Во втором случае (и это гораздо более запущенная патология) федерализм рассматривается как политический инструмент решения «национального вопроса». Здесь корни уходят в насквозь фальшивый сталинский метод государственного строительства, когда тот или иной этнос получал «атрибутивную государственность» в качестве психологической компенсации политической травмы, которую ему нанесла коммунистическая диктатура. Дело доходило до того, что государственность могли либо давать в качестве поощрения, либо отбирать в качестве наказания.

Действительный федерализм с этими советскими политическими сублиматами, конечно, не имеет ничего общего. Это философская и политическая концепция, корни которой уходят в глубинные пласты конституционного мышления, самым тесным образом связанная с концепцией «разделения властей». Федерализм, собственно, и есть еще одно разделение властей, еще одно его измерение наряду с уже привычным для русского уха разделением на законодательную, исполнительную и судебную власть. Политические основания федерализма, с моей точки зрения, четче всего выражены в американской конституционной системе, где он является одним из основополагающих конституционных принципов. В рамках этой системы федерализм — не просто метод выстраивания отношений между бюрократическими учреждениями, а важнейший инструмент функционирования политической свободы. Что важно для России, потребность в федерализме как в неком дополнительном измерении разделения властей возникает в первую очередь именно в крупных и сверхкрупных государствах, где первичного «центрального» разделения оказывается недостаточно.

Дальнейшее осмысление сути федерализма оказывается затруднено еще и тем, что в России смысл отправной для него конституционной концепции, из которой он, собственно, и вырастает, — «разделения властей» — остается таким же непроясненным. На бытовом уровне «разделение властей» является, пожалуй, самой популярной из всех конституционных идей в России. Однако от этого понимание того, что же это все-таки такое, не стало менее варварским. В большинстве случаев люди интерпретируют этот конституционный принцип как способ «ослабления власти» в духе знаменитой римской формулы «разделяй и властвуй». Выглядит это приблизительно так: «Есть государственное чудище «Левиафан», где все щупальца срослись в одну отвратительную лапу. Если это чудище «разрубить» на три части (законодательную, исполнительную и судебную), то оно ослабнет и станет меньше угрожать обществу. И тогда общество станет более свободным». Отсюда и подсознательное отношение к федерализму как чему-то ослабляющему власть, а значит, для России с ее просторами, диким чиновничеством и засильем криминала на местах не подходящему.

Действительность не только не совпадает с этим расхожим мнением, но и прямо противоположна ему. Разделение властей необходимо не для ослабления власти, а для ее усиления. Вопрос — в чем мы видим силу? В произволе или в способности исправно исполнять управленческие функции? Бюрократия, являясь необходимым инструментом осуществления власти, обладает способностью гасить любой управленческий сигнал (который она вроде бы должна реализовывать) и даже сводить его вовсе на нет. «Проводник» сначала становится «полупроводником», а потом и вовсе «изолятором». Поэтому чем длиннее бюрократическая цепочка с последовательно-иерархическим соединением чиновников друг с дружкой, тем меньше шансов, что она окажется функциональной. На каждом следующем сочленении девиация власти будет удваиваться. Эту проблему и решает «разделение властей», заменяя последовательное подключение параллельным. Бюрократические цепочки ломаются, усложняются, выстраиваются в группы, конкурирующие друг с другом, и таким образом обеспечивается прохождение управленческого сигнала. Власть становится сильнее, она способна преодолевать сопротивление собственного несовершенного материала.

Все это имеет прямое отношение к федерализму как к иному, горизонтальному (по отношению к классической «триаде») срезу разделения властей. Федерализм (но только настоящий, «живой») является единственной реальной альтернативой сверхцентрализации (то есть извечной русской «самодержавности»). Он разрывает (укорачивает) непомерно длинную иерархическую цепочку, вводит промежуточные «узловые точки» контроля и создает конкурентное движение, позволяющее поддерживать эффективность управления на гораздо более высоком, нелинейном уровне. Только федералистская идея, воплощенная последовательно во всей своей полноте как идея конкуренции властей, способна избавить Россию от той избыточной концентрации власти в одних руках, которая так раздражает современных конституционалистов. Просто борясь со следствиями, надо устранять причину.

Попробую для простоты изложения воспользоваться упрощенной, но зато наглядной метафорой. Представьте, что власть — это действительно вертикаль, то есть, попросту говоря, шест. Попробуйте установить этот шест вертикально на плоскости. Если вы не оказались случайно на экваторе, сделать это вам вряд ли удастся, не вбив шест глубоко в землю. Это и есть метод русского самодержавия, при помощи которого управляется Россия. Но стоит вам рассечь шест и сделать из него треногу властей, как он легко установится на плоскости. Это то, что происходит с властью при обычном разделении властей. Представим, однако, что плоскость эта обширная и неровная, так что тренога все время расползается по ней, скользя всеми «конечностями» по плоскости. Тогда уже для дела подойдет платформа не на трех, а на четырех ногах, которой можно накрыть большой участок суши. Так приблизительно действует система, основанная на разделении властей с опцией федерализма…

Соединенные Штаты Евразии

Говоря о возможном русском федерализме, проще начать с перечисления того, чего для него не хватает, чем с указания того, что есть, — просто потому, что пока на деле, кроме записи в конституции о том, что Россия является федеративным государством, больше ничего и нет. Но из всех этих несуществующих предпосылок две стоят особняком — отсутствие субъекта и отсутствие универсального (единого, равномерно организованного) пространства. Это как раз те два условия, которые при любых обстоятельствах нельзя создать в одночасье и которые поэтому, собственно, обусловливают двухступенчатый характер грядущей конституционной реформы.

Из природных и географических условий существования России следует, что здесь очень долго будет невозможно добиться приемлемого для федерализма уровня однородности территорий. Уравнять Москву и Якутию-Саха можно только в конституционном воображении. Полагаю в связи с этим, что Россия обречена поначалу на создание «асимметричной федерации», объединяющей территории двух типов: условно говоря, «федеральные штаты» и, условно говоря, «федеральные земли». Первые должны стать полноценными субъектами федерации, а вторые должны оставаться территориями с особым статусом, управляемыми федеральным центром. Это, наверное, неправильно с точки зрения чистой теории, но это практично и честно, а главное — позволяет расшить те политические узлы, которые превращают сегодня идею федерализации в сплошную профанацию.

Никакой федерализм не будет действенным, если федерация состоит из почти сотни мелких, на порядок отличающихся друг от друга своим потенциалом, несамостоятельных, несамодостаточных псевдогосударственных образований. Субъекты федерации должны иметь потенциал, достаточный для того, чтобы реализовать в полном объеме федеративные полномочия, в том числе развивать свое законодательство, иметь реально автономную судебную и административную системы, опираться преимущественно на собственный бюджет. Таких субъектов в России может набраться от 20 до 30 максимум. Со временем их число может увеличиться за счет роста потенциала федеральных земель. Таким образом, для того чтобы продвинуть идею федерации в России, необходимо провести новую нарезку территорий и отвязаться наконец от схемы, принятой еще во времена Екатерины Второй (если не раньше). Новые субъекты должны создаваться вокруг нескольких крупнейших мегаполисов, которые должны стать центрами экономического роста, а заодно и административными центрами федеральных штатов.

Излишне добавлять, что новые федеральные штаты не должны иметь привязки к какой-либо титульной нации и должны быть полностью избавлены от большевистского наследия решать «национальный вопрос» при помощи «нарезки» внутригосударственных границ. Опыт XX века показал, что в споре между Троцким, с одной стороны, и Лениным со Сталиным — с другой, по национальному вопросу Троцкий, выступавший за культурную автономию, был ближе к истине. Защита культурных и вообще особых интересов того или иного народа в составе России должна быть сосредоточена на уровне местного самоуправления. Это болезненное, но совершенно необходимое решение, без которого нормальное развитие конституционализма в России в долгосрочной перспективе трудно себе представить.

Конечно, предлагать начать конституционную реформу с полномасштабного «передела земель» было бы авантюрой. На первый взгляд задача построения действительного федеративного (не на бумаге, а на деле) национального конституционного государства кажется в России вообще нереализуемой. В стране, разделенной на несколько десятков полуфеодальных «княжеств», приводимых к общему знаменателю отчасти при помощи произвола, отчасти при помощи криминала, любые перемены чреваты анархией. Но в том-то все и дело, что федерализация России — это не непосредственная задача, а перспективная, конечная цель конституционных реформ. Это своего рода ориентир, который позволяет определить долгосрочный вектор конституционного развития. Он позволяет обозначить конституционный «коридор возможностей», внутри которого реформаторам России придется двигаться довольно долго, прежде чем они выйдут на финишную прямую.

Глава 47. Первоочередные задачи конституции переходного периода

Россия неизбежно вынуждена будет пройти в своем конституционном развитии через «эклектический» период, в течение которого будут создаваться и оформляться необходимые (недостающие), но отсутствующие сегодня предпосылки национального государства. С одной стороны, попытка найти сегодня конституционное решение «на века» обречена на провал (так же как она была обречена на провал и в 1993 году, чего многие тогда не поняли). С другой стороны, чтобы когда-то дойти до конца, необходимо с самого начала видеть цель и следовать установленным курсом. Есть разные этапы конституционного строительства, и для каждого из них существуют свои ориентиры. На первом этапе конституционной реформы России понадобится «временная конституция», у которой будут две функции — сдерживающая и стимулирующая. Она должна предотвращать сползание России обратно в имперскую парадигму и стимулировать движение в сторону национального государства и федерализма (что в случае России почти одно и то же). Возможно, весь XXI век России предстоит продолжить обучение в «школе конституционализма».

Как и в любой другой школе, в школе русского конституционализма самым главным является поддержание политической дисциплины. Уже очевидно, что при любом историческом вызове Россия имеет тенденцию «сваливаться» в имперский штопор. Она напоминает корабль, который никак не может выйти из гавани, потому что, когда начинается шторм, самым «практичным» и «безопасным» решением оказывается повернуть обратно. Но если конституционно заблокировать саму возможность постоянно возвращаться в излюбленную гавань империи, то Россия вынуждена будет идти вперед и искать новые политические, на этот раз конституционные, формы стабилизации политического режима. И тогда она неизбежно сама собою без всякого понуждения придет к федерализму. Потому что такая огромная страна, как Россия, может существовать только либо в имперской, либо в федеративной форме — третьего для нее не дано. Но империя исчерпала себя исторически и обрекает Россию на политическое топтание на месте, в то время как федерализация откроет для нее новые исторические горизонты.

По законам переходного времени…

Очевидно, что в точке старта, когда конституционные реформы только начинаются, общество является новым лишь по своим намерениям. Принимать и исполнять новую конституцию предстоит тем самым людям, которые привыкли жить в условиях правового произвола. Бóльшая их часть будет готова к переменам только на словах, продолжая в своей повседневной жизни реализовывать неконституционные практики. Не исключено, что одномоментное внедрение всего комплекса институциональных реформ, которые надо осуществить с целью преобразования имперского по своей сути государства в национальное, вызовет у этого общества конституционный шок, с которым оно не сможет справиться.

В этом отчасти состояла ошибка конституционалистов 90-х, предложивших политическую модель, рассчитанную на существование развитого гражданского общества, которого в России как не было, так и нет до сих пор. Естественно, что эта модель быстро «сдулась» и деградировала сначала в авторитарное, а потом и в неототалитарное государство. И эта ситуация может повторяться бесконечно, потому что в момент начала конституционного движения светлое конституционное будущее существует только как интенция и как потенция. Если политический авангард в такой момент оторвется от своих «социальных тылов», то он рискует улететь прямо на луну, где, как справедливо отмечал классик марксизма-ленинизма, только и можно оставаться свободным от общества, в котором живешь.

По этой причине, собственно, необходим конституционный переходный период, в рамках которого должны быть созданы социальные предпосылки для полноценного конституционализма. Конституционная реформа — не одноразовая акция, а длительный многоступенчатый процесс, о чем я подробно писал в предыдущей главе. Задача первого этапа — стимулирующая: содействовать формированию гражданского общества, что является предпосылкой перехода ко второму этапу реформ, то есть завершению формирования национального «политического» государства.

На первом этапе конституционной реформы предпочтительно придерживаться философии «конституционного минимализма», что предполагает соблюдение принципа разумной достаточности предлагаемых новаций. Нужно соблюсти баланс, при котором вносимые в конституцию поправки твердо задают новый вектор общественного развития, то есть стимулируют развитие гражданского общества, но при этом не позволяют захлебнуться от конституционного восторга и свалиться в хаос анархии или гражданской войны.

Нужно, действуя в логике «необходимых и достаточных» конституционных поправок, найти золотую середину между сугубо декоративными изменениями, ничего по существу не меняющими, и стремлением изменить сразу все. Надо различать импульс и движение в целом. При этом вопрос о том, будет ли это новая конституция или новая редакция старой конституции, является сугубо техническим и второстепенным. Ответ на него в большей степени зависит оттого, как будет развиваться общая политическая ситуация и какая общественная потребность сформируется. Также нужно помнить, что подготовка конституционного текста — это не только счастливое политическое озарение, но и тяжелейшая кропотливая работа профессиональных юристов над каждым словом.

Конституция «разумной достаточности»

Нужна ли России немедленно совершенно новая Конституция? Это вопрос, на который нет однозначного ответа. Меня часто упрекают в недооценке значимости действующей Конституции 1993 года. Эти упреки не совсем справедливы. Я считал и продолжаю считать принятие Конституции 1993 года важнейшей вехой эволюции конституционной идеологии в России. Главным ее достижением является признание универсального характера европейских конституционных ценностей и основополагающего значения соблюдения прав и свобод человека. Другое дело, что принятие Конституции 1993 года не способствовало, по моему мнению, установлению конституционного строя в России на практике. Россия после 1993 года, как и до 1993 года, оставалась авторитарным государством, в ткань которого были несколько искусственно встроены отдельные конституционные институты. Но это нисколько не умаляет заслуг Конституции 1993 года и ее авторов перед историей. И вперед Россия может двигаться, только отталкиваясь от того, что уже было сделано предшествующими поколениями.

И все-таки я бы не назвал структуру Конституции 1993 года идеальной. Как я уже неоднократно отмечал выше, вся она выстроена вокруг главы о правах и свободах человека как центральной идеи. С моей точки зрения, центральной должна быть идея общественного контроля над властью. Глава же о свободах и правах человека (кстати сказать, блестяще составленная) вполне может быть самостоятельной частью, вроде «Билля о правах», но не системообразующим элементом, В будущем я перевернул бы пирамиду разделов конституции, расположив их следующим образом:

— Основы конституционного строя Российской Федерации;

— Государственное устройство Российской Федерации;

— Декларация прав российского народа.

Но я не считаю изменение структуры конституции принципиальным вопросом. Безусловно, это не то, с чего нужно начинать. Лишь в том случае, если ситуационно все-таки будет принято решение готовить совершенно новый текст конституции, есть смысл сшить конституционный костюм «на вырост», чтобы в дальнейшем можно было обходиться точечными конституционными поправками.

Гораздо важнее в тот момент, когда тема конституционной реформы актуализируется, будет другое: восполнение тех институциональных пробелов, которые позволили нейтрализовать Конституцию 1993 года, превратить ее в оберточную бумагу для авторитарной требухи. Принципиальное значение имеет качественный конституционный аудит всей имеющейся сегодня конституционной правоприменительной практики, который позволит выявить слабые места в «конституционной обороне». В этом смысле движение вперед должно осуществляться «от обратного», от действующей конституции, путем выявления и устранения ее недостатков, как присущих ей изначально, так и приобретенных позднее в ходе многочисленных конституционных контрреформ.

С этой точки зрения первоочередными задачами русского конституционализма, вытекающими из текущего конституционного status quo, являются: восстановление функциональности Конституционного суда, конституционное обеспечение сменяемости власти, конституционное оформление запрета на государственную пропаганду, конституционное обеспечение права на суд присяжных, конституционные гарантии равного доступа к избирательным ресурсам (финансовым и медийным).

Восстановление функциональности конституционного суда как condicio sine qua поп конституционной реформы. Восстановление функциональности конституционного суда — это даже не часть конституционной реформы, а ее предварительное условие. Представьте, как будет работать рояль, если его готовит к концерту глухой настройщик с испорченным камертоном в руках. Осознание этого фундаментального изъяна российской конституции является само по себе огромным шагом вперед, поскольку указывает направление дальнейшего движения. Потенциал конституционного контроля можно восстановить, только одновременно отремонтировав камертон и прочистив уши настройщику.

С одной стороны, раздел «Основы конституционного строя Российской Федерации» должен быть переформатирован таким образом, чтобы базовые конституционные принципы занимали в нем центральное место. Они должны быть перечислены полно и ясно с необходимыми пояснениями, исключающими их дальнейшую ложную интерпретацию. Это одна из наиболее трудоемких задач, которую предстоит решить, требующая гораздо больше интеллектуальных инвестиций, чем простое восстановление «потерявшихся» демократических норм. От качества этой работы во многом будет зависеть стабильность конституционной и в целом правовой системы на десятилетия вперед.

С другой стороны, необходимо восстановить в первоначальном и даже большем объеме компетенцию Конституционного суда, предоставив ему возможность принимать решения о конституционности не только подзаконных актов (которые в основном и определяют правовой климат в России), но и конституционность действий или бездействия должностных лиц. Внутреннее судебное самоуправление должно быть, естественно, восстановлено в полном объеме. Отношения суда с Администрацией Президента и правительством по поводу материального обеспечения судей должны быть отрегулированы публично.

Две эти неброские меры общего характера позволят существенно поправить конституционное правоприменение и предотвратить в будущем его повторную деградацию. Конституция — это всегда очень ограниченный по объему документ. Попытка расширить его за счет детализации бесперспективна и даже вредна. В этом случае конституция может стать тормозом развития общества. Но в конституцию должны быть имплантированы базовые принципы и методы их интерпретации, позволяющие приводить самые разные правовые коллизии к единому конституционному знаменателю. Именно такими мерами можно и нужно обеспечивать конституционную стабильность, по крайней мере на переходном этапе. Если же выяснится, что эти меры не срабатывают, так как болезнь зашла слишком далеко, то, может быть, проще будет вообще отказаться от Конституционного суда как особого судебного органа и передать его функции Верховному суду. Это в любом случае будет более разумным, чем сохранять status quo.

Конституционное оформление сменяемости власти. Как я писал ранее, по моему глубокому убеждению, самодержавность есть эволюционный ответ русской цивилизации на исторические вызовы, и избавиться от нее окончательно и бесповоротно можно, только осуществив конституционную реформу в полном объеме и выстроив национальное государство на альтернативных имперским принципах, например федеративных. Тем не менее, не ослабив каким-либо образом эту самую «самодержавность», продвинуть конституционную реформу будет невозможно. Авторитарная тенденция развития каждый раз будет побеждать демократическую спустя какое-то время, хотя бы по той причине, что люди всегда предпочитают двигаться по линии наименьшего сопротивления до тех пор, пока это направление не будет заблокировано.

Чтобы разорвать этот замкнутый круг, российскому конституционализму можно сделать прививку от самодержавности. Эта прививка, конечно, не сможет стать панацеей, на сто процентов исключающей рецидивы болезни, но она сможет существенно ослабить симптомы и облегчить выздоровление. Вакциной от самодержавности является, конечно, сменяемость власти. К слову сказать, в действующей конституции принцип сменяемости власти вообще нигде и никак отдельно не обозначен как общее руководство к действию, хотя он и подразумевается. Внедрение его в конституционную ткань и последовательное проведение через все нормы, так или иначе касающиеся формирования органов государственной власти, является важнейшей после реорганизации конституционного суда задачей конституционной реформы.

Разумеется, в первую очередь должна быть устранена искусственная неопределенность в вопросе о президентских сроках (на самом деле никакой реальной неопределенности в этом вопросе нет, а есть лишь неудачная редакция статьи, которая была использована в политически корыстных целях). Безусловно, ограничение сроков пребывания в должности президента не является обязательным атрибутом демократии вообще. Но в конкретных условиях России, учитывая ее тяжелый политический анамнез, такое ограничение является необходимым. Это заставит элиту «шевелиться», прибегать к более сложным методам обеспечения преемственности власти, в том числе путем укрепления партийных институтов. Любое движение в этом направлении есть прогресс по сравнению с сегодняшним положением вещей.

Но дело не может и не должно быть ограничено только определением четких сроков нахождения у власти президента. Сменяемость должна быть закреплена в общем виде как «сквозной» конституционный принцип, регулирующий формирование всех политических институтов — правительства, органов исполнительной власти в регионах, руководителей ключевых департаментов и так далее. Конституция должна стимулировать движение крови в системе, бесперебойную работу социальных лифтов. Это одно из проявлений стимулирующей роли российской конституции, которая должна обеспечивать стабильное развитие общества.

Конституционный запрет на пропаганду. В посткоммунистической России особенно наглядно вскрылась антидемократическая сущность и опасность государственной пропаганды, осуществляемой через прямо или косвенно подконтрольные правительству средства массовой информации. И дело не только и не столько в пассивном контроле государства над телевидением, прессой и отчасти интернетом. Это часть проблемы, но не вся проблема. Еще бóльшую угрозу развитию гражданского общества, как показала практика, представляют финансируемые правительством программы активной индоктринации, то есть моделирования индивидуального поведения путем агрессивного навязывания населению выгодных правительству и в большей части основанных на лжи идеологем и стереотипов.

То есть проблема значительно шире, чем вопрос о цензуре или вообще о государственном контроле над средствами массовой информации. Речь идет о необходимости осуществить деидеологизацию власти, о запрете программ «государственной лжи», собственно, всего того, что составляет сегодня основное содержание работы государственных телеканалов в России, многочисленных лабораторий по дезинформированию общества, маскирующихся под всевозможные экспертные институты или частные медийные корпорации. Все они по поручению государства навязывают сегодня обществу не просто какую-то точку зрения, но и определенную систему ценностей. По сути, российское общество подвергается сегодня ежеминутному информационному изнасилованию. Это состояние несовместимо с каким бы то ни было здоровым конституционным развитием.

При относительно невысоком уровне репрессий, которые до сих пор применяются гораздо реже и гораздо избирательнее, чем в СССР, при достаточно мягкой цензуре, допускающей свободу слова в объемах, которые трудно было представить в СССР, но при помощи агрессивной пропаганды современной российской власти удалось полностью подавить способность гражданского общества к самостоятельному движению и установить в России неототалитарный режим. При этом следует заметить, что государственная пропаганда сверхэффективна в России отчасти потому, что у населения нет культуры критического восприятия информации, распространяемой прямо или косвенно контролируемыми правительством источниками (начиная от государственного телевидения и заканчивая управляемыми государственными агентами интернет-ресурсами).

Избегая тотальной цензуры, допуская существование оппозиционных СМИ (везде, кроме телевидения), государство научилось «выключать» и «включать» по заказу общественное сознание. Давние традиции манипулирования массовым сознанием наложились сегодня на безграничные возможности, предоставляемые постиндустриальным, информационным обществом, привели к превращению современной России в настоящую «фабрику лжи», которая уже работает не только на внутреннем рынке, но даже на экспорт. Это не просто политическая, но и конституционная проблема.

Конституционный строй и демократия несовместимы с существованием государственного «пропагандистского кулака», при помощи которого правительство может размозжить любую оппозиционную голову. Поэтому одной из первоочередных «восстановительных» мер в рамках конституционной реформы должен стать конституционный запрет на пропаганду. Это профилактическая мера с целью недопущения рецидивов тоталитаризма, в какой бы форме он себя не проявлял. Это достаточно трудная задача, над формой решения которой предстоит тщательно поработать. Очевидно только то, что она значительно шире, чем декларирование принципа запрета цензуры или ограничения государственной монополии на средства массовой информации, хотя и включает в себя эти меры.

Запрет на пропаганду предполагает конституционное декларирование жестких стандартов объективной подачи информации, недопустимости навязывания одной точки зрения в ущерб альтернативным взглядам, недопустимости злоупотребления эмоциональным воздействием на подсознание населения с целью получения просчитываемого поведенческого эффекта. Частью мер по недопущению использования средств массовой информации с целью пропаганды является, разумеется, создание реального общественного контроля над СМИ (прежде всего электронными), обеспечение их внепартийности, политической толерантности и нейтральности. Конкретные меры по реализации конституционного запрета на пропаганду должны быть предусмотрены соответствующими конституционными законами, но сам принцип должен быть сформулирован в конституции.

Право на суд присяжных. Исправление судейского «косоглазия» — одна из первоочередных задач конституционной реформы. И хотя основная нагрузка по проведению судебной реформы и общей реформы правоохранительной сферы должна лечь на конституционные законы, есть одна принципиальная конституционная поправка, которая должна быть принята незамедлительно, — это закрепление за гражданами России права на суд присяжных не как на исключительную процессуальную меру, применяемую предельно редко, а как на регулярную процедуру, применяемую по желанию обвиняемого практически по всем тяжким преступлениям и преступлениям средней тяжести.

Суд присяжных, безусловно, является очень трудоемкой и дорогостоящей процедурой. Но другого пути у России, кроме как пойти на эти траты, больше нет. Суд находится на вершине «правоохранительной пищевой цепочки», и поэтому именно деградация судебной системы, ее неуклонное «опрощение» (сегодня в России более половины всех приговоров выносится в так называемом упрощенном порядке, то есть судьей единолично вообще без рассмотрения дела по существу и без исследования доказательств) приводят к росту энтропии во всей правоохранительной системе. Суд более не работает как «контролер» для дознания и следствия, а превратился в регистрирующий орган, своего рода «регистрационную палату уголовных обвинений». Переломить ситуацию возможно, только оторвав суд от следствия и прокуратуры, а достичь этого удастся, лишь сделав суд присяжных массовым явлением. Таким образом, крупные инвестиции в судебную систему неотвратимы. Причем суд присяжных должен быть имплантирован не только в уголовную юстицию (где он хоть в незначительной степени, но присутствует), но также и в гражданское судопроизводство.

Конечно, судом присяжных реформа правоохранительной системы и судебная реформа исчерпаны быть не могут. Большинство мер, которые следует принять, требуют принятия соответствующих конституционных законов. Но вопрос о праве на суд присяжных для каждого гражданина должен быть разрешен в самой конституции. Эта конституционная новация должна будет в дальнейшем потянуть за собой всю цепочку конструктивных перемен в правоохранительной сфере.

Равный доступ к ресурсам и общественный контроль на выборах. Важнейшим условием нормализации политической жизни в России является проведение честных и эффективных выборов федеральных и региональных органов власти. Корректировка избирательного законодательства, которое должно обеспечивать достижение указанной цели, является долгосрочной задачей, которая также должна быть решена путем принятия целого комплекса конституционных законов. Однако есть один вопрос, по которому необходимо прямое конституционное регулирование, — это вопрос о доступе к ресурсам на выборах.

Практика избирательных кампаний последних пяти лет показала, что основной проблемой является неравенство участников выборов в отношении трех видов ресурсов: финансовых, информационных и политико-административных. Формально равные претенденты на те или иные выборные позиции (будь то президент или депутат регионального законодательного собрания) оказываются фактически неравны, поскольку близкие к правительству кандидаты имеют возможность получать скрытое финансирование в почти неограниченных объемах, пользоваться плохо скрываемой поддержкой контролируемых правительством СМИ и опираться на помощь государственных служащих (от обязательного участия в митингах поддержки провластных кандидатов до распределения квот для голосования по государственным и муниципальным учреждениям). Сегодня очевидно, что справедливые выборы — это лишь выборы, где участникам гарантирован равный доступ к ресурсам. Это настолько важно, что должно быть закреплено в конституции как основополагающий принцип.

И, конечно, выборы, помимо того что они справедливы, должны быть легитимны. Выборы являются легитимными, если устранены всякие сомнения в том, что их результаты могли быть подтасованы. С этой целью должен быть конституционно закреплен институт общественного контроля на выборах и устранена монополия Центральной избирательной комиссии Российской Федерации как единственного контролирующего института. Возможно, этому будет способствовать децентрализация работы этой комиссии и изменение порядка ее формирования.

Глава 48. Конституционная реанимация и конституционная реабилитация

С какой бы ноги ни заступила конституционная реформа, что бы ни стало ее триггером и какой бы изначально дорогой она ни пошла — это будет двухтактный процесс. Вначале придется принять меры временного характера, которые по самой природе своей будут половинчатыми, двусмысленными и недостаточными, а потом, создав благоприятную почву, приступать к реализации стратегического замысла и проводить «глубинную» и по-настоящему радикальную реформу, которая будет больше напоминать революцию. Особая сложность грядущих испытаний состоит в том, что конституционному движению должно хватить запаса мощности пройти оба эти этапа, не застряв где-то посередине.

Как преодолеть конституционную пропасть в два прыжка?

С трудом признаваемым, но от этого не менее осязаемым политическим фактом является сегодня то, что национального государства в России как никогда не было, так и нет до сих пор. Так же, впрочем, как до сих пор не существует и самой русской нации. Есть русский народ, который исторически объединил вокруг себя в имперском государстве десятки (если не сотни) других народов и народностей, но это вавилонское скопище этносов, собранных под одной государственной крышей, так и не стало нацией. Ближе всего к решению национального (в строгом смысле слова) вопроса, как ни странно, подошли большевики, конструируя «единую общность — советский народ», но этот амбициозный, хоть и насквозь фальшивый проект с треском провалился в 1991 году. И по сей день русская посткоммунистическая государственность остается обломком советской империи, которая в свою очередь является отредактированным изданием Российской (царской) империи.

Но и это даже — полбеды. Беда же состоит в том, что невозможно в один прыжок преодолеть то гигантское расстояние, которое отделяет империю от национального государства в России. Не существует такой волшебной конституционной палочки, взмахнув которой можно в одночасье создать и русскую нацию, и русское национальное государство. А это значит, что, в отличие от Европы или Америки, где формирование нации в существенной степени произошло в недрах феодализма (пресловутое «третье сословие») и предшествовало конституционному строительству, в России придется сначала создавать конституционные предпосылки формирования нации, довольно долго ждать, пока она наконец сформируется, и лишь потом окончательно конституционно закреплять рождение национального государства.

Понятно, что все это требует времени, причем немалого даже по историческим меркам. В отличие от Божественного акта творения, все, что люди делают своими руками, особенно в России, — это процесс. Чехов полагал, что между утверждением, что «Бог есть», и утверждением, что «Бога нет», лежит огромное поле титанической душевной и умственной работы, которое русский человек никак не может перейти. Но точно так же между утверждением «конституции нет» и утверждением «конституция есть» лежит такое же огромное поле неопределенности, преодолевать которое, по всей видимости, придется сразу нескольким после-путинским поколениям. И на весь этот переходный период времени России тоже нужна будет какая-то конституция, не идеальная (какой уж может быть идеал, если нет еще ни нации, ни национального государства), но достаточно стабильная, чтобы задать необходимый вектор общественного развития.

Именно это обстоятельство приводит меня к мысли о неизбежной двухступенчатости конституционной реформы в России. Сначала должен быть дан «первичный» толчок, для которого нужна «конституция переходного периода», призванная обеспечивать конституционное развитие в течение всего того времени, пока будут преодолеваться последствия нынешнего «конституционного эксцесса» (или «конституционной контрреформы» — в терминологии Тамары Морщаковой) и пока будет идти становление национального государства. И лишь намного позже потребуется повторная конституционная реформа, в рамках которой должна быть разрешена проблема действительной федерализации, а значит, зафиксированы окончательные параметры русского национального государства. Эта двухступенчатость представляется даже естественной, если вдуматься: при ампутации «правового сознания», как и при ампутации конечности, сначала кладут в реанимацию и лишь потом занимаются реабилитацией и реконструкцией.

От «чрезвычайной конституции» к «конституции мечты»

Создание основ конституционного строя в России есть длительный и невероятно сложный процесс, который, скорее всего, может растянуться на несколько десятилетий и будет проходить целый ряд последовательных стадий. В этой связи необходимо различать первоочередные меры, цель которых — придать импульс конституционной реформе, вывести общество из состояния ступора (конституционная реанимация), и меры долгосрочного характера, которые, с одной стороны, требуют серьезной проработки, широкой общественной дискуссии, а с другой — не могут быть сразу реализованы, так как требуют возникновения предпосылок, которые в момент начала конституционной реформы очевидно будут отсутствовать (конституционная реабилитация).

Конституционная реанимация. Конституционные реанимационные мероприятия, как и любые реанимационные мероприятия, должны быть осуществлены незамедлительно, как только для этого откроется политическое окно возможностей. С моей точки зрения, к таким мерам быстрого конституционного реагирования относятся вышеперечисленные новации по восстановлению функциональности Конституционного суда, конституционному оформлению принципа сменяемости власти, закреплению в конституции запрета на пропаганду, права на суд присяжных для широкой категории граждан по уголовным и гражданским делам, равного доступа к ресурсам и общественного контроля на выборах. Безусловно, общественная дискуссия по данному вопросу выявит и некоторые другие, упущенные мною новации, принятие которых, будь то в формате новой конституции, будь то в формате поправок к действующей, должно быть произведено незамедлительно.

Конституционная реабилитация. Для реализации более долгосрочных мероприятий, целью которых является форматирование политической системы России под «национальное государство», должна быть создана постоянно действующая конституционная комиссия (конституционное совещание, конституционное собрание, конституционный совет), которая должна готовить предложения по глубокому реформированию государственного строя России в трех основных направлениях: федеративные отношения, форма правления и местное самоуправление.

Новая Федерация. В рамках дискуссии о новой федерации, по всей видимости, придется выйти за традиционно узкие, ложно очерченные рамки, сводящие обсуждение к спору о полномочиях центра и существующих региональных образований, и начать наконец болезненный, но необходимый разговор об укрупнении субъектов федерации и формировании ограниченного числа образующих федерацию земель (штатов) с самыми широкими, вплоть до собственного гражданского и уголовного законодательства, полномочиями, а также о создании специальных управляемых территорий там, где формирование полноценных субъектов федерации невозможно и нецелесообразно (обширные, но малонаселенные территории).

Новое правительство. Единство России может быть обеспечено только при неукоснительном соблюдении политической формулы «сильные регионы — сильный центр». Поэтому вопрос о переформатировании и укреплении центральной власти является не менее актуальным, чем вопрос о создании и укреплении новых субъектов федерации. Россия нуждается в по-настоящему сильном правительстве, для создания которого нужно решить проблему устранения существующего (и при этом неконституционного) дуализма исполнительной власти: в современной России роль собственно правительства номинальна, оно исполняет функции советского ВСНХ (существовавшего в ранние годы советской власти органа по управлению экономикой), а все реальные властные полномочия сосредоточены в так называемой Администрации Президента России и связанном с ней Совете безопасности, конституционный статус которых является совершенно неопределенным. По сути, в посткоммунистической России сохраняется традиция существования некой «главной» внутренней власти, являющейся авторитарным сублиматом гражданского общества. Нужно заставить власть «выплюнуть» из себя это псевдогражданское общество и сформировать полноценное правительство. Сделать это можно двумя диаметрально противоположными способами, каждый из которых должен быть подвергнут критическому разбору в рамках подготовки конституционной реформы. Первый сценарий состоит в совмещении позиций президента и главы правительства, при котором происходит соединение аппаратов правительства и президента, а политические функции уходят из администрации президента туда, где они и должны быть сосредоточены, — к партии. Другой сценарий состоит в превращении России в парламентскую республику, где главой исполнительной власти является глава правительства победившей на выборах партии. Президент в этом случае занимается политическим тюнингом, исполняя роль гаранта конституции.

Новое самоуправление. Высвобождение местного самоуправления из-под государственного пресса, безусловно, является важнейшим условием оздоровления современного российского общества и существенной частью программы конституционной реформы. Местному самоуправлению должны быть гарантированы выборность, полномочия и бюджет. Основные параметры должны быть определены в конституции. Как модель, скорее всего, было бы полезно использовать опыт работы земства как более органичный для России.

Вышеперечисленными направлениями, безусловно, не исчерпывается весь список вопросов, подлежащих обсуждению в рамках проведения конституционной реформы. Это обсуждение можно и нужно начинать прямо сегодня, но вряд ли его можно закончить завтра. Тем более вряд ли удастся завтра же воплотить в жизнь новые идеи. Именно поэтому нужна институционализация этой общенациональной дискуссии. Как это ни парадоксально, но для ее организации даже не потребуется дополнительных затрат. Сформировать конституционную комиссию (собрание, совещание, совет) можно на базе совершенно бесполезной сегодня Общественной палаты Российской Федерации, играющей роль пятого колеса в системе политического управления России.

Конституция — синоним революции. Революции не в смысле политического переворота — это историческая частность, которая может присутствовать, но может и отсутствовать, — а в смысле переворота всего привычного образа жизни, всего, что составляет основу традиционного мышления и поведения человека, которые в России принято называть «понятиями». Вопрос о создании конституционного государства в России — это не вопрос написания «идеального текста». Это вопрос подготовки и осуществления глубочайшей нравственной, социальной и, как следствие, политической революции, прежде всего в умах и в делах миллионов людей. Потому что конституция — это прежде всего уклад жизни, бестелесный социальный эфир, который нельзя формализовать и навязать обществу сверху, если оно само к этому не готово.

Как я уже отмечал, помимо конституционных принципов существует нечто более важное — конституирующие принципы, то, что расположено одним уровнем глубже и что формирует в общественном сознании потребность в конституционном порядке. Конституирующие принципы и задают тот конституционный строй мысли, который делает неизбежным появление рано или поздно конституционного строя общества. В России главная проблема — это пробел конституционной мысли, и его устранение является стратегической задачей русского конституционализма. Конституция работает лишь там, где имеется соответствующий общественный запрос и где сформировалась конституционная потребность.

Послесловие

Три всадника русского апокалипсиса

Еще в конце 80-х годов прошлого века академик Моисеев заметил, что для России наступают сумерки, которые похожи одновременно и на закат, и на рассвет. Конечно, любые оценки политической и социально-экономической ситуации всегда страдают субъективизмом, но глубокий демографический кризис (количественный и качественный одновременно), а также увеличивающийся технологический разрыв как с Западом, так и с Востоком свидетельствуют о том, что нынешняя Россия, несмотря на ошеломительную «русскую весну», в долгосрочной перспективе скорее клонится к своему закату, чем готовится встретить рассвет. Хотя клониться не значит — обязательно упасть. На смену падающей России может при определенных обстоятельствах прийти другая, новая, не похожая ни на одну из предыдущих, Россия, которой еще никогда не было. Сценарий русской истории, по всей видимости, еще не дописан, и на столе у Бога лежит много незаконченных проектов.

Сценарии агонии

В зависимости от того, что мы считаем причиной упадка России, разнятся представления о ее перспективах. Полагаю, что глубинной причиной нынешнего упадка является истончение русского «культурного слоя» и, как следствие, деградация элит, которые оказались неспособны ответить на новые исторические вызовы. Все другие факторы, в том числе отсутствие демократии, общая институциональная слабость, коррупция и криминализация общества, думаю, являются вторичными.

Соответственно, общая «картина упадка», его темпы и другие важные параметры во многом зависят от того, с какой скоростью будет в дальнейшем происходить упомянутая выше деградация элит. Теоретически этот упадок может смениться подъемом, если в силу каких-то в значительной степени случайных причин в России начнется развитие «контркультуры» и формирование новой элиты, способной вывести Россию по новой траектории на другую историческую орбиту. И хотя такое развитие событий представляется сегодня маловероятным, его нельзя полностью исключить.

Важнее, однако, другое: без изменения культурной матрицы тенденцию поменять нельзя. Любое политическое или социальное действие (сопротивление) существующих элит, если не будет наблюдаться прироста их «культурной стоимости», не только не улучшит ситуации, но, скорее всего, сделает ее еще более опасной и непредсказуемой. Позитивные перемены возможны только в случае появления альтернативной культуры (и, соответственно, альтернативных лидеров), которая может возникнуть либо из мутации части существующих элит, либо из развития маргинальных контркультур.

Скорее всего, ситуация в России будет развиваться по одному из трех базовых сценариев, которые условно можно обозначить как «ледниковый период» (длительное и медленное угасание при отсутствии сопротивления элит), «аварийная посадка» (быстрый и болезненный распад как следствие борьбы существующих элит) и «альтернативная Россия» (проход через период сильной исторической турбулентности и возникновение новой «русской цивилизации» на месте сегодняшней России с новыми элитами и новой культурной парадигмой).

Вероятность реализации каждого из этих сценариев будет задана уровнем резистентности элит к культурной деградации. При сопротивлении болезни температура тела повышается, и выздоровление может сопровождаться жаром. Чем выше эта резистентность, тем неспокойнее будет ближайшая история России, но тем больше шансов, что у этой истории будет продолжение. Чем ниже эта резистентность, тем спокойнее будет жизнь нынешних поколений, но тем больше шансов, что они станут последними поколениями России.

Соответственно, чем более бесперспективным кажется сценарий, тем более спокойным он окажется и для самой России, и для мирового сообщества в краткосрочной и среднесрочной перспективе. И напротив, чем более многообещающим будет замысел, тем больше беспокойства Россия доставит и самой себе, и окружающим.

Ледниковый период

Глубокая и длительная «заморозка» России — базовый на сегодняшний день сценарий развития страны. Особенность существующего в России политического режима состоит в том, что он стабилен, но неустойчив. Путинская Россия похожа на шарик, застывший на верхушке параболы: если его не трогать, он будет стоять там вечно (стабилен), но стоит его столкнуть со своего места, и он никогда уже не вернется в исходное положение (неустойчив). Противоположное состояние — это когда режим устойчив, но нестабилен. Тогда он напоминает шарик, непрерывно катающийся внутри параболы: сколько его ни сдвигай в сторону, он все время будет стремиться обратно к центру лунки.

Стратегия выживания для режима состоит в том, чтобы насколько возможно оградить свой «шарик» от любых внешних толчков и внутренних возмущений. Пока это у него получается и, скорее всего, будет еще получаться длительное время: от внутренних возмущений режим защищен низким потребительским стандартом основной части населения (знаменитое русское терпение), а от внешних — наличием ядерного оружия и средств его доставки. Путин четко усвоил один из уроков тэтчеризма: слабое правительство наиболее уязвимо в тот момент, когда начинает реформы. Кредо Путина — никаких реформ и любой ценой избегать крайностей.

Хотя Путина подвергают сегодня критике со всех сторон и в глазах многих оппонентов его режим является чуть ли не реинкарнацией советской «империи зла», надо признать, что в действительности это далеко не так и режим этот во всем предпочитает придерживаться некой «усредненной» политической линии. Он продолжает оставаться достаточно либеральным в сравнении со многими другими режимами современности (даже на постсоветском пространстве) и тем более в сравнении с режимами не такого уж далекого прошлого. Уровень свободы слова до сих пор находится на достаточно высоком уровне, а репрессии носят точечный и избирательный характер.

Да и во внешней политике, несмотря на агрессивную риторику и действия, путинский режим в конечном счете настроен исключительно на сохранение и поддержание status quo как условия своего самосохранения. Никаких глобальных амбиций «завоевания мира» у него на самом деле нет. Внешняя политика Путина есть бесконечная игра в покер, а блеф является ее главным содержанием. Путин вполне договороспособен, и в этой договороспособности главный залог сохранности его режима.

Путин вынужден действовать «на грани», но при этом он строго следит, чтобы нигде не перейти эту грань. Русская история полна парадоксов. Один из самых ненавидимых прогрессистами режимов — николаевский (имеется в виду Николай I, конечно). Но именно в николаевской России не был казнен ни один человек после декабристов. Так и путинское правление со временем назовут политическим «серебряным веком» России (если считать брежневский застой ее «золотым веком»). Век этот может продлиться значительно дольше, чем многим сегодня кажется, по крайней мере он может растянуться на весь срок физической жизни Путина.

При отсутствии внешних угроз (а их нет) залогом политического долголетия становится отсутствие сопротивления существующих элит. Режим это прекрасно осознает и предпринимает титанические усилия к тому, чтобы не совершать тех резких телодвижений, которые могут расколоть элиты. Если ему и впредь будет это удаваться, то он доживет до того момента (скорее всего, в пределах первой половины XXI века), когда Россия настолько прогниет изнутри, что ее политическая система относительно безболезненно «схлопнется». И повод для этого будет какой-то совершенно ничтожный, смехотворный даже по нынешним вегетарианским временам.

В общем-то, недоброжелатели России должны были бы оберегать Путина и его режим всеми силами (что и является недекларарируемым лейтмотивом поведения лидеров западного мира). По сути, Путин — гений социальной эвтаназии. Под прикрытием легкой патриотической анестезии он помогает России умереть с комфортом, не приходя в сознание и не создавая больших проблем ни себе, ни окружающим. Ледник медленно стает, и через какое-то время посреди бескрайних вод обнаружится несколько более или менее пригодных для обитания островов, на которых и будут ютиться реликтовые очаги когда-то великой русской культуры.

Аварийная посадка

Проблема с базовым сценарием («ледниковый период») в том, что по мере его реализации политические риски возрастают в геометрической прогрессии, потому что не делать резких телодвижений режиму становится все труднее. Эти риски будут оставаться потенциальными по причинам, указанным выше, до тех пор, пока в правящих элитах будет сохраняться самоубийственное единство. Тем не менее сопротивление путинских элит хотя и маловероятно, но теоретически возможно.

К сожалению, сопротивление существующих элит в рамках существующей культурной парадигмы не только не улучшит, но даже ухудшит положение дел. Если на фоне кризиса случится раскол, то в образовавшуюся трещину хлынет катастрофа. Произойдет то, что в технике называется «лавинообразным нарастанием аварийной ситуации». Аварийный «снос» режима представляется гораздо большим вызовом для России, чем ее планомерное умерщвление под бюрократическим надзором. Разумеется, что это и более серьезный вызов окружающему миру.

Уже сегодня внутри правящей элиты образовалось «правое» и «левое» крыло. Раскол может быть инициирован с любой стороны, и совсем не обязательно это будут приверженцы демократических преобразований в России. Несогласные внутри системы начнут искать опору вне системы, как это уже не раз было в российской истории, и тем самым многократно усилят возможности внешнего сопротивления. По сути, весь сценарий перестройки был выстроен по этой модели: реформаторы в ЦК обеспечивали режим максимального благоприятствования протестному движению, которое в самом начале вообще ничего собой не представляло.

Если лодка начнет раскачиваться, то наиболее слабым звеном окажутся отношения «центр — регионы». Уже сегодня созданная Путиным одноканальная система управления ставит центральное правительство в сильную зависимость от руководителей регионов и местных элит (о чем пишут многие наиболее внимательные наблюдатели). Ничего специфически российского в этом нет, достаточно бегло ознакомиться с историей Бразилии времен диктатуры.

Реакцией на колебания в центре станет усиление тенденции к автономизации местной жизни, стремление обособить и защитить местные бюджеты. Почти наверняка со всей возможной остротой вновь встанет «чеченский вопрос»: допускаю, что режим, начавшийся с покорения Кавказа, на Кавказе и закончит свой путь. Но не надо думать, что проблема Чечни будет единственной проблемой такого рода. Еще свежа память о всякого рода «волжских», «уральских» или «сибирских» республиках, растущих как грибы после дождя при каждом ослаблении центральной власти. Так что проблема Чечни может просто утонуть на этом «параде суверенитетов».

Фальшивая федерация начнет «сыпаться» как карточный домик. Огромная страна довольно быстро (в течение нескольких лет) может распасться на составные части, бóльшая часть которых будет сориентирована на ближайшую к ним крупную геополитическую платформу. При этом «корневая» центральная Россия рискует превратиться в небольшое второразрядное периферийное европейское государство, страдающее всеми известными симптомами failed state.

В самом худшем варианте новоявленные наследники империи окажутся в весьма непростых взаимоотношениях друг с другом. Произойдет «балканизация» (в крайнем варианте — «афганизация») конфликта. Такая аварийная посадка бывшего «геополитического стратегического бомбардировщика» является, безусловно, самым плохим сценарием и самым серьезным вызовом всему мировому сообществу.

Альтернативная Россия

Существующие элиты не способны предложить России никакого другого сценария, кроме «полураспада» или «распада», отличающихся друг от друга преимущественно темпом и интенсивностью протекания процессов разложения. В принципе, однако, нельзя целиком исключить возможность появления новых элит и новой культурной матрицы вследствие культурной и идеологической мутации. Мутации носят случайный характер, они в принципе непредсказуемы, и вероятность полезных мутаций ничтожно мала. Но если бы их не было, история этого мира была бы очень скучной и прямолинейной. К числу самых полезных из известных в истории социальных мутаций относится, безусловно, и конституционная. Российская культурная ДНК для нее давно созрела, но условия пока не благоприятствовали.

Допускаю, что если в России все же начнутся революционные подвижки, то одна из ныне маргинальных полезных контркультур может при удачном стечении обстоятельств сформировать новую культурную матрицу. Нечто подобное проделали в начале XX века большевики, которые создали принципиально новую «советскую цивилизацию», хотя и остававшуюся в общем лоне русской культуры, но занявшую в ее истории особую нишу. Эта цивилизация, несмотря на ее очевидную ущербность по многим параметрам, смогла просуществовать чуть более семи десятилетий в самых неблагоприятных условиях.

В этом случае закат одной России может стать прологом рассвета другой. Новая элита вынуждена будет разрубить гордиев узел проблем, полученных ею в наследство от старого режима, которые неразрешимы в рамках имперской парадигмы. Почти неизбежно ей придется пойти на шаг, которого не решался сделать ни один предшествующий режим в течение последних четырехсот лет: разрушить имперскую структуру русского общества и пойти на глубокую реальную федерализацию с созданием не более двух десятков крупных и самодостаточных субъектов, обладающих значительной автономией.

Этот рискованный разворот, своего рода историческая «мертвая петля», — сегодня, пожалуй, единственный шанс сохранить «русский мир» не только как культурное, но и как политическое явление, на срок, определяемый не десятилетиями, а столетиями. Создание русского национального государства потребует длительного переходного периода, в течение которого в России будет продолжаться борьба старого и нового начал, которая отнюдь не всегда будет мирной. Курс на демократизацию русского государства будет скорее общей тенденцией, а не повседневной данностью. От мирового сообщества потребуется немало мудрости и внимательности, чтобы разглядеть и поддержать ростки новой России вопреки эгоистическим инстинктам, потому что сохранение управляемости и стабильности на таком огромном пространстве отвечает интересам всего человечества. Впрочем, шансы на реализацию такого сценария очень невелики.

Россия за горизонтом

Будущее России отсечено от нас горизонтом наших иллюзий, не позволяющих принять неизбежное как должное. Три возможных в краткосрочной перспективе сценария (длительный полураспад, стремительный распад и изменение культурной матрицы) в долгосрочной перспективе сокращаются до двух: распад России на несколько самостоятельных государств или глубокая федерализация России.

Распад России в любом формате будет опасным и болезненным процессом и, если кто-то этого действительно желает, то он, мягко говоря, недальновиден. Вновь образованные государства в значительной степени будут протекторатами соседних стран — Японии, Китая, Ирана и Турции. Корневая Россия останется частью Европы, но долгое время будет ее «больным человеком». Проблема контроля над остатками российского ядерного потенциала будет долго оставаться головной болью для мирового сообщества. В процессе агонии Россия может спровоцировать разные по интенсивности военные конфликты.

Формирование на месте существующей России принципиально нового русского национального и желательно демократического государства представляется сегодня почти утопией, но не может быть полностью сброшено со счетов как возможность. Сохранение государственного единства для России в существующих границах невозможно без ее действительной федерализации. В этом случае будущая Россия будет чем-то средним между Соединенными Штатами Америки и Евросоюзом. Сохранение России, безусловно, является и самым дешевым, и самым безопасным сценарием не только для самого русского народа, но и для всего мирового сообщества.

Примечания

1

republic.ru/posts/82329.

2

Судоплатов Павел. Спецоперации. Падение Берии и мой арест. // http://hrono.ru/libris/lib_s/beria.php.

3

Так, Хрущев заявил на Пленуме: «Ему нужен был пост для того, чтобы взять в руки этот орган бесконтрольный… Потому что, имея Особое совещание в своих руках, он на любого человека имел право. Он сам говорил: я могу любого человека заставить, что он скажет, что имеет прямую связь с английским королем или королевой. И он это делал». (Лаврентий Берия. 1953. Документы. М., 1999. С. 90).

4

Там же. С. 92-93.

5

Ричард Пайпс. Русская революция. Книга первая. М., 2005. С. 11.

6

www.kommersant.ru/doc/812840.

7

До этого я придерживался высказанной Юрием Пивоваровым точки зрения, что датой окончания русской революции является 1929 год.

8

Освальд Шпенглер. Закат Европы. Очерки морфологии мировой истории. М., 1993. С. 163.

9

Многим это покажется странным, но дистанция между днем вчерашним и днем сегодняшним не так велика, как кажется. В соответствии с поданной в Политбюро ЦК КПСС докладной запиской от 26 марта 1953 года в лагерях в тот момент содержалось 2 526 402 человека, из которых «государственных преступников», содержавшихся в «особых лагерях МВД», было 221 435 человек. И все это при населении приблизительно в 200 миллионов человек. В современной России в пиковый «докризисный» 2007 год общее количество заключенных составило 890 000 человек при населении около 140 миллионов человек. Да, разница есть, но не такая большая, как хотелось бы.

10

Зорькин В. Д. Повторение пройденного. К шестнадцатилетию российской Конституции. — Российская газета. 12 декабря 2009 г.

www.rg.ru/2009/12/11/zorkin.html.

11

Это замечание, тем не менее, нельзя понимать в том смысле, что ни у Запада, ни у либерального движения вообще не было никакого влияния и никаких «исторических заслуг» в деле борьбы с коммунизмом. Речь идет о том, что ни то ни другое не были самодостаточными факторами, способными обеспечить результат, если бы «система» сама не стала разрушаться по совершенно иным причинам.

12

Михаил Горбачев. Перестройка: достижения и просчеты. The New York Times. 14 марта 2010 г. rus.ruvr.ru/2010/03/15/5304830.html.

13

«то, без чего невозможно» (необходимое условие) — лат.

14

https://polit.ru/article/2010/02/21/mistake/

15

old.russ.ru/antolog/inoe/cymbur.htm

16

https://novayagazeta.ru/articles/2012/10/19/51987-strana-na-grani-nervnogo-sryva

17

https://novayagazeta.ru/articles/2012/08/13/50971-gosudarstvo-diktatury-lyumpen-proletariata

18

www.vedomosti.ru/newspaper/articles/2005/08/01/levyj-povorot.

19

В конце третьего-четвертого срока Путина конфликт владелицы модного ресторана с ее подрядчицей — модным дизайнером — привел к столкновению оказывающих им поддержку криминальных группировок, который в свою очередь привел к крупномасштабному конфликту между ФСБ и Следственным комитетом, следствием которого стали аресты десятков высокопоставленных силовиков.

20

Вадим Цымбурский. Не входить в мировое цивилизованное. Речь о русском фашизме.

www.russ.ru/pole/Ne-vhodit-v-mirovoe-civilizovannoe.

21

Михаил Булгаков. «Мастер и Маргарита».

22

Андрей Лошак. Человек эпохи пробуждения,

www.kommersant.ru/doc/1891424.

23

Карл Шмитт. Государство и политическая форма. М., 2010.

Content

Владимир Пастухов
Революция и конституция в посткоммунистической России. Государство диктатуры люмпен-пролетариата

* * *

Предисловие автора

Введение. Как нам переучредить Россию?

Часть I. Формула русской революции

Глава 1. Все, что вы хотели знать о революции, но боялись спросить…

Глава 2. Связанные одной целью — четыре века русской революции

Глава 3. Что еще можно ждать от самого успешного революционного стартапа XX века?

Глава 4. «Смерть Сталина» — несмешная история революции

Глава 5. «Особенности национальной революции» — Perestroika

Глава 6. Президент «ликвидационной комиссии». Почему «четвертый срок» приближает «пятую революцию»?

Глава 7. Поколенческий шаг русской революции

Часть II. Криминальная матрица посткоммунизма

Глава 8. Преданная революция

Глава 9. Происхождение «олигархической семьи», «нечестной собственности» и «неототалитарного государства»

Глава 10. Государство диктатуры люмпен-пролетариата

Глава 11. Синдром культурного иммунодефицита

Глава 12. Развитие государственно-олигархического капитализма в России

Часть III. Институциональный шредер. Общество и государство в культурном вакууме

Глава 13. Россия в культурном штопоре: проголосует ли Пушкин за «русский выбор»?

Глава 14. «Криминальная опричнина» как венец эволюции посткоммунистической государственности

Глава 15. Исчезновение права: от правосудия к правовому администрированию

Глава 16. Православный чекизм: без надежды на веру и любовь

Глава 17. «Защита периметра»: почему кооператив «Озеро» слили в «Аквариум»?

Часть IV. На контрреволюционной волне

Глава 18. Заблудившаяся революция. Между надеждой и отчаянием

Глава 19. Поджог Севастополя: как тушили «потешную» революцию?

Глава 20. Ловушка неототалитаризма

Глава 21. Серый поворот: чтобы выжить, Путин должен был стать Сталиным…

Глава 22. Реорганизация империи: от ООО «Россия» к ОАО «Путин»

Глава 23. Путинский постмодерн

Глава 24. После Путина. Человек, сидящий верхом на турбине

Часть V. Если завтра война…

Глава 25. «Крестный поход» — Россия на марше

Глава 26. Европейский гамбит России: Кремль в борьбе за место под солнцем

Глава 27. Агрессия как «стратегический блеф»

Глава 28. «Священный Евросоюз» — покидает ли Россия Европу?

Глава 29. Другая Европа — к вопросу о русской культурной идентичности

Часть VI. Как закалялась реакция? Империя между коммунизмом и фашизмом

Глава 30. Рискнуть Россией. Что такое «друзья государства» и как они воюют с русским народом

Глава 31. Россия под кайфом. Имперский сон русского народа

Глава 32. Страна на грани нервного срыва. Когнитивный диссонанс посткоммунистической империи

Глава 33. Обыкновенный неототалитаризм — на полпути к бездне

Глава 34. Завтра уже наступило

Часть VII. Жизнь и судьба российского конституционализма

Глава 35. Эволюция и перспективы конституционной идеи в России

Глава 36. Российское «конституционное большинство» и его растущие потребности

Глава 37. Приключения западного конституционализма в России

Глава 38. В тени эпохи «нелиберального конституционализма»

Глава 39. Стоила ли конституция мессы?

Часть VIII. Творческий конституционализм

Глава 40. Конституционный театр начинается с уборки…

Глава 41. Базис и надстройка нового «конституционного проекта»

Глава 42. Конституирующие принципы русского конституционализма

Глава 43. Россия в поисках конституционного смысла

Часть IX. Самодержавие или федерация?

Глава 44. С чего начинается конституция? Конституция как революция сознания

Глава 45. Нужна ли России новая конституционная Библия? Конституционный текст vs. Конституционный проект

Глава 46. Главный вопрос русского конституционализма. Федерализм и ликвидация империи

Глава 47. Первоочередные задачи конституции переходного периода

Глава 48. Конституционная реанимация и конституционная реабилитация

Послесловие

Примечания