Дмитрий Ахметшин

ПАТРИОТ

Глава 1

В две тысячи шестом Ислам поступил в университет и, переехав в другой город, поселился в общежитии, обитатели которого сильно преобразили его жизнь.

Период обучения в университете — время перемен для каждого молодого человека. Оно совпадает с глобальными изменениями в организме, призванными вытолкнуть во взрослый мир. Особенно если пришлось переехать в другой город. И особенно если тебя зовут Ислам. Всем как-то наплевать, что ты из Уфы, а не из Бишкека, и что ты всё-таки русский.

Сейчас две тысячи девятый, и Исламу Хасанову кажется, что он мало изменился за эти три года. Разве что пропало выражение затравленного волчонка, свойственное некоторым подросткам. Распрямилась наконец-то спина. Лицо, фигура и походка внушают мысль, что этот человек уверен в себе. Скорее всего, сможет за себя постоять в потасовке или перенести из центра комнаты жизненные трудности и сложить их возле урны с картофельными очистками.

Лицо слегка с перчинкой, как у любого башкира, скулы снизу и острые надбровные дуги сверху заключают его в некоторое подобие клети. Щёки впалые, словно натянутые на раму паруса, всё вместе как застывшая жвачка — твёрдое и выразительное. На подбородке пятно щетины, которое, если его запустить, расползается до ужасной кляксы. Волосы жидкие и светлые: одно время Ислам красил их перекисью, и этот оттенок настолько прижился, въелся в кожу и волосы, что, похоже, теперь уже не смоешь ничем.

Сейчас Хасанов на четвёртом курсе. Самая середина осени, и на нём блестящая от дождя куртка. Волосы свалялись и бессильно лежат на лбу, а кончики ушей красные от прилива крови. Продавщица переводит взгляд от нескольких бутылок пива на прилавке на лицо, с подозрением разглядывает карие глаза и тонкие губы.

— Есть восемнадцать?

За спиной шевелится гора в пухлом пальто, с косматой чёрной головой и абсолютно голым, похожим на картофельный клубень, подбородком. Кладёт руки на плечи Хасанова, голос звучит, как рокот старого икаруса.

— Мне, — говорит, — есть. Когда тебе уже начнут продавать без меня пиво, а, Хасаныч? — спрашивает Миша, наблюдая за полётом рук продавщицы, точным и острым, как у дирижёра. Ни одного лишнего движения, даже когда расправляет на шве мятой пачки чипсов с луком штрих-код. Наверное, по таким движениям можно играть музыку.

— Чего пристал? — добродушно говорит Ислам. — Я тебя, между прочим, для этого с собой и таскаю.

Улыбается. Рот подвижный, при любой возможности расплывается в улыбке. Ислам пытается смирить эту улыбку, как-то напрячь таинственные мышцы рта, но не может. На парах часто такое бывает: стоишь, Виктор Иванович пялится прямо на тебя, ещё чуть-чуть, и побуреет от досады, а в голове лоскуты мыслей. Спрашиваешь: «Что?»

Виктор Иванович повторяет вопрос. И вот тут деваться точно некуда. Понимаешь, что нужно что-то сказать, но сказать нечего, и нужно хотя бы удержать при себе эту дурацкую улыбку. Хватаешь её руками, пытаешься спрятать в ладонях, делая вид, что сейчас чихнёшь, но ничего не выходит, лезет между пальцами. Получается, что один край рта улыбается, а другой нет, вымученная ухмылка вползает на лицо, и Виктор Иванович мрачнеет совсем: «Что вы ухмыляетесь, молодой человек?»

Скука вокруг вспучивается сдерживаемым ещё смехом. А ты всё-таки чихаешь несколько раз в кулак, но получается до ужаса фальшиво.

Ислам и Мишаня забирают с прилавка четыре бутылки «Мельника», чипсы, распихивают всё по рюкзакам и бодро шагают через пелену мелкой противной мороси в общежитие. Сегодня суббота, лекции иссякли, и это требуется отметить. В парке неуютно и холодно, поэтому путь лежит под жёлтыми ветками тополей домой, и дом серой глыбой с зализанными непогодой деталями выползает из тумана. К подошвам ботинок прилипают окурки, навстречу попадаются знакомые лица. Ислам жмёт руки, с кем-то перекидывается парой слов.

Общага — это всегда котёл, куда закидывают людей, немного приправы в виде стипендии, заливают бульоном знаний и ставят эту неаппетитную смесь на огонь времени, оставшегося до сессии. Социум в социуме. Ислам не видел ещё ни одной общаги, которая выглядела бы иначе. Это уже третья — после двух уфимских. Даже японское студенческое логово на видео, присланном Петром, оригинальностью не отличилось.

Миша, посмотрев видео про японскую общагу, со знанием дела сказал:

— Что-то много узкоглазых. Это в Алматах где-нибудь, да?

— Ясен пень, — говорит Ислам, — в Алматах. Вон иероглифов сколько, не видишь?

— Вижу, — Миша хмурится. Должно быть, начинает что-то подозревать. — А что это твой брат вдруг к казахам подался? В такую даль?

— А я не говорил? Там же лучшие спецы в природоохранной области, — Ислам переключился на письмо, пролистнул лирику. Ткнул мышкой: — Вот, видишь? Каору-сэмпай чувака зовут.

Опять эта ухмылка. Выползает на лицо, и никак её не согнать. Ислам отворачивается и ржёт, уткнувшись в запястье. Миша закипает, рожа его краснеет, а шея раздувается.

— Ты мне сейчас договоришься тут, байда узкоглазая.

Миша внушителен и строг, и мало кто хочет увидеть его в гневе. Впрочем по-настоящему его разозлить, как любого большого человека, сложно. Каждое движение наполняет мир вокруг него значительностью, а его делает эпицентром этой значительности. При росте в метр восемьдесят пять он возвышался над всеми, подобно водонапорной башне, маска под тёмными волосами повергает в ужас. На щеках борозды от угрей, словно фактура гранита, глаза тёмные от ярости, уголки рта стремятся вниз, как будто к ним повесили по гире. Он смотрит на вас, уперев руки в бока, и вы с ужасом гадаете, что он сейчас сделает — разотрёт вас между своими могучими руками или же просто раздавит взглядом.

Миша хлопает объект своей ментальной атаки по плечу и ворчит:

— Не парься, братуха. Чё ты паришься? Вид у тебя какой-то болезненный.

Движения скупые, внушительные. Они говорят об их обладателе куда больше, чем всё остальное. Мишаня идёт по коридору, расшвыривая ногами забытые тапки, впереди него катится зловещее клокотание, зародыш рыка где-то в груди, и каждый понимает, что лучше бы убраться с дороги.

Миша познакомился с Исламом, повстречавшись в буфете на первом этаже. Никто уже не помнит, из-за чего всё завертелось. Как потом рассказали, кликнули даже бабушку-охранника с ведром воды и шваброй: «оттаскивать Медведя от парнишки с третьего». Хасанов же помнил, что целился на пачку пельменей, чувствуя, как внутренности после утра на «Дошираке» готовы переварить сами себя. А в следующий момент уже говорит здоровенному амбалу, характерно двигая бровями:

— Наверное, нелегко такому большому человеку быть таким угрюмым. Брови-то ещё не болят?

О, в тот раз он получил неплохую взбучку. А заодно узнал, что такому большому человеку вовсе не обязательно складывать руки в кулаки — надрать уши он сможет и так.

Зато потом они стали лучшими друзьями.

Ясное дело, с учебным процессом жизнь в общежитии связана весьма условно. Точнее ты-то пытаешься получать знания, чувствуешь, как под задницей напрягается спина Высшей Математики, как она сопит под тобой, вот-вот засвистят копыта, а ты держишься за рога и чувствуешь, как в голове взрывается ядерная бомба. Как новые знания, злые, с горящими глазами, с бутылками и арматурой наперевес штурмуют твой мозг в надежде расквасить какой-нибудь безобидной мыслишке башку. Все в железе, дисциплинированы до тошноты.

И ты должен встать на их сторону. Вот в чём дело.

Вот наконец зверь успокаивается, и твоя задница больше не трясётся. Оккупанты строят в мозгу баррикады. Отрываешь глаза от учебника, чтобы поделиться радостью с ближними, и кажется, счастья твоего хватит, чтобы осветить все зарёванные лица на Земле.

А ближние, чаще всего это Яно, тощий эстонец в просторной майке, ни черта не впиливают, как сказал бы один из героев Макса Фрая. Никакого с ними торжества от победы над зверем. Ты его чувствуешь, но остальные хмыкают и зовут пить пиво. Сочувственно говорят:

— Ого, осилил-таки эти матрицы. А я на принципе Сильвестра запоролся. Это, ну, объяснишь потом как-нибудь, хорошо?

Свидетели, блин, победы.

Яно — сосед по комнате. Потерянный человек. Как он дотянул до третьего курса, никто сказать не мог. Включая его самого. Он жил на своей половине комнаты в каком-то совершенно особенном мире. Там пахло не так, как на половине Ислама, там играла совершенно другая музыка, валялись книжки, которые обыкновенно до другой половины не доползали. Из окна там доносились звуки большого города, текли реки света, а стол завален был сверх всякой меры.

— Я мечтатель, — представляется он в самый первый день. Кидает на кровать сумку с вещами, какую-то бешено китайскую и бешено-красную сумку, подходит здороваться, и на губах для задабривания почвы играет улыбка.

Улыбка у него открытая и немного стеснительная, наверное, именно такая и должна быть у мечтателей. Выше на полголовы немаленького Ислама, на людей он смотрит отнюдь не свысока. Даже чуть горбится, чтобы собеседникам было комфортнее. А вот зубы он вспоминает почистить не всегда. Особенно поначалу часто забывал — на первом курсе. Но пара лет в Спарте из любого сделают человека…

Рука у Яно с длинными белыми пальцами и грязными ногтями, но Хасанов не может её не пожать, глядя на располагающе-безмятежную, как озеро в облаке лилий, улыбку. Даже уступает присмотренную для себя койку у окна. Яно бы ретировался, если б ему хватило внимательности увидеть сложенные на спинке вещи или выглядывающий из-под кровати рюкзак. Но четырёх глаз ему не хватило, шестое чувство тоже отдавил какой-то эстонский медведь, поэтому, когда Яно стопками начинает вытаскивать на стол книги с игральными картами «Magic» вперемежку, Ислам перебрасывает свои вещи на вторую кровать. А когда Яно лезет вешать на стену хрустящую новенькую карту мира, матюгаясь и собирая коленями пыль, Ислам принимается вытаскивать рюкзак. Только бы не заметил этот интеллигент, засмущается ещё…

Таков Яно, обладатель непроизносимой фамилии и эстонского акцента, ветра в голове, густых рыжеватых волос, тонких интеллигентных очков и целого вороха бесформенных шмоток.

Он играет на саксофоне. Играет очень здорово, на самом деле, но вдохновение на него накатывает, ухмыляясь в сторону спящего или учащегося Ислама. В таких случаях Яно нет дела уже ни до кого: он просто берёт трубу и играет.

Беря в качестве строительного материала куски нашего мира, Яно окружает себя своим — особенным. В его мире есть как вполне обыденные вещи — пройдёшь мимо и не заметишь — так и что-то поистине грандиозное. Он фанател, например, Мексикой. Ни разу там не был, однако на стене над его кроватью помещается мексиканский флаг и почти настоящее сомбреро. А когда накатывало, Яно мог бубнить нечто из первых страниц испанского самоучителя (дальше он так никогда и не продвинулся, во всяком случае на памяти Ислама) или громко и с выражением зачитывать Кастанеду. На эстонском.

— Как ты до сих пор не призвал какого-нибудь демона своими заклинаниями, — шутит Ислам.

Что-то, посмевшее запасть Яно в душу — и не важно, как далеко оно находилось, — тут же становилось неотъемлемой частью его жизни. Услышанное, допустим, по телевизору, подсмотренное мельком в интернете могло запросто стать новым смыслом жизни. А это грозило в первую очередь ещё большим захламлением той половины комнаты.

Хасанов мечтает о том дне, когда однажды соседу западёт в голову страсть к порядку.

— Я и порядок — понятия не совместимые. Я человек искусства. Мечтатель. Понимаешь? — веско говорит Яно и смотрит поверх очков потрясающе голубыми глазами.

И тогда на Ислама снисходит озарение. Как он может журить за такую мелочь благого человека? Ангела, который прячет пыльные крылья в красной китайской сумке. Ну, подумаешь, на трубе играет — так все ангелы играют на трубе…

Родители Яно в разводе. На родине, по его словам, осталась мать и двое сестричек, а сюда Яно приехал не то к отцу, не то к дяде, но жил почему-то в общаге. Деньги у него водились, и поэтому в холодильнике всегда имелась еда. Яно любит поесть, а вот готовить терпеть не может, и поэтому соседи образовали вполне жизнеспособный симбиотический организм. Каждый раз, открывая дверь старенького «Стинола», Ислам видит горы халявных продуктов. А Яно всегда мог добыть из кастрюльки суп или жареную куриную ногу.

Хасанов любит готовить. Мишаня, по простоте душевной путая его с узбеком, заявляет:

— Что, чурка, трудно без журпа-маш на ужин, да?

От скворчащего на плите варева на душе становится тепло, там растворяется осадок от последних учебных дней. Готовке следует посвящать всего себя, и, если уж взялся за половник, не отвлекаться ни при каких обстоятельствах. Тогда боги хавки тебя не забудут. Допускается только музыка — словно привилегированная дама на светский приём. Она стоит над плечом, скрестив на груди руки, наблюдает за мельканием ножа или закручивающейся в спираль картофельной кожурой, и Ислам подпевает, отстукивая ногой ритм.

В такие моменты он становится необычайно деятельным. Летает от плиты к раковине, к распечатке с рецептом на столе и обратно, обсасывает палец, на который попало горячее масло, чистит рыбу и режет овощи. Обычное сонное выражение на это время исчезает с лица, глаза живые и быстрые, движения точны, будто всю жизнь занимается рукопашным боем.

— Ты как японский пылесос, — говорит из своего угла Яно, когда Ислам залетает из коридора в комнату за забытыми в картонной коробке приправами. — Всё время бегаешь, бегаешь…

Он сидит в своём кресле, поджав ноги и практически утонув в горе разбросанных на полу — или на любой ровной поверхности — вещей.

— Тебе бы не помешал сюда пылесос, — говорит Ислам.

Любой, кто заходил сюда в первый раз, терял дар речи. Ребята, что проходили мимо открытой двери, на некоторое время подвисали, влипая взглядами в разницу между половинами комнаты.

— Знаете, на что похожа ваша каморка? — замечает как-то Лёня. — На инь и ян!

— Чур, я играю белыми, — лениво отзывается Ислам. Он развалился на вращающемся кресле, катает в пальцах шарик жвачки.

Яно из своего угла бросает на них пустой взгляд и возвращается к дискретной математике. Это один из дней, когда его положение держится на волоске: эстонцу пришлось отбросить все свои увлечения, чтобы вцепиться зубами в гранит науки. Хасанов не сомневается, что он выкарабкается. Человеку, который живёт кверху тормашками, трудно угрожать падением.

— Постой-ка, Лёнька, а где это у меня здесь капелька чёрного?

Лёня смеётся.

— Разгильдяйство — вот твоя капелька чёрного. Если тебе предметно, то вот, допустим, эта куча носков. Очень похожа.

— Уговорил, — ворчит Хасанов. Носки бы, конечно, с пола нужно убрать, но ему недосуг.

— А его капелька белого, — продолжает развивать тему Леонид, — наверное, он сам. Смотри, какой симпатичный сидит. Вроде и умница, и нос — посмотри, какой нос! Вот сейчас, в профиль… Женщины будут кипятком от него писать. Главное, чтобы они не видели всего этого бардака.

— Такой чистый и во фраке, — смеётся Ислам, вспомнив старый анекдот.

Где-то посередине комнаты из-под завалов и индийского цветастого коврика выползает пол, просторный и немного офигевший, без препятствий бежит прямо до двери. На его пути встают лишь ножки кровати да стул на колёсиках. На стенах всего один плакат и пара надписей над столом, оставленных предыдущим жильцом. «Верь в себя, иначе в Тебя не поверит никто», — гласила одна из них, и Ислам решил её оставить. Первый курс, вокруг сплошная неизвестность, и он чувствовал, что поддержка не помешает. Даже такая. А потом — потом просто свыкся с этим пожеланием. Любил, устроив на руках колючий подбородок и запустив какую-нибудь музыку, думать о человеке, который её написал. Что же с ним сталось? Поверил ли он в себя — и насколько?..

Нельзя сказать, что Ислам какой-то особенный музыкальный гурман. Вот Яно — этот да, гурман из гурманов. Хасанов же может до хрипа в колонках гонять «Nickleback», Джона Бон Джови или какой-нибудь ещё популярный на радио рок; у него имеется дискография Мадонны и Майкла Джексона, а также «Oasis» и «Radiohead», но не более того. Первым делом, входя в комнату и закрывая за собой дверь, он стремится нарезать ломтями тишину и съесть её с чаем.

Яно музыку включал редко. От него самого было куда больше шума. Зато когда включал — это могло быть что угодно. Латиноамериканские мотивы на гитаре и банджо, Лестер Янг или Чарли Паркер со своими блестящими трубами, звуки природы, однообразный финский хип-хоп или русский блатняк — Яно, в отличие от Ислама, слушал музыку тихо, но с таким выражением, как будто это было сложное и очень ответственное дело. Именно слушал, а не включал для фона.

Ислам считал, что только так и стоит её слушать, музыку. Не «под книжку» и не погрузив лицо в сгиб локтя и по совместительству — в сон, в то время как наушники-пуговки вдувают в тебя нечто ритмичное, а открыв рот и развернув уши, впитывая каждую ноту, каждый ик сабвуфера.

Яно вообще очень многое делал правильно. Более того, до знакомства с ним Ислам не представлял, как это вообще — правильно. А теперь представлял. В этом смысле он мог считать знакомство со спокойным эстонцем главным знакомством своей жизни.

Глава 2

Случилась в это время одна история, которая не очень понравилась всем. Только вот всем в ней пришлось участвовать — в афёре какого-то большого человека, которого никто из студентов в глаза не видел.

Просто однажды всем объявили, что вместо практики ближайшую неделю они будут заниматься пиаром некого Федоевского. Близилось время выборов, и на улицах города спешно разворачивалась привычная суета.

За каждым из высоких людей должна стоять какая-то идея. В реальности же все эти идеи оказывались пустыми, к тому же скопированными одна с другой. Никому до них не было дела.

Сложно сохранять настрой, когда тебя вытаскивают под угрозой отчисления из постели рано утром, дают клей и стопку плакатов или, тем паче, мегафон и листик с текстом, полным возвышенных эпитетов, и отправляют гулять на оживлённые перекрёстки.

— Похоже, наш директор кому-то крупно задолжал, — говорит всё тот же невозмутимый Паша.

На голове у него шухер: такие кудри никогда не поддаются расчёске. К третьему курсу Паша отрастит себе дреды и будет стягивать весь этот лес резинкой, сейчас же отросшие вихры падают на глаза, на переносицу, колыхаются за ушами. Сам хилый, с тонкой цыплячьей шеей, но из-за своей причёски, правильных черт лица и пронзительных зелёных глаз смахивает на юного киногероя. Этакого бунтаря.

Они вдвоём составили команду пиарщиков. Хасанову предполагалось махать флагом, а Паше, у которого дикция была получше, — зачитывать речёвки.

«Вот тебе и работа с людьми», — думает Ислам, комкая в руках листовки. Сейчас пройдёт очередной прохожий, лысоватый мужчина с седыми висками и надвинутой на усталые глаза кепкой, волоча за собой портфель, и… Ислам снова спрячет листовки в карман, а Паша бросит очередную свою в урну. За всё время их бригада раздала восемь листовок, и наверняка они будут не единственными, феерически недовыполнившими план.

Паша предложил выкрикивать в мегафон матерные частушки и даже полез через свой коммуникатор скачивать их из интернета. Ислам предложил взять в ларьке клюквенной настойки и петь песни из «Дня Выборов». Через мегафон должно получиться очень внушительно. Немного посмеялись, но в конце концов скисли и занялись делом, позволяя себе иногда отвлекаться на проходящих девушек. Паша носился за ними, размахивая красным мегафоном, и за три часа набрал восемь телефончиков.

В таком темпе ползла мимо неделя, ворочая своё громоздкое тело — с кирпичной текстурой и косо наклеенными плакатами. Мишу тоже привлекли к «общественно полезным» работам, и он не был намерен с этим мириться. Всё, что он думает, лезет из него грязными, кусачими, как дворовые щенки, потрёпанные собачьей жизнью, словами.

— Вот же сволочи, — говорит он.

Ислам с Пашей уже отработали своё время сегодня, и Миха является их сменить — хмурый, как никогда.

— Должны ли мы вообще их раздавать — вот в чём вопрос, — замечает Ислам. — Здесь есть какие-нибудь нарушения. По-любому есть.

— Да мне по барабану, должны или не должны. Я не хочу.

— В том и дело, что всем по барабану. Понимаешь, если бы каждый увалень вроде тебя знал свои права, не стеснялся за них бороться и тыкать в них носом любого, кто захочет его куда-то на халяву припахать, наверху было бы куда меньше всяких уродов.

— Можешь спустить свои философские наезды в толчок, — беззлобно огрызается Миша. — Сам-то чё по утрам мёрзнешь, как шалава продажная, раз такой умный?

— Я не умный. В том-то и дело. Был бы я умным, я бы знал, где нас надули.

Миша методично скатывает стопку листовок в трубочку, чиркает зажигалкой. Глянцевая бумага горит плохо, чадит, рисуя в воздухе струйками чёрного дыма.

Яно повезло: он слёг с температурой, взял больничный и улетел на родину. А когда вернулся, был потрясён произошедшей с городом переменой.

Везде на улицах плакаты с обрюзгшими лицами, с громкими лозунгами и фамилиями под цвет российского флага. Обращались эти лица к народу, обращались в рты, кричащие с каждого столба, с каждой остановки. Ими, как обоями, заклеивалась сверху донизу любая ровная поверхность. На фасаде университета появилась надпись: «Федоевский — Победитель!»

Ислам наблюдал за людьми. Привычно и очень вяло ругали власть, а на плакаты смотрели обычно. Смотрели — и равнодушно отворачивались. Как на мусор, набросанный возле урны. Город расцвёл цветами российского триколора, красным КПССовским, пестрил медведями. Яно всё больше впадал в недоумение, от чего его акцент всплывал на поверхность, как большая черепаха:

— Что это, Ислам?

— Выборы.

— Они что, друг друга рекламируют?

— Пиарят. Это называется — пиар. Пиарасты.

— А, в Европе тоже есть пиар. Там вот эти вот, — он ткнул в плакат, — выступают по телевизору. Называется «дебаты».

— У нас по ящику показывают и не такое. И знаешь, что тебе скажу? Хорошо, что у нас нет телевизора.

В принципе, ящик ящиком. Он для того и создан. Не хочешь видеть очередную намасленную лысину — выключи и иди спать. Или читать книжку. Но когда видишь вот это на каждом углу — поневоле поднимается раздражение.

Ислам собирает его в плевок и отправляет под ноги.

— Неужели вашим людям это нравится? — допытывается Яно.

— Не очень. Да что там. Спроси любого — и каждый тебе ответит, что он уже не помнит большую часть этих морд. А тем, кого помнит, — не верит. Совсем не нравится.

— А почему никто ничего не делает?

— Ты как ребёнок, Ян.

— Могли бы что-то сделать. Если каждый сделает понемножку, может быть, они, — он тыкает в плакаты варежкой, — захотят… подумать?

— Что сделать, например?

Ян делает шаг в сторону, на ходу стягивая варежку. Пальцы скользят по плакату, находят слабину в плохо промазанной клеем бумаге. Она превращается в его руках в комок и летит в ближайшую урну.

— Неплохо, — оценил Ислам.

Улыбка вползает на лицо, полная застенчивости, держится на губах.

— Я правильно сделал?

Он иностранец… нет, не так. Не важно, иностранец он или нет. Просто его мир — это не только родной Таллинн и кое-где этот город, его мир очень далеко отсюда, и одновременно он — везде вокруг. В кусочках, что разбросаны по комнате в общежитии, книжках, дисках с музыкой, в мелодии, что он наигрывает на своём саксофоне. Его мир — это далёкая Мексика, это Индия и Китай. Глубины океана, оркестровая яма и рёв зрителей на концерте «U2». Он нигде, и в то же время ему есть дело до всего.

— Ещё бы, — говорит Ислам. — Ещё бы…

Хасанов тянется к соседнему плакату, глаза чешутся, кажется, на них сейчас смотрит вся улица. Краем глаза видит суету, мельтешение машин, лица людей в перегаре улицы, выражений не видно, и от этого ещё страшнее.

Делает над собой усилие. Оглушительно хохочет и срывает плакат.

— Ты чего? — пугается Яно.

— Ничего, — Хасанов смеётся, бумажка отскакивает от носка его ботинка, спохватывается, поднимает её с земли и швыряет в урну. — Не знаю. Что-то поржать захотелось, знаешь? Давай помогай.

Вместе они очищают стену от рекламы. Остаются следы клея, клочки глянца, но всё нормально. Пусть знают господа депутаты, что их рожи здесь уже побывали — и они здесь не прижились.

Глава 3

С крыши общежития можно перекинуть мостик на крышу, собственно, универа. Первый корпус примыкает углом к общаге, разделяет их каких-то полтора метра пронзительной, отчаянной высоты и два низеньких бортика с одной и другой стороны. Крыша первого корпуса запиралась на замок, и вытаскивание ключа из подсобки было настоящим адом. Как и проникновение в универ после одиннадцати, как раз тогда, когда оно на самом деле необходимо.

Сама университетская крыша не нужна никому, кроме голубей. Длинная, засранная, с хозяйственными будочками и металлическими конструкциями, отчаянно гудящими на ветру (на студенческом сленге это место называлось «коридором, поющим оду любви», или просто «поющим коридором»). На крыше общежития ветер катал банки из-под пива, практически каждое воскресенье на головы прохожих летели бычки. Весной и осенью, пока ещё тепло, сюда выбирались на пикник; вытаскивались наверх коврики из комнат, бетон застилался разноцветными квадратами, будто цыганским одеялом. Открывалось пиво, иногда и чего покрепче.

Но главное её, крыши, предназначение, конечно, не в этом.

В более или менее тёплое время года движуха здесь практически не прекращалась. Только когда ложился снег или в гололедицу по крышам ходили единицы. Самые бесстрашные или те, концентрация спермы в голове которых превышала все допустимые пределы. Их довольно метко называли «полярниками». Укутавшись в полушубки, обвязавшись верёвками и хватаясь руками в горнолыжных варежках за телевизионные антенны, они бесстрашно пробивали в свежей декабрьской перине тропинку к своему сердцу. Лопаты взлетали и падали, снежные комья в падении рассыпались серебристым дождём. Кое-где приходилось ползком на брюхе, снежные пробки в узких местах выбивались головами.

Впоследствии эту тропку подновляли после каждого снегопада. Опасных участков было полно, особенно в начале, где нога то и дело соскальзывала в никуда, а мостик (которым служила старая деревянная дверь, снятая с петель в доисторические времена) опасно елозил между крышами.

— Говоришь, даже зимой ходят?

Паша покровительственно хлопает Хасанова по плечу:

— Ещё как ходят, друг мой!

— И в дождь?

— Сам же побежишь, когда в голову ударит.

— Видимо, в рекламной брошюрке нашей альма-матер замалчивали трупы.

Ислам вытягивает ногу, и «мостик» скрипит под носком ботинка.

— Не хочешь — не лезь, — обижается Паша. — Тебе приспичило, не мне.

Ислам подумывает объяснить другу, но решает в конце концов оставить рот на замке. Пусть думает, что «приспичило».

Сейчас первые майские деньки, и, пройдя «поющий коридор», оказываешься нос к носу с красной облезающей штукатуркой женского общежития, расположенного как раз через университетский корпус от мужского. Крыша здесь почти примыкает к стене, в щель шириной в две ладони забился всякий мусор, газеты, фантики от сникерсов. Упаковки от презервативов и иногда сами презервативы. Планктон растёт год от года, размокает и разбухает ранней весной, превращается в пористую губку. Поднимаешь взгляд — и видишь множество надписей, как баллончиком, так и просто мелом. Довольно откровенные рисунки. Стена страсти, разгул фантазии взбудораженного спиртным и близостью близости организма.

— Здесь я тебя оставлю, — говорит Паша. Подмигивает: — Инструктора ведь не заказывал, а? Удачи.

— Давай, брат.

Ислам глядит на моську Павла, морщится. Каким-то образом тот мог превратить своё смазливое личико во что-то очень похабное, настолько, что даже слюни во рту приобретали мятный привкус. Эта крыша для очень близких свиданий, с последующим переходом в комнату девушки. Что же, пусть считается таковой и дальше.

Осталось совсем немного. Женское общежитие высотой в четыре этажа, кроме того, стоит на пригорке, поэтому по скользкой пожарной лестнице приходится подниматься довольно долго. Руки липнут к сырому металлу, рубашка задирается на ветру, по спине ползут лапки мандража. И вот наконец вожделенная крыша, похожа на бутон розы, под подошвами приятно упружит пол. Антенны раскачиваются на ветру, а кое-где из щелей выглядывает жухлый мох, а ещё — одинокая хилая берёзка. Ствол перекручен, как будто некто большой долго и упорно мял его в руках, мочалил, пытаясь выдернуть с корнем. Год за годом она мужественно переносит зимы, когда снегом заваливает по самые верхушки ветвей. Весной там набухают почки, иногда пять, иногда семь, а в прошлом году был рекорд — десять, и распускаются крошечные изумрудные листочки.

Под этим деревцем и встречает тебя твоя ненаглядная. Сидит в чахлой тени, скрестив ноги, в руках книжка. По жёлтому корешку ползут блики закатного солнца, и ты вчитываешься в буквы: надо же, Фицджеральд.

— Пропускаешь закат, — говорит она.

— Да, прости.

Хасанов отдувается, пытаясь зацепить ртом как можно больше воздуха. Можно было бы что-то сказать, что-нибудь забавное, немного пошловатое по поводу места их встречи — первой встречи наедине, эта шутка уже вертится на языке, но Ислам никак не может облечь её в слова. Она есть, но только как ощущение, ехидный червячок, заставляющий лицо алеть от притока крови.

Она поднимает глаза от книги:

— Ну, что стоишь? Садись. Садись поближе: я не кусаюсь.

Хасанов любил высоких. Первая его девушка, та, за которой он долгое время ходил в одиннадцатом классе, была почти что с него ростом, а взбитые в причёску волосы на выпускном нависали над Исламом, раскачивались, грозя вот-вот похоронить его под душным лавандовым запахом. Катя же маленькая, бойкая, как солнечный блик. Копна непослушных каштановых волос забрана в хвост. Наверное, когда наклоняет голову, кончик его щекочет ей шею… Почему-то Хасанову приятна эта мысль, он жмурится ей, словно котяра, подставляющий под ласку загривок.

Лицо лучистое, с красивым небольшим подбородком, ресницы — что усы у твоей кошки, пышные и густые. И… вот, что его привлекло. Такая же непослушная улыбка, как у него самого, только здесь ещё ямочки на щеках, в которых собираются капельки румянца. Смеётся в кулачок, словно стесняется, этот смех сверкает между пальцев, будто бы там зажат кусочек золота.

Ислам достаёт зеркальце. Солнце раскачивается над горизонтом, готовое вот-вот туда закатиться, подобно большому томату, но света ещё хватает.

Катя улыбается.

— Что ты делаешь?

— Ты мой солнечный зайчик.

— Не твой, — смеётся она. — Я просто зайчик.

«Пока ещё, — прибавляет Ислам про себя, — не мой».

Подсаживается близко, вбирает лёгкими воздух и отмечает почти полное отсутствие духов. Только некую засушливую свежесть, как будто сидишь на берегу моря.

Они посидели немного на крыше, наблюдая, как солнце скользит по серебристой глади оттаявшей Волги за горизонт. Разговаривали в опускающейся темноте, сидя на залитой битумом крыше чердачной будки и болтая ногами.

Ислам встретил её с неделю назад и сразу, как в слюнявом кино, влюбился в улыбку. Катя с какой-то подружкой, собрав с пустых парт (все как раз ушли на перемену) колпачки от ручек, набрав в карманы монетки и прочую мелочёвку, кидались всем этим вниз, в курильщиков-пятикурсников. А потом прятались под подоконником и хихикали, уткнувшись носами в колени. Ислам совершенно случайно застал эту сцену, проходя мимо аудитории.

Выглянул из соседнего окна и увидел обращённые вверх лица.

— А ну спускайся! Сейчас поднимусь и задницу надеру, — довольно противоречиво крикнули ему.

Девчонки мигом унялись, однако на лице Кати он всё ещё видел это хитрое выражение — в подрагивающих уголках рта и остром, как колючки шиповника, взгляде.

Так они и познакомились. Оказалось, они учатся на одном курсе, хоть и в разных потоках. И в следующую же встречу в коридорах, выбитых в граните знаний, он пригласил её на свидание.

Когда их встречи стали более или менее регулярными, она сказала:

— У меня есть мальчик.

— А у меня девушка, — нашёлся Ислам. Его несёт, как будто бы подхватило бурным потоком, в висках стучит кровь и выпитый энергетик. — Давай их познакомим и отправим гулять?

Улыбается. Излучает лукавство, того и гляди из-под зачёсанных назад волос выглянут рожки.

— Бурная ночь?

— Что?

— Ну, ты так выглядишь. Как будто не спал всю ночь. Извини, конечно…

— Ничего. Я на самом деле ночь не спал. И да, она была бурной. Кувыркался с дискретной математикой. Кто там у нас автор?

— Малинков.

— Вот, с ним и кувыркался. Мужик! Такую дремучую муть написал…

— Сдал зачёт?

— С переменным. На уд.

Исламу не хочется сейчас говорить об учёбе. Над головой носятся тучи, иногда проливаясь дождём, а в просветы, там, где они истончаются до мимолётных облаков, проглядывает солнце. Странная погода, но Хасанову не до её прихотей. Он пытается вычислить расстояние между своей ладонью и Катиной. Что, если подвинуть руку ещё чуток… сделать вид, что не нарочно, хотя о чём это ты: она ведь всё поймёт. Есть моменты, когда чутьё обостряется настолько, что на самом деле чувствуешь это расстояние, проклятые и в то же время обожаемые сантиметры, которые разделяют руки.

С одурелыми воплями носятся птицы, пухлые от мороси воробьи опускаются скопом на какое-нибудь дерево, потом перелетают на другое, и, когда они поднимаются в воздух, дерево роняет на прохожих водопады воды. Машины переговариваются в пробке грудными голосами, громче и приятнее всех гудит старый пузатый фольксваген. Стёкла опущены, и водители жмурятся навстречу всё ещё тёплой и влажной погоде. Ислам думает, что у старых машин голоса приятнее, более грудные, тёплые, как у джазовых певиц-негритянок, и тут же излагает это Кате. Она улыбается, и говорит:

— На самом деле мы с ним расстались. Он уехал в Питер.

— Учиться? — понимающе кивает Ислам.

— В том-то и дело, что нет. Просто уехал, и всё.

— Как это?

— Не знаю, как объяснить. Можешь себе представить, что есть люди, которые родились не там, где должны были?

— Могу. В действительности, таких целая масса. Взять хотя бы моего соседа Яно. Я тебе о нём рассказывал? Родился в Эстонии, учится в России. А душа его разбита на осколки. Один осколок в Мексике. Другой в Испании. Третий валяется где-то на Венере просто потому, что она очень красиво выглядит на фотографиях. Четвёртый носит по рекам и океанам…

— Ты очень хорошо это сказал, — смеётся Катя. — Твой Яно молодец! Но я немного не это имела в виду. Он ни разу не был в Питере, но всю жизнь был уверен, что должен жить именно там. С тех пор как увидел на обложке какой-то тетрадки в шестом классе Неву. Он до самого последнего дня, до отъезда хранил эту тетрадку. Показывал мне — ничего особенного. Пейзаж как пейзаж. Но он с таким восторгом на него смотрел — ты бы видел… Отучился, достиг совершеннолетия, выждал ещё годик и полез исправлять мировую несправедливость.

— Оставив тебя одну?

Ислам тут же устыдился яду и даже некоему злорадству в голосе. Она смотрит на него с удивлением.

— Ты, может быть, не поймёшь. Когда вселенная так измывается над человеком, я готова его простить. Поддерживала его во всём. Да и мы перед отъездом наобещали друг другу, что будем созваниваться чуть ли не каждый день. Писать письма. Он будет мне слать в конвертах свои рисунки… он ведь у меня художник. Знаешь, как рисует? Я тебе потом покажу, у меня всё в сумочке. Карандашные наброски в основном, вырванные из тетрадки листочки, но в них есть что-то такое, — она поднимает подбородок, купает лицо в по-осеннему прохладных солнечных лучах. — Очень классно.

Говорит о своих сердечных делах просто, будто пересказывает зацепивший за душу фильм.

Катя сейчас напоминает героиню ярких французских фильмов, и на тебя тоже что-то надвигается рядом с ней, укутывает пледом, уже звучит бойкая, как ручей, французская речь, пахнет душистой выпечкой, десертом из мандаринов, а глаза слепят неоновые огни вывесок. И щекочут, заползая за воротник пальто, струйки летнего дождя.

Она часто ведёт себя, как будто знает весь свой сценарий наизусть и он её полностью устраивает. Знает, что кино кончится ещё не скоро и в то же время оно стремительно летит к финалу, и она растворяется в каждом моменте, каждой прожитой секунде. Как будто Катя по ту сторону экрана, а ты — по эту. Хочется протянуть руку, коснуться… но боишься почувствовать под пальцами стекло. Ислам снова думает о проклятых сантиметрах, теперь уже с грустью.

— Мы тогда просто играли свои роли, потому что по-другому двум влюблённым людям прощаться нельзя. Оба понимали, что после пары звонков всё утихнет. Утихнет, так и не успев толком начаться. Сейчас такое время, когда люди и на расстоянии могут быть рядом. Слать смски. Слушать голоса друг в друга в трубке… Есть, в конце концов, сеть. Но знаешь, когда ты не можешь позвонить и сказать: «Давай встретимся» — всё меняется. Понимаешь?

На ресницах повисли капельки дождя, и она стряхивает их. Моргает. Словно только что вспомнила, что рядом есть кто-то ещё, кроме собственного отражения в лужах. Хасанов чувствует, как сквозь подошвы туфель сочится холод. Он запихал руки в карманы и погрузил подбородок в шарф. Пока она была где-то далеко, вокруг плескалось море одиночества. Слова тёплые и мягкие, как выводок белых мышат, но чужие. Не для него. Поток мыслей, каким-то образом нашедший выход через рот.

Оно и сейчас никуда не исчезло — это море, чёрное, с клыками ледяных скал. Холодный воздух стекает по носу и губам, высасывает через куртку остатки тепла.

— Конечно, — говорит он, и голос звучит с интонацией трескающегося льда. — И как он там?

— Держится. Снимает крошечную квартирку где-то на задворках. Около рыбного комбината. Устроился куда-то работать, выбивает прописку, думает даже о том, чтобы податься учиться. Но, ты знаешь, все его письма в картинках, которые оттуда, они так и пышут счастьем. Я не знаю, как объяснить… как будто держишь в руках только что испечённый хлеб. Такой румяный и очень душистый.

Глава 4

История с предвыборной компанией скоро получила продолжение. Не для всех, но для некоторых: очевидно, по каким-то критериям они оказались лучшими. Может быть, раздали больше всего листовок.

Хотя Яно ничего не раздавал. Он к тому времени только-только вернулся. Так что, скорее всего, причиной послужили три хвоста у Ислама: он тогда едва начал выбираться из кратера, оставленного кровопролитными боями на полях виртуальных сражений. И два хвоста Яно — по геометрии и английскому языку, нажитые из-за природного раздолбайства.

Так или иначе, их обоих вызвали в деканат, и Валюта предстала пред ними во всём её зелёном великолепии.

— Это очень уважаемый человек, — сказала Нина Михайловна, захлестнув их тросом своего взгляда, обоих сразу. — Не вздумайте его расстроить, ребята. В стенах этого университета слишком много людей, ему обязанных. Если бы не он, вы бы здесь, возможно, не учились.

Нина Михайловна — замдекана, и кличку она заработала любовью к нарядам зелёного, «долларового» оттенка. Вот и сейчас на ней хлопковые брюки цвета нежной листвы. Как некогда заметил Паша: «Посмотришь на свет и увидишь водяные знаки». Нина Михайловна прямая, с тяжёлым могучим лицом и мясистыми руками. Волосы на затылке забраны в тугой пук. Она их не красит, как многие женщины её возраста, и там проглядывают ниточки седины.

— Будете освобождены от занятий на завтра и послезавтра. И конечно же это зачтётся вам на зачёте по выбранному вами предмету.

«Зачтётся на зачёте» значило, что платить за этот самый зачёт нужно будет в разы меньше. Что же, очень неплохо. Но Ислам всё же предпочёл не иметь ни с ней, ни с этим «уважаемым человеком» ничего общего.

— А можно отказаться? — спросил он. — Наверное, найдутся ребята, чьё положение серьёзнее нашего.

— Вы, вероятно, не понимаете всей серьёзности положения, — произнесла Валюта. Подвигала по поверхности стола стопку красных журналов. — Мы обязаны этому человеку, и нам бы не хотелось его подставлять. А вы обязаны нам как вашим преподавателям и наставникам. Радуйтесь, что наш университет даёт вам такую возможность. В семь тридцать будьте по этому адресу. Не опаздывайте, и оба ведите себя, как подобает приличным студентам. Не позорьте наше доброе имя.

— Сдаётся мне, что нас только что наняли кого-нибудь убить, — говорит Ислам, как только за спиной закрылась дверь. Складывает пальцы пистолетиком и целится в Яно.

Яно, похоже, ничего не понял.

— Мы куда-то пойдём? — спрашивает он.

— Забудь.

Вечером они были по нужному адресу. Секретарша провела их в кабинет, щедро обставленный лакированным деревом, и навстречу, скрипнув резным деревянным креслом, поднимается Уважаемый Человек.

Перво-наперво Хасанов видит щегольскую рубашку: словно парус, маячит она перед глазами. И только потом белое лицо, щёки, что затекают в воротник, и губы, что кажутся ещё одной складкой, подобной тем, в которых тонут глаза. Мочки ушей вытянуты, и вспоминается картина Дали с текущим временем.

Пожимает обоим руки и усаживается обратно, растекаясь по коричневой обивке.

— Не хочу на вас давить, — сразу приступает он. — У меня есть работа, но браться за неё или нет — решать вам.

Ислам спрашивает, что за работа, и Уважаемый Человек радуется, как ребёнок неожиданному подарку. Вещает с придыханием:

— Эх, пацаны. Вы ж студенты, правильно? Вам, наверное, не хочется на халяву трудиться. Ну, в смысле, за просто так. Понимаю, — кивает, степенно потирая запястье. — Деньги всем нужны. Что ж, деньги будут тоже, не сомневайтесь.

— Что за работа?

— Так интересно?

Подбородок затрясся и запрыгал, как будто наполненный водой пакет. Дебелое лицо выражает радость и энтузиазм.

— Смотря что за работа.

— Какая разница? — Уважаемый Человек вдруг меняет радость на возмущение, и краешки его рта теперь стремятся не вверх, а вниз. С грохотом отодвигает кресло, прохаживается по кабинету — Ислам и Яно отступают на шаг. — Главное — деньги платят. Разве нет? Кстати, это вам за энтузиазм.

Хмурясь, роется в бумажнике. Бумажник знатный, так и сверкает лакированной кожей, большой. Такие люди не могут без бумажников и дипломатов. Из бумажника лезут карточки, визитки. Смятые в трубочку деньги. Если перевернуть и потрясти его или вон, например, тот дипломат на краю обширного стола, посыплются горы мусора: крошки, залитые кофе документы. Газета с прошлой недели. Зато сам стол идеально чист: только монитор, пара икон и позолоченная ручка толщиной в палец. Позолота с неё уже кое-где слезает, вон на кончике, где в минуты напряжённой работы мужчина зажимал его между зубами, уже виден пластик. «Возможно, если он улыбнётся пошире, мы увидим эти крошки позолоты», — думает Хасанов, и его изнутри заполняет какое-то мерзкое ощущение.

Не отрываясь, глядит ему в глаза. От таких людей лучше не отрывать взгляда. Вообще не отрывать.

Ислам переводит взгляд на две сотки в руках.

— Приходите сюда вечером. Часиков в десять. Приводите друзей, только надёжных. Берите, берите.

Буквально впихивает деньги в руки Яно. Тот берёт и держит их у груди в обеих руках, с ужасом глядя на Уважаемого Человека.

— И помните, я знаю ваши фамилии. Записано. Где же у меня записано-то… В общем, где-то записано.

— Мне… нет нужны ваш деньги, — от ужаса у Яно проснулся акцент.

Мужчина уже не слушает. Ходит кругами, передвигает предметы у себя на столе. Двигает на полке рюмки. Там, в глубине, чернеет этикетка дорогого коньяка.

— Нам не нужны ваши деньги, — говорит Ислам. Вынимает бумажки из рук Яно и кладёт на стол. — Не нужны. Мы и так придём.

Чувствует, как у самого от этого человека трясутся поджилки. Человек надвигается, как будто гора, нависает, как бык над тореадором, повредившим ногу, и кажется, что ты тонешь в его тени. Она засасывает тебя, словно не тень, а вонючее нефтяное пятно. Прижимает своей тушей, своим гонором, своими упрёками к стенке. Расплющивает по ней огромным животом.

— Не нужны? — повторяет он. Поворачивается, пропущенный через жалюзи свет рисует на впадинах лица змейки. Воротник давит ему на шею, и мужчина оттягивает его большим пальцем. — Вот вы мне скажите, как работать с теми, кто не берёт деньги?

Молчат. Яно смотрит белыми от ужаса глазами, Ислам нашаривает позади себя дверную ручку — путь к отступлению. Думает, что хорошо бы подыскать остроумный ответ: всё равно с человеком, который до смерти запугал безобидного эстонца, дел никаких иметь не хочется, но все остроумные ответы провалились куда-то в колодец ужаса.

— Молчите.

Стол скрипит под весом, рубашка на плечах мнётся и складываются гармошкой.

— Молчи-ите, — бурчит он. Сгребает мятые сотки обратно в бумажник. — Ладно. Жду вас вечером. В десять часов. Работа ночная.

Дверь наконец хлопает за спиной, секретарша поднимает лицо, и на месте глаз за стёклами очков Хасанову мерещатся зеленоватые провалы, проеденные червями дыры в гнилой мозг.

— Сумасшедший человек, — бормочет Яно. — El Loco.

Хлопает ещё одна дверь, коридор, и скрипят подошвы на скользком, как змеиная кожа, ламинате. Воздух снаружи свежий и почему-то с лимонной кислинкой. Дяденька на углу продаёт с лотка хурму, она стоит перед ним в несколько рядов, сверкая оранжевыми боками. Сам жуёт одну, сплёвывает косточки в руку и жмурится от удовольствия.

Исламу вдруг очень захотелось хурмы. Он направляется к палатке.

— Ислам, — Яно бежит следом, — Ислам!

— Что?.. Две хурмы, пожалуйста. Покрупнее.

— Мы ведь не пойдём? Вечером?

— А тебе не хочется?

Продавец складывает в пакетик фрукты. Он всё ещё жмурится, хотя глаза и открыты. Просто лицо у него такое — кажется, как будто жмурится. Будто у кота. Не грузин, как это обычно бывает с торговцами в палатках. Нормальный русский мужик, прячет в усах улыбку.

— На здоровье.

— Спасибо.

Хасанов протягивает хурму Яно, тот косится на неё с суеверным ужасом.

— Этот господин предлагал нам деньги.

— Да вроде. И что? Твой козлометр зашкалил?

— А?

— Бери хурму. Кушай, дорогой.

Идёт к остановке, разбрызгивая из-под ног лужи. Остановка выкрашена в красный цвет, и вокруг неё, как огромные шмели вокруг цветка, вьются газельки.

Яно опять бежит следом.

— Мы ведь не пойдём? Да? Вечером.

Три минуты назад Ислам тоже так думал. Но теперь, когда вкус к жизни стекал по горлу в пищевод, он вдруг решил иначе:

— Ты оставайся дома. Хорошо? А я схожу.

— Ты этот. Тоже. Сумасшедший.

Яно грызёт хурму, и вид у него как у напуганной лошади.

— Не-а. Всего лишь любопытный.

Дело не в Валюте, не в зачётах и не в деньгах, которые предложил им Уважаемый Человек. Хасанов вдруг ни с того ни с сего почувствовал, что должен принять этот вызов. Броситься в него, не рассуждая и головой вперёд, а не осторожно ступая на шаткую поверхность, оглядываясь на каждый громкий звук и втягивая голову в плечи, как по идее должен.

Яно пошёл тоже. Ислам убеждал его остаться, но эстонец молча переоделся в удобную одежду, достал взамен туфель кроссовки и уложил в рюкзак термос с чаем и пару бутербродов.

Им объяснили задачу. Уважаемого Человека не было на месте, его секретарши тоже. За тем же столом сидит человечек с узким лицом, таким, какое могло бы быть у рептилии, стань она человеком, и глазами навыкате. По очереди водил он этими белесыми глазами по каждому явившемуся, а таких, помимо Ислама и Яно, оказалось ещё шестеро. Совершенно незнакомые лица, все излучают внимание и настороженность.

Человечек объяснил задачу. Раздал каждому по баллончику краски, списки фамилий и обличительных характеристик, которые они должны были написать на стенах домов, во дворах, на заборах и просто на асфальте. Вроде: «Адоевский — Вор и Врун». Или: «Нальчик, Откуда Деньги?» Или: «Сергеев Зарезал Маму». Непременно с ошибками. Сделать ошибки в таких простых словах осмелится не каждый, но требовалось постараться.

— Сегодня каждый из вас — Капитан Очевидность, — прибавил человечек с удовлетворением. — Мне нужно, чтобы весь район к утру был синий, чтобы вы украсили каждый угол дома. Разойтись.

— И это всё? — с разочарованием говорит Хасанов внизу. Они вдвоём ждут, пока остальные, воровато оглядываясь и пряча краску в складках одежды, разбредутся каждый в свою сторону, и выкидывает свой баллончик в урну. Отбирает краску у Яно, и в урне звякает во второй раз.

Ощущение некого соперничества, брошенного вызова пропало. Их попросили всего лишь навсего испоганить стены. Сейчас Ислам сам слабо понимал, что за задание он хотел получить от Уважаемого Человека. Ясно для чего: чтобы с треском его провалить. Но теперь всё это больше не казалось ему таким важным.

— Он хотел, чтобы мы испортили город, — задумчиво говорит Яно. — Плохой какой-то человек. И тот, что был днём, тоже плохой.

— Уже вжился в роль? — Ислам усмехается и говорит: — Капитан Очевидность.

Глава 5

Ислам приходит на работу к шести вечера, а уходит, когда ночь за окнами полыхает белыми и цветными огнями. Трое суток через трое. Почти всегда пешком. Ему выделяли деньги на такси, но Ислам потратил их по назначению всего один раз, когда не на шутку разболелся, а потом носоглотка решила взбунтоваться и залить его соплями. Радовался густому, как хлопья пивной пены, снегу или грозе, что растекалась над городом, заключая его в грохочущий кулак. А ты идёшь в этой темноте и смотришь, как вспышки молний очерчивают высотки, как играют они в трамвайных рельсах и танцуют в чёрных стёклах. Представляешь, как разбегается над головой в паутине проводов электричество.

Ислам обожал ходить пешком, но терпеть не мог идти в никуда. Он шёл либо домой, либо на работу. Не важно куда, главное, чтобы была цель и расстояние, которое требовалось пройти. Наслаждаешься каждым шагом, каждое встречное лицо, будто виноградина, лопается во рту, и на языке ощущаешь кисло-сладкий сок. Тут же оно смывается жидким огнём фонарей из-под колёс проезжающей машины, а там за рулём симпатичная шатенка или угрюмый старик в смешной кепке… в сущности, не важно. Главное, чтобы они были, эти лица.

Голова после работы как в тумане, в ноздрях засел горький алкогольный запах, терпкая смесь пивного аромата, винных паров, чего-то покрепче, а также томатного сока и сигаретного дыма, который почему-то всегда пробкой, комком слюны застревает в горле. Ислам любит томатный сок, но после работы… нет, только не после работы.

В те сорок минут, когда мышцы разгоняют застоявшуюся кровь, Хасанов снова понимает, что не всё так плохо. Что людей, оказывается, можно не только переносить, но даже полюбить снова.

— Я представляю, какие люди тебе попадаются, — бурчит Мишаня, — в час ночи. Ты это… не приползай потом отметеленный.

— Их нету, — ржёт Хасанов. — Нету людей. Кроме меня. Это, знаешь ли, плюс.

Исламу их хватает и в кафе.

На самом деле работа барменом не так уж и плоха. Даже отлична, сейчас Ислам не мог представить себя на другом месте. Приближаешься к зелёной вывеске, с лёгкой досадой думаешь, что стрелка часов опять перебежала тебе дорогу. «Травка». Под вывеской и правда зелень, дорожку к дверям окаймляют цветы в старых покрышках. Несмотря на нарочито небрежное оформление фасада, впечатление остаётся как от чего-то хорошо продуманного. Простого, но без излишек.

Кафе угловое в жилом доме, смотрит на две стороны стеклянными стенами. Чуть попозже, когда окончательно стемнеет, там, за стёклами, будут плескаться волны томного жёлтого света. Парочки и весёлые компании будут сворачивать на тропинку между газонами. Внутри музыка, обычно что-то из ненавязчивого эмбиента, бывает поп, а бывают и классические инструменталки. Босс любит классическую музыку, но формату кафе больше подходит электроника.

Стеклянная дверь плывёт под рукой, киваешь охраннику, и он отвешивает тебе небрежный поклон. Собранный, молчаливый.

Проходишь через зал, подмечая, что столики ещё не заняты. Здесь нет бизнес-ланча, как в соседних заведениях, и весь персонал только заступил на пост.

— Привет, Босс.

Кивает, и ты ловишь деловую, в чём-то нервную улыбку. Не такую как посетителям: им предназначена другая, более долгая, более широкая, но за ней не стоит ничего, кроме вежливости.

— Опаздываешь.

— Всего лишь на пять минут. Прости. Шёл пешком.

Она японка с примесью китайской крови. Или наоборот — бес её разберёт… Хотя считает себя именно японкой. Говорит: «В память о папе». От матери ей достался высокий рост, красивые ноги, которые почему-то скрывает под длинными юбками. А ещё идеальные, будто вычерченные грифелем, брови. Всё остальное, говорит, отцовское. Чёрные соломенные волосы, которые никак не желают укладываться в причёску. Очень пышные и глянцевые, как будто каждую прядь взяли и отдельно вымазали ваксой.

— Ты всегда ходишь пешком.

Никогда не поймёшь, журит она тебя за опоздание или нет. Вроде и журит, а вроде и просто констатирует факт. Мол, ага, уже семь минут седьмого. Вакаремаста, Ислам-тян, вычтем у тебя из зарплаты. По интонациям у неё ничего нельзя понять. Отчитывает ли она официантку или прощается с постоянным клиентом — всё одно.

Тем не менее Ислам её любит.

— Не обижайся, Босс. Завтра приду вовремя.

Несмотря на совсем незначительную разницу в возрасте и вполне дружеские отношения, Ислам называет её Боссом. Уж больно похожа на дочь главы мафиозных триад, как в китайских боевиках.

Хасанов идёт переодеваться и в который уже раз дежурно поражается: угораздило же устроиться работать в кафе к азиатам.

Шкафчик лязгает замком, отглаженная форма хрустит под пальцами и одурело пахнет кондиционером для белья. Выскальзывает из ветровки и мечтает: вот её, сбежавшую когда-то от своего отца из Гонконга, находят мафиози. Вот они входят в кафе, оглядываются, все в пронзительно-чёрных пиджаках, шляпы надвинуты на глаза, так что видны только подбородки и рты — как будто бы застёгнутые на потайные молнии. Руки под пиджаками, где бугрятся под мышками кобуры. Он, Ислам, стоит за стойкой, и ему нестерпимо жмёт эта чёртова бабочка на горле. Но дискомфорт уже не имеет значения, а вспотевшие ладони тянутся вниз, туда, где, завёрнутый в полотенце, лежит автомат…

Шкафчик лязгает; пальцы застёгивают пуговицы на манжетах. Хасанов заступает на рабочее место и начинает ополаскивать стаканы; от галстука-бабочки зудит шея, он трогает его указательным пальцем. Гудит машинка для льда, гудит кофе-машина, гудит холодильник, всё это сливается в равномерный сонный гул. Мимо пробегает Босс, нервно поправляет Хасанову галстук и уносится дальше, давать распоряжения поварам. На кухне шумит вода, и оттуда доносятся первые запахи.

На самом деле отец у неё клерк в Киото, а в России она потому, что нестерпимо влюблена в Европу, но до Европы так и не доехала. Осела с матерью и братом в Самаре, вышла замуж за русского. Ислам пару раз его видел, когда тот привозил Сонг на работу на своём форде. Дима. Мировой парень.

Очень неплохо, кстати, она говорит по-русски и по-английски. У Сонг, что называется, предрасположенность к языкам.

Впереди маячит спина Джина, охранника и брата Босса, и Ислам в который уже раз думает, что, чтобы попасть в зал, мафиози придётся пройти через него. И это немного возвращает Хасанова с небес на землю. Не, не пройдут. Он, в отличие от сестры, считает себя китайцем. Очень молчалив — Ислам за всё время вряд ли слышал от него больше двадцати слов. И все не то на китайском, не то на японском: по-русски Джин не говорит совсем. На вопросы предпочитает неопределённо качать головой. Или водить руками в воздухе, и каждый жест в зависимости от контекста может означать одно или другое. «Китайская грамота», — как однажды назвал его Миша.

Задача Джина — встречать гостей у входа, неизменный вежливый полупоклон стал визитной карточкой заведения. Когда люди хотят чего-то, чего нет в соседних барах, они идут «смотреть на китайца».

Миша не выносит молчаливых или непонятных людей, хотя сам как раз такой и есть. В смысле — молчаливый. Уставит злой взгляд исподлобья и давит выражением лица, манерой стоять слишком близко. Заинтересовавший его человек обычно не знает, куда деваться от такого общения. Исламу приходилось не раз вырывать из лап друга таких бедолаг.

— Славный всё-таки малый, — говорит потом Мишаня, потирая пузо. — Классно поговорили. Ток чё он жался, я так и не понял.

Для него поговорить, даже так, — всё равно, что для нас хорошо поесть. Ислам-то — давно уже приевшееся блюдо…

Однажды Миша зашёл к Исламу на работу «выпить пивка за счёт заведеньица». И мимо Джина пройти просто не смог.

Кричит через весь зал Исламу:

— Слушай, а чё этот лакей первый раз поклонился, так я вышел, зашёл, а он уже не кланяется? — и снова пристаёт: — Эй, Северная Корея! Симпатичный у тебя, говорю, пиджачок.

Джин стоит прямо, взгляд в пространство. Скулы, казалось, режут воздух, как горячий нож масло.

— Кунг-фу знаешь?

Миша отступает на два шага, расставляет ноги, пытается изобразить стойку. Получается неуклюже, как будто раскорячили пластилинового человечка.

— Знаешь, да?

Хохочет, хлопая себя по бокам.

— Кунг-фу зашибись. Фильмы с Джеки Чаном — настоящий огонь, веришь, нет? А, он же с твоей родины. Земеля, наверное, да?

Хасанов вздыхает. Хорошо, что Босса рядом нет. Ей бы долго пришлось объяснять, что этот проблемный большой человек — вовсе не проблемный. Говорит:

— Оставь Джина в покое и иди сюда.

— Ну, бывай, товарищ Мао, — хлопает Джина по плечу и вперевалочку идёт к стойке. Столы дрожат на своих тонких, как у оленят, ножках и шарахаются в разные стороны.

— Наверное, хороший он человек, — одобрительно ворчит. — Кланяется, понимаешь… Джеки Чана, прикинь, знает. Мой любимый актёр…

К семи часам начинают подтягиваться первые посетители.

Зал небольшой, весь насквозь стеклянный, будто аквариум. Свет такой, будто вокруг всё и впрямь заполнено водой, движения медлительны и размыты. С десяток столиков, длинная и слегка изогнутая барная стойка похожа на плавник акулы. За спиной — батареи бутылок на трёх уступах, этикетки подсвечены белым светом, настолько холодным, что из него можно наколоть льда.

Просят сделать маргариту. По тому, что заказывает человек, можно понять… да можно понять, в принципе, всё. Компания девушек берёт воздушные коктейли с дольками апельсина. Одинокая дама в красном берёт морс, в высоком запотевшем стакане он возвышается перед ней, словно столбик термометра. Отражается в глазах струйками ртути.

Дама неприязненно и придирчиво косится на своё отражение в бутылках, на поверхности под локтями. Оглядывается и видит ещё с десяток своих отражений. Всё здесь создано для того, чтобы отражать свет.

Ислам ощущает на себе пытливый взгляд.

— Скажите…

— Да? — он наклоняется через стойку. — Огоньку?

В руках у неё незажжённая сигарета.

— Нет-нет. Ещё рано. Я пока не хочу.

Ей тридцать. Можно было бы назвать красивой, если бы не ледяное выражение на лице. А так — просто эффектная. Даже чересчур эффектная. Таким вслед мужчины оборачиваются, но ни одному не хватает смелости подойти и познакомиться.

Ислам ждёт. А она словно и не собирается ничего говорить. Вращает бокал, оставляя на стенках следы от пальцев.

Справа просят пива, и Ислам исполняет заказ, стараясь не удаляться далеко от незнакомки. Погружена в свои мысли — и столбик термометра в глазах растёт. Вернее падает, потому как лицо становится всё холоднее и холоднее, удаляясь от мира. Того и гляди, на ресницах появится иней.

— Скажите, — вдруг повторяет она, и взгляд возвращается на него. — Вы, должно быть, не местный?

— Не местный, — соглашается Ислам. — Из Уфы.

— Должно быть, учитесь в университете?

Скучает. Бокал вертится в руках, и красные блики водят вокруг хороводы. Кого-то ждёт. Или не ждёт — чёрт её разберёт на самом деле. Ногти у неё тоже красные — краска на самых кончиках облупилась и выглядит неряшливо.

Ислам не успел ответить. Она уже задаёт другой вопрос:

— Хорошо у вас там? В Уфе.

— Ну, — уклончиво отвечает Ислам. — Есть неплохие бары.

Нет, не улыбается. Да и слишком слабый это таран, чтобы разбить намёрзший лёд. Ислам думает, интересно, когда она в последний раз танцевала? Наверно, в детстве. Или в институте, на выпускном вечере. Такие женщины не танцуют. В кафе и барах, в клубах они обычно сидят, закинув ногу за ногу, окутанные сигаретным дымом.

— И что, — спрашивает, — самолёты туда ночью летают?

— Вот уж не знаю, — смеётся Ислам. Заказов пока нет, и он смахивает со стойки невидимые пылинки. Просто чтобы не сидеть без дела. Компания справа — трое мужчин — хлещет своё пиво и создают так необходимый сейчас фон. Зашедшие после работы выпить трудяги. Ислам представляет, как они выключают свои суперсовременные компьютеры, оставляют пежо и митсубиши на стоянке и едут на такси пьянствовать. Сегодня четверг, и завтра можно немного припоздниться на работу и пораньше свалить. — Наверняка. У нас есть аэропорт. Уфа — прекрасный город, и, я думаю, вы бы не пожалели, если бы…

— Назовите для меня любой город.

Будто бы и не слышит его.

— Город?

— Да. Город. Или место. Любое.

— Давайте попробуем.

— Да. Будьте так любезны.

Все города, кроме почему-то Таллинна, куда-то испарились. Так бывает всегда. Попросят тебя рассказать что-нибудь забавное или вспомнить какой-то случай, и ты вроде бы и знаешь, но… не помнишь. Так же и сейчас. Вроде бы легко, но Хасанов не может относиться к чьей-то просьбе — искренней просьбе: Валюту и Уважаемого Человека в расчёт можно не брать — наплевательски. И подобная крошечная проблемка встаёт перед ним горой, на которую приходится лезть. Какой ей город нужен? Курорт или, напротив, северный? В Америке, рядом с каньоном, или где-нибудь на австралийском архипелаге? Мегаполис с десятком мостов через канал или засушливая деревенька с парой тысячей жителей?..

Хасанов говорит с досадой:

— Таллинн.

— О, — сказала она без выражения. — Это где? Швеция?

— Почти. Эстония.

Чёрт бы его побрал, Яно, с его Таллинном.

— Наверняка там все бегают по утрам, — продолжает она. — И выгуливают собак. И соседи вежливо здороваются друг с другом.

— Не знаю, — растерялся Ислам. — У меня оттуда друг. Если вы хотите, мне нетрудно спросить…

— Интересно, туда летают самолёты ночью?

— Должно быть.

— Спасибо, — говорит она, обдав холодом. Зубы ровные, как кристаллики льда. Встаёт, оставив чуть тронутый морс. — Сколько я вам должна за города?

Ледяная язвительность заползает чуть не под манжеты, и Ислам растерянно потирает запястья.

— За города нисколько. Я ведь их мало вспомнил. Только Таллинн и всё. А за морс — сорок пять.

Оставляет деньги и исчезает, растворяется в черноте за дверью. Компания справа становится шумнее, словно кто-то прибавил звук.

Прибегает одна из девочек-официанток, Даша, просит подготовить стопочку.

— Там мужичок опять тот, — говорит. На лице проскакивает что-то, граничащее с равнодушием. Какое-то беспокойство, о котором она, возможно, даже не подозревает. Откровенно говоря, Хасанов сам не понимает, почему он это заметил.

Ислам смотрит в ту сторону, и человек у окна здоровается. Машет рукой, говорит что-то, но в зале слишком шумно. Человек у окна это понимает. Просто здоровается.

— Это Валентин.

— Он какой-то непонятный, — говорит Даша. Морщится. — И пьёт много.

— Не бойся, — говорит Ислам. — Если начнёт буянить, у нас есть Джин.

Даша прыскает. Говорит слегка пренебрежительно:

— Не начнёт. Как обычно, напьётся и отрубится тихо у себя в уголке.

На подносе размещается стопка с долькой лимона.

— Видишь, даже не буянит. И за попу не щиплет, — говорит Ислам вслед убежавшей официантке. — Золотой клиент.

Немного погодя, разобравшись с делами, Ислам отлучается перекинуться парой слов с Валентином.

Ему нравится этот человечек. Совсем уже не молодой, с каким-то измождённым костлявым лицом и сеточкой вен на лбу под жидкими волосами. Очки в тяжёлой чёрной оправе смотрятся очень модно, в таких ходит прогрессивная молодёжь, не доверяющая линзам. Не столько инструмент для зрения, сколько дополнение к имиджу. Валентину они не очень подходят, но куда лучше любых стариковских. А ещё он разрешает обращаться к себе на ты. Сам в первый день об этом попросил, смущаясь при этом до безобразния. Вообще в каждом его жесте, движении, выражении лица сквозит смущение. Иногда оно прячется, иногда настолько явно, что смущаешься сам.

Одет очень представительно. Чёрный пиджак, безукоризненный галстук в косую полоску, свет стекается на кончиках туфель. Стрелочки на брюках на коленях собираются в морщины.

Ислам ни разу не спрашивал, кем он работает, но почему-то ему казалось, что работает с детьми. Где-нибудь в хорошей школе или в гимназии. Может быть, частный педагог.

— Ислам, присаживайся.

Суетится, пытаясь ногой и рукой отодвинуть для Хасанова стул. Когда парень устроился, кивает за окно:

— Видишь фонарь?

— Вижу. Я ненадолго. На минутку. Как вы сегодня?

— Как всегда, мой мальчик. Ты слушай. Сейчас начнётся самое классное. Слышал гром?

— Да вроде. Когда шёл на работу.

— Ага! И я о том же. И в воздухе пахнет дождём. Будет очень красиво: свет фонаря и дождь. Я рассчитываю даже на ливень. Представляешь, как здорово? Свет, и сплошная стена ливня. У вас здесь хорошие окна. Я люблю смотреть в окна, особенно когда идёт дождь. Понимаешь?

Последнее слово произносит уже робко, почти жалобно, будто бы жалеет об этом своём излиянии. Ислам кивает, он сам чувствует себя не в своей тарелке. Неловко молчат секунд десять, а потом стопка в худых руках решительным движением опрокидывается в рот.

— Снег, конечно, ещё лучше, — говорит Валентин с новыми силами. Будто открылось второе дыхание. — Но, сам понимаешь.

Разводит руками.

— До снега ещё два месяца, — смеётся Ислам.

— Да, два месяца. Но, знаешь, ожидание чего-то прекрасного… пусть даже такой мелочи, как снег, само по себе — огромное удовольствие. Огромное. А можно повторить? Не затруднит? Лучше сразу графинчик. И закусочки. Чтобы твой босс, эта смешная китаяночка, подумала, что я тут кого-нибудь жду, и не выгнала меня взашей. Что у меня опаздывает дама или что-нибудь подобное. А?

Подмигивает Хасанову, среди редких зубов сквозит смущение.

— Конечно, можно.

— Может быть, я опять усну, — говорит Валентин. — Как будете закрываться, вытолкай меня, пожалуйста, за дверь.

Пройдёт час, и Валентин конечно же будет дремать над своим графином. Зачем только люди не ходят в кафе? Вот он, например, живёт в этом же доме, на четвёртом этаже. А на первый спускается поспать. Он готов, он радостно ожидает беспокойного сна в окружении музыки, шума людских голосов. Закусывает это ожидание дольками лимона или сёмгой.

Кажется, он не может спать в тишине. Сон подкрадывается к нему, прячась за повседневным гулом вечернего кафе.

Ислам подходит будить его, только когда все посетители уже разошлись по домам, а стрелки часов подкрадываются к трём. Свет в зале глушат, а Сонг отчаянно зевает.

— Опять этот господин, — говорит она и смотрит на Валентина с лёгкой укоризной, как на нашкодившего ребёнка.

Она любит свою работу, а значит, любит и своих клиентов. И ничего страшного, если один из них слегка перепил и заснул за столом. Вот только в четвёртый раз… а, ладно.

Люди идут и идут, каждому требуется уделить хоть немножко внимания. Слова летают самые незначительные: здравствуйте, какой сорт, вам смешать, четыреста десять, работаем до трёх, нет, телевизора у нас нет и футбол вряд ли покажем… Мало кому хочется поговорить на самом деле. Даже если это случается, такие диалоги в действительности — монологи, которые ты должен выслушать. Возможно, это не обязательно, достаточно кивать и подливать спиртное, но Ислам считает своим долгом — слушать. Своего рода служебной обязанностью. Когда-нибудь он отсюда уйдёт и тогда непременно посоветует Сонг приписать это к перечню служебных обязанностей в договоре.

Всем нужен человек, которому наплевать. Который слегка посочувствует, подольёт в бокал горько-сладких пузырьков и заберёт деньги. Они боятся разговаривать друг с другом и поэтому разговаривают с барменом. Или с официантками. С теми, кого они видят в лучшем случае с десяток раз в жизни.

Глава 6

Ислам возвращается домой, дослушивая на ступенях общежития уходящую грозу. Смотрит на тёмные окна. Яно спит.

Поднимается, редкие курильщики провожают его сонными глазами, открывает ключом дверь. Нет, не спит. Его ещё нет дома. Странно, Яно никогда нигде не задерживается.

Ислам размышляет, хочется ли ему спать. По всему выходит, что не слишком. Садится к компьютеру, включает музыку и в этот момент слышит, как Яно входит в комнату. Туфли стучат бодрее и весомее, чем обычно, и Хасанов чувствует, словно радарами, лопатками, как сосед по комнате застыл на пороге. Как принимается расшнуровывать ботинки, переложив свой Значительный Вид на сгиб локтя. Обычно его не слышно ровно до тех пор, пока не разуется, не повесит на крючок пальто и не коснётся плеча, чтобы добиться внимания Ислама, и печальным тоном попросить убавить музыку. От этой его привычки Хасанов не раз проливал на клавиатуру чай.

Внутри нарастает, как снежный ком, любопытство, Ислам чувствует, как трепыхаются, чувствуя его приближение, лёгкие. Спрашивает:

— Что такое? Выглядишь так, как будто тебе тётя из Амстердама посылку прислала.

— У меня нет тёти в Амстердаме, — говорит. Бережно ставит свой Значительный Вид на стол перед самым носом Ислама, и тот жадно раздувает ноздри. Чего он действительно терпеть не может, так это загадочного выражения на чужом лице. Хочется кликнуть по нему правой кнопкой мышки и щёлкнуть «распаковать».

— Давай уже, не тяни.

Молчит, и лицо такое загадочное-загадочное. Значительное. Видно, из самого лезет из всех щелей, Значительный Вид трепыхается, как парус на ветру, вот-вот пойдёт прорехами.

— Сделай музыку потише, пожалуйста.

Сама невинность. Змей-искуситель. Ислам выключает винамп, отрубает от сети колонки.

— Доволен? Теперь выкладывай.

— Я познакомился с очень интересными ребятами.

— Что за ребята? Ты познакомился с проститутками?

— Никакие не п-проститутки!

В минуты волнения Яно слегка заикается. Правда, количество вещей, которые могут по-настоящему тронуть его за живое, стремятся к минус бесконечности. Яно есть дело до всего, но он легко может уйти из одного своего мира в другой, если в первом на него кинут недобрый взгляд или не станут слушать. У всех остальных же есть только здесь и сейчас.

Уходит в свой конец комнаты, где сбрасывает с себя все социальные нормы, так же, как до этого сбросил кеды. Потягивается и с наслаждением ныряет в своё ян. Сомик, которого выпустили в родной аквариум. Зарывается в ил, в груду цветных маек, книг и карт на диване, наружу торчат только глаза. Кровать под ним колышется, из-под одеяла во все стороны лезут подушки. Он всегда спит одновременно на трёх подушках. А когда настроение портится или, наоборот, взлетает до небес, достаёт ещё одну, синюю с ярко-жёлтыми месяцами и звёздами на наволочке.

— Ладно. Хорошо, не проститутки. Прости мне моё желание сострить. Оно иногда опережает здравый смысл.

— Оно всегда его опережает, — укоризненно.

И снова молчание. Не молчание, а скорее его эквивалент общения. Так молчать может только Яно. Вроде и молчит, а в то же время — общается с тобой. И действительно, посидишь с ним вот так вот, и возникает ощущение, что хорошо поговорили. Только вот о чём — не помнишь.

Нет, ну в конце-то концов! Сколько можно!

— Выкладывай давай.

Яно вскакивает и начинает прохаживаться по комнате, в волнении залезая носками на половину Хасанова. Граница колеблется, словно линия прибоя, и вещи начинают переваливаться на эту половину. Неряшливая тетрадка с набором нот для духовых инструментов всё ближе к стулу Ислама, коробочка с разноцветными шариками-прыгунами опрокидывается, рассыпая содержимое.

— Я познакомился с такими ребятами…

— Солдат шёл по улице домой, и увидел он этих ребят, — насмешливо декламирует Хасанов.

Яно замахал руками:

— Ты не понимаешь! Это ребята такие же как мы. Против всего.

— Как это?

— Ну, помнишь, как мы листовки отдирали?

— Ну.

— Они так тоже умеют.

— Да ладно.

— Точно. Только у них, как это… калибр другой.

— Занимаются щитовой рекламой?

Яно объясняет, и Ислам заинтересованно спрашивает:

— Нечто вроде анархистов или этих, как их… несогласных. Это у них ты весь день пропадал?

— У них. И пойду ещё завтра!

— Что же, если они хотят прибрать на улицах, то я вас благословляю. Смотрите только, не настрогайте детей.

Яно подходит совсем близко, волоча за собой за обвивший ногу провод зарядник от телефона. Заглядывает в лицо Хасанову.

— А пошли завтра после пар со мной?

— Это же твои друзья.

— Ты работаешь?

— Нет…

— Вот и идём. Тебе они тоже понравятся.

Яно снимает очки, чтобы протереть стёкла низом майки, и на лице проступает несвойственное ему упрямство.

Ислам удивлён этому так, что не может не согласиться.

Хасанов подозревал, что ехать далеко не придётся: наверняка эти волшебные люди сидят где-то под боком. Но что настолько под боком, стало для него сюрпризом. Сразу после пар Яно с таинственным выражением потащил его по тёмным закоулкам университета. На первом этаже много закрытых кабинетов, и в одну из таких дверей, ничем не отличающихся от других, эстонец и стучит.

В двери обозначается щель:

— Это ещё кто такой?

Яно подтаскивает Ислама под лучик света, и Хасанов наблюдает внимательный глаз и краешек чьего-то небритого подбородка.

— Он мой друг.

— Какой ещё друг? — не унимается страж. — А ты кто такой?

Яно роняет руки.

— Я же вчера. Я же был вчера… с Наташей. Ну как же?

— Ааа. С Наташей. Пароль помнишь? — спрашивают с сомнением.

— Не помню, — сокрушается Яно.

— Ладно. Проходите.

Их впускают внутрь, и обстановка наносит удары по органам чувств. На зубах, словно жвачка, горький запах клея, сладковатый типографский запах, такой, который бывает от свеженапечатанных книг, всё вместе замешано на сухом механическом тепле. В ушах пробкой становится звук десятка голосов, какой-то скрежет, стук как будто, к этому примешивается невозможный в этой обстановке истеричный перебор клавиш пианино: пианист, похоже, ударяя по клавише, попадает пальцами по обеим соседним. В этой какофонии с трудом угадывается Чайковский. «Времена года» обретают какие-то новые оттенки: словно в разгар лета над твоей головой разворачиваются небеса и начинает идти снег. Из другого угла надсадно звучит на какой-то дедовской УКВ-волне радио. Даже воздух, кажется, лижет наждачкой кожу.

— Пароль запомнил?

Яно пытается перекричать шум.

— Какой пароль?

Ислам одурело вертит головой. Мимо сразу во все стороны носятся какие-то люди.

— Не помню.

— И я о том же.

— «Не помню» — это пароль. Он у них постоянный. А наружу пускают разные идиотские пароли вроде «Честь и кровь» или «Заветы нового Мира». Потому что желающих сюда попасть мало не становится. Хитро, правда?

Хасанов зачарованно кивает.

Клуб у них и впрямь знатный. По головам людей здесь считать бессмысленно: всё равно, что пытаться сосчитать выводок мышей в одной клетке. Все чем-то заняты, металлический голос диктора с радио тонет в гуле голосов. Курят прямо здесь, и банки с окурками блуждают по залу, словно бутылки с чудесными посланиями где-то в Тихом океане. В беспорядке бродят стулья, иногда зачем-то забираясь друг другу на спины. У окна громоздится целая пирамида из таких вот акробатов. С другой стороны могучий рояль, несколько сдвинутых вместе столов перед ним превращены не то в лабораторию, не то в столовую. Там склянки на хрупких спицах, какие-то немытые блюдца. Ислам вытягивает шею, пытаясь разглядеть пианиста, но тот уже исчез, оставив после себя поднятую крышку и затихающие под потолком звуки басовых клавиш.

— Наташа! — зовёт Яно и устремляется в глубь зала, протискиваясь среди вспотевших тел.

Наталья высокая, тонкая, как спица, Ислам видит, как она ныряет в толпу своих соратников, чтобы вынырнуть с другой стороны, уже возле Яно.

— Яник, — говорит она ласково и тянет к нему руки. — Ты к нам вернулся.

Встряхивает головой, так, что волосы чиркают по шее. Очень выразительно, и сразу понятно, что это её любимый жест.

«Не самая красивая девчонка, — решает Ислам. — Очень уж своеобразное лицо». Нос выдаётся вперёд, как будто у хищной птицы, да ещё с заметной горбинкой. Лицо немного вытянуто, как будто бы за этот нос ещё взялись и потянули. Зато волосы роскошные. Угольно-чёрные, но с крашеными в красный кончиками. Каре, чёлка плещется почти на глазах, и, когда она встряхивает головой, брови мелькают угольными росчерками. Великолепные брови. Такие стоит прятать, дабы не показывать первому встречному. А только тем, кто достоин. И ещё рот очень красивый. Большой, с пухлыми, чётко очерченным губами — тоже очень неординарный. Губы она не красит совсем, и это, на взгляд Хасанова, ей очень идёт.

Такая штука — этот рот — кому-то, быть может, и не понравился бы, кто-то не обратит внимания, а вот его зацепила.

Яно тычет пальцем в Ислама, что-то говорит на ухо девушке, и она улыбается. Подходит ближе, тянет руки, и вместо рукопожатия смыкает их за спиной Ислама. От неё пахнет тонкими дамскими сигаретами.

— Ты друг Яника?

— Сосед, — смущённо отвечает Ислам.

— Как замечательно! Нам здесь нужны новые люди. Будем знакомы. Я Ната, там вон Тумаков, Славик, это Арамис, вон там, дальше, под окном, Вася. Это Алёна, а вот этот шустрик — Митя. Мы здесь… это София. София, поздоровайся с Исламом. Мы здесь живём очень дружной компанией. Я тебе потом всё расскажу. Работаем над тем, чтобы жизнь наших друзей и просто людей вокруг стала чуточку лучше. Вносим свой крошечный вклад. Помогаем ребятам противостоять произволу и взяточничеству учебных заведений.

Говорит она быстро, язычок так и мелькает, замешивая слова в густой коктейль. Говорит слегка с украинским акцентом, хотя сама на хохлушку не похожа. Во всяком случае Хасанов их представлял по-другому. Лицо очень живое, особенно губы. То и дело норовят вытянуться трубочкой, растянуться во внезапной улыбке или обижено надуться. И все эти состояния обычно укладываются в две-три секунды.

— У вас здесь что? Стадия постоянного ремонта? — спрашивает Хасанов.

— Готовимся к митингу, — гордо говорит Наташа.

— К митингу?

Ислам немного скисает. Ещё всучат какой-нибудь глупый плакат… нет уж, пускай не рассчитывают. Он здесь в первый и последний раз.

— Ага. Депеш мод у мэрии. Экстремальный флешмоб: все вырядимся в тулупы и телогрейки, вроде как бомжики, и будем попрошайничать у них под окнами. И бутылки собирать. Приходи тоже.

— Если не будет работы, — уклончиво отвечает Ислам.

Наташа отводит их к окну, где потише.

— Официально это поэтический кружок, — Наташа хихикает. — Слышали бы они, какие стихи здесь читают. Каждую неделю нас спрашивают, когда, мол, доделаем табличку на дверь. А мы всё отнекиваемся. Ведь повесим табличку — попрут какие-нибудь очкарики.

Она устраивается с ногами на подоконнике, отодвинув стопку пожелтевших газет. Достаёт и прячет за ухом сигаретку.

— Мы недавно выбили это помещение. Точнее я выбила. Устроила забастовку у деканата. Умоляла, просила. Говорят, нет помещений. Уходят с работы, а я сижу. Другие ребята разошлись уже, у них дела ещё были… Приходят — сижу. Точнее, нет, не так. Я вытянулась на диванчике и делаю вид, что дрыхну. Их проняло.

— Это называется «находчивость», — вставляет Тумаков.

— И что? Никогда не проверяют? — спрашивает Ислам, глубоко сомневаясь, что декану есть до этого дело. Он же, наверное, занятой дядька.

— Иногда проверяют. Заходит Нина Николаевна, которая по литре у нас. Якобы любит стихи послушать, — она кривляется, изображая эту самую Нину Николаевну. — Но Слава читает самые свои мирные, а ещё Ахматову. Он так хорошо читает! Не оторваться. Поэтому она так часто и приходит. Мы просим его читать похуже, но он так не может. Творческая личность, — она говорит почти без перехода: — Сейчас подоспеет чай.

За роялем устроено нечто вроде кухни — и жуткий беспорядок. Тарелки стоят одна на другой, к одежде прилипают крошки, везде почерневшие пятна от разлитого кофе.

— Подтягивайте стулья и садитесь, где почище, — говорит Наташа. Убирает с табурета кастрюльку с остатками чего-то неаппетитного. — Ну как вам клуб?

— Несколько необычно, — признаёт Ислам, а Яно отчаянно кивает.

— Мы хотели сделать что-то наподобие того, как было в Бойцовском клубе. Проект «Разгром»! Смотрели, а? Вот только жить здесь проблематично. И исчезать всё равно приходится. И никаких тайных документов не оставишь, потому как два раза в неделю приходит техничка. Мы пытались выкрасть у неё график уборки, чтобы хотя бы знать, по каким дням нам готовится отражать атаки, но — представляете? — у неё и графика-то нет. Приходит, когда приспичит. Ну куда это годится?

— Угу. Мыло-то хоть не варите? — спрашивает Хасанов, косясь на пробирки и приборы из кабинета химии на столе.

— Не варим, — Наташа ржёт. — У нас есть неплохие спецы. Вон стоит. Ваня Липеев. Но нам это без надобности. Знаешь, как хиппи — граната. Мы здесь воюем немного другими способами.

Она нацеливает в Ислама палец, подмигивает.

— Конечно, это не то оружие, которое есть у наших оппонентов. Поражает не тело, но мозги. Но зато у нас его больше. Баллончики с краской против каждого водомёта. Плакат после каждой дубинки. Мегафон и томик стихов против слезоточивого газа… Кстати, Ваня говорит, что эти рецепты напалма из «…клуба» ни черта не работают. Которые призывают смешать бензин и апельсиновый сок…

— Хорошо, — говорит Ислам. — Не хотел бы я на какой-нибудь из лекций улететь в космос.

— Пытались связаться с лимоновцами, — вдохновенно говорит Наташа. — Похоже, им нужна ячейка в Самаре. Правда, сейчас, перед выборами, они там все по горло заняты. Бойкотируют их, эти выборы. А мы здесь пока занимаемся тем же самым.

— Они вам так нужны? Лимоновцы? — спрашивает Ислам, просто чтобы что-то спросить. Яно сидит рядом, но в то же время на месте усидеть не может. Восторженно пялится по сторонам.

Наташа опускает по чашкам пакетики с жёлтыми ярлычками, разливает кипяток. Не спросив, кладёт всем по две ложки сахара.

— Мы им нужны. Ну, в любом случае лучше по возможности держаться за руки. Чем нас больше, тем лучше. Правда?

Внимательно смотрит в глаза сначала одному, потом второму. Пар от всех трёх кружек завязывается над головами прихотливым узлом.

— Значит, вы боретесь в первую очередь с произволом преподавателей?

— Не только. Просто это, — она делает на последнем слове ударение, — касается нас сейчас больше всего. Сам понимаешь. Мы просто люди, которые хотят что-то изменить. Мечтатели и раздолбаи, которые не хотят жить по правилам, которые не любят, когда их трахают старики, меняющие закорючку в зачётке на телевизоры и домашние кинотеатры. Которые трясут со студентов деньги и нагло подруливают потом к институтам на новых фордах. Я их ненавижу.

Ислам смотрит на Наташу. Она разошлась не на шутку, говорит быстро и с возмущением, подбородок нервно подрагивает, в руке плещется горячий чай, и капли вот-вот полетят на колени. Отодвигается, на всякий случай.

— Конечно, у них зарплата не ахти, — продолжает она. — У меня бабушка — преподаватель математики в школе, получает копейки. Но это не даёт им право быть козлами. Если уж поставила тебя жизнь раком — терпи, а не пытайся вертеться и думать, как бы с этого получить ещё и удовольствие. Или разгибайся, если позволяют тебе силы. Ведь верно?

Она с апломбом смотрит в глаза Яно, потом Исламу, и оба синхронно кивают.

— Есть планы на вечер?

Очередная смена темы застаёт Хасанова врасплох. Яно уже мотает головой:

— У нас нет.

— Отлично. Ночью пойдём в рейд. Да, Слава?.. Пойдём и возьмём вас двоих с собой.

* * *

Темнеет в это время года не так рано, и Яно всё это время не находит себе места. Бродит по коридору, заглядывает на кухню, где в мойке уже четвёртый день отмокает от яичницы чья-то сковорода, робко выглядывает в шумную гостиную, где пульсирует в магнитофоне голос Эм Джей, дуются в карты, сдвинув головы, обсуждают что-то, и отсюда кажется, что они играют в шахматы чайными чашками. Кто-то спит в кресле, и телевизор заглядывает ему в лицо, обозначает белые пятна на подбородке, опущенных веках и на лбу, под колючими волосами.

Яно никто не видит, и он топчется перед входом, а потом топает обратно, чтобы выглянуть в окно в конце коридора или пошуметь водой в ванной.

Ислам размышляет, как хорошо было бы остаться дома.

Если уж на то пошло, эти ребята довольно забавные. Такие же мечтатели, как Яно, только в отличие от эстонца у этих ещё и чешутся руки. А когда у мечтателей чешутся руки, это, как правило, страшно. Потому как всё идёт наперекосяк.

Хуже всего, что они не знают, за что конкретно бороться. Нет, не так… знают, имеют в голове некое абстрактное представление вселенского добра, но у каждого оно своё.

Зато Яно от них без ума. Ещё бы: нашёл братьев по разуму. И только ради этого Ислам готов был этим ребятам простить всё на свете.

Наконец подступает время, и он тащит засыпающего Ислама мимо картёжников на улицу и к торцу университета. Там многозначительно молчит компания в неброских шмотках, и Наташа машет им рукой.

Здесь Слава со сдвинутой на затылок кепкой и нервными руками, которые он до поры, как револьверы, распихал по карманам. Девушка Лида, её Ислам в клубе не видел, высокая, с округлым лицом и непослушными кудряшками. Она глазеет на всех растерянно, и у Хасанова складывается впечатление, что она сама плохо понимает, зачем пришла. И паренёк, которого представляют Арамисом, маленький и бойкий, с живым лицом и значительными ушами, настолько идеальными по форме, насколько вообще идеальны могут быть уши. Он знает о такой выдающейся черте, и поэтому на обоих мочках у него серьги, на одной две, на другой — три, а в раковине блестят гвоздики.

У Наташи большая сумка. Лямка натянулась, как струна, и когда бьётся о ляжку, слышится жестяной звук.

— Там краска, — отвечает она на вопрос Хасанова. — Будем рисовать.

— Что-то вроде призывов голосовать за того-то и за того-то такими больши-ими кривыми буквами?

Наталья фыркает. Говорит гневно, голос звенит в ушах, кажется, даже вон там, у дороги, слышно, и вся кампания принимается на неё шикать.

— Мы художники. А все, кто такое творит, грязные политические прихвостни. Школьники, которых нанимают за деньги портить стены. Вандалы. На самом деле здесь идёт не пиар, а антипиар. Никому не нравятся написанные с ошибками призывы голосовать за того или за другого. Поэтому за него не голосуют. Представляешь, с ошибками!

— Надписи эти не стираются, — хмуро говорит Слава. — В лучшем случае замазываются следующей ватагой школьников, нанятой уже тем, за кого призывали «голосовать».

— С ошибками призывали, — встревает Наталья.

— С ошибками, — соглашается Слава. — Поэтому мы превращаем их в произведения искусства. Рисуем сверху что-то симпатичное. Всё, хватит маячить. Двинули.

Они напоминают не хорошо слаженную группу, а ватагу студентов-раздолбаев, возвращающихся по домам после вечеринки. Разве что песни не поют.

Это отличное прикрытие. Гораздо больше подозрений вызывают ребята в тёмных майках или спецовках, сверкающие бритыми головами и тенью скользящие по улицам. Образ которых в первую очередь возникает в голове при слове «рейд». От таких спешат убраться подальше. А отряд Славы провожают снисходительными улыбками даже припозднившиеся с работы тётки. Или брезгливо поджатыми губами — кто как.

Хотя он-то как раз и не давал своей команде потерять лицо. Внимательный, губы поджаты, а в движениях грация кобры. Зыркает исподлобья туда и сюда, взбитые ветром в перья волосы и брови, которые украсили бы любого кинозлодея, довершают образ.

Зато майка ярко-жёлтая, с Че Бурашкой с автоматом на груди, она лезет в глаза не хуже сигнала светофора.

Мимо проплывают коттеджи, укрытые сонными яблонями, где-то там, в глубинах дворов, плывут квадраты светлых окон. Яно вертит головой, и, если на него смотреть краем глаза, эти движения напоминают движения штопора. Ислам беседует с Арамисом, Слава с претензией разглядывает встречные заборы и напоминает этими манерами дворняжку, ищущую метки товарок.

— Подожди-ка, — говорит Наташа с горящими глазами, и группа мигом затихает. Будто кто-то убавил с пульта звук. — Арамис, полотенце. Вон на ту камеру.

— Что она задумала, — бурчит Слава. — Беспокойная женщина.

В руках у Арамиса белеет белая тряпица, на лесках парочка утяжелителей — обычных рыболовных грузил — так что конструкция напоминает рыбацкую сеть. К камере на заборе на цыпочках по «мёртвой зоне», движение, такое как в фильмах про пиратов, когда забрасывают абордажные крюки. И на объективе повисает тряпка, залётный ветерок жуёт её, но сбросить не может.

Наташа бросается туда, куда смотрела камера. Там ворота, огромная надпись: «ОСТОРОЖНО ЗЛАЯ СОБАКА» — поперёк. В руках что-то медное, баллончик с краской, шипит, распыляя красную жидкость.

— Быстрее давай, — говорит Слава. Смотрит по сторонам, но свидетелей нет. Руки Наташи движутся плавно, иногда вспыхивает луч фонарика, выхватывая пятна краски. Ислам косится на Яно: тот смотрит, затаив дыхание, лицо раскраснелось, как будто это над ним сейчас колдуют с баллончиком.

— Готово! — говорит Наташа. — Убирай заглушку.

Отступает на шаг, чтобы посмотреть на результат. Справа и слева слышится фырканье. Лида надувает губы, чтобы не захохотать. Тумаков всё больше мрачнеет. Яно открывает и закрывает рот, как рыба на берегу.

Вместо прежней надписи теперь красуется: «ОСТОРОЖНО, ЗЛАЯ КИСА».

— Я думала, будет смешнее, — после паузы говорит Наташа.

— Но запятую ты здорово подрисовала, — с некоторым сомнением говорит Арамис. — Мы же вроде как за грамотность?

— Ага. Но всё равно, как-то глупо. С этой кисой… эх.

Ислам больше не может сдерживаться. Ржёт, как сумасшедший, стараясь только не перебудить всю улицу. Где-то залаяла тяжёлым кашляющим лаем собака. Наверняка та самая. Злая.

— Ты что? — подскочила Наташа.

— Это глупо… но… очень… смешно… — пыхтит он.

— Ты правда так думаешь?

Он кивает, и она расплывается в улыбке:

— Спасибо.

Полотенце спряталось в рюкзаке у Арамиса, и они спешат прочь, пока не выглянул хозяин.

Слава схож лицом с недостроенным зданием, что проплывает сейчас справа, как большой ледокол. Такой же серый и с провалами глаз. Наверняка Ислам упал в его глазах куда ниже плинтуса, но всё-таки не мог остановиться — ржал до тех пор, пока вместо смеха из глотки не стало выдираться хриплое шипение.

Очень скоро они находят вторую свою глобальную жертву за этот день. Дошли до микрорайона и разделились: Арамис с Любой исчезли с каким-то секретным заданием, Слава повёл остальных за собою во дворы и остановил возле красного новенького опеля. Сверился по бумажке с номером, и из внутреннего кармана куртки появился чехол из-под очков, а оттуда — шило с перемотанной изолентой ручкой.

— Загрязняют окружающую среду? — понимающе спрашивает Ислам.

— Не пори чепухи, — сурово говорит Слава. Приспосабливает шило к покрышке, появляется молоток — небольшой, хозяйственная штучка, такой есть в каждом доме.

— А разве так можно? — спрашивает Яно.

— Так нужно, — шепчет Наташа. — Тише. А то засекут.

Ястребиное лицо поворачивается в полутьме вправо и влево. Вся напряжённая, будто гитарная струна, вроде бы стоит на месте, но кеды всё равно скрипят по асфальту, и в такт этому звуку скрипят нервы всех четверых. Звук кажется оглушительным. Удар молотка по сравнению с ним — мягкий, как будто кто-то ударил кулаком по подушке.

Хлоп — и всё. Слава уже приноравливается, чтобы сделать следующую дырку. Откладывает молоток, вытягивает из обоймы другое шило и всучивает Яно.

— Займись пока теми двумя колёсами. По четыре дырки в каждом, не меньше. Запомнил? Молотка второго нет, подбери где-нибудь кирпич. Вон там посмотри, около трэша, там их полно. Только свет не зажигай.

Яно вертит в руках шило, длинные пальцы путаются. Ислам давит губами улыбку и представляет, как он потом будет распутывать многочисленные узлы на руках. Эстонец вытягивает шею, пытаясь рассмотреть в той стороне кирпичи, но от друзей далеко не отходит.

— Я принесу. У тебя оружие, и ты нужен тут, — шепчет Ислам.

— Спасибо, — лопочет Яно.

Ага, вот и кирпич. Точнее обломок, хорошие кирпичи-то никто не выбрасывает. Когда возвращается, Яно уже успел наколоться. Сопит обиженно, засунув большой палец в рот.

— Может, лучше ты? — говорит.

— Я вообще с тобой только за компанию пошёл.

— А. Ладно…

Обходит машину, неловко пристраивается к переднему колесу.

— По четыре дырки в каждом, — рычит Слава. — Не меньше.

— Слушай-ка, а давай мы его ещё и распишем. Шины резать — это как-то скучно, — вдруг говорит Наташа.

Слишком громко. Такие люди, люди-струны, всегда прибавляют в громкости, когда в голову приходит какая-то идея. Как будто кто-то щёлкает внутри зажигалкой. Все трое хором на неё шикают. Тоже слишком громко получилось. «Но, возможно, — думает Ислам, — люди подумают, что это какие-нибудь ночные птицы. Да, ночные птицы, только и всего».

— Поговори мне ещё тут, — сопит Слава. — Сейчас придёт хозяин, и уже скучно не будет…

— Не, ну Слав. Ну серьёзно. Краски у нас хватит.

— Не пори чушь. Сейчас не пасха, чтобы разрисовывать яйца этому кренделю.

Наташа тем не менее лезет в рюкзак, и вот уже в каждой руке по баллончику. Зажигалка полыхает вовсю, разгоняя темноту у неё в голове.

— Да ладно тебе. Шины — это прошлый век. Ну пожа-алуйста.

— Ладно. Несносная девчонка. Ладно, ладно. Только тише. Закрой рот и делай всё молча.

Наташа порывисто обнимает Тумакова, сумка раскрывается под её руками, баллончики норовят раскатиться в стороны.

— Чья это машина? — спрашивает Ислам.

Слава швыряет в него недовольным взглядом.

— Селиванова. Сидит в районной администрации, некрупная сошка по образовательной деятельности. Два дня назад приезжал в универ. Не слышал?

— Слышал, — признаётся Ислам.

— Как думаешь, откуда у него такая тачка?

Хасанов жмёт плечами. На языке вертится вопрос, и Ислам не может его удержать:

— Слушай. А ты у нас учишься?

— Выгнали с третьего.

Ислам не уточняет почему. И так понятно: причина выгнать такого найдётся всегда. Но Слава добавляет:

— Отправил подальше пару завучей и директора. И не жалею об этом.

— Его до сих пор пускают на проходной, — с гордостью говорит Наташа. — И пару раз ловили в коридорах.

— До тех пор, пока я могу свободно и безнаказанно шарахаться по этому зданию, я буду возглавлять клуб. Такая безалаберность меня не просто возмущает — она танцует передо мной, как матадор перед быком. И я вновь и вновь буду выставлять рога. Как самый настоящий бык. Директор не узнаёт меня, хотя орал до хрипоты и грозился сдать правоохранительным за неуважение к его персоне. А за что, скажите мне, я должен его уважать? Надутый гусь…

Когда двадцать минут спустя они уходили через спящие дворы, автомобиль расцвёл чёрными точками и глазами на бампере и стал похож на божью коровку этакого спортивного типа. Таким его рано утром и нашёл господин Селиванов.

Глава 7

С того самого вечера на крыше Ислам с Катей часто бывали вместе. Кто-то за кем-то заходил и шли куда-то, разгоняя по мокрым самарским улицам воду. Обменялись телефонами, но звонил Ислам редко. Только когда требовалось назначить встречу. Назначал и быстренько прощался. Просто потому что не любил разговаривать по телефону. И правда, какой в этом смысл? Поболтать, обменяться новостями можно и лично. При личной встрече ты видишь, как играют на лице тени, слышишь дыхание и можешь, умирая где-то внутри от восторга, коснуться запястья или приобнять за талию. Она же не звонила совсем, но и это его совершенно не трогало. Возможно, у неё была аська, но Хасанов не спросил. Катя не похожа на девушку, которая зависает в аське. Такая, которая может извлечь чистые эмоции из каждого момента, из любой встречной мелочи, в электронном общении не нуждается.

Бесцельные прогулки — всё равно бесцельные прогулки, даже если под рукой есть девушка. К ним Ислам так и не приспособился. Когда нет цели, идти куда-то он не может. Быстро начинает «вихлять» — залезать ногами на газон, лезть под ноги другим пешеходам.

— Своди её куда-нибудь погулять, — говорит Паша, но для Ислама это звучит, как: «Поставь её красить забор и сделай так, чтобы ей было не скучно». Так же страшно. Метод Тома Сойера тут не сработает.

Со временем Ислам пришёл к выводу, что он слишком молчаливый. Когда болтаешь без умолку, можно хоть круги вокруг лотка с мороженым нарезать. О да, слушать он умел. Умел вставлять замечания, иногда остроумные и в меру уместные, подтрунивать, стебаться и показывать интерес, тем более если на самом деле интересно слушать. Но какая бы ни была разговорчивая девушка, рано или поздно потоки слов иссякают, она выдыхается, и вот уже ты ощущаешь этот жалобный взгляд. Мол, поговори со мной теперь ты. Расскажи что-нибудь интересное…

Ислам умел чувствовать молчание. Неизвестно, как его ощущала она, но Исламу это молчание физически давило на макушку, где тут же просыпались и принимались копошиться, как злые бактерии из рекламы, мысли. А что если она подумает, что он скучен? Что значит «подумает»? Он ведь и вправду скучен, молчалив и неловок. Забывчив и нетактичен.

Катя тоже не больно разговорчива. Любит хранить все эти интересности внутри себя, выдавая собеседнику по крупицам. Любит заглядывать в глаза и, похоже, любит, когда он по глазам читает эти мысли. Смеётся, когда Ислам говорит, ты подумала сейчас о том-то и о том-то. Или — я с тобой согласен, но считаю, что…

Но иногда такое выдаст — ух! Один раз взяла и поцеловала его. Просто ни с того ни с сего — Ислам в силу понятных причин не помнит, о чём тогда шёл разговор. Ни с того ни с сего она обхватила его за шею и чмокнула в щёку. И потом смущённо, и слегка воровато наблюдала за тем, как краска всё сильней заливает лицо. Пока Ислам не стал себя чувствовать как банка с томатным соком.

За неимением прочих тем для разговора Ислам рассказывал про посетителей в баре. Когда работаешь в кафе в старом городе, публика у тебя собирается самая разная. Как назло, все эти занимательные люди, стоило ему открыть рот, куда-то исчезали. Его это раздражало до дрожи в руках. Как же так: вот он в голове, живой человек, интересный, по-своему забавный, а как пытаешься про него рассказать, больше пары слов сказать не можешь. Более того, мстительно хохоча, он тут же превращается у тебя в голове в безликую серую куклу, набитую пухом, и даже смех утрачивает выразительность, превращается в безнадёжный бумажный шелест.

Сейчас осень, и Хасанов только выкатился на поле второго курса набитым воздухом мячиком. Две команды, одна из которых — работа со всеми её завсегдатаями, другая — из преподавателей, начнут футболить его друг другу, а он, подскакивая на неровностях, будет пытаться успеть туда и сюда. И задержаться посередине, где затерялась его личная жизнь и друзья.

Чтобы не потерять работу, он не ездил домой на всё лето. Отпросился у Сонг на пару недель в июле, чтобы повидать родню, и обратно, в духоту большого города, облизанную влажным языком Волги. Почему-то все города, кроме родного, казались Хасанову мегаполисами. Хотя Уфа, мягко говоря, не намного меньше. Миллион жителей, как-никак. Самара первое время ошеломила его своими размерами. А друзья-самарцы рассказали потом, какими большими им кажутся другие города, даже соседний Тольятти.

Когда ты здесь живёшь и можешь по кратчайшему пути проехать из точки А в точку Б, всё кажется твоим личным и с лёгкостью умещается в кармане. Неизвестность же не умещается нигде.

* * *

Катя редко задавала вопросы. А когда спрашивала, это могло быть что-то необычное. Что-то, что ни за что бы не догадался спросить кто-то другой.

— А что тебе больше нравилось в детстве? Яблоки или орехи?

— Наверное, и то, и другое.

— Я вот, например, терпеть не могла грецкие орехи, — со значительным видом сообщает Катя. — Особенно в скорлупе. Пытаешься расколоть, а они — ни в какую. У тебя такое было?

Ислам говорит с улыбкой:

— Похоже на какие-то психологические тесты. Словно, знаешь, ты спрашиваешь, что я больше любил, яблоки или орехи, а сама проверяешь, упорный ли я человек или нет. Умею ли я добиваться цели, «разгрызать орешки». И всё такое.

— Звучит очень по-дурацки, — серьёзно отвечает Катя. — Мне просто интересно, что тебе нравится. Ненавижу подтексты.

— Ладно, ладно, извини.

Ислам выставляет перед собой руки и тут же начинает злиться на себя. Чуть что, сразу лезет извиняться. Ну куда это годится?

Но она не слушает. Откопала в себе очередную головоломку и бросилась её разгадывать.

— Или всё-таки люблю… нет, я обожаю подтексты. Когда между строчек что-то ещё написано, это ведь втройне занятно. Правда? Пожалуй, я не люблю такие явные подтексты. Жуткая фальшь в действительности.

Растерянно смеётся, глядя на Ислама снизу вверх. Напоминает почему-то раскраску, которую раскрасили не теми цветами.

Ислам вздыхает. Она не только для него такая вся загадка. Но и для себя.

— Я люблю танцевать, — рассказывает она. — Обожаю. Даже не так… как бы тебе попонятнее сказать… танцы — это вся моя жизнь. Танцами можно сказать всё, выразить любые эмоции, донести до зрителя то, что не всегда можешь донести словами. Слова вообще довольно дурацкая вещь. Кто их только придумал?.. А вот танцами можно всё.

— Это ты так думаешь, — говорит Хасанов. — Потому что этим занимаешься. Для меня танцы — тёмный лес. Если бы кто-то хотел до меня что-то донести танцами, я бы ни фига не понял. Я вот, например, уверен, что смогу донести что угодно до человека жестами, когда вокруг шумно: играет музыка, все орут и за спиной над тобой нависает босс. Смогу рассказать, сколько стоит коктейль и как пройти к туалету. И то ни черта не понимают.

— Это не то, — говорит сердито. — Ты не понимаешь.

Ну вот. Обиделась. Ислам обругал себя последними словами. Сколько раз зарекался спорить с девушкой — всё равно что-нибудь, да проскочит. Да и прозвучало это, скорее всего, довольно глупо.

— Извини.

Разглядывает вялые листья на ветке тополя. Заключает один между пальцами, он хрустит и ломается, словно песочное печенье.

— Просто ты не понимаешь очевидные вещи.

— Да, — покорно соглашается Ислам, — пожалуй, не понимаю.

— У тебя есть что-нибудь, чего ты бы хотел в жизни добиться? — спрашивает она после долгого молчания.

Ислам дёргает плечами. Есть что-то, ещё не сформировавшееся до конца в голове, но что это и как облечь это в слова?..

А Катя уже что-то говорит. У неё на всё есть своё мнение, и спрашивает тебя о чём-то она только для того, чтобы рассказать, что об этом думает она.

— Я не люблю людей, смыслом жизни которых является сиюминутное существование. Таких спросишь, а они говорят: хотим квартиру собственную. Или машину. Или открыть фирму.

— Кто же их любит.

— Тем не менее их вокруг полно. Это мужики. И ещё, представляешь, предъявляют: ты, мол, баба, красивая притом, тебе замуж выскочить раз плюнуть.

— А ты их, конечно, разоблачала, — с сомнением говорит Ислам.

— Конечно! Ну, в принципе, они не совсем виноваты. Девушкам вообще лишь бы замуж за кого побогаче выскочить. Какие-то они недальновидные все. Глупышки. Ну представь, выскочит она замуж, и что дальше? Допустим, повезёт, и будет жить на всём готовом. Ездить на жёлтеньком матизе. А тут долбанёт две тысячи двенадцать, и останемся мы все без света. Машины никому на фиг не будут нужны, стоят без горючего на дорогах, глупые жестянки. Роскошная квартира на двенадцатом этаже окажется тюрьмой. Вокруг все склеивают ласты. И все, побросав своё барахло, бегут из города прочь по деревням. И там придётся доить коров и отбиваться от мародёров. Я им всё это объясняю, а они не поймут.

— А у тебя есть цель? — спрашивает он.

— Моя цель — это поиски цели в жизни, — отвечает с готовностью. — Мне кажется, осознать, что вся эта материальная чушь — лишь ступеньки к чему-то большему, — это уже огромный шаг. И другой шаг — то, что эти ступеньки и не нужны вовсе, если у тебя за плечами есть крылья.

— Не подумай, что я тупой. Но я не очень понимаю.

— Откровенно говоря, я и сама не больно-то понимаю. Поэтому и ковыряюсь во всей этой психологии и философии. Иногда в религию заносит. Иногда сама себе напоминаю червя в земле, — она грустно улыбается. — Ты молодец. Хотя бы выслушал и сразу не бросаешься с кулаками — защищать барахло у себя в голове. Мне кажется, чем больше людей к этому придут, тем легче будет жить на свете. Если хотя бы часть людей поднимется в воздух, на земле будет легче дышать. А за первыми потянутся и остальные. Кроме того, одной там, в небесах, очень скучно. Ты не представляешь, какие они большие и пустые.

«Представляю», — думает Ислам, вдруг содрогаясь от нежности и от одиночества.

— Ты ведь был у неё дома? — спрашивает как-то Паша, и Ислам кивает. Был и не раз. В последний, например, они сидели за чашкой лимонного чая и обсуждали прочитанные книги.

Её комната — это нечто особенное. Количеством вещей напоминает комнату Яно. Может быть, количеством, но конечно же не идеальным порядком. Всё, что у первого валяется на полу и колышется под ногами многомесячным культурным слоем, здесь знает своё место. А между тем вещей много, очень много, и диву даёшься, как они все могли здесь поместиться, не нарушив кристального порядка. Словно кусочки паззла складываются в единую картинку. Пахнет апельсиновой цедрой, в солнечные дни из окон извергается водопад света. Шторы всегда отдёрнуты, по столу гуляет декоративная китайская чашка из тонкого стекла и разноцветные фломастеры. Больше там ничего нет, кроме карандашницы и аккуратной стопки тетрадок. А ещё пузатый и серый, как большой тюлень, дремлет в его углу старинный ноутбук. Зато на полках множество самых разных мелочей, выстроенных в строгом порядке. Книги корешок к корешку, диски ровными рядами. Картины и пачка открыток. Чёрные колонки, как два больших камня, хранят значительное молчание, и тихо сопит их брат чайник, похожий на чёрного пингвина.

Здесь есть место несовершенству, и это цепляет. По полу нет-нет, да и прокатится, как перекати-поле, пылинка, на подоконнике забытая с утра чашка с остатками кофе.

— Я не очень люблю готовить, — говорит Катя, — поэтому придётся перебиваться чаем.

— Чем же ты питаешься? Надеюсь, не «дошираками»?

Ислам косится в мусорную корзину у двери, боясь разглядеть там ненавистные жёлтые пачки. Какая бы еда не была у него дома, какой бы восхитительный запах не томился над кастрюлей на плите, обязательно придёт Мишаня и заварит доширак. Всё испортит этим противным химическим запахом. Будет есть, чавкая и горящими глазами зыркая по сторонам.

— А есть майонез? — обязательно спросит он с набитым ртом.

— А есть мозги? — непременно ядовитым голосом парирует Ислам.

Некоторые вещи не меняются. Кажется, будет Миша постарше, станет сотрудником какой-нибудь солидной фирмы, он и в ресторанах будет пытаться заказать китайскую лапшу.

Катя рассеяно переставляет маркеры на столе.

— Йогуртами. И покупаю различные булочки в супермаркете напротив. С черникой — просто прелесть! Откровенно говоря, у меня получаются только пирожки. Но самой для себя их готовить… знаешь, как-то странно. Как будто ты единственная осталась на планете и тебе некого позвать в гости. А если есть кого, то выходит, будто я заманиваю их пирожками. И так плохо, и так. Поэтому они у меня только по большим дням, когда собирается компания или когда сама хожу в гости.

Живёт она одна. Так уж получилось, что при равнозначных размерах общаг в женской проживает куда меньше народу, поэтому во многих комнатах по одному постояльцу.

— Если девушка приглашает тебя к себе, значит, она уже готова, — говорит Паша. — Она полностью тебе доверяет. Знаешь, что это значит? Что ты должен включить мужика. Не упусти свой шанс, приятель.

Но Ислам ничего подобного не чувствовал. Смотрел, как кружится долька лимона в кружке, да слушал запах апельсинов.

Почему-то здесь молчать было куда легче. Когда темы для разговора исчерпывались и оставался только чай, молчание как-то само собой нисходило на них. Оно было очень естественным, как пейзаж за окном, как звук радио из соседней комнаты. Здесь никогда не играла музыка, но, откровенно говоря, она была не нужна. Музыка формировалась из окружающих звуков, из волн света через незадёрнутые шторы, своеобразным эмбиентом, музыкой окружения, радиостанцией помех. Не было ритма — всё вокруг просто происходило. Ничего подобного Ислам не чувствовал больше нигде.

Катя молчала с удовольствием. Пила свой чай, тихо звякая ложечкой, и улыбалась глазами.

— Наверное, тебе здесь хорошо спать, — сказал как-то Хасанов.

— Прекрасно, — говорит она. — Знаешь, тут спится куда лучше, чем где-то ещё. Чем дома. Я очень люблю бывать дома, но, откровенно говоря, только из-за братика и немного из-за мамы. Ночевать я там не люблю, максимум одну ночь выдерживаю. Комната размером со стадион, представляешь? А здесь всё маленькое. Наверное, потому здесь так уютно. Когда я закончу учиться, не буду туда возвращаться. Перееду куда-нибудь в однокомнатную квартиру, чтобы комната была крошеная. Вроде этой. Обставлю её по своему вкусу.

Она опускает руки, смеётся.

— Наверное, я жуткая эгоистка.

— Совсем нет.

— Эгоистка. Что-то я всё о мебели. О том, где лучше спать… смех, да и только.

— Давай тогда о чём-нибудь другом.

— Предлагай.

— У тебя есть брат? Расскажи о нём.

— Да! — завелась мгновенно, так от искорки вспыхивает пропитанная бензином бумага. — Он настоящий лапочка. Младше меня на два года, очень умный. Учится, правда, из рук вон плохо, одни тройки, но всё равно он у меня умница. Когда мне было семь лет, кто-то меня спрашивал: кого ты больше любишь, маму или папу? А я отвечала — братика.

— А мой старше. На четыре. Стажируется в Японии. Отношения между братьями немного не такие, как между братом и сестрой. Но в общем я им горжусь. Он классный.

— Так вот, — смеётся. — Мы оба, получается, братофилы.

* * *

Один раз он попытался её поцеловать.

Они вдвоём снова у неё, и вот уже две минуты снизу доносится шум, словно мимо топает рота солдат с обязательным сержантом-запевалой. И песня — что-то отдалённо знакомое. Эти звуки вторгаются в сонный будничный мир здания постепенно, завоёвывая комнату за комнатой. За стенкой приглушили радио. Этажом ниже покатывались со смеху и что-то кричали.

Ислам и Катя подскочили к окну; позади грохнулся стул. С десятка два парней, выстроившись перед окнами в шеренгу, орали песню Псоя Короленко. Да, ту самую, которую этот колоритный еврей исполняет с Наташей Беленькой.

— Что это?

Голос её вот-вот готов сорваться на смех.

— А, это флешмоб, — говорит Ислам. — У нас в форуме темка ходила. А я и забыл. Чёрт, — он сам не может сдержать смеха: больно уж забавно выглядят обращённые вверх лица, слишком нестройно и в то же время душевно выкрикивают слова. — Мог бы стоять с теми внизу и так же изумительно лажать. Вон, кстати, Лёня.

— Это потрясающе. Ты можешь им сказать, что они молодцы? Всем. Если я сейчас побегу туда, вниз, их всех обнимать, боюсь, не все оценят.

— Всех я вряд ли поймаю.

Поцеловать девушку очень трудно, если вы не на одной волне. Всегда найдётся тысяча отговорок для самого себя, наподобие «момент не очень подходящий» или «а вдруг она меня отошьёт». Во всяком случае для простого паренька вроде Ислама. Но если вы оба находитесь на одной волне, что-то происходит. Какой-то переключатель щёлкает в голове, и все твои отговорки становятся несущественными. Профессионалы вроде бы умеют несколькими приёмами создавать эту волну — Ислам совсем в этом не силён. С такими вопросами нужно к Паше.

Их волны совпадали чаще всего именно здесь, в этой комнате. Так казалось Хасанову. Его от самых пяток до макушки заполнял некий пьянящий туман, словно графин с красным вином, и стоило щёлкнуть тумблером, убрать заслонку, как этот туман бил в мозг с мощностью парового молота.

— Включи самца, — звучал откуда-то из глубин черепа Пашин голос.

— Иди в жопу, — отвечал про себя Ислам.

Ладонь у неё на талии, тело слушается с трудом, неловкое, как будто набитый ватой манекен. Она замечает прикосновение и поднимает на него глаза. И Ислам, вдыхая запах апельсина, целует её в губы.

Точнее пытается. Промахивается, губы обжигает кожа. Почему-то она хохочет, губы её в последний момент исчезают, снова и снова попадает в щёку или подбородок. Тело под руками напрягается, становится как кусок резины. Выворачивается из пальцев, не переставая хохотать, и в этом смехе ему чудится нечто неестественное, как будто щёлкает плохо отлаженный механизм.

Ислам останавливает себя. Щёки пылают, в горле горит комок, а из груди рвётся дыхание, запертое там с десяток секунд назад. Скребётся и царапается, как закрытая в чулане кошка.

Нет сил, даже чтобы извиниться. Да и не хочется извиняться: это слово всё корявое, в сучках и задоринках. Она всё ещё смеётся, но уже беззвучно, весь смех валяется под ногами, звенит при каждом движении, как будто вокруг разбросаны серебряные монетки. А глаза абсолютно серьёзны. Песня за окном смолкает, парни ещё что-то орут выглядывающим из окон мордашкам и расходятся восвояси.

* * *

Наверное, другой человек после такого случая послал бы всё к чертям, стёр номер из телефона и намылился бы в выходные гулять с приятелями и какими-нибудь подругами. Но Ислам только разозлился на себя. Так уж выходило, что нечто незначительное (пусть даже для прочих это было довольно важным делом) само как-то ускользало между пальцами, Ислам об этом нисколько не жалел. Вспоминал с иронией, думал: «А, обойдусь». Но когда не по плану шло то, что он держал рядом со своей душой, когда путеводная нить в руках вдруг истончалась и рвалась, вспыхивала чёрная ярость на себя. «Не смог, не добился, не получил!.. Сам виноват!» — брызгал слюной Хасанов. И, засучив рукава, брался по новой.

Поэтому через три дня, отработав своё в кафе, он ловит её утром возле кабинета социологии.

— Привет, — говорит Катя. Заглядывает в глаза, как всегда, и Ислам, разглядывая зажатую меж зубами жвачку в уголке улыбки, чувствует, как натянутая где-то под сердцем струна страха ослабевает, и сердце снова бьётся ровнее, чище.

— Хочешь сегодня сходить в кино? На «Черничные ночи».

— Обожаю этот фильм.

— Значит, в пять за тобой захожу?

— Конечно. Я свободна. Буду ждать.

Всё вернулось на круги своя, точно этого порыва и не было.

Неожиданно в середине ноября пришла зима, за два дня снега выпало, как в январе, и стало ясно, что он уже не сойдёт до весны. Температура держалась в минус пять, а отдельные ошалевшие личности всё ещё ходили без шапок и в осенних куртках.

С Катей они ходили кормить белок в загородный парк и мерялись следами на безлюдных потемневших дорожках. Вместе, покатываясь со смеху, раскачивали люльку колеса обозрения, пытаясь заставить его снова поехать. Всё оставалось по-прежнему, вот только Ислам выстроил внутри себя кирпичную стену, чтобы не позволить больше чувствам за неё прорваться. Кормил их, как голодных зверей, бросая за загородку вырванные из контекста образы, запахи, ломти её голоса и мандраж от случайных соприкосновений рук.

Он очень боялся её потерять. Не отдавал себе в этом отчёта, но боялся до одури.

Таким образом пришёл наконец-то декабрь, подивился снежной осени и степенно проследовал за горизонт. Перед новым годом общага выглядела словно почерневшее от старости лицо. Свет горел только в самом низу, окна там светились через одно, как редкие зубы. В курилке пооткрывали окна, и на лестничных пролётах хозяйничал пробирающий до костей сквозняк.

Исламу не хотелось домой на праздники. Хотелось повидать Петра, но брат пропал на востоке. Не приедет ни на Новый год, ни на Рождество. Говорит, много работы. Спелся там с хорошими людьми и будет работать все праздники. Что же хорошего в этих людях, размышляет Ислам, если они заставляют тебя работать даже в новый год, когда все едят мандарины. Или что они там едят, в Японии?.. Может быть, сливы?..

«Ты не понимаешь, — ответил брат. — Это реальный шанс устроиться на нормальную работу. В солидной фирме. Не в представительстве солидной фирмы в российском мухосранске, нет, это и правда фирма с мировым именем. Осталось только чуть-чуть подучить язык, и контракт в кармане».

И если ради этого придётся пропустить один Новый год на родине, что ж, так тому и быть.

Похоже, один только Ислам понимал, что это только начало. Пропустишь ты один Новый год — и следом полетят все остальные.

Обещал прислать на электронку фотографии. Но пользы от них…

Ислам никогда не любил фото. Даже прекрасные моменты, запечатлённые на них, быстро покрывались пылью и обрастали, как затонувшие корабли, ржавчиной и морскими звёздами. Куда лучше, если бы от этих моментов оставалось что-то в голове, а не в трёх тысячах пикселей на флешке.

Хасанов хотел спросить мнение у Кати, но она уже уехала на родину. Оставила ему записку на проходной всего с одним словом: «Пока!» И со смешной рожицей, нарисованной одним из тех маркеров, что валялся на столе.

В столе покоился билет на самый конец декабря. И обратно — на второе января.

Глава 8

В «Травке» Ислам работал практически с открытия. Он тогда ни черта не умел, а сюда забрёл просто потому, что увидел на дверях длинный список с подзаголовком: «Требуюся!» Здесь были и «Уборцыцо», и «Barmens», и «Девушки, которыи разно еду», и даже мифические «Тарелкины», которые потом оказались посудомойками.

Минуту постоял, разглядывая с пугающей серьёзностью накарябанные от руки буквы и пытаясь что-то разглядеть за стеклом. Снаружи сияло солнце, и он ничего не увидел.

Потому толкнул стеклянную дверь и нырнул в мягкий полумрак.

Они только что сделали ремонт, и всё вокруг буквально блестело. У стен ещё кое-где заметен строительный мусор, столики и стулья, одетые в полиэтилен, громоздились возле окон. Стойка сияла новенькой неоновой подсветкой. Пахло краской и почему-то орехами. Удивительно приятный запах.

Ислам сделал пару шагов и натолкнулся на прямого и острого, как катана, Джина. Пролепетал:

— Здравствуйте.

Джин ни черта не понимал по-русски. Однако реакция у него неплохая. Когда Ислам начал пятиться, скашивая глаза и стараясь хотя бы приблизительно вписаться в дверь, он ухватил Хасанова за ухо.

Ислам завопил, и воинственный азиат, как ему тогда казалось, размером с гору, придвинулся, поднимая вторую руку. На самом деле Джин был не такой уж большой — ростом с Ислама. Нет, конечно, для азиата он был очень высок. По рассказам Петра европеец может запросто пересчитать залысины на голове любого японца. И при желании понаставить ровно в эти залысины щелбанов. Просто казался ужасно значительным, под бровями полыхали две злые, полные блестящей нефти щели, и ещё эти пальцы на ухе, Господи, до чего же они холодные…

На шум выскочила Сонг, пальцы разжались, а Ислам, кружась в диком ужасе, как будто малыш на слишком быстрой карусели, ломанулся в сторону двери. Не попал и только чудом не разбил новенькое стекло.

Впоследствии Джин долго извинялся и кланялся Исламу едва ли не в пояс. Сонг, работавшая при этом диалоге переводчиком, добавила:

— Он просто не знает, что на него нашло. Просто вы вдруг начали убегать, и он… и его руки вдруг — цап! И схватили ваше ухо. А голова догнала их только потом. Мой брат не знает, почему так получилось. Простите.

Хасанову было неловко. Этот азиат всё кланялся и кланялся, чёрные короткие волосы пахли дорогим шампунем, а галстук вываливался из-под пиджака, как большой язык, то и дело чиркал пол.

— Вы ведь пришли сюда искать работу? — спрашивает Сонг.

— Ну…

— Прекрасно. Вы её нашли. Вы, наверное, учитесь?

— Да. По утрам…

— Прекрасно. У вас есть традиция, что любому делу требуется завести новую нэкотами?

Разговорный русский у неё был куда как неплох для азиатки. Во всяком случае не чета письменному.

— Нет. Какая нэкотами?

— Нэко. Кошка с поднятой правой лапой. Вот так.

Она показала. Скорчила умильное личико, зажмурилась и подняла правую руку, согнув её в локте. Растопырила пальцы.

— Такой нету. Хотя кошек у нас довольно много. Но собак гораздо больше.

— Это хорошая традиция. Привлекает делу деньги. Ты милый мальчик. Будешь нашей нэкотами. Ну-ка, подними лапку…

Ислам исполнил. На него медленно накатывало ощущение, что он, пройдя через стеклянные двери, попал в какой-то потусторонний мир. У Лукьяненко была такая книга — «Конкуренты», где главный герой, простой обыватель, записывается пилотом на космический корабль, и этот момент сейчас всплыл в памяти Ислама с пугающей чёткостью. Но тот парень хотя бы знал, на что подписывается.

Она склонила голову набок, взгляд пристальный и оценивающий.

— Умеешь что-нибудь делать?

— Ничего.

— Ну ладно. Будешь нашим талисманом. Будешь стоять вон там, за стойкой. Лапку всё время поднимать не обязательно. Можешь опустить. Там есть несколько книжек, изучи пока и потренируйся. Алкоголь вон в тех картонных коробках. Мы открываемся с четверга.

Миша дико хохотал, когда услышал эту историю.

Ислам осваивал мастерство бармена практически с нуля. У него не было учителя, кроме брошюрок «Barnews» да ютуба на ноутбуке Сонг. Тем не менее к концу второй недели счёт разбитых стаканов пошёл на убыль. Босс ни грамма не расстраивалась, хотя подсчёт вела чётко, записывая всю кокнутую им посуду.

— Когда сочтёшь возможным, мы спишем это из твоей зарплаты, — говорила она.

Ислам только вздыхал. На самых почётных местах там красовалась бутылка Джонни Уолкера стоимостью в две с половиной тысячи и кофемолка стоимостью в тысячу двести. Кто же знал, что в этой кофемолке нельзя молоть орехи?

Ислам мог работать только на полставки, поэтому Сонг нашла ещё одного бармена, белобрысого паренька двадцати пяти лет от роду со звучной фамилией — Павлычевский. Его принимали на работу обычным путём, и он, на счастье, оказался куда опытнее. Мог жонглировать бутылками и метать кубики льда в бокалы посетителям за ближайшими к нему столиками. Ни разу не промазал.

— Занимался в школе баскетболом, — подмигнул он Исламу. — Они так смешно открывают рот, когда я проделываю этот трюк. Так и охота туда — в рот — тоже зафигачить…

В общем-то довольно неплохой парень, хотя, на взгляд Ислама, слишком уж гордится этим своим умением — метать кубики льда. Пусть бармен он и первоклассный…

Глава 9

Бывают люди, прошлое которых всегда при них. Целый состав его, скрипя рессорами и воняя машинным маслом, волочется к горизонту. Вагоны нагружены памятью. Обычно не самой хорошей. Словно табор вшивых цыган, воспоминания заполняют собой любое свободное пространство, кричат на разные голоса, стенают и сморкаются в свои выцветшие тряпки. Горланят пропитыми голосами песни. И на каждой станции к составу цепляют ещё один вагон, под их нагромождением уже не видно самого поезда. Сгорбившись под тяжестью и не воспринимая ничего вокруг, такой человек тащится через жизнь с унылой миной. Спросишь: «Как дела?» — и тебя тут же окружает крикливая толпа, машет руками, что-то наперебой втолковывает, просит позолотить ручку…

Лучше и не спрашивать. Обогнать и пройти мимо, сделать вид, что не узнал. Такие люди не могут быстро передвигаться, а глаза их похожи на рыбьи, сочатся слезами и чёрным гноем.

Есть и другие — которые очень мало носят за собой прошлого. Им достаточно маленького рюкзачка, а взгляд и все помыслы устремлён в будущее. Катя как раз из такой породы. Как вечная младшеклассница, бегает, звенит своим рюкзачком, как будто там перекатываются стеклянные шарики.

— Тебе бы банты, — говорит Ислам. — Или косу. На голову.

— Банты у меня есть. Дома остались, такие белые, — жмурится от удовольствия. Как будто на язык попала сахарная пудра. Наблюдать за ней — одно удовольствие. — Я в них на выпускном была.

Эти люди носят с собой только самое важное. Обычно позитивное. Первую любовь, густые пушистые облака, какими они предстали с крыши какой-нибудь высотки. Иногда важные жизненные уроки, бережно записанные в толстые тетради.

Иногда на неё что-то накатывает, и тогда Катя принимается доставать из рюкзачка и раскладывать перед собой разнообразные вещи. Сокровища прошлого, чувства, которые не удалось сберечь и от которых остались одни только картинки.

— Это самое плохое в женщинах, — как-то раз сказал Паша. — Когда они при тебе начинают болтать о бывшем. Ещё такую моську строят, как будто с ним до рая слетали. И ведь хрен их заткнёшь.

Хасанова это не коробило. Он хотел знать о ней всё. Из этих самых «бывших» Катя рассказывала только об одном. О том, который смотался в Питер. И вот странность: через некоторое время Ислам стал считать его чуть ли не братом. Чувствовал к нему, наверное, нечто вроде глубокой благодарности — за то, что сохранил это сокровище, оставил после себя столь тёплые воспоминания.

В январские праздники случилось кое-что, надолго выбившее Ислама из колеи.

Почти все разъехались по домам, а он остался. Частично из-за работы: это самое злачное время для маленького, яркого и выразительного, как лимон, кафе. Частично из-за того, что домой просто-напросто не хотелось ехать.

— А вот мне придётся, — сказала Катя во время их последней встречи.

Она надула губы, и Ислам говорит, стараясь, чтобы голос звучал как можно более беспечно:

— Знаешь, что я сделаю без тебя?

— Что же?

— Воздержусь от всех прогулок, чтобы изголодаться по ним к твоему приезду.

Она смеётся.

— Мне кажется, ты успел уже порядком утомиться от этих прогулок.

Ислам, конечно, всё отрицает, но она не верит. Со смехом настаивает, и он в конце концов разводит руками: мол, не хочешь, не верь.

Вернувшись из Уфы (ездил всего на три дня — повидать родню и встретить Новый год), он каждое утро пытался заставить себя засесть за занятия, и почти каждое утро эти попытки терпели фиаско. Всё, на что его хватает, — это представить, как занимается Катя. Как она сидит за столом в своей километровой комнате и зубрит иностранную литературу. Вечерами — «Травка», небывалый наплыв посетителей и сбившаяся с ног Сонг с нездоровым цветом кожи.

— Как ми тебя ждаль, — сказала она неожиданно с французским акцентом. — Ты опоздаль на час. До пятого декабря ми работаем с четырёх.

И уползла спать в подсобку. Джин кланяется, как заведённый, лицо его как будто высечено из камня. Ислам с благоговением подумал, что он самый супер из всех героев, которых он когда-либо видел на экране.

— Хорошо, что ты приехал, — говорит Павлычевский. У него тоже видок так себе. Похож на зомби из дешёвого кинофильма. Даже кетчупа не пожалели: на фартуке красуется клякса. И не важно, что это клубничное желе — всё равно аутентично… — У нас здесь полный аврал. С Нового года, считай, и не отдыхали.

Возвращаясь на вторую ночь с работы, Ислам увидел, что у Кати горит в окне свет, и тут же ей позвонил. Пригласить назавтра куда-нибудь погулять.

— Возможно, — сказала она без выражения. — Наверно. Созвонимся завтра.

Этого голоса Хасанов испугался куда больше, чем гипотетической перспективы уработаться до состояния Павлычевского. Поэтому следующим утром он набрал её и назначил встречу на вечер. А потом позвонил Сонг.

— Ты охренел, — уже час дня, но голос в трубке всё ещё сонный. Ислам сразу же себя проклял: дал бы хоть женщине позавтракать. — Весь год прогулял и ещё хочешь на сегодня отгул взять? Где я буду тебе искать замену?

— Не знаю. Вызовите Павлычевского. Ну пожалуйста, Босс. Это для меня очень важная встреча. Свидание.

— Ладно уж, — бурчит Сонг. — Постою сама. Но пусть тебе будет стыдно.

— Будет! — радостно соглашается Хасанов. — Ещё как будет! Вы прелесть!

— Прелесть, конечно, — Сонг слегка успокоилась, — учти, твою зарплату я заберу себе.

Так что вечером он встречается с Катей. Ветра нет, не слишком холодно, и это идеальный день для прогулки.

В этот раз Ислам сделал значительное усилие над собой. Болтать за двоих не слишком разговорчивых людей оказалось ох как трудно; неуклюже шутил, рассказывал о днях открытых дверей в «Травке». Поймал за хвост пролетавшую мимо сороку-красноречие и в красках расписал Джина. Она улыбалась отсутствующей улыбкой. Всё время улыбалась, словно эту улыбку нарисовали на снегу. И смеха совсем не было слышно, так что у Ислама под конец дня опускались руки. Он чувствовал себя пустотой, раскрашенным воздухом рядом с ней.

После пяти минут молчания она вдруг спросила:

— Ты скучаешь по кому-нибудь?

Ислам осторожно отвечает:

— Да. Скучаю. Скучал.

— Я скучаю по одному человеку.

Всё, что она сказала. И это ударило Хасанова куда сильнее, чем вообще обычно могут ударить слова — все и всяческие оскорбления.

И всё исчезло. Ислам со смешанными чувствами ощупывал пустоту внутри. Ещё немного, и она начнёт болеть, словно выбитый зуб. А пока молча они дошли до одинокого, непонятно для чего нужного светофора, за которым дорога превращалась в змеиный язык. Этот светофор — неизменное место встреч и расставаний, такое же культовое место, как и крыша. Памятник несбывшихся чаяний и минувшей любви, он взирал на мир тремя выцветшими до одного цвета глазами. Стёкла уже сотню лет не чищены, и к пыли душного лета приставали увядшие жёлтые листья, а сверху налипал снег. На сигналы давно уже никто не обращал внимания, машина тут проезжала хорошо если одна за пять минут.

Одна дорожка спускалась к общежитию мужскому, другая, петляя между клёнами, взбегала на холм к женскому. Поэтому под светофором всегда торчали влюблённые парочки, обычно перво- или второкурсники, ещё только созревающие для крыши любви. Сейчас там было пусто, только ворошили темноту голые ветки.

— Пока, — сказал Ислам и повернул направо. Его путь лежал мимо жилого дома. Из окна на первом этаже доносилась усталая мелодия. Сергей Бабкин.

— Счастливо, — ответила она и исчезла; среди деревьев ещё какое-то время мелькало её белое пальто.

«…держаться за край твоей души — значит, не падать низко…

и ни о чём не думать, и ничего не знать…»

Голос сочится с подоконника, капает за шиворот, и Хасанов проходит мимо, зачерпнув всем своим существом голос и повторяя про себя эти две строчки. Образовавшаяся внутри пустота ошеломляюще огромна, будто за последние полчаса кто-то нагнал на подсыхающую почву, на руины некогда процветающего города экскаваторов. И Ислам с облегчением наполнил эту яму до краёв словами. Повторяя их про себя вновь и вновь, запихав руки в карманы, он шёл домой.

* * *

Вскоре корпус начинает наполняться жильцами. До начала занятий ещё несколько дней, но сессия гремит гвоздями, её грозный перст качается теперь перед глазами каждого студента.

Вот уж действительно, пришло время вспомнить, кто здесь студент.

Паша примчался взмыленный, как скаковая лошадь, утащил учебник по политологии («Я свой спалил, чтобы согреться… в гараже ночевал. Не поверишь — такая история. Потом расскажу…») и между делом спросил:

— Ну, как там твоя личная жизнь? Всё ещё цветёт?

— Всё кончилось.

— Ты же по ней с ума сходил. По своей девочке.

— Она не моя девочка.

Паша разворачивает к себе спинкой стул, садится, разбросав ноги. Учебник предусмотрительно прячет под мышку. На нём чёрно-белая майка, зауженные джинсы и сланцы на тёплые носки. Зимой полы здесь очень холодные.

— Не парься. Они все редкостные сучки. А вот чуваку я бы на твоём месте начистил морду. Чтоб неповадно было уводить чужих баб.

— Забей.

— Я-то забью, — Паша хмурится, искоса разглядывая друга. — Не, ну серьёзно. Ты и он, честный мужской разговор. Если начистишь ему рожу, может, и сучку вернёшь. Правда я бы, опять же на твоём месте, обратно её не взял.

Говорит назидательно, тяжело опуская каждое слово и припечатывая его взглядом. Прирождённый оратор.

— Послушай профессионала. У меня неплохой опыт в расставаниях. Здесь всё довольно просто. Если ты её трахаешь, то она твоя. Как только начинает тебя динамить — пора трубить в трубы. Когда было?

— Не было.

— Давно?

— Вообще.

— Да ты что. Ну это уже клиника, — Хасанов открыл было рот, но Паша поднимает палец, и рот сам собой закрывается. — Сейчас ты мне начнёшь лечить, что она нужна тебе не для этого, у вас чисто такая одухотворённая любовь, и тэдэ. Не начинай. Не падай в моих глазах.

— Ладно.

— Так-то лучше. Ты хочешь её отбить у этого хрена?

— Не совсем.

— Как это — не совсем?

— У друзей девушек не отбивают, — неожиданно для себя ляпнул Ислам.

Пашин лоб разделила морщина.

— Это Миха, что ли?

— Нет.

— Лёнька?

Ислам качает головой.

— Тогда когда это ты успел с ним подружиться? А?

Ислам молчит, глаза убегают, и Паша начинает свирепеть. Качается на стуле, и тот жалобно скрипит под ним.

— И, в конце концов, разве это не он у тебя её отбил?

Ислам качает головой, и Паша остывает. Хасанову кажется, он видит, как у друга из ушей выходит пар. Паша сердито сопит. Бурчит в сторону:

— А, да. Вы же с ней не спали… И тем не менее. Что это ты из себя тут короля Артуря корчишь? Или как там его… Ланселота. Обоснуй.

Хасанов не может объяснить. Да и как рассказать, что отрицательные эмоции, как ни удобрял он для них почву, не взошли. Взошло нечто иное, что-то, чему очень трудно дать название. Может быть, благодарность. Что-то тёплое, горькое и душистое, как полынь. Вот только как быть с тем, что всё вокруг в серых тонах, как на старом телевизоре?..

Он бессильно мотает головой, и Паша вздыхает, придерживая под мышкой книгу:

— Ну, тогда только сочувствую. Ничего, брат, найдём тебе другую. А мне пора… тут… подучить.

И умчался. Действительно, это ли катастрофа? Вот если ты срежешься на матанализе, потому что в гараже было ужасно холодно, а под рукой только учебник, две промёрзлых оконных рамы и зажигалка, вот это действительно — кранты…

С опозданием прикатил из Эстонии Яно, и жизнь начала обретать краски — в прямом смысле. Запоздало нарядил маленькую искусственную ёлочку, раскидал по комнате (только на своей половине!) конфетти и искусственный снег. Под столом нашли убежище два игрушечных оленя, а люстра обросла жизнерадостной лапшой дождика.

Спрашивает:

— Ты чего такой унылый?

— Ничего.

— Может, твою половину тоже украсить?

— Отстань.

Исламу стало противно, и он пошёл искать Мишу.

— Напиваться? — переспрашивает он. — В такое время? Да ты совсем с ума съехал. Завтра вечером я один, что ль, матан сдаю? Выпрут из этой каталажки, и дело с концом.

— Я ставлю.

— Ах так? Ну ладно, пошли.

Чем закончился день, Ислам не помнит.

Первые пару дней после расставания с Катей совершенно не тянуло напиваться. Казалось, вот замутишь чем-нибудь сознание и забудешь какую-нибудь важную мелочь. Исламу ничего забывать не хотелось. Совсем.

Всё вокруг обретало болезненную чёткость, будто раньше смотрел на вещи через мутное стекло, а теперь это стекло разлетелось, и в ноздри ударил пронзительный январский ветер.

Эти два дня Хасанов привыкал к новому миру. Ходил, буквально держась за стеночку. А потом отпустило и теперь вдруг нестерпимо потянуло напиться. Уже не страшно было что-то потерять — всё равно не получится. Прошлое, будто бы раскалённым железом на крупе рогатого скота, оставило на нём свою отметину.

Он завалил два экзамена из пяти. Один сдал на трояк, два других на четыре, выехал верхом на старых знаниях. И то физику ему зачли, честно говоря, просто из жалости. На экзаменах он сидел, будто даос, постигший, что просветления на свете нет и не предвидится.

* * *

Спустя какое-то время Катя исчезла из университета. Как-то на выходе из общаги, где отупевшие от сессии студенты лихорадочно курили и глотали свежий воздух, к Исламу подлетел паренёк.

— Эй, — говорит. — Что с Катюхой? С Аксёновой?

Вроде бы из её группы. Кажется, они даже пару раз здоровались на улице.

— А что с ней?

— Так ты не в курсе?

— Нет. Мы больше не общаемся. Что с ней?

— Никто не знает. Исчезла, и всё. Взяла академ. Думал, может, ты в курсе, что у неё случилось.

Хасанов был рад услышать хоть какие-то известия. Стрельнул у паренька сигарету и закурил, присев на ступеньки. Резкость окружающего навалилась с новой силой.

Парень топтался рядом, в своём куцем пальтишке, в серой, модно завёрнутой назад шапочке и с серьгой в ухе. Больше ничего он рассказать не мог.

— Машка, ну, девчонка, что по соседству живёт, говорит, вещи она не забирала.

— Это та, у которой играло радио?

— Что? Какое радио?

Парень напоминал тонкокостного цыплёнка, прыгал на морозе, помахивая щуплыми руками и выпуская облака пара.

— Забудь. Наверное, ещё вернётся.

— Кто же знает. Академ-то взяла. Ну ладно. Я пойду.

Парень пропал, и Ислам, грея лёгкие никотином, представлял, что она полетела не домой. Если бы заявились её родители и подняли кипеж о том, куда пропала их дочь, он бы не испугался. Наверняка она улетела в Питер. Может быть, написала только брату, а тому не хватило сказать духу предкам.

Она похожа на человека, который мог так поступить. Совершенно безумная девушка.

Когда не было работы, после учёбы Ислам забредал с бутылкой пива на крышу и стоял там, пока в совсем занемевших кончиках пальцев не появлялись искорки боли. Представлял, как она летит на самолёте в ночь, а он встречает её в аэропорту. Или едет на поезде. Как состав прибывает на вокзал и как стёкла лапает раннее утро. Как он стоит на перроне один, запихав в карманы руки, человек без лица, но очень-очень добрый, заглядывает в каждое окно, как она машет ему из-за стекла, а он не видит, потому как снаружи окна выглядят настоящими озёрами света.

О, конечно, им там будет нелегко. Многое придётся пережить, но двое в незнакомом городе — уже не одиноки. Тем более для кого-то этот город вовсе не чужой…

Они справятся. Эти двое не могут не справиться.

По лицу сама собой вновь расползается непослушная улыбка. Ислам замечает её, только когда дёсны начинает щипать от холода. Быстро прячет улыбку в карман и спускается по лестнице вниз, на ходу вытряхивая из волос снежинки.

Глава 10

Как-то само собой получилось, что Ислам стал ходить с Яно в кружок стихосложения. Яно каждый раз тащил его туда, а сопротивляться настойчивому эстонцу не было охоты. Он говорил:

— Ты очень сильно занят?

Хасанов в этот момент обыкновенно валялся на диване с какой-нибудь книжкой.

— Очень. Занят, как сам чёрт. А что?

— Я подумал, может быть, ты хочешь пойти со мной к Наташе и Славе.

— Это твои друзья. Не мои. Что мне там делать?

— Не знаю. Что-нибудь. Можно будет порисовать на стенах или…

— Попротыкать кому-нибудь шины, — вздыхает Ислам. Смотрит, как скисает лицо друга. Процесс брожения такой явный, что даже на языке становится кисло. — Послушай. В ночь я с твоими сумасшедшими приятелями никуда не пойду. Даже не заикайся. У меня звенит горшок, так что к десяти я должен быть в этой постельке.

— Значит, сейчас ты со мной пойдёшь?

— Если только на пару часов.

Ислам не может удержать улыбку при виде очередной метаморфозы. Яно только сейчас стоял здесь, унылый, как Пьеро из сказки — такому только в театре юного зрителя играть. Дети были бы в восторге. И вот уже на месте кислого пятна в очках с жёлтыми губами что-то пылающее и благодарное.

В клубе неплохо. Столько запахов, от которых у иного начинает болеть голова, но Ислама они почему-то успокаивают. Можно сидеть на подоконнике и наблюдать за бурлящей вокруг жизнью.

Здесь занимались сразу всеми проблемами. Всерьёз обсуждали действия правительства, составляли карты ночных патрулей — и собственных патрулей. Готовились к очередной демонстрации, на этот раз вполне обыкновенной, с плакатами и меткими «кричалками».

Предыдущая провалилась. Флешмоб бездомных разогнали, как слышал Хасанов, дубинками; сюжет даже появился в местных новостях. Кого-то скрутили; по идее это следовало сделать со Славой, но его взрывная речь слышится сейчас то в одной части зала, то в другой, он умудряется быть сразу везде. Вот он забрался на табуретку и декламирует Летова.

Стихи читает он и правда хорошо. Эмоции передаются всем присутствующим, вспыхивают в каждом, словно пропитанная горючим тряпка, и вот уже рты начинают открываться, вслед за Славой прожевывая слова.

Иногда к Хасанову запрыгивал Яшка, местный корабельный кот, невозмутимая рыжая зверюга без одного уха. Из-за этого, а ещё из-за жёлтых глаз, в которых плескалось безразличие, с которым, возможно, на землю смотрит солнце, он казался самым опытным в этой армии юнцов. Авторитетом.

Иногда подсаживалась поболтать Наташа.

— Думаешь, мы сможем хотя бы чуть-чуть улучшить ситуацию в городе?

— Ты хочешь знать, что думаю о ваших планах каким-то образом исправить или выбрать самим власть? Никаких шансов.

Наташу задело.

— Хочу знать, зачем ты сюда ходишь.

Ислам чуть было не сказал: «А зачем ходят в зоопарк?» — но вовремя сдержался.

— В основном за компанию с Яно. Что стало с теми ребятами, которых задержали на вашем бомжатнике? Их отпустили?

— То были не наши ребята. Из местного КПРФ. Хотя — молчи! — естественно, не важно, свои или нет. Мы отслеживаем судьбы всех ребят, борющихся за правду. Тех четверых уже отпустили.

Молчат некоторое время, и Наташа спрашивает с претензией:

— Неужели тебе нравится то, что вокруг происходит?

— Да мне, откровенно говоря, всё равно, — бурчит Ислам.

Конечно, ему не всё равно. Просто он не знает, что ответить. Как и все, смотрит на весь этот беспредел, привычно морщится и отворачивается.

— Мы здесь боремся в первую голову с этим, — недовольно говорит Наталья. — С безразличием. Пытаемся открыть людям глаза.

Ислам вращает чашку в ладонях, разглядывает налипшие на стенки чаинки.

— Вся наша жизнь выстроена из этих «всё равно» и «наплевать».

То, что эти дети играют в войну, ситуацию мало меняет. В войну сейчас играют все. Её обсасывают, как фруктовый леденец, о войне кричит телевизор, каждая бульварная газетёнка, каждый новостной сайт в интернете. Здесь все горазды лишь орать, обвинять друг друга, кидаться тухлятиной.

А между тем нас продолжают гнать к краю пропасти, и мы бежим с громким возмущённым хрюканьем. В этом проблема. Выплеснем всю свою ярость на правительство, на соседа и с успокоенной совестью замолкаем. А то, что в тёмном переулке сейчас кого-то гасят монтировкой, тебя не колышет. Ты слышишь крики, но отворачиваешься. Ты веришь тем, кто рассказывает, как сейчас всё хреново, и обещает, что в будущем всё будет лучше. Если вы выберете его. Бла-бла-бла…

— Так какого чёрта же ты ничего не делаешь?

Ислам неуютно шевелит ногами, и Яшка, устроившийся было на коленях, с урчанием перебирается к Наташе.

— Я могу рассуждать об этом только за кружкой пива, но я ничего не могу сделать. Я не политик и не представляю, как заставить людей сделать первые шаги к тому, чтобы изменить всё к лучшему.

Он ожидает, что Наташа сейчас будет его обвинять. Будет говорить что-то вроде: «А мы знаем» — обвинять его в потреблянстве, во всех смертных грехах. Набросится, что твоя рысь; он готовится вытащить на поверхность всё доступное равнодушие, воздвигнуть кирпичную стену. Но она молчит, купая руки в загривке кота, даже не пытается натянуть тетиву. Смотрит в пространство, и чёрт её разберёт, о чём сейчас размышляет.

Находиться здесь совсем не хочется. Хасанов прощается с Яно и уходит домой.

А следующим утром происходят события, навсегда выбивающие клин спокойной жизни.

Стук в дверь вырывает Ислама из зыбкого сна. Окна разрисовывали на клеточки утренние сумерки, где-то сонно звенят машины. Рельсы гудят под колёсами трамвая, и этот звук вплетает в симфонию утра свою басовую партию.

Ответа не дожидаются, сквозняк с отзвуками коридорной жизни врывается в комнату, и страницы книжки рядом с кроватью трепещут, словно попавшийся кошке воробей. Ислам поднимается на локтях и видит Наталью. Лицо бледное, под кожу словно впрыснули тени, а в глаза — нездоровый блеск. Каре торчит в разные стороны чёрно-красными колючками. Будто плотоядный дикобраз, таскающий на спине вместо яблок птичьи сердца.

Позади маячит суровая бабушка-комендант и охранник, мужчина средних лет с растерянным видом.

— Ты что не отвечаешь на телефон? — спрашивает Наталья хриплым голосом.

На ней линялые джинсы и свитер. На ногах кеды, с подошв отстаёт грязный снег. Почти в таком же виде он видел её в тот раз, когда шли со Славой «в ночь», и спросонья удивился: неужели только вернулась с очередной вылазки?

— А откуда у тебя мой номер?

— Я ж говорю, самозванка она, — встревает бабка. — Михалыч, хватай её! Ну что ты стоишь?

Лицо у мужика стало совсем растерянным.

— Слушай, скажи им, а? — нервно говорит Наталья. Косится назад, туда, где Михалыч, растопырив руки, приноравливается схватить её за талию. — Их, похоже, заклинило. Неслись за мной по всему коридору, как будто я им денег должна.

Лицо комендантши наливается кровью, набухает, и в горле что-то двигается, словно поршень в насосе.

— Это ко мне, — бормочет Ислам, натягивая до подбородка одеяло. — Однако ты не очень вовремя. У меня такое ощущение, что я только заснул…

— Слышали? — перебивает Наташа. Лицо грязное, на шее налипли струпья ржавчины.

Проходит внутрь, оставляя на полу мокрые следы, и с силой захлопывает дверь.

— Уже половина восьмого. Тебе всё равно на учёбу.

— Мне ко второй паре…

— Не важно. Яно попал.

— Куда попал?

— Загребли его.

Она опустилась на стул, тяжело, будто кукла, у которой кончился завод. А может, и правда кончился. По лицу видно, что ночь провела на ногах. Плечи опускаются, с мокрых рукавов на пол капает вода. Губы растеряно подёргиваются.

Ислам рывком садится, тянется за одеждой. Он ещё не совсем проснулся, рубашка выскальзывает из рук и планирует на пол.

— Объясни толком.

Натягивает джинсы, носки. Ногой пододвигает к себе ботинки у двери, пальцы торопливо возятся со шнурками. Наташа сидит без движения, зажала руки между коленей, тонкие лопатки под свитером выпирают наружу. В своём коричневом свитере напоминает осколок кирпича. Кажется, с какой стороны не подойди, обязательно уколешься об острый край, измажешься в рыжей пыли.

Осматривается, очень медленно, как будто надеется, что время вдруг да подстроится под движения её головы. А то и вовсе повернёт назад. Графин перед ней, но Наталья всё равно спрашивает:

— У тебя нет воды попить?

— Воды потом. Давай рассказывай.

Хасанов накидывает на плечи куртку и падает на развороченную постель. Сцепляет руки на груди и готовится слушать.

— Мы залезли в здание горадминистрации, — говорит едва не скороговоркой, бросается словами, как будто харкает комками боли. По глазам видно: весь желудок у неё забит болью. — У них там есть замечательный балкончик. Взяли с собой краски. Хотели чиркнуть там пару слов… знаешь, написать: «Смотрите! Мы здесь были, и нам ничего за это не было». Только это очень длинное предложение, сверху не увидишь, а если писать буквами побольше, всё не уместится. Поэтому решили просто написать: «Здесь была Наташа, Слава и Я». Тоже хорошо. Моя идея. Броско, выразительно, и все бы смеялись. Это было бы прекрасно. Яно решили полностью не писать, представляешь, как много Яно в городе? Решили, что вроде как от его лица будет это написано.

— Вы идиоты… Господи, какие же вы идиоты, — Ислам хватается за голову. Обнаруживает, что руки уже в перчатках, заставляет себя их опустить. — Не томи. Давай дальше.

Наталья с непонятным выражением двигает по столу графин.

— А потом появились они. Патрульная машина. Чёрт, как будто специально кто-то им глаза приладил… Как только увидели? Арамис успел предупредить: он стоял внизу на стрёме, так что мы успели спуститься и дать дёру…

— Вы? А Яно?

— Яно тоже спустился за нами. А потом вдруг они… светят фонариками, орут чего-то… кажется: «Стоять!» Яно вдруг встал и ничего не говорит. Просто смотрит. Я его тяну, а он не идёт… Только головой мотает…

Оставила в покое графин, пальцы, как будто два паука на паутинках, добрались до губки, до тарелок, сложенных в мойке, до ручки холодильника и ложек. Гремят всем, бесцельно бродят по столу.

Потом вдруг всё бросила. Посмотрела на Ислама большими белыми глазами.

— Думаю, его от страха парализовало.

— Вы оставили его там?

— Мы дали дёру. Один мент заломил Яно руки, я видела, другой погнался за нами. «Стрелять буду», — орал. Но он был толстый, и мы убежали.

— Чёрт… — говорит Ислам.

Наташа снова прячет руки между коленей. Будто пара пауков вернулась на свою паутину.

— Наверное, он нас теперь сдаст. Я ещё не была дома. И Слава, наверное, не был. Родители мне звонили, но я сбрасывала. Господи, зачем я это сделала? Они ведь теперь будут звонить в милицию. Там скажут, что я в розыске, и они расстроятся. Или не скажут… примут у них заявление, а потом тот толстый милиционер посмотрит и скажет, что это за мной он гонялся. Он ведь светил фонариком мне в лицо… Хотя всё равно нас сдаст Яно. Слушай, что мне теперь делать?

Она настолько не похожа на себя, насколько различны ночь и день.

— Не знаю, — Ислам пытался думать, но эта перемена его пугает, и голова стала как шар для боулинга. Такой же тяжёлой и полной внутри неподвижной холодной субстанции. Мысли — это движение, и мыслей там сейчас никаких не было. Всё-таки он жутко не выспался. — Иди отсюда. Иди погуляй и проветрись. Иди домой.

— Но…

— Иди домой. Не могу тебя такой видеть.

— Ну ладно.

Она встала, с пустым лицом очень аккуратно задвинула табурет под стол. Припарковала графин на место, обратила белое лицо к Исламу, и он видит там смятую, будто в кулаке, улыбку.

— А мы всё-таки успели нарисовать. Немного. Я рисовала с начала, успела написать: «Здесь…» Слава — с конца, нарисовал только: «Я». Смешно как, да?

Затворилась дверь, Хасанов успел заметить, как потянулись к умывальнику первые соседи. Заспанные лица, за щеками и в руках зубные щётки, пялятся в спину девушке с любопытством. Наверное, пока шла по коридору, грохоча своим эскортом, всех перебудила.

Ислам только сейчас сообразил, что сидит полностью одетый, в застёгнутой куртке, шапке и перчатках. Куда он собрался в таком виде? Вызволять Яно? Бред. Интересно, кстати, связался ли кто-нибудь с его мифическим дядей? Наверняка. А хотя — обязаны ли они что-то ему сообщать? Яно вроде как уже совершеннолетний, да и российское гражданство есть… хотя что такое совершеннолетие для свалившегося с луны человечка?..

Они отправят его на опыты. Точно. Будут выпытывать, откуда он прилетел.

Ислам начал раздеваться, на полдороге остановился и стал одеваться обратно. Не спать же ложиться.

Он отправляется в клуб. Оскальзывается на ступенях, прохлада утра напоминает о забытом шарфе. Всё равно: идти не далеко… Терпит бурчание охранника, которому чуть не своротил со стола стопку журналов, и пробирается коридорами первого этажа до нужной двери.

Она распахнута настежь, и пароля никто не спрашивает. Наружу выползают все те запахи, что успели там накопиться; среди них вонь прокисшего вина. Ислам водит руками: всё как будто в тумане, даже лучи света бьют из окна дымными столбами. Кашляет, пытаясь разогнать руками дым, но тот только лениво клубится между пальцами. Всё равно что пытаться разогнать воздух… Аллах, да чего они тут праздновали? Вот и коробка из-под дешёвого «Каберне». А вот и ещё одна. Будто в маленьком помещении бушевало торнадо, большая часть вещей исчезла, оставшееся не на своих местах. Под ногами попадаются тетради и книги. Картонные коробки пропали, кроме одной, в которой блестит, словно груда драгоценностей, битое стекло. В мусорное ведро аккуратно сложены пустые тюбики из-под краски.

Ясно. Господа протестующие решили убраться подобру-поздорову. Но этот запах… сжечь они тут за собой, что ли, всё пытались? Ух ты. Что это там торчит, из-за рояля? Нога?..

Ислам по широкой дуге обходит рояль, с полминуты, склонив голову набок, разглядывает привалившегося к нему человека. Наконец усаживается рядом на четвереньки.

Слава поднимает веки, вяло хлопает по ковру рядом с собой. Присаживайся, мол. Пытается убрать оттуда какую-то стекляшку, но стекляшка отползает от непослушных пальцев, он тянется следом и едва не заваливается на бок.

Ислам вынимает из его рта самокрутку, придирчиво её осматривает.

Так вот чем тут воняет…

— Где ты это взял?

Слава пытается собрать расползающееся лицо. Хмурится, и одна бровь почти наползла на веко. Движения размашистые, крупные, обыкновенные движения пьяного человека, сознание в глазах подёрнуто дымкой, но по-прежнему злое. Кажется, напивался он целеустремлённо, заливая в себя бокал за бокалом, размягчая напряжённые до консистенции дерева мышцы. С ненавистью, неподвижным взглядом смотрел на пакет вина. Растоптал первый, когда он опустел, и зарядил в обойму второй.

А потом, когда вино подействовало недостаточно сильно, так же яростно заталкивал в себя дым. Тело теперь мягкое, кажется, дотронешься пальцами и останутся отпечатки, однако разум всё так же напряжён, натянут, как арбалетная тетива.

— А что? — говорит он с усилием. — Мы же кружок со… сопротивления. В помещении должно быть что-нибудь, чем можно нарушить закон. Не так?

Ислам не стал спорить.

— Что у вас тут случилось? Где все?

— Не знаю. Клуб распущен. Они все… это… распустились. Тебе рассказала Натали, как мы ночью отжигали?

— Конечно, рассказала. Ты уже знаешь, что вы идиоты? Сами-то ладно. Мне вас не очень жалко. Но мальчишку зачем было втягивать?

Ислама понесло, каждое слово впечатывает в лицо Славы, слушает с удовлетворением, с каким звуком хлещет оно его по щекам:

— Только не нужно мне сейчас лечить про то, что таким образом вы обучаете молодёжь. Понимаешь, он европеец. Ему посрать на ваши — наши — проблемы, на это ваше сопротивление. Он отучится и вернётся к себе.

— Он…

— Просто восторженный ребёнок. Ты вроде не идиот. Ты же знал.

Снова делает усилие, собирает себя в кулак. Снова тот самый Слава, со вздёрнутым подбородком и словами, увесистыми, как камни.

— Мне нужны такие люди. Всякие люди. Мы все боремся за правое дело, а правое дело вне наций и народов. Один человек не может ничего, но когда людей много… Как пальцы, собирающиеся в кулак… как…

Снова всё расплывается в алкогольном озере, а глаза мелеют, серебрятся белками глубоко во впадинах глазниц.

— Прости меня, — голос растекается, как сливочное масло на жаре. — Ты меня простишь, мужик?

— Да иди ты…

Взлетает ладонь. Славе удалось это с трудом, и воздух давит на суставы пальцев, заставляя их сгибаться.

— Дай мне до…сказать. Если бы не Яно, нас бы поймали. Меня и Натали точно бы поймали.

— О чём ты? — говорит Ислам. Он поднимается на ноги и брезгливо шевелит носком ботинка коробку из-под вина.

— Натали думает, у него отнялись от ужаса ноги. Но Яно не так прост, не-еет, ноги тут ни при чём. Он увидел, что нас всё равно догонят, как бы быстро мы не бежали. Там был переулок, знаешь, такой… — неясное движение рукой, — очень узкий и длинный. Троим бежать там очень трудно. И он остался, загородил собой нас.

Слава смеётся, брызгая слюной, смех затекает обратно в глотку, и он давится им, чуть не сгибаясь пополам.

— Это должен был сделать я, слышишь? Этот паршивец отнял у меня всю славу.

Он снова смеётся и вдруг очень жалобно смотрит на Ислама:

— Выпей со мной, а? Один я больше не выдержу. А там ещё полпачки осталось…

Ислам пятится. Потом поворачивается, чтобы вырваться из сонма душных запахов, убежать и уволочь за шиворот желание врезать этому человеку ногой по хлебалу.

Глава 11

Хасанов не пошёл на занятия. Вернулся к себе и так и сидел до самого вечера. Он позвонил Сонг и сказал, что не выйдет сегодня и, возможно, завтра на работу. Возможно, кто-нибудь придёт сюда. Спросит у коменданта, где жил Яно, спросит, с кем он жил. Он же совершил преступление. Верно? Так что должны опросить всех, в том числе тех, кто живёт с ним в комнате последние два года. Кто знает, как сосед по комнате любит читать книги — за раз штук пять, разложит их вокруг своего кресла и читает: сначала одну, потом отложит её на колени, возьмётся за другую. Посидит, посмотрит полным смысла взглядом в потолок и потянется за третьей. А Ислам читает корешки: одна книга о микробиологии. Что-то ужасно скучное. Другая — об астероидах. Так и называется — «Астероиды, окружающие Землю: наши спутники». Третья — «Над пропастью во ржи». Сэлинджер. В оригинале. Словом, все разные, и не понятно, что их может объединять, и в какую диковинную мозаику они складываются в голове читателя.

Ничего подобного не случается. Никто не пришёл его опрашивать, ни его, ни, насколько он слышал, ребят, которые были в ту ночь с Яно. Хасанову так и не пришло в голову, что можно самому зайти в отделение и попытаться расспросить о друге.

На второй день он сходил на две пары и отправился на работу, так как больше не мог выносить давящей пустоты помещения.

Яно вернули через несколько дней. Точнее он вернулся сам.

Неслышно открывается дверь, только воздух начинает своё ленивое движение от окна, и Ислам поворачивается на вертящемся кресле следом. Яно — словно вырезанная из картона фигура, кажется, от человека остался лишь контур, манекен из хрустящего хрупкого материала. Воротник куртки с одной стороны поднят, штанины смяты в гармошку, и с обуви натекают ручейки тающего снега.

Он неуклюже стягивает куртку, путается в рукавах, двигается так, как будто локти привязали к телу. Ислам ловит себя на мысли: как будто глядишь на человека, которого забирали пришельцы.

Хасанов думает, что бы сказать, но сквозняк свободно продувает голову, выгоняя все мысли.

Яно разбирается с рукавами и пытается скинуть обувь, поддевая одним ботинком другой и пятясь. Ислам вскакивает, чтобы помочь, пачкает руки об эти ботинки, чувствуется, что они насквозь промокли. Обувь размещается на батарее, и Хасанов вновь поворачивается к приятелю. На лице, словно на карнавальной маске, прорези для глаз и рта (для глаз — застеклённые), волосы выцвели до грязно-коричневого и свалялись. Очки в разводах, и глаз за ними почти не видно.

— Они тебя били? Сильно?

Яно не отвечает, и Ислам отводит его к кровати — тело под руками мягкое, будто мокрая вата, даже кости будто бы варёные — роется в вещах и находит чистую одежду.

Вопросы уже сыплются из Ислама, как горох из дырявого пакета, внутри пульсирует трусливый страх, трусливая злость, которые постепенно становятся просто страхом и просто злостью, сплетаются в эмоцию, от которой хрустят и крошатся зубы.

Ответов нет. Яно проваливается в подушку, на хлопке остаются грязные разводы. Ислам пятится, пока собственная кровать не толкает его под щиколотки. Думает: может быть, позвать врача? Теперь он один с Яно и должен сам принять какое-то решение. Дети могут отвечать за себя, но отвечать за других — это слишком страшно, а Ислам всё-таки ещё ребёнок. Где, в конце концов, родственники Яно? Дядя, мама… кто угодно.

Ислам находит в кармане куртки телефон, но дяди там не находит. Есть несколько эстонских имён, но на всех номерах девушка, безукоризненно и сочувственно растягивая слова, говорит, что абонент недоступен.

Яно сильно изменился. Целыми днями валяется на кровати или с безразличным видом пялится в окно. Хлюпает носом и ничего не говорит. Из носа у него теперь течёт без остановки. Просто льётся ручьями. Ислам израсходовал свой годовой запас вопросов, но ответа ни на один так и не получил.

С Яно страшно находиться в одной комнате. Переночевав одну ночь, Хасанов сваливает на улицу. Целый день шатается по улицам, пинает сугробы и играет с малышнёй в снежки. Забредает на футбольное поле, где старшеклассники в кислотных жёлтых куртках гоняют мяч, устраивается на трибуне с бутылкой пива и сидит там, пока выпитое «Жигулёвское» не превратилось в мочевом пузыре в ледышки. На душе паршиво, в ней, словно в мусорной куче, шныряют дворовые кошки, точат когти и орут дикими голосами, когда он приближается к ним с лопатой.

Самокопание может немного помочь, если ты сам набросал всю эту кучу. Швырял туда пивные банки и пакеты с картофельной шелухой. Но когда вывалил всё это тебе на душу приезжий грузовик — дело совсем другое.

Вечером работы не было, поэтому он позвонил Мише. Вернулся ближе к полуночи, надеясь, что сосед уже спит. Но нет — у Яно тлеет настольная лампа, сам он кажется деталью обстановки, декоративной фарфоровой жабой. Сидит за столом перед выключенным экраном монитора, тень расплывается за ним чернильным пятном. Хотя бы помылся и в комнате воздух слегка посвежел.

— Ты как, приятель? — спрашивает Ислам.

Тень вроде бы шевельнулась.

— Нормально, — говорит Яно.

Ислам радуется новорожденному слову, хлопает себя по бёдрам. Наверное, хорошо, что не вызвали доктора. Ещё немного времени, и всё обойдётся.

— Скажи ещё раз.

— Зачем? — бесцветно говорит Яно.

Второе слово, и Ислам решает, что в честь этого можно бросить начатое было в связи с последними событиями дымное занятие — расстаться с сигаретами.

Находит одну за ухом и бережно заталкивает обратно в пачку. Попутно интересуется:

— Как твой дядя?

— Какой дядя?

— Твой. Ты говорил, у тебя тут дядя…

Молчит, рот сцепляется белесыми губами и, кажется, застёгивается на молнию. Хасанов выгружает на стол ключи и мелочь. Прячет обратно за ухо сигарету. Всё-таки попозже нужно будет выйти на площадку.

— Хочешь жрать?

Но Яно уже опустил подбородок, снова превратившись в египетский ребус. Тень над его плечами, кажется, даже не дышит.

Каким-то образом о произошедшем с Яно узнал весь этаж. Сначала это было просто молчание, когда ребята шли мимо, можно было услышать только эхо шагов, взгляды исподтишка кружили вокруг двери, цеплялись крохотными коготками за косяк. Чуть дальше по коридору вспыхивала и почти сразу же гасла, чтобы не нарушать торжественное молчание, в кранах вода.

Компания здесь довольно дружная. Для Хасанова это очень важно. Чёрт его знает почему. От малознакомых людей куда больше беспокойства, чем положительных эмоций, но если уж быть окружённым людьми, то хотя бы вот такими.

Плохих людей Ислам навидался ещё с детства. А здесь таких вроде бы не было. Казавшегося таковым Мишу он предпочёл расколоть сразу же. И за толстой скорлупой оказалась отнюдь не гниль. Нормальное такое ядро, пусть и слегка горьковатое на вкус. И, да, грубо ржущее и сыплющее пошлыми шуточками.

Вообще гниль, как он понял потом, чаще всего скрывается за скорлупой хлипкой, такой, которую можно сломать двумя пальцами.

Прежде всего, здесь обитает несколько картёжников, которые раскладывали покер каждую свободную минуту и, кажется, готовы были только ради этого грызть гранит науки. Те, кто лупил в нечто аналогичное на компе, называли их Клубом Старьёвщиков, на что они метко именовали тех, других, задротами. Шуточные перепалки вспыхивали между двумя компаниями регулярно, но именно благодаря им в гостиной по вечерам было шумно и весело.

Выходишь из комнаты и видишь длинный коридор до лестничной площадки. Налево и направо двери, свет врывается через окна на противоположном от двери конце коридора и ползёт вглубь, где его подхватывают и передают дальше лампы дневного света. Где-то посередине расширяется, выдаваясь в один конец, к другому окну, стоят несколько диванчиков, стол и телевизор. А ещё красный пузатый автомат с кофе, которым всё равно никто не пользовался. Это и есть гостиная этажа, где ребята занимались, дулись в карты и смотрели телевизор. Кофе предпочитали пить растворимым или варить в кастрюльках на собственных плитках, и по утрам в коридорам нет-нет, а пахло убежавшим напитком.

Чтобы пройти от комнаты Ислама и Яно, находившейся почти у самого окна, возле умывальника, до лифта, требовалось секунд пятнадцать. Хасанов считал их расслабленно, на автомате, кивая соседям и косясь на телек. Кое-кто преодолевает это расстояние быстрее: Женька, например, что живёт в комнате напротив, с гиканьем разбегался, как будто ракета, идущая на старт, или гоночный автомобиль. Пролетает по коридору, как по шахте, и те, кто помедленнее, со смехом отпрыгивают к стенам. Иногда кто-то пытается подставить ему подножку, но подножки он перепрыгивает с лёгкостью и неземной улыбкой.

Такой вот Женька. Если бы он жил где-то поближе к лифту, он бы, скорее всего, задолбал коменданта просьбой себя переселить. Маленький, с отчаянно кудрявой головой и массивной серьгой в ухе. С огромным зелёным рюкзаком, который провисает за спиной, по словам Миши, как «полный дерьма мешок кенгуру». В ушах всё время бусинки плеера, и живёт он, видно, в том темпе, который нашёптывала ему музыка. В ритме электронных битов и холодных, скаковых переборов клавиш. Речь у него взрывная, не хуже новогодних петард. Думаешь, как такой невысокий человек может быть таким шумным. На бегу он не здоровался. Добегает до своего конца коридора (или до лифта) и оттуда орёт:

— Привет, Хасаныч!

Хасанов машет рукой, продолжая ползти той же дорогой, вдыхая поднятую с пола пыль и чувствуя себя этаким глубоководным крабом.

Единственный, кого ему не удавалось так сразу объехать, оказывался, конечно, Мишаня. Женька с размаху впечатывается большому человеку в живот и к тому времени, когда этот живот перестаёт колыхаться, уже находит объезд. Миша хмурит брови, начинает поворачивать своё громоздкое тело, но застаёт только мелькающие где-то далеко белые кроссовки и крик: «Здорово, Миха!»

О каждом из соседей Ислама можно рассказывать бесконечно.

Вот какая-то очередная мелкая перепалка в гостиной. Открывается дверь четырнадцатой комнаты, и мы видим, как выдвигается человек с заранее напуганным лицом. Лицо у него мышиное — длинное, серое, с жидкими спадающими на лоб волосами.

— Что происходит?

Голос как барабанящий в окно бесцветный дождь. Если бы в университете были преподаватели с таким голосом, на их предметах явка была бы минимальной. А может, и наоборот, если бы предмет был не слишком важный и на нём можно было бы неплохо высыпаться.

Увидев, что ничего особенного не происходит и драки нет, появляется весь. Высокий, степенный, в начищенных до блеска старомодных туфлях. Это Игорь, как ни странно, комендант. Выбрали его таковым из-за роста и безукоризненного костюма. Именно костюма — иначе и не скажешь, хотя костюм это не всегда. Каждая паршивая рубашка сидит на нём так опрятно и ловко, будто висит на плечиках в шкафу. Должно быть, ожидалось, что и своих студентов он сумеет отгладить так же, но характер у него довольно мягкий.

Гоша везде выглядит внушительно. Даже когда пытается казаться незаметным и стоит где-то позади всех, кажется, что он освещён прожекторами.

Из его комнаты доносится голос Софи Лорен. Музыку он предпочитает слушать даже не на компьютере, а через старый кассетный проигрыватель. На одной из полок у него целая коллекция лицензионной плёнки: маленькие коробочки он регулярно протирает от пыли, сами кассеты достаёт и тщательно протирает ватой. Смазывает какой-то дрянью плёнку, отчего у него в комнате стоит стойкий спиртовой запах.

Кажется, будь он постарше, ровесником, например, своих родителей, он застал бы более благородное занятие — коллекционирование пластинок. Кассет у него действительно много, на корешках читаются старый блюз и джаз, древний поп и соул. Советских записей нет совсем, всё в основном американское, с выцветшими наклеечками лейблов.

Гоша любит тишину и спокойные занятия. Хасанов иногда заходит к нему стрельнуть лекции по философии (так получилось, что они с Гошей пересекаются на этом предмете в одном потоке; так получилось, что Хасанов почти не ведёт записи) и неизменно видит, как он сидит, скрючившись за своим исполинским столом. Напоминает огромного богомола. Рука с ручкой нависает над тетрадными листами, аккуратным тонким почерком заносит туда Гошины мысли. Неизвестно, что это за мысли: насколько Ислам знал, никто, кроме автора, ими не интересовался. Хасанов пару раз хотел заглянуть в эти записки, когда хозяин пошёл перетряхивать портфель на предмет лекций, но потом подумал, что там что-то очень-очень скучное, и не стал. Какая-нибудь научная работа.

Стол действительно исполинский, покрыт зелёной столешницей «под мрамор» и занимает добрую четверть комнаты. Соседа у Игоря нет, и вторая половина комнаты пустует. Насколько Хасанов знал, Гоша туда не заходит. Надо думать, уважает личное пространство.

Вообще-то он довольно неплохой парень. Как-то на первом курсе налаживали поставку большой партии алкоголя и показалось слишком банальным таскать спиртное в рюкзаках. Поэтому палетка с пивом отправилась на верёвках через окно. Окно выходит на торец здания, где в густых зарослях и остатках каких-то кирпичных строений гниют прошлогодние листья и мусор, который многие поколения нерадивых студентов выбрасывали прямо из комнат.

Почти всё получилось. Кроме того, что палетка навернулась с подоконника и пол превратился в душистое хрустящее болото. От брызнувших осколков стекло треснуло в раме, и треугольник его вывалился, как молочный зуб у ребёнка, смешавшись с кашей на полу.

— Господа, — говорил Игорь, — хотелось бы знать, кто это сделал. Ну честно.

Он всегда ужасно нервничает, когда на подконтрольном ему этаже что-нибудь происходит.

Все молчат, и Гоша повторяет:

— Хотелось бы знать.

Нервно подтыкает руками карманы. Пушистые тапочки его быстро намокают.

— Никто, — говорит Серёга Бузеев, прозванный Лоскутом за всегда потасканный вид, причём каждый раз, когда его видишь, он кажется ещё более тёртым, чем в предыдущий. — Не мы.

Серёга живёт у самой гостиной, и его постоянно можно найти там, лузгающего семечки и плюющегося в телевизор. Или раскладывающего с другими картёжниками карты. «Я с жизнью бывал в близких отношениях. Она втюрилась в меня по самые клешни и теперь норовит вернуть. Злобная фурия», — любит он говорить с дырявой улыбочкой, и тогда кажется, что с его крашенной перекисью шевелюры сыплются истлевшие останки десятилетий, а через многочисленные дырки в ушах пропущена нить времён. Над ним посмеиваются, но по-доброму. Представляется, как жизнь скачет вокруг него с пемзой и потрясая гребнем, пытается оттереть от грязи, расчесать отросшие патлы, почистить и оправить одежду, но он раз за разом отбивается.

По крайней мере эта жизнь каждый раз успешно выгораживает его от отчисления, и вокруг его любимого места возле окна неизменно можно найти одну-две горки шелухи.

Сейчас Бузеев держит перед собой окровавленные ладони.

— Да ладно.

— Точно тебе говорю.

Гоша косится на его ладони и сглатывает.

— Мне ведь надо объяснить коменданту, что случилось со стеклом.

Серёга зырит на друзей, на Гошу, и ему приходится немного задирать голову.

— Объясняй. Мне плевать на коменданта. Так ведь, ребята? Нам плевать.

Гоша пытается придумать, как ему поступить. Формально он может надрать этим трусливым засранцам-первокурсникам уши, но он только стоит и смотрит на сгорбленные спины людей, потихонечку отступающих в глубь коридора. Остаётся Ислам с примерзшей к лицу улыбкой, нервно переминается с ноги на ногу Яно. За спиной большой, как гора, Миша (плечи его — как пологие ленивые склоны) и такой же безразличный к происходящему. Где-то за бронёй тлеют угли, готовые в любой момент вспыхнуть под мехами темперамента. Ещё пара ребят, живущих неподалёку и выскочивших на шум. И Бузеев. Он бы рад уйти, но стоит слишком близко к прожекторам, которые освещают Игоря, да ещё эти пронзительно-кровавые руки. Опустил голову, ему кажется, что пара прожекторов направлены на него, и тень от подбородка вытягивается на груди в сосульку.

Гоша молчит, перекатывая на языке горчинку. Уши у него горят, утопил ноги в осколках, те мокро скворчат под мягкими подошвами. Все вдруг понимают, что даже если Серёга развернётся и уйдёт, Гоша его не сдаст. Будет самолично решать проблему с разбитым стеклом, может быть, вложит свои деньги: деньги для него не такая проблема, как для других, родители какие-то влиятельные дельцы не то в Нижнем, не то в Твери, но соседи по этажу останутся прикрыты, хоть и с нехорошими воспоминаниями о сегодняшнем дне.

Но отнюдь не потому, что кого-то боится.

— Тебе не мешало бы промыть руки, — говорит Гоша. Словно выталкивает изо рта вату.

Бузеев бурчит что-то невразумительное.

— Иди скорее перебинтуй их. Хасанов, есть у тебя бинт?.. Я не люблю вида крови. Мне от него неуютно становится.

Словно нажали на спусковой крючок. Что-то щёлкает в головах, и всё приходит в движение. Миша орёт вслед сгорбленным спинам, потрясает кулачищами, призывая их вернуться обратно и помочь. Хасанов и Яно, сбивая друг друга с ног, бросаются за бинтами. Серёга несёт перед собой в ванную руки — похож на экскаватор с измазанным глиной ковшом. Кто-то уже несёт щётку и совок…

Игорь остался без дела; неуютно стоит посреди этого, будто высотное здание на перекрёстке, вокруг суетятся машины, оглядывается с жалобным выражением, снова не зная, что делать…

Гоша первым скребётся в дверь спустя день после того, как Яно возвращается домой. Робко топчется на пороге, похожий на огромного паука, сочувственно глядит на эстонца. Справляется о здоровье, и Яно, повернувшись к нему на диване затылком и зарыв ноги в покрывало, отвечает односложно, редко, словно лепит каждое слово из пластилина.

За ним потянулись остальные. Стук в дверь раздаётся чуть ли не каждые полчаса, и Хасанов вновь и вновь откладывает книгу.

Спрашивают:

— Слушай, а он и правда связался с чуваками из какого-то там сопротивления? Ух ты! Как в кино. И что, его правда поймали? И что он? Как? В порядке?

Айрат, татарчонок из тридцать первой комнаты, восторженно расспрашивал, как ему найти «этих парнишек».

Притащился Миша с двумя баклажками пива, говорит:

— Давай сюда этого больного. Щас лечить будем.

Для Миши прийти к кому-то с бухлом — широчайший шаг, и Ислам немного оттаивает. Тем не менее Михаила он тоже не впускает. Кивает на бутылки:

— Пусть пока полежат. Если ближайшая пара дней и курево его не убьют, будем добивать твоими средствами.

Многие приходят сразу по двое или по трое. Вроде как не так страшно. Хасанову противно смотреть на полные любопытства и трусливого восторга рожи, и он отделывается односложными ответами и закрывает дверь.

Под конец дня Ислам в своём вертящемся кресле начинает чувствовать себя врачом-терапевтом, отработавшим полный рабочий день.

И когда Хасанов собирается вздохнуть, а кружка умоляет заполнить её кофе с молоком, заявляется последний пациент.

Слава нетерпеливо топчется на пороге, белое лицо тонет в клетчатой кепке, сам в лёгкой джинсовой куртке со множеством карманов и в рабочих штанах на лямках. В руках китайская матерчатая сумка в синюю клетку, ручки тянутся под её весом, вот-вот порвутся.

— Как ты, приятель? — бросает он затылку Яно.

Слава опускает к ногам сумку, нетерпеливо разминает пальцы. Оглядывается, деловитость в каждом жесте, даже взгляд полон вдохновения, прям и, словно железный прут, способен сокрушить всю комнату.

— Привет, — бросает он Исламу. — Приступим?

Хасанов собирает в пучок оторопь.

— Я знаю, что нужно сделать.

Слава деловито прохаживается по комнате. Не разулся, и за ним остаются мокрые отпечатки подошв.

— Что?

— У тебя очень удобное положение, друг мой. Очень, — Ислам ощущает на плече жёсткую ладонь Славы. — Счастливчик. Звёзды тебя любят.

— В астрологи подался или в гадалки?

Ислам косится на китайскую сумку у двери: судя по ней, всё-таки в гадалки.

— Ни фига! Ничего подобного! Я стратег. И я хорошенько покрутил бы хвост всей этой ситуации, будь я на твоём месте. Но раз ты на моём, буду оставаться в тени и ворочать оттуда делами.

— Ты что, всё ещё пьяный? — с плохо скрываемой брезгливостью спрашивает Ислам. Щетинится на Славу пучком оторопи.

— Я уже пьян, мой друг.

Поворачивается, и Хасанов видит под козырьком кепки две злые искорки.

— Это я сказал всем, что наш Яно герой. Это так, к слову. Ты наверняка удивлялся, откуда столько посетителей.

— Сказал?

— Повесил в курилке объявление. Можешь, кстати, пойти почитать. Там написано, что он был покалечен за правое дело нашей доблестной милицией.

— Ты соображаешь, что делаешь?

— Конечно, соображаю. И мы с тобой должны будем действовать быстро. Если уж он ничего не соображает…

— Он соображает! — забывшись, Ислам тычет пальцем в Яно. Тот не подаёт признаков жизни, только плечи, кажется, завернул в себя ещё больше. — И ты не подумал спросить его, а не меня?

Слава корчит пренебрежительную рожу.

— Смотри. У нас здесь парень с промытыми мозгами… я не психолог, не знаю, как это правильно называется. Студент, забитый ментами, правительственными шавками до полусмерти, студент, наш собрат… Плохо, что иностранец, лучше бы, конечно, русского… ну ладно. Пусть будет европеец. По-русски он шпарит хорошо, никто не отличит. У нас есть шанс поднять всю общагу. Взорвать, как кочку с миной. Слышал о волнениях во Франции? В Германии? В Китае? Так вот, у нас будет то же самое, даже круче. Я уже звякнул паре знакомых «наших» журналистов и отправил письма в несколько мажорских газет. Может, кто и поведётся.

Слава вышагивает взад и вперёд по комнате, бьёт кулаком в ладонь. Кепку он бросил на диван, волосы стоят дыбом от статического электричества.

— Оглянись. Всё вокруг — это связка тротила. Ни больше ни меньше. Мы ждём — и боимся, что всё это полыхнёт. Ищем фитиль — и топчемся по нему ногами. Ну? Что ты думаешь?

— Думаю, ты позавчера зря курил эту гадость. Выход вон там.

— Да иди ты, — беззлобно отзывается Слава. — У нас тут наконец серьёзный шанс откусить всем этим козлам нос, а он шутить изволит-с…

— Иди сам, — говорит Ислам.

Сумка и вправду тяжёлая. Что он туда напихал, помимо алкоголя и марь ванны? Наверняка мобильная полиграфия. Или портативная станция для связи с Америкой. Иначе откуда этот тип получает свою траву и здравые идеи? Они-то это проходили ещё в шестидесятых…

Ислам открывает дверь и выбрасывает сумку в коридор.

— Чурка грёбаная! — орёт Слава сквозь грохот. — Ты соображаешь, что делаешь?

Хасанов разворачивается, и кулак скользит по лицу Славы, задевая костяшками щёку.

Ислам, по сути, никогда в жизни и не дрался. Небольшие потасовки в детстве, когда мальчишками бились дворами за спорный гол на пыльной, нагретой солнцем поляне, где одни ворота из прибитой между двумя тополями перекладины были всегда на пол-ладони шире других — из автомобильных покрышек — не в счёт.

Но сам — не дрался никогда.

Удар получился паршивый, совсем не так били парни в кино. Но Славе оказалось достаточно, и он кубарем вылетает следом за своей сумкой. Прижимает её к груди, и Ислам видит его лицо, красное, с багровыми отметинами там, куда попал кулак, со злыми светлыми глазами.

Он всхлипывает, запрокидывает голову, пытаясь нейтрализовать течь в носу, подбородок трясётся.

— Зачем, ну? Хасанов, ты дурак. Нормальный мужик же.

Ислам не находит, что ответить. Слава, похожий на обиженного ребёнка, всё так же прижимая к себе сумку и сгорбившись, уходит по коридору. Только сейчас Ислам замечает, какая тишина наступила вокруг. Радио и музыка в номерах поутихли, в гостиной как-то быстро завяли разговоры и смех.

В среду Хасанов чуть не за шкирку потащил Яно на лекцию. Сгружает за парту, а сам выбегает в оставшиеся до звонка пять минут на крыльцо — курить, где буквально за руку ловит Наташу.

— Такой большой, а ещё в дядю веришь, — фыркает она.

Девушка выглядит смущённой. Не такая развязная и фривольная, как раньше, вся подтянута, напряжена, и глаза всё время смотрят вниз. Как будто навесила на себя большой замок, закрылась в сундуке. Не для того чтобы защититься от окружающего — укрыть мир от себя.

На ней юбка до колен и куртка тёплого оранжевого цвета, волосы забраны в хвост.

— Кроме шуток. Нужен кто-нибудь, кто будет за ним присматривать. Он сейчас едва ли соображает, что делает.

— Не кушает? — деловито спрашивает Наташа.

— Да нет, вроде жрёт… и спит… читает даже что-то. Иногда сидит и пялится в комп. Просто это всё, что он делает.

— Девяносто пять процентов людей только этим и занимаются, — смеётся Наташа. — Что всё-таки не так?

Смех у неё тоже изменился — не тот развязный и брызжущий, как гранатовый сок.

— Не знаю. Он не играет в свои игрушки.

— Не играет? Он что тебе — котёнок?

— Я не знаю, — Ислам выбрасывает недокуренную сигарету и тут же тянется за следующей. Прохладно, солнце то и дело скрывается за тучами, и стрижи с одурелыми криками носятся почти над головой. Берёзы вонзают ветки в низкое небо. Всё вокруг застыло в ожидании дождя, ждёт его уже четвёртый день. Четвёртый день студенты таскают с собой зонтики, но тёмные облака пока что не разродились ни каплей. — В людских душах я разбираюсь ровно настолько же, насколько в законах. Тёмный лес.

Она, кажется, и так всё понимает и вымучено улыбается Хасанову. Просто хотела, чтобы он облёк плотью тех кошек, что скребли у него на душе.

— Тебя ругали?

— Я никому ничего не сказала. Хотя они, конечно, заметили. Заперлась в ванной и рыдала полдня. Думают, что несчастная любовь.

— Повезло, что не она.

— Может быть.

Молчат, вслушиваясь в птичий гомон. Курят одну сигарету на двоих.

— Так что если знаешь, где найти этого дядю, давай с ним свяжемся. Я могу свистнуть у Яно записную книжку с номерами, адресами, и прочей байдой. Но там всё на эстонском. Ты знаешь эстонский? Может, переводчик есть?

— Да нет у него здесь никакого дяди. Сейчас нет, во всяком случае. Я думала, он тебе всё рассказывал.

— Что рассказывал? А куда же делся?

Наташа молчит. Поглядывает на него так, будто сапёр на почву под ногами.

— Почему я это должна рассказывать? Не рассказывал, значит, не хотел. И вообще, как-то странно мы о нём говорим. Как будто его уже нет в живых. Если бы обо мне так говорили, я бы расстроилась, — и тут же говорит: — Был у него тут дядя когда-то. Приезжал по какому-то делу лет пятнадцать назад и прожил в Самаре два месяца. Яно сюда приехал только из-за него.

Ислам ждёт продолжения и раскуривает ещё одну сигарету. Звонок прозвенел минуту назад, втянул последних куряк внутрь здания, и теперь только падающий иногда с небес ветерок играет в шахматы сигаретными пачками.

Наташа говорит, и Ислам тонет в загадочном взгляде.

— Он каким-то образом нашёл в этих краях нечто, что заставило его племянника переехать сюда и поклясться здесь поселиться.

— Что же это?

— Не знаю. Может, это любовь. Может, он нашёл женщину. Может, выловил что-то интересное среди всплывающего со дна Волги мусора. Всё, что угодно. Яно знает только то, что дядя, до тех пока был жив, пока медленно угасал под капельницами, сжираемый раком кожи, когда уже не мог ходить и когда его стало опасно вообще перемещать, говорил и говорил о России. Об этом городе. Обо всём подряд, рассказывал об улицах, о маршруте трамваев, об изгибе гор на горизонте, о встречных людях, у которых учился языку и чужим обычаям, ходил и ходил вокруг, но так и не сказал главного. Всё мечтал сюда вернуться, но зачем — никто так и не узнал. Вот так, — Наталья умещает задницу на перилах. Ей тоже нужно на пары, но она не торопится. Сверху нисходит какая-то особенная тишина, та, которая превращает слова в драгоценные камни, заключая их в свою золотую оправу. — Яно приехал вместо него.

— Зачем? — спрашивает Ислам, чувствуя, как ломается и хрустит от такого количества сигарет голос. — Зачем же?

— Он не знает сам, — пожимает плечами Наталья. — Не знает уже никто.

— Как может человек поехать неизвестно куда? В другую страну, не в самый крупный город. И не в самую глубинку. Откровенно говоря, в так себе город.

Наташа хмыкает:

— Нет в тебе здорового патриотизма. Спроси у Яно.

— Есть только нездоровый, — подтверждает Ислам. — Как оклемается, спрошу. Хотя этот наверняка что-нибудь соврёт.

— Соврёт? — Наташа улыбается, но Ислам видит, как между зубами шевелится боль. — Он скажет правду. Что бы он ни сказал, он скажет правду.

Ислам молчит, боясь разбудить ещё больше этой боли, но Наталья, похоже, её обуздала.

— Каждому его слову следует верить, просто потому, что он врёт — как дышит. Знаешь такое выражение?

— Что?

— Он живёт в мире фантазий. Как ты думаешь, умеет он врать?

— Ну, наверное…

— Конечно, умеет. Но то, что было бы из уст такой, как я, или такого, как ты, ложью, для него сразу же становится правдой. Поэтому нелепо обвинять Яно во лжи, что бы он ни сказал. Он всем этим на самом деле живёт.

* * *

Экзамены прошли для третьего этажа с переменным успехом. Один из картёжников, Дима по прозвищу Непотопляемый, хватался за голову и обещал забить на карты. Три экзамена из четырёх он завалил. Завалил вовсе не из-за карт. Точнее не только из-за карт. Он один из тех, кто волочется из курса в курс на бюджете — на полном и безоговорочном. То есть совсем без денег. По его словам, родители, эти старики, до сих пор обитали в семидесятых и считали, что если уж сдали сына в универ, то обратно его можно ждать не ранее чем через пять лет. И выучат, и накормят, и всё за так.

— Они не смотрят телевизор. И не знают, что времена изменились, — грустно говорит он.

В семь утра Дима сидел в гостиной, на своём любимом месте. Хасанов встал по нужде, но увидел из коридора на полу гостиной тяжёлую жирную тень и пошёл посмотреть.

— Ты что здесь? Со вчерашнего зависаешь?

Рассматривает зажатую между коленями почти допитую бутылку «Балтики».

— Нет. Ночью встал, — без выражения отвечает он. — Не спалось.

Дима щуплый, светленький, с обвислым блеклым лицом. Как будто нечёткий снимок самого-себя-из-детства, с тем допущением, что выглядит он так всегда. И мочки ушей у него всегда синие.

— Гадаешь, что ли?

— Почему сразу гадаю? — Дима окидывает Хасанова мрачным взглядом. Ислам в трусах, пальцы вяло ковыряют живот. — Давай, ибн Хасан, двигай, куда шёл.

— Послушай, — Ислам тычет согнутыми пальцами в бутылку. — Я бы на твоём месте не недооценивал нашего Гошу. Он ведь может включить Игоря и подкинуть тебе проблем.

Сгоняет с лица зевоту, подаёт назад плечи и оправляет трусы, изображая коменданта. Хмыкает, довольный собой: на его взгляд, значительный вид вполне удался.

Дима даже не улыбнулся.

— Да пусть подкидывает. Одной больше, одной меньше.

После каждой сессии у кого-то появляются проблемы такого плана. В курилке разговоры о них можно услышать не раз и не два за день. Проблемы могут быть у каждого — таких ребят жалеют, втихую ощущая облегчение от того, что в этот раз не повезло кому-то другому.

— У тебя ещё есть время.

— Хорошо бы так. Но смотри. Три предмета, а с прошлой сессии надо пересдать молекулярную физику. Четыре. Меня уже даже декан внёс в список спонсоров. Каждый из этих грёбаных предметов — по три куска. Социолог, Дмитрий Иванович, берёт четыре с половиной. Итого тринадцать пятьсот. Где я буду брать деньги? Даже на один не наскребу. Пересдать за так у меня вряд ли получится: эти четверо на меня смотрят, как волки на хромую овцу. Полный абзац.

Ислам подсаживается на диван. Отбирает у Димы бутылку, делает глоток, выдохшееся пиво перекатывается на языке. Пить не хочется, но ему всё оставлять нельзя. «Девятка» — чересчур крепко.

— Позвони родителям. Попробуй объяснить ситуацию.

— Не дадут, — мотает головой. Голова болтается на плечах, будто скреплена с телом пружинкой, как в детской игрушке, этаком несмешном клоуне. — Да и нет у них особо. Батя с мамой у меня не очень богатые.

Он смотрит на бутылку в руках Ислама.

— Тебе-то хорошо, Хасаныч. У тебя трояки. Скажи, ты хотя бы за один башлял?

— Башлял, — честно признаётся Ислам. — За два.

— Вот, то-то же. А как быть тем, кто хочет заниматься честно? Я, конечно, тоже хорош. Расслабился тут с этими раздолбаями. У них, у этих, тоже зарплаты не ахти. Но это же не значит, что нужно ездить на тех, кто слабее. Устроили бы забастовку, что ли… Вон, горняки у вас там в Башкирии постоянно бастуют. И поднимают ведь зарплаты.

— Ага. Хочешь, я тебе займу? За два правда только могу. Больше у меня нет.

Дима вскидывает глаза, надежда вспыхивает там, как дальний свет автомобильных фар, и меркнет.

— Нет, спасибо, брат. Не нужно. Не хочу брать у кого-то деньги. Всё же в том, что я пролетел по всем параметрам, есть и моя вина. Может быть, совсем чуть-чуть, но есть. Знал, на каком хлипком плоту плыву. Знаешь, что я сделаю перед тем, как уйти?

— Что?

— У меня большие планы на этот день. Только никому не рассказывай.

— Не буду.

Дима с сомнением смотрит на Хасанова, оглядывает с макушки до сатиновых трусов. Но процесс уже пошёл, и, подобно картам на стол, мсье Алкоголь выложил на язык все мысли.

— Накуплю конвертов и отправлю каждому из этих козлов, включая госпожу декана, по сотне рублей. Напишу, мол, от Талмудова, получите, господа хорошие, и распишитесь. Можно бы и больше, но боюсь, больше я не наскребу. А теперь, — взлетает в воздух палец, и Ислам поднимает глаза следом, — самое важное. Самое. Каждой я предварительно подотрусь. Усёк, да? Подотрусь!

Он смеётся невесёлым смехом, и звук этот напоминает Исламу не то кашляющий мотор, не то сползающую со склона холма маленькую лавину.

Дима не дождался даже конца месяца — тихо собрал вещи и исчез. Кажется, своей угрозы он так и не исполнил. Может быть, не хватило храбрости, может, побоялся последствий.

Тот, кто не мог оплатить себе экзамен и не имел достаточно знаний, чтобы сдать его самостоятельно, неминуемо тонул под тяжестью долгов. «Сдать самостоятельно» — означало знать всё на отлично, независимо от того, на какую оценку рассчитываешь. Если препод будет в хорошем настроении, ты сдашь. Может быть, даже на «хорошо». Однако Боже тебя упаси не ответить или ответить не полностью хотя бы на один вопрос в билете…

По правде говоря, таких, как Дима, меньшинство. Всё-таки в большинстве своём ребят поддерживают родители.

Поэтому разговоры о прошедшей сессии сводились к обмену информацией на тему — у кого как поднялись тарифы. В курилке обсуждали скорый релиз нового «Фоллаута» и ехидно считали компы, которые его потянут. Хасанова «Фоллаут» нисколько не волновал. Его с некоторых пор ничего не занимало. Возвращаться в общежитие не хотелось, и он подолгу бродил один по звонким весенним улицам. Дни пошли ветреные, он поднимал повыше воротник и запихивал руки в карманы. Больше всего радовали дни, когда была работа. Делаешь погромче музыку и забываешь обо всём, потому как думать о чём-то ещё просто некогда.

Яно вроде бы вернулся в привычную колею. Начал ходить на занятия, однако на лекциях пялился в пространство или чертил что-то пальцем в тетрадке. Но делал всё это словно бы по обязанности. Когда спрашивали, вставал и говорил: «Не знаю». И садился. Начал курить, выдувая по пачке в день. Вся та дремучая хрень, которой он занимался раньше, оставалась без дела, и в комнате завелось нечто, чего Ислам не мог так сразу идентифицировать, а Яно попросту не замечал.

Здесь завелась плесень.

Всё вокруг было ею покрыто, склеивало в клубок вещи и мебель. Неуловимый запах гнилья проникал через ноздри и вызывал где-то внутри позывы к тошноте. Даже свет сквозь занавески проникал какой-то серый и пыльный.

Глава 12

Однажды, выползая, как обычно, ко второй паре, Ислам примечает шевелюру Яно на подходе к универу. Эстонец вытаптывает на газоне свежую травку с весьма потерянным видом. Курточка расстёгнута и болтается на плечах, точно на вешалке.

— Ты чего тут?

Яно поднимает глаза.

— А меня выгнали.

Он рассказывает, рассеяно протирая очки носовым платком, и Ислам сдерживает в себе позывы захохотать. Оставляет друга дожидаться внизу и, всё так же загоняя поглубже ухмылку, как любопытного котёнка, лезущую и лезущую к свету, взлетает по лестнице к кабинету Валюты.

Растекаясь по стулу, она устало сыпет себе нос бранью. Пухлые пальцы, точно отъевшийся воробей, копошатся в горке семечек между журналами в липких корочках, расписанием занятий на листке А4 и настольными электронными часами. Ухватив особенно жирную семечку, рука-воробей тащит её ко рту и возвращается к прерванному занятию.

Машет рукой, приглашая заходить.

— Я насчёт Ярви.

Взрывается. Щёки раздуваются, как у хомяка, волосы, забранные в сетку на макушке, колышутся, словно улей.

— Он меня просто вывел сегодня из себя, — верещит она. — Вывел. Вывел. Уел просто. Я не желаю с ним больше разговаривать. Видеть его на своих предметах.

Хасанов чувствует, как мелеет хорошее настроение, как прячутся его остатки в ложбинках ладони.

— Финн или кто он там, — продолжает она. Подаётся вперёд, складывая локти на столе, и стул, шваркая ножками, отъезжает назад. — Мало ли, что иностранец. Это не значит, что можно мне такое говорить.

— Что говорить, Настасья Петровна?

— А вы кто, Хасанов? Его опекун?

— Я переводчик, — хмуро говорит Ислам. — Финский в школе учил. Должен же кто-то написать его родителям.

— Напишите. Непременно напишите, что он говорит своим учителям. Он же иностранец. Я бы подумала, что его кто-то научил, но он прекрасно понимал, что говорит. Я же по глазам видела.

— Напишу, — покорно говорит Хасанов. — А можно, он ещё придёт?

Валюта морщится. На массивном теле складками лежит зелёный свитер, из воротника дышит на шею, на лицо таким жаром, что там возникают красные пятна, словно марсианские кратеры. На дне их скоро начнут собираться мутные озёра.

Оттирает лоб, смотрит на Хасанова.

— Только в одном случае. Если он принесёт письмо от родителей, и если вы мне его переведёте. Тогда я, может быть, подумаю.

— Твоя шкура спасена, — говорит Ислам, спустившись вниз.

Яно не проявляет никаких признаков энтузиазма. Влажный мартовский воздух скапливается в волосах, и шевелюра блестит, будто замёрзший во льдах огонь.

Бредут домой, и Ислам спрашивает:

— Что ты ей сказал?

Яно повторяет с безразличным лицом, и Хасанов присвистнул.

— Ого. Вежливо хотя бы сказал?

— Вежливо.

— Ты что, совсем не соображаешь, что делаешь? Хочешь уехать обратно домой?

— Не хочу, — он смотрит на Хасанова, и вдруг запускается механизм, конвейер, позволяющий составлять длинные предложения. Скрипит проржавевшими частями, щёлкает шестернями, всё издаёт резкий запах ржавчины, но работает. — Она на самом деле такая. Сволочь. Специально… как это? Валит тех, кто её злит и кто не хочет платить денег за экзамены. А злят её те, кто разговаривает или отвлекается. Кто не… как там? Не ловит слова ртом…

— Кто не смотрит ей в рот, — поправляет Хасанов, зачарованный тем, что ему удалось разговорить Яно.

— Да. Ей не нравится Писмарев… говорит, что он раздолбай… Лера, та девочка, у который такой резкий смех, как будто, — движения ладонями, — как будто точат ножи, и ещё пара ребят. А я нравлюсь. Нравился. Но я сказал ей, что думают остальные.

Ислам минуту раздумывает над этим, глотая прохладный воздух. Под ногами чавкает жижа, обнимает подошвы вязкими губами и не желает отпускать.

— Как бы тебе объяснить. Ты слышал что-нибудь о приспособленчестве?

— Нет. А что это?

Ислам размышляет.

— Что-то, что делают все. Чтобы не вылететь из института в частности и чтобы как-то подняться в этой жизни. Я не буду тебе сейчас всё это пересказывать. Такая жуткая банальщина… Просто ты должен пропускать ту ложь, что они тебе заливают в уши, мимо себя. Понимаешь?

— Нет, — мотает головой, — Они же все говорят неправду. Я это слышу.

Задумчиво касается мочек ушей, будто подумывает: не заткнуть ли уши вообще. Хасанов фыркает.

— Будто раньше они обходились без вранья. Такие ангелы. Ты же не замечал. Что за патриотическая собака тебя укусила?

— Не знаю. Раньше я не замечал… замечал, но не придавал этому смысла. Как ты. А теперь, если это неправда, то она сидит у этого человека на плече, как… как большой ворон. Я ему говорю про него, вот и всё.

— Но не в таких же выражениях.

Яно смущённо пожимает плечами. Шаги у него широкие, и он меряет ими дорогу с механичностью маятника. Хасанов едва поспевает следом.

— Ты мог бы в таком случае сам выпроводить прочь Славу. Мне не очень хотелось бить ему морду, знаешь.

— Он говорил правду. Для него это было правдой. И для нас тоже. Пусть она немного… как это? Железная. Как меч.

— Я тебя не понял, мой инопланетный гость, — вздыхает Ислам, и Яно ничего на это не отвечает. Так и топают в молчании до самого общежития.

После случая со Славой к ним ещё раз заглядывает местный шериф.

Под дробь костяшек по дереву Хасанов подходит к двери и слышит:

— Не открывай!

Замирает, в недоумении теребя дверную ручку.

— Ты это, — говорят, — буянить не будешь?

— Не буду, — говорит Ислам, и его начинает разбирать смех. Он узнаёт голос Игоря, печальный, как дождь над Питером. — Могу я открыть?

— Если не будешь, то открывай, — дождь в голосе стучит чуть веселее.

Как аист, покачивается на длинных ногах, с укоризной и слегка опасливо смотрит на Ислама. На нём очередная клетчатая рубаха и выглаженные джинсы. Наверное, это единственный человек в общаге, кто гладит эти чёртовы джинсы.

— Я хочу с тобой говорить.

— Ну говори.

Хасанов ловит себя на мысли, что ему совершенно не хочется пускать Гошу внутрь. Как и кого-либо ещё.

Игорь напряжённо сопит.

— Ты должен знать, что я как старший по этажу резко порицаю тот шум, что ты устроил здесь позавчера. По-моему, была даже драка.

— Ну, драки не было. Почти.

Игорь устало и нервно потирает переносицу.

— Ислам. Ты хороший парень. Но, понимаешь, ребята здесь пытаются учиться. И то, что ты здесь устроил, не лезет уже ни в какие ворота. Послушай, — он поднимает ладонь, рябую от синих чернил. Ногти у него нестриженые и грязные, на мизинце ноготь обкусан, и Ислам думает, как при таком беспорядке он умудряется оставлять о своей внешности самые положительные впечатления. — Я не хочу с тобой ругаться. Я вообще очень неконфликтный человек. Но как на старшем по этажу на мне есть кое-какая ответственность…

Он льёт и льёт бестолковую словесную воду, Ислам чувствует, как она течёт по волосам и позвоночнику, за ворот рубашки, как в ответ поднимается раздражение.

— Как там Яно? — спрашивает.

— Идёт на поправку.

Просовывается внутрь, при его росте это так легко: задняя часть снаружи, а передняя вроде как в гостях, и цепляются за дверной косяк руки. Точно, огромный паук. Находит глазами Яно.

— Привет.

Яно в облаке дыма на своём вращающемся кресле напоминает какую-то гротескную машину. На столе перламутровый подсвечник, который хозяин обрёк на судьбу пепельницы. Оттуда щетинятся, словно иглы морского ежа, бычки.

Яно отвечает, Гоша неуютно топчется на месте, вытягивая шею.

— Здесь нельзя курить.

— Нельзя, — подтверждает Яно. Затягивается и выпускает клубы дыма через ноздри.

Игорь ничего не говорит. Покачивается на пятках, оттопыривая большими пальцами карманы брюк.

— Ты наконец-то убрался в комнате, — говорит, и в голосе Ислам улавливает жалобные нотки.

И правда. Все книги аккуратной стопкой под окном, по корешкам ползёт блеклый солнечный свет. Одежда сложена на кровати. Это не похоже на порядок, но для прежнего Яно это что-то невероятное.

Влажные глаза в орбитах перетекают на Хасанова. Игорь берёт его мелкой щепотью за рукав и тянет прочь. Выходят, и он шепчет, склонившись над Исламом:

— Говорят, у него неприятности с деканом.

— Не знаю. Он не распространялся. Яно, видите ли, молчун от природы.

— Скажи ему, что если есть проблемы с деканатом, это очень плохо скажется на учёбе.

— Спасибо, кэп, — язвит Ислам.

Игорь выставляет перед собой ладони. Мол — только без нападок.

— Послушай, Ислам. Я живу здесь уже четыре года. Мы живём рядом уже два года. Мы добрые как соседи. И как я должен реагировать, если узнаю, что на моём этаже один из моих соседей вдруг даёт кому-то по лицу, а другого задерживает милиция, а потом он хамит декану? Конечно, я пойду к этим соседям поговорить. Удостовериться, что всё нормально. Потому что я хочу спокойствия. Здесь все хотят спокойствия. Именно поэтому я сейчас стою здесь и прошу тебя больше ни с кем не драться. Сначала Яно, потом ты… куда это годится?

— У тебя есть ещё что сказать, Гош?

Игорь качает головой, и Ислам, не прощаясь, ныряет в комнату, закрывает дверь.

— Слышал? Товарищ начальник изволит недовольствовать. Хотя тебе, по всей видимости, насрать…

Молчание сгущается, становится плотным, как масло, и Хасанов подогревает лезвие ножа — лезвие злости в себе. Тень убирается из-под двери, слышно, как Игорь течёт по коридору, похожий на водоросль, чьи корни не выдержали всесильного движения воды по наждачке голышиков на дне, как поворачивает к себе в комнату, и отзвуки жидкого женского голоса обрубаются, как гильотиной, второй дверью.

— Послушай, Яныч, — развязно говорит Ислам. Лезвие уже подогрелось достаточно, и он выпускает его наружу. — Я тут пообщался с твоей подругой. И она разболтала мне все твои секреты.

Тычет пальцем в соседа.

— Да-да, совсем всё разболтала. И если ты будешь здесь и дальше сидеть, развешивать сопли, то почему бы тебе сразу не убраться домой? А? Я смотрю, ты не справляешься.

Хасанов сидит и смотрит, как Яно темнеет лицом. Откидывается на спинку кресла, и спинка отклоняется, как будто хлипкий его хозяин прибавил в весе.

Ислам долил в голос желчи:

— Что? И правда не справляешься? Не сможешь здесь жить? И зачем ты приезжал, дебил самонадеянный, скажи-ка мне?

Яно встаёт. Кресло скрипит и вращается позади него. Топает к Хасанову, припадая, кажется, на две ноги сразу. Сердце колотится, разгоняет по венам кровь, Ислам внешне всё такой же расслабленный, наглая, полная издёвки, рожа («Давай! — орёт он внутренне — Дай же мне по роже! Может, хоть это тебя растрясёт…»).

Яно проходит мимо, к двери. Шепчет:

— Я не…

Смотрит на Хасанова и, проглотив остаток фразы, выходит вон. Шаги из коридора доносятся тяжёлые, неровные, а дверь не хлопает, бессильно повисает на петлях, пропуская внутрь через щель влажный коридорный свет.

Ислам комкает ухмылку и с размаху швыряет её в стену.

Глава 13

Снова поползли обыкновенные будни, примечательные только тем, что солнце теперь делилось всё большими и большими порциями тепла. Девушки переодевались в юбки, пока ещё в тёплые, ниже колен, а под ними — колготки. Ручьи и ручейки больше не несли той гнили. По утрам дворники бродили по газонам, подбирая с земли банки и обёртки от сникерсов. В порядке исключения руководство вуза организовало всех на субботник и отправило расчищать территорию обоих общежитий, в том числе закуток между гаражами с торца мужского.

О, как много интересного там обнаружилось! Горы вонючих бычков, битое бутылочное стекло, несколько разбухших от влаги, вылинявших до грязно-жёлтого листа библиотечных книг. Две или три зачётки с кляксами чернил и один студенческий билет, который тут же отыскал своего обладателя.

Ислама ела затяжная депрессия. Валялся целыми днями на диване, причём старался предаваться этому пороку не у себя, а у кого-нибудь из друзей. Снова и снова мысли уплывали по Волге до Нижнего, где пересаживались на попутки и добирались автостопом до Финского залива, бродили по ночным улицам Санкт-Петербурга, по цветным пятнам вокруг фонарей, от дымных, вонючих рыбных заводов до сонной окраины в сосновых рощах.

На работу он приходит, чтобы погреться в лучах китаянки. Образец занятости, неунывающий фонтан жизни, даже когда хмурая и не задалось по какой-то причине утро. Такие люди, как таблетка от безнадёги, увлечённые чем-то люди, просто лучатся смыслом жизни, и как хорошо бывает погреться в их лучах.

Ночует здесь же, выпросив у Сонг разрешения, и спит, соорудив в подсобке лежанку из двух скамеек, со вкусом, купаясь в цветных снах. Потом на короткое время хандра отпускает, и Ислам летит с утра на учёбу, подпевая горланящему в наушниках Илюхе Чёрту. «Домой! — орёт следом и представляет себя крутым музыкантом, топающим с репетиции посреди весеннего солнечного моря. — Сто пятьдесят шестой…» Бережно несёт за отворотом куртки хорошее настроение — для того, чтобы растерять его в течение первых же часов, когда приходится видеть пустующее место Яно.

Наивно было полагать, что время каким-то образом на него воздействует. Точнее оно, может, и воздействует, но не в том направлении. Яно всё глубже погружается в трясину, и Ислам чувствовал её тоже, буквально кончиками пальцев. У Яно же она прямо под ногами.

— Я не могу находиться с ним в одном помещении, — говорит Ислам Мише во время истребления очередной партии пива. — Никогда не думал, что можно так сильно изменить человека.

Общался он и с Наташей, правда, довольно редко. Только когда удавалось пересечься в коридорах. Она не звонила, да и он не горел желанием с ней болтать. Пытался выстроить вокруг себя стену, отгородиться от причастности этих людей к чему-то гнетущему, тёмному, отчего внутри разрастался сигаретный ожог, хотя и сам уже стал к этому причастен. Не может Хасанов сказать, что это плохо, просто неприятно — это меняет людей, словно хороший пинок под копчик, заставляет их менять направление. А любое существо стремится к покою.

Но когда они встречались, разговор неминуемо заходил о Яно.

— Его переделали, — говорит Наташа. — Повернули какие-то винтики в голове, и он стал другим. Очень страшно, когда понимаешь, что они могут творить с людьми такое.

Ислам молчит. Слишком уж это всё надумано. Повернули винтики… как будто Яно машина. Как машина, смартфон: закачал новую прошивку, и готово. За этим высказыванием крылатыми тенями кружат фильмы о шестидесятых и песни Пинк Флойд.

Но он и правда изменился, стал более резким, более молчаливым, все свои увлечения задвинул на самую дальнюю полку. Взгляд поменялся, глаза ещё больше утонули в черепе и внимательно, как-то по-собачьи сверкают из-под надбровных дуг, и из-за бликов на стекле очков иногда не разглядишь этих внимательных опасливых глаз.

Исламу иногда казалось, что эта перемена давит на него сильнее, чем на самого Яно. Может быть, эта новая рубашка другу, наоборот, нравится…

Вечерами Хасанов всё чаще старается завернуть к Михаилу, чтобы залить пивом разные мысли.

— …вот ты, ты, например, знаешь законы?

— Не-а, — говорит Мишаня, и в глотке его перекатываются солёные орешки.

— Я не знаю законов. Мне это без надобности. Меня очень легко обмануть. Знаешь, если менты меня остановят и будут впаривать переход в неположенном месте, я не представляю, как буду отмазываться. Наверное, я всё подпишу, что мне подсунут. Прочитаю, конечно, для вида сострою умную рожу. И подпишу. Мои права — что это вообще? У меня даже паспорт просроченный! Вот, смотри, на целый год, и, думаю, если всё пойдёт так дальше, я с ним буду ходить и через пять лет. И, знаешь что я тебе скажу? Девяносто пять процентов людей такие же как я.

Миша растекается по кушетке, раскрасневшийся и дряблый, светит голым пупком в потолок. Ноги, как два бараньих окорока, он выложил на табуретку. Пиво влияет на Мишу одним способом — делает вливания в его лень. Больше, кажется, пенная вода не способна ничего поменять в его организме. Какие бы моря он в себя не влил — язык так же толстым котом по гортани точит стальные когти об окружающих.

У Миши есть одна грандиозная забава — пить с кем-нибудь и наблюдать, как постепенно растворяется в обстановке человек, как он растекается по креслу, а в конце вечеринки — щеками по столу, как всё жёстче и жёстче становятся слова, как они бьются о зубы со звяканьем и скатываются по кончику языка. И как человек ищет их потом, а не находя, морщит лоб, раздумывая, как бы половчее заменить другими.

— Мне не нужны законы, — изрекает напоследок Ислам.

— О как, — говорит Миша с удовольствием.

— Да, — Хасанов делает движение, и рука отправляется в самостоятельный полёт, как воздушный шар, влекомый ветром, и, как путешественников в корзине навстречу неизведанным землям, едва не увлекает за собой остальное тело. Ислам вовремя замечает, что начинает крениться мир, и восстанавливает равновесие. — Я их отвергаю. Я буду жить только по одним законам — тем, которые подсказывает мне моя совесть. Моя человечность. Они и есть единственно правильные.

Разговор не в пример тяжелее этого получился и с Наташей. Только на этот раз он был слушателем. У Мишани это получалось с лёгкостью: его пузо, словно океан, способно проглотить камни чужих проблем любого размера и какими острыми бы ни были их края — они канут в бездну волосатого его пуза.

После пар он с Натальей вышел из универа почти одновременно и почувствовал, каким грузом оттягивают её плечи, как неуклюже вминаются в каблуки пятки.

Он умел чувствовать такие вещи в людях и подчас считал себя ничтожеством, потому как всё это заставляло его бежать прочь. Ислам думает высокомерно: у каждого есть проблемы, и если тот тип предпочитает ходить с ними за ручку, что же, его воля.

Если это твой знакомый — жмёшь ему руку, делишься частичкой холода, прощаешься, отводя глаза, в то время как он, сам живое, исходящее болью и страхом сердце в глыбе льда, не замечает этих знаков.

И только потом, оставшись в одиночестве, сидишь и злишься на себя за позорное бегство глубже по коридорам собственных кишок, чтобы оставить вместо себя того эгоистичного типа.

Первым желанием Ислама было свернуть на тропку к общежитию, чтобы дорожки, не попусти Аллах, не пересеклись. Но потом всколыхнулась чёрная, клокочущая, как нефтяной гейзер, злость на себя и на свою трусость.

Хасанов догоняет Наташу, она оборачивается и идёт с ним в парк, сидеть на скамейке, пить холодную колу и курить, курить, курить сигареты с ментолом.

— Всё летит кувырком, — признаётся Наташа после второй банки.

— Любители поэзии разбежались?

— Я бы к ним не вернулась, — девушка бултыхает в банке остатки напитка. — Этот Слава… Здесь другое.

Ислам покорно ждёт, и она повторяет:

— Всё кувырком. Не только в моей жизни, вообще — всё.

Дозировано, крупными ломтями загоняет в лёгкие воздух. Знает, что придётся говорить много, что сейчас прямо выложит всё, как говорят, накипевшее, Исламу.

— Знаешь, чем мы отличаемся от тех французских студентов? Или, допустим, немецких. Тех же китайских, в конце концов! Мы куда ближе по духу к Азии, чем к Европе. Им запрещали то и запрещали это. Запрещали всё. Они просто хотели дышать вольно. Хотели спать с кем хотят, не желали обязательного образования, не желали ничего делать по принуждению. Они понимали, за что нужно бороться. Видели перед собой стену и видели нарисованный на ней маркер: куда нужно бить. Конечно, им тоже было нелегко. Они видели, какая толстая и высокая стена, из какого качественного кирпича она сложена. В то же время они видели, что все эти стены, заставляющие тебя идти только прямо или назад, безнадёжно устарели. И они разбивали руки в кровь, чтобы выбраться наружу. Они говорили: дайте нам свободный доступ в женские общежития. Запрещать запрещено, слышал о таком лозунге? Или: ну-ка, отмените вот этот, этот и этот пункт в системе обязательного образования. Они видели, какие кирпичики нужно вынуть, чтобы стена рухнула. Или чтобы дышать стало легче. У нас же, в России, как всегда, всё через жопу. У нас нет стен, у нас же демократия, — последнее слово она произнесла с издёвкой, забавно растягивая гласные. — Дуй, куда хочешь. Только вот далеко всё равно не уйдёшь. Подстрелят, как собаку, и скажут, что стреляли в собаку, а попали в тебя. Ну, так, чисто случайно. Пообещают посадить виновных, а сами возьмут ластик и сотрут тебя, как будто тебя и не было. Всучат родителям мизерные компенсации, уберут всяческие упоминания из СМИ, сделают так, чтобы все закрыли на тебя глаза… и ведь закроют. Народ у нас, блин, послушный.

Она накуривается целеустремлённо, смолит одну сигарету за одной, будто хочет всё окутать дымом, чтобы не была с такой пугающей чёткостью видна картина мира, а бычки, словно отряд сантехников, ныряют один за одним в пустую банку из-под коки.

Хасанов молчит.

— У нас не запрещают — у нас ненавязчиво подталкивают. Ножом в спину. Грозят арматурой из тёмных углов, и всякий здравомыслящий понимает: туда соваться не стоит. Пусть и хочется, пусть там выход на любимую крышу, к солнцу и звёздам. Он думает, обойдусь как-нибудь. Перетерплю. Ну её, эту кривую систему, с ней спорить себе дороже. В кривой системе ни черта не понимают даже те, кто ей сейчас руководит. Так даже удобнее: законы можно трактовать так, как тебе хочется, или вообще игнорировать. Сначала я этого не понимала. Мы со Славой этого не понимали. Думали, будем бороться по правилам. Хрена лысого нам, а не правила. Что они сделали с Яно? Это же самое будет с каждым из нас, посмей мы поднять голову. Как можно жить и рожать детей в стране, где власть не соблюдает законы, а люди, за редким исключением, покорно лижут зады верхам?

Выдохлась наконец. Ислам тоже порядком устал, но всё же вставляет замечание:

— Ну, у нас есть какая-то оппозиция.

— Да какая там оппозиция. Всё, абсолютно всё заточено под то, чтобы нахапать себе побольше бабла и свалить за границу.

— Я не про ту оппозицию, что по ящику. Я, например, про тебя.

— Понимаешь, Ислам, без массовки мы ничто. Пустое место. Слава был прав в этом вопросе. Один или два человека ничего не могут сделать. Они бессильны. Толпа сильна, но девять десятых в этой толпе здесь не ради идеи. Ради тех же денег или потому, что позвал сосед. На них нельзя положиться, они разбегутся уже при виде водомётов.

Хасанов вспоминает всех, кого видел в кружке любителей поэзии. Они производили впечатление вполне надёжных, пусть и немного сумасшедших. Хотя Наташе виднее.

— Если честно, — вздыхает она, — я уже подумываю и сама куда-нибудь уехать. К чертям, тихо-мирно отучусь и рвану куда-нибудь в Швецию или Данию. В большую страну не поеду. В больших странах мне не понравится, знаю заранее. Может быть, там не будет такого дерьма, как у нас, но большая страна — это большие законы и большая бюрократия. Не хочу. Тошнит. Я понимаю, что в какой-нибудь Финляндии сложнее стать своим. Но упорство у меня есть. Пока ещё не растеряла. Язык я выучу, английский мой и без того неплох. А тот, кто знает три языка, уж точно не пропадёт. Ну, во всяком случае, я так думаю.

— А что если нам самим организовать такое государство? — полусочувственно-полушутливо предлагает Ислам. — Маленькое, без особых изысков. И никуда не нужно ехать. И язык учить — тоже.

— Да ты с ума сошёл. Халявщик.

Потерянное выражение потихоньку уходит с её лица. Выговорилась. Нашла себе новую путеводную ниточку.

— Уж какой есть, — Ислам разводит руками. Мысленно аплодирует ей. И себе — за то, что всё это выдержал.

Глава 14

И когда Хасанов возвращается домой, идея окончательно созревает и оформляется в голове, будто там кто-то подкрутил колёсико резкости. Мысли все в серых тонах, и только идея золотится перед его носом набухшим колосом, как большой восклицательный знак.

Так часто бывает: когда бредовая идея вдруг превращается во что-то вполне осмысленное, а потом в нестерпимое желание совершить этот безумный поступок, кажется, что по-другому ты поступить уже не можешь.

Во всяком случае Ислам ни разу не пробовал.

Яно спит. Ислам смотрит на него и осознаёт в полной мере, как тот изменился. Всё это время он старался не смотреть в эти глаза. Чиркал взглядом наискось и отворачивался от пламени разросшейся шевелюры, как от живого огня.

И вот теперь Ислам придвигается, чтобы в деталях рассмотреть лицо. Чёрное на белой подушке, кожу словно высушил жар пустыни до пористой, почти мраморной фактуры. Всматривается в подрагивающие на висках нервные узелки. Ноздри большие и влажные, а губы иссохли и вытянулись в уголках в трагическую гримасу.

Ислам прекрасно помнил, как спал Яно. Может быть, специально внимания не обращал, но когда живёшь с кем-то достаточно долго, начинаешь фиксировать такие моменты. Яно падал в кроличью нору своих подушек, будто в какое-то чудесное место. Сворачивался калачиком, превращался в каплю, что сливалась с великим потоком, и великий поток сливался с каплей, даря ей всю свою безмятежность, чтобы остаться бликом по рябой воде на губах поутру.

Теперь же он покоится на кровати всем своим весом, будто и правда потяжелел раза в полтора. Сознание здесь же, на поверхности, как будто бензиновая клякса в луже, мечется под опущенными веками.

Яно никогда не жаловался на сон — ни до, ни после того, как вернулся со сбитым механизмом, но теперь Ислам видел: всё связано, и слабина, возникшая в одном месте, обязательно даст о себе знать в другом. Может быть, Яно стал видеть в людях правду как раз потому, что синяки вокруг глаз давили на радужку, искажая пространство.

В любом случае это не способствовало душевному покою.

Ислам проводит ладонью над лицом Яно, и тот мгновенно просыпается. Чёрная тень от ладони ещё стынет на его лице, и глаза кажутся дырами в черепе, а в уголках их сгустки слизи. Боль в ногах выводит Хасанова из транса, и он обнаруживает себя сидящим на коленях на полу перед кроватью.

Яно приподнимается на локтях. Ислам говорит слишком поспешно и слова спотыкаются друг о друга:

— Слушай-ка, братик, что я придумал. Хочешь, мы с тобой построим своё государство? А? Из двух человек. Меньше не бывает. Твоя Наташка говорит, что чем больше страна, тем более законы напоминают гранитные глыбы. Ну, или мешки с дерьмом… А у нас будет всего из двух! А?

Яно тянется за очками, медленно, обстоятельно заправляет их за уши. Спрашивает:

— Ты не хочешь жить в России?

— Я хочу. Вернее не так: мне всё равно, как называется то место за окном, — Ислам вскакивает, ныряет между задёрнутых штор и смотрит наружу. — Но ты здесь не выживешь. Поэтому, что бы нам не сообразить на двоих свою страну?

— Такого не бывает.

Но Хасанова несёт.

— Это кто тебе сказал?

— Не знаю. Просто не бывает. И знаешь, я сейчас не очень расположен к диалогу. У меня никак не получается поспать.

— Смотри.

Ислам извлекает из-под чашек на столе старую газету. Достаёт оранжевый маркер и украдкой поглядывает на друга. Тот садится, спускает тощие ноги; лицо будто вырезано из картона, но в глазах проскакивают, словно отсветы фар несущегося где-то в глубине поезда, искорки любопытства.

Ага, заискрил…

— Назови что-нибудь… — Ислам задумался. — Хорошее.

— Что?

— Что-нибудь. Любой предмет, который мог бы тебе понравиться.

— Солнце, — Яно раздумывает, и сквозь картонную маску внезапно пробивается свет его прежней натуры. — И апельсины. Я люблю апельсины.

Заканчивает невпопад:

— Их можно даже не мыть, просто почистишь и кушаешь.

Рука с маркером бегает по мятому листу, выводит дугу, похожую на улыбку, неловко и жирно получаются прямые линии. Ислам отчаянно жалеет, что не может рисовать, как тот урождённый в другом городе петербуржец. Если бы у Ислама так же была привычка рисовать кому-то на тетрадных листах письма, тогда то, что он задумал, получилось бы куда лучше.

Почему все по-настоящему интересные привычки достаются посторонним людям? Эти люди спокойные и добрые, в то время пока ты стараешься прожить свою куцую жизнь, не сломав её, как сук на молодой берёзке. Эти люди висят над тобой со своими великолепными привычками целой россыпью звёзд, и ты молишься на них или пытаешься долезть, всего лишь чтобы набить кому-нибудь лицо…

Впрочем выходит очень даже хорошо.

— Смотри.

Посередине листа колечко апельсина со всеми своими семью дольками, такое пронзительно-оранжевое, что слезятся глаза. От него, будто спицы в колесе, расходятся лучи разной длины и толщины.

— Это — наш флаг.

Ислам оборачивается к Яно и поражается перемене. Эстонец смотрит на клочок бумаги, будто малыш на конфету. Вновь набегает прибоем на размякший от экстаза разум ощущение, что безумное твоё действие — единственно верное.

— Красивый…

— Конечно, красивый. Я ведь чиркал. А территория у нас будет вот тут, — Ислам обводит рукой с фломастером вокруг себя, будто замыкает всё в невидимый круг. — Эта комната. И каждый, кто ступит сюда, если, конечно, он хороший человек, отныне будет чувствовать себя как дома.

— А законы?

Яно распахивает рот, уши, словно паруса в океане охотно разворачиваются навстречу первому за много дней ветру.

— А законов не будет. Мы прекрасно друг друга знаем. Я знаю, что ты хороший парень, ты знаешь, что я неплохой. Ни один из нас не захочет причинять вред хорошим людям. А нехороших людей, нечестных, мы просто оставим за порогом. Как тебе?

— Мне нравится.

Яно улыбается. Господи, по-настоящему улыбается впервые за долгое время! Ислам чувствует, как улыбка отражается от собственных губ.

— Вот и договорились. Теперь можешь убираться обратно в свой сон.

— Я уже как-то не хочу.

Яно начинает одеваться, а Ислам роняет себя на кровать, выжатый так, будто то солнце он писал собственной кровью и размером оно с автомобильное колесо. Лежит и наблюдает за соседом.

Яно, кажется, глубоко задумался. Ходит кругами, смотрит на всё совершенно новым взглядом, трогает руками как-то по-другому и через маску пробивается растерянное выражение. Занавески с окна смёл брезгливо, как паутину. Отлипает от стекла и снова — меряет шагами свою территорию.

Не вспоминает курса экономики, не спрашивает ни о деньгах, ни о продовольствии, ни о прочих важных составляющих любого государства, и Ислам облегчённо вздыхает. У него пока нет ответов на эти вопросы.

Яно меняется теперь на глазах. Старые шрамы ещё видны, чёрные, гноящиеся раны, они заметны в осанке, в походке, далеко не такой стремительной, как раньше. Как будто отрастил усики, как у муравья, тщательно прощупывает пространство впереди себя. Он больше не мечтает о дальних землях, мореход и первооткрыватель разлагается в нём заживо, а книги-путеводители переместились в самое непрестижное место — под стол. Карта мира с «гвоздиками» ещё висит на стене, но Яно смотрит на неё так, как будто не совсем понимает, зачем она нужна. Он помнит, как много скрывалось за каждым таким «гвоздиком», красным на Испании, оранжевым на Мексике, зелёном на Японии. О каждом он мог говорить много часов, откинувшись на диване и мечтательно глядя в потолок. Теперь же всё это исчезло.

Но происходит что-то положительное. Он стал спать ночью. Больше не похож на вечно бодрствующий экспонат музея восковых фигур, бледность уплыла с лица, и синяки потихоньку сползли на нет. Забирается под одеяло и моментально отключается, вновь становится каплей в великом потоке.

В общем-то он стал нормальным. На взгляд постороннего человека — даже понормальнее, чем раньше. Шутит, смеётся над шутками Ислама. А человек, который может смеяться, считает Ислам, не может претендовать на звание депрессивной устрицы.

И всё равно вокруг него всё время маячит некая бездна. Будто Яно — маяк, вокруг которого бушует северное море. Беспечность, которая раньше гуляла с ним рука об руку, больше так и не заглянула на этот огонёк.

«В этом мы с тобой очень похожи, — думает Ислам. — Моя Беспечность сейчас в Питере. Но я, во всяком случае, знаю, что она где-то существует. А ты — знаешь?»

Подчас ему хочется спросить об этом Яно. До того хочется, что нестерпимо начинает покалывать кончик языка. Но так ни разу он не нашёл для этого слов.

— Мы даём тебе политическое убежище, — провозглашает Яно.

— Политическое убежище, — смеётся Наташа. — Что это вы здесь придумали? В «Цивилизацию» играете?

Она задирает голову, видит флаг, кнопками прикреплённый поверх карты и фыркает.

— Нет. Мы двое этих… правителей. А подданных у нас нет. И законов нет. И денег.

Наташа поворачивается к Исламу, взгляд такой: «Чем ты накурил ребёнка?» — и Хасанов разводит руками.

— Ты же хотела уехать в другое государство. Вот, видишь, получилось. Вон там у нас граница, а говорим мы здесь на русском и русском матерном. Вон, премьер-министр ещё на эстонском. Если хотя бы один язык из трёх знаешь, то добро пожаловать.

В двух словах он рассказывает про утверждение флага, снова пытаясь обуздать свою улыбку, но та, как необъезженный учебник по высшей математике, не думает подчиняться. Наташа, глядя на эту улыбку, хохочет так, что в комнате Гоши валятся с полок кассеты.

— Почти Нарния, слушай! Только не в шкафу.

Она многозначительно кивает на Яно: мол, вижу, прогресса добился, но Хасанов делает вид, что не замечает намёков.

Яно занимается саксофоном. Сидит на полу, на корточках, полирует инструмент влажной салфеткой и смотрится в отражение, где голова его в блестящей поверхности напоминает одуванчик. Собирается с мыслями, чтобы снова попробовать на зуб ноты.

Последний раз их видели вместе полтора месяца назад, и Хасанов тогда спросил:

— Чистишь?

— Нет.

Инструмент у него в руках меняет положение, заглядывая хозяину в лицо раструбом.

— Что-то застряло?

— Нет. Играю.

Ислам с утюгом штурмует воротник рабочей рубашки, поминутно чихает от порошка, которым надушили рубашку в прачечной. Теперь же он отставляет утюг, смотрит заинтересованно.

— Дудеть — в тот конец.

— Да я знаю, — Яно трясёт вихрами. — Только, похоже, только это и знаю. Не могу я больше на нём играть.

И вот теперь — снова осторожные ухаживания, первые ласки, прикосновения нежным шёлком к округлым поверхностям. Чтобы не мешать, Ислам и Наташа выходят наружу, и в коридоре Хасанов чувствует её твёрдые пальцы на своём локте.

— Ты что это? Серьёзно?

— Конечно.

Минуту она пытливо его разглядывает, ищет фальшь в глазах.

— Ты же прекрасно понимаешь, что это не твоя комната. Как минимум — коменданта общежития. Даже не его, а в конечном счёте — государства.

Спускаются по лестнице, Хасанов кивает знакомым, кому-то одалживает сигарету. Погода прекрасная, запущенный давным-давно газон перед корпусом университета щеголяет всходами свежей травки. Середина весны.

— Да какая разница, — говорит Ислам. — Всё здесь кому-то принадлежит. Мусорка — вон той бродячей собаке, ты — папе с мамой, и все мы, вместе с шавкой, — Аллаху.

— Ну, главное, ты подарил немного счастья ребёнку, — признаёт Наташа. — Молодец. Но потом, когда придётся свести всё это к шутке, ему может стать ещё хуже.

— Я не хочу никуда это сводить, — Хасанов трясёт головой. — Мне нравится всё, как есть.

— Это же несерьёзно.

В голосе Натальи обвиняющие нотки. Ислам пытается убежать от её взгляда, прячет руки в карманы, жалея, что не может спрятаться туда сам, целиком. Пахнет горелой проводкой, и ему кажется, что что-то вдруг замкнуло в его подруге.

— Пусть будет несерьёзно. Мы все такие серьёзные, планируем что-то, пытаемся заглянуть на несколько дней вперёд… Эти планы всё портят. Ты распланировал, а на следующий день всё идёт наперекосяк.

Наташа говорит с претензией:

— Так обычно и бывает. Жизнь такая.

— Жизнь такая? — Ислам собирает в карманах крохи отваги, встречает её взгляд надменной улыбкой. — Что за банальность.

— Банальность?

— Представь, если бы время текло неравномерно, — Ислам заводится, словно мотоцикл, прёт с возом спасительных слов вперёд, не давая ей вставить и слова. — То ползёт, вон, как машины в пробке, то вдруг стреляет. Бам! (Наташа вздрагивает). Все планы псу под хвост. Запланировал ты назавтра сходить к стоматологу — бац! (вздрагивает ещё раз и едва не роняет с плеча сумку) — попил чайку с лимоном, уже послезавтра. Никаких тебе расписаний, никакой стабильности, всё — когда взбрело в голову и когда получилось. Каково, а?

— И откуда в тебе столько бредовых фантазий?

Хасанов молчит, Наташа тоже. Обнимает себя за плечи, лицо задумчивое, растерянное. Неохотно признаёт:

— Было бы занятно, конечно. Местами даже неплохо. Все бы жили моментом, а не… не той жопой, которой живут сейчас.

Ислам вращает на пальце брелок с ключами.

— Значит, время нужно отменять. Займусь этим, как только покурю.

— Как так?

Вскидывает на него глаза.

— Очень просто, — хитро щурится Ислам. — Запрещу в нашем с Яно государстве. Нет, я, конечно, поговорю с ним сначала, но, думаю, он не будет против.

— Ты шулер.

Она хочет в чём-то обвинить Ислама, и повод — вот он, перед глазами, значительнее, чем совпадающие отпечатки пальцев на орудие убийства, и в доме молчаливого садовника, живущего неподалёку в детективах Агаты Кристи. Но что-то всё равно не сходится.

— Как ты на всё это решился, я не могу понять. Объясни мне. Пожалуйста.

— Ты же сама ходишь налево.

— Что?!

— Тебя нельзя назвать законопослушной гражданкой. Чёрт, да мы все здесь вместе взятые законопослушнее, чем ты. Не устраиваем флешмобов в чебурашковых шубах, не расписываем под хохлому чужие машины… Не знаем и не можем объяснить на пальцах, что же не так в нашей прекрасной стране. Разве что посетовать, что такой-то опять поднял тарифы на трояк в зачётке напротив своего предмета. И ты говоришь мне, что я шулер, только из-за каких-то махинаций со временем?

— Я… Да иди ты. Я с ним серьёзно, а он…

Ислам берёт её за плечи и разворачивает к себе. Плечи под майкой твёрдые, маленькие, она вся как натянутый лук. Подрагивают, словно дрожит тетива, ресницы, тонкие руки всё время в напряжении. Взгляд прямой и колкий. Колкий он всегда, но Наталья может менять по своему усмотрению тон этого взгляда. Вот он готов проделать в тебе дыру размером в шестнадцатый калибр, а вот укутывает тебя и согревает, как махровое одеяло.

Сейчас это первый вариант взгляда, слегка растерянный, но оттого не менее твёрдый.

— Я стараюсь, — говорит Ислам со всей доступной теплотой. — Делаю всё, что могу, даже если делать это невероятно страшно. И от твоей поддержки зависит, выдержу я или нет.

Тычок под рёбра, и Хасанов разжимает пальцы.

— Я пойду.

Ислам приглашает её заглядывать в гости, может быть, уже начать оформлять визу, и она холодно отвечает, что непременно. Сливается с текущей ко входу в университет толпой, и Ислам ещё некоторое время пытается поймать там, на лестнице, синюю майку и шапку чёрных волос. Он не сильно расстроен: всё-таки какой-то победы сегодня добился.

Откровенно говоря, он сам до конца не понимает, как всё так сложилось. Можно было в любой момент отправиться к Мише, остаться ночевать на работе, когда становилось совсем невмоготу, будто находишься в одной комнате со смертельно больным человеком. Предоставить его самому себе, как сделал бы любой другой на его месте. Теперь же убегать нельзя. Он построил для Яно дом и сам встал одной из стен, задницей наружу, к миру, и лицом вовнутрь, в этот новый маленький мирок. И уходить не имеет права, иначе крыша провалится, погребёт под собой и Яно, и весь тот прекрасный, чтоб его, новый мир.

По-хорошему нужно сводить его к хорошему психологу. Деньги есть, и Ислам утешает себя мыслью, что со временем он так и поступит. Да. Позже он непременно сводит Яно к врачу, а ещё выбьет из него телефоны оставшейся в Эстонии родни. Навряд ли они говорят по-русски, но это будет уже кое-что.

Наташа возвращается на следующий день. Яно уже собрался выключить себя из розетки, когда телефон Ислама вспыхивает знакомым номером.

— Меня выгнали из дома, — говорит она вместо приветствия. — Есть идеи?

— Давно пора, — Хасанов кладёт на колени книгу. Он только готовится переключить мозги с политологии, а колкость уже срывается с языка: — Очень многих знаменитостей выгоняли из дома. В основном скандально известных. Может, и ты кем станешь.

— Это не смешно.

Твёрдая, как орех. Может быть, и вправду выгнали?

— Даже не знаю. Ну, приходи к нам. Только я сейчас не очень-то люблю людей. Предпочитаю им подушки. И сделай что-нибудь со своей привычкой приходить в антисоциальное время.

— Не злись. Я не специально.

— Прости.

Хасанов пытается задавить в себе раздражение и позыв поязвить ещё. Выспаться после вчерашнего дежурства в «Травке», видимо, так и не удастся. А завтра снова на работу…

— Я здесь. Под окнами у тебя стою. Ты можешь меня не любить, только посоветуй что-нибудь. А? Может, есть друзья, знакомые, кто пустит к себе на ночь?

— Конечно, есть. Вот он, на соседней койке дрыхнет. Жди, сейчас спущусь.

Она на каблуках, в потёртых джинсах и с огромной сумкой в руках. На улице снова похолодало, но на белом лице мороз не оставил ни одного поцелуя. Под воротником пальто тает снег; он кажется невозможным в конце марта, когда только вчера все ходили в футболках, но валит с самого утра. Погода в этом году творит чудеса.

Перехватывает сумку поудобнее, двумя руками, холодно смотрит на Ислама. Хасанов различает за этой маской растерянность.

Есть люди, которые умеют раскрашивать свой взгляд в белый цвет, и Наташа как раз из их числа. Не в смысле невинный, пушистый и что-нибудь такое, а в смысле — пустой и холодный. Когда они чего-то смущаются или стыдятся — превращаются в этаких див. Смотрят на тебя как на пустое место. Однако стоит присмотреться и разглядишь за этим льдом румянец обиды. Чаще всего обиды на себя.

Кидает сумку посреди комнаты, не снимая сапог, падает в кресло Ислама и вращается в нём, с наслаждением закинув под голову руки.

— Так и буду кататься до утра. У вас есть что-нибудь пожрать?

Ислам садится на диван.

— С чего тебя выгнали-то?

— Бу. Какой ты скучный.

Тянется за кружкой на столе, придирчиво изучает остатки кофе на дне.

— Рассказывай. У нас здесь за байки живут и едят.

— Помнишь, у нас с тобой разговор был про забугор. Такой тяжёлый разговор, — она складывает губы трубочкой, как будто хочет подуть на болячку. — Так вот, ты молодец. Я прониклась. Собрала родителей на кухне и устроила им презентацию пары забугорных вузов. Я решила не ждать и сказала, что мне на фиг не нужны их деньги.

— Какие деньги? Ты же на бюджете. Отличница.

— Я тебе не рассказывала? Мне бы не хотелось, но раз уж Сопротивление развалилось, я уже не кумир для молодой поросли и всё такое…

Она смотрит на Хасанова, и он снова не может сдержаться:

— Да не авторитет ты для меня, не бойся. Подрывать уже нечего. Давай рассказывай.

Наташа вздыхает.

— В общем, училась я через пень-колоду, и родители регулярно подбрасывали мне на взятки преподам. Иногда даже в лом было побарахтаться самой, что-то там сдать. Совала деньги, зачётку и бежала дальше воевать за правое дело. Не, ну ты прикинь, а? Стыдно сейчас до усрачки.

Хасанов морщится.

— Так вот. Решила им заявить, что бросаю всё. Прямо с завтрашнего дня. И ближайший год посвящаю изучению инглиша или другой болтологии, зарабатыванию денег, какой-нибудь ещё фигне. И еду потом куда-нибудь в Финляндию. В местном макдаке работать, ага. Дурища, что тут ещё скажешь. Господи, я не зомби, но мозгов всё равно хочу…

Она недовольно барабанит пальцами по столу, на лицо по мере того, как излагает события минувшего вечера, возвращаются краски.

— У меня отец горячий, хотя и отходчивый. Но заводится с полпинка, как начнёт орать, никакой сковородкой не остановишь. А потом ходит унылый, собирает по углам свои слова обратно. Какие найдёт… ну, я в него, конечно, пошла. Он разошёлся, говорит, я без них никто, они меня до третьего курса на своём горбу тащили, а я такая неблагодарная дрянь… Мама в слёзы. В общем-то он прав, конечно. Но меня что-то взъело, я тоже орать. Говорю, без вас как-нибудь обойдусь. Он говорит, когда это? Через пять лет, как замуж возьмут? А я говорю, прямо сейчас и обойдусь. Собрала вещи и ушла…

Хасанов хохочет, и Яно выбирается из своих подушек. Похожий на сонного котёнка, близоруко хлопает глазами на Ислама и на девушку.

— Это не выгнали, милая моя. Это сама дура.

Она вскакивает, каблуки высекают из пола искры, на линолеуме остаются круглые продавленности. Лезет в холодильник, на столе появляются груши и несколько яиц. Одна груша у неё в руке, уже надкусанная. Быстро жуя, пытается скорчить обиженную мину.

— Да ну тебя. Ну, в общем-то, да. Вы спите, мальчики, а я себе сварганю что-нибудь пожрать.

— В конце концов кто здесь хозяин? — бурчит для порядка Ислам, и Яно, к тому времени уже нацепивший очки, спрашивает:

— Ты же не будешь её выгонять?

— Надоест — выгоню, — тоном заправского демагога заявляет Ислам.

— Только не теми методами, которыми Славу. Ладно?

— Компренте.

— У вас тут был Славик? — хмурится Наталья.

— Заходил в гости. Ты располагайся. Яник же даровал тебе политическое убежище. Разве нет?

— А я и забыла, — серьёзно говорит она. — Ты что делаешь?

Хасанов перекладывается на пол, расстилает спальник и достаёт из-под дивана ещё одно одеяло.

— Подушку я тебе не оставлю.

Она вырывает из рук Ислама подушку, швыряет обратно на кровать, и толкает Хасанова туда же.

— Не смей. Ты спишь на кровати.

Хасанов совершает робкие поползновения в сторону спальника, но все его атаки отбиваются. Обливаясь смехом, он падает на подушку, и Наталья удовлетворённо замечает:

— Я здесь эмигрант, а не ты. Посплю в кресле у Яно.

— Почему в кресле? — спрашивает из груды одеял Яно. — В кресле холодно. Я пытался там спать. И спина потом болит. Иди ко мне. У меня кровать широкая. Ты будешь у стенки, я с краю.

— Вот и отлично, — радуется Наташа. — Только наоборот будем. Ты спи уже, а я сейчас заточу яичницу, умоюсь и нырну к тебе.

Ислам с недоумением смотрит в сторону Яно, но он уже скрывается в груде своих постельных принадлежностей. Словно дельфин в морской пучине.

Натали, напевая что-то из Милен Фармер, разбивает яйца, воюет с микроволновкой, пытаясь выставить там нужный режим, стаскивает наконец сапоги, елозя одной ногой с тряпкой по полу, пытается затереть оставшиеся за ней следы — и всё это одновременно и разом, удивительная женщина. Ислам, слушая эту возню и тихо обалдевая, проваливается в сон со сновидениями, настолько же сумбурными и путаными, насколько запутанной стала его жизнь.

С приходом Наташи республика словно бы обрела в глазах её обитателей официальный статус. Во всяком случае для Ислама. В стране должны быть женщины, рассудил он, несмотря на тот факт, что для остального мира женщины в его — их — стране были делом незаконным с позиции соседних государств.

Утром следующего дня Ислама разбудил стук дождя в окно. Снег превратился за ночь во что-то жидкое, налипающее на стекло белыми комками, словно в манной каше. Яно уже собрал постель и куда-то смылся. В прямом смысле — смылся; полотенце с его вешалки, а также зубная паста, щётка и мыло дезертировали вместе с ним.

Наташа штурмует на его компьютере интернет, ковыряется сразу в двух социальных сетях. Сама непринуждённость, обеими ногами в кресле, словно ребёнок. Будто живёт здесь всю жизнь.

— Ты что, не ложилась?

— Почему? — отвечает она, не оборачиваясь. — Мы с Яно прекрасно выспались. Решили, что раз ты его зовёшь братиком, то и я могу. Очень плохо, что у вас здесь нету своей, отдельной кухни. Знаешь, как эти, с позволения сказать, ваши соседи на меня пялились? Откуда здесь вообще столько парней в семейных трусах, хотелось бы знать?

Возмущение столь искреннее, что Ислам не может даже расхохотаться. Только растерянно фыркает.

— Они тоже хотели бы знать, что здесь делает девушка в шортах и маечке на босу грудь. А в туалет ты уже ходила?

— Подробности пускай остаются при мне, хорошо? Мы ходили вместе с подружкой. Вот с этой сковородкой.

— Ага. Это всё решает. Сковородка и твой дикий нрав, я хочу сказать.

В бликах на мониторе сквозит её улыбка. Краем глаза Наташа смотрит, как он одевается. Хасанов запихивает смущение поглубже в задний карман джинсов. Мало ли, вдруг ещё пригодится… Факт, что пригодится не сейчас и, вероятно, не в ближайшие дни.

— Какие планы на сегодня? На пары, а потом пойдёшь мириться с родителями?

— Ну, и к предкам тоже не сунусь. Всё-таки папа меня вчера здорово разозлил. А кроме того, стыдно-то как за свою тупость. Ты же понимаешь.

Хасанов кивает.

— В инст тоже больше не вернусь. Что меня, зря, что ли, из дома выгоняли? Кроме того, в другую страну я всё-таки переехала.

— Логично. Выходить-то ты будешь?

— Ну ясное дело. Сидеть, как царевна, взаперти, не улыбается. Знаешь, в детстве, когда мне читали эти сказки про несчастных царевен, я очень бурно ненавидела этих слабачек. Сколько раз садилась писать продолжение, где царевна сама убивает дракона или иного чудика, ломает ему рога и трахает на правах победителя — ни разу не хватило усидчивости. Поэтому злилась и мечтала, чтобы кто-нибудь это продолжение написал за меня.

— Сбылось?

— С появлением Зены — да.

— Тебе придётся сражаться с вахтёршей и охранником.

— С Михалычем? — Наташа морщится. — Наверняка есть альтернативные пути побега из этого Шоушенка. Какой-нибудь чёрный ход. Через канализацию или из окна, а потом по стене. Я ведь скалолазанием занимаюсь. И диггерством. Немного. Координация у меня отличная.

Ислам ловит хитрый взгляд. Она, опираясь ладонями на воздух, встаёт в шатком кресле, балансирует сначала на двух ногах, потом на одной. Встаёт на цыпочки, и одна ступня, босая, белая, как будто слеплена из снега, с комочками пальцев, устраивается на подлокотнике.

Тело у неё и правда тренированное, плечи упругие, руки, пусть и тонкокостные, но крепкие. Ноги похожи на изящный музыкальный инструмент, жилки вибрируют под кожей так, что, кажется, на них можно играть. Яно, хоть отчасти музыкант, наверняка бы разобрался, где там басовая струна, где тонкая. Майка обозначивает симпатичные кирпичики пресса. Ислам чувствует неловкость за свой пивной жирок на пояснице, смущённо почёсывает живот.

— Ну, ты же не против, чтобы я тут пожила?

— Не особо.

— Точно?

— Будешь нашим населением числом в один человек.

Наташа плюхается обратно в кресло. Складывает руки на животе, взгляд серьёзен.

— Я сама стала частью этой феерической чуши, но как-то всё ещё не верится. Скажи мне, ты это всерьёз?

— Не ты одна размышляла над нашим «тяжёлым» разговором. И — нет, по голове меня никто не бил.

— Понятно. Нет, ты вполне здравомыслящий парень. Понятно. Но ты отдаёшь себе отчёт в том, что для подавляющего большинства людей это безумие? Что трудностей у вас с Яно будет — завались. Больше, чем у кого бы то ни было.

Хасанов выглядывает через немытое окно наружу, где наконец-то солнечно, и воздух разговаривает через открытую форточку грудным пением; шторы в волнении танцуют вокруг этого голоса, то приближаются, то пускаются наутёк. На подоконнике стакан с остатками томатного сока, Ислам пытается по отпечатками определить, кто его пил. Выходит, что двое, и он, чтобы не выбиваться из компании, тоже глотает тёплую жидкость.

— Знаешь, я всегда был человеком, для которого благие намерения превалируют над реальными делами. Я всегда так — собираюсь-собираюсь сделать что-то полезное или важное. Начать бегать, например. Встать к первой паре. Даже нет — намереваюсь. Знаешь, чем всё это кончается? Какое-то время думаю, какой я прекрасный, раз так решил, а наутро опять валяюсь до двенадцати. И то, что я начал что-то делать, очень много для меня значит. Если ничего не получалось с умными и правильными намерениями, которые бы одобрила большая часть людей, то, может быть, получится с бредовыми? Само твоё присутствие в этой комнате — уже какой-то шаг для меня. Хоть это и не моя заслуга.

Он смотрит на Наталью: девушка впала в задумчивость. Листает сложенные горкой тетради, блики от монитора играют на расчерченных клеточками страницах.

— Ты здесь? Ты слушала вообще?

— Да, — Наташа отрывает взгляд от тетрадей, выпускает улыбку. — Знаешь, очень хорошо, что ты это сформулировал. Можно сказать, что я теперь гораздо спокойнее. За тебя, за себя, за Яника… за всё происходящее.

Всё происходящее получило огромный резонанс в пограничных странах. Во всемирном коридоре Ислама ловили чуть не за руку и пытались разговорить, вроде бы ненавязчиво, но при этом с плохо скрываемой жадностью. Так, может быть, вчитывается человек в заголовки жёлтых газет, всматривается в скандальные фотографии. Они с Яником и, соответственно, с Наташей, медленно, но верно становятся в один ряд с рок-звёздами и людьми из телевизора.

Хасанов брезгливо содрогается от того, как меняется отношение к нему и Яно у людей, с которыми он до этого не особенно общался, разве что на уровне соседей. Даже курить теперь старался в форточку.

Впрочем старые друзья остались верными друзьями. В дверь стучат, молотят, чуть ли не ногами, и, в то время, как остальные боязливо ёжатся, Ислам вспыхивает радостью:

— Вон, делегация пришла. Да не тряситесь вы так, я даже знаю, кто это.

Ислам поднимается, чтобы открыть, но тут щеколда отлетает, и в щель просовывается красная рожа Мишани.

— Хасаныч! Правда, вы бабу с Яником завели?

Он видит Наташу и замолкает, раздувая ноздри и шаря маленькими поросячьими глазками. Девушка выпрямляется, суставы хрустят, и кажется, будто это приводится в действие старинная боевая машина.

— Бабу? — переспрашивает она. — Я не баба.

Вот-вот выстрелит полыхающим комком злости.

— А кто? — простодушно допытывается Миша.

— Подойди ближе — расскажу.

Голос у неё тоже выпрямляется, становится внушительнее, тоньше, опаснее, как будто нож прикрутили к древку и хрупкая жертва перед неторопливым медведем, коричневой горой мускулов со свалившейся колтунами шерстью, внезапно становится охотником.

Миша открывает пасть, и оттуда извергается могучий, похожий на звериный рёв, смех… который обрывается бульканьем, когда Наталья довольно метко запускает в пасть половинку яблока. И берёт со стола наизготовку на этот раз огрызок.

Миша не горит желанием испытывать судьбу. Дверь захлопывается, доносится рёв:

— Ислам, ты пригрел на груди гадюку!

Ислам доверительно говорит Мише:

— Это Яник. А я сам боюсь.

Огрызок отправляется в урну, и Наташа довольно потирает руки.

— Так будет с каждым. Кстати, вам не кажется, ребята, что у нас очень хлипкая дверь? В нашем положении нашей крошечной стране нужны крепкие, качественные стены. А?

— Нужны, — соглашается Ислам. — Сделаем.

На следующий день рано утром, пока по коридорам гуляют только свежие, похожие на лимонные дольки, солнечные зайчики, Ислам свинчивает сломанную щеколду. Скоро там, оставляя на пальцах масляные следы, будет красоваться новый замок.

Глава 15

Лет пять назад здание подверглось полной реконструкции. Сделали туалеты, поклеили новые обои и с тех пор стараются держать всё в идеальном порядке. Выражается это всё обычно в проверке комнат на предмет жирных или никотиновых пятен, сколов на казённой мебели и прочем. Ну, и на предмет обыкновенного кавардака. Карту приходилось пришпиливать к стене булавками, чтобы при необходимости можно было быстро снять. Яно начинал готовиться к проверке за неделю, а то и больше, и всё равно в итоге пирамиды книг и коробок со всякой всячиной никуда не девались. Лёгким выговором он отделывался, наверное, только из-за отсутствия женщин под одеялом и пустых бутылок под кроватью.

Как-то неуловимо начал меняться вокруг мир. И ни Ислам, ни Наталья не могли понять, обстановка ли это меняет людей или люди, выпуская своих тараканов на стены и застеленный ковролином в чайных пятнах пол, каким-то образом начинали чувствовать окружающее по-другому.

На тесных тридцати двух квадратных метрах свершались настоящие революции.

Обычно в студенческих логовищах новые обои держатся недолго. Однако здесь продержались — не считая пары надписей и рисунков, которые либо ещё не нашли, либо нашли и, подозревал Хасанов, их авторы потом выложили обратно в кассу немалую часть стипендии. Плакаты клеить тоже запретили. И вот теперь он с ужасом и нервной улыбкой наблюдает, как стены зарастают различными постерами. Он сам вешал на кнопки фотографии Мадонны, разных других музыкантов, плакаты компьютерных игрушек, теперь же к нему присоединился Яно, и Яно скотча не жалеет. Раньше он предпочёл бы пейзажи и карты разных стран, и, может быть, одну-две фотографии млечного пути. Такие обои у него были даже на компьютере. Сейчас же по стенам на его половине красовались разные психоделические фотографии и репродукции картин абстракционистов.

— Правда, похоже на окна в разные странные миры? — говорит как-то Яно, клея очередную распечатку.

— Это больше похоже на окна в шизофрению, — говорит Хасанов через скрип отстающего от катушки скотча. — А вот это, например, в головную боль. Вон те два — в расстройства зрения.

Картины все обычно взрываются буйством красок, а фотографии чёрно-белые, пронзительные, где густой чёрный соседствует с пронзительным серым. Порядка на полу прибавилось, однако складывается впечатление, что бардак весь почти полностью перекочевал на стены.

— Мне они нравятся, — говорит Яно. — Не знаю почему. Когда смотрю на одну или другую, у меня в голове вдруг начинает складываться мозаика. Мысли упорядочиваются. Как будто — знаешь? — как будто они муравьи, которым бросили конфету. Мне это нравится. А тебе нет? Если тебя… как это? Напрягает, я могу снять.

— Мне всё равно, дружище. Мы договорились, что можем теперь делать здесь что хотим, верно? Без оглядки на то, что скажут другие. А я — я же не истеричная тётка, чтобы вредничать из-за каких-то картин, ага? Вот если бы ты слушал что-то подобное, я бы, пожалуй, выбросил тебя из окна…

Ислам из тех, кто не любит большие скопления народу в небольших пространствах, и жить в маленькой комнатке втроём — это конечно же кошмар. Но, быть может, из-за Натальи, может, из-за чего-то ещё, из-за решения, которое они все совместно приняли, из-за причастности к чему-то общему, когда переступаешь порог родной комнаты, тебя отпускает. Очень странное ощущение. Как будто вся нервотрёпка остаётся за закрытыми дверями. Снимаешь проблемы, волнения, как пальто, вешаешь у двери на крючок. Распихиваешь по карманам нервозность и ныряешь из беспокойного океана в родной тесный аквариум.

Даже время здесь идёт по-другому.

Да, Яно воспринял эту идею с огромным энтузиазмом, и часовой пояс в комнате теперь другой… У каждого — свой, и ни Ислам, ни Яно, ни Наташа не интересовались, как у соседей идут часы. Хасанов просто повытаскивал батарейки из всех своих часов. Настольные часы четвёртый день показывали восемь утра. Циферблат микроволновки показывал пустоту. Наташа, как он потом узнал, выставляла свои часы на первую пришедшую в голову смешную цифру. Например, 22:22. Или 12:34.

— Забавно, — говорит она. — Ставишь так один раз, и потом эти смешные цифры носятся за тобой, как угорелые. Встаёшь в 14:14, забрасываешь пельмени и засекаешь: 15:51. Спохватываешься в 16:16…

Жгут свет и болтают до того момента, пока кто-то не начинает клевать носом. После этого расходятся по постелям или утыкаются в книги. Или ныряют в интернет. Встают, когда встанется, не спеша, завтракают, и Ислам стал замечать, что встаёт практически вместе с солнцем. И ложится вскоре после его захода. С удивлением обнаружил, что почти не опаздывает на пары, хотя сидеть на них стало поистине скучным занятием. Единственной проблемой оставалась работа, но он договорился с Сонг, что она сама ему звонит за час до смены.

Спустя несколько дней они весело спорят, какой теперь день недели. Ислам предполагает среду, Наташа — пятницу и то, что назавтра не нужно будет идти на учёбу. Яно предложил ввести ещё и новый календарь, называть дни по каким-то особым приметам, например «День большого Снега» или «День, когда на ужин была слегка просроченная, но вкусная рыба, которую принёс с работы Ислам», и рисовать календарь на свободном месте на обоях. Но решили, что очень быстро в нём запутаются. Кроме того, таким образом не хватит никаких стен и придётся переходить на потолок…

— Мы словно бы в каменный век переселились, — говорит Наташа.

— Ты вроде не тоскуешь.

— Брось. Это весело. Знаешь, я всю жизнь слышу изречения наподобие «игра в жизнь», «нужно играть в жизнь», но только теперь я понимаю, что это такое. Знаешь, что самое смешное? Я слышала это от очень скучных людей. Барахтающихся в сетях правил и увязающих, увязающих, увязающих…

Так продолжается изо дня в день. Ислам пробирается по коридору, как кошка по карнизу, к своей двери. Старается, чтобы его никто не заметил, хотя понимает, как это глупо. И всё же охотников до него и до Яно стала тьма-тьмущая, и «Как дела?» стали спрашивать не с постными лицами, а с живейшим интересом.

Новенький ключ вращается в замке, и вот Ислам наконец-то дома. Над душой разбегаются тучи, Хасанов, прислонившись уже с этой стороны к двери, вырубает мобильник. Сегодня никто не должен позвонить, и больше никуда не надо.

Из комнаты доносятся знакомые голоса, открывается вид на знакомые нагромождения предметов. Тарелка в раковине, остатки лимонного чая в стакане. Несколько деревьев бонсай, которые Наташа утащила из упокоившегося с миром литературного клуба. На холодильнике горит свечка, всё вокруг закапано воском, и запах густой и свежий. Окно распахнуто, слышно, как пробираются через дождь, перекрикиваясь, словно стая перелётных птиц, сигналами машины. Эти двое сидят на кровати эстонца, между ними обогреватель, ноги укрыты одним пледом. Под стулом догорает ещё одна свечка, толстый огарок с чёрным черенком. Сидят и болтают, в стёклышках очков Яно танцуют огоньки свечей.

— О чём речь? — спрашивает Ислам. Рюкзак с хлюпающим звуком летит в угол, перчатки отправляются в мойку. Насквозь промокли.

Вот он и дома. Хасанов чувствует, как начинает слышать тепло онемевший на весенней непогоде нос.

— Иди сюда. Мне лень вставать, я так пригрелась.

Ислам обнимается с Наташей. Как будто месяц не виделись. Но Наташа взяла такую манеру общения, и Исламу это нравится.

— Не замёрз? Если замёрз, закрой окно.

— Да не. Я лучше чаю попью.

Хасанов стягивает куртку, пристраивает её между другими двумя.

— Нашла себе умного человека, — говорит Наталья. — Вот ты, Хасанов, читал Сэлинджера?

— Школьную программу вспоминаете? А что, букварь, зелёная и третья уже были?

— Да ну тебя в пень. Так читал или нет?

— Да вроде. Скорее всего, в кратком пересказе ещё в восьмом классе. Или в девятом? В каком там её проходили?..

Наташа уже не слушает. Хватает с колен книгу, размахивает обложкой.

— Прикинь, у него она есть на эстонском.

— Есть, — скромно соглашается Яно.

— А у меня на русском, увезла от предков.

— Теперь сидим, сравниваем.

— И он мне переводит.

— Перевожу.

— Я наизусть её помню, вот такая вот книжка. Яник зачитывает мне абзац, а я пытаюсь угадать, из какой он части книги.

— У неё получается.

Смотрят в шесть глаз на Хасанова, и Ислама разбирает смех. В конце концов смеются все трое. Ислам находит красноречивую жилку и говорит:

— В школе я читал всякую ерунду. Школьная программа для меня почему-то всегда ассоциировалась с айсбергом, который топит титаники детских мозгов. В принципе, я и сейчас так считаю. Если человек должен прочесть книгу, если она будет ему интересна, она обязательно всплывёт перед ним в будущем.

Она наливает ему чаю, топчет ложкой дольку лимона.

— И как? Всплывает?

— Пока нет. Но в своё время я потопил множество книг. Достоевского и Сэлинджера в их числе. Недавно всплыл Кизи, хотя я его и не топил. Должно быть, потопил кто-то другой…

Так и проводят время. День за днём, вот уже вторая неделя, и одна уже наползает на другую у Ислама в календаре, словно две гусеницы на одной ветке, у Наташи же отстаёт.

Из администрации к ним никто так и не приходит, хотя наверняка прознали, что здесь живёт девушка; и даже ребята с этажа, кажется, поутратили былой интерес, переболели, на Наташу смотрят просто с любопытством.

Она выбирается наружу через окно одного из пустующих помещений на первом этаже, но каждый раз возвращается.

— Весь день сидеть в помещении как-то уж слишком блевотно, — говорит она. — Но вас, мальчишки, пожалуй, не променяю ни на какую свободу. Схожу к подружкам и вернусь.

Однажды Наташа сказала:

— Мне звонила ма. Говорит, отец отошёл. Раскаивается. Не звонит, потому что стыдно. Что они уважают мой выбор и всё такое.

Ислам ждёт продолжения. Голос Наташи спокоен, но внутри него вдруг поднимается буря.

— Я сказала, что пока не вернусь.

Буря сворачивается улиткой, укладывается до поры на землю.

Когда темнеет, Ислам спускается с ней вниз, помогает снять решётку.

— Выпустить погулять нашу птичку, — говорит он Яно.

Окно там скрывает молодая берёзовая поросль, хлёсткий молодой кустарник под сенью морщинистых родителей с треснувшей корой и тёмными плешами от сока.

Прежде чем спрыгнуть наружу, Наташа говорит:

— Я подумала, что должна тебе сказать. Мы с Яником спали.

Ислам медлит с ответом. Ещё раз прокручивает в голове это заявление, и Наташа ждёт, покусывая нижнюю губу, и черты лица будто бы замерзают или застывают в гипсе, в обожжённой глине, боясь выдать какую-то эмоцию.

— Дети мои, думаю, вы уже достаточно взрослые, — наконец говорит он. — Постарайтесь не забрызгать семенем мой потолок.

Как же хорошо, когда у тебя есть настоящий дом — и под домом имеется в виду не столько помещение, а люди, которые обитают там. Но с обретением такого дома и таких людей ты обретаешь невидимые нити, которые стягивают вас ближе и ближе, врезаются под рёбра, под колени, и ты барахтаешься в них, словно муха, корчишься от боли и качаешься на волнах восторга — всё сразу.

Она улыбается, говорит непонятно:

— Мы ещё посмотрим.

Целует его в губы — легко, по-сестрински, убегает.

Хасанов трогает верхней губой нижнюю, не то пытаясь распробовать поцелуй, не то стереть, поднимается наверх, увязая с каждым шагом всё глубже в собственных мыслях. Когда эти двое успели перепутаться? Ислам уходит на работу, даже иногда ходит на занятия — думается, всё это время они не только болтали о книжках. Как Хасанов не заметил этого раньше — вот в чём вопрос. Хотя бы по лицу Яно. Должно же оно отражать такие вещи. Отражало абсолютно всё, любая радость, любая обида проступали там так явно, будто у эстонца вместо головы был аквариум — такой пузырёк с камушками на дне, в который чувства запускали, словно разноцветных рыбок, сосчитать и определить породу которых не составляло труда.

Ислам хмурится, прокручивает в голове этот день и на всякий случай вчерашний вечер. Должны же были эти двое как-то себя выдать. Просто обязаны. А он, может быть, просто был усталым или прилип к интернету и не заметил. А вот сейчас заметит точно. Войдёт, и у четырёхглазого будет такое немного виноватое, немного смущённое выражение. Он подскочит на кровати, и, возможно, что-нибудь опрокинет. Будет забавно, если горячий кофе себе на штаны…

Стоп.

С чего Ислам вообще так переживает? Он останавливается возле лестницы, преградив дорогу стайке первокурсников. Смешливый говор стихает, и они осторожно протискиваются мимо него наверх.

Хасанов, потирая затылок, пытается проанализировать свою реакцию. Что это? Ревность? Да нет, не похоже. Он рад за них двоих, хоть друг другу они совершенно не подходят. Возможно, в голове у Наташи некоторое место занято под плантации дури, но на большой территории уже проложен асфальт и стремятся ввысь небоскрёбы. Деятельная, сильная, лёгкая на подъём, в то время, как Яно больше напоминает застрявшего в семнадцатилетии подростка. Иногда восторженного, иногда (вот, допустим, как неделю назад) депрессивного, но всё ещё не доросшего до того раскалённого, двигающего своё тело над магистралями ветра любви, который она может предложить.

Только миновав обе гостиных, пройдя по коридору и вставив ключ в замок, Ислам наконец понимает: он боится выпасть из этой системы. Стать лишним, не столько в комнате — вообще в жизни друзей. У них возникнет привязанность, гораздо более глубокая, чем то, что существует сейчас; на уровне химии, а Ислам — он останется не более чем близким другом для обоих, вроде бы на том же месте, но на самом деле отдалится неимоверно. Начнёт рвать поводья, те кожаные полосы чувств, которые сейчас их связывают, и в конце концов вырвется из упряжки, сорвётся в стремительный галоп. И снова будет один.

Глава 16

Всё разрешилось, но совсем не так, как смел предполагать Ислам. Так случилось, что, когда Яно не было дома, Наташа его соблазнила. Просто и очень буднично села рядом и начала его раздевать. Одной рукой копаясь с пуговицами рубашки, взяла его руку и положила себе на колено. Закрыла рот поцелуем, и Ислам почувствовал, как кровь под сердцем вскипела и рванулась по венам со скоростью мчащегося в туннеле вагона метро.

— Презервативы у меня в заднем кармане. Сможешь достать?

Хасанов кивает, пытаясь что-то сделать с комком в горле. Такой шёпот способен вывести из равновесия любого мужчину. Его следовало запретить — как способный совсем отключить умственную деятельность.

С дивана на пол сыпется, беспомощно взмахивая страницами, литература, голос Боно в колонках становится тягучим, как расплавленный шоколад, руки на её талии, кажется, пальцы погружаются в горячую кожу. Наташа поднимает руки и стягивает через голову маечку. Остаётся в одних шортах. Потом и эти шорты оказываются на спинке кровати, трусики на ней белые, в кружевах. Очень красивые. Хасанов освобождается от одежды, помогает ей выскользнуть из белья, пытаясь одновременно как-то уговорить рвущееся из груди сердце.

— Что это было? — говорит Ислам, когда вновь обретает дар речи. Пот струится по его лбу, щекочет мочки ушей.

В комнате прохладно, и они как-то синхронно забираются под одеяло.

— Я думала, тебе обидно, — Наташа подпирает голову рукой, смотрит на него, улыбка настолько загадочна, что вполне сравнима с сейфом, запертым на несколько ключей и кодовый замок.

— Я думал, ты любишь Яно.

Ислам чувствует в своём голосе странную интонацию, но ничего не может с ней поделать.

Наталья изгибает брови, некоторое время размышляет, не отрывая от него взгляда.

— Мы с Яником очень близки в духовном плане. Блин, не знаю, как объяснить. Как-то всё пошло звучит, — она растерянно улыбается, зелёные глаза кажутся очень тёмными, обретают какую-то невероятную глубину. Ислам чувствует, как её пальчики скользят по груди, вдавливают соски. — Он для меня значит столько же, сколько и для тебя. Братик или что-то вроде того. Даже ближе. Ведь верно?

— Ну, да.

— Я ему говорила, что собираюсь предложить тебе себя. И он одобрил.

Хасанов не находит, что ответить.

— Мне казалось, так будет честнее. Я его люблю, вернее люблю не в общепринятом смысле. Вы оба мне куда больше, чем родные.

Потом Хасанову снова и снова лезут в голову мысли о сложившейся ситуации. Это настолько же невообразимо, как вдруг обнаружить себя в фильме, чей сценарий развивается стремительно и самым невообразимым образом. Наверняка психологи, те, что вещают с экрана телевизора в гостиной, нашли бы что сказать на эту тему. Диагностировали бы у Наташи и у него с Яно заодно целый букет психических травм и изъянов. Но Хасанов ничего такого сказать не может. Разве что только то, что Наташа очень легко приняла правила игры без правил. Ислам думает в том числе и о своём к ней отношении. Пытается разложить по полочкам все переплетённые в клубок чувства.

К ней он испытывает нежность. Что-то ироничное, но неизменно доброе. Благодарность. Как к сестрёнке. Можно ли это назвать любовью? Скорее всего. И она права: любовью не в общепринятом смысле.

В свободные вечера трое валяются в обнимку на одной из кроватей, обыкновенно на кровати Яно, она пошире, смотрят кино. Наташа посередине, пихает локтями то одного, то другого, то разговаривает сразу с обоими. Ислам даёт волю языку, сыплет колкими комментариями, а Наташа щипается в ответ и хохочет до слёз. Выражение лица Яно такое тёплое, что Исламу кажется, он чувствует эту теплоту даже через Наташу.

Все эти мелочи слипаются в один огромный снежный ком, и подчас Ислам ступнями ощущает, как он вибрирует, набирая скорость. Несётся под горку, сметая на пути все и всяческие условности, слизывая с кустов нравственности вялые листья правил. И они втроём сплелись в центре этого кома, стали, наверное, единым существом. О том, что в конце концов на их пути встанет что-то крепкое, покрепче подлеска и мелких булыжников, Хасанову не хочется думать.

Тогда накатывает страх. Дикий ужас, который заставляет Хасанова замирать и ждать, пока ледяные ладони отпустят конечности.

В любом случае так просто всё это обратно уже не повернуть. Они уже не смогут остановиться. Возможно, граница между игрой и жизнью осталась позади, когда примешали к повседневным отношениям секс. Возможно, и нет. Возможно, секс — всего лишь следствие, а причина осталась там, на вершине гипотетической горы под названием «повседневность», на площадке, где воздух холодный и застойный, где в сугробах спят тысячи и тысячи людей. Отряхивает от снега руки и смотрит, как плод её творений несётся вниз.

Всё это напоминает один из тех психоделических постеров, что развешаны сейчас по стенам. Но при этом остаётся для участников событий чем-то очень естественным. Мы теперь, думает Ислам, похожи на кусочек сахара, что растворяется в — даже не в чае — рюмке с пламенеющим абсентом.

Яник оказался не одинок в своих художественных пристрастиях: Наташа едва не умерла от восторга при виде очередной репродукции, которую он притащил из книжного магазина.

— Это же Кандинский! Какая прелесть!

— Ты разбираешься?

— Ага, только ты повесил его кверху ногами.

Яно мечется, откапывая из кучи хлама табуретку, ножницы клацают, освобождая глянцевое полотно от скотча.

Хлам у него теперь предпочитает ютиться не на полу, а на всяких поверхностях, включая подоконник и гладильную доску, и кажется очень упорядоченным. С маниакальностью архитектора Яно ровняет даже стопки журналов, отсекая всё лишнее.

— Так правильно? — спрашивает он запыхавшимся голосом.

— По-моему, ничего не изменилось, — вставляет Ислам, глядя на оранжевые и жёлтые разводы.

— Не важно. Г-главное, правильно…

— Ничего ты не понимаешь в высоком искусстве, — надменно говорит девушка.

— Зато понимаю в низком, — похотливым голосом говорит Ислам, и Наталья прыскает.

Любовью те двое занимаются почти каждый день. Ислам видит это, когда приходит с работы или возвращается из соседнего здания с тетрадкой под мышкой. К тому времени они уже страдают какой-нибудь фигнёй: последний раз, например, содрали со стены карту, разложили её на полу, зацепив половину территории Хасанова, и принялись водить по ней маркером. Из синего лоскута с подписью «Самарская область» красная дорожка бежала в сторону Китая.

— Каждый раз, когда мы будем идти к чайнику, мы теперь будем идти на Восток! — провозгласила Наташа. Вскочила, и сделала несколько осторожных шагов по красной линии. — И обратное тоже верно. Восток и есть кипящий чайник. И зелёный чай.

Яно следит за движением её ног, поправляя очки, и каким-то образом Ислам угадывает, что эти двое только-только из постели. Его самого Наташа утаскивала туда же вечером, когда Яно превращается во вздымающуюся от дыхания кочку. Спит он крепко, и двое друзей стараются не шуметь.

Она хороша. Очень хороша. Умеет доставить удовольствие и любит его получать. Добывает его для себя с такой страстью, словно золотодобытчик, пробирающийся с киркой наперевес к золотой жиле. И нервный, пульсирующий стук кирки ещё долго отдаётся у Ислама в висках. Совершенно вымотанный, Ислам утыкается ей в ложбинку на шее, жадно вдыхает аромат кожи.

— У меня был парень, — говорит она. — Всего один. Но спасибо за комплемент.

На языке нотка желчи, и Ислам стыдится её, тем не менее спрашивает:

— Это Слава?

— Слава? Нет. Не хочу иметь ничего общего с этим нервным типом. Я имею в виду настолько общего. Андрей на семь лет старше меня, преподавал в моём первом университете историю, и я, несмышлёная первокурсница, дожидалась его возле входа вечерами, — Ислам видит на губах ностальгическую улыбку. — Мы одно большое клише.

— Почему же расстались?

Наташа откидывается на подушку, разглядывает потолок, нос её на фоне сонно светящегося монитора напоминает чем-то пик в горной гряде. В голосе похожая на заболоченное озеро задумчивость.

— Не знаю. Он слишком сильно ко мне привязался. Стал выделять среди других на лекциях. Не знаю. Но когда я пропала из его жизни — просто перевелась на другой поток к другому преподу — он не стал за мной бегать. Виделись пару раз в коридоре, кивали друг другу и только. С одной стороны, это довольно обидно.

— Может, он тебя любил, а ты его обидела?

Ислам чувствует тычок под рёбра.

— Давай без соплей, Хасанов?

— Хорошо. Зачем драться-то?

— Потому что ты глупости всякие говоришь. Как может человек любить женщину, если он не попытался её вернуть?

— Гордый, — ведёт плечами Ислам. Откидывает одеяло на груди: жарко, и струйки пота щекочут кожу.

Молчат, и в это молчание робко начинают вкрадываться звуки из коридора: шарканье мокрых шлёпанцев, хлопанье дверей, вот кто-то роняет мокрое полотенце и чертыхается.

Хасанов чувствует на шее тёплое дыхание.

— Третья неделя.

Почему-то мерещится, что всем тем людям за дверью есть дело до них троих. Он спрашивает:

— Тебе не страшно?

«Мне — временами очень», — заканчивает в голове Ислам, но вслух больше ничего не произносит.

Когда он вспоминает, с чего они начинали, и сопоставляет это с конечной пока что точкой, с тем, где они находятся вот прямо сейчас, страх обжигает внутренности, превращает кишки и почки в смердящие гарью и ноющие наполнители для брюшной полости. Страх ощущаем физически, и Ислам греет руками живот, стараясь, чтобы эмоции не отразились на лице. Заставляет губы замереть в мучительной улыбке.

— Я стараюсь об этом не думать, — говорит она. — Задумаешься, и сразу всё начнёт разваливаться. А между тем те две недели — лучшие в моей жизни.

— Правда?

— Клянусь. Я ещё никогда не была такой счастливой. А ты?

— Наверное. Может быть. Знаешь, если всё это так дорого теперь нам троим, мы должны попытаться это сохранить. Я должен это сохранить.

— Конечно, должен, — грубым голосом говорит Наталья, разрушая всю грустную торжественность момента. — Ты же мужик.

Яно возится в своём уютном колодце сна, и тихий смех там наверняка обращается лёгким колыханием воды, чтобы взбить ему волосы и устремиться наверх стайкой пузырьков. Наташа засыпает, Ислам с нежностью смотрит поверх глянцевой глади её волос туда, где спит брат.

Зимними ночами можно было наблюдать, как на подоконник налипал снег, и в сонном воображении возникали ландшафты Лапландии. На заднем плане ветви, как будто силуэты гор, и сквозь них квадратики окон, похожие на крупные, спелые звёзды, жёлтые, а иногда тёпло-синие или зелёные. Ислам лежал, спустив с груди одеяло, и разглядывал всё это, пока сон подкрадывался хитро сзади.

Яно говорил, что видит море. Его кровать располагается куда ближе к окну и чуть правее, и он тоже смотрел, откинувшись на подушку или устроив голову на сгибе локтя. Ислам видел тонкие губы, нос, острый и тоже тонкий, как будто его сложили из бумаги. Как медленно наплывали на глаза веки, вот, вроде уснул, от ресниц ползут тонкие тени на лицо, и как вдруг возвращались обратно, повинуясь какой-то яркой мысли. Или какому-то изменению в мире за окном.

— Я вижу дождь на море, — говорил Яно. Часы считают первый час ночи, но они ещё лежат и разговаривают. То особенный разговор, какой бывает между братьями, когда они ещё живут в отцовском доме. Может быть, ходят в школу, а может, ещё в садик. Разговор без какой-то темы, во время которого запросто можно заснуть, и собеседник не будет на тебя в обиде. Хасанову приятно думать, что у него появился брат. Он спрашивал об этом Яно, и тот сказал, что ему тоже приятно. — Без очков всё расплывается, я вижу море, в которое падает дождь. Когда у тебя плохое зрение, есть особенные преимущества. С хорошим зрением ты моря не увидишь. А оно того стоит. Представляешь, кипит от дождя, но звука нет. Только картинка. Окна — это блики на нём, машины, вон там, на дороге, тебе не видно, — движения рыб в глубине. На его берегу я всегда засыпаю. Там должно быть холодно, и часто я радуюсь, что на самом деле здесь, в постели, а не там, на мокрых камнях. А иногда огорчаюсь. Хочется замёрзнуть. Сидеть там, укутавшись в мокрое одеяло, и чувствовать, как по пальцам на ногах барабанят капли дождя…

— Наверное, Северный Ледовитый.

Веки опускаются и минут пять плавают на грани сна. Ислам думает, что он заснул, но ресницы снова начинают подъём.

— Может быть, — отвечает Яно.

— А луна? — спрашивает Хасанов, поддавшись внезапному приступу меланхолии. — Луна есть?

— Там облачно, над морем, — серьёзно говорит Яно. — Но луна иногда есть. Когда дует сильный ветер, она показывается из-за туч. А потом её накрывает новой… Она очень белая. Очень пронзительная. Холодная, но я всегда радуюсь, когда вижу её.

Молчат. Яно лежит, погрузив тёмные глаза в мир за окном, а в подушку и в лоб иногда вонзаются белые стрелы. Наверное, это и есть его луна, проглядывающая, когда грозовые тучи относит шквальным ветром. Может, проезжает какая-нибудь большая машина, блеснув дальним светом в окно. Или выглядывает из-за дерева фонарь…

В ночи, когда Наташа и Ислам засыпали вместе, он шёпотом рассказывал ей про дождь над океаном.

Яник редко выходит теперь наружу, Наташа тоже. Но для последней каждый выход в свет сопряжён со значительным риском при возвращении.

А вот с эстонцем Ислам решил поговорить.

— Ты совсем забросил лекции.

И правда, прошло-то всего недели полторы с тех пор, как всё изменилось. Но он выглядит будто коренной житель необитаемого острова. Отросшие патлы струйками огня стремятся за ворот рубашки, чёлка лезет в глаза, и губы то и дело вытягиваются трубочкой, чтобы взбить их резким «пфф!». Очки сидят наискось, одна дужка задралась, обнажая от всё тех же косм ухо. Сидит по-турецки в своём гнезде из одеял, прямо под окошком, близоруко тычется носом в книгу на подушке. Тощие руки, раньше словно состоящие целиком из нервных окончаний в суставах, в подушечках пальцев, на потливых ладонях, сейчас спокойно и веско сидят на насестах-коленках.

Эстонец отрывается от своей книги:

— Как?

— Говорю, совсем не выходишь наружу.

Ислам чувствует себя странно: сам заварил эту кашу и вот теперь хочет потихоньку вытаскивать из сонной, как плед, в который можно укутаться с головой, тьмы наружу. «Но, — решил для себя Ислам, — вечно сидеть здесь нельзя». И он должен позаботится, чтобы всё прошло как можно более безболезненно.

— Я н-не хочу там. Они на меня так смотрят все… не знаю. Как будто втыкают в спину ножи.

— Брат, они на всех так смотрят. Это же Спарта.

Яно надменно поджимает губы. Стал чуть больше заикаться, но стал более цельным, более спокойным, уже не держащим нос по ветру перемен. Как будто нахохлившийся в своём садке старый гусь с подрезанными крыльями.

— Значит, я не хочу в этом участвовать. Я не спартсмен.

— Тебя отчислят, и тебе придётся уехать.

— Я знаю. Но не уеду. Стану человеком, который будет жить в снегу.

— Не думаю, что у тебя это получится, — смеётся Хасанов.

Яно больше ничего не говорит, но смех пристыженно замирает в горле Ислама, кажется чудовищно лишней, вульгарной в этом моменте деталью. Приходит понимание, что в самом деле — будет. Замёрзнет там, и заиндевевшее, похожее на кусок рафинада, тело, через неделю обнаружит дворник. А может, обнаружат только весной — распухшее от воды, со свалявшейся грязными комками одеждой и вытекшими глазами.

Ислам, словно пристыженный ребёнок, не смеет шевельнуться перед недвижным и гордым, буддистским профилем друга, обдумывает вновь и вновь своё поведение. И, как истинный проблемный ребёнок, не может, насупившись, не сболтнуть под нос лишнего.

— Тупой или где? Во всяком случае ты можешь остаться в живых и нигде не замерзать.

Яно пристально смотрит на него сквозь засаленные стёкла очков.

— Послушай. У тебя, конечно, тоже есть зачем жить?

Книжка в руках прикрывается потёртой обложкой, и Ислам мельком видит: «Резьба по дереву. Лихонин А.С.».

Хасанов не находит, что ответить. Конечно, зачем жить у него есть. Обычные, если не сказать тривиальные вещи — да любой пойманный на улице человек признаётся своим друзьям в том же самом. Самым красочным в этом списке, пожалуй, выглядит только настоящий спортивный байк. Такая новёхонькая, только из салона, ямаха.

— Ну, есть, — с вызовом говорит Ислам. — Хочешь махнуться?

— Махнуться? — заинтересовывается Яно.

— Конечно. Какой дурак откажется от билета до Мексики? А я с тобой своей мечтой поделюсь.

Ислам судорожно пытается вспомнить хоть что-то существенное, что он хотел бы заполучить, хотя бы необычное, но перед этим бесстрастным лицом всё становится незначительным, как блики на воде. Золотистые, но на деле — чепуха, утекают сквозь пальцы вечности и остаются всё теми же искрами на водной глади.

— У меня нет билета до Мексики.

— Ну, конечно, нет, — говорит Хасанов.

За заляпанными стёклами взгляд скользит в сторону.

— Мне он как-то не нужен.

— А, да. Точно.

Зачем он человеку, который видит на чужих плечах уродливых ворон? Неужели там люди лучше, чем здесь? Может быть, они открыты и преданы своему делу, может, у них действительно нет нужды врать…

— Там действительно очень трудно. Здесь, с вами, куда как легче. Ты и Наташа не врёте мне ни в чём. Вы заботитесь обо мне. Я вам верю. Хотя… я н-не могу больше верить даже ребятам на этаже. Они, — движение рукой, и книга соскальзывает с подушки, как кусок масла по днищу сковородки, — они похожи на стайку таких маленьких рыбок, которые только и носятся наперегонки по пруду за червячками. Иногда за червячками вроде меня.

Ислам открывает рот, и вдруг чувствует себя одной из тех маленьких рыбок. Ощущает с болезненной остротой, что не может вымолвить ни слова, ни вдохнуть. Все его слова теперь поднимутся к поверхности россыпью пузырьков, а взамен — пронизывающее одиночество. Словно тебя, как маленькую букашку, взяли двумя пальцами и посадили на иголку, с которой уже не соскочить, как не перебирай лапками.

Следом приходит злость. На своё неловкое тело из комков органики разной степени плотности, на мокнущий в коричневой жиже разум. На то, что он кое-как понимает, вот этот вот очкастый ещё и видит, а те, кто старше, у кого на пухлых пальцах есть перстни для управления собачьей упряжкой жизни собственной и жизни людей вокруг — ни черта не понимают. И что же, теперь молчать? Или бороться, бессмысленно сотрясая воздух, как приснопамятные бунтари из кружка стихосложения?

Хасанов вскакивает, тычет в Яно пальцем:

— А я тебе покажу. Прямо сегодня. Сейчас у нас… ах чёрт! — смотрит на неправильные часы, потом в окошко. — Сейчас ещё довольно рано и вроде бы только пятница. На одну-две пары успеем. Собирайся.

Снова не Будда, а жеребёнок, с хилыми и хлипкими конечностями, и близорукостью.

— Думаешь, тут можно отсидеться? — обличительно тыча пальцем, спрашивает Ислам. — А потом спокойно себе загнуться в снегу?

— Я постараюсь, — собирая осколки достоинства, говорит Яно.

— Ни-ког-да, — палец втягивается в кулак, тот набухает и весомо грохает о столешницу, так, что электронные часы, россыпь ручек, яблочный огрызок и клавиатура подпрыгивают. — Топаем учиться. Прямо сейчас. Ну давай же, собирайся!

Заводит песенку:

— Если те профессора, что студентов учат, горемыку-школяра насмерть не замучат… ты слышал, Ян-Яник? Хватит уже дурью маяться.

Глава 17

Здесь теперь и правда всё кажется большим. Длинные коридоры, освещаемые электрическим светом, высоченные окна с неуютными подоконниками, в обе стороны текут под мышкой с книжками ребята, старающиеся тоже показаться большими. Взрослые разговоры, звенящие в детских голосах, возле стенда с расписаниями толкучка. Измазанные в чернилах руки, сотовые телефоны с огромными дисплеями — Ислам вспоминает, что свой забыл дома, то ли под кроватью, то ли где-то в карманах шорт. Яно про свой, скорее всего, так и не вспомнил. Здесь царит атмосфера пафоса, воздух пополам с пылью, как будто блюдо, чрезмерно усыпанное солью и сдобренное перцем взрослых духов.

Ислам вспоминает все истории об обкурившихся, обколовшихся молодых людях, вспоминает даже биографию Кизи, мельком виденную на обложке книги в магазине — тот тоже имел отношение к расширяющим сознание веществам — и пытается сравнить всё это со своим переполошившимся, мечущимся над головой восприятием.

— Привыкай, — говорит он Яно, и эстонец, кажется, с трудом удерживается, чтобы не вцепится в рукав Исламу.

Встречаются здесь и по-настоящему большие люди. Уверенные в себе и в своей правоте, потому что человек, который учит других людей, наставник, не может быть в чём-то неуверен. Вот они плывут мимо, как судьи на футбольных матчах, сжимая под мышками исполинские красные карточки. Заплывают к себе в кабинеты, где — мельком видно — рассаживаются студенты.

Вот, например, директор — представительный мужчина с очень бледным лицом и седыми волосами. Уже не молодой, но при этом не расплывающийся под прессом времени — пиджак болтается на нём, как на вешалке, галстук прямой и настолько отглажен, что кажется картонным. Идёт по коридору с непроницаемым лицом, блеск начищенных туфель плывёт вокруг, отсвечивая во всех гладких поверхностях.

Здоровается за руку со всеми преподавателями, рука у него кажется холодной и костистой. Женщины и мужчины за его спиной морщатся и потирают запястье, а перед ним расплываются в улыбках.

Он кажется куда выше их, на целых полголовы выше, наставник наставников или вернее надзиратель над наставниками, чтобы учили чему надо и не сболтнули детям лишнего.

Прошмыгивают под ногами у этого колосса, такие маленькие, что директор их даже не замечает. Тащит на костлявых ногах своё тело дальше, и студенты шмыгают из-под ступней, словно котята.

Направо аудитория, где останется на ближайшие два часа Ислам, Яно же пройдёт ещё с десяток метров и повернёт в угловой класс налево, где громоздятся на полках тома по логике, а на стенах, словно дыры в бурую кирпичную кладку, тёмные портреты.

— Ты понял? — говорит Ислам и берёт Яно щепотью за плечо. И, припомнив Толкиена, добавляет: — Не надевай кольцо. Ни в коем случае. Иначе Тёмный Властелин тебя просечёт.

Расходятся, словно два дуэлянта, и Ислам погружается в тревожную, пронзительную для глаз белизну кабинета политологии, накрытого свежим известковым небом и стенами, ещё не завешенными никакими дурацкими плакатами.

Он отстал, чертовски отстал по целой куче предметов. Отодвинув к дальней стенке черепа мысль: «А зачем мне всё это, в самом-то деле?» — переходит к подсчётам: не так плохо, как у Димы, то есть он, в принципе, даже не на бюджетном отделении, на платном куда легче, да и денежки ещё не перевелись. Против ожидания с переходом на замкнутый образ жизни бумажник не успевает показать дно, и с каждой зарплатой там оседает всё больше и больше. Так что все сегодняшние пары, которые дал себе зарок высидеть от и до, Хасанов думает, как там дела на другом фронте.

Яно он в коридорах больше не встречает. Однако к полудню, когда спускается вниз перехватить сигаретку-другую, а ещё под конвоем порыкивающего желудка заглянуть в ближайший общепит, слышит Известие дня.

Оно порхает среди студентов, разбегаясь, как электрический ток, между аудиториями, сводится к одной, колоссальной по воздействию фразе:

— Кто-то обоссал машину директора.

Внешне все спокойны. Но теперь уже никому не до занятий. На пятиминутке, когда Ислам ступает на лестницу, внизу, возле крыльца, уже образовалась огромная толпа.

Директор каждый день приезжает на большом чёрном седане с рекламой олимпиады на капоте. Паркует свой ауди практически вплотную к крыльцу, чуть не залезая на ступени, так что говорливой студенческой реке приходится обтекать его с двух сторон, как будто огромный блестящий валун.

Теперь же машину обходили за пять метров, пробираясь по краешку скользкого крыльца и залезая ногами в землю. То и дело кто-то тычет пальцем в стёкла — все в пахучих пятнах и разводах. Те же самые пятна на капоте, и вокруг искапан весь асфальт.

— Чувак уговорил целую банку апельсинового сока, — говорит со смешком Паша. Он стоит на ступенях и, скрестив на груди руки, довольно разглядывает автомобиль. Ислам думает о Сопротивлении и пытается припомнить, не было ли среди склада бакалеи там пачек с цитрусовым отжимом. — Не меньше.

— А что дир? — спрашивает кто-то.

— Рвёт и мечет. В учительской или у себя в кабинете, не знаю, но орёт на весь этаж.

Не верится, что этот начищенный и отполированный до блеска человек способен извлекать потоки бранных слов, однако Ислам слышал сам, спускаясь по лестнице. Правда, принял это за гул в вентиляционных трубах.

— Как обоссали-то? — спрашивает Ислам — Из окна?

Задирают головы, а Паша доверительно говорит:

— Касаткина — вон та вон девчонка — видела в окно струю. Даже стекло забрызгано, хорошо, что закрыто было. Это мёртвый час был, внизу никого, иначе были бы жертвы.

— Значит, с третьего?

— Думаю, что с крыши.

Ухмылка его скашивается. Будто прибавляет в весе с одной стороны.

— Настоящий супермен. Одной рукой держаться за конец, другой — за ограждение. Надо же…

Обратно на пары Хасанов не пошёл. Повинуясь наитию, рванул по липнущей к зданию с одной стороны и газону — с другой дорожке в общагу.

В курилке возле камина Ислам застал небывалое количество народа. Курят на лестничной площадке на втором, третьем и четвёртом этажах. Каменные пролёты здесь источают холод (в летнюю жару — прохладу, но мало кому доводилось ей наслаждаться), однако ребят это не останавливает. По лестницам гуляет смех, перила истёрты тысячью ладоней и исписаны сотнями надписей. Консервные банки щетинятся бычками.

Сидят на колченогих стульях, списанных «в курилку» на пенсию. На площадке третьего какой-то виртуоз изобразил поверх облупившейся стены гуашью камин с горящими углями, подписал: «Welcome to Гостиная!» Гостиная на каждом этаже имелась своя, более или менее отапливаемая, со столиками и скрипучими продавленными диванами, но всё-таки здесь собиралось куда больше людей.

Третий оказывался в курсе всех новостей. Те, кто бежит к друзьям на четвёртый и, соответственно, с четвёртого на второй, встречают здесь знакомых, тормозятся, завязывается разговор. Возле камина постоянно тусуется народ, и в моменты, когда собирается особенно большая и душевная компания, со второго этажа волокут косолапый стол.

Военный совет в самом разгаре, бычки катаются под сланцами и кроссовками тех, кто только что с улицы, стоит возбуждённый гул голосов.

Ислам пробирается через толпы и упирается в вытянутое лицо Леонида. Как обычно, похож на фонарный столб, шорты полощутся на волосатых ляжках, майка-алкашка обнимает лямками плечи. На шее мохрастое синее полотенце, из уголка рта торчит зубная щётка. Шёл умываться.

— Всё обсасываете?

— Что?

— Конец этого героя?

Леонид ухмыляется краешками губ, но унылое выражение возвращается на место.

— Это же апокалипсис, Ислам! Общагу перевернут вверх дном.

— И что они будут искать? Похожую по цвету мочу? Загонят всех по толчкам и…

— Не смешно. Нас могут лишить крыши. То, что ты живёшь с бабой, не значит, что остальные такие же ушлые… Ты думаешь, что тут такой ажиотаж? Кто-то перебрался на крышу университета с нашей крыши.

— Почему не с женской? У них крыша не хуже…

— Подумай головой, — укоризненно говорит Лёня. — Возможно, сначала они проверят теоретический выход на крышу самого универа. Все пожарные лестницы. А потом уже пойдут сюда. Но придут сегодня. Видел бы ты нашего основного. Лицо перекошено, машет руками, что твоя мельница…

Несмотря ни на что, Леонид говорит об этом с изрядным ехидством.

В курилке присутствует даже Игорь, подобно подъёмному крану, он возвышается в своей лимонной рубашке над остальными, явно плохо понимая, что он здесь делает. Ислам представляет, как Игоря тащат по коридору, упирающегося, приговаривая: «Ты же здесь босс…» Невнятная речь струится сверху на головы.

— Откровенно говоря, ребята, я никогда не поощрял эти ваши хождения по крышам. Кто так делает? Неужели нельзя пригласить, — в этот момент его лицо становится пунцовым, — девочку погулять, в какое-нибудь кафе. В последнее время что-то у нас слишком много нарушений. Меня это, знаете, расстраивает. Я не собираюсь вас всех покрывать. Я вообще не хотел этот пост и вот теперь приходится разруливать ваши косяки…

По мнению Хасанова, от него куда больше шума, чем пользы. Но вот Гоша задаёт очень важный вопрос:

— Кстати, а кто-нибудь в курсе, кто это сделал?

На секунду наступает тишина, потом какой-то парень с первого озвучивает общие мысли:

— Утром все либо на учёбе, либо сидят по комнатам. Самое время для убийства. Агата, мать её, Кристи.

Ислам не совсем понял, готовы ли они носить героя на руках или разорвать его на клочки, как врага народа. Скорее всего, и то, и другое.

— Что будем делать?

— Предлагаю заставить выход на крышу чем-нибудь громоздким.

— И сказать, что так и было?

— Точно.

Толпа тем временем потекла наверх, как огромная амёба, переваливаясь со ступеньки на ступень. Сверху доносится взрыв хохота: видимо, снова припомнили главное событие дня.

— Идём, может чем поможем, — говорит Лёня и деловито перебрасывает полотенце с одного плеча на другое.

— Мне нужно заскочить домой, — качает головой Ислам. — И тебе бы советовал одеться.

— Советуй бабе своей, — тянет слова Лёня, и синий пластик зубной щётки гуляет из одного угла рта в другой. — Считай это социальным протестом против твоей сексуальной монополии.

Ислам поднимается домой. Гостиная обступает его продавленной мебелью, и даже телевизор тревожно затаил дыхание. Ключ гремит в замке, и навстречу выныривает тревожное лицо Натальи:

— Что там за шум? — она задыхается. — Я думала, нас идут раскулачивать.

Ислам рассказывает, сдирая с себя джинсовую куртку, и Наташа успокаивается. Улыбается:

— Поступок в лучших традициях нашего со Славой объединения. Как будто вернулась в старые добрые времена. Уверена, по коридорам универа бродит призрак Славика.

— Все уверены, что на крышу забрались через крышу общежития.

Ислам разувается, заваривает себе чай, пытаясь привести в порядок мысли. Что-то не даёт ему покоя. Какая-то мелочь, которую упустил, быть может, поднимаясь по лестнице или проходя мимо шеренги притихших дверей. Может быть, слово, накарябанное ключом на стене лестничной площадки, может, надпись на корешке забытой в гостиной книги…

И тогда ответ, словно отчаявшись всплыть в одной из прорубей его дырявой памяти, приходит сам. Дверь открывается и закрывается ещё раз.

— Как первый учебный день? — спрашивает Ислам, наблюдая, как чайный пакетик растекается в кружке смоляного цвета облаком.

— Хорошо, — говорит Яно. И прибавляет: — Как в сказке.

Разоблачается, как будто птенец, пробивающий изнутри скорлупу. Неуклюже выползает из своей мешковатой куртёшки. В этом плане он не изменился: когда Ислам с ним только-только познакомился, так же неловко пихал под мышку разваливающиеся на части, словно гамбургер, книги и тетради. Вешает кепку на гвозди, и волосы ещё некоторое время стоят дыбом от статического электричества.

— Они там ещё не угомонились?

— Наверху. Меня ищут.

Топчась носками по пяткам ботинок, вынимает из них сползшие до щиколоток и напоминающие отпадающую змеиную кожу носки.

— Да нет. С чего бы? — рассеяно говорит Ислам. — Они ищут того снайпера, который…

Взгляд через линзы как будто разваливается на цвета спектра.

— Нет. Меня. Это я помочился на машину господина директора.

Яно смущённо переступает ногами в своих сумасшедших белых носках по пропитанному грязью, чавкающему коврику. Смотрит сначала на Ислама, потом на Наташу, ждёт, пока друзья подберут с пола челюсти. Похож на ребёнка, принёсшего сомнительного качества весть, и теперь ожидающего реакции родителей. Гадающего, положительная она будет или отрицательная.

— Да ладно заливать-то, — говорит Ислам, тем не менее сразу поверив.

Он не может сообразить, как ему реагировать. Хочется рассердиться, потому что да, у ребят теперь будут проблемы. Их наверняка лишат выхода на крышу — одной из немногих простых студенческих радостей. А ещё учиться станет сложнее и стены, что их окружают, возрастут чуть ли не до небес. За дипломом придётся лезть, как за единственным яблоком на верхушке отживающей своё, высохшей и ломкой яблони. Даже трудно вот так вот сразу предположить, каковы будут последствия. Вряд ли кто-то из ребят полностью и до конца их осознаёт.

Время тянется мимо них тревожным пунктиром, Ислам машет рукой на правильную реакцию, действительно, он же не отец, чтобы порицать или восхищаться, и открывает ларец с эмоциями. Но и там пусто. Так и стоит, не замечая, как колют пальцы нагревшиеся бока кружки, смотрит во все глаза на Яно.

Реакция Наташи куда более бурная.

— Янька! — бушует она. Бросается к нему, смыкает руки у того за спиной, и из коврика теперь выдавливают грязь две пары светлых носков. — Ты же не трудный ребёнок!

— Я… лёгкий, Натка, — смущённо говорит Яно.

Неловко шевелится в объятьях девушки, линзы очков горят в отблесках света из окна, словно окна далёких домов. Обращается к Исламу:

— Там м-мерзко было. Невозможно жить. И даже дышать, как… как на Марсе. Сплошная красная пыль.

Смущение схлопывается на лице Яно в глумливую улыбку. Так, словно розовую мякоть десны прорезает зуб, и лицо теперь заостряется, белеет, будто шляпка гриба.

— Этот cabrone… этот тип — рассадник ворон. Он таскает за собой клетку с воронами и сам питается тем, что они ему приносят.

Он баюкает эту улыбку в гамаке между подбородком и носом, сгорбившиеся плечи, как площадки лифта, опускаются от его шеи на этаж.

Ислам пытается разглядеть на лице Яно прежнего соседа по комнате, и да, он никуда не делся, по-прежнему там: в движениях, в рыжем дожде волос и даже в этой посторонней, забившейся в угол, как побитый щенок, улыбке, есть что-то от Яно. Но всё вместе оставляет впечатление чего-то чужого. Будто смешали кусочки от разных мозаик.

— Каких ещё ворон? — спрашивает Наташа. Она всё ещё не хочет его отпускать, но теперь возникает ощущение, что не держится за него, а висит, уцепившись за одежду.

Ни Ислам, ни Яно не отвечают. Ислам говорит, осторожно подбирая и стыкуя слова:

— Ты сделал это для того, чтобы ему досадить?

Тон такой, каким разговаривают с трудным ребёнком. Ислам замечает это слишком поздно.

Яно замечает тоже, улыбка его ныряет куда-то за зубы, и он мотает головой:

— Не-а.

— Каких ещё ворон? — почти кричит Наталья и дёргает Яно за рукав. Медленно подбородок поворачивается в её сторону, но молчание звенит перед ним, как стекло под порывами ветра.

— Может, это я виноват, — делает другой заход Ислам. И снова понимает, что промахивается, однако Яно кивает, возвращая себе надменное и загадочное выражение, с которым сюда заявился. Высвобождается из рук Наташи, каким-то образом ботинки вновь оказываются на ногах, шнурки разбросаны, свалялись на грязном полу клубком, словно щупальца неизвестной твари. Глаза, уменьшенные стёклами очков, похожи на две злые искорки. Видно, изнутри его атакуют слова, даже не слова, а что-то другое — зародыши слов, которые он никак не может выразить понятно и от этого хмурится, и на лбу появляются редкие для Яно складки. Наконец принял решение. Пятится, спиной открывает дверь и выталкивает себя наружу, низко опустив голову. Последним убираются с коврика в прихожей эти грязные шнурки.

— Что ты… — выдыхает Ислам в сторону распахнутой двери. Шарит в пространстве в поисках кресла, разворачивает его за спинку к себе и плюхается в жидкую скрипучую обивку.

Наташа двигается так, словно фильм поставили на замедленное воспроизведение. Влезает одной ногой в туфлю, делает руками невнятные жесты. Наконец, словно бы понимая тщетность готовящейся погони, роняет руки и поворачивается к Исламу:

— Каких ворон?

Ислам не слышит. Что это было — только что? Что братик хотел ему сказать? Мысли, как примороженные, топчутся на одном месте, словно ожидая автобус, который подберёт их и отвезёт куда нужно, и Хасанов ощущает, медленно поворачиваясь в кресле перед мокрым взглядом Наташи, полную свою беспомощность.

Не может быть, чтобы Яно так сильно изменился. Может быть, пророс в себя, питаемый влагой любви и поддержки их двоих, и ядом окружающего настолько, что Ислам перестал узнавать в нём человека, рядом с которым жил последние три года. Тем не менее он всё тот же.

Яно несёт в себе какой-то огонёк. Не тот, который обжигает, нет. Как будто бумажный фонарик, сквозь плотный картон сочится таинственный свет. И люди, как насекомые, слетаются к нему со всех сторон.

— У меня такое чувство, будто была долгая-долгая ночь, а теперь наступает утро, — сказал он пару дней назад, когда они выбрались вдвоём на крышу подышать весенним солнцем.

Хасанов, как обычно, не придаёт этим словам значения. Слов много, они летают вокруг стаей комаров, и Ислам перестаёт их воспринимать глубже, чем фон окружающей среды. Впрочем Яно говорит настолько редко, что его слова — как огромные полосатые шмели, которых невозможно не заметить.

Здесь, в тени вентиляционных будок из красного кирпича, похожих на большие перезрелые яблоки, ещё хранятся древние, коронованные грязной короной ледники. Они тают, набрасывая на всю крышу до самых бортиков частую сеть ручейков.

— Очень долгая. Иногда мне кажется — с того дня, как меня били в вашей милиции, иногда — что гораздо раньше. Я пытаюсь заглянуть в себя глубже, вплоть до того возраста, с которого я начинаю себя помнить, и вижу там эту ночь.

Он остаётся верен себе и больше ничего не говорит. Печально смотрит на бегущую у ног воду.

Наташа сменила оторопь на нервную, бурную деятельность, что-то творит вокруг, кажется, со всех сторон сразу, но сейчас это его не отвлекает. Ровно до тех пор, пока на макушку не опрокидывается кружка холодной воды.

Хасанов вскакивает, отплёвываясь и тряся головой, и тут же чувствует, как мокрый ворот водолазки врезается в шею, а на загривке её собирает в кулёк железная рука с острыми ногтями.

— Я не знаю, что у вас там произошло, но виноват, по-моему, здесь только ты.

— Я и сам не знаю, — робко отбивается Ислам.

— Запудрил голову мальчишке.

— Запудрил?..

— А с чего тогда этот малыш творит вещи, о которых я не помышляла в годы своей бурной молодости?

— Я не…

— Ты видел его взгляд? Его выражение лица? Мне кажется, если ты его сейчас не найдёшь, сюда он больше не вернётся.

Ислам чувствует, как рука на загривке разжимается и как мокрая одёжка противно отстаёт от груди.

— Иди.

Коридор пуст. Только Гоша торчит в дверях и недовольно смотрит в сторону лестничной площадки, откуда поднимается возбуждённый гул, будто там со ступеньки на ступеньку переваливается огромный свинцовый шар.

— Эй, Ислам. Куда это все делись? Что они замышляют?

Он так обрадовался появлению Хасанова, что даже подаёт вперёд своё тощее тело.

— Я не знаю. Не знаю, не знаю.

Ислам обошёл его, как гоночный автомобиль вписывается в поворот трассы, и, подгоняемый неодобрительным взглядом Игоря, рванул к лестнице.

Между первым и вторым этажом перепрыгивать через две ступеньки становится трудно. Здесь все, кто ушёл десять минут назад наверх. Ислам перегибается через перила, чтобы взглянуть вниз, а потом, закусив губу, продолжает путь. Ребята оборачиваются, чтобы посмотреть, кто напирает, а потом расступаются перед ним.

Уже на площадке Ислам приводит в порядок дыхание, глядя вниз, на четыре пары обуви. У директора ботинки мордами похожи на старых гордых овчарок. Лоснятся воском, в них при желании можно разглядеть отвороты пиджака, гладко выбритый подбородок. У Валюты — сердитые туфли с тупыми носами, выразительно постукивают друг о друга краешком подошвы. Ислам замечает присохший на голенище лист и тихо радуется: Валюта его не замечает, как не замечает, буравя Хасанова взглядом, и грязь, что отваливается с подошв и пунктиром обозначает её путь через прихожку. Третьи — сапоги на каблуках легкомысленно-фиолетового цвета — Исламу не знакомы, и он поднимает глаза, чтобы взглянуть в сморщенное, как позднее, так и не успевшее созреть под скупым осенним солнцем яблоко, лицо. Ещё одна деканша, с которой Ислам ни разу не сталкивался на парах. Мышиного цвета волосы стянуты хвостом, и это придаёт её голове сходство с луковицей, а глаза ворочаются в своих ямках сухие, смотрящие на Яно, на толпу студентов со смесью брезгливости и тревоги.

Валюта ведёт взглядом, раскалённым, словно утюг, и каждый, на кого он находит, буквально вглаживается в обстановку, растворяется в окружающей среде. Ребята бережно хранят тишину, даже дышать, кажется, научились все вместе, чтобы не привлекать к себе внимания какими-то выбивающимися из общего фона звуками.

Тем не менее Валюта решает прокипятить среди них воздух рыхлым, раскачивающимся, как канатоходец на канате, на высокой ноте голосом:

— А вы, ребята, я не представляю, куда вы смотрите. Ваш товарищ, человек, что живёт с вами по соседству, совершает такие отвратительные действия. Мало того, эти действия направлены во вред ректорату, хотя это и не главное. Я считаю, это и ваша вина тоже. Только нездоровая атмосфера могла так испортить человека…

Яник запутался в своих шнурках, вяло переступая, пытается выбраться из неожиданной ловушки. Увидев Ислама, он говорит:

— Я им признался.

Его новая натура где-то укрылась, и снаружи остались знакомые ужимки и мягкий, как ломоть варёной рыбы, безвольный голос.

— В чём признался?

Он говорит тихо, чтобы не перебить Валюту, которая вдохновенно вещает, глядя поверх голов. Она демонстративно не замечает Ислама, но Хасанов и не ищет её внимания.

— Ну что я это… то самое…

Ислам не слушает его — обратил всё внимание на директора. Со скучающим видом вялыми движениями тот оправляет полы пиджака, ищет там приставшие ниточки и брезгливо вытягивает их, словно червей из земли. На Яно даже не глядит — всё уже касательно него решил, да и зачем сердиться на несознательного студента, который сам явился с повинной? Исключить, да и дело с концом…

Тем не менее он кажется ожогом на полотне окна, от него разит такой злобой, что даже Валюта старается вжать голову в плечи, словно большая черепаха. Из ноздрей валит горячий пар, и Ислам чувствует, как слова мгновенно высыхают, уже во рту становятся хрупкими и ломкими. Кажется, в нос заползает запах гари.

— У вас не будет закурить?

— Что?!

— Закурить.

За спиной прокатывается тяжёлый вдох.

Директор даже не поморщился, хотя видно по глазам, как перекосило. Потрясающе владеет собой. Взгляд ледяной, зрачки выплывают из озёр белков, как два больших айсберга, вот-вот затрут хлипкое тело Ислама между собой… Едва заметное подрагивание пальцев. Раздумывает, как поступить.

Все эти мысли проносятся в голове Хасанова со свистом и грохотом локомотива. Остаётся пустота и дрожь в коленках. Ислам чувствует, что не удерживает развязный тон и непринуждённую позу. Ниточки, на которых он должен по задумке болтаться, напрягаются, становятся как струны, как нервы. Позвоночник выкручивает в обратную сторону. Хасанов в панике думает, что то, что он пытается удержать в ладонях, неизмеримо больше их.

— Я не курю, молодой человек. Не советовал бы и вам. Не стал бы на вашем месте в таком молодом возрасте портить здоровье.

Ислам сглатывает и продолжает:

— А я бы не стал осложнять жизнь своим студентам. На вашем месте. Многие из них, знаете, пытаются учиться. Помимо того, что снабжают ваших коллег карманными деньгами и государство — бесплатной рабочей силой.

Только теперь он замечает мёртвую тишину вокруг. Оглядывается, чтобы удостовериться, что они вдруг не оказались наедине с деканом, и видит обращённые к себе лица.

Нет, не удалось вывести его из себя. Только брови приподнимаются, как будто привстают на цыпочки.

— Что вы хотите сказать? И, кстати, как ваша фамилия?

— Хасанов. Четвёртый курс, двадцать седьмая группа. Я хочу сказать, что это я помочился на вашу машину.

— А вот тот мальчик говорит, что он.

Ислам отрезает короткий взгляд и отправляет его Яно.

— Он не мог. Как он мог это сделать, когда это сделал я? Когда я расстёгивал ширинку, никого рядом не было. Это точно: я специально посмотрел.

— Ну, хорошо, — снисходительно говорит директор после недолгого молчания и наконец удостаивает взглядом Яно. Пузырь горячего воздуха раздувается в нём до таких размеров, что на шее и на тщательно выбритых висках набухают синюшные вены. — Раз такое дело… Наталья Владимировна, что скажете? Я думаю, раз такое дело, нужно попросить покинуть наше заведение обоих. У нас ведь не бордель, чтобы изливать душу вот таким вот варварским, — едва заметное дрожание в уголках рта, — способом. У нас, как вы верно заметили, люди пытаются учиться. Может быть, в будущем, если вы подадите заявления на восстановление, мы их рассмотрим. При условии, что вы бросите курить… Но пока что — все соответствующие документы можете получить в отделе кадров. Наталья Владимировна отдаст распоряжения.

Разворачивается, и туфли шваркают по продавленному, вытертому до однородного серого оттенка ковру в прихожей. Следом после некоторого промедления бросаются деканши, будто к ним от костистых рук директора привязаны ниточки.

Остаётся Яно со своими шнурками. Взгляд Хасанова по широкой дуге обегает его, почему-то болезненно стыдно, что вмешался в эти разборки, помешал, возможно, становлению героя… Яно ничего не говорит, только пытается глубже вжаться в свой угол, расплыться на полу чёрным пятном, превратиться в тень от чего-нибудь как можно более незначительного. Ислам решает его пока оставить.

Ступеньки текут под ногами, упираются в знакомое пузо, размером с пивной бочонок. Мишаня стоит, расставив ноги, и недобро глядя вниз. От замызганной тельняшки тянет перцем и корицей, пальцы измазаны в жире, оставляют следы на сгибах локтя, когда выразительно по ним постукивают.

— У меня на плите рис подгорает, — мрачно говорит он.

— От тебя пахнет курицей, — апатично парирует Ислам.

— Курицу я уже пожарил. А вот из-за тебя я остался без гарнира.

— Заходи, отсыплю каши. Завтра заходи.

Миша хмыкает. Живот в растянутой, собирающейся книзу складками тельняшке остаётся позади. Ребята стряхивают с себя изморозь, избегая смотреть ему в глаза и стараясь освободить Исламу как можно больше пространства, тянутся наверх. Соберутся сейчас в своих гостиных и, сдвинув головы, обсудят произошедшее. Кто-то остаётся курить, вытягивая из мятых никотиновых палочек дым, и в молчании сигареты блуждают из рук в руки.

Ислама трясёт. Чтобы отвлечься, он снова размышляет о Кате. Несёт перед собой улыбку, когда представляет её гуляющей по мостам, под мышкой зонт-тросточка, а другая рука цепляется за чью-то ладонь. Мимо проплывает до тошноты солнечное окно, и Ислам гадает, какая сейчас погода в Питере. Может быть, к вечеру с поверхности реки, по лужам, как по кочкам, потянулся в город туман…

Замечтавшись, торжественно он вносит улыбку в комнату. Отвечает на вопросы Наташи, её голос теперь балансирует у какой-то пропасти, умудряется перебивать себя саму, в то время как у него — по-тибетски спокоен.

— Ты правильно сделала, что не высовывалась.

После недолгого молчания Наташа говорит:

— Ты уверен, что Яник вернётся?

Ислам падает на диван.

— Если не вернётся, тем лучше. Ты знаешь, мы живём здесь как будто в картине.

— В одной из этих?

— Нет-нет. Обычной картине. На такие смотришь и думаешь: вот бы там оказаться. Знакомо?

Она успокаивается. Забирается с ногами на подоконник и уже через минуту начинает рассеяно рисовать пальцем по стеклу, обводя жирным контуром роящиеся в голове мысли.

— Знаю. У меня был дедушка. Сейчас он уже умер, а квартиру продали, но когда он был жив, я очень любила к нему приезжать.

— Жила там, как на картине?

— Нет-нет. Там была картина. В моей комнате, точнее в каморке, которую мне выделили под комнату. Без окон, но мне так даже нравилось. У меня была крошечная кровать с бортиками и огромная старая настольная лампа, похожая на динозавра. Половину шкафа занимала одежда на вешалках, и я любила сидеть среди ароматных шуб и любила, когда в каморку заглядывал дедушка, или родители, и не могли меня среди них найти. Я ведь тогда совсем маленькая была… Так вот, за шубами, среди какой-то рухляди, хранилась большая картина. Вертлявая тропинка через лес. Лес самый обычный, смешанный, такой начинался сразу за дедушкиным домом; и подкрашенное закатом небо в просветах листьев. Я не знала, почему мне так нравилась та картина. И сейчас не знаю. Лес и та тропка казались мне идеальными. Лес не настоящий, а куда лучше. В полотне посередине была дырка, наверное, поэтому её и убрали в чулан, и мне представлялось, что кто-то задолго до меня уже ушёл той лесной тропинкой. Я очень ему завидовала.

Палец задумчиво скрипит по стеклу, Ислам ворочается и вслушивается в вибрацию пружин. Слышно, ребята возвращаются по комнатам, и что-то недовольно и излишне громко выспрашивает Игорь. Всё это, кажется, просачивается сюда через щель под дверью из другого, беспокойного мира.

— Я надеялся увести Яно за рамки.

— Ну, — Наташа укоризненно качает головой. — Ему здесь хорошо. Было хорошо до тех пор, пока ты не начал выпихивать его в окно.

— Думаешь, зря? Дальше было бы хуже. Мы здесь увязли. Влипли, просто не описать как.

— Всё всегда разрешается как-нибудь само.

— Странное выражение. Для тебя.

— Спасательное. Когда я ничего не могу поделать — оно меня спасает. Последнее время я только и делаю, что твержу его про себя.

Ислам не запер дверь, и лёгкий сквознячок искрится в волосах, когда Яно просачивается внутрь. Молча стаскивает ботинки, на цыпочках проходит через половину Ислама к своим подушкам.

— Он тебя всё равно не съел бы при всех, как ты, наверное, рассчитывал, — подаёт голос Ислам, и Яно замирает. Словно ребёнок, которого застукали за воровством конфет.

До вечера они почти не разговаривают. Перемещаются по комнате так, чтобы не задевать друг друга, Ислам за компьютером, Яно за своим, а Наташа читает журнал, забравшись с ногами на кровать Хасанова, но чувствуется, что не читается, смысл написанного стаей мышей разбегается от неё по углам. Меняются, перетекают из одного повседневного действия в другое, скрипит фоном телевизор на одном из музыкальных каналов на мониторе Ислама, нудно, однообразно отвечает на вопросы мамы по телефону Наташа — всё это для них троих так же значительно, как созревание оставленного на окне мандарина, как жужжание одинокой мухи.

Глава 18

Вечер начинается со стука в дверь, и с оглушительной тишины там, за дверью, такой, что становится понятно, что там не один человек. Людей там много. Собрались со всего этажа, а может, пришли и с других.

Наташа отодвигает сумочку, в которой бесцельно копошится вот уже двадцать минут. Глаза, как томатный сок, в который вливают по лезвию ножа водку, стремительно наполняются страхом.

— Не открывай.

— Кто там? — спрашивает Хасанов.

— Я.

Ислам узнаёт Мишу.

— Всё нормально. Он обещал зайти за кашей, — неуклюже шутит Ислам, надеясь подбодрить Наташу. Заглядывает под дверь.

— Я?

Раз, два… четыре пары ног.

— Мы.

С щёлканьем уходит в дверь язычок замка, и в комнате под испуганное пиканье Наташи становится тесно. Как будто хозяин открыл шкаф, в который до этого напихал одежды и разных крупногабаритных предметов, чтобы создать в комнате иллюзию простора и чистоты.

Помимо Миши, здесь ещё много народу, хотя он кажется больше всех вместе взятых, всё в той же тельняшке и адидасовских шортах с посеревшими от времени полосками на штанинах. Из-за плеч, словно птенцы из-под разъярённой мамаши-курицы, выглядывают Лёня, Павел, Фадеев Руслан по прозвищу Лоскут. Женька проползает под ногами у Миши, словно большой юркий жук. Вертят головами, у всех лица такие, как будто и впрямь попали в другую страну.

— Чё ты визжишь-то? — сурово спрашивает Наташу Мишаня. — Не визжи. Мы только с пацанами поговорить. Решить проблему.

У него под мышкой вспотевшие холодными каплями внушительные бурдюки с пивом, как будто бомбы под крылом самолёта. Третий бурдюк — в руках, и Миша, грозно надвинувшись на Ислама, сдвинув ребром ладони клавиатуру, чашку с присохшим пакетиком, тарелку с остатками риса и принтер, бухает его на стол. Женька деловито расставляет вокруг пластиковые стаканчики.

— Нам нужно решить проблему, — внушительно повторяет он, глядя на всех по очереди. Открывает пиво, и в стаканчиках всплывает по шапке пены.

— Вы, — спрашивает он Наташу и Яно, — решать будете?

Не дожидаясь ответа, наполняет ещё два стакана.

Скоро оказывается, что стаканов не хватает, и кто-то исчезает за ними. Стол, неловко елозя ножками и покачивая шапки пены, выползает в центр комнаты.

— Вы, — говорит Миша, — два самых отчаянных камикадзе из всех чернорожих, что я знал. И я вас уважаю. Ты, сивенький, мужик, раз задумал, пошёл и сделал. А потом ещё и сдался, чтобы никого не подставлять. И ты, Исламыч, тоже мужик. Я тебя знал ещё во-от такусеньким. Но не подозревал, что ты вырастешь таким мужиком…

— Хватит паясничать.

— Хорошо, хорошо. Молчу.

Ребята стараются вести себя тихо, и шарканье тапочек сливается в сонный гул, как будто где-то рядом играют в песочнице дети, бесконечно пересыпают из одной ёмкости в другую песок.

Ислам не понимает, что на них произвело такое впечатление. Обычная комната в коммуналке, мало ли кто как обставляет своё жилище. То есть, конечно, обычное с позиции любого, кроме троих её обитателей. Вон, Лёня. Отчего он так восторженно пялится наверх? На стены, облепленные цветными прямоугольниками, как уличные стенды под афиши, где каждая новая клеится поверх предыдущих. И что же? Каждый из них втихую от администрации нет-нет, да и повесит на кнопках плакат с какой-нибудь Дженнифер Лопес или безымянной моделькой.

— У вас здесь как в коммуне, — говорит Леонид. — У меня папа битник со стажем.

Ислам фыркает:

— Ты бы зашёл как-нибудь в кружок стихосложения. Сейчас он уже развалился, а вот раньше — то ещё было зрелище. Коммуна коммуной. И мыло варили.

Лёня с досадой смотрит на Ислама. Качает головой.

— Дело в атмосфере.

Он собирается сказать что-то ещё, но с другого края стола перебивает Женька:

— Я думаю, дело в женщине. Если бы у меня в комнате завелась женщина вместо этого длинного придурка, Володи Моржа, у меня бы тоже была такая атмосфера.

— Ты путаешь причину и следствие, — замечает Леонид.

Мишаня опрокидывает в себя порцию пива, с шумом, зачерпнув горстью, заедает сухариками. Спрашивает:

— Когда?

Ислам разглядывает крошки у него на подбородке.

— Что?

— Завтра? Я могу помочь тебе перевезти вещи. Самое главное, куда ты думаешь переезжать? Может быть, для начала поговорить с твоими китайцами, а потом…

— Так мечтаешь меня спровадить? — ухмыляется Ислам, заставляя себя оторваться от зрелища мерно двигающегося кадыка. — Я никуда не собираюсь. Мы никуда не собираемся.

— Я понимаю, что тебе плевать на то, что сказал тот лощёный пень. Мне тоже, откровенно говоря, по барабану.

— Нет, ты не понял. Ни завтра, ни послезавтра, мы отсюда не уйдём.

Миша отодвигает в центр стола блюдо с сухариками. Смотрит на Ислама с прищуром, и тот понимает, что от разговора не отвертеться. Подыскивает слова, рассказывает с самого начала, скупыми красками пытаясь нарисовать нужную атмосферу. Выбирает невзрачные серые тона: очень сложно говорить о вещах, о которых никто до тебя не говорил. И Ислам ловит себя на мысли, что очень не хочется выворачивать наружу часть своей личной жизни. Она по-настоящему личная, розовая, как мясная вырезка, и сочится кровью, болит от прикосновений чужих пальцев. Яно и Наташа потерялись где-то в сигаретном дыму: Миша, вылив в себя литр пива, закурил, и его инициативу подхватил сначала Лёня, потом ещё два-три человека, и в итоге над столом между щуплыми пальцами замерцало созвездие из сигаретных огоньков, но Ислам чувствует, как внимательно они слушают, прильнув друг к другу и прислонившись спинами к прохладному оконному стеклу.

— Мы придумали некую игру, — рассказывает Ислам. — Всё как-то само собой возникло из разговоров о несправедливости и людях, которые не достойны того, чтобы о них говорить, тем не менее таких людях, от которых мы зависим. Приходится зависеть… Мы попытались представить мир без них. Этакая сферическая свобода в вакууме… Представьте, что есть страна, настолько маленькая, что умещается в одной комнате. Бывают же страны в один город? Так почему не быть стране размером в несколько квадратных метров? У нас были свои законы — человеческие законы — и своя свобода. Целые коридоры свободы, свободная крыша, комнаты без строгих правил и самые миролюбивые жители. Честно говоря, жили там только мы трое. И мы просто не можем теперь разойтись. Если разбежимся здесь, то больше никогда и нигде не найдёмся, — Ислам лихорадочно думает, как бы понятней объяснить, его выводит из себя скептический, как ему кажется, блеск в глазах Миши. — Если ты разломаешь ломоть хлеба на три части, ты уже не соединишь их обратно.

Приятелю будто бы этого объяснения достаточно. Скепсис медленно растворяется на лице, подбородок его, весь в рытвинах, из которых, как сорняки из рыхлой земли, лезет и клубится вокруг рта двухнедельной щетиной борода, клонится к стакану.

— Не зря я тёмного взял. Под него грустится хорошо. Хоть и не люблю я это дело… эх, Хасаныч, а сколько треска у нас с тобой было, а? Вспомни!

Хасанов словно опомнился и лихорадочно строит вокруг своего вывернутого нутра оборону.

— Я серьёзно. Не хочешь верить — я тебя не заставляю. Если за свою страну нужно проливать кровь — мы с Яно сегодня это сделали.

Миша скребёт затылок, звук такой, будто о брусок дерева сейчас точит когти кошка.

— Ты надо мной стебёшься. Ты и раньше любил пошутить, а, Хасанов? — говорит он, впрочем не слишком уверено. Толкает в бок Леонида. — Однажды он три часа рассказывал мне, что якудза, у которой он работает, заставляет чистить им автоматы. Если ты такой патриот, — Миша кивает на стену, где гордо распят апельсиновый флаг, — почему бы не любить свою настоящую страну?

— Тряпка здесь не главное. Любить Россию — всё равно, что любить большую женщину. Не в смысле — полную, а в смысле — значимую и деловую. Такие, знаешь, всегда носят очки и забирают волосы в хвост. Пока её любовь дойдёт до тебя через многочисленные инстанции, будет задокументирована, заверена и помещена в архив в виде копии, ты запросто можешь отбросить коньки. Мне кажется, чтобы любить друг друга, там, — он тыкает в окно, — слишком много людей и слишком много бюрократии.

Миша снова погрустнел.

— Везде так, брат. Знаешь, каких трудов мне стоило в детстве получить от мамы конфетку? Нужно было продемонстрировать пустую тарелку и получить одобрение от бабушки. Значит, ты вроде как патриот?

Сошлись на этом, и Миша сгружает перед собой громоздкие, как каменные блоки, слова:

— Да. Ты ведь понимаешь, что у вас будут проблемы? У нас будут проблемы.

— Вы здесь ни при чём.

— Теперь уже — при чём. Мы пьём тут сейчас у тебя дома. И после этого запереться в своих коморках и сидеть, пока тебе выносят дверь?

Ислам мотает головой и не знает, что ответить. Возражает жалко:

— Ты сгущаешь краски.

Миша гогочет, так, что из глубин живота его доносится пивное бульканье. Взбивает воздух наполовину с дымом мощной отрыжкой.

— Нет уж. Вот что, парнишки. Утром мы вытащим погулять дядю Володю и закроем дверь. На замок. Я знаю, где они прячут ключи. А там уж подумаем, что делать. Если эта оранжевая тряпка произвела на тебя, Хасанов, такое впечатление, я хочу попробовать тоже.

Он запрокидывает голову, в наступившей плотной, как масло, тишине, хохочет, опустив тяжёлые веки, капли хмеля срываются с трясущегося подбородка ему на колени. Тычет в газетный лист заскорузлым ногтем.

— Посмотрим, сумеешь ли ты со мной совладать. Я большой мальчик. Не то что эти сосунки.

Он оглядывает присутствующих и видит обращённые к нему лица. Прищурившись, пытается уловить выражения. На улице заварился густой, по консистенции сравнимый с вишнёвым вареньем, вечер, но никто так и не озаботился зажечь свет.

— Конечно, — говорит он, сбавив тон до гулкого рокота, — несогласных с политикой партии мы выпустим. Сходят в деканат, и те что-нибудь придумают. Может быть, поселят к девочкам…

Можно было подумать, что это пьяный бред, но Ислам слишком хорошо знает друга. Миша сейчас серьёзен, так же как он сам был серьёзным, когда рассказывал о том, что заставило его уйти в добровольное затворничество. Ислам отстранённо размышляет, что то, что задумал Мишаня, провалится. Уже провалилось — нет нужды собирать эту вязкую атмосферу в колбу, изучать её в лаборатории, чтобы понять: сейчас ребята понемногу начнут разбредаться по комнатам, до тех пор, пока здесь не останутся Ислам с Яно и Натальей, да насупленный, медитирующей над своей идеей Мишаня.

Ислам ошибся.

— Не нужно насилия, — говорит Лёня. — Выманить охранника легко. На то он и охранник, чтобы следить за территорией. А потом запереть дверь перед его носом — хлоп, — он опускает ладонь на стол, и остатки янтарной жидкости колышутся в стаканах. — Очень просто.

Резкий звук словно пробуждает ребят ото сна. Они срываются, словно стая воробьёв, бросаются обсуждать авантюру, наперебой предлагая различные варианты, вспыхивают, одна ярче другой, искры споров. Миша восседает посреди всего этого, как большой сытый кот. Устроил локти на столе и с усмешкой смотрит на Ислама.

Полчаса спустя решено: во-первых, ударная группа практически из всех присутствующих в четыре утра спускается выпроваживать охранника, а во-вторых, никто из присутствующих не собирается покидать здание. Смотрят друг на друга, зрачки в полутьме тлеющих сигаретных отсветов, в редких вспышках сигарет похожи на красные пуговицы, каждый чувствует себя причастным к тайне. К единому общему плану, как в детстве, когда вместе, быть может, собирались в соседний сад воровать бурно разросшуюся смородину или швырять с балкона в прохожих пакеты с водой.

И, опутанные этими сетями, расходятся по комнатам, чтобы за оставшиеся четыре часа немного поспать. Впрочем вряд ли кто-то сможет сейчас уснуть. И действительно, через час в гостиной кто-то включил телевизор, и под сонное бормотание героев какой-то ночной мелодрамы туда начинает сползаться народ. Один только Миша удаляется, позёвывая и увозя на плече последнюю, ещё наполовину полную бутыль.

Свет они включать не стали, стол остался стоять посреди комнаты, в хаосе стульев, принесённых и забытых участниками прощальной попойки, превратившейся в военный совет.

Да, вряд ли этой ночью кто-нибудь сможет заснуть. Кровать Яно просела под весом троих человек, рухнули прямо так, не раздеваясь, и Наташа умиротворённо устроила у них с Яно на груди руки, и Исламу через некоторое время начало казаться, что он через эти руки чувствует пульс всех троих. Растворяется в разнице ритмов и думает, что это странное чувство, будто танцуешь одновременно три разных танца.

Весь вечер Ислам искал возможность спросить у Яно о причинах его поступка. Нет, это, конечно, было весело, особенно весело слышать и обсасывать подробности в курилке, но уж точно Яник не имел целью поднять свой авторитет среди старших курсов или, напротив, завоевать любовь и уважение младших. Кто угодно, только не Яно.

Теперь же понимание первопричин проникло через тепло ладони, через морзянку смешанных пульсов. Да, его, Ислама, вина, что подобное случилось, более того, оно произошло с его попустительства. Да, он должен извиниться… прежде, чем извинение сорвалось с губ, в голову просочилось понимание, что брат услышал его таким же образом. Простил.

Так и пролежали, слушая бормотание ночных новостей, пока тихий удар в дверь не возвестил, что наступило то время.

Глава 19

Только теперь Ислам поверил, что они на самом деле собираются это сделать. Кажется, ребята сами только начали это понимать. Огонь в жерле нарисованного камина встречает их накопившейся за ночь прохладой. Там, за кирпичиками мутного стекла, городу дремать ещё час, прежде чем в первых окнах загорится свет и подъезды выдохнут первых работяг. А потом свет зажжётся в верхних окнах многоэтажек, поползёт, словно ртуть в градуснике, к первым вместе с кровавым сгустком солнца. К этому моменту, согласно плану, общага будет целиком в руках бунтовщиков.

Здесь сейчас собралась только мизерная часть её населения. Человек десять.

На первом этаже, расплывшись на двух стульях и подставив лысую голову свету от единственной оставшейся в живых энергосберегающей лампочки, дрыхнет охранник. На столе перед ним недоеденные бутерброды в обёрточной бумаге, кружка с присохшим ко дну кофе и крупинками сахара.

Звук удара в стекло колышет его сон, второй же — переворачивает, как налетевший шквал зазевавшийся парусник. Охранник спускает ноги, почёсывает отпечатавшийся на щеке рельеф обивки стула. Не может понять, что его разбудило. На всякий случай нащупывает большими пальцами через дырки в носках ботинки.

Окно сотрясается от нового удара, на этот раз куда сильнее двух предыдущих, и Лёня с Женькой за ведущей на лестницу дверью переглядываются: только бы не перестарался, и вновь припадают, пихая друг друга, к замочной скважине. По стеклу сползает комок грязи, и с лица охранника таким же образом сползает сонливость.

— Кто там хулиганит? — бурчит он и топает, выбрасывая далеко вперёд себя развязанные шнурки, к двери.

Грохочет замок, воздух, практически отфильтровавший за ночь городской смог, проползает между ног мужчины внутрь. На брелке у охранника фонарик, луч света шарит по газону, и, видимо, кого-то выхватывает в хаосе разросшихся кустов, потому как дядя Володя, сетуя на безалаберную молодёжь, которой только дай прогулять полночи, а к утру ползти в родные пенаты, выходит наружу.

Лёня и Женька подлетают к двери, и грохот её, громоздкой и железной, встряхивает здание.

Охранник ещё некоторое время стучит в дверь, заглядывает в окна, и брови, похожие на маленькие валики для краски, наползают на глаза, пытаясь вычленить в темноте отдельные детали. Через решётку стучит в стекло. На проходной, вокруг сдвинутых стульев возникает тихий суматошный спор: стоит ли сбросить из окна второго этажа ему куртку или же лучше пока не высовываться.

В конце концов победило благоразумие. Пусть думает, что дверь, возможно, захлопнулась от сквозняка. Тем более что дядя Володя уже исчез в разбавленном молоком тумана раннем утре. Поехал на одном из первых автобусов домой. Бедолага, только бы не простудился.

Открывают дверь, чтобы впустить Лоскута. Он доволен собой, ухмыляется и показывает грязные по самые запястья руки. К подкладке куртки прилипли листья, штанины мокрые от росы и обозначают костлявые лодыжки, а кепка залихватски повёрнута козырьком назад.

План расписан до мелочей ещё ночью, обкатан в мозгах всех его участников до гладкости голыша. Миша с Хасановым и Яно обходят этажи, чтобы сообщить всем о военном положении. Миша — сама самоуверенность, на лице ухмылка чеширского кота, и, услышав нездоровое оживление, многие сами выползают в коридор.

Многие комнаты пустуют: около половины студентов разъехалось на выходные по домам ещё вчера, после занятий. Однако, думает Хасанов спокойно, народу достаточно, чтобы послать бунтовщиков с их затеей подальше.

Миша это понимает и говорит Хасанову:

— Из меня хреновый оратор. Поэтому объяснять правила игры будешь ты.

Однако тут же, громко, отчаянно и фальшиво насвистывая какую-то мелодию, стучится в первую дверь. И тут же — в соседнюю, в дверь напротив. Говорит, и голос прокатывается по коридору, выбивая из-под дверей затычки сонного полумрака.

— Эй, соседушки. Третий вызывает. Выходите, есть разговор.

Прибавляет тихо:

— Ты же герой, Исламыч! Вы с Яником можете собрать на этих выборах пару десятков голосов в свою пользу.

Грубо перемешивает хохотом воздух и идёт через весь коридор, чтобы распахнуть окно. Шаги его грохочут, и Ислам с Яно втягивают головы в плечи: так не хочется, чтобы большой дядя оставлял их одних. Москитную сетку натянуть ещё не успели, Миша с наслаждением подаётся вперёд, подставляет лицо утреннему воздуху. Кажется, кирпичного цвета кожа шипит, словно раскалённая сковородка под струями воды.

Говорит оттуда:

— Как можно что-то делать в такой духоте.

И потом невпопад:

— Сейчас бы ещё пивка. А?

Начинают выползать первые аборигены, на ходу приглаживая волосы и подтягивая трусы.

— Пошлите покурим, братцы. А можно прям здесь. Теперь можно, что там. Сейчас расскажу…

Они в гостиной. Гостиные на каждом этаже типовые, только мебель может быть более или менее истёртой, на стеклянных столиках чуть больше или чуть меньше царапин. Миша разжигает сигарету, со вкусом раскуривает, сквозь дым оглядывая присутствующих. Двери хлопают и хлопают, гостиная наполняется людьми. Миша для верности стучит ногой в ближайшую дверь, и сланец полощется на пальцах, словно ставень на ветру.

Допивает из забытой кем-то на столе кружки остывший чай и начинает рассказывать. Говорит, что общежитие теперь, можно сказать, на осадном положении, конечно, у нас не война, хотя то, что происходит в соседнем здании, можно назвать войной, а его само — линией фронта, где в безопасности могут себя чувствовать только те, кто способен оплатить себе танк; и отёкшие после постели лица просыпаются напряжённым вниманием. Поначалу спрашивают, не пьян ли он, но Миша только хмыкает. Терпеливо он объясняет, что произошло. Предлагает присоединиться сейчас или, пока есть возможность, добровольно покинуть оккупированную территорию. Только потом вернуться будет уже, скорее всего, нельзя. Конечно, всё зависит от обстоятельств, но нет, ребята, посмотреть пару деньков, пойдут ли у нас дела, а потом влиться в долю, уже не получится.

Призадумались, и Ислам с Яно, скромно топчущиеся в сторонке, ощущают на себе любопытные взгляды. Они придают немалый вес выступлению Миши. Все здесь слышали о дневном происшествии, все в той или иной степени сочувствуют его главным действующим лицам.

Закончив здесь, поднимаются выше. Третий, благодаря лихорадочной и шумной деятельности всех остальных: Женьки, Лоскута, Наташи, которая активно включилась в процесс подготовки к дневной осаде, — уже в курсе всех событий, на четвёртом Леонид успел прозондировать почву, и троица попала уже на завершающую стадию спора. Счёт был не в пользу Лёни, но Миша, с ухмылкой пройдя по углям взглядов, ринулся в атаку. Он был убедителен, хотя около половины ребят отсюда изъявили желание выйти из игры сразу же. И тем не менее это был результат, на который даже не приходилось надеяться. Ислам не может поверить, что им никто не попытался набить морду. И, что самое главное, тех, кто изъявил желание уйти, нашлось довольно мало.

Правда, оставался один вопрос. Очень важный вопрос, который Хасанов, когда к пяти утра они разместились за стойкой вахтёрши, заварив на них двоих и на всех, кто пробегает мимо, огромную пивную кружку чая, задал Мише.

— Слушай. Ради чего это всё?

Миша поднимает брови:

— Ты остаёшься с нами, со своим названным братцем и ненаглядной девкой, радость моя. Разве тебе мало?

Ислам качает головой. Рассеяно перекладывает из одной стопку в другую старинные журналы: «Образование и карьера», что-то про автомобили и «Мир ПК». Рассматривает обложки, словно мечтая выдавить нужные слова из броских заголовков.

— Мишка, это касается только нас троих. Наше с Яно и Наташей дело. Не обижайся, но даже тебя это не касается. Как так вышло, что с нашей проблемой теперь носится вся общага?

— Что-то поздновато ты спохватился со «своими личными проблемами».

— Я был спокоен по одной причине: потому что был уверен, что вся эта затея провалится. Что нас пошлют куда подальше, и к вечеру, что бы я там себе ни воображал, мне, Яно и Наташке пришлось бы собрать вещи и освободить комнату.

Миша трёт переносицу. Шевелит пальцами на ногах, разглядывая их с таким выражением, как будто только что осознал, что они у него есть и могут для чего-нибудь пригодиться. Например, держать сигарету.

— Им всем нужно учиться. Получать знания, — на Хасанова снисходит приступ красноречия. — Плевать, что сейчас притесняют, сжать зубы и карабкаться вверх, потому что сверху потом удобнее плеваться и кидаться камнями. Как они могут этого не понимать, если даже я понимаю? Я не такого уж далёкого ума человек.

— Ты такой умный, только когда дело касается других. В своём глазу не заметишь и полена.

Ислам молчит, и Миша продолжает веско:

— Наши рожи показались им достаточно убедительными. Или же их настолько всё это достало, насколько даже ты себе не можешь представить. Здесь у нас не папенькины сынки вроде тех, что подруливают на учёбу на пежо. Им папеньки снимают хаты. Нет, Хасаныч, я тебе говорю точно. Здесь — такие же как мы, честные пацанчики, которых очень волнует денежный вопрос. Не знаю. Почему с тобой я — я могу тебе ответить, но не требуй от меня большего.

— Почему же?

Миша с досадой смотрит на Хасанова.

— Разоткровенничался. Что это я.

— Давай-давай. Говори, — Хасанов старается, чтобы голос звучал как можно более ровно. — Мне это важно.

— Ладно. Я к тому, Хасаныч, что я вряд ли смогу тебе вот прямо сейчас выложить. Это не умещается, — стучит костяшками пальцев по себе лбу, — вот здесь.

— Можно порциями.

Ислам готовится слушать, но Миша говорит только:

— Ты слишком беспечно живёшь.

Поднимается и, пока Хасанов осмысливает эти четыре слова, вразвалочку топает туда, где стащили со стены план эвакуации и обсуждают грядущую оборону, отбирая друг у друга карандаш и делая какие-то пометки.

Вскоре закипела работа. Запасные ключи, помимо уборщиц, вахтёрши, охраны в самом университете есть, наверное, у половины деканата, поэтому дверь нужно забаррикадировать.

С грохотом пододвигают стол, отдирают от стены и тащат, рассыпая журналы и какую-то пыльную картотеку, стенной шкаф. Стулья с высокими спинками и тонкими металлическими ножками, напоминающими копыта, с разбегу впечатают в общую груду.

Кто-то позвонил Паше, и Калинин примчался с двумя спортивными сумками, набитыми одеждой, едва успел прошмыгнуть внутрь, прежде чем стол пододвинули настолько, что дверь невозможно стало открыть.

— Вот и закрылось наше убежище, — сказал он, вспомнив не то какой-то фильм, не то компьютерную игру.

Калинин из тех, кого Мишаня называл «папенькиными сынками», однако даже при наличии приносящего доход бизнеса у отца и вполне обеспеченного будущего он был свой в доску. Касательно него как раз Ислам был уверен. Весь этот бунт Паше нужен только в качестве развлечения, жизненного опыта, экзотических оттенков в калейдоскопе собственной жизни. Он всегда и везде чувствовал себя в главной роли и поэтому от широты души стремился простереть руку до всего, до чего можно дотянуться, и во все стороны одновременно. Возможно, эта его самостоятельность и живое, неунывающее любопытство рано или поздно доведут его до беды, но Исламу просто не верится, что этому тонкокостному молодому человеку с непослушными вихрами и открытой улыбкой хоть что-нибудь способно причинить вред.

Бросив в угол сумки, Паша сразу принялся выяснять, где можно поселиться: доставшаяся по наследству деловая хватка даёт о себе знать.

— Подожди немного, — говорит Миша. — К полудню мы проведём перепись.

Ребята не на шутку разошлись. В холле не смолкает смех, Лоскут черпает из бездонных карманов семечки, вместе с кожурой рассыпает дурацкие шутки, вызывающие взрывной, похожий на детские петарды, ржач. Нашли заныканную за креслом бутылку какого-то пойла, завёрнутую в газету, и пустили по кругу. Не пить, а всего лишь нюхать горлышко, чтобы поспорить относительно его профпригодности.

— Пахнет смородиной! — орёт Паша. — Смородиновое долго не портится… Его ещё можно пить, говорю я вам!

Сам же грозится попробовать, но не пробует, а только со счастливым выражением бегает вокруг и орёт, что «срок выдержки у неё никак не меньше десятка лет».

Потом кто-то выяснил, что газета аж девяносто четвёртого, все переместились к ней, передавая ворох жёлтой бумаги по всё тому же кругу и громко зачитывая заголовки и целые абзацы. Бутылка стояла, забытая, в сторонке, до тех пор, пока кто-то в суете не опрокинул её на пол. Стали искать тряпку, потом забили, потому как в двери заскрежетал замок, и груда мебели опасно закачалась, рассыпая колпачки от ручек и использованные стержни. По одной из полок шкафа катался пластмассовый стаканчик.

Выглянули в окно, чтобы нос к носу столкнуться с дядей Володей в красной спортивной куртке, разглядели за его спиной низенькую техничку с подвижным обезьяньим лицом и гвоздь номера — сердито постукивающую каблуками деканшу — ту самую, что была вчера с Валютой и директором. Та же строгая форма, длинная юбка, обрисовывающая костлявые коленки, вместо хвоста на затылке невзрачный узел и зонт под мышкой, несмотря на то, что самое большое облачко на небе можно заключить в кольцо из большого и указательного пальца. Её выдернули из дома в выходной день в такую рань, и лицо это, как никогда, похоже на зачерствевший яблочный пирог.

Возникла страшная суета, в дверь полетела всякая утварь. Одноразовые тарелки нанизывались на ножки стульев, кассеты разлетались пластиковой шрапнелью, и магнитная лента стелилась по земле, оставляя след от разлитой настойки. Стали стаскивать с верхних этажей стулья, чтобы подпереть спинками хлипкую баррикаду.

— Граната! — орёт Мишаня.

Неуклюже вращаясь, размахивая за собой раздвоенным хвостом, как будто какой-то мифический дракон, в импровизированную баррикаду влетел телевизор. Посыпались стулья, одна из полок рухнула, увлекая за собой набросанную сверху мелочь, и по ту сторону двери наступила тишина.

Он ржёт, молотя себя ладонями по бёдрам, кричит:

— А, съели?

— Мы тоже подавились, — говорит Лёня, убирая ладони от ушей.

Миша замечает, как тихо стало вокруг. Тишина его раздражает, и поэтому он хрустит суставами, обводя взглядом обращённые к нему и к дверям лица; кажется, щёлкают какие-то шестерни у него в голове. Женька встаёт на цыпочки и пытается разглядеть что-то в окно.

— Ну, чего? — говорит Мишаня. — Чего?

— Наверное, не надо было кидать телевизор, — говорит Женька, запустив в волосы пальцы. — Хорошо бы они не переломали рёбра, когда навернулись с того крыльца. Четыре ступеньки. С довольно острыми краями. Я там падал один раз, с месяц назад, когда ударили последние морозы. Куда-то торопился и вот… В общем, не думаю, что с тех пор они затупились.

Миша начал хохотать ещё на словах «с крыльца» и, кажется, даже не слышал окончания фразы. Отсмеявшись, высокомерно говорит:

— Херня. Вы хотели повыступать из-за закрытой двери, а потом свалить, когда её начнут ломать — так, что ли?

— Не так, Миша…

Миша наступает на низенького Женьку, ворочая своим огромным телом, швыряя ручищами и распихивая остальных здоровыми, как кувалды, локтями.

— Так, я спрашиваю?

— Нет, Миша…

— Чтобы никто не пострадал во время драки — такого не бывает. Только когда дерутся дети. А мы тут не в игрушки играем.

Трясёт головой, и от него, словно круги по воде от брошенного камня, разбегается тяжёлое тепло. Тельняшка пропотела, Миша похож на раскалившуюся под пальцами зажигалку, но огонёк уже потух, и он остывает, оставляя на душном воздухе ожоги.

— Если хотите побушевать тут, а потом свалить, можете валить сразу. Да хоть через окно. Вон тот парень, мой командир, верно спрашивал, какого чёрта я завербовал столько народу. Они, говорит, разбегутся, уже когда тем, за стенкой, принесут мегафон. Надеюсь, вы не обманете моих ожиданий.

Женька ничего не отвечает, только разводит руками, но видно, как он смущён. Миша собирает тельняшку у себя на животе в кулёк, оттягивает, создавая циркуляцию воздуха.

— Кто-нибудь, откройте окно. Какая жара.

— Кто же открывает окна во время осады, — робко замечает Леонид.

— Какая разница. Думаешь, закидают нас через него гранатами?

Он по-хозяйски оглядывает груду лома у дверей. Она теперь напоминает угол жилой каюты затонувшего корабля — такого, каким его изображают в фильмах.

— Нужно подпереть всё это дерьмо. Пошли, ты, вылупастый, и ты, поможете. Нужно что-то тяжёлое…

Нашли несколько лопат и грабли с обломанными зубьями, подпёрли шаткую конструкцию. Последним, елозя обивкой по старенькому линолеуму поехал диван. Прислонили, потом с матюгами развернули так, чтобы на нём можно было сидеть. И притащили ещё один табурет, сироту, оставшуюся без телевизора, на которую Миша, расположившийся на диване, положил ноги. Похлопал по обивке справа и слева от себя:

— Садитесь, девочки, не стесняйтесь. И тащите пиво. Мы начинаем.

Глава 20

В первый день всё прошло мирно. Не было ни попыток вынести дверь, ни бунтов внутри здания, которых всё ещё ожидал Ислам. Ни даже гневных звонков по телефону из университета: видимо, там решили, что ребята после суточной отсидки решат выбраться сами. Попробовали проникнуть через чёрный ход, но бунтовщики вовремя про него вспомнили, так что ключ в выкрашенной линялой зелёной краской двери тоже вращался впустую.

Очень трудно было с теми, кто не захотел остаться: Ислам с удовлетворением заметил, что таких всё-таки довольно много. После недолгих размышлений решили не выгонять наружу прямо с утра, а выкроить момент вечером и выпустить всех через чёрный ход, так что в курилке теперь царит напряжённая тишина, прежние товарищи вдруг разлетелись по двум, едва ли не враждующим, лагерям. Где просто курили, а где-то это напряжение проливается дождём споров, едва не высекающих из соперников искры. Везде движение — переходят из одного стана в другой, уходят обратно, меняют точки зрения, напряжённо ждут милицейских сирен, звонят родным, и когда пришло время выпускать беженцев, ребята с удивлением обнаружили, что таких совсем немного. Они без происшествий и со всеми мерами предосторожности отправились восвояси через одно из окон, выходящих в глухой переулок между университетом и общежитием.

Ислам вдруг почувствовал себя на отшибе мироздания. Нет, не так — он почувствовал себя странно чужим. Каким-то образом всё здесь вращалось вокруг него, причём так, что ему не нужно было совершать никаких движений. По здравому размышлению Ислам решил, что так даже лучше. Он понятия не имел, куда двигаться. Он до одури ковырялся в земле собственных сомнений, слежавшихся практически в культурный слой путаных иллюзий и надежд, надеясь наткнуться хоть на какую-то подсказку. Относительно того, куда следовать дальше, и относительно чего-то, что Ислам сам пока не может осмыслить. Смысл существования высыхает на руках, словно влага в жадном и горячем воздухе, а снежный ком обрёл просто астрономические величины, несётся под уклон, сметая хлипкие домишки, впитывая облака и слизывая с деревьев снежные шапки.

Кто на самом деле сумел удивить всех, так это Гоша. Когда бессонная ночь мало-помалу даёт о себе знать, Ислам ползёт наверх, в комнату, надеясь, что в холодильнике найдётся что-нибудь перекусить. И натыкается на топчущегося в коридоре с весьма потерянным видом Игоря.

— Иди домой, Гош. Не в комнату домой, а к себе домой. Ещё пока можно. Я не знаю, откуда ты там приехал… или сначала зайди в ректорат, узнай, будут ли теперь занятия и где теперь тебе жить.

Он прячет руки в карманы брюк (кроме всего прочего, Гоша ещё и единственный человек, который может ходить по общаге в выходной в брюках. Шорт у него, кажется, нет совсем, не говоря уж о трениках с растянутыми коленками, которые имеются в гардеробе каждого уважающего себя аборигена), и, склонив голову к плечу, смотрит на Ислама. Накидывает на него лассо взгляда и внезапно обретает очень уверенный, внушительный вид. Ислама подобная перемена всегда ставит в тупик, но для Гоши это нормально.

— Я останусь.

— Отсюда ты больше не сможешь ходить на занятия, — терпеливо объясняет Хасанов.

— Я знаю, — Игорь снимает очки и трёт переносицу так, как будто под пальцами лампа с джинном. Кожа под его пальцами немедленно становится бледной. — Я слышал, как всё произошло.

Усталость с новыми силами накатывает на Ислама. Уж кто-кто, но Гоша, считал Хасанов, убежит отсюда в первую очередь. Всегда складывалось ощущение, что перед возникающими перед ним как перед старшим по этажу трудностями он стоял только потому, что не смел попросить снять с себя эту ответственность. Боялся, что это повлияет на успехи в учёбе, на отношение к нему преподавателей или на что-то ещё. И раз за разом, когда на подведомственном ему участке случалось что-то более или менее серьёзное, оказывался между двух огней.

— Так чего же? Я пытался отговорить их, но не думал, что придётся отговаривать тебя. Поэтому извини, но внушительной речи у меня для тебя нет.

— Ничего страшного. Я твёрдо решил, — качает головой, взгляд близоруко плавает в пространстве между ним и лицом Хасанова. — Ты должен только знать, что я всё это категорически не одобряю.

— Думаю, я догадался.

— Тем не менее я остаюсь. Тебе, наверное, нужно знать, что я пишу книги, — он водружает очки на место и разглядывает лицо Хасанова в поисках произведённого эффекта, заранее уже смущаясь. Не обнаружив там ничего, кроме отёкших и покрасневших от усталости век, он пытается усугубить эффект: — Ты мог представить себе, что человек, который живёт с тобой практически по соседству, пишет книги? Нет? Их пока не публикуют, но они очень хорошие. И о том, что сейчас здесь происходит, я тоже хочу написать книгу.

— Вот уж не предполагал. Что же, ты оказался в гуще событий.

— Я не какой-нибудь журналист, чтобы быть в гуще событий. Но я подумал, что это будет неплохой опыт.

Миша оказался отличным руководителем. Его слушали, ему, несмотря на рокотание, которое просыпалось в его груди при малейшем недовольстве и руки, скручивающиеся при малейшем поводе в кулаки, доверялись. Вкупе с Лёней они делали львиную долю работы, расправлялись с делами, которые по идее должен был взвалить на себя Ислам. Собрали со всех, кто остался, продукты, обозначили несколько общих холодильников и организовали выдачу продуктов. После небольшого совета решили, что готовить, во всяком случае первое время, сподручнее будет на всех сразу, выяснили, что поваров среди оставшихся не наблюдается, и даже тех, кто сумеет приготовить что-то посложнее яичницы, можно пересчитать по пальцам двух рук.

Хасанов неожиданно оказался в числе почётных поваров, но потом так же неожиданно был оттуда исключён.

— У тебя есть куда более важные дела, чем махать половником, — говорит Миша. — Скоро кто-нибудь спросит… ты сам знаешь, что спросит. И у тебя на языке должен быть готов ответ. Не отговорка, а план действий. Мы не можем всё решать за тебя.

Наташин опыт обрёл вес драгоценных металлов. Исламу она говорила, что с революционной деятельностью покончено, однако с удовольствием втянулась в дела общины. Хасанова это раздражало, но он держал язык за зубами. В конце концов они не муж и жена, чтобы высказывать недовольство. Да, они были куда ближе, но это не подразумевало, что он станет ловить её свободу выбора в мешок.

Под руководством Мишани затеяли глобальную перестановку мебели. Нужно было готовиться к штурму, и они готовились — серьёзно, прорабатывая все варианты, вплоть до возможной высадки на крышу, обозначали рубежи и вели круглосуточное наблюдение за периметром. В первую очередь занялись окнами, загромождая их, как входную дверь накануне, мебелью и подручными предметами. Коридоры погрузились в полумрак, и хотя свет теперь жгли круглосуточно, днём он казался бледной копией своего небесного брата.

Ждали, что отключат электричество, на худой конец интернет, и интернет действительно пропал в первый же день. Видимо, решили, что без выхода в глобальную сеть мораль бунтовщиков быстро пойдёт на спад. Чуть-чуть позже пропало и кабельное телевиденье.

— Оперативно они додумались отключить нам воздух, — говорит Лёня. — Думаю, мы сможем восстановить хотя бы сетку. Но не сейчас. Со временем. Хорошо бы знать, где у них сервера…

У кого-то нашёлся USB-модем, в курилку вытащили чей-то старенький компьютер, и скоро к нему, как к банковскому автомату в день начисления стипендии, начал выстраиваться народ. В новостях на Яндексе и Ленте искали хоть какую-то информацию, заранее предвкушая свои имена на первых страницах, но так и не нашли. Единственная сколь-нибудь полезная информация нашлась на сайте университета: что главный корпус временно прекращает работу и переводит своих преподавателей и студентов в другие корпуса из-за каких-то неполадок со светом. И правда, последние пару дней на стоянке совсем не заметно машин. Вход из окон общежития не просматривается, но видна одна из двух дорожек, по которой шумным ручьём обычно текут студенты, и она пустует.

Отчаявшись отыскать хоть какое-то упоминание о себе, перешли к активным действиям. Постили на форумах, по паутине асечных знакомых растекались истерично весёлые сообщения. На просторах Живого Журнала появилось сразу несколько дневников, рассказывающих о событиях внутри общины.

Главным занятием теперь было смотреть в окошко. Самое любимое — большое окно в холле третьего этажа, с подоконником и непременными щелями, куда совал длинные пальцы сквозняк. С первого этажа мало что можно было разглядеть, решётки эти опять же, а третий укрывали в своих когтистых лапах древесные кроны. Ни черта не видно, кроме ползущих по шоссе и переливающихся на солнце машин…

Окна на четвёртом, на втором и на первом как вероятностные точки проникновения заложили мебелью. В гостиной третьего тоже сначала хотели полностью, но в итоге завесили плотными шторами и задвинули массивным шкафом на две третьих, так что, поднырнув под штору, можно было смотреть, что делается снаружи. Всё время кто-нибудь ходил мимо, смотрели, а на ночь шкаф задвигали совсем. Если уж беречься, то беречься по всем фронтам. Пожарная лестница до этого окна достаёт более чем легко.

Отсюда, со второго, вид на тропинку, белеет крыльцо университета. Иногда можно заприметить машину директора: он теперь не ставит её близко к крыльцу. В окнах соседних домов, когда там не играет в шашки в стёклах солнце, можно разглядеть жизнь, чужую и теперь по-настоящему чуждую. Через некоторое время всё там, за стенами, стало напоминать красочное кино. По тротуару вдоль дороги идут люди, висит знак автобусной остановки, хотя сама остановка прячется за углом ближайшего здания, и снуют туда-сюда, будто пчёлы, газельки.

— Как телек, — говорит Лоскут. Он опирается локтями на подоконник, и между ними стоит кружка с остывшим чаем. — Чёрт, это круче, чем телек. Никогда бы не подумал, что смотреть наружу может быть так интересно…

Сейчас четвёртый день. На первые сутки практически всё было без изменений. Спешили на работу или с работы люди, дымили, сбиваясь в пробки, машины. На вторые — днём, между двенадцатью и двумя, там собрались люди; зачем-то прикатила, сверкая глянцевыми боками, скорая помощь. Ислам выглянул: несколько преподавателей и директор в не сочетающихся с тёплой погодой пальто, ещё какие-то люди. Может быть, кто-то из Минобразования или из других влиятельных контор. И сами выглядели внушительно, хотя эта внушительность дала трещину, когда, запрокинув головы, смотрели в слепые окна. Директор хранил скорбное молчание, а тётки что-то орали. Лёня послушал и говорит:

— Грозятся восстановить тебя и Яника, дать вам окончить обучение. Простить все грехи. Получается, что мы уже чего-то добились. Хотя ничего и не требовали.

Ребята сначала жались и выглядывали украдкой в складки штор, а потом осмелели, и с той стороны краснели, завидев кое-где неприличные жесты.

Подошёл Игорь, чтобы для порядка проворчать своё обычное: «Это может быть неблагоразумно» — и с благосклонным вниманием просунуть длинный нос через штору.

— На четвёртом этаже открывается окно? — спрашивает Лоскут. — На веранде?

Верандами звались теперь гостиные с их огромными окнами.

— Вряд ли. Забыл, в какое время живёшь?

Лоскут предвкушает какую-то пакость, и Женя косится на него с интересом.

— Ну, может, у кого-то в комнатах открываются… Саня, ты же оттуда. Открываются у кого-нибудь там окна?

— У Мышонка — форточка. Он туда курит…

— Она на эту сторону?

— На эту.

— Отлично.

Лоскут убегает, слышен топот его ног по лестнице. И вскоре мимо их окна пролетает нечто.

— Что это? — спрашивает Игорь. — Вы видели?

Внизу люди затихли, уставились друг на друга и на предмет, ухнувший на газон практически возле их ног.

— Я не уверен, — говорит Женя. — По-моему, это что-то запихали в носок…

— А вот это — алюминиевая кружка.

Кружка, закрутившись лихим штопором, словно авиационная бомба, отскакивает от фонарного столба и вот уже катится по дорожке, переваливаясь через ручку. Люди сбились в чёрно-серое пятно, словно испуганное стадо, и дружно отступили на шаг.

Ещё что-то просвистело мимо, сверкая на солнце, будто бы настоящий метеорит, слиток свинца с округлыми гранями.

— А вот это — явно утюг…

Утюг клюнул землю, оставив после себя выбоину в асфальте, перевалился через ступеньку и проехал немного на ручке в сторону людей. Выбросил к ним, будто осьминог щупальце, провод с белым набалдашником-вилкой.

— Смотри-ка, драпают, — восхищённо сказал Женя.

— Я этого не поощряю уж точно, — Игорь качает головой, его лицо приобретает блестящий бледноватый оттенок. Как будто его целиком натёрли кремом не то от загара, не то от прыщей.

На делегацию, сейчас поспешно выметающуюся на безопасное расстояние от крыльца, он смотрел не менее неодобрительно.

— Какие трусы. Мне тоже было страшно, когда толпа полоумных подростков захватывала общежитие. Но я же остался…

Глава 21

Позднее под эти окна приходили разные люди. Толпились взрослые, бросали в окна встревоженные взгляды. Иногда показывались ребята — те, кто вернулся после выходных и застал наглухо замурованные двери. Девчонки запускали в окна бумажные самолётики, а парни по эту сторону баррикад начинали строить дикие планы, как бы умыкнуть по парочке блондинок «себе и Кирюхе».

— Там мой папа, — говорит Лёня.

Паша подходит к окну, отводит в сторону штору. На подоконнике уже успели накопиться несколько кружек от разных дежурных и пара тарелок с остатками печенья.

— Где?

— Вон тот, с коммуникатором, полненький и усатый.

— Ух, страшный. А ремень-то у него какой, а? — поддразнивает Паша. — Выйдешь?

— Он пытается мне дозвониться. А телефон выключен. Я им написал, что, скорее всего, в институте я больше не учусь, но и домой пока что не вернусь. Буду держаться до последнего. После этого выключил телефон.

— Письмо с границы, — уважительно говорит Паша. — Партизанское такое. Скольких мы немцев под ствол пустили, а? Как по-твоему?

— А что я должен был написать? Что мы с ребятами захватили общежитие и отплыли от Российской Федерации в сторону Кубы?

— Так что? Собираешься выйти?

— Нет.

— Он, наверное, издалека приехал.

Лёня отворачивается от окна, опускается на корточки возле батареи. Трубы тёплые, нагревают спину в районе позвоночника, а голову остужает ползающий по подоконнику сквознячок.

— Пусть едет обратно. Даже показываться на глаза не хочу.

Паша разглядывает мужчину.

— Вы не очень-то похожи. Ты для него высоковат.

— Да я в маму пошёл. С батей только лицом и похожи. И характером я, к сожалению, в маму. Хотя ухватистость некоторую перенял.

— Да уж, выглядит твой батя серьёзно. Такой, возможно, добьётся, чтобы спасать тебя прислали ОМОН. Хотя страшнее всего, пожалуй, истеричные мамашки. Они добьются чего угодно. Моя вот в гневе — у-ух! Наверняка уж с президентом чатится. Даже странно, что у нас во дворе до сих пор не стоит танк.

Машет мужчине рукой, но тот не видит. Уткнулся в свой коммуникатор, выставив на обозрение обширную лысину.

— Будем держаться до последнего, — решает Лёня. — Мы тут в конце концов не просто так. А за справедливость.

— Да хоть за, хоть против. Всё одно, ради нас образовательный аппарат разгонять не будут. То есть ты хочешь сидеть тут до конца?

— Сколько понадобится, столько и буду сидеть. Сам подумай: мало кто сейчас сидит за идею. А я буду.

Смотрят друг на друга, и Паша кивает, с сумрачным видом соскребая с подоконника пятно грязи.

— Ты-то за какую сидишь? — говорит он в сторону.

— Не знаю. Просто за идею. Против… ну, ты сам понимаешь, против кого. Я еврей, и мне это надоело. Надоело изворачиваться, проползая через крысиные норы. Я не уж в конце концов — я человек. А какого чёрта здесь делаешь ты при всех твоих связях?

Пашка вдумчиво двигает челюстью. Потом внезапно веселеет:

— Просто я социально пассивный, и мне, откровенно говоря, пофиг на идеи. Я давно так не веселился.

— Не уверен, что оказаться в изоляции, без связи с внешним миром, это так уж весело.

— Мы не в изоляции. Мобильники работают, звони — не хочу, только все их трусливо повыключали. Единственный смысл в жизни — это приобретение опыта, говорю тебе как человек, чей отец может купить ему всё. Ну, или почти всё. Так какого же чёрта мне не брезговать этим опытом?

Всё же связь с внешним миром у них была вполне вещественная. Когда темнота за окном замешивалась погуще, распаривалась, как добрая каша, положенное время отстоявшая в духовке, начинали с грохотом разбирать одну из баррикад. На это уходила уйма времени, и потом все оказывались взмыленными, как кони, пропотевшие и пыльные, тянули руки к стаканам с водопроводной водой и ползли в душ. Наружу уже никому не хотелось.

— Пусть идёт кто другой, — говорит Пашка. — Что-то я запыхался.

Кричит наблюдателям на верхней площадке:

— Серый! Ты иди, я запыхался.

Разгребают чёрный ход, за ним забор, рабица зияет огромными дырами, будто парус потрёпанного в боях фрегата. За оградой тропинка, вся в пятнах света от уличных фонарей, жилой дом и сонный двор с песочницей, куда ходили справлять нужду две стаи окрестных бродячих собак, несколькими машинами и скрипучей каруселью. Двор просматривается паршиво, там и сям за деревьями ребятам чудится служитель закона.

— Я не пойду, — говорит Серёга. — Вы так грохотали, что в тридцатом только глухих пенсионеров и не разбудили. Я натурально видел, как там окна зажигались.

Паша хмурится, разглядывая на лестнице сверху припавшую к окну тень Серёжи.

— Ну а кроме окон? Заметил что-нибудь подозрительное?

— Какого-то дедка. Долго под фонарём торчал, в мусорных баках рылся. Но сюда тоже поглядывал. Наверное, маскируется под бомжа. А может, и нет, кто его знает… И тётка с ребёнком и собакой подозрительно долго шаталась по двору, только-только ушла. Ну кто гуляет с детьми и собаками в одиннадцать вечера?

— Не боись. Темно уже. Никто не заметит. Я тебе свою куртку отдам, она чёрная. И кепку.

Наконец долгими спорами и жеребьёвкой выбирают человека, который мчится до ближайшего ларька. Кое-кому приходила в голову мысль, что в ларьке как раз-то и нужно делать засаду, но бежать до дальнего круглосуточного супермаркета никому не хотелось. Тем более это же супермаркет — охрана, камеры… они все, считай, вне закона.

Продавщица в ларьке кличет их не то пропащими, не то дикими, нужное слово всё время вылетает у Хасанова из головы. Она отличает их сразу: у ночных компаний, таскающих за собой зелёные бутылки с «Клинским», не было такого бешеного взгляда и порывистых движений, не было одышки, которая появляется теперь у ребят за стенами общежития.

— Вы как там, пострелята? — спрашивает она. Женщина средних лет, но старость уже оставила отпечатки на лице. Когда-то, в молодости, она была симпатичной, но потом появился, чтобы обозначить второй подбородок, жирок. Стала одеваться в серые бесформенные тряпки и красить волосы в вульгарно-красный.

И всё равно внутри она добрая. Растекается рябыми руками по прилавку, заглядывает в глаза Исламу и вещает:

— Работала я рядом с военной частью продавщицей в магазинчике, так вот, у молодых солдатиков такой же вид там был. Зашуганный… и носились так же. Как будто во вражеском тылу внезапно оказались.

Ислам пытается найти на себе некую метку, разглядывает в стекле отражение.

— В принципе, — говорит она, пожевав губами, — вы всё правильно делаете. Молодцы. Нечего давать спуска тем, кто выше, пусть они под вас подстраиваются. Под молодое поколение…

Со временем (кажется, уже на пятый день) каждый раз разбирать вход ребятам наскучило, и появились альтернативные идеи. Как-то: спускаться и подниматься с крыши по пожарной лестнице; спускать посыльного «ангела» из окна в огромном железном тазу, что обнаружился на одной из кухонь; или привлечь кое-кого из посторонних, из друзей, тех, что учились с осаждёнными на одном потоке, но по-прежнему проживали на территории РФ, а посылки принимать при помощи всё того же огромного таза.

Решение нашёл любопытный и вездесущий Женька. Женька-Крот, как его титуловали после того случая. Или Женька-Колумб. Он открыл, что подвал у них и у заглавного корпуса, оказывается, один и тот же. Дверь в подвал в самом университете не запирается, просто потому, что мало кому понадобилось бы туда шастать. Среди швабр, лопат, грабель, останков какой-то аппаратуры, мольберта, ржавого чертёжного стола, мора для крыс обнаружилась деревянная дверь, заключённая в ржавые скобы.

Там было одно оконце, которым пользовались с незапамятных времён, чтобы попасть внутрь после начала пары, когда закрывалась проходная. Расшатанная решётка легко снималась, здесь же, со стороны улицы, валялся вроде бы невзначай деревянный ящик из-под мандаринов, на который очень удобно спускать ноги с подоконника.

Ислам всё ещё надеялся, что, получив такую лазейку во внешний мир, ребята по одному бесшумно и тихо начнут исчезать. Рассчитывал через пару дней увидеть пустые коридоры, но коридоры оставались пустыми только в шаткой утренней дрёме. Когда по одеялу начинали ползать пятнышки света, похожие на божьих коровок и просачивающиеся через нагромождения мебели у окна, он уже слышал, как, громко ворча и ворочая мебелью, гремя посудой и источая запах мыла, просыпается логово бунтовщиков.

Так получилось, что разговор, о котором предупреждал Миша, завязался в курилке, куда сползлись передохнуть после дневной суеты ребята. Здесь его взял в клещи вопросом: «Что дальше?» — Игорь. Задай он этот вопрос наедине, Ислам бы просто в который раз отправил Гошу домой, и Гоша бы заткнулся, обижено надувшись. Но сейчас Ислам почувствовал обрушившееся на него внимание.

Ислам начинает говорить осторожно, но злость на Гошу и на всех их, зачем-то на него полагающихся, даёт о себе знать.

— Я не хочу ни за что бороться. Я не революционер, и Яник не революционер. Мы просто хотим жить, ни под кого не прогибаясь. И считаем, что в современном обществе, — Ислам тычет пальцем в окно, — такое невозможно. Вы спрашиваете меня, что же теперь. Так вот, я не знаю. Остаётся только ждать и наблюдать за развязкой. Ещё раз вам говорю, пацаны, я никого не буду ни в чём упрекать, если вы захотите свалить. Да и с чего вы вообще должны слушать, что я говорю или думаю?

Гоша переплетает на груди руки. Кажется, ему неловко за произведённый эффект. Однако он мягко возражает:

— В конце концов вы придёте к тому обществу, от которого бежите.

— Я и Яник стараемся бежать в другую сторону.

— У тебя нет лидерской жилки, тут ты прав. Но раз из-за тебя всё здесь закрутилось… Сейчас я скажу, как считаю я. А я считаю, если вы решили построить общество, отличное от имеющегося, почему бы не начать с вещей, которые каждый, — он обводит строгим взглядом присутствующих, — считает незыблемыми. Например, время. Вы не догадались отменить время?.. Это был бы хороший дебют. А потом…

Всё больше и больше распаляется, он высказывает свои инициативы обстоятельно, загибая пальцы и возбуждённо ворочая глазами. Затасканная обложка вместе с пачкой исписанных страниц уплывает в ладонь, и ручка летает, крупно и ровно вписывая в строчки слова. Перед каждым пунктом он ставит огромную цифру.

Исламу вдруг стало противно. Если бы спросили, он не смог объяснить с чего, но это скользкое ощущение внутри не получилось бы залить никакой водой.

— Теперь, — говорит Ислам, — мы не будем закрывать двери. Чтобы стать друг к другу ближе. Как будто это одна большая комната. Двери останутся только те, которые наружу, ещё туалет и ванная.

Гоша запинается.

— Но…

— Кто ослушается, у того просто снимут дверь. Снимут и унесут. Кому не нравится, может валить на все четыре. Запиши это тоже.

Игорь бестолково шелестит блокнотом, тыча себе в живот ручкой и не замечая этого: на рубашке у него остаются кляксы. Ислам выходит, демонстративно оставив распахнутой дверь.

Оставшуюся часть дня Хасанов проводит в комнате, стараясь не попадаться никому на глаза. Яно куда-то запропастился, и сейчас Ислам безумно этому рад. Там его и находит ближе к вечеру Наташа.

— Ребята говорят, ты зря сорвался на Гоше. Я сама не видела, но, говорят, это было довольно скверно.

Ислам морщится.

— Я знаю. Не представляю, что на меня нашло.

— И эта чехарда с дверями, я считаю, не нужна. Это как-то по-идиотски. Мало ли что человеку захочется. Как он может побыть в одиночестве, если дверь нараспашку и каждый к нему заглядывает.

Ислам мягко говорит:

— Пусть пока побудет всё как есть. Ребятам не помешает освоиться друг с другом, познакомиться поближе. И нам с ними тоже.

Наташа садится, внимательно смотрит ему в глаза. Как будто накинула ему на голову рыболовную сеть в мелкую вязь, Исламу кажется, он чувствует, как щекочет уши. Пытается убрать взгляд, но она внезапно протягивает руку и берёт его за подбородок.

— У тебя не получится добиться того же эффекта, Ислам. Пятьдесят человек не три человека: им трудно притереться друг к другу. Тем более тут одни мальчишки. Как ты себе это представляешь? Я прекрасно понимаю, что во многом была тем клеем, который склеил вас с Яно. Со всеми остальными я спать не буду.

— Я… я и не прошу. Ты что?

Ислам тянется, чтобы её обнять, но она выскальзывает из-под рук. Будто пытаешься схватить красивую серебристую рыбку.

Глава 22

С каждым днём дел всё прибавляется, и Исламу уже не хватает времени на тусклое ковыряние почвы причин и следствий. В подвале отыскали толстые фанерные щиты, и принялись спешно модифицировать баррикады. Делали запасы воды и долгопортящейся еды, в свободное время старались намыться сразу на неделю вперёд. Едва ли не через одного ребята вели дневники, кто на компьютере, кто по старинке, скрупулёзно отмечая в блокноте вехи прошедшего дня и планы на грядущий. Один парень показал в курилке кому-то приём из айкидо, и вокруг него стихийно организовался кружок боевых искусств. Рассматривали возможность снять в подвале решётку, чтобы получить доступ в канализацию — ещё одну лазейку наружу, куда как менее опасную.

Во дворе теперь постоянно дежурят милицейская машина и машина скорой помощи. Что та, что другая стараются не привлекать к себе внимания, паркуются то в соседнем дворе, то у въезда в парк неподалёку, так, что щуплые ивовые руки почти скрывают их от посторонних глаз. Иногда вместо милицейской машины где-то неподалёку торчит машина с людьми в штатском — через некоторое время ребята научились отличать их так же ясно, как красный сигнал светофора. У этих людей всегда такой томно-скучающий вид, что о целях их каждодневного пребывания сомнений не оставалось. Пару раз видели и репортёров из местной службы новостей, и тогда скучающие люди неизменно скучающим шагом направлялись к их водителю, чтобы побеседовать о погоде. Вскоре репортёры тоже научились отличать людей в штатском и занимались по большей части тем, что играли с ними в прятки по окрестным дворам.

Делать вылазки стало неимоверно трудно. Нет, то самое окно ещё не просекли, но постоянный страх угодить в засаду действовал всем на нервы. В окно — и пока напарники торопливо ставят решётку, дать дёру по кустам ракитника. Почувствовать, как молоденькая берёзовая поросль пытается просунуть пальцы под шнурки на кроссовках. Выскочить на оживлённую улочку кварталом дальше, запихав руки в карманы и выровняв нервный галоп сердца, пройтись, поправляя сползающую с плеча сумку, до супермаркета. И ни за что не ходить дважды в один и тот же магазин — большие чередовать с маленькими, а те — с киосками и припозднившимися рыночными торговцами, и ни за что не покупать весь список в одном. Немного там, немного здесь, захватить в аптеке аспирин и несколько брусков хозяйственного мыла. Увидеть, как у гоповатого вида троицы проверяют документы, и, надвинув поглубже кепку, чтобы скрыть ободранные в процессе марафона по кустам уши, ретироваться.

Куда как труднее, чувствуя, как полная сумка колотит по ляжкам, пробираться обратно.

Самое насущное сейчас — деньги. Они ещё есть, но запасы стремительно тают. Стипендию перечислять перестали; кому-то переводят на карточку суммы родители, но уложиться в них всё труднее. После того, как Сонг написала, что им интересовались какие-то люди, Ислам больше не появлялся на работе. «Очень странно, — отмечает в дневнике Лёня, — что основная проблема, стоящая перед… революционерами? Нет, пожалуй, пока ещё перед добровольными затворниками, — деньги. Мы думаем, что делать, но чёткого плана на будущее пока нет. Напишу только, что воровство здесь рассматривается в последнюю очередь».

Размышляя обо всём этом, Хасанов поднимается к себе. Дел с некоторых пор набирается уже не на ванну — на целое море, и он бросается туда с неожиданным для себя самого вожделением. Словно обезумевший от солнца бедуин, наконец-то добредший до Красного моря.

Вбегает в комнату и почти спотыкается об Яно. Он сидит на кровати, зажав ладони между коленей и вытянув ноги. Пустой, словно кожура от лимона, и даже кожа на лице отливает желтизной. Глаза за стёклами очков кажутся большими и бесконечно голубыми.

Его теперь совсем не видно. Ислам оказывается в комнате только к вечеру, одновременно с Натальей, с которой они постоянно пересекаются в течение дня, и оба, улыбнувшись напоследок друг другу, падают в кровати. Яно здесь, когда они уходят утром и когда возвращаются.

— Что с тобой, брат? — спрашивает мимоходом. — Лёня говорит, что, возможно, сможет восстановить интернет. Паша нашёл прошлой ночью серверную в главном корпусе. Осталось только открыть дверь, так, чтобы не было видно следов взлома…

Яно снимает очки, смотрит на Хасанова разреженным взглядом.

— А зачем?

— Что? — Ислам пытается заставить себя остановиться, смирить рвущих узду лошадей своей деятельности.

— Ты бегаешь, Наташа бегает. Все бегают. Всё сошло с ума. Зачем всё это?

— Так и должно быть. Нас тут, знаешь ли, пытаются обложить. Может быть, не сегодня, но завтра точно попытаются взять штурмом.

— Ради чего? У нас больше нет своего места. У нашей страны больше нет территории.

— Наша территория теперь на три этажа простирается, — смеётся Ислам. — И крыша ещё. Даже обе крыши, при желании. Твой Рубикон, а?

Хасанов никак не может отдышаться, и смех выходит запыхавшимся, фыркающим, как будто пытаешься завести мотоцикл.

Яно мотает головой, отросшие патлы на макушке качаются, напоминая поле спелых колосьев.

— Такое ощущение, что всё вдруг стало большим, а мы — маленькими. Все двери теперь открыты. Больше никуда не спрячешься. Да?

Ислам берёт Яно за плечи, держит на вытянутых руках, пристально разглядывая.

— Своё государство можно носить внутри себя. И брать под свою юрисдикцию всё, к чему так или иначе прикасаешься. Ты же так и поступил, когда выбрался на крышу, и сделал всё, что сделал. Когда пошёл сдаваться всем этим людям. Разве нет?

— Не знаю. Я… чувство было такое, как будто меня что-то ведёт. Не уверен, что хотел именно того, что сделал.

— Значит, на самом деле хотел, — говорит Хасанов. — Из-за того, что всё стало таким большим, не нужно расстраиваться, Яник.

И в порыве откровенности прибавляет:

— Знаешь, чем мы с тобой различаемся? Ты лучше. Ты обращаешь своё внимание на всё, к чему прикасаешься. И это самое, до чего ты дотронулся, становится безраздельно твоим. И всё это пришло теперь в движение из-за тебя, и движется вокруг тебя.

Ислам не совсем понимает, откуда берутся эти слова. Возможно, те бессонные ночи в самом начале, когда он ворочался и не мог уснуть, вновь и вновь подвергая сумятицу прошедших дней атаке истерических вопросов: «Зачем?» — дали свои соки в виде таких вот слов.

— Правда?

Кажется, Яно проникся. Хасанов довольно выпрямляется.

— Да. Я это вижу. Ты, может быть, нет. Не каждая гусеница представляет себе размер дерева, на котором сидит.

— Я не хочу ничего касаться. Мне хватает тебя и Наташи. Я могу вас обнять, и мне будет хорошо.

— Мы же никуда не исчезли. Мы здесь. Пусть и подчас слишком усталые.

Яно кивает и снова уходит в свою меланхолию, но Ислам уверен, что там теперь с прояснениями.

Глава 23

Леонид вылетает из подвала, словно стартующая по пусковой шахте ракета. С ног до головы в паутине, из карманов тянутся и оседают шлейфы пыли, а по полу — похожие на плоские змейки шнурки от ботинка.

— Что это ты?

Паша скучает в курилке у камина, но, завидев торжественно несущего деловой вид Леонида, увязывается за ним.

— Так, — отвечает Лёня, не останавливаясь, — шатался по нашей альма-матер.

— Заметили?

— Выше бери. Я проник в серверную! У тебя комп работает?

Паша издаёт ликующий вопль, бежит вперёд Леонида и с поклоном делает вид, что распахивает перед ним и без того открытую дверь. Смотрит со смесью неодобрения и восторга, как следом вползает цепочка грязных следов. Лёня успел побывать, похоже, ещё и на крыше, спину которой весь день массирует твёрдыми холодными пальцами проливной дождь.

— Что ты? Починил? — Паша виснет на ручке двери, орёт в коридор: — Ребята! Сейчас будем проверять сеть. Включайте все машины.

— Тише ты, — сквозь зубы говорит Лёня. — Я только свич попингую. Нам отрубили свич в корпусе университета, и я надеюсь, что именно его я сейчас включил.

Он не садится, нетерпеливо ходит туда и сюда, грязные следы сливаются в жирную полосу. Руки у него тоже грязные, и он держит их перед собой ладонями вверх.

— Было бы отлично, если бы бортовой компьютер снова заработал, — говорит Паша.

— Не мели чепуху.

— Нужно узнать, в какой мы звёздной системе, кэп. На той мегафоновской байде много не налетаешь.

Паша нахлобучивает кепку задом наперёд, словно звёздный шлем, вытягивается по струнке, вскинув ладонь к виску. Но Леонид уже не смотрит, склонился перед монитором, из заднего кармана торчит обжимник. Пальцы стучат по клавишам, вытягивает нижнюю губу, дует на чёлку, чтобы не падала на глаза.

— Так… здесь всё нормально. Ага. Здравствуй, нормальный интернет.

На мониторе чёрное окошечко с белыми цифрами, Паша следит за всем этим с живейшим интересом.

— Давай посмотрим, сколько оптимистов уже в сети.

— Отстань… мне сейчас не до глупостей, — бурчит Лёня, но щёлкает по ярлычку корпоративного чата.

Жёлтое окошечко возникает поверх чёрного, и парни одновременно вздыхают. Там с пятнадцать контактов онлайн. Или с двадцать. Куда больше, чем они ожидали увидеть.

— Мы нашли инопланетные цивилизации! — орёт Паша. Кепка взлетает к потолку, планирует вниз, а Паши уже нет на прежнем месте, он отплясывает в коридоре дикий танец, руки и ноги взлетают, из-под ног сыпется весёлая дробь.

— Что там? — орут ему. — Что там нашли?

Паша торжественно выдыхает на каждом новом прыжке:

— Лену. Одуванчика. Малинку. Олю… там их много, ребята! Настоящий гарем!

В мгновение ока вокруг Леонида собирается толпа. Маленький Женя тянет шею и пытается пролезть в передние ряды.

— Кажется, соседнее здание, — задумчиво говорит Леонид. — Что вы все тут встали? Не загораживайте от меня мысли… должно быть, я заодно подключил нас и к их сетке.

— Ты молодец! — искренне говорит Лоскут и возвращается к монитору, по которому уже бегут строчки сообщений. Девчонки в чате называли их «засранцами» и «забаррикадышами». Но смайликов, во всяком случае, ставили много. — Дайте я чиркану Ленке! Вон той, которая Оранж… сто лет с ней не общался!

И в порыве чувств кричит в монитор:

— Ленка-а-а!

Самые ушлые уже с топотом несутся по коридору к своим компьютерам.

Так у них появилась какая-то более или менее существенная связь с внешним миром.

А скоро всходы дали сообщения, опубликованные кем-то из ребят в ЖЖ. Вечером четвёртого дня Хасанов поднимает голову от книги на торопливые звуки шагов и видит Женьку.

— Там кого-то бьют.

Ислам откладывает книгу.

— Что?

— Ногами. Иди, посмотри. Из гостиной должно быть видно…

В гостиной народу собралось порядочно. Ислам протиснулся в первые ряды, и Лоскут, растекающийся носом по стеклу, уступает место.

— Вон там, Хасаныч. Видишь? Кого-то катают по асфальту. Уу, аж клочки летят. Довольно много человек дерутся.

— Из наших?

— Не разберёшь в темноте. Нет, наших нет. Никто сегодня не выходил, Рустам только собирался. Теперь вряд ли пойдёт.

Прибежал с растерянным видом Лёня.

— Там в дверь колотятся. Колотились. Потом тишина. Страшно.

Постояли-постояли и так же, в молчании, разошлись. Внизу несколько человек — пять или шесть — скрутили и затолкали в газель с мигалками.

Информация появилась только через сутки, на просторах интернета. Несколько студентов попытались примкнуть к забаррикадировавшимся в общежитии. Попытка была пресечена правоохранительными органами.

Вместе они собрались, наверное, для храбрости. Чтобы подкормить ту же самую храбрость, может, ещё и выпили. У них не было знакомых по эту сторону, и потому они просто собрались и пошли к главному входу. Где их и заметили круглосуточные дежурные.

Засевшим внутри осталось только отрастить на макушке ушки, глаза на стебельках, чтобы заглядывать за углы, завести седьмое, восьмое и другие экзотические органы чувств. Тревога противно загоняла иголочки под ногти, щекотала ноздри.

Хасанов в тот вечер напился. Всё это подействовало на него куда сильнее, чем Ислам, уже проросший в ситуацию, ожидал. За стойкой консьержки был припрятан умыкнутый им когда-то с работы коньяк, и Ислам потреблял его сначала в компании табурета и настольной лампы, чудом уцелевших после строительства баррикад, потом Проглота, чёрного с белым кота, уже третий день живущего с повстанцами, затем Паши и под конец каким-то образом обнаружил свою голову на коленях у Наташи. Жёлтый свет лампы сочится через веки, сочится ночь, смешиваясь с движением тополиных шапок за окнами, и после пятой рюмки начинает казаться, что весь мир пришёл в движение. Материя движется, мешается с другой материей, и в сознании всплывают страницы, что-то о диффузии, ещё из старших классов. Не то из курса физики, не то химии. Буквы там тоже оказались недолговечными, Хасанов наблюдает, как они растекаются по страницам кляксами и жирными чернильными подтёками. Разговаривать неохота, и он молчит сам с собой и с лампой, молчит с котом, который вспрыгнул ему на колени, свесил хвост между ног и хлещет им по внутренним сторонам бёдер. Молчит с Пашей, который подозрительно не вовремя утягивает из-под вялых пальцев рюмку и вызывает головокружение одной своей пронзительно клетчатой рубашкой.

Проглот недовольно завозился на коленях, и Паша забирает его себе.

— Уронишь нашего командира… стукнется головой обо что-нибудь, а мы с… — он взглянул на этикетку, — с Трёхзвёздным Капитаном будем виноваты.

Животное появилось в их обществе вместе с очередной посылкой, в которой, помимо прочего, было полтора килограмма сосисок, картошка, капуста и ценный стратегический ресурс от Самарского пивзавода. Никто не знает, кто отправил сей подарок, но упакован кот был именно как подарок — перевязан поперёк пуза синей ленточкой, со связкой сосисок в зубах и бешеным взглядом. Тощий, как сам чёрт, шерсть на пузе свалялась, но хвост стоит трубой, а на морде выражение наглое и жадное. Из-за этого выражения его и прозвали Проглотом. Никто не думал, что у кошек могут отражаться эмоции на морде, но однозначно все прочитали среди стоящих в штыки усов и чёрной кнопки носа потрясающую наглость.

— Вот те на, — говорит Лёня, вынимая изо рта у кота сосиски. — О крысах-вредителях я слышал, но чтобы о котах…

Тянется следом за сосисками, и Лёня щёлкает его по носу. Очищает одну от оболочки; кот ловит кусок на лету, начинает жадно чавкать, одновременно отслеживая судьбу остального куска. Ленточка у него смешно сползла на зад, лапы путаются в ней, одна зацепилась когтями и прижата к пузу.

Сейчас он слегка отъелся, ходит по комнатам с весьма хозяйским видом. Обожает звук обёрточной бумаги и шуршание полиэтиленовых пакетов, своими огромными локаторами способен уловить эти звуки хотя бы на другом конце здания. Завёл себе по две плошки на каждом этаже.

Чёрный с белыми носочками, грудкой, подбородком и кончиком хвоста. Странный кот. При обилии кроватей спящим его можно обнаружить в самых неожиданных местах. Например, на бачке унитаза. Днём иногда сидит на подоконнике и ворчит на улицу. Не на пролетающих пташек или пробегающих мимо собак, как делал бы любой уважающий себя кот, а просто на улицу. Она представляется ему большим голодным зверем, хрипящим моторами машин, изрыгающим выхлопные газы и пялящимся всюду горящими глазами окон. С жёстким снегом зимой, пристающей к лапам грязью летом и прочими неприятностями.

Ест он от пуза. Бытовало мнение, что кота забросили спецслужбы, дабы лишить добровольных затворников какой-то доли провианта.

Однако этот кот был воплощённым духом бунтарства, и никто не мог этого оспорить. Вот и сейчас он, урождённый хулиган, сверлит Хасанова жёлтыми глазами. Глаза остаются, а лицо вдруг меняет очертания на лицо Славы, такое, каким Ислам видел его последний раз — со щекой, на которой отпечатались костяшки его пальцев.

Хасанов моргает — и это снова просто кот на коленях у Паши. «Интересно, как этот шахматный тип умудряется следить отсюда за модой, — ворочается в голове Хасанова. — Из окон не больно-то уследишь. Центр города, но район довольно скучный, отъявленные модники мимо не хаживают. Разве что только в интернете… А берёт тряпки откуда? По магазинам не шатается либо выходит только ночью, когда бутики закрыты. Может, передают поклонницы. Вкладывают каждый день посылку в тазик, а Павел потом распаковывает и вертится часами у зеркала, надевая то так, то эдак очередную клетчатую кепку, похожую чем-то на крайнюю плоть…»

— Как думаешь? — спрашивает Паша. — Получается, у нас есть последователи.

Ислам рассматривает это заключение со всех сторон и парирует единственной возникшей мыслью.

— Я надеюсь, что их всех переловили.

— Почему?

— Почему надеюсь? Потому что точно не знаю. Там было, — изображает рукой неясный жест, как будто разгоняет туман перед глазами, — темно.

— Я серьёзно.

Ислам скрупулёзно и многословно объясняет свою точку зрения, для внушительности загибая пальцы, хотя считать вроде бы нечего. Слова разбегаются от него, словно крошечные зелёные лягушки, и Хасанов с каждым шагом погружается всё глубже в болото словесности, путается в растительности и иле, гоняет невразумительными движениями водомерок.

— Я тебя понял, — говорит наконец Паша. Звякает о рюмку горлышко бутылки, и Исламу отчего-то вспоминается последний новый год, один из самых унылых, самых нервных, и Катя.

Она кажется ярким шариком на разряженной ёлке его жизни… нет, не шариком. Шариком, огромным, красным, с бородой мишуры, представляется всё, что его сейчас окружает. Неестественное, пластиковое, бестолково шуршащее и цепляющееся за рукава свитера. А она — она пушистая подушка снега на одной из лап. Туда хочется опустить руки, держать до онемения, пока не начнут ломаться капилляры, чувствовать, как горит лицо. Ему приходит в голову, что этот небольшой период в его жизни был чем-то настоящим: кровь тогда бежала быстрее, и воздух, что врывался в лёгкие, был куда как свежее. Сейчас эта же кровь еле движется, ворочается и раздувает вены, не жидкость, а желе, и если продырявить сейчас руку, так и будет вялыми чёрными шариками скатываться по запястью.

— Не принимай близко к печени. У всех этих людей есть своя голова на плечах, и если они делают то, что делают, надо думать, хорошенько перед этим ей поработали.

Хасанов говорит что-то, но не слышит свой голос, только вибрацию в горле, как будто в квартире по соседству долбят стену перфоратором. Надеется только, что слова движутся хотя бы приблизительно в ту же сторону, что и диалог.

Паша кивает:

— Да. Я тоже неплохо поработал своей черепушкой. Кажется, ты меня уже об этом спрашивал, старик. По-пьяни, во всяком случае, не раз. Может, ты и не помнишь, но я всегда отлично помню, о чём мы говорим по-пьяни. Я с тобой не потому, что ты мой кореш, а потому, что ты не сидишь на месте, а куда-то идёшь.

Ислам снова что-то говорит, и Паша уважительно складывает губы трубочкой.

— Ооо. Библию уже цитируем. Или в Коране тоже есть что-то подобное? Мне плевать на пастухов и на овец, и на обрыв.

Янтарная жидкость в бутылке добралась до донышка, и Паша отправился спать. Хотел увести и Ислама, но он отбился, веско сказав что-то насчёт того, что нужно сторожить кота. Паша покивал и ушёл, оставив после себя Наталью. Одно время Исламу казалось, что они сидят на одном стуле, погружаясь друг в друга телами, будто сиамские близнецы, и смотрят на него в три глаза, потому как накладываются друг на друга, сливаются в одно существо — с бровями Паши и ресницами Натальи. Потом Паша растаял, а Наталья взяла его голову на свои колени.

— Напился, — гудит где-то высоко её голос. В голове Хасанова качает жёлтыми травами степь, и над ней несутся облака, того же цвета, что и коньяк. Она говорит откуда-то с этих облаков, ласкает тёплым ветерком ему волосы. — Полегчало?

Тянется к бутылке, тянет носом воздух из горлышка и фыркает. Совсем как кошка.

Ислам снова не слышит своего голоса. Он сидит в траве, трогая её распаренными, как после ванной, пальцами, чувствует ягодицей отпечаток лошадиного копыта. Трава давно уже поднялась, скрыв его от постороннего взгляда. По штанам ползают насекомые, и стрекозы серебристыми пулями носятся вокруг.

— Хорошо бы оказаться в степи, — говорит он. — Да?

Она его не понимает. Не понимает, что он там хочет сказать, и за пузырящейся на губах слюной слов не слышно совсем.

— Не нужно прятаться и строить баррикады, где никого не бьют ногами, где ты сам можешь сделать себе границы. Где границ не нужно совсем, потому как не с кем соседствовать…

— Хорошо.

Всё ещё не слышит.

— Я хочу одиночества.

— Пойдём домой. Тридцать две ступеньки, а ты тяжёлый такой. Может, мне кого-то позвать?

Смотрит на него, закусывает губу.

— А Проглот пойдёт?

— Да ладно. Справимся.

На этом вечер не закончился. В гостиной, где из проигрывателя неслись дурманящие песни сладкоголосого Ману Чао, демон карточных баталий завладел существом Ислама. Наташа оставила его тут, прислонив к спинке дивана, Ислам наслаждается чувством извращённой перемены: страсть к уединению превратилась в нём в страсть к общению, за которой он и провёл полтора часа, до тех пор, пока последние картёжники не разбрелись по комнатам.

Дверь в комнату Игоря слегка приоткрыта, правила не нарушил, а вроде и какое-то уединение. Свет настольной лампы показывает оттуда робкую жёлтую мордашку. Ислам видит сгорбившегося над столом Игоря, чешет затылок и заходит, стараясь удержать под ногами напоминающий палубу пол.

— Пишешь?

— Ну.

Гоша поднимает от тетради воспалённые глаза, ручка в его пальцах дёргается, словно кошачий хвост.

— Чего тебе? Тебя не учили, что нужно стучать?

— Зачем? Дверь же открыта…

Хасанов сдвигает тыльной стороной кисти сложенные в стопку книги, больше энциклопедии и что-то о европейской истории, и забирается с ногами на стол.

— Хочешь, я подкину тебе сюжет?

— Какой ещё сюжет?

— Напиши про девушку, которая уехала в другой город. Просто так сорвалась, бросила учёбу, родителей…

— Это очень обычный сюжет. Ты можешь почитать любой из тех женских романов, которыми завалены книжные магазины.

— Да ты дослушай. Она не просто так уехала, а к парню, которого любила со школы.

Ислам подаётся вперёд, смотрит на Игоря едва ли не сверху вниз. Из-за того, что Гоша сидит на стуле, а он на столе, их рост почти сравнялся.

— Я хочу, чтобы ты написал, как они там живут. Как он уходит на работу каждое утро, как едет на маршрутном такси через разводные мосты, а она ещё лежит в постели и смотрит, как под пасмурным небом, — Ислам так широко взмахивает руками, что едва не валится со стола, — гаснет за окошком старинный фонарь. Как она идёт на кухню и готовит завтрак. Читает какую-то книжку и ждёт, пока он вернётся и можно будет опять лечь в постель вместе — чтобы вместе проснуться.

— Ты напился. Слезай оттуда, ты запачкаешь мне стол. Я его так долго полировал… вон, смотри, у тебя из кармана какие-то крошки сыплются.

— Это сухарики. Останки от сухариков — с грибами. Ты этим полировал? — Хасанов берёт со стола баллончик с полиролем. — Освежителем воздуха?

— Поставь на место. Ты пьян, — повторяет Игорь.

— Вовсе нет, — Хасанов спускает со стола ноги, а баллончик бережно кладёт на колени. — Слушай. Девушка невысокого роста, с длинными чёрными волосами. Обязательно прямыми, даже не думай приписывать ей кудряшки. Может, только чуть волнистые. И голубые глаза. Такие, как… стоп. Я всё равно не придумаю хорошее сравнение. Придумай лучше ты. Такое, чтоб дух захватывало. У них огромная кухня и крошечная спальная. Таинственные соседи, среди которых нет-нет, да и мелькнёт какой-нибудь известный рок-музыкант. Может, какое-нибудь кафе прямо на первом, небольшое такое, с обстановкой… знаешь, типа, шестидесятые, с граммофоном, со стопкой пластинок с двухцветными обложками, с книжками в огромных переплётах и кофе, который варится прямо в турке в горячем песке. Столики там квадратные, если есть деньги, вдвоём идут вниз ужинать. Садятся за столик у окна. Правда — слышишь? — денег у них мало, и ужинать в кафе ходят очень редко. Тем радостнее каждый такой поход, будешь радоваться кусочку любимого пирожного и перепробуешь сразу несколько сортов кофе, по одной кружке, пока не кончатся деньги… — Ислам представляет, как она спускается вниз, перепрыгивая через ступеньку, а тот парень говорит ей: «Не торопись, ну куда ты торопишься?» Прибавляет какую-нибудь нежную колкость. Например: «Не съедят твой вишнёвый чизкейк за тридцать рублей. Кому он на фиг нужен, когда там такие отличные черничные пироги?» Она дуется, а он улыбается странной полуулыбкой.

Наутро Хасанов не вспомнил уже, на самом ли деле рассказывал он всё это Гоше или эти картинки рождались в его голове уже без посторонней помощи, и фантазия металась по тесной комнате, теряя перья, как вылетевший из клетки попугай. Память сохранила, только как Игорь, тихо, вполголоса отчитывая, привёл домой и уложил в постель.

Глава 24

На второй день заточения население составляло тридцать шесть человек. К седьмому — голов было уже сорок девять. Ислам начал подозревать неладное, когда в коридорах начали попадаться незнакомые лица. Незнакомые лица здоровались с ним, представлялись и шли дальше, по своим делам, а Хасанову оставалось только провожать их взглядом, а имена и клички вились вокруг его головы, словно стая скворцов. Долбились в черепную коробку. Незнакомые лица занимали свободные комнаты, распаковывали сумки, размещая на ровных поверхностях одёжку, книги, какие-то цацки. Какой-то гибкий человек в белых трениках и майке-борцовке, явно не студенческого возраста и с таким худым лицом, что хотелось притащить велосипедный насос и немного его накачать, ну хотя бы щёки, повадился медитировать в тренажёрном зале и по утрам, насвистывая Фредди Меркьюри, варить цветную капусту.

Встаёт он очень рано, и когда свет только-только начинает, словно сиамский котяра, стелиться по коридору к распахнутым дверям комнат, с кухни уже доносится жизнерадостный свист.

Ислам просыпается и, поправляя сползающие трусы, шлёпает босыми ногами к туалету. Свет играет с его пятками, цепляет белыми лапами то одну, то другую. Хитрый свет, окна почти целиком заставили громоздкими предметами, а он всё равно умудряется как-то просачиваться…

— Хороший день, — говорит гибкий человек Исламу.

Хасанов кивает и бурчит что-то невразумительное.

— У вас нет приёмника?

— Нет. Зачем вам приёмник? Вы так хорошо свистите.

— Спасибо.

Сарказм не оставляет на мужчине следов: он целиком запаян в пластиковый пакет позитива.

— Я предпочитаю слушать музыку не в своём исполнении.

Ислам вяло раздумывает, что, наверное, зря все эти открытые двери. А впрочем что теперь поделаешь. Придётся терпеть.

— Вы не похожи на студента.

— О нет. Мне тридцать один. Хотя в своё время я здесь не доучился. Вот, решил восстановиться для начала в общежитии…

Улыбается. Зубы у него крупные, не желтоватые, как почти у всех русских, а с каким-то серым оттенком. А лицо и правда костлявое, напоминает почему-то какую-то морскую рыбину, точнее скелет морской рыбины. У него носовой хрящ не хрящ, а цельная кость, где брови — тонкий, еле заметный пушок, зато кости выпирают, натягивают кожу. Подбородок и скулы жёсткие, пальцы обломаешь. Волосы, короткие и жёсткие, как собачья шерсть, тоже похожи на мелкие-мелкие косточки.

По правде говоря, человек выглядит на все пятьдесят. По-хорошему выглядит, то есть как бодренький мужчина возраста, уже близкого к преклонному.

— Думаю, открыть здесь парочку школ.

— Каких школ?

— Храмов.

— Храмов?

— Вы слышали о Кришне?

— Оно имеет какое-нибудь отношение к Фредди? Это что, вроде фан-клуба?

Мужчина запрокидывает голову, хохочет и легко хлопает по плечу Хасанова.

— Мы ещё поговорим. Вы отлично справляетесь со своей задачей, Ислам, но мне кажется, вам не помешает пара мудрых советов, так сказать, свыше. Зайдите как-нибудь ко мне, я дам вам почитать несколько умных, хороших книг. Я остановился в триста пятом.

— Зачем нам какие-то кришнаиты? — удивляется Женя, когда Хасанов за завтраком рассказывает ему о новом постояльце. — У нас уже есть Ислам.

И таких людей всё прибывает.

— У нас девушки теперь есть, — шёпотом говорит Наталья. Хватает сумку со стола, распахивает обеими руками, словно Персей, борющийся с чудовищем. Сумка у неё старомодная, похожа на огромный кошель с ремнём через плечо, и очень большая, чемоданище, не сумка. Туда ссыпаются различные женские штуковины, косметика, какие-то каталоги недельной давности. Всё, чем Наталья загромоздила две третьих стола Яно.

— Ты куда?

— Поболтать о женских делах, — сурово говорит Наталья. — Я соскучилась.

— Потом расскажешь, откуда они берутся.

— Сейчас расскажу. Настёну привёл Денис со второго. Раньше жила в женском корпусе, а теперь с ним живёт. Ольга и ещё одна девушка, не успела с ней познакомиться, пришли сами. Они хиппи, прикинь? Говорят, у нас тут коммуна зарождается, и скоро мы все будем курить траву и спать со всеми. В принципе, это уже было. Девочки зрят в корень. Боже, никогда не видела настоящих хиппи, прикинь, все зелёные и все в цацках. А другая, та, которая не Оля, говорят, настоящий эльф… ну всё, я побежала.

Словно брошенный дом, под крышей которого спешат укрыться от дождя самые разные существа. Так странно Ислам себя не чувствовал даже во время недели в комнате, и как то, что было, превратилось в то, что стало, он пока не слишком-то понимал.

Он спросил у Наташи.

— Это чертовски весело, но совсем не то, что первая неделя, — ответила она. — Хотя довольно похоже.

Пытается отыскать в её словах своё мнение. Своё мнение плавает где-то на границе сознания бессильной щепкой, обломком кораблекрушения, который ветер и бурлящее море швыряют в хлопьях белой пены на камни. И Ислам, утопающий в этой пучине, тонущий в синих глазах существа, что навечно в нём поселилось, никак не мог дотянуться.

— А мне кажется, всё совершенно по-другому. Всё равно что сравнивать выступление на квартирнике в стельку пьяных бардов и концерт Элтона Джона.

— Обожаю твои сравнения, — жмурится Наташа.

И убегает, ничего не ответив. Хасанов снова остался со своими мыслями и снова видит где-то в глубине себя глаза цвета морской пучины. Он вглядывается в них, но не может понять, голубые они или же всё-таки зелёные.

Тогда они словно были одним человеком. Тройкой близнецов. Они не угадывали мысли друг друга, но при желании легко могли бы это сделать. При такой близости передаются не только болезнетворные бактерии, различные бациллы и прочие вредные привычки. Передаётся что-то глубокое, более того, оно становится общим. Как воздух. Глубже, чем воздух, потому как проникает не только в лёгкие — проникает всюду.

Теперь же ты не можешь выйти из комнаты, чтобы не повстречать новое лицо, чтобы не поразиться этому лицу, найти в росчерке бровей или же в форме носа, или в речи и словах что-то чужеродное и новое. О нет, ни капельки враждебности, каждый подходит к тебе, чтобы пожелать прекрасного дня и улыбнуться. Наталья носится по ним, как бабочка с цветка на цветок, собирает с каждого эмоции, какие-то истории, сплетни и новые впечатления. Он так, пожалуй, не может. И Яно так не может. В этом они с братиком похожи: обоим нужно время, чтобы проникнуться новыми людьми. Только Ислам запирается в спасительном сарказме, а Яно запирается в собственной оболочке, в скорлупе своих мыслей и души.

Нервотрёпка первых дней идёт на убыль, и людей теперь в два раза больше. Комнаты почти все заняты, и открытые двери не вызывают ни у кого дискомфорта. Здание начинает всё больше напоминать город, какой-нибудь очень пограничный и очень крупный, куда стремятся вольнодумцы со всех окрестностей.

Очередь Хасанова готовить, и компанию ему составляет Лоскут. Он уже закончил с картошкой, разбросав почти по всей кухне шелуху, и теперь размышляет вслух.

— Они же видят, что происходит. Не могут не видеть, как к нам просачиваются новые люди. Ни разу ещё не видел, чтобы кого-то задержали. Ну, кроме той толпы. А выжить нас ведь проще простого. Запросто могут отключить у нас, например, воду. Странно, почему они этого ещё не сделали.

В любом случае остаётся только ждать. Ждать и наблюдать за удивительными метаморфозами, ощущать на языке пряные нотки, когда вино юных умов, бомбардируемое снизу пузырьками напряжения, свободы и вседозволенности, превращается в глинтвейн.

Через три дня Ислам вдруг обнаруживает в холле второго нескольких человек с учебниками. На четвёртый день их стало больше, на шестой число удвоилось.

— Чем вы это заняты? — спрашивает он Женьку.

— Социологию. Социологией.

— А это не опасно?

Женька поднимает голову, смотрит на него и трясёт вихрами. Рубашка на нём неглаженая, с грязноватым воротничком. Он разевает рот, чтобы издать смешок, и становится похож на деревенского паренька. Только веснушек и не хватает.

— Хасаныч. Ну что ты, двигай, куда шёл. Учусь я.

Хасанов не уходит. Садится перед ним на корточки, с интересом разглядывает обложку, пальцы на ней. Поднимает глаза, пытается перехватить взгляд карих глаз.

— А чего это? Конец света вроде наступил. Ну, для нас. Инст больше не работает. Закрыли-с, ваше благородие.

Остальные присутствующие укладывают свои книги на колени.

— Слушай. Чего пристал?

— Мне просто интересно. С чего ты вдруг схватился за учебник.

Женька раздувает губы, щёки слегка розовеют. Губы у него полные и очень красные, мало кто из девчонок может такими похвастаться.

Смущается. А что смущаться? Как будто Ислам спросил чего постыдное.

— Ислам, ну чего ты пристал, в самом деле? Я что здесь, один с книжкой сижу?

— Один из первых. Прямо эпидемия какая-то. Ладно бы один: я бы подумал, свихнулся парень, мало ли, а ты последователей себе набрал…

— Да каких последователей, — Женька закладывает страницу пальцем, неодобрительно смотрит на Хасанова. — Просто решил, что негоже помирать дебилом. Да и умные люди в твоём государстве нужны. А? Нужны, нет?

Хасанов ухмыляется, обводит комнату взглядом, кивает всем по очереди. Хлопает по коленке Женю.

— Учись. Будем потом к тебе на поклон ходить, спрашивать, почему идёт дождь с неба и когда уже будет благоприятный для посадки на крыше день. Старейшиной будешь.

— Да иди ты…

Хасанов уже идёт — дальше по коридору, улыбаясь во весь рот. Хорошо бы таких как Женька было побольше. Может быть, тогда людей, которые по его милости поломают себе жизнь, поубавится.

С Яно они общаются день ото дня всё меньше. Так же как и с Наташей. Их будто бы относит друг от друга разными пассатами, три обломка одного кораблекрушения. Ислам пытается об этом переживать, но в голове, будто пчёлы в улье, роятся другие люди. Братик есть братик — куда же он денется? — а вот то, что происходит вокруг, вызывает куда больше опасений. Миша по-прежнему держит на себе всё хозяйство, исправно собирает взносы с каждого вновь приходящего в коммуну, выявляет таланты и определяет точку их приложения. Уже успел поцапаться с кем-то из новоприбывших, и тот убыл восвояси. В остальном всё гладко, но Хасанов чувствует, как воздвигается громоздкая конструкция, вырастает над головой, будто сеть строительных лесов, и ветер поёт в них, цепляясь за трубки и перекрытия хвостами воздушных змеев.

Да, всё это оправдано, и даже знамя с апельсином как неожиданно гладко подошло к этой системе: не даром там так естественно подогнанные друг к другу дольки. Без части нет целого, части эти равнозначны и замыкают круг, образуя нечто устойчивое… круглое и способное катиться в будущее.

Но этот рисунок больше не вызывает у братьев прежних эмоций.

Пока Хасанов пытается во всём этом разобраться, Яно поднимается наверх, иногда один, иногда в компании Проглота. Там нет света, и люк на крышу завален. Есть крошечное пыльное окошечко, которое не стали заваливать потому, что туда пролезет разве что человеческая голова. Туда стучатся верхние ветки тополей, стекло вздрагивает от их прикосновений. Над головой вентиляционные трубы завывают в ритм ветру, и ты чувствуешь себя внутри огромного органа, а иногда его частью, потому что стоит приложить к этим трубам руки, как звук меняется, становится тоньше и протяжнее.

— Что это ты вдруг полюбил там бывать?

— Не знаю.

Растерянно улыбается, сидя посреди кушетки. Он теперь садится ровно посередине, так, чтобы когда она продавливается, края поднимались с каждой стороны одинаково. Ревностно следит, насколько поднимаются края и, если неравномерно, сдвигается в ту или иную сторону. Руки прячет между коленями и смотрит снизу вверх на Хасанова сквозь стёкла своих очков.

— Я стараюсь для тебя и Наташи, — сурово говорит Ислам. Прохаживается по комнате, когда проходит мимо своего стола или стола Яно, начинает нервно переставлять там предметы. — У меня больше никого, кроме вас двоих, нет. Мы же стараемся все вместе, помнишь?

— Да. Я помню, — улыбается.

— Я сам люблю побыть один, сам с собой. Но теперь пытаюсь найти себя в других людях. Их теперь много, и это очень сложно.

— Да.

Поднимается туда вновь и вновь, проводит там целые часы, сидя на табуретке и уставившись в окно в то время, как на коленях сопит кот. Иногда держит руки на трубах и, прикрыв глаза, слушает ток ветра.

— Эти такие смешные, — говорит он, когда Хасанов поднимается к нему в свободные минуты. — Как будто у меня в руках железный ветер. Попробуй.

— Не хочу. Мне кажется, ты слишком беспечен.

Впрочем — а когда это он был другим? Ислам пробует вспомнить и в конце концов начинает злиться на себя. Не говоря больше ни слова, выходит, хлопая дверью и оставляя брата за его медитативным, бесполезным занятием. Думает, что пора бы проверить телефон.

Телефон Ислам, как и многие другие, отключил и бросил в комнате, в одном из ящиков стола. Так получилось, что все избавились от телефонов уже в первую пару дней. Отключили, запихали в самые дальние углы комнат. И каждый вновь приходящий в первую очередь избавлялся от своего телефона. Может быть, подействовала атмосфера здания с открытыми дверьми. Возможно, ребята хотели избежать неприятного разговора с родными, решить проблему обычным подростковым методом — сунуть голову в песок. Неизвестно, верно это или нет, Паша даже предложил устроить своего рода отречение от внешнего мира: запускать мобильники из окна третьего этажа. А заодно и соревноваться: кто дальше докинет. Или прицельно метать в проезжающие машины, в прохожих, в бродячих собак — куда угодно, лишь бы было веселее. Пошутили-пошутили, однако эта идея так и не получила воплощения.

Тем не менее почти каждый раз в пару дней наведывался к своему храму связи. Ходили, как к любовницам, тихо-тихо отлучались из компании и через некоторое время являлись обратно, пряча руки в карманах и безмятежно насвистывая. Однако в глазах каждого бликом мелькал квадратик дисплея. Иные включали телефоны и просматривали сообщения перед сном, скрывшись под одеялами.

Ислам вспоминал о мобильнике редко. Когда вспоминал и возвращал на пару минут нокию к жизни, туда сыпались сообщения от Сонг либо от кого-то из оставшихся снаружи друзей. На смски он не отвечал, ждал сообщения о неотвеченных вызовах — те всегда приходили с запозданием — и выключал телефон. Вызовы были от родных или с каких-то незнакомых номеров. На телефоне не было денег, да и перезванивать не больно-то хотелось.

Он едва не отправил это сообщение в корзину вместе с остальными. Тот же привет от робота, «Вам звонили…», хоть бы поменяли к весне на что-нибудь более весёлое или сочинили пять-шесть разных шаблонов, неужели так трудно? Но вот номер… номер до боли знаком. Да, он стёр его тогда, но… Теперь этот номер снова перед глазами, и веки нестерпимо начинают чесаться. В животе что-то обрывается, и Хасанов стискивает зубы, цепляется за телефон, вглядываясь в цифры на экране.

Она звонила… вчера, в 23:48. Целый один раз, но звонила. Почти ночью. Что же это? Она никогда раньше не звонила — сама.

— Что у тебя случилось? — говорит сквозь зубы Ислам.

Вечером он попросил дежурного бегунка кинуть ему денег на телефон и потом нарезал круги по комнате, ожидая, пока деньги дойдут. Бил в нетерпении кулаком в ладонь, и Наташа, которая заглянула за какой-то вещью, обвинила его в том, что он изводит себя на всякие мелочи, что ему нужно успокоиться, лечь и выпить зелёного чаю. И растворилась, прежде чем он успел спросить с претензией, что она, собственно, имеет в виду.

Это подействовало. Точно ведро холодной воды на голову. Ислам стоит, глупо улыбается вслед и думает: в этом вся Наташка. За это я её и люблю. Иногда. За ту лёгкость, которой она способна одной фразой разрушить так тщательно выстроенную проблему.

Он так и не перезвонил. Потаскал немного телефон в кармане, потом выключил, затем забыл на столике в гостиной третьего этажа, и Миша принёс его только на следующий день.

— Тебе он что, не нужен совсем?

— Нужен. Мне нужно сделать один важный звонок.

Однако звонок он так и не сделал. Телефон вернулся обратно, в темноту выдвижного ящика, к таблеткам от температуры, батарее не пишущих шариковых ручек и вороху трамвайных билетиков.

По ночам, когда минуты, подобно армии муравьёв, облепляют его, готовясь поднять и утащить в мир снов, Хасанов думает, что хорошо бы всё-таки включить телефон и набрать её номер. Может быть, назавтра он так и поступит. И уж точно он так поступит, если она позвонит ещё раз.

Глава 25

История со студентами получила продолжение через пару дней.

Возможно, этому способствовали «письма из-за границы», блог, который Лёня вёл в ЖЖ. Количество его читателей за несколько дней превысило пять сотен человек, комментарии исчислялись сотнями. Несмотря на позицию Гоши, который на каждую мелочь отпускал по нескольку камешков критики из своей пропахшей стиральным порошком рогатки — собственного блога, сочувствующих находилось довольно много. «Здесь нет никаких законов, — писал он. — Полная анархия, и хоть никто никого не бьёт, не дерётся и почти не ругаются матом, мне приходится довольно нелегко. Я ведь руководил этажом. Когда-то все эти ребята были вполне хорошими. Может быть, не всегда, но подчинялись общественным нормам поведения. Учились. Хотя к их чести скажу, что они и сейчас учатся. Даже, наверное, больше, чем раньше. Но стоило ли поднимать бунт, чтобы вот так просиживать на диванах, обложившись книжками? Хотя, опять-таки к их чести скажу, в чём-то они стали серьёзнее. Я бы сменил на входе вывеску «общежитие СамГТУ» на «Психиатрическая больница», будь моя воля, но суждения у них стали более самостоятельными. В чём-то моим бывшим одногруппникам эта блажь пошла на пользу».

В одном из последних постов он написал: «Я прошу, если правительство решит применить к засевшим в этом здании студентам силу, быть помягче. Всё-таки среди них встречаются здравомыслящие люди».

Женя тоже ведёт блог, скрупулёзно и с юмором выкладывает туда посты о повседневной жизни общежития. Носится по этажам со старенькой мыльницей и щёлкает, щёлкает, щёлкает всё подряд. Там на самом деле было что показать миру, и большая часть этих картинок оправдывала смену вывески, которую предложил Игорь. Например, велопробег длинной в этаж на двух горных велосипедах и одном детском, добытом в подвале. На маленьком, растёкшись по сиденью задом, восседал Миша. Есть фотография с ним крупным планом: колени задевают за локти, рама чуть не прогибается, а колёса пытаются расползтись в разные стороны. Чтобы держать руль, ему хватает одной руки, второй он в это время пытается дотянуться до удирающего на горном велике Лоскута. Фото комнат, от которых понятие «творческий беспорядок» непременно постаралось бы уползти подальше. Слайды, играющие на контрастах между этим миром, тёплым и ярким, как апельсиновое солнце, и тем, где за окном роются в мусорных баках собаки и личность в тулупе. У Жени оказался отличный вкус. На одной из его фотографий запечатлены сквозь слоёный пирог табачного дыма Ислам, Наталья, Яно и позади — огромное заглядывающее в окно лицо ночи. Сейчас это окно заколочено, в узкую щель, куда днём вливается, будто молоко через горлышко кувшина, свет, ночью видно разве что движение тополиных ветвей.

Лица здесь слегка размыты, это нормально для Женькиных фотографий, всегда стремительных и непринуждённых. Наташа сидит на краю подоконника, Яно вытянулся во всю оставшуюся длину, похож на нерождённого ребёнка — подтянул к животу колени, лицом зарылся в коленки девушки, и между её пальцами пробивается рыжая шевелюра, напоминающая африканскую траву.

Прямо на полу сидит Ислам, на его плече белой мышкой покоится одна из ступней Наташи. Наклонён вперёд. В неустойчивой позе, в положении плеч, в выдвинутом вперёд подбородке читаются напряжение и тревога. Это ночь полуторанедельной давности, ночь, когда жизнь общежития изменилась и всем было не до позирования перед фотокамерой. Самые лучшие фотографии как раз такие, непричастные, практически случайные и в то же время несущие в себе огромный заряд энергии, огромное значение. Ислам не помнит, как от стола переместился в ноги Наташи, для Женьки впоследствии оказалось сюрпризом то, что он, оказывается, брал с собой в ту ночь камеру. И тем не менее в череде фотографий «из-за границы» эта оказалась первой.

Эта фотография расползлась по рунету, подобно новому фото каких-то киноактёров, мелькала буквально в каждой посвящённой бунтовщикам новости. Гораздо позже какое-то зарубежное интернет-издание выложило статью об этих и последующих событиях, сопроводив её той же фотографией, и после этого картинка начала своё триумфальное путешествие по сайтам всего мира.

— Эй, Хасанов. Не хочешь посмотреть пару записей? В Яндексе висят, в топе, — спрашивает Лёня.

— Что там? Голые женщины?

— Лучше. Это касается нас.

— Что это? Они решили признать нас как самое маленькое государство?

Лёня качает головой.

— Маленькое? Да мне кажется, здесь толпы людей. Каждый день встречаешь новое лицо.

— Мне тоже. Так что там?

С загадочным лицом Леонид подводит Ислама к компьютеру, и Хасанов читает, что Государственный университет закрывается из-за забастовки студентов. Международный институт рынка в осаде, в корпусе засели учащиеся. Забаррикадировались не хуже них. Педагогический умудрились спалить практически дотла. Всё за прошлую ночь.

— Мы больше не одни. Понимаешь, что это значит? Чем больше людей, тем весомее мы становимся. Мы уже не одинокий кирпич, а кирпичная стена. Они больше не могут не обращать на нас внимания!

— Надеюсь, всё-таки не обратят, — говорит Ислам, перечитывая новости.

— Если бы мы не сидели по норам, все по отдельности, как лисы…

Хвост фразы повис в воздухе, будто хвост воздушного змея на проводе. Лёня пытается представить, что бы тогда было, лицо темнеет.

А буквально на следующий день им отключают свет.

Электронные часы в холле второго, прежде чем погаснуть, показали 23:12. Приёмник щёлкнул, будто кто-то обрезал плёнку, и осколки мадонновской «Frozen» повисли в воздухе. Диваны в это время ещё все заняты, слышен шелест учебников, руки погружены в истёртые зеленоватые обложки с грязной библиотечной печатью, словно в этакое болото знаний. На столик в углу Лёнька, у которого перегорела в комнате лампочка, вытащил фикус, и последние двадцать минут оттуда доносился усыпляющий, словно стрекот насекомого, скрип ножниц. В темноте крона растения напоминает гордое и могучее дерево африканского тропического леса. Кто-то чиркал в тетради, и скрип карандаша в ту секунду, когда отрубилось радио, был слышен особенно пронзительно.

Ислам решил наконец-то подступиться к «Великому Гэтсби», которого в своё время отложил за занудностью, но на третьей странице руки усталости легли на лоб, и он уже дремал, убаюканный музыкой, укрывшись от света лампы книгой.

Наступление темноты не хуже хлопка в ладоши. Ислам спускает ноги с дивана, пытается понять, что его разбудило и открыл ли он глаза вообще. Книга шлёпает по ногам, и Хасанов чуть не подпрыгивает от неожиданности.

— Это плохо, — говорит из темноты Лоскут. — Очень плохо.

Его силуэт закрывает несколько осколков света, пробивающегося через баррикады. Днём — и тем более ночью — их не видно, но теперь вот показались. Как будто в лунную ночь смотришь с верхнего этажа многоэтажки на лужи там, внизу.

— Ты, что ли, Лоскут? — спрашивает Хасанов.

— Ну. Ты понимаешь, что это значит? Хасаныч.

— Хорошего мало.

— Нас могут сейчас просто-напросто взять за жабры.

Кто-то попытался двинуться, но вместо этого споткнулся о ножку стола и вместе с этим столом грохнулся на пол, увлекая следом нагруженный матюгами шкаф.

— Тише там, — буркнул Лоскут. — Слушаем.

Прислушиваются, даже тот, что грохнулся, затих, растирая на полу лодыжку.

Напряжение вибрирует от одного человека к другому натянутой леской. Пытаются разложить вечер на составляющие, вычленить в рокоте улицы и таинственных звуках, что всегда рождаются в коридорах и чуланах здания в тишине, что-то чужеродное. Грохот обрушившейся у входной двери баррикады. Звон стекла. Посыпавшиеся под неосторожной ногой где-нибудь в подвале лыжи. Вой сирены и жующее слова сопение громкоговорителя.

Ничего. Тишина.

— Может, там спецназ. Может, они через крышу…

Слушают пространство над головой, но там тоже ничего. В вентиляции, будто большое мохнатое существо, ворочается воздух.

Дают знать о себе остальные. Слышно, как выходят в коридор и останавливаются, напрягая органы чувств, подбородки плавают вправо и влево. Тех, кто в это время уже спит, неестественная тишина выталкивает из дрёмы, швыряет, как будто снежок, в вязкую темноту. Заметив соседа, хватаются для надёжности за косяк или за ручку двери и напрягают ослабшее зрение. Откуда-то сверху доносится взбешённый рёв Миши, и сонная королева позорно драпает через щель в раме.

Переговариваются на высоких тонах, голоса прыгают по коридору, сматываясь в клубок разноцветных нитей, так, что в общей монотонности уже не разберёшь слова. Только общую ноту, тревожную, как минорная струна.

Приходит и громко возвещает о себе кот.

— Мяу?

Нервно скрипит обивка кресел.

— Фу, блин, — ворчит Женька. — Брысь. Напугал. Ну что, пересрались, господа?

— Не без этого, — сухо говорит Хасанов. — У самих как? Штаны сухие?

— Штаны-то сухие. А всё равно неприятно. Давайте, доставайте, у кого что есть. Не в железном веке же живём…

Хасановский телефон валялся выключенным в комнате на столе, у Женьки, похоже, тоже. Как и у многих других. Всего зажглось два экранчика, но и те были встречены дружными вздохами облегчения, белый и зеленоватый химические света мастерят из лиц причудливые маски.

— Что будем делать?

— Посмотрим, может быть, включат…

У баррикад и штор, закрывающих окна, обнаружилась противная сторона. Темень возникла кромешная. Она везде, густая и горькая, как перезрелый фрукт. От темноты они отвыкли, переведя свои организмы на круглосуточное электрическое свечение взамен солнечного. Как-то само так получилось, что даже на ночь редко где выключали свет. Труднее всего в жизни в четырёх стенах оказалось переносить отсутствие солнца.

— Я принесу свечи, — говорит Хасанов. — У кого есть ещё?

Вовремя вспоминают, что свечами предусмотрительно запаслись с одной из первых экспедиций наружу. Сначала долго вспоминали, куда же их сложили, поневоле спотыкаясь от каждого резкого звука, выбрасывая вперёд руки, готовые бежать во все стороны одновременно, хвататься друг за друга и за стулья как за единственное оружие в зоне доступа. Звуки злыми щенками бросаются под ноги. Наверху руководит Миша, и его рёв сотрясает здание до самого фундамента. Там тоже, наверное, ищут свечи. Кто-то споткнулся и скатился по лестнице, и Паша, вооружившись одним из мобильников, пошёл посмотреть.

Свечки нашли. Во всяком случае — на их этаже, и вскоре в гостиной заполыхала целая плеяда огоньков.

— Ну вот. Как в церкви, — удовлетворённо заметил Лоскут.

Проглот ругается с одной свечкой, трогая её лапой и пытаясь откусить яркую оранжевую голову.

Стоят вокруг и улыбаются, как идиоты. Из темноты, подсвечивая себе фонариками, мобильными телефонами, неся в подсвечниках свечи из собственных запасов, подтягиваются жители второго этажа. На четвёртом шум прекратился, похоже, поиски тоже увенчались успехом. Что-то ещё происходит в районе лестницы, но то, наверное, жители этажей заглядывают друг к другу узнать, всё ли в порядке. Поняли, что прямо сейчас их штурмовать никто не собирается, и иголочки нервов снова прячутся в свои чехлы. Просто отключили свет. Подумаешь. Как-нибудь переживём.

— Хасанов.

Появления Паши никто не замечает. Путаница дверных проёмов, углов, перетекающего в стены и потолок пола, ставшая с наступлением темноты совершенно гиблой, выпускает его из своих объятий, запустив в кудри клочья пыли. Фонарик где-то оставил, перемещается, только слегка касаясь пальцами стены.

— Ислам. Идём, — говорит он ломким голосом. Сам — как экспонат музея, кожа золотистая, как воск, рубашка в янтарных пятнах, руки тоже как будто бы золотистые и очень холодные на вид. Хасанов чувствует на своём запястье пальцы, они словно входят под кожу. Будто бы вместо пяти пальцев пять шприцов, один палец как раз на вене, на запястье, в точке, где меряют пульс. Ислам морщится от этого прикосновения, а ещё больше морщится от того, что никуда не хочется идти. Он растворяется в чудодейственной силе живого огня, медленно, вкрадчиво приходит понимание, что огонь не просто так столько времени идёт за людьми, сопровождает их повсюду. Появилось здесь какое-то родство, протянулись нервные окончания между языками пламени и человеком. Может быть, они начинаются где-то возле переносицы и расползаются паутинкой по всему телу, вызывая приятные мурашки. Может, на кончиках пальцев, а может, в уголках губ, так что, когда появляется огонь, они напрягаются, растягивая губы в улыбке.

Обилие свечей делает эту комнату храмом, уютным местом, где можно расслабиться, побыть наедине с собой и в согласии с остальными. Вон как улыбаются… Ислам чувствует со всеми какую-то общность, как будто, как ни смешно это звучит, они все вместе неделю жили в одной уютной комнатке. Возможно, этот храм станет для всех них новой тёмной комнатой. Хорошо, если так. Им не помешало бы стать — всем вместе.

— Что такое? Давай постоим ещё. Иди, погрейся…

Гоша зажигает одну за одной новые свечки, движения вялые, руки движутся так плавно и спокойно, что кажется, там не по одному суставу, а по четыре. Разгибаются, разгибаются, Хасанов может вечно смотреть за этими движениями: в руках очередная свечка, вот занимается фитилёк, краснеет, а Игорь, с виртуозной неуклюжестью двигая рукой-плетью, коптит низ свечки, и лепит к пухлому подлокотнику дивана. Обивка там в нескольких местах уже прожжена сигаретами, воск стекает по ней, оставляя полосы хлебного цвета.

С восторгом следит, как занимается свечка, и тянется за следующей… Скоро всё будет в воске, но сейчас Хасанов понимает: оно так и надо.

— Не хочу я греться, — Пашин голос весь в острых углах, холодный, будто бы кусок арматуры. — И ты не хочешь. Идём.

Ислам позволяет себя увести, оглядываясь на тёплую картину и улыбаясь. Спины его друзей прямые, во все стороны протянулись длинные тёплые лучи.

— Только не впадай никуда, — говорит Паша.

— Куда я могу впасть? Я самый спокойный человек на свете, — блаженно говорит Ислам.

— Это Яно, — говорит Паша, когда темнота заворачивает их в чёрную хрустящую бумагу. Воздух перед носом вдруг сгущается в мутное стекло, чувствуется въевшийся в стены запах курева. — Осторожно, ступенька. Первая. Это Яно. Спускался, наверное, сверху, когда отключили свет. Ничего не видно же, а он один, даже мобильника не было. И Проглота с ним не было тоже… Я не знаю… прости, я не могу определить, но Миша говорит, сломана шея.

Луч света ползёт по ступенькам, и Ислам наконец-то видит свои ноги. Понимает, что он босиком и чувствует, как откуда-то издалека приходит холод. Мобильник со включенным фонариком валяется на полу, здесь двое людей и ещё один, тонкий, похожий на разлитую краску или просто густую тень, или пролитый на ковёр чай, настолько тонкий, что, упади он где-нибудь в людном месте, в супермаркете, люди будут ходить по нему, занятые своими делами.

Ислам видит очки. Очки не разбились, с ними всё в порядке. А вот человек оказался хрупче.

Один из тех, кто стоит над телом, поворачивает своё громоздкое тело навстречу и распахивает объятья. Пытается что-то сказать, Ислам видит, как движется подбородок, массивный, как поросший мхом камень, но не долетает ни звука.

Ислам проходит мимо объятий Миши, мимо его кирпичного, намокшего от пота лица. Наташа сидит, обняв колени, в самом углу, и Ислам садится к ней. Потом ложится, неловко вывернув ноги, пытается почувствовать затылком остроту её коленок.

— Привет, — говорит Ислам. Смотрит снизу вверх, но лица ему не видно. Вообще ничего не видно: сюда луч фонарика не достаёт.

— Я тебе скажу, — говорит Наташа устало.

— Ну, скажи.

— Ты терял кого-нибудь?

— Терял, — говорит Ислам. А потом поправляется: — Хотя нет. Этот человек жив, просто ушёл из моей жизни. Это другое.

— А я никого не теряла, — она словно бы не слышит. — Никогда. Это, может быть, странно, я ведь на улице вертелась. Всякое было, особенно с этими сорвиголовами, со Славой и другими. А вот друзей не теряла ни разу. И родных тоже. У меня была бабушка, которая умерла, когда мне было четыре месяца, но это совсем другое. Я ведь её не помню.

Колени у неё жёсткие и худые. Она медленно уходит в тень, становится чуждой, будто её втягивает в себя эта взбесившаяся архитектура из спиральных лестниц и ступеней, похожих на сточенные зубы старой лошади. Обнимает его, прижимает голову к своей груди, так, что дышать от её запястий на горле становится всё труднее, но уходит в тень.

— Не надо было тебе сюда спускаться. Зачем ты спустилась? У нас там свечи.

— Вы поставили свечи? — равнодушно, словно ржавчина в водопроводных трубах, гудит голос.

— Да. А Проглот с ними играет. Трогает лапой, представляешь? И пытается укусить.

— Расскажи мне про это.

Ислам чувствует, как меняется её настроение. Пока ещё чувствует, но всё хуже. Связь между ними истончается: так постепенно немеет повреждённая конечность. Надо же… а он и не подозревал, что эта связь настолько существенна. Когда-нибудь придёт боль. Ислам хочет, чтобы она поскорее пришла, так как ощущать это немение — гораздо мучительнее.

— На лапы и на когти ему попадает воск, и он слизывает его. И жмурится. Фыркает. Может быть, ему нравится вкус воска, но скорее всего он так сердится. Вся грудь у него искапана воском.

Ислам рассказывает и смотрит на Яно. Шея у него повёрнута под неестественным углом, как-то наискось ложится подбородком на грудь. Кожа натягивается, виднеется чёрный синяк, но больше крови нет. Ни на полу, ни на одежде. На очках тоже нет и на пальцах, вялых, расслабленных, белых, словно кусочки крабового мяса. Да откуда ей взяться, крови-то: это же не открытый перелом. В этих пальцах, как будто в полых трубочках, всё ещё гудит ветер. Хасанов видит отсюда плечи паренька, затылок, пропылённый, и грязь на одном ухе. Здесь очень давно не убирали. Пыль в волосы Паши, наверно, тоже попала отсюда.

Наташа смеётся хрупким смехом.

— Хорошо. Мне хорошо. А знаешь, я теперь могу думать о Яно. Может быть, даже плакать.

— Не нужно о Яно. А плакать — сколько угодно. Если нам теперь отключат воду, только на твоих слезах и останется жить.

Наташа улыбается.

— Они солёные, как морская вода. Долго не высидишь. Кроме того, тогда мне придётся плакать постоянно, чтобы напоить такую ораву. Где я столько горя возьму?

— Лук у нас есть. Много. Есть обычный, есть красный. Есть даже, по-моему, белый маринованный.

— Оо. Да ты гурман.

Ислам радуется, что немного её разговорил. Хотя глаза её сухие. Покрасневшие, но сухие, как пустыня, и словно бы даже потрескавшиеся.

Лежат и разговаривают. Тихо-тихо подходят какие-то люди, Ислам видит краем глаза, как они норовят сгорбиться, поглубже отодвинуться в тень. Шёпотом происходит какое-то общение, в них с Натальей летят робкие, как первые снежинки, взгляды. Снизу пришёл ещё народ, залил площадку светом двух мощных фонарей. Наперебой начали рассказывать что-то про электричество и автоматы и затихли, осознав ситуацию. Миша маневрирует, словно огромная баржа возле причала. Расставляет свои огромные руки, словно подъёмные краны, крякает, и вот Яно уже свисает с его плеча. Кто-то — наверное, Паша — аккуратно и покорно поддерживает голову. Голова Яно запрокинулась, и он отворачивает лицо, стараясь не встречаться взглядом с побелевшими глазами. Ещё кто-то поднимает очки и несёт следом, аккуратно, двумя руками, словно это не инструмент для зрения, а ещё одно тело.

Уносят, оставив один фонарик, и Хасанов с Натальей остаются одни. Они и что-то пустое, чёрное, что капает с потолка. Окно здесь выходит на корпус университета, и Исламу видны с этого положения верхние окна, почему-то забранные в решётки.

— Ведь он меня второй раз поразил. Яник. Первый — когда спас нас со Славой. Он ведь тогда не просто так замешкался — он остановился специально, чтобы не дать копам нас поймать… Я всегда это знала, просто не хотела говорить тебе. Боялась, что ты рассердишься… Очень чуткая натура, всегда всех понимает и знает, что делать. Как спасать человечество, может, и не знает, но повернуть дорогих ему людей в нужную сторону умеет. Рыжие — они все такие. У меня был хомячок в детстве, терпеть его не могла. Кидалась в него всякими вещами, сажала, пока мама не видела, на шкаф, откуда он не мог спуститься сам. Но он был рыжий и с чувством юмора. Отличным чувством, иногда я думаю, что позаимствовала его у моего хомяка. Он в отместку всегда грыз мои ручки и гадил на тетрадки. Ещё нагадил в миску коту и в аквариум к рыбкам, где я его однажды хотела утопить. В них есть страсть к жизни, понимаешь? И погиб он, как и подобает рыжему, — шлёпнулся с балкона, прихватив с собой мамину клумбу с цветами. После этого я его зауважала.

Она выдохлась, но дыхание при этом не сбилось, даже наоборот, затаилось где-то внутри. Грудь поднимается еле-еле, губы побелели, к уголку рта пристало несколько волосков с лихорадочно-красными кончиками. Как будто иголки, кончики которых выпачканы в крови. Смотрит в пространство стеклянными, как у куклы, глазами.

Ислам почувствовал, как крошится что-то в заднем кармане, и сказал:

— У меня есть аскорбинка. Хочешь? Их принесли. Как ты и заказывала.

Накануне Наташа носилась с идеей вылечить пару приболевших простудой граждан и заодно надёжно обезопасить от заразы остальных при помощи аскорбинок. Озадачила посыльного, составила список из пяти разных вкусов. Ислам видел тот список: к каждому пункту там был пририсован соответствующий фрукт. Листочек пестрел смайликами.

Аскорбинки доставили, и теперь у каждого в кармане было по упаковке волшебных белых таблеток.

— Нет, — отвечает.

— Ты так уговаривала всех взять по пачке. Паша не знал, куда от тебя деваться. А Игорь, по-моему, покорён тем, как ты за ним ходила. Наверное, он в тебя влюбился.

Губы складываются в улыбку будто по обязанности.

— Он ужасный сноб, — говорит она. — Сноб и зануда. Всё время что-то пишет, ходит везде с блокнотом. Везде суёт свой нос. Он у него ужасно длинный. А у меня вот интервью ни разу не взял.

— Он не журналист. Я у него спрашивал. Он книгу пишет. А писатели интервью не берут. Только, может быть, дают.

— Что же, может, мне стоит взять у него интервью. Только не сейчас. Сейчас он ещё ужасный сноб. Слава таких ненавидел.

— Кое-кто даже принялся лечить твоими аскорбинками больной живот. Так ты за всеми ходила. Думают теперь, что это такое универсальное лекарство.

— Это очень хорошее лекарство.

— Может, всё-таки съешь одну?

— Не настолько хорошее, — двигает подбородком. — Не хочу. Я хочу быть к тебе ближе.

Ислам равнодушно размышляет, когда же придёт боль. Может быть, когда он поднимется к себе и рухнет в постель, равнодушный ко всему на веки вечные. Но сейчас она была бы очень кстати.

— Теперь уже не получится.

— У тебя есть выпить? Я хочу напиться.

— Не осталось. Может, у кого-то есть. У меня только лимоны. Хочешь чай с лимоном?

— Не хочу. Лимоны — они яркие. И перцы яркие. И апельсины. Глаза режет. Да? Я ничего этого не хочу. Я хочу выпить. Водки, может быть.

— Мы спросим. У ребят найдётся.

Потом она говорит:

— Здесь только ты и я. Как тогда, помнишь? В комнате? Яник уже спит, а мы вдвоём. Занимаемся сексом. Правда, классно? Давай ещё раз?

Её руки живут своей жизнью. Ползут по животу Ислама, начинают расстёгивать ремень на джинсах.

— Теперь ничего не получится, — нудно повторяет Ислам.

Кладёт сверху свои руки.

— Почему? — воркует она над ухом, а лицо всё идёт трещинами, и Исламу мерещится, что он смотрит на неё через разбитое стекло. — Мы никогда не делали этого на лестнице. Только в кровати.

— Теперь не получится никак. Я думаю, ты знаешь почему.

Отстраняет её руки, затягивает ремень, а она начинает плакать, неловко, неуклюже свернув руки на груди.

Глава 26

Яно положили в комнату, среди таких родных ему вещей. Гоша говорит Исламу:

— Если хочешь, можешь перебраться ко мне. Если ты помнишь, у меня есть свободная кровать. Только…

Он хотел сказать: «Только без Натальи, так как я этого не поощряю». Или наоборот: «Вместе с Натальей, она меня просто поразила этой своей чудодейственно аскорбиновой кислотой в таблетках. Всюду за мной ходила и в конце концов даже начала мне нравиться». Но промолчал. Вместо этого кладёт руку на плечо Ислама. Смотрит смущённо и в то же время строго.

— Может быть, ты думаешь, что в случившемся каким-то образом виноват ты. Ты не виноват, я заявляю это со всей ответственностью.

Он выглядит сейчас, как огромный надгробный памятник, лакированный, блестящий, с декоративной резной оградкой и толпами поклонников, блеклых по сравнению с его внушительным вытянутым лицом. «Поклонники» на самом деле здесь, чтобы посочувствовать Исламу и проститься с Яно, но выглядят они именно так. «Игорь мог бы сойти за памятник Майклу Джексону, — думает Ислам. — Хотя нет. Джексон для него слишком не солиден. Наверняка это что-то попроще, в то же время внушительнее. Как хороший пиджак вкупе с классическим галстуком. Наверное, Рокфеллер. Или кто-то из многочисленных мёртвых президентов Штатов». Есть люди, которые становятся значительными именно после смерти. Яно к таким не принадлежит. Ислам смотрит на тело, и ему кажется, что тело начинает растекаться от одного взгляда, пачкая простыни пахнущей корицей эфирной жидкостью. Яно из тех, кто жил исключительно этим миром.

— Спасибо.

Игорь исчезает, словно в старинном проекторе перещёлкнули кадр, и Хасанов обнаруживает себя где-то на отшибе мироздания, прислонившимся к спинке дивана с другой, с жёсткой его стороны. С едва початой бутылкой перцовки. Приятно липнут к бутылке пальцы, кожа на лице горит, когда Ислам пытается вытереть тыльной стороной ладони губы, щетина впивается в кожу сразу на две стороны. Интересно, ежи чувствуют себя так же, когда цепляют себе на спину веточку ранеток? Будто собственные иголки входят под кожу.

Ежей тут нет, зато есть Пашка. Сидит перед ним на корточках. Ислам что-то говорит, но он только отмахивается:

— Хасанов. Я понимаю, что сейчас не время, но ребята волнуются.

— За меня не нужно волноваться. Я в порядке.

— Ты в порядке, — покорно соглашается Паша, отбирая бутылку. Делает глоток, внушительный пузырь устремляется к донышку. Морщится и, чавкая долькой колбасы, продолжает: — Они не совсем. Может, выйдешь к ним? Успокоишь как-то, я не знаю… Можешь даже с ведром воды.

— Зачем? Мне это не нужно.

— Ладно, скажу, как есть. Они в ярости. Как — знаешь? — как высушенный солнцем лес. Прости мне эту лирику, но они и правда на пределе. Яник погиб, и это высушило их покруче любого солнца. Может, только это их и высушило: до этого все держались молодцом.

— Надеюсь, никто не будет курить.

Паша выражает солидарность с его надеждами и исчезает. Нужно искать другое укрытие, думает Хасанов, это уже вскрыли ножом проблем, от которых его сейчас уносит немыслимо далеко грозовым ветром и чёрным морским течением. Можно уйти к Гоше, он наверняка не будет против. Этот пропитанный сыростью тип не подвержен всеобщей засухе, среди его устойчивого мира, среди старинных кассет с улыбающейся физиономией Боно и стильными Bad Boys Blue, среди витающих в воздухе с характерным жужжанием, растерянных хозяином букв и неизменного запаха полироли для дерева можно найти какой-то кратковременный отдых…

Ислам не пошёл к Игорю. Поднялся наверх, к вытяжным трубам и крошечному окошку с чердачной лестницей, и напился там в одиночестве. Лежал на спине и чувствовал, как ночь накатывала на него волнами, как приподнимается, будто бы дышит, под ним пол, и здание иногда вздыхает, с ног до головы пробираясь тоскливым скрипом. Перекатывается с одной грани на другую бутылка «Немирова», и подползает, чтобы свернуться калачиком во рту, тошнота и горечь.

Мыслей не было. Ему никого не хотелось видеть, и никто не приходил. Даже Наташа, которая уж точно знала, где искать. Сначала Ислам сидел в углу над окошком на груде сложенных один на другом древних кондиционеров, катал между ладонями банку рыбных консервов и двигал ногой собачью миску с присохшей к жестяному дну кашей. Наверное, одно из прошлых поколений студентов держало здесь дворняжку. Интересно, что с ней стало?.. Ислам думал запустить этими предметами в первого, кто покажется в дверях. Но таковых не оказалось. Потом лёг, почувствовав спиной и затылком трепыхание лёгких старого здания, и, слившись своим дыханием с его ритмом, уснул.

Просыпается задолго до утра, от того, что рот наполнился горечью и тёплая жижа неприятно стекает по горлу. Пространство стоит перед ним, словно аквариум на трёхногом табурете, любое движение головы кренит конструкцию в одну или другую сторону. Ислам слишком поздно это понимает и, чтобы не расплескать, зажимает себе рот. Но выпуклый мир уже клонится на один край, будто авиалайнер с подбитым крылом. Хасанов переваливает вялое тело на колени и выплёскивает пропитанные желудочным соком внутренности в собачью миску.

Время словно расплескалось по полу вместе с этой жижей, и Хасанов распростёрся рядом, раскинув руки и ноги по углам тесного чердака. Сознание поймали на крючок, словно большую рыбу, и теперь с натугой вытягивают к поверхности. В лёгких — бритвенное лезвие.

Ислам сгибается от кашля. Шевелит кончиками пальцев бутылку, переворачивает её на другую грань, чтобы показалась этикетка. Надо же, оказывается, водка была с мёдом и перцем. А он чувствовал… а чёрт его знает, что чувствовал. Но точно не мёд и не перец. Кажется, всё это так и осталось во вчера, скользнув по памяти струйкой холодного воздуха. Даже не может вспомнить, о чём думал…

Поднимается на ноги, замечает, что слишком тихо. Играет на проржавевшем органе ветер, будто безумный монах под сводами арочной залы, и за окном видны, словно тёплые течения в глубинах океана, его потоки. Ночь в самой дремучей фазе, даже фонарь где-то среди молоденькой листвы, только-только начавшей пробиваться из почек, устало моргает, меланхолично нависнув над сворой мошкары.

Глаза словно протекли в темноту или темнота просочилась бородой мха в глаза, но, несмотря на полное отсутствие света, можно перемещаться, не боясь сломать пальцы о порог или набить себе шишку.

Здесь и правда никого нет. Ни души. Ислам падает по пищеводу дома, словно проглоченная им впопыхах одинокая оливка, в то время, как весь завтрак давно уже переварен им и спущен в кишечник улиц. Может быть, так оно и есть… На секунду задерживается возле третьего этажа, закрыв глаза, проходит мимо того места, где погиб Яно. Становится страшно, и Ислам бежит, перепрыгивая через три ступеньки и рискуя переломать себе ноги.

Вот и проходная. Гуляющим здесь ночным воздухом невозможно надышаться: входная дверь нараспашку, внутрь робко заглядывают звуки улицы. Пол усеян кусками мебели и какой-то трухой. Не очень-то разглядишь, можно только догадываться, что там звякает под твоими ногами. Всё это вместе похоже на поле сражения, только роль тел здесь исполняют поломанные стулья, перевёрнутый и похожий на труп лошади кожаный диван.

Ислам выковыривает из разломанной пополам полочки для обуви сланцы и выталкивает своё тело в кровеносную систему города. Ожидает приступы боязни открытых пространств, но вместо этого накатывает облегчение: ощущение дома пропало из здания за спиной вместе с людьми, и на улице теперь находиться легче, чем внутри.

Чей-то голос — как хлопок в ладоши: такой же внезапный и такой же бессмысленный для воспалённого сознания.

— Ислам? Это вы? — настойчиво повторяют где-то рядом, и Ислам вертит головой, пытаясь сообразить, откуда этот писк.

Он видит Олю, ту самую, о которой Наташа отзывалась, как о хиппи. В действительности Оля похожа на маленького зелёного лягушонка. Упакована в зелёный дождевик, такая низкая, что кажется, под полами дождевика совсем нет ног. Сразу начинаются бёдра.

Трудно что-то разглядеть в такой кромешной тьме, и Ислам только теперь замечает, что воздух пропитан влагой и небо нависло почти над головой, нанизанное на шампур офисного центра неподалёку.

На голове у неё полосатая вязаная шапочка, по обе стороны на лицо спускаются светлые влажные локоны. Лицо такое конопатое, что, кажется, целиком покрыто сеточкой капилляров, крошечный нос и большой выразительный рот. Глаз из-под шапки Исламу не видно: они целиком утонули в её складках.

— Что ты тут делаешь?

— Вернулась за вещами, — говорит она деловито. — Сейчас, пока здесь никого нет. Утром уже вряд ли отдадут. Да ты же, наверное, ничего ещё не знаешь. Все ушли полтора часа назад… Ребята не смогли тебя найти. Что это за подход к делу — так прятаться? Я думала, ты ответственный, раз на тебя там так все молятся.

Рот складывается в осуждающую гримаску. Ислам торопливо, пока она не завелась ещё что-нибудь говорить, спрашивает, что же всё-таки случилось. Оля мотает головой; голова, кажется, ещё больше проваливается в колпак.

— Я зайду за вещами. А ты подождёшь здесь? А может, лучше пошли со мной?

— Расскажи прямо сейчас.

Оля думает секунду, а потом кивает. Лицо очень живое, скользкое, как мыло. Напоминает детскую мозаику из пары десятков кусочков. Пара их в центре отсутствует, а между тем на этих двух кусках — самое важное, без них картинка разлетается на тысячи легкомысленных цветных лепестков. Ислам размышляет, тактично ли наклониться и нашарить там, под шапкой, глаза. Может, тогда детали мозаики сложатся в единое целое.

— Жалко, что всё так получилось. Жалко твоего друга.

Она роняет руки и, шелестя дождевиком, опускается на корточки. Задумчиво, переваливаясь в своих огромных жёлтых кедах с пятки на носок, рассматривает двор. Исламу в голову приходит обескураживающая мысль, что глаза запросто могут оказаться пришитыми разноцветными пуговицами.

— Так вот. С какого момента рассказывать? Ты не слышал, как пришла милиция?

— Нет.

— Они сказали, что мы можем забыть о свете. Колотили в дверь и стучали дубинками в окна через решётки. Приказывали открыть немедленно, иначе пустят в ход эти страшные болгарки, чтобы спилить решётки, и тогда нам не поздоровится.

Ислам садится рядом и пробует босой ногой мокрый асфальт. Деревья стряхивают на голову морось, и сквозь слепую предутреннюю мглу проступает вытоптанный газон и разнесённая по всему асфальту десятками ног грязь. От земли поднимается пар: она остывает, опускает шерсть на загривке, пытаясь как-то зализать раны и отпечатки чужих подошв.

— С ними были ещё какие-то люди. Вон там стояли. Женщина и мужчина. Мужчина был с большим животом и с маленьким портфелем, и он поставил портфель на капот милицейской машины. Она была не совсем милицейская, без мигалок, но полицаи на ней и приехали. Он жевал жвачку, я это поняла по тому, как движется его подбородок, и словно бы скучал. И ещё была женщина, с таким же портфелем, но огромным. Она сердилась. Стояла и записывала что-то, а на шее у неё висел фотоаппарат. Они мне показались самыми важными, эти двое. А ещё тот мужик посмотрел в окно и как-то увидел нас. Там же шторы и всё заставлено, а мы смотрели, как мышки. Но он всё равно увидел.

— И что он сделал?

— Посмотрел, а потом опустил голову и стал дальше жевать жвачку. Он посмотрел на нас так, как будто нас нет.

— Может, он просто не видел.

Она вспыхнула горячими волнами красноречия, и сеточка капилляров запламенела на скулах алыми цветами:

— Точно говорю, видел. Я вдруг подумала: если бы он увидел меня голой, у него бы не встал. Мы для него просто никто. Мухи, которые кружатся над ним после того, как он вкусно поест в каком-нибудь ресторане, и то больше значат. Знаешь, как я радовалась, что у нас, за этими стенами, таких не водится? И этих женщин, и таких мужчин. Наверное, они из какого-то министерства. Что ты думаешь о министерствах? По-моему, это ужасно.

— Я думаю так же, — сказал Ислам, хотя думал сейчас только о привкусе рвоты во рту. Где-то вопили, словно закрытые в коробке котята, другие мысли, действительность и события прошедшего вечера колотятся изнутри, но Ислам понимает, что выпускать их — себе дороже. Ему важно услышать изложение событий, но добиться от этого существа краткости невозможно. — Все министерства нужно сгнобить.

— Мальчишки были тихие, просто стояли в то время, как из-за двери доносились ругательства, и молчали. А мы смотрели в окно на втором, и Лёня смотрел в окно, только на первом, где решётки, и менты его видели. Знаешь, сколько ему ругательств пришлось выслушать? Всё-таки куда сложнее, когда тебя ругают в глаза. Очень сложно. Я не представляю, как он выдержал.

— Они уехали?

Глупый вопрос.

— Нет. Ребята начали разбирать баррикаду, там, где дверь. Очень быстро, передавали по цепочкам предметы и оставляли их у стен, в десять рук унесли шкаф.

— Там был Миша?

— Там был Миша, спокойный, как гора. Он один поднял и унёс к стенке диван.

Она бросает рассказ, втирая его во вспотевшие ладони. Утыкается в сгиб локтя, дождевик там сминается, превращается в ущелье, по которому вот-вот потекут реки слёз.

— Ты знаешь, Ислам? — голос хрупкий и спокойный. Такой, может быть, бывает у переболевшего и охрипшего диктора новостей, когда он пробует, может ли работать или лучше ещё подождать. Эмоции засохли и осыпались, словно розовые лепестки с куста в октябре. — При мне ещё никто вот так не нарушал закон. Это же всё-таки закон, не важно, за стеной мы или где-то ещё. Не важно, что мы себе вообразили. Закону и власти на это наплевать. Вся эта игра в государство — это же всего лишь игра.

— Я с Яно придумывал это всерьёз, — возражает Ислам.

— Прости. Я не хотела обидеть тебя или твоего друга.

Касается руки Хасанова и отдёргивает пальцы.

— Потом ребята добрались до двери. Так же, в тишине, не разговаривая. Знаешь как было это страшно? Ими как будто кто-то управлял. Дёргал за ниточки сверху. Хотя сейчас мне кажется, что они все настроились на одну волну. Подкрутили каким-то образом ручки своих приёмников и поймали одну волну. Там первым был, по-моему, Лоскут, он отодвинул засов и отпер дверь.

Она закрывает лицо руками, словно размазывает по нему усталость от прошедшей бессонной ночи и невозможного, нереального утра.

— Этим всё и должно было закончиться. Все наши шалости.

— Чем — закончиться?

— Я не видела, что было дальше. Плохо видела. Как будто кто-то открыл водопроводный кран, а ребята, как вода под напором, хлынули в эту дверь. Как горячая вода. От них буквально шёл пар. Я заметила у многих в руках какие-то железяки, и, как только оказывались снаружи, они пускали эти железяки в ход. И кулаки. Никогда не видела, чтобы кто-то так дрался кулаками. Ментов было человек с пять, и они ничего не могли сделать с такой оравой. И секунды не прошло, как они уже лежали на земле, взрослые мужики, а их пинали по голове. У кого-то пошла ушами кровь. Тут, наверное, до сих пор валяются вещи из их карманов.

Она сделала паузу, хрипло втянула ноздрями воздух.

— Те трое куда-то подевались, я не видела куда. Если бы того дядьку догнали и начали пинать ногами, я бы нисколько его не пожалела. Я бы посмотрела, как его живот колышется под ногами ребят, как холодец, как на его рубашке появляются капли пота. Я пацифистка, но такого… такого…

Встаёт, и Ислам, глядя снизу вверх, наконец успевает нанизать на ниточку восприятия её глаза. Они — словно большие влажные фасолины, чёрные и твёрдые, Ислам не выдерживает их тяжести, опускает взгляд и рассматривает округлые полноватые коленки, упакованные в синюшные крашеные джинсы.

— Миша сказал, что мне лучше дождаться утра и пойти домой. Меня очень сильно тошнило после всего, и я с ним согласилась. Только утра не стала дожидаться: в такое время на улицах очень трудно кого-то встретить… в смысле — встретить плохих людей, и я пошла пешком. Только на полпути сообразила, что не взяла никаких вещей. А ребята… не знаю, куда они направились потом. Очень быстро собрали вещи и исчезли. Твоего друга… ну, в смысле его тело, забрали с собой. Куда ты теперь направишься?

— Скоро утро. Что-нибудь придумаю. Может быть, на работу.

Она машет руками, предлагает Хасанову немного её подождать, мол, есть вписка, где он может пожить некоторое время. Мелькают отсветы встроенного в телефон фонарика, а Ислам тихо поднимается и, плавая сланцами в грязи, топает прочь.

Четыре часа утра, кажется, что весь город летит в помойное ведро и ты, ползая по одной его стенке, словно паук, отчаянно пытаешься не сорваться. Где-то по блестящей колее, проложенной по холмам туч, летит в своей вагонетке солнце, но пока над головой очень низко проступает мраморная текстура неба. Ислама снова крутит, в животе поселилось болезненное ощущение. Хочется устроить там потоп, залить все крысиные норы в кишечнике минеральной водой, но Ислам не может себе этого позволить. Прячет свою боль, как мятую десятку, в задний карман, зубы хрустят, перетирая вонь изо рта в порошок, голову несёт высоко поднятой, и притихший город не отводит своего недоброго взгляда. Словно паломник в сандалиях, шлёпает по мёрзлой, как снежная крупа, нанесённая ветром к порогу тёплого жилища-рассвета, пустыне.

Всегда тихо в такое время. Городской транспорт ещё не ходит. Но внезапно его обступает другая жизнь, лихорадочная и болезненная горячка сонного города. Колышется прибитый гвоздями дождя запах гари, то и дело прокатываются по дорогам, звякают скобами трамвайных путей отзвуки чего-то странного. Как будто кто-то вновь и вновь выбрасывает с большой высоты гантели. В окнах горит свет, блуждает из дома в дом, словно сгустки жара, который передаётся и Хасанову, ноющим холодом просачивается через пятки.

Он находит дом с жилым полуподвальным помещением, становится на корточки, приникает к стеклу, пытаясь разглядеть, что там происходит. Ладони скользят по толстым прутьям. Ислам успевает заметить работающий телевизор, потом замечают его, и под женские крики, сглаженные кирпичной кладкой, приходится убраться прочь.

Если во всех квартирах работают телевизоры — это не к добру. Значит, случилось нечто посерьёзнее повальной бессонницы.

Ислам пытается определить, откуда доносятся звуки и сворачивает к центру города. С воем проносятся по одной из соседних улиц полицейские машины. Пятью минутами позже его окликает какой-то бородатый пьянчужка с подозрительно цепкими глазами и в намазанных сверх меры воском блестящих туфлях, но окликает властно, и Ислам предпочитает скрыться в переулке.

Он приближается к эпицентру — окна уже не горят, но за шторами ясно видны напуганные лица. Да и телевизоры уже ни к чему: всё происходит прямо сейчас и прямо здесь. Людская волна катится к центру города, под вой сигнализаций припаркованных машин и магазинчиков, в витрины которых улетают бутылки и кирпичи. Ислам их не видит, но чувствует совсем рядом. Может быть, на соседней улице. Запах гари уже нестерпим: здесь, по этой улице, будто бы прокатился сжатый до невозможности и втиснутый между домами шторм: газетные листы, осколки бутылочного стекла и перевёрнутые урны, единственная машина стоит без стёкол и с нацарапанными на крыле ключами словами: «Съешь это!» В переулках мелькают тени, кто-то куда-то бежит, кого-то тащат. На одной ноте, терпкий и вяжущий, как крепкий зелёный чай, уже вторую минуту откуда-то доносится крик. С другой стороны в вое проводов и дрожании стёкол слышна залихватская песня. В конце улицы кого-то забирают на скорой, санитары в своих куртках цвета аквамарина похожи на насекомых.

И вдруг словно что-то бьёт в висок. Привалившись к опущенным на витрину пластиковым ставням, прижавшись к рельефной структуре спиной, Ислам решает, что ему там не место. Там уже куда больше народу, чем выходило из общежития этой ночью. Молодёжь, студенты, сторонники крайних «левых» партий, по совместительству первые и вторые, они выпустят сегодня всю свою огненную кровь, перемешавшуюся со спермой, гарантированно, двумя дорожками через нос или через разбитый затылок. Может быть, уже поднимают на плечах завёрнутое в простыни тело, выкрикивают наспех придуманные обвинения, и фотографы, попрятавшиеся, словно кошки, по чердакам, получают шанс поймать в объектив белое лицо с набухшими, похожими на сливы, веками. Они, наверное, взяли с собой и флаг, насаженный на какую-нибудь палку, с воплями тычут им, обвислым и промокшим, в небо, но главное знамя здесь — тело Яно.

Ислам не хочет всего этого знать. Он поворачивает обратно, бредёт, выбрасывая вперёд ноги со спадающими сланцами.

Транспорт не ходит, но в карманах всё равно пусто. Забивается в какой-то двор, пытается свернуться калачиком на куцей скамейке, похожей на щепку, оставшуюся после кораблекрушения на плаву. Пытается не думать ни о чём, но с удивлением обнаруживает, что слишком устал, чтобы о чём-то думать. Лелея слабую надежду, пробует дотянуться до сна, и сон легко даётся в руки…

Глава 27

До «Травки» он добирается, когда на эту половину планеты, словно мандарин на блюдце, выкатилось солнце.

Входит и видит поседевшую макушку Джина. Как всегда, одет с иголочки, как всегда, поклон чёток и безукоризнен. Угол, на который склоняется его голова, можно записать как постоянную величину, так же как и угол, который образуется между копчиком и спиной. Руки вдоль тела, спокойная, гордая осанка.

Двенадцать часов пополудни, город тих, как сон младенца, даже машины рискуют выползать на автострады. Вдохновлённый всем этим, Ислам кланяется в ответ. Не так идеально, но он старается, выпутывает руки из карманов, стелет их вдоль тела. Голову наклоняет ниже, так что подбородок чувствует колкость шарфа. Нужно выказать уважение. Куда ему до Джина.

— Джин, дружище, — говорит Ислам. На непроницаемом лице мерещится радость и удивление. — Как дела?

Зал пуст, за стойкой сама Сонг протирает стаканы. Терпеливо и трепетно смотрит на них на свет, считает блики и чем-то напоминает Исламу школьницу. Морщин на таком расстоянии не видно, а на ней очень милый жакет, и волосы убраны в хвост. Ну точно — школьница. Видит его и прежде всего аккуратно ставит стакан на стойку, вытирает салфеткой влагу с рук, тонких и почти прозрачных, таких какими их Ислам и помнит. Прошло всего-то полторы недели, но Хасанову кажется, что вечность, и не ему одному, учитывая, что он разглядел на лице Джина такую гамму чувств.

Он ждёт, а Сонг вылетает из-за стойки, и он чувствует на шее её руки, знакомый пряный запах, еле заметный, но наполняющий всё помещение: она успевала побывать в течение рабочего утра абсолютно везде. Обнимает она по-матерински, порывисто и крепко, отстраняется и с ног до головы обшаривает взглядом. Ислам чувствует твёрдые пальцы на запястьях, она уже что-то выговаривает, вбивает в него слова, как гвозди, кажется, не понимая, что каждое русское слово цепляется и тащит за собой целый воз родных.

Ислам смотрит в её глаза и говорит со смехом:

— Я не понимаю. Прости, Босс, я понял только «некому».

Она с досадой сжимает его руки. Делает три глубоких вдоха, но это ещё больше разжигает огонь. Теперь горит даже воздух перед её лицом, и Сонг обстоятельно, обозначая каждое слово выдохом, произносит:

— Тебя долго не было. Работать некому совсем.

Она подумала и со следующим выдохом отправила крепкое бранное слово.

Ислам дёргает локоть и говорит жалобным голосом:

— Больно. Вы, наверное, занимаетесь дзюдо.

— Айкидо, — говорит она, остывая. — Занималась в Китае, вместе с Джином. Где ты пропадал? Почему от тебя так воняет? Ты весь мокрый. Иди помойся и переоденься. Твоя форма ждёт тебя.

— Не хотите мне сначала рассказать, как у вас дела?

Сонг взрывается, словно нашпигованный перцем и острым соусом кусок рыбы во рту.

— Мы не закрываем кафе, хотя там, на улице, — война. В Китае тоже такая была в восемьдесят девятом, Пекин и Гуанчжоу вскипели, как шлюха, которой не заплатили. Я знаю, о чём говорю. Сегодня ночью всё началось, но завтра будет только хуже. Я думала, ты, может быть, уже в полиции. В тюрьме. Может быть, сидишь где-нибудь со своими чумазыми студенческими друзьями и пьёшь дрянное пиво.

— Где сижу?

— Не знаю. В окопе.

— Я с этим завязал, — смеётся Ислам. — Слишком грязно, и пиво дрянное… А где все ваши девочки?

Сонг уязвлённо выпрямилась.

— У этих шалав нашлись друзья-студенты, которым, видите ли, требуется поддержка. Студенты — это так ужасно. Они всё время бунтуют. Что в Японии, что в Китае — я рассказывала? — тоже ни дьявола не хотели учиться. Ты всё ещё студент?

— И с этим я завязал.

— Хорошо, — она довольно кивает. — Я слышала, у вас очень трудно без образования. Как и везде. Но это ничего: у нас ты можешь работать без образования до самой старости. Теперь иди мойся. От тебя прёт, как от протухших моллюсков, великий Будда…

Он выходит из душевой одетый в форму бармена, какое-то время стоит, прислонившись к двери, и с удовольствием нюхает носовой платок. Сонг, пробегая мимо, берёт его в оборот:

— Присаживайся за свободный столик. Сегодня ты на правах гостя, и я покормлю тебя за счёт заведения. Но завтра будь добр становиться за стойку и работать. Мы вчера не закрывали кафе до упора, почти до четырёх, хотя на улицах было очень страшно. Мы слышали крики, вон там, за теми домами, был пожар. А потом выстрелы. Наши клиенты очень пугались. Пришлось выключить свет и вывеску, чтобы с улицы было не видно.

— Вы настоящие герои, — с нежностью говорит Ислам. — Вы мои герои.

— Если ты так хочешь, — манерно отвечает Сонг.

Она сегодня вулкан, и потоки сбивчивой, гневной русской речи вперемешку с китайскими и японскими словами не остановить. Даже Джин проявляет чудеса красноречия, кивая и вставляя какие-то невразумительные междометия.

Исламу очень хочется заткнуть уши, но приходится слушать, вращая между ладонями чашку с кофе. Он узнаёт, что утром, как раз, когда он шёл через город в своих невозможных сланцах, бунт уже стихал. Восставшие, в числе коих учащиеся четырёх вузов и некоторое количество неблагонадёжного контингента, прокатились по центральным улицам, круша всё вокруг и распевая песни. Как передавали утром по телевизору, бунт вспыхнул из-за смерти при невыясненных обстоятельствах одного из ребят, тело которого пронесли через весь старый город. Они ничего не требовали, просто распевали песни и колоссальной похоронной процессией двигались, словно скальпель в плоти, через город. Да, настроения были отнюдь не мирные, стёкла брызгами летели во все стороны, многие их тех, кто оставлял там на ночь машины, наутро нашли их поднятыми на крылья.

Продвигались до тех пор, пока на пути этого лезвия не встретилась кость.

Спецподразделения и отряды полиции встретили их на подходах к зданию горадминистрации и городского суда, где и произошли в облаках слезоточивого газа самые жестокие столкновения. После того как студенты пустили в ход арматуру, и среди полицейских появились пострадавшие, обе стороны обезумели. Студенты, поняв, что теперь уже отступать поздно, дрались не на жизнь, а на смерть, а органы правопорядка открыли огонь. Это были травматические пули, но у кого-то они внезапно оказались боевыми.

Это и поставило точку в ночной драме. Ещё час полиция преследовала по дворам и переулкам разбегающихся бунтовщиков. Многих не поймали, но многих скрутили и увезли в неизвестном направлении. От входа на главную площадь города потом долго развозили на каретах скорой помощи тела. Со стороны полиции — около сорока человек тяжелораненых, про бунтовщиков же ни слова. Но среди них больше жертв, подозревает Ислам, неизмеримо больше.

— Кажется, я сегодня исчерпала свой запас слов, — говорит Сонг. — Мне нужно передохнуть и выпить.

Ей и правда всё труднее шевелить губами. Каждому на день отпущен свой запас слов, Ислам подозревает, что это зависит от типа характера, но в большей мере от национальности. Турки, например, могут говорить без умолку и даже во сне умудряются шевелить губами. Европейцы сдержаны в большей степени, чем, например, русские. А вот у азиатов слов совсем мало. Наверное, Сонг израсходовала всё накопленное за неделю его отсутствия.

В чашке у неё кофе с коньяком, и Сонг выливает её в себя, словно горячую чёрную смолу. Жмурится и говорит:

— Больше я ничего не знаю.

«Зато знаю я», — проговаривает про себя Ислам. Как бы ни бежал от этого знания, оно всё равно здесь, сахаром растворяется в кофейной чашке, стелется на глянцевом полу кремовым светом, робким миром выглядывает из-за штор на улицу. Можно уже идти на работу или всё ещё опасно?.. А вдруг что-нибудь?..

Потому что любое знание стремится к тому, кому оно предназначено. Любая информация стоит неизмеримо больше любых денег. Особенно если она имеет значение только для тебя.

Она ляжет тебе камнем в заплечный рюкзак. Таково свойство любых знаний. Не обособленных, закрытых от мира в сундучок книг, но предназначенных для тебя лично. Ты будешь карабкаться по канату и целить в небо, но она будет тянуть тебя вниз. Потому как если ты доберёшься до самого верха налегке, все эти камни встретят тебя уже там. Не затем же ты взбирался на небо, чтобы попасть в сад камней?..

Это только начало. Да, наверняка человеческую кровь пришлось отмывать с асфальта специально нанятой бригаде пожарных. Наверняка бунтовщиков не выпустят на свободу так скоро, как они надеяться. Но газ открыт, и он теперь будет наполнять комнату до тех пор, пока кто-то вновь не зажжёт спичку. Если, конечно, те, кто наверху, не покопаются в истории и не поменяют что-нибудь кардинально. Но они не поменяют. Будут пытаться усидеть на прохудившемся матрасе до последнего — до тех пор, пока не окажутся по горло в воде.

Тем более если среди бунтовщиков есть такие люди, как Слава. Как Наташа, которая наверняка была рядом с ним там, на острие копья. В этих двоих отчего-то Хасан не сомневался. Он мог бы набрать сейчас Наташин номер и послушать долгие, как сердечный ритм спящего человека, гудки. Мог бы посидеть и повспоминать, как хорошо было им троим в оранжевом государстве — троим гражданам, не троим королям, вытирая платком проступающие слёзы. Для Натальи оно перестало существовать со смертью Яника, но что такое одна смерть в масштабе целого государства? Государство это всё ещё здесь, в сердце настоящего патриота, оно будет жить, пока жив он, Ислам. И Ислам как будто бы даже знает, где найти новых граждан. Попробовать найти…

Он спрашивает разрешения у Сонг воспользоваться телефоном. Греет трубку между ладоней, а потом, решившись, разворачивает к себе дисплеем. Этот номер не нужно вспоминать. Он и так лежит на самой поверхности, и в каждом автомобиле, который Ислам водит во сне, на стекле есть клочок бумаги с номером, а если нет, то обязательно есть где-то в бардачке; в каждом помещении, в котором во снах он позволяет себе хоть немного расслабиться, этот номер прилеплен полоской скотча к двери.

Пальцы топчутся по пластиковым кнопкам, и по мере того, как на экране возникают цифры, решимость Ислама набирает силу. Она уже не отпечаток на песке, который смоют волны времени и новых впечатлений. Эта решимость будет всегда напоминать о себе, как слегка припорошенный пылью след Олдрина на поверхности Луны.

Ислам твёрдо это знает.

Конец.

Content

Дмитрий Ахметшин
ПАТРИОТ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27