Фиона Валпи

Парижские сестры

Fiona Valpy

THE DRESSMAKER’S GIFT

© 2019 Fiona Valpy Ltd

© Сорокин К., перевод, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

* * *

Посвящается памяти женщин-агентов Управления специальных операций (УСО)[1], работавших с французским движением Сопротивления во время Второй мировой войны и погибших в концентрационных лагерях Нацвейлер-Штрутгоф, Дахау и Равенсбрюк:

Иоланде Беекман, Дениз Блох, Андри Боррелль, Мадлен Дамерме, Нур Инайят Хан, Сесили Лефорт, Вере Ли, Соне Ольшанецки, Элейн Плюмэн, Лилиан Рольф, Диане Роуден, Ивонн Руделэтт и Виолетте Шабо, и их сестрам по оружию, имена которых не были записаны и чья судьба остается неизвестной по сей день.

2017

Издалека платье полночно-голубого цвета смотрится так, будто вырезано из цельного куска шелка, а его широкие складки изящно обвивают форму манекена.

Но если присмотреться, то можно увидеть совершенно иную картину – платье, сшитое из лоскутов и обрезков, да так искусно, что на первый взгляд разглядеть это невозможно.

За годы истрепанное платье стало хрупким, поэтому, чтобы сохранить историческое наследие для будущего поколения, потребовалась дополнительная защита, и сотрудники музея поместили его в стеклянную витрину. На одной стороне располагается увеличительное стекло, с его помощью можно рассмотреть мельчайшие детали ручной работы. Каждый фрагмент платья сшит вручную такими невидимыми и идеальными стежками, на которые способна только современная техника. Посетители выставки каждый раз поражаются мастерству швеи, а также тому, сколько времени и терпения потребовалось для создания подобного платья.

В этой витрине отражена эпоха. Это часть нашего общего прошлого и моей личной истории.

Первым входит директор музея, проверяет, всё ли в порядке и готово к открытию, после чего одобрительно кивает, и остальная часть работников отправляется праздновать это событие в бар за углом.

Но я все еще стою рядом, и прежде чем закрыть витрину, провожу кончиками пальцев по изящным серебряным бусинкам, которые притягивают взгляд к вырезу платья, хитрым образом отвлекая от сшитых лоскутов. Они подобно россыпи звезд на фоне полуночного неба. Могу представить, как они отражали свет, притягивали взгляд к изгибу шеи, линии скул, глазам владелицы этого платья, в глубине которых таился тот же самый свет.

Я закрываю витрину, осознавая, что всё готово. Завтра откроются двери галереи, и люди придут сюда, чтобы посмотреть на платье, которое смотрит на них с плакатов на стенах метро.

Бросая взгляд издалека, они тоже подумают, что платье скроено из цельного куска шелка, но, только приглядевшись, смогут узреть истину.

Гарриет

В то время как порыв горячего затхлого воздуха, вырвавшийся из лабиринта подземных туннелей, больно хлещет по моим ногам и развевает волосы, я тащу свой тяжелый чемодан по ступенькам метро, выходя на встречу лучам дневного солнца и Парижу. Тротуар забит туристами, неторопливо прогуливающимися с картами и телефонами в попытке решить, куда им двигаться дальше. Быстрым и целеустремленным шагом пробираются сквозь толпы туристов элегантно одетые местные жители, которые весь август провели у моря, а сейчас они здесь, чтобы отвоевать свой город обратно.

Мимо проносится поток машин, переплетая непрекращающийся водоворот из всевозможных цветов и звуков. На мгновение меня охватывает лёгкое головокружение, вызванное ритмом Парижа и трепетным волнением от пребывания в городе, который станет моим домом на следующие двенадцать месяцев. Может быть, сейчас я выгляжу как туристка, но надеюсь, вскоре меня станут принимать за коренную парижанку.

Чтобы прийти в себя, я придвигаю свой чемодан к перилам у входа на станцию Сен-Жермен-де-Пре и снова пробегаю глазами по сообщению электронной почты. Не то чтобы мне это было нужно, ведь я помню этот текст наизусть…

Уважаемая мисс Шоу,

в дополнение к телефонному звонку я рада подтвердить, что Ваша заявка на годичную стажировку в «Агенство Гийме» принята. Поздравляю!

Как отмечалось ранее, мы можем предложить Вам минимальную заработную плату за должность стажера, а также комнату для жилья, расположенную над офисом.

После того, как вы решите вопросы с организацией поездки, пожалуйста, подтвердите дату и время вашего прибытия.

С нетерпением жду возможности приветствовать Вас в нашей компании.

Искренне Ваша,

Флоренс Гийме.

Директор

PR-агентство Гийме, Рю Кардинале, 12, Париж, 75000

Я до сих пор не могу поверить, что мне удалось уговорить Флоренс взять меня на работу. Она руководит PR-агентством, предоставляющим услуги в индустрии моды, главный объект их внимания – небольшие компании и стартапы, которые не могут позволить себе собственный штат сотрудников отдела. Обычно Флоренс не берет на работу стажеров, но мое письмо и резюме были настолько впечатляющими, что она, в конце концов, позвонила мне (правда, это случилось после того, как я несколько раз подряд отправляла ей документы, видно она поняла, что я не оставлю ее в покое, пока не получу ответ). То, что я готова работать в течение целого года за минимальную плату, свободно владея при этом французским языком, привело к официальному собеседованию по скайпу. Поставила точку блестящая рекомендация от моего преподавателя в университете, подчеркивающая интерес с моей стороны к индустрии моды и ответственное отношение к напряженной работе. В конечном итоге это убедило ее взять меня.

Я собиралась искать съемное жилье в менее благополучном районе пригорода, оплачивая его деньгами из небольшого наследства, оставленного моей матерью. Поэтому, как мне кажется, бесплатная комната над офисом стала для меня очень выгодным предложением. Выходит, я стану жить в том самом здании, где как раз и располагается «Агентство Гийме».

Я не верю в судьбу, но казалось, что какая-то неведомая сила тянет меня в Париж. Она привела меня на бульвар Сен-Жермен. Притянула сюда.

К зданию на фотографии.

* * *

Я нашла эту фотографию в коробке с вещами моей матери, спрятанной в самый дальний угол верхней полки шкафа в моей спальне. Скорее всего, это было делом рук отца. Возможно, он хотел, чтобы я обнаружила коробку, будучи достаточно взрослой для знакомства с ее содержимым. После того, как прошедшие годы сгладят остроту моего горя, а боль будет не такой сильной. Или чувство вины заставило убрать коробку с глаз долой, чтобы мучительное напоминание не попадалось на глаза ему и его новой жене, ведь именно их отношения стали причиной маминых страданий, которые, в конечном счете, привели её к самоубийству.

Я обнаружила ее одним промозглым днём, будучи подростком, когда вернулась домой из школы-интерната на пасхальные каникулы. Несмотря на неудобства, которые я им доставила, папа и мачеха выделили мне комнату, позволили выбрать цвет для стен и дали возможность самостоятельно расставить книги и расклеить плакаты, которые я привезла с собой. Однако здесь я никогда не чувствовала себя как дома. Это был только их дом, а не мой. Для меня это всего лишь место, куда я была вынуждена переехать, когда у меня не осталось крыши над головой.

В тот дождливый апрельский день мне было невыносимо тоскливо. Две мои сводные сестры тоже скучали: сначала они задирали друг друга, потом начали обзываться, спорили, в конце концов раздался громкий визг и хлопанье дверями.

Я вернулась в свою комнату и надела наушники, чтобы хоть музыкой заглушить этот шум. Сидя на кровати, скрестив ноги, я принялась листать последний номер журнала Vogue. По моей просьбе мачеха подарила мне подписку на Рождество. Каждый раз мне доставляло истинное наслаждение открывать очередной номер, внимательно изучать глянцевые страницы, пахнущие образцами дорогих духов и лосьонов, словно заглядывая сквозь некий портал в гламурный мир высокой моды. В тот день на обложке была фотография модели в бледно-желтой футболке с надписью «Вещи в пастельных тонах на начало лета». Фото напомнило мне, что где-то в шкафу среди летней одежды, которую я тщательно постирала и убрала еще прошлой осенью, когда настало время доставать свитера и джемперы, у меня есть нечто похожее.

Я отложила журнал в сторону и передвинула стул к шкафу. Когда я доставала летние вещи, то кончиками пальцев коснулась помягчевшего от времени картона коробки, задвинутой в дальнюю часть полки.

До этого дня я никогда не обращала на нее внимания – возможно, потому, что еще не была достаточно высокой, чтобы разглядеть надпись на ней – но теперь, встав на цыпочки, я придвинула коробку к себе и увидела на ней имя мамы, написанное толстым черным маркером на клейкой ленте, которая покрывала крышку.

Все мысли о вещах в пастельных тонах на начало лета моментально вылетели из моей головы. Я потянула коробку на себя. Рядом с ее именем – Фелисити – почерком отца было написано: «Документы, фотографии и пр. для Гарриет».

Я провела пальцами по словам, и мои глаза наполнились слезами при виде наших написанных рядом имен. Широкая клейкая лента потеряла свою липкость за истекшие годы, и когда я коснулась ее, она с легким треском отошла от картона. Я смахнула слезы рукавом и открыла коробку.

Кучи документов, частицы маминой жизни, наспех собранные «на память Гарриет», выглядели так, словно их второпях побросали в коробку, вместо того, чтобы выбросить в мусорный мешок.

Я разложила их на полу в своей спальне, отделяя официальные документы, ее устаревшие водительские права и паспорт от копий моих школьных табелей и самодельных открыток, которые я посылала ей на протяжении многих лет. Я снова заплакала, увидев забавные детские рисунки, где мы были изображены держащимися за руки. Но я улыбнулась сквозь слезы, когда поняла, что даже в таком раннем возрасте умудрялась добавлять в свои рисунки модные штрихи в виде больших пуговиц внизу наших платьев или ярких цветных сумочек в тон. Почерк на открытках менялся от неумелых печатных букв до округлых, мои сердечные послания мама ценила, поэтому и сохранила их. Возможно, мне только показалось, но даже после всех этих лет от рисунков веяло запахом маминых духов. Сладкий цветочный аромат оживил во мне воспоминания о черном флаконе с серебряной крышкой, стоявшем на ее туалетном столике, с французскими духами Arpège.

И все же одних моих фотографий и открыток было недостаточно. Они не смогли вытащить ее из зыбучих песков одиночества и печали, затянув в итоге так глубоко, что единственным выходом, который она видела в сложившейся ситуации, стала смерть. Имя, которое мама получила при рождении, было одной из главных ироний ее жизни, в которой она отнюдь не могла похвастаться удачей. Она казалась по-настоящему счастливой только когда играла на пианино, растворяясь в исполняемой музыке, когда ее ладони легко порхали по клавишам. Меня переполняло невыносимое горе, пока я складывала открытки в аккуратную стопку: вот оно, безмолвное свидетельство того, как сильно любила меня мама; но даже эта любовь не смогла её спасти.

Когда глаза просохли от слез, я отложила открытки, обратив внимание на стопку фотографий в углу коробки.

В самом ее верху был снимок, после которого мое дыхание замерло. На нем моя мать держала меня на руках, мои по-детски пуховые волосы, словно ореол, ловили солнечные лучи, струившиеся из окна поблизости. Благодаря омывавшему ее свету моя мама выглядела подобно Мадонне с картин эпохи Возрождения; и я была освящена любовью, переполнявшей все ее существо. На запястье мамы хорошо виден золотой браслет, который сейчас украшает мою руку. Мой отец подарил мне его на шестнадцатилетие, объяснив, что он принадлежал моей матери, а до этого – ее матери. С тех я ношу его каждый день. На фотографии можно разглядеть несколько подвесок на самом браслете: крошечную Эйфелеву башню, катушечку ниток и наперсток.

Должно быть, папа сделал эту фотографию, когда мы были втроем, только мы друг у друга, одно целое.

Я отложила снимок в сторону. Мне пришла в голову мысль подобрать для него подходящую рамку и взять с собой в интернат, чтобы поставить на подоконник у кровати, не беспокоясь о том, что это расстроит отца или вызовет недовольство у мачехи. Напоминание о прошлом, которое они предпочли бы забыть. Как будто моего присутствия в их доме им было недостаточно.

В коробке были несколько школьных фотографий, где я, осторожно улыбаясь, сижу в белой блузке и темно-синем джемпере на небесно-голубом фоне фотографа. Она хранила эти фотографии год за годом. На одних мои светло-каштановые волосы отделяла лента темно-синего отлива, на других локоны были собраны в аккуратный хвост, но настороженное выражение моего лица всегда оставалось неизменным.

Когда я достала с самого дна коробки последние фотографии времен школы, завернутые в бумажный сверток кремового цвета, на мои колени упало еще одно изображение. Это был старый черно-белый снимок, свернувшийся и пожелтевший от старости. Давно забытый, он, очевидно, попал в эту кучу по ошибке.

Что-то на этом фото – улыбки трех девушек, элегантные линии их костюмов – привлекло мое внимание. Над ними буквально витал парижский шик, нехарактерный для английских особ. Присмотревшись, я поняла, что не ошиблась. Они стояли перед витриной магазина, над которой был написан номер здания – 12 – и слова Кутюрье Делавин. Когда я поднесла фотографию к окну, чтобы получше её рассмотреть в лучах солнца, то смогла разобрать слова на эмалированном знаке здания. Конечно же, они были написаны на французском языке. Надпись гласила: «Рю Кардинале – 6-й район».

Я узнала девушку слева. С ее тонкими чертами лица, светлыми волосами и нежной улыбкой она имела гораздо большее, чем просто мимолетное сходство с моей мамой. Я была уверена, что это моя бабушка Клэр. Я смутно помнила ее образ, просматривая старые семейные альбомы (где же эти альбомы сейчас?). Мама как-то рассказывала мне, что ее мать родилась во Франции. Хотя она никогда не говорила о ней, только сейчас мне показалось странным, что она меняла тему всякий раз, когда я задавала вопросы о бабушке из Франции.

Когда я перевернула снимок, то прочитала на обороте написанные от руки три имени: Клэр, Вивьен, Мирей, а после – Париж, май 1941 года.

* * *

Я понимала, что хватаюсь за соломинку, но каким-то образом эта старая фотография, случайно сохранившаяся частица истории маминой семьи, стала важной частью моего наследия. От той семьи осталось так мало, что эта слабая связующая нас нить приобрела для меня огромное значение. Фото я поставила в рамку и расположила рядом с изображением, где были мы с мамой. Эта фотография составляла мне компанию до конца моих школьных дней и поступления в университет. Хотя я начала увлекаться модой еще до того, как обнаружила забытую фотографию в картонной коробке, изображение трех элегантно одетых женщин на углу улицы, несомненно, сыграло свою роль в моём влечении к этой сфере. Возможно, любовь к моде уже была у меня в крови, но фотография определенно помогла воплотить мои мечты. Словно по веянию судьбы я нашла адрес – Рю Кардинале, 12 – во время поездки в Париж в школьные годы, обнаружив, что стою перед стеклянным окном с вывеской «PR агентство Гийме (профессионалы в области моды)». В тот момент мое будущее было определено. Этот знак открыл мне карьерный путь, о котором я даже не подозревала, заставив меня подать заявку на стажировку в сфере PR, когда я закончила изучать французский язык в области бизнес-исследований.

Я долго колебалась, прежде чем обратиться в агентство: мне не хватало уверенности без поддержки отца. Обычно папа пытался отбить мой интерес к разному роду деятельности в сфере моды, словно не одобряя подобный выбор возможной карьеры. Но, словно подзадоривая меня, бабушка Клэр и ее две подруги улыбались мне с черно-белой фотографии, стоявшей на столе рядом с ноутбуком, говоря: «Наконец-то! Чего же ты ждешь? Приди и найди нас!»

И вот этим сентябрьским днем я здесь, в Париже. Укладываю волосы, прежде чем пройтись с чемоданом на колесиках по оживленной мостовой к двери офиса и нажать на кнопку звонка. Прикрытые наполовину жалюзи с логотипом «Агентство Гийме» опущены вниз, чтобы не пропускать блики дневного солнца. В стеклянных окнах отражается моё волнение, и я понимаю, что мое сердце колотится как сумасшедшее.

Дверь со щелчком открывается, я толкаю ее и вхожу в мягко освещенную приемную.

На серых стенах развешаны копии журнальных обложек Vogue, Paris Match, Elle и вырезки из журналов мод. Даже при беглом осмотре я делаю вывод, что каждый из них принадлежит одному из признанных мастеров-фотографов: Марио Тестино, Патрику Демаршелье и Энни Лейбовиц. Пара минималистичных диванов, обитых чрезвычайно непрактичным льняным полотном, расположились по сторонам низкого столика, на котором разбросаны подборки последних модных публикаций на разных языках. На мгновение я представляю, как опускаюсь на один из них скидывая туфли, которые сжимают мои уставшие ноги за время, проведенное в дороге.

Вместо этого я делаю шаг вперед, чтобы пожать руку работнице на ресепшене, которая поднялась из-за стола, чтобы поприветствовать меня. Первое, что я замечаю в ней: темные кудри, ниспадающие на её лицо и плечи. А второе: её неповторимый стиль. Маленькое черное платье, деликатно подчёркивающее изгибы ее фигуры, и плоские туфли-балетки, едва-едва увеличивающее её крошечный рост. От неловкости я начинаю чувствовать себя настоящей великаншей на своих высоких неуклюжих каблуках, и мне становится душно от того, насколько формален мой сшитый на заказ костюм и надетая к нему белая блузка, вдобавок я совершенно измучена путешествием и жарой.

Но к счастью, третье, что я замечаю – дружеская улыбка при встрече, освещающая ее темные глаза:

– Здравствуйте, вы, должно быть, Гарриет Шоу. Я Симона Тибо. Очень приятно познакомиться, с нетерпением ждала вашего появления. Теперь мы будем соседями по квартире, разделим комнаты наверху.

Во время этого короткого монолога она кивает в сторону декоративного карниза над нашими головами, заставляя свои кудри танцевать. Я немедленно проникаюсь к ней теплотой и втайне испытываю облегчение от того, что она не является одной из надменных, тощих французских модниц, которых я себе представляла.

Симона прячет мой чемодан за письменным столом, а затем проводит меня в заднюю часть регистрационной стойки. До меня начали доноситься чуть заметное щебетание телефонов и тихое бормотание голосов оживленного офиса. Один из шести (или около того) сотрудников встает, чтобы пожать мне руку, пока остальные в комнате полностью поглощены своей работой и успевают лишь коротко кивнуть, пока мы проходим мимо. Симона ненадолго останавливается перед обшитой панелями дверью в дальнем конце комнаты и стучит. Через мгновение ей отвечает голос: «Entrez!»[2], и я оказываюсь перед широким столом из красного дерева, за которым восседает Флоренс Гийме, директор агентства.

Подняв глаза от компьютера, Флоренс снимает очки в темной оправе. Она одета в самый элегантный и безукоризненный брючный костюм, который мне когда-либо приходилось видеть. Интересно, это Шанель или Ив Сен-Лоран? Ее светлые волосы подстрижены таким образом, чтобы подчеркнуть высоту ее скул и нижнюю часть овала лица, которая только-только начинает подавать первые признаки смягчения из-за возраста. У нее теплые карие глаза с янтарным оттенком. Глаза, которые, кажется, видят меня насквозь.

– Гарриет? – спрашивает она.

Я киваю, на мгновение пораженная тем, что мне удалось сделать. Год? В PR-агентстве Гийме? Столице мира моды? Что я здесь делаю? И сколько времени им понадобится, чтобы понять, как мало будет от меня пользы в этой работе, ведь я плохо подготовлена, так как недавно окончила университет.

И тогда она улыбается.

– Вы напоминаете меня много лет назад, когда я делала только первые шаги в этом сфере. То, что вы здесь, уже доказывает ваше мужество и решимость. Хотя, быть может, сейчас это ошеломляет?

Я снова киваю, все еще не в силах подобрать подходящие слова…

– Что ж, это вполне естественно. Вы проделали долгий путь и, должно быть, изрядно устали. На сегодня ограничимся тем, что Симона покажет вам комнату и оставит вас обустраиваться. У вас есть все выходные, чтобы освоиться. Работа начинается в понедельник. Будет просто отлично получить еще одну пару хороших рук. Подготовка к неделе моды отнимает у нас все силы.

Должно быть, то волнение, которое я испытала, услышав об одном из самых важных событий в сфере высокой моды – неделе моды в Париже, отражается на моем лице, поскольку она добавляет:

– Не волнуйтесь. У вас всё получится.

Мне удается вновь обрести голос и выдавить из себя:

– Мерси, мадам Гийме. – Но тут телефон на ее столе зазвонил, так что она отпустила нас, улыбнувшись на прощание и слегка махнув рукой, поворачиваясь, чтобы ответить на звонок.

Симона помогает мне затащить мой чемодан по пяти пролетам крутой и узкой лестницы. На первом этаже находится фотостудия, которую сдают в аренду внештатным сотрудникам. Мы заглядываем в дверной проём, чтобы посмотреть. Это огромная комната с белыми стенами. Она пустая, за исключением пары складных экранов в одном углу. Высокие окна и потолки делают это место идеальным для студийных съемок.

Следующие три этажа сдаются в аренду под офисы. На медных табличках указано, что в этих кабинетах располагаются бухгалтерская фирма и фотограф.

– Флоренс нужно, чтобы здание окупалось, – говорит Симона. – И всегда находятся люди, которые хотят арендовать небольшое офисное помещение в Сен-Жермене. Однако условия аренды таковы, что верхние этажи не сдаются, так что это наша с тобой рабочая привилегия. Вот повезло нам!

Верхний этаж здания, спрятавшийся под карнизом, состоит из ряда небольших комнат. Некоторые используют в качестве хранилищ, заполненных шкафами для документов, ящиками со старыми офисными принадлежностями, неработающими компьютерами и грудами журналов. Симона показывает мне тесную кухоньку, в которой тем не менее достаточно места для холодильника, плиты и раковины. После мы проходим в гостиную, где находится круглый столик, напоминающий геридон, два стула в углу и диван около дальней стены. Впрочем, поток солнечного света, который заполняет нашу квартиру, с лихвой компенсирует скромные ее размеры. Если привстать на цыпочки и немного вытянуть шею, то можно увидеть архитектурный облик и даже крышу аббатства, от которой берет свое название бульвар Сен-Жермен.

– А это твоя комната, – говорит Симона. Помещение совсем крохотное: там едва хватает места для единственной железной кровати, комода и вешалки для одежды, которая выглядит так, словно ее чудом спасли с какого-то заброшенного склада.

Если наклониться под скатом потолка, то из маленького мансардного окна можно увидеть целый океан шиферных крыш, по которым разбросана настоящая флотилия дымоходов и телевизионных антенн под ясным сентябрьским небом.

Я поворачиваюсь, чтобы улыбнуться Симоне.

Она пожимает плечами, словно извиняясь.

– Маловата, конечно, но…

– Она превосходна, – говорю я. И нисколечко не кривлю душой. Потому что эта крошечная комната моя. Мое пространство на следующие двенадцать месяцев. И каким-то образом у меня возникает чувство причастности к этому месту: настолько оно похоже на дом.

Старая, давно забытая фотография, которую я случайно обнаружила в коробке – моя единственная связь с прошлым. Только эта хрупкая нить, столь же прекрасная, как прядь потертого шелка, становится единственным, что соединяет меня с этой малюсенькой спальней в неизвестном здании чужого города. Она привела меня сюда; я почувствовала неодолимый порыв увидеть, куда же ведет эта ниточка. Я готова последовать за ней через годы и поколения, к самому истоку.

– Так, мне лучше вернуться к работе. – Симона смотрит на часы. – Еще час до того, как выходные официально начнутся. Я оставлю тебя, а ты располагайся. Увидимся позже. – Она уходит, закрывая за собой дверь квартиры, и я слышу, как затихает звук ее шагов на лестнице.

Я открываю свой чемодан и копаюсь под слоями аккуратно сложенной одежды, пока кончики моих пальцев не соприкасаются с твердыми краями рамки. Я обернула её в складки джемпера для безопасного хранения.

Глаза трех женщин устремлены прямо на меня, когда я вновь начинаю изучать фотографию, в надежде найти зацепки об их жизни. Поставив фото на комод рядом с моей кроватью, я сильнее, чем когда-либо, осознаю, как мало знаю о своих корнях и как важно для меня изучить глубже этот вопрос.

Я не просто пытаюсь понять, кем были эти женщины. Я пытаюсь выяснить, кто я сама.

* * *

Звуки целеустремленной толпы, направляющейся по домам в конце еще одной завершившейся рабочей недели, проникают через мое окно с улицы внизу. Я развешиваю последнюю одежду, когда слышу, как открывается дверь квартиры. Симона нараспев произносит:

– Ку-ку! – Она появляется в дверях моей комнаты и поднимает бутылку, а бокал в ее руке запотел от росы из охлажденного белого вина внутри. – Хочешь выпить? Я подумала, что мы должны отпраздновать твой первый вечер в Париже. – Она поднимает сумку с покупками, которую держит в другой руке: – Тут у меня есть кое-что подходящее, у тебя же наверняка не было времени пройтись по магазинам. Но я все могу показать тебе завтра.

Она осматривает комнату, явно одобряя штрихи, которые я добавила: пару книг у кровати рядом с флакончиком духов и расписной фарфоровой коробкой с брелоком моей матери. В ней хранятся украшения, которые у меня остались: несколько сережек и нитка жемчуга. Браслет я держу при себе, снимая его лишь на ночь.

Заметив фотографию, она кладет сумку с покупками и наклоняется, чтобы посмотреть на нее поближе.

Я указываю на блондинку слева.

– Это моя бабушка Клэр, прямо рядом с этим зданием. Именно из-за неё я здесь.

Симона недоверчиво смотрит на меня.

– А вот это, – говорит она, указывая на крайнюю девушку справа, – моя бабушка Мирей. Стоит возле этого самого здания с твоей бабушкой Клэр.

Видя, как я раскрываю рот от удивления, она смеется.

– Ты шутишь! – восклицаю я. – Это же просто невероятное совпадение!

Симона кивает, но затем качает головой.

– А может быть, это вовсе и не случайность. Я попала сюда, вдохновляясь бабушкиными рассказами о ее жизни в Париже во время войны, и именно из-за ее связи с миром моды я работаю здесь, в «Агентстве Гийме». Похоже, у нас с тобой схожие истории.

Я медленно киваю, обдумывая сказанное, затем приближаю фото в рамке, чтобы как следует рассмотреть лицо Мирей. Я уже вижу сходство между ней и Симоной, особенно эти её смеющиеся глаза и растрепанные волосы, непослушно вьющиеся за ободком.

Я указываю на третью фигуру, молодую женщину в центре группы.

– Интересно, кто она? Ее имя написано на обороте карточки: Вивьен.

Выражение лица Симоны внезапно становится серьезным, и я замечаю что-то, чего не могу точно определить: вспышка грусти, страха или боли?

В ее глазах появляется осторожность. Но затем, вновь собравшись, она с аккуратной неприязнью говорит:

– Полагаю, их подруга Вивьен, которая жила и работала здесь вместе с ними. Разве это не удивительно, представь, как все трое работали на Делавин?

Интересно, мне это кажется, или она намеренно пытается отвести разговор от Вивьен?

Симона продолжает:

– Моя mamie Мирей говорила мне, что они спали в этих самых комнатушках над ателье в военные годы.

На мгновение я слышу звук смеха, эхом разносящийся по стенам тесной квартиры, представляя здесь Клэр, Мирей и Вивьен.

– Ты можешь рассказать мне еще что-нибудь о том, как твоя бабушка жила здесь в сороковые годы? – с нетерпением спрашиваю я. – Это могло бы помочь прояснить волнующие меня вопросы по поводу моей семьи.

Симона задумчиво смотрит на фотографию. Затем поднимает глаза, чтобы встретиться с моим взглядом, и говорит:

– Я могу рассказать тебе, что я знаю об истории Мирей. И это неразрывно связано с историями Клэр и Вивьен. Но, Гарриет, тебе следует задавать эти вопросы только в том случае, если ты абсолютно уверена, что хочешь знать на них ответы.

Я пытаюсь удержать ее взгляд. Могу ли я лишать себя возможности узнать хоть что-то о своей семье, с которой у меня есть связь? При этой мысли меня охватывает разочарование, настолько сильное, что дыхание перехватывает.

Я думаю о невидимой нити, тянущейся сквозь года. Она соединяет меня с моей матерью Фелисити, а ее со своей матерью, моей бабушкой Клэр.

После чего я киваю. Какой бы ни была эта история и кем бы в ней ни оказалась я, мне нужно её знать.

1940

Париж стал другим.

Конечно, кое-что оставалось прежним: восклицательный знак Эйфелевой башни все еще подчеркивал горизонт; Сакре-Кёр все еще восседал на вершине своего холма на Монмартре, наблюдая за жителями города, пока они занимались своими делами; а серебряная лента Сены продолжала петлять по дворцам, церквям и скверам, огибая укрепленные фланги Нотр-Дама на острове Ситé и извиваясь под мостами, связывавшими правый и левый берега реки.

Но что-то изменилось. Это были не столь очевидные признаки, как группы немецких солдат, которые двигались вдоль бульвара, и флаги, которые развевались ветром на фасадах зданий с томной угрозой – пока колонны шагали под ними, шелест ткани, украшенной яркими черно-белыми свастиками на кроваво-красном фоне, казался Мирей столь же громким, как любая бомбардировка. Нет, она могла чувствовать что-то другое, что-то отличающееся, что-то менее ощутимое, когда пробиралась из Гар-Монпарнас обратно в Сен-Жермен. Она замечала это в глазах спешащих мимо людей, признавших свое поражение; слышала это в резких голосах немцев из-за столиков кафе. Вид военных машин вернул её в чувство, на них было еще больше нацистских знаков отличия, мрачные эмблемы которых теперь проносились мимо нее по улицам.

То, что открылось перед её взором, было понятно. Столица ее страны больше не принадлежит Франции. Она брошена и предана правительством, словно невеста, которую выдали замуж в спешно организованном браке.

И хотя многие из тех, кто, как и Мирей, бежали от немецкого наступления несколько месяцев назад, теперь возвращались, их ждал совсем другой город. Он, как и его жители, казалось, стыдливо опустил голову под напором жестоких напоминаний, которые были повсюду: Париж теперь в руках Германии.

* * *

Когда дневной свет начал удлинять тени, отбрасываемые оконными рамами по широкому пространству стола для закройки, Клэр наклонилась чуть ближе к юбке, на которую она нашивала декоративную тесьму. Окончив работу несколькими быстрыми стежками, она воспользовалась ножницами, которые свисали с ленты на шее, чтобы обрезать нить. Не в силах сдерживаться, она зевнула, а затем потянулась, потирая уставшую шею и спину.

В эти дни в atelier было так скучно, что многие девушки ушли пораньше, и некому было сплетничать и смеяться во время перерыва. Начальница, мадемуазель Ваннье, приходила в еще более скверном настроении, чем обычно, когда объем работы увеличивался: она понукала швею шить быстрее, а потом набрасывалась из-за малейшей погрешности, которую, по мнению Клэр, в обычных обстоятельствах никто даже и не заметил бы.

Она надеялась, что кто-нибудь из девушек скоро вернется, особенно теперь, когда новая администрация организовала специальные поезда для доставки рабочего люда в Париж, и тогда ночью в спальнях под карнизом не будет так одиноко. В эти дни звуки города за окнами казались Клэр приглушенными, и как только в десять вечера начинался комендантский час, наступала жуткая тишина. Но в тихой темноте здание скрипело и бормотало, и иногда Клэр казалось, что в ночи ей слышатся шаги, и тогда она натягивала на голову одеяло, представляя, как немецкие солдаты врываются в дома, ища, кого бы арестовать.

Скорее всего, она была самой юной швеей, но Клэр не сбежала, как это сделали многие другие, в тот июньский день, когда Франция оказалась в руках нацистов. У нее просто не было возможности поджав хвост бежать домой в Бретань, поскольку ей недавно едва-едва удалось удрать из маленькой рыбацкой деревушки Порт-Мейлон, где ни у кого не было ни малейшего чувства стиля и в которой оставались только совершенно дряхлые или вонявшие, словно сардины, мужчины. С присущим юности безрассудством она решила рискнуть и остаться в Париже. Оказалось, она сделала правильный выбор, поскольку правительство сдалось, лишь бы немцы оставили город нетронутым. Отъезд нескольких ее более старших коллег означал, что ей разрешили работать над более интересными заказами, которые будет поставлять salon[3] на первом этаже. В таком случае, возможно, она привлечет внимание месье Делавина и осуществит свою мечту стать ассистенткой в salon, а затем стать и vendeuse[4], прежде чем ей придется отдать еще много лет тяжелой работе в швейной мастерской.

Она легко представляла себя одетой в безукоризненно сшитый костюм, с волосами, собранными в элегантный шиньон, консультирующей клиентов Делавина по последним веяниям моды. У нее будет свой письменный стол с небольшим позолоченным стулом и целая команда помощников, которые станут называть ее мадемуазель Мейнардье и будут выполнять каждую ее команду.

Начальница включила электричество, осветившее комнату, где несколько девушек начали собирать все необходимое для дневной работы, складывая свои ножницы, подушечки для булавок и наперстки в сумки и вешая свои белые халаты на ряд колышков рядом с дверью. В отличие от Клэр, большинство из них жили в городе, поэтому спешили вернуться к своим семьям, чтобы вместе поужинать.

Мадемуазель Ваннье остановилась, проходя мимо кресла Клэр, и протянула руку к юбке. Она поднесла ее к резкому свету голых ламп, свисающих с потолка, чтобы как следует осмотреть попавший в ее руки предмет гардероба. Ее губы, уже покрытые глубокими морщинами – неизбежное следствие возраста и привычки ежедневно выкуривать по пачке сигарет, – собрались в еще более глубокие складки, когда она сосредоточенно сжала рот. Наконец она резко кивнула и вернула юбку Клэр.

– Погладьте это и повесьте, а потом можете собираться.

Мадемуазель Ваннье всегда давала понять, что те, кто пользовался привилегией поселиться в квартире над ателье, находились полностью в ее распоряжении, и требовала от них многого до тех пор, пока не решала, что их дневная работа наконец завершена, даже если иногда это означало труд до позднего вечера ввиду большого количества заказов и солидных комиссионных. Клэр изрядно раздражало то, что ее заставили остаться позднее остальных мастериц, и раздражение это привело к тому, что она обожгла о горячий утюг нежную кожу на внутренней стороне запястья. Она прикусила губу, чтобы не заплакать от резкой боли. Любая суета только вновь привлечет внимание мадемуазель Ваннье, и тогда ее уход будет снова отложен из-за еще одного выговора за то, что она не выполнила свою работу как следует.

Ночью она повесила юбку на вешалку для одежды, разглаживая мягкую пеструю текстуру твида по рыжеватой шелковой подкладке и восхищаясь тем, как контрастная тесьма льстила талии. Это был классический дизайн, типичный для работы Делавина, а ее крошечные аккуратные стежки были почти невидимы, что придавало одежде особую элегантность. Портной заканчивал жакет к юбке, так что новый костюм скоро будет готов к отправке его владельцу.

Шаги на лестнице и звук открывающейся двери заставили Клэр обернуться в попытке понять, кто бы это мог быть: возможно, еще одна из портних, которая что-то забыла и теперь вернулась.

Но возникшая в дверях фигура не напоминала никого из швей. Это была другая девушка, черные кудри которой обрамляли лицо настолько худое и бледное, что Клэр понадобилось несколько минут, чтобы разглядеть человека перед ней.

Мадемуазель Ваннье заговорила первой.

– Мирей! – воскликнула она. – Ты вернулась! – Она шагнула к фигуре в дверном проеме, но затем остановилась и приняла свой прежний деловой вид: – Значит, ты решила вернуться? Очень хорошо, нам очень пригодится еще одна пара рук. Твоя комната наверху пуста. Клэр может помочь тебе приготовить постель. А Эстер тоже приехала с тобой?

Мирей покачала головой, прислонившись одной рукой к дверному косяку, словно нуждаясь в поддержке. А потом она заговорила, и ее голос переполняло горе:

– Эстер мертва.

Она слегка покачнулась, и резкий свет в швейной комнате заставил темные круги под ее глазами выглядеть как легкие синяки.

Наступило потрясенное молчание, пока Клэр и начальница осознавали то, что произнесла Мирей, но затем мадемуазель Ваннье снова овладела собой.

– Так, Мирей. Ты устала с дороги. Да и не время сейчас для разговоров. Поднимайся наверх с Клэр. Отоспись как следует за ночь, а завтра ты вновь начнешь работать вместе со всеми. – Ее тон немного смягчился, когда она добавила: – Хорошо, что ты вернулась.

Только тогда Клэр, застывшая от неожиданно изменившегося облика своей подруги и от произнесенных ей шокирующих слов, быстро подошла к Мирей и заключила ее в крепкие объятия.

– Пойдем, – сказала она, беря сумку из рук Мирей. – На кухне есть хлеб и сыр. Ты, должно быть, здорово проголодалась. – Легким быстрым шагом она пошла вперед, а Мирей гораздо медленнее последовала за ней по лестнице.

Чувствуя, что Мирей нужно немного времени, чтобы приспособиться к возвращению домой, Клэр занялась приготовлением для нее кровати, а затем накрыла скудный ужин для них двоих. Разделив свой недельный паек, Клэр на мгновение задумалась, что же они будут есть завтра, но сразу же отбросила эту мысль. Гораздо важнее для Мирей плотно поесть сегодня вечером. Возможно, она сумеет найти немного овощей для супа. И теперь, когда Мирей здесь, они смогут удвоить рацион, что поможет продержаться дальше.

– К столу! – позвала она. Но так как Мирей не появилась сразу, она отправилась на ее поиски.

Мирей открыла дверь в комнату, которую занимала Эстер, когда приехала в Париж как беженка из Польши, беременная и отчаянно стремящаяся защитить свое еще не рожденное дитя. Несколько месяцев спустя в этой же крошечной мансарде родилась ее дочь и получила имя Бланш. Клэр вспомнила страх, который она почувствовала, увидев, как Эстер откинулась на подушки, держа в руках новорожденного ребенка. Она никогда не забудет выражение изможденного восторга на лице Эстер, когда она всматривалась в темно-синие глаза своей девочки, и сила ее любви мгновенно показалась Клэр исходящей из самых глубин сердца матери.

Клэр обняла Мирей за плечи.

– Что с ней случилось? – тихо спросила она.

Бросив безразличный взгляд на железную раму кровати с разодранным матрасом, Мирей тихо рассказала, как они попали в поток беженцев из Парижа, когда немецкие войска прорвали линию Мажино и продвинулись к столице. Дорога на юг была забита толпами мирных жителей, когда одинокий самолет атаковал их, снова и снова возвращаясь ради очередного обстрела народа пулеметным огнем.

– Эстер ушла, чтобы попытаться найти еду для Бланш. Когда я ее нашла, ее лицо выглядело таким спокойным. И кровь была повсюду, Клэр. Просто повсюду.

Широко раскрытые глаза Клэр сощурились, когда из них потекли слезы.

– А Бланш? – спросила она. – Она тоже умерла?

Мирей покачала головой. Потом она повернулась, чтобы взглянуть на Клэр, встретившись с ней взглядом, в котором вспыхнуло неповиновение.

– Нет. Бланш они не достали. Теперь она в безопасности с моей семьей в Суд-Уэсте. Мои мама и сестра присматривают за ней. Но ради ее же собственной безопасности ее происхождение должно оставаться в секрете, пока нацисты продолжают свое варварское преследование еврейского народа. Ты понимаешь, Клэр? Если кто-нибудь спросит, просто скажи, что Эстер и Бланш мертвы.

Клэр кивнула, безуспешно пытаясь утереть поток слез рукавом.

Мирей протянула руку и яростно схватила Клэр за плечи яростной хваткой, которая не могла остаться без внимания.

– Прибереги слезы, Клэр. Когда все это закончится, мы станем скорбеть, но пока еще время не пришло. Сейчас мы должны сделать все возможное, чтобы дать отпор, противостоять этому кошмару наяву.

– Но как, Мирей? Немцы повсюду. Что ж тут поделаешь, если наше правительство отказалось от Франции.

– Всегда можно что-то сделать, какими бы незначительными и маленькими ни казались наши усилия. Мы должны сопротивляться, – она сделала особый акцент на последнем слове, и глаза Клэр расширились от страха.

– Ты хочешь сказать… Ты что, собираешься вмешаться?

Темные кудри Мирей танцевали, как в старые добрые времена, когда она проявляла решительность, и на ее лице было написано явное неповиновение, когда она кивнула. Затем она спросила:

– А ты, Клэр? Что ты собираешься делать?

Клэр покачала головой.

– Я не уверена… Я просто не знаю, Мирей. В подобной ситуации обычные люди, как мы с тобой, просто бессильны.

– Но, если, как ты выражаешься, обычные люди ничего не предпримут, кому же придется сделать этот шаг вперед и выступить против нацистов? Ведь не политикам из Виши, которые теперь лишь марионетки нового режима, и не французской армии, батальоны которой гниют в полувырытых могилах вдоль линии Восточного фронта. Мы – все, что осталось, Клэр. Обычные люди, такие как ты и я.

После паузы Клэр ответила.

– Но ты не боишься, Мирей? Вступать на столь опасный путь… прямо под носом у немецкой армии? Париж теперь принадлежит им. Они повсюду.

– Однажды я действительно испугалась. Но я видела, что они сделали с Эстер и со многими другими, которые были на дороге в тот день. С «обычными людьми». Теперь меня переполняет злость. И она сильнее страха.

Клэр пожала плечами, и Мирей ослабила свою хватку.

– Слишком поздно, Мирей. Мы должны признать, что все изменилось. Франция не единственная страна, которая пала перед немцами. Пусть теперь сражаются союзники. В наши дни полно войн, так что для того, чтобы остаться в живых, не обязательно искать неприятности в других местах.

Шагнув назад в узкий коридор, Мирей потянулась к ручке двери в комнату Эстер и плотно закрыла ее.

Клэр нервно затеребила подол рубашки, не зная, о чем говорить дальше.

– Тут есть кое-что на ужин… – начала она.

– Все в порядке, – ответила Мирей с улыбкой, которая не смогла изгнать грусть из ее глаз. – Сегодня мне вовсе не хочется есть. Наверное, я просто распакую свои вещи и немного посплю.

Она повернулась к своей спальне, но затем остановилась, не оглядываясь. Ее голос был спокойным и тихим, когда она сказала:

– Но ты ошибаешься, Клэр. Никогда не бывает поздно.

Гарриет

Когда я лежу в незнакомой темноте своей новой спальни, слушая ночные звуки Парижа, доносящиеся с улиц внизу, я размышляю над началом истории моей бабушки, которое рассказала Симона. Я считаю, что ее слова нужно обязательно запечатлеть, поэтому начала записывать их в дневник, который привезла с собой. Поначалу я намеревалась использовать его для ведения записей о своей работе в течение предстоящего года в Париже, но история Клэр и Мирей, кажется тесно связанной со мной, очень важной для понимания того, кем я являюсь, поэтому я так настойчиво и стремлюсь зафиксировать каждую деталь.

Перечитывая первые несколько страниц, я вынуждена признать, что слегка разочарована тем фактом, что примкнуть к отряду Сопротивления первой решила Мирей, а не Клэр, которая, откровенно говоря, по сравнению с ней выглядела трусливой. Но каждый раз я напоминаю себе, что она была молода и еще не успела столкнуться с теми ужасами войны, которые уже повидала Мирей.

Гул дорожного движения на двух улицах бульвара Сен-Жермен прерывается требовательным воплем полицейских сирен. И этот внезапный шум заставляет мое сердце забиться сильнее. Когда я прислушиваюсь к их затиханию, сквозь мое окно на чердаке начинают проглядывать тускло-оранжевые городские огни. Я протягиваю руку и касаюсь решетки кровати за головой. Прохладный металл успокаивает, несмотря на шум ночного города. Матрас, на котором я лежу, несомненно, появился сравнительно недавно и достаточно удобен, но может ли оказаться так, что каркас кровати тот же самый и стоит здесь уже долгие годы? Спала ли здесь Клэр? Или Эстер с Бланш?

Я переворачиваюсь на бок, стараясь заснуть. Под тусклыми отблесками фотография на комоде слабо светится в своей рамке. Я могу различить лишь три фигуры, их лиц в темноте не видно.

Вспоминаю предостережение Симоны, которое она сделала ранее: мне следует задавать вопросы только в том случае, если я абсолютно уверена, что хочу знать ответы. Интересно, что хуже: познать ужасы войны, как это выпало на долю Мирей, или решить остаться в стороне, как поступила Клэр?

Симона, должно быть, поняла, что я немного разочарована пассивностью моей бабушки и ее нежеланием участвовать в борьбе против оккупации. Возможно, именно поэтому она и не хотела рассказывать мне ее историю. Но кто может заранее знать, каково это – когда вторгаются в вашу страну? Какой может быть жизнь, полная лишений и страхов, под постоянным давлением иностранного контроля, под дамокловым мечом случайных всплесков жестокости? Как можно заранее предугадать реакцию человека на все это?

Наконец я засыпаю. И мне снятся ряды девушек в белых халатах, склонившие головы над своей работой, когда они сшивают бесконечную реку кроваво-красного шелка.

1940

Мирей вздрогнула, делая вид, что ждет автобуса, стоя у табачной лавки на улице Бюффон. Было очень холодно, и ее ступни замерзли. Она знала, что, вернувшись в квартиру, опустит их в таз с горячей водой, где они будут зудеть и гореть, словно обмороженные.

Чтобы отвлечься от холода, она в очередной раз перебрала в уме полученные инструкции, дабы убедиться в том, что поняла все правильно. Ожидать здесь, пока человек в серой фетровой шляпе с зеленой лентой не войдет в магазин. Когда он выйдет, в его руках будет номер газеты Le Temps. Затем ей нужно зайти в магазин и тоже купить экземпляр газеты, предварительно спросив у продавца, остались ли у него вчерашние номера. Из-под стойки он передаст ей сложенную газету. Она должна спрятать ее в сумочку. Затем дойти до станции метро Гар д’Остерлиц и сесть на поезд до Сен-Жермен-де-Пре. Прибыв на место, сесть за столик в дальнем углу Café de Flore, пока не появится мужчина с волосами песочного цвета, на котором будет шелковый галстук с рисунком пейсли[5]. Приблизиться к нему и поприветствовать, как знакомого; затем он закажет ей кофе. Положить свернутую газету на стол и пить кофе. Затем собраться и уйти, не забирая газету.

Это был не первый раз, когда она передавала сообщения по сети подпольных связных. Вскоре после того, как она вернулась в Париж, когда она отпарывала кусочки шелка, которые потом можно было бы использовать в качестве подкладки для вечернего платья, ей довелось переговорить с агентом, который, как она догадывалась, участвовал в Сопротивлении. Через него ее представили члену подпольной организации, и вскоре она начала получать и другие задания подобного рода. Она знала, что они сначала проверяли ее, дабы удостовериться, что она действительно та, за кого себя выдает, и что она действительно может быть надежным курьером. Она даже не была уверена, на самом ли деле сообщения, которые она передавала, были настоящими. Но сегодняшнее задание немного отличалось от обычного, и она предположила, что близость места встречи к Гар д’Остерлиц, бывшей одним из пунктов прибытия в Париж для поездов с востока и юга, а также пунктом отправления для транспорта в рабочие лагеря, имела особое значение. Поэтому она попыталась не обращать внимания на холод, просачивающийся сквозь подошвы ее туфель, стоптанных за то множество миль, которое ей довелось в них отшагать, и делала вид, что изучает расписание автобусов; наконец краем глаза она заметила человека в «хомбурге», входящего в табачную лавку.

* * *

Облако тепла, шума и сигаретного дыма поглотило Мирей, когда она открыла дверь и шагнула через порог Café de Flore. Она обошла вокруг колонн, направляясь в дальний угол комнаты к деревянной стойке бара, как ей было поручено. На банкетке возле двери группа солдат в нацистской форме громко рассмеялась, и один щелкнул пальцами в воздухе, подзывая официанта и заказав очередную бутылку вина. Когда Мирей прошла мимо, один из них вскочил на ноги, загородив ей проход. Ее сердце бешено заколотилось о грудную клетку при мысли о том, что он прикажет показать ему содержимое ее сумочки и сможет прочитать скрытое на страницах газеты послание. Но вместо этого он отвесил изысканный поклон и сделал вид, что предлагает ей свое место под хриплые одобрения своих товарищей.

Подавив свой первый порыв – плюнуть ему в лицо, а затем второй – развернуться и бежать, Мирей умудрилась сымитировать вежливую улыбку. Дипломатично покачав головой, она прошла мимо солдата и направилась к столу в дальнем углу, где седовласый мужчина в шелковом галстуке с рисунком пейсли сидел, потягивая кофе со сливками и читая собственный экземпляр Le Temps.

Мужчина положил свою газету и поднялся на ноги, когда она подошла, и они обнялись, как будто хорошо знали друг друга. На секунду она вдохнула аромат его дорогого одеколона, от которого веяло нотками кедрового дерева и лайма, а затем уселась на банкетку напротив него.

Появился официант, и мужчина заказал ей кофе; в это время она небрежно вытащила свернутую газету из своей сумочки и положила ее поверх той, что уже лежала на столе. Мужчина полностью проигнорировал это, отодвинув оба экземпляра в сторону, чтобы он мог наклониться к ней, как это сделал бы любовник.

– Я месье Леру, – сказал он. – А ты, насколько я понимаю, Мирей? Приятно встретить нашего нового товарища по борьбе.

Она кивнула, чувствуя себя неловко и застенчиво, не зная, что сказать этому человеку, о котором ей не было известно абсолютно ничего, хотя сам он совершенно определенно что-то о ней знал.

Она выполнила свою задачу, и теперь ей не хотелось ничего, кроме как выскользнуть из кафе и поскорее вернуться в свою спокойную и безопасную мансарду. Но она заставила себя сидеть, улыбаться и кивать, притворяясь, что полностью поглощена происходящим.

В разговоре между ними возникла минутная пауза, когда появился официант и поставил чашку кофе перед Мирей, подсунув счет под пепельницу в центре стола. Когда был принесен кофе, месье Леру воспользовался этой возможностью, чтобы как бы мимоходом засунуть обе газеты в карман пальто, небрежно висевшее на спинке его стула.

Он наблюдал за тем, как она держала фарфоровую чашку и осторожно дула на ее содержимое, пока не охладила его достаточно, чтобы сделать глоток. Кофе был не так уж плох, немного водянистый, но не слишком отдающий горечью цикория.

– Итак, вы – одна из швей Делавина? И что сейчас творится в мире моды? Я слышал, что всем крупным модным домам были предоставлены специальные лицензии, позволяющие им продолжать торговлю. Похоже, наши немецкие друзья любят одевать своих жен и любовниц в лучшие французские наряды.

Он говорил ровно, его голос был приятным и располагающим к общению, но в его интонациях она обнаружила скрытое презрение к врагам-оккупантам.

– Мы заняты как никогда, – согласилась она. – Даже если работать в две смены, мы вряд ли сможем удовлетворить весь спрос. Каждая девушка в Париже, любящая хорошо одеваться, жаждет заполучить новый костюм и подходящее по сезону вечернее платье. Несмотря на то, что правительство нормирует продукты питания и топливо для наших домов; оно в придачу гарантирует, что пуговицы и тесьма не нормируются. Однако иногда бывает сложно получить достаточно материала, а цены на него неслыханные.

Месье Леру кивнул.

– В какую странную площадку для игр превратился Париж для немцев. В то время как его исконные обитатели голодают и замерзают, вновь прибывшие устраивают дефиле мирового класса в лучших одеяниях, пьют марочные вина и развлекаются в Мулен Руж.

Снова Мирей поразилась тем фасадом невозмутимости, который он воздвиг вокруг себя, пока вел беседу; лишь горечь тона противоречила той картине приятного общения, которую он изображал.

Допивая уже остывший кофе, месье Леру задал ей несколько вопросов об atelier: в чем заключается ее работа, сколько всего там швей и кто из девушек живет над магазином.

Когда она поставила свою пустую чашку обратно на блюдце, он протянул руку к ладони Мирей. Для случайного наблюдателя это выглядело бы точь-в-точь как жест романтической близости.

– Спасибо за помощь, Мирей, – сказал он. – Интересно, вы могли бы помочь нам немного больше? Хотя должен предупредить вас: то, что я собираюсь вам предложить, по-настоящему опасно. Я серьезно.

Она улыбнулась ему и убрала свою руку, изображая застенчивость.

– Я хочу сделать все возможное, чтобы помочь, месье.

– Тогда для вас вполне может найтись подходящее задание. Наш общий друг, красильщик, даст вам знать. Спасибо за встречу, Мирей. Берегите себя.

Она встала, отодвигая свой стул, беря пальто и сумку.

– Вы тоже, месье Леру.

Когда она вышла из кафе, то оглянулась назад, туда, где мужчина с песочными волосами и галстуком с узором пейсли расплачивался с официантом.

Он встал и повел плечами. И она запросто разглядела уголок сложенной газеты, едва заметно торчавший из его кармана.

* * *

За высокими окнами пошивочного зала декабрьское небо приобрело мутный металлический оттенок, похожий на мундиры нацистских оккупантов, как будто оно также отбросило всякую надежду и капитулировало перед новым порядком. Блики лампочек над головой казались Клэр такими же яркими, как прожекторы, рассеивающие темноту для самолетов союзников, лучи которых можно было увидеть даже на большом расстоянии, если выглянуть из-за затемнения, которое ночью закрывало мансардные окна. Она поднесла лиф алого вечернего платья из crêpe de Chine[6], над которым работала, чуть ближе к лицу, когда стежки начали разбегаться и расплываться, так как ей приходилось изрядно напрягать глаза в течение нескольких часов подряд. Она сидела у самого окна, там, где ее стул продувало насквозь, но все равно ни за что не поменялась бы с кем-нибудь из других швей, занимавших места поблизости от чугунных радиаторов у дальней стены. Для работы ей требовалось как можно больше света. Да и радиаторы эти в теперешние времена не выделяли достаточно тепла, так как уголь для подвальной печи был очень строго нормирован. Печь часто ломалась и порой не зажигалась целыми днями, но в камине угля было достаточно, чтобы всегда держать его зажженным в салоне, дабы пришедшие на примерку клиенты не замерзли.

Клэр и ее напарницы становились все худее, пытаясь выжить на тех скудных пайках, за которыми им приходилось выстаивать длинные очереди по выходным. Когда она окинула взглядом стол, ей в глаза особенно бросилось то, как свет отбрасывает темные тени на их ввалившиеся щеки и глаза. Их фигуры, в плотно облегающих белых халатах, казались пухлыми, у некоторых девушек пуговицы на них выпирали и буквально отрывались. На самом же деле эту иллюзию создавали слои разносортного платья, которое надевалось под халаты, чтобы не пропустить холод, пока они работали в atelier.

Мастерская Делавин Кутюр была загружена заказами как никогда, поэтому подготовка к Рождеству оказалась даже более беспокойной, чем в предвоенные годы. Пока в Европе разгоралась война, Париж как будто стал местом роскоши, далеким от происходящего за его пределами, поэтому создавалось впечатление, что все находившиеся в нем немцы только и делали, что покупали на черных рынках провизию, вино и дизайнерские платья для своих жен и любовниц. Оставалось только гадать, какое количество их денег осело в стране теперь, когда обменный курс валюты взлетел почти до двадцати франков за рейхсмарку.

Даже немки, получившие назначение в Париж для содействия местной администрации, могли позволить себе покупать платья от кутюр. Продавщицы в салоне про себя яростно ругали их «серыми мышами»: настолько неопрятными и неряшливыми те выглядели, приходя на примерку.

Мадемуазель Ваннье вышла из комнаты на несколько минут, чтобы принести еще одну стопку тонкого неотбеленного муслина, который использовался для макетирования более сложных предметов одежды. После того, как они были раскроены и смётаны, эти toiles[7] снова были разрознены и использованы в качестве шаблонов, чтобы убедиться, что более дорогие ткани, используемые для готовой одежды, были скроены аккуратно и с минимальными потерями.

Воспользовавшись отсутствием мадемуазель Ваннье, Клэр присоединилась к болтовне и сплетням с другими швеями, сидевшими за столом: по слухам, одна из моделей салона вступила в связь с немецким солдатом, и тут мнение девушек разделилось. Некоторые испытывали подлинный шок и отвращение, другие же интересовались: а что делать девушке? Французов в городе сейчас осталось так мало, ведь любой трудоспособный мужчина, которому удалось выжить, отправлялся работать на фабрики и в лагеря Германии, и молодым француженкам приходилось поневоле выбирать: остаться в старых девах или быть изнеженной и избалованной богатым немецким любовником.

Из-под ресниц Клэр взглянула на Мирей, сидевшую рядом. В эти дни она казалась такой отстраненной. Мирей больше не участвовала в девичьей болтовне, стараясь сосредоточиться на своей работе. Теперь она всегда была занята, ничем не напоминала живую, веселую подружку, какой была до оккупации, и, казалось, большую часть времени была погружена в свои мысли. Даже по вечерам и в выходные дни она оставалась замкнутой, часто пропадала неизвестно куда и не приглашала Клэр с собой. Расспрашивать Мирей не имело смысла, как поняла Клэр, поскольку подруга в ответ только грустно улыбалась и качала головой, отказываясь отвечать. Возможно, она действительно играла в свое «сопротивление», как и грозилась, едва вернувшись в Париж, но Клэр не могла понять, какую пользу подобные игры могут принести их родине. Однако если Мирей приспичило ввязяться в шпионскую авантюру и водиться с какой-то компанией, пусть себе тешится.

Но Клэр действительно скучала по дружбе, которую они когда-то разделяли. На данный момент в комнатах над магазином спали только две другие девушки, они были из другой смены, поэтому, как правило, исключали Клэр из своих развлечений, предполагая, что она будет проводить свободное время с Мирей.

Клэр отрезала нитку и стала разглаживать алую ткань, наслаждаясь чувством, доставляемым этой роскошью. Ее пальцы, загрубевшие от холода и работы, слегка зацепились за креп.

Потирая большим пальцем потрескавшуюся кожу на кончиках остальных пальцев, Клэр мысленно перенеслась обратно в годы, проведенные в Порт-Мейлон. После того, как ее мать умерла от пневмонии, спровоцированной сыростью, холодом и истощением, оставив свою единственную дочь с наследством из серебряного наперстка и подушечки для булавок, наполненной кофейной гущей, Клэр пришлось взяться за штопку носков и починку одежды отца и четырех старших братьев. Булавки и иголки быстро ржавели на морском воздухе, и ей приходилось часто останавливаться, протирая их наждачной бумагой, чтобы они не затупились и не испачкали ткань рубашек отца и братьев маленькими коричневыми отметинами, так похожими на высохшие капельки крови. Пока она сидела за шитьем рядом с кухней, которая теперь стала ее домом, ее и без того израненные пальцы покрывали все новые и новые трещины, но в ней понемногу зрела решимость сделать доставшееся наследство из иголок и булавок своим пропуском в лучшую жизнь. Ведь это было все, чем она обладала. И ей нужно воспользоваться всем этим, чтобы не последовать по стопам матери и избрать свой собственный путь. Клэр не выдерживала мыслей о могиле матери в церковном дворе на холме. Вместо этого она предпочитала думать о возможной жизни в другом месте, где все исполнено элегантности и утонченности. Поэтому она сосредотачивалась на том, чтобы ее швы становились все тоньше и аккуратнее, чтобы шитье было быстрым, но тщательным.

Ее раздумья о столь приятных для нее вещах были своего рода способом хотя бы на время убежать от грубого, требующего постоянной покорности воспитания в доме, полном мужчин, проводящих все свое время в попытках удержать рыбацкие сети от цепкой хватки холодных атлантических вод. Когда ее отец и братья уходили в плавание, она предлагала соседям по поселку свои услуги по пошиву, получая за это по несколько су, которые хранила в старом носке, упрятанном на самое дно ее швейной корзинки. Носок понемногу становился все тяжелее и растягивался под весом копившихся в нем монет. Однажды она пересчитала свои деньги и обнаружила, что у нее их достаточно на билет до Парижа.

Ее отец едва отреагировал, когда она сказала ему, что уезжает. Она подозревала, что это будет для него бóльше облегчением, чем что-либо еще, ведь надо будет кормить на один рот меньше. И Клэр чувствовала, что она своим присутствием все сильнее напоминает ему о мертвой жене, ее матери, и это напоминание, вероятно, пронзало его сердце чувством вины всякий раз, когда он смотрел на нее. Он должен понимать, что ей негде будет жить, поэтому он не вправе обвинять ее в том, что она хочет уехать. Он отвез ее на станцию в Кемпере и похлопал по плечу, когда пришел поезд, взяв ее сумку и протянув ей, когда она поднялась по ступенькам в вагон: вот и все благословение, на которое он оказался способен, но даже оно превзошло ее ожидания.

Отложив лиф от красного вечернего платья, она вздохнула. Что ж, выходит, она добралась до Парижа только для того, чтобы война помешала ее планам построить лучшую жизнь. И теперь она проводила дни, по-прежнему скорчившись над рутинным шитьем, постоянно мерзла и голодала еще сильнее, чем дома.

Ее охватил короткий приступ жалости к себе и тоски по дому при мысли о семье, которую она оставила в Порт-Мейлон. Она представила себе веселые ухмылки своих братьев, когда они возвращались домой в коттедж на набережной: Тео взъерошивает ей волосы, а Жан-Поль поднимает крышку с горшка, в котором на ужин готовились морепродукты, чтобы попробовать, как удалась тушеная рыба, пока Люк и Марк стягивают с себя ботинки у входной двери. Неужели теперь, когда она исчезла оттуда, их рубашки остаются непочиненными, а носки – незаштопанными? Ей не хватает звука их смеха и милого поддразнивания, да и незаметного присутствия их отца, когда он сидит в своем кресле, сплетая веревки или распутывая сети. Забавно, подумала она: стоит им оказаться дома, и ты сразу чувствуешь себя словно в толпе, но стоит им уйти, и крошечный коттедж начинает казаться слишком большим и пустынным.

Она отмахнулась от нахлынувших воспоминаний, подумав, что еще никому не помогало погрязнуть в жалости к самому себе. Осторожно вонзив иглу обратно в подушечку, доставшуюся от матери, она напомнила себе, как далеко она продвинулась, несмотря на трудности. По сравнению с рыбацкой деревушкой в Бретани, большой город был местом безграничных возможностей. Ей просто нужно было приложить еще немного усилий, сделать еще один рывок, чтобы эти возможности сами нашли ее.

Гарриет

Произошел еще один теракт. Город потрясен шоком, а заголовки кричат о его страданиях по всему миру. Париж уже пошатнулся от жестокого нападения на сотрудников в офисах Charlie Hebdo[8] в январе, и теперь боевики убили почти сотню зрителей в театре Батаклан, держа группу выживших в заложниках в течение нескольких часов, прежде чем французская полиция смогла успешно завершить осаду. Репортажи пестреют сообщениями об отнятых жизнях, сама жизнь меняется самым невообразимым образом, происходят отвратительные вспышки жестокости. Такое трудно читать, но и не делать этого просто невозможно.

Папа звонит мне:

– Ты уверена, что находишься в безопасности? Почему бы тебе не вернуться домой?

Я пытаюсь заверить его, что мне ничего не угрожает, где бы я ни находилась, хотя меня каждый раз одолевает беспокойство, когда я иду по улице. Мое сердце обливается кровью, когда я читаю очередной репортаж о несчастных жертвах. Большинство из них были молоды, примерно того же возраста, что Симона и я. Но мы стараемся сосредоточиться на нашей работе; беспрестанные вопросы заставляют нас трудиться усерднее.

С девяти до пяти офис наполнен тихим гулом разговоров и чуть слышными звонками телефонов. Мы с Симоной поочередно исполняем работу администратора, и я всегда чувствую ответственность за то, что являюсь первым контактным лицом для клиентов «Агентства Гийме». Несмотря на то, что сама компания не слишком крупная, она обладает серьезной значимостью: среди ее клиентов – несколько подающих надежды дизайнеров, производители брендовых аксессуаров класса люкс и молодая компания по производству экокосметики. Конечно, у крупных кутюрье есть свои собственные пиар-команды, но Флоренс сумела занять свою нишу в непростом мире парижской моды. Она обладает чутьем на многообещающие молодые таланты и умеет находить творческие способы продвижения своих продуктов. За эти годы она заслужила уважение своих сверстников и создала завидную сеть контактов. Так что, по прошествии многих дней, меня уже не удивить беседой с бывшей супермоделью, которая теперь разрабатывает собственную линию купальников. Или разговором с редактором глянцевого журнала, ехидным молодым дизайнером обуви, а также его «музой», которая носит обтягивающий комбинезон с парой самых головокружительных платформ, украшенных, ко всему прочему, золотыми ананасами.

Флоренс также дает мне возможность работать вместе с менеджерами по работе с клиентами, и я чрезвычайно горжусь первым пресс-релизом, который помогала составлять. Он о запуске последней коллекции обувного дизайнера. Эту коллекцию будут показывать на неделе моды в Париже через четырнадцать дней; менеджер по работе с клиентами показывает мне список получателей и просит отправить его. Когда я это делаю, мне приходит в голову идея.

– Кто-нибудь в Великобритании знает о том, какой способный дизайнер этот парень? – спрашиваю я.

– Пока нет. Нам трудно выйти на этот рынок, поэтому мы в первую очередь ориентируемся на Париж.

– Если бы я перевела пресс-релиз и разослала его нескольким покупателям в некоторые из наиболее оживленных лондонских торговых точек, вы бы это одобрили?

Аккаунт-менеджер пожимает плечами.

– Не стесняйтесь. Нам нечего терять, и, возможно, это был бы хороший способ начать оценивать интересы живущих по ту сторону Ла-Манша.

Поэтому я составляю вступительное электронное письмо и прилагаю переведенный релиз. Немного покопавшись и сделав несколько телефонных звонков, я нахожу несколько лондонских контактов, а затем, с одобрения Флоренс и менеджера по работе с клиентами, нажимаю «Отправить».

Симона впечатлена.

– Твой первый пресс-релиз! Мы должны отпраздновать. Я знаю отличный бар, куда мы можем пойти. Сегодня вечером живая музыка, и некоторые из моих друзей тоже будут там. – Я уже узнала, как сильно она любит музыку; она всегда включает ее в квартире и носит наушники, когда находится вне дома.

И вот той же ночью мы переправляемся через реку и движемся в район Маре с его узкими улочками и скрытыми площадями. Присутствие полиции еще более очевидно, чем обычно, ведь вооруженные офицеры патрулируют все оживленные перекрестки. Это зрелище обнадеживает, хотя и заставляет мое сердце биться от страха, который скрывается под мишурой городских огней и транспортных потоков. Симона ведет меня мимо музея Пикассо, а затем мы ныряем в бар. Акустический дуэт играет на небольшой сцене в одном конце многолюдной комнаты поверх гула болтовни и смеха, которые раздаются вокруг.

Друзья Симоны машут нам из-за составленных вместе столов и подтягивают для нас стулья, чтобы мы тоже смогли втиснуться в компанию, добавив бокалы со своими напитками в общий грохот стаканов и бутылок. Музыканты действительно хорошие. И я начинаю расслабляться, наслаждаясь обстановкой и компанией. Друзья Симоны – творческая группа, в которую входят владелец галереи, дизайнер, актриса, звукорежиссер и как минимум два музыканта. Я полагаю, что любовь Симоны к музыке изрядно помогла укрепить некоторые из этих дружеских отношений. Меня удивляет то, как легко я смогла почувствовать себя частью группы этих молодых парижан. Прежде мне не приходилось заводить близких друзей в школе или в университете, и теперь я понимаю, что никогда по-настоящему не чувствовала, что вообще смогу хоть где-нибудь приспособиться. Возможно, это ощущение возникло из-за того, что я не жила дома с отцом и мачехой. Быть может, это подорвало мою уверенность в том, какое же место я занимаю в мире. Ведь большую часть жизни я провела словно в какой-то ничейной стране, где одиночество было облегченным вариантом попыток вписаться. Я всегда чувствовала, что между мной и моими сверстниками есть определенная дистанция: им не нужно было присутствовать на свадьбе их собственных отцов с кем-то незнакомым, а после этого идти на похороны родной матери. Здесь, в этой компании незнакомцев, я не чувствую, что должна объяснять, что моя мать была для меня всем, и как мне не хватило возможности заставить ее хотеть остаться в этом мире.

Звукорежиссер, который представляется как Тьерри, приносит еще одну порцию напитков и подталкивает Симону подняться, чтобы он мог продвинуть свой стул между нами.

Он задает вопросы о моей работе и первых впечатлениях о Париже; я спрашиваю, каково ему работать на самых разных концертных площадках столицы. Я общаюсь, чувствуя себя все более уверенно, говоря по-французски, и осознаю, что расслабляюсь и наслаждаюсь его обществом.

Сначала разговор между друзьями легок и жизнерадостен, наполнен улыбками и смехом, но затем он неизбежно переходит на тему теракта в Батаклане. Настроение за столом сразу становится мрачным, и я вижу боль от грубого вмешательства теракта, совершенного над городом, написанную на лицах Симоны и ее друзей – это чувство охватывает всех. Батаклан не так уж далеко от места, где мы сидим, и Тьерри рассказывает мне, что он знал бригаду звукорежиссеров, которые работали там в ту ночь. Внезапно он начинает говорить о тех событиях так, словно они произошли в его собственном доме. Пока я слушаю, его лицо искажается гримасой глубокой боли, сменяя былое спокойствие маской горя. Его друзья вышли и помогли труппе и нескольким зрителям оказаться в безопасности, но сама жестокость содеянного и мысль о многих молодых жизнях, потерянных или навсегда поломанных из-за ужасных ран, как психических, так и физических, навсегда изменили видение этими людьми своего города. Подспудно начинает казаться, что страх и недоверие скрываются повсюду.

– А тебя беспокоит, что нечто подобное может случиться с тобой, когда ты на работе? – спрашиваю я его.

Тьерри пожимает плечами.

– Конечно. Но что мы можем поделать? Ты не можешь позволить террору победить. Становится все важнее сопротивляться желанию поддаться страху.

Я потягиваю свой напиток, размышляя над его словами. Я слышу в них отголосок желания Мирей участвовать в сопротивлении и ее утверждения о том, что именно обычные люди должны решать, как жить дальше.

– Даже посещение бара в пятницу вечером, чтобы послушать музыку, приобретает для нас иное значение, – он улыбается, и печаль в его темных глазах сменяется гневной вспышкой. – Мы здесь не просто для того, чтобы повеселиться. Мы здесь, чтобы убедиться, что свобода жить нашей жизнью не может быть отнята у нас. Мы здесь ради каждого из тех людей, которые были убиты той ночью.

Тьерри хочет услышать мое мнение, когда он спрашивает меня, какое влияние оказали атаки террористов по ту сторону Ла-Манша, в Великобритании, и о том, как мы справились с их зверствами на нашей собственной земле.

– Мой отец волновался, что я еду в Париж, – признаюсь я. – Не то чтобы Лондон уже стал полностью безопасен. – После того, что опубликовал Charlie Hebdo, папа изо всех сил пытался отговорить меня от работы за границей, вплоть до последней минуты. В то время его вмешательство вызывало во мне лишь негодование, так что я отметила этот факт как еще один пример того, что расстояние между нами увеличилось: неужели он не понимал, насколько эта возможность важна для меня? Разве он не понимал, насколько сильно мне хотелось уехать? Но теперь я осознаю, как он был обеспокоен. С этой позиции мне ясно, что его нежелание моего отъезда, возможно, было больше связано с любовью, чем с недостатком понимания. На мгновение я испытываю тоску по нему. Мысленно я решаю, что завтра позвоню ему, хотя он, вероятно, будет слишком занят, чтобы говорить со мной и, как обычно, ходить по магазинам с моей мачехой или водить девочек на уроки танцев по выходным и на ночевки.

Мы с Тьерри беседуем до позднего вечера, хотя музыканты уже давно закончили свой сет и присоединились к нам за столом, и в конце я чувствую настоящую близость с Симоной и ее друзьями, что для меня является своего рода сенсацией. Постепенно я обнаруживаю, что сбрасываю с себя защитную оболочку, моя обычная скрытность тает, поскольку я начинаю открыто проявлять свои мысли и чувства.

Похоже, что из-за бесед на новом языке и будучи в городе, где я человек посторонний, мне легче быть собой. Возможно, здесь, в Париже, я смогу стать тем, кем хочу быть, наслаждаясь свободой, которую приносит новое начало.

Затем у меня возникает другая мысль: возможно, именно это и чувствовала Клэр.

1940

Atelier в канун Рождества закрылось рано, как только несколько последних клиентов были обслужены и с них получены комиссионные, необходимые нам для обслуживания soirées[9] и проведения праздничных мероприятий.

Мадемуазель Ваннье даже соизволила выдать сдержанную улыбку, пока раздавала швеям конверты с зарплатой.

– Месье Делавин сказал мне сообщить вам, что он доволен вашей работой. Это был один из наших самых успешных сезонов, поэтому он, что весьма щедро с его стороны, попросил меня назначить каждой из вас, так сказать, небольшое вознаграждение за ваши старания и преданность.

Девушки обменялись косыми взглядами. Было общеизвестно, что одна из vendeuses покинула ателье всего неделю назад, прихватив с собой всю смену своих помощниц и маленькую черную книжечку, в которой были записаны мерки и контактные данные всех ее клиентов. Ходили слухи, что ее переманил другой модный салон, а одна швея даже осмелилась пробормотать, что некая «Коко», которая поощряла контакты с немецкими оккупантами, теперь весьма настороженно относилась к набору нового персонала, хотя ее собственный бизнес процветал именно на упомянутых контактах.

Швеи взволнованно болтали, повесив белые халаты и натянув шарфы и перчатки. Клэр с завистью посмотрела на них, засунув свой конверт с зарплатой в карман юбки; у большинства из них были дома, куда можно было пойти, и семьи, где, опять же, можно было бы поужинать вечером под Réveillon de Noël[10], независимо от того, насколько скромным был праздник в этом году, чтобы по-семейному встретить Рождество. У нее же были лишь три компаньонки в квартире наверху и чрезвычайно аппетитное меню из овощного супа, который состоял в основном из репы, и небольшого количества черствого хлеба, чтобы за их поглощением нетерпеливо ждать рождественского чуда.

В насквозь промерзшей мансарде она взяла часть денег из полученной зарплаты, тщательно подсчитав, сколько ей понадобится на предстоящую неделю, и спрятала остальное в жестянку, которую держала под матрасом. Стопка банкнот – ее сбережения и пропуск в ту жизнь, о которой она мечтала, – росла медленно, но неуклонно.

Затем из ящика рядом с кроватью она взяла небольшую коробочку, обернутую коричневой бумагой, и пошла по коридору, чтобы постучать в дверь спальни Мирей. Однако ответа не дождалась, и когда она постучала снова, немного сильнее, дверь распахнулась, открыв ее взору лишь аккуратно заправленную кровать, на которой небольшой кучкой лежали вещи Мирей, словно брошенные туда в спешке.

Клэр огляделась. Пальто Мирей обычно висело позади двери, но сейчас его там не было. Должно быть, она снова отправилась на встречу с тем, с кем она обычно встречалась, чтобы делать то, что она обычно делала. И это в канун Рождества! Похоже, для нее все это было гораздо важнее, чем проводить время с друзьями. Клэр вздохнула и заколебалась, затем положила коричневый пакет на подушку Мирей и повернулась, чтобы уйти, осторожно прикрыв за собой дверь.

Затем вернулись двое ее соседок по комнате, смеясь и сплетничая. Когда они увидели Клэр, то остановились.

– Ты чего такая кислая? Мирей тебя бросила? Только не говори, что в одиночку собираешься встретить Réveillon[11]! – Они посмотрели друг на друга и кивнули. – Давай, Клэр, мы не можем оставить тебя здесь. Пошли с нами! Мы собираемся повеселиться. Надень подходящие для танцев туфли и вперед! Вряд ли ты познакомишься с кем-нибудь, сидя тут, на чердаке.

После минутного колебания Клэр вытащила жестяную банку из-под своего матраса и извлекла часть сохранившейся зарплаты. Дальше она уже даже смутно помнила, как оказалась на улице Риволи среди толпы весельчаков, едва замечающих красные, белые и черные флаги, колыхающиеся под звездным небом на сильном ветру. Этот ветер всю ночь бродил и шнырял по широкому бульвару.

* * *

Мирей спешила по узким улочкам Маре и, наконец, остановилась перед витриной, как ее и учили, наблюдая за тем, чтобы за ней никто не следил. Белый знак, прикрепленный к двери, резко выделялся на фоне опущенных затемняющих жалюзи: новое руководство, гласил он, по приказу администрации. Такие объявления появлялись все чаще и чаще на дверях и витринах магазинов, особенно в этом квартале города. Все это были заведения, ранее принадлежавшие лавочникам еврейского происхождения. Но теперь владельцы покинули их: целые семьи оставили свои дома и отправились в депортационные лагеря в пригородах, а затем – еще дальше, один бог знал куда. Предприятия были присвоены властями и «перераспределены», как правило, в руки сочувствующим новой власти или тем, кто завоевал доверие администрации, донеся на соседей или предав своих бывших работодателей, которые раньше были владельцами магазинов, подобных этому.

Пригнув голову под напором северного ветра, Мирей свернула в небольшой переулок и постучала в дверь дома, который показался ей безопасным. Три быстрых, тихих удара. Затем пауза и еще два. Дверь приоткрылась на несколько дюймов, и она проскользнула внутрь.

Месье и мадам Арно (она понятия не имела, настоящие ли это были имена) являлись одними из первых членов хитросплетенного плана, с которыми она связывалась через красильщика, и это был уже не первый раз, когда она отправлялась в их дом, чтобы передать с рук на руки или забрать очередного «друга», который нуждался в укрытии на ночь или две, или для сопровождения его по городу, чтобы благополучно доставить в руки следующего passeur[12] их организации. Она знала, что в городе действуют и другие группы, помогающие нуждающимся пройти под самым носом оккупационной армии и удалиться в безопасное место. Однажды, когда планы изменились в последнюю минуту, ее попросили сопровождать молодого человека, который должен был уехать с вокзала Сен-Лазара, поэтому она знала, что некоторые из повстречавшихся ей людей, должно быть, являются выходцами из Бретани. Но чаще всего пунктами назначения были Исси-ле-Мулино, Булонь-Бийанкур или места неподалеку от Версаля, так что отчетливый юго-западный акцент из уст человека, который должен был стать следующей частью плана, убедил бы ее, что последний «друг» передается в хорошие руки, чтобы совершить через Пиренеи сложное путешествие к свободе. Она часто задавалась вопросом, не будет ли их маршрут пролегать поблизости от ее дома.

Сегодня вечером она испытывала особенную тоску по своей семье, представляя их всех на речной мельнице под тем же небом, украшенным замерзшими звездами. Ее мать будет на кухне, готовя рождественский ужин из того, что ей удалось наскрести. Возможно, ее сестра, Элиан, тоже будет сидеть там, греясь в тепле старого торфяного очага, покачивая на колене малышку Бланш. Ее отец и брат войдут в дверь, вернувшись после того, как доставили последние несколько мешков муки в местные магазины и пекарни, а ее отец подхватит Бланш и поднимет ее в воздух, что заставит ее смеяться и хлопать своими пухлыми ручками.

Что-то внутри Мирей сжалось от тоски по дому. После это чувство долго её не отпускало. Как же она по всем скучала. Она бы отдала все, что угодно, чтобы оказаться там, на кухне, делясь скромной, но богато приправленной любовью едой. А потом, лежа в своей постели в комнате, которую они с Элиан разделяли, они шепотом обменивались бы секретами. Как же ей хотелось довериться хоть кому-нибудь.

Но это была роскошь, которую она не могла себе позволить. Она заставила себя отогнать прочь мысли о доме и сосредоточиться на своих инструкциях к сегодняшнему заданию.

Мадам Арно объяснила, что празднование Рождества, как все надеются, отвлечет солдат, которых назначили охранниками в праздничный период. Мирей должна сопровождать человека в Пон-де-Севр, где их встретит Кристиана, passeuse, с которой Мирей раньше работала, и она отвезет спутника по определенному маршруту в безопасное место.

– Но сегодня вечером вам придется работать особенно быстро, Мирей, – предупредила мадам Арно. – В метро будет многолюдно, поездов, наоборот, мало, так что ваша встреча с Кристианой должна состояться точно в назначенное время, чтобы вы успели вернуться домой до наступления комендантского часа. Даже на Рождество было бы неразумно привлекать излишнее внимание немцев.

Мирей кивнула. Она прекрасно понимала, насколько велик риск. Её предупредили, что при задержании и допросе, ей следует держаться по возможности скрытно как минимум первые двадцать четыре часа, чтобы остальные успели замести следы и разойтись. Она знала о пытках, которые были в ходу у нацистов, чтобы добывать информацию от любых подозреваемых в принадлежности к Сопротивлению, поэтому глубоко внутри нее поселился страх. Если до этого дойдет, сможет ли она выдержать такое обращение?

Впрочем, сейчас об этом она не думала: ей нужно было полностью сосредоточиться на задании. Даже секундное отвлечение или малейший страх могут выдать их, что будет означать: она утратила бдительность в какой-то решающий момент. Было неведомо, что ждет их в пути ради благополучной доставки ее «друга» к месту назначения.

– Французским владеет? – спросила она мадам Арно, имея в виду незнакомца, ради которого собиралась рискнуть своей жизнью.

Мадам Арно покачала головой.

– Почти нет, у него такой ужасный акцент, который мгновенно его выдаст. И еще одно осложнение – он повредил ногу. Поэтому вам придется оказывать ему некоторую поддержку, если вам придется пройти более или менее значительное расстояние.

Возможно, неудачно приземлился при прыжке с парашютом, подумала Мирей. Это будет уже не первый иностранный летчик, которому она поможет сбежать. Или, может быть, этот человек, чья религия заставила его в страхе спасать свою жизнь, только что прошел долгий, страшный путь. А может, причиной была политика. Или просто мелкая вражда с соседом, которая вылилась в донос. Кто же мог подумать? Она не спрашивала, ведь чем меньше она будет знать, тем лучше. Особенно если её поймают.

Из комнаты в задней части дома появился мужчина, одетый в плотное пальто. Он хромал, и месье Арно, который следовал за ним, протянул ему руку, чтобы поддержать под локоть, пока мужчина спускался по двум ступенькам от прихожей ко входу, где его ждала Мирей. Его кожа имела сероватый оттенок, и, хотя он пытался скрывать это, она увидела, как он вздрогнул от боли, когда ступил на травмированную ногу. Месье Арно протянул ему шляпу-хомбург. И Мирей не могла не заметить, что шляпа эта серая, и что на ней зеленая лента, точно такая же, как на той, которую носил человек, бросивший газету во время ее первого серьезного – как ей казалось – задания в тот день, когда она впервые повстречала месье Леру.

– Пойдем, – прошептала она по-английски. – Нам нужно идти.

Мужчина кивнул, а затем повернулся к мадам Арно, обхватив обеими руками ее ладони.

– Мерси, мадам, тысяча спасибо, вы очень мужественный… – Он запнулся, и подавленные гласные, обличающие его английский акцент, заставили обеих женщин вздрогнуть.

Одно можно было сказать наверняка: если их остановят и попросят документы, вести беседу придется ей. Ее проинформировали о том, что у него на руках фальшивые бумаги; она знала, что где-то в одном из карманов пальто у него лежит идентификационная карта, которую он якобы получил «как-то и от кого-то», чтобы соответствовать ее истории.

Когда они шли рука об руку через Марэ, выглядя, словно молодая пара, ищущая, где бы опрокинуть пару стаканчиков, чтобы отпраздновать Réveillon, она пыталась выглядеть так, чтобы было похоже: это он поддерживает ее, а не наоборот. Ей думалось, что нужно по максимуму использовать метро, чтобы ходить ему пришлось как можно меньше. В то же время она понимала, как важно избегать оживленных станций, вроде площади Бастилии, которые часто обстреливаются и где с большой вероятностью будут находиться дежурные охранники, проверяющие документы.

Она вела мужчину по улицам, время от времени ободряя его, хотя представления не имела, что из сказанного ей он мог понять. Но когда они подошли к станции метро Сен-Поль, она с ужасом увидела двух немецких охранников, стоящих у входа. Они остановили какого-то человека и кричали, чтобы он предъявил свои документы, а он в это время шарил в атташе-кейсе, пытаясь их отыскать.

Быстро прикинув шансы, Мирей направила своего «друга» на улицу Риволи. Было бы лучше смешаться с толпой, ищущей удовольствий, и перейти к другой станции метро. Их постепенно захватывало и носило по волнам моря весельчаков, и мужчина всякий раз задыхался, когда кто-нибудь наталкивался на него, а боль в ноге заставляла его почти каждому уступать дорогу.

– Держись за меня крепко, – пробормотала Мирей ему на ухо, обхватив его рукой за талию. Если им повезет, он сможет сойти за обычного гуляку, перебравшего Ricard[13], чья подруга пытается отвести его домой, чтобы тот проспался. Так или иначе, они, пошатываясь, миновали отель де Виль, где еще большая группа нацистов занималась проверкой документов. Мужчина уже изрядно вспотел от боли в ноге, и Мирей изо всех сил пыталась помочь ему оставаться в вертикальном положении. Придется им рискнуть и отправиться к Шатле, хотя она и была одна из самых оживленных станций на линии. Ле-Аль, оптовый рынок, который располагался рядом со станцией метро, был известен как «горячая точка» для нечистых на руку дельцов, хотя это обычно означало, что немцы скорее предпочитали там отовариваться, чем проверять необходимые бумаги. Она вознесла молчаливую молитву всем, кто мог ее услышать: пусть в канун Рождества отныне и впредь каждому солдату-оккупанту будет интереснее возложить руки на очередной стейк или тарелку устриц, чем докапываться к измученной паре, держащей на нетвердых ногах путь домой. Тем более такой потрепанной паре.

Они незаметно проскользнули мимо группы шумевших солдат, которые были слишком заняты, пытаясь подманить свистом группу девушек, одевшихся для ночных прогулок вместо того, чтобы обращать внимание на что-либо еще. Когда раздался крик и пронзительный свист, Мирей едва не овладела паника, но она заставила себя продолжать двигаться, направляя своего спутника к лестнице, ведущей на платформы. Быстро бросив взгляд назад, она увидела, что, к счастью, внимание полиции на этот раз привлек простой карманник. На секунду она замешкалась: ей показалось, что кто-то зовет ее по имени, но в этой толпе невозможно было выделить отдельного лица, поэтому она продолжала идти, чувствуя, как мужчина рядом с ней задыхается от боли при каждом шаге вниз.

В тусклом свете на платформе его лицо выглядело серее, чем когда-либо, и она забеспокоилась, что он может потерять сознание. Если бы это произошло, они стали бы центром всеобщего внимания, а это последнее, чего бы им хотелось. Она с тревогой посмотрела на него, и он улыбнулся ей. Она улыбнулась в ответ, успокоившись. Они справятся. Она видела, что перед ней боец, человек, способный идти до конца. Он сделает все возможное, чтобы сбежать. Худшее было уже позади. Она прикинула маршрут… Им просто нужно сесть на следующий поезд, а затем перейти на девятую линию; если сегодня вечером станция рядом с площадью Рон-Пуан будет открыта, они смогут добраться до Пон-де-Севр…

Наконец поезд с грохотом примчался на станцию, и из него хлынул поток пассажиров. С мрачной решимостью Мирей выставила вперед локоть, увлекая мужчину за собой, а затем подтолкнула его к одной из сдвоенных банкеток. Когда двери закрылись и поезд отошел от платформы, мужчина рядом с ней закрыл глаза и облокотился на нее, вздохнув с облегчением.

* * *

Над землей, среди баров и ресторанов Ле-Аль, Клэр на мгновение остановилась. Была ли только что увиденная девушка действительно Мирей, которая шла за руку с этим незнакомцем, пока лестница метро не поглотила их? Похоже, она так крепко втюрилась в своего любовника, что даже не заметила, как Клэр позвала ее, когда они оказались всего в нескольких футах. Значит, это и есть ее дела? Какой-то приятель, которого она даже не удосужилась ей представить. Не говоря уже о том, чтобы вместе поехать куда-нибудь, а может, и попросить, чтобы она их познакомила… Но ты, конечно, знаешь, кто твои настоящие друзья, подумала она.

И с этими мыслями она отвернулась, чтобы последовать за двумя другими девушками в бар, где солдаты в серой форме бездельничали за маленькими столиками в поисках симпатичных французских девушек, на которых можно было бы потратить свои деньги и забыть, как далеко от дома они находятся в Рождественский сочельник.

Гарриет

С момента прибытия в Париж одной из главных задач в моем списке дел было посещение музея Гальера, посвященного моде. Мне доводилось видеть его фотографии, но я совершенно не была подготовлена к тому, какое потрясающее впечатление он производит в реальности. Это жемчужина среди дворцов, идеальное здание, похожее на свадебный торт, сочетающее итальянский стиль с белокаменными колоннами и балюстрадами. Я вступаю внутрь через богато украшенную резную сторожку, вход в которую ведет с улиц одного из самых элегантных районов Парижа, изобилующих зеленью. Там я чувствую, что мгновенно попадаю из города прямиком в сельскую идиллию. Деревья окаймляют аккуратно ухоженный парк, а прямо за их по-осеннему обнаженными ветвями Эйфелева башня врезается в высокую чистоту неба. Повсюду расставлены статуи, а центром перед дворцом выступает медная фигура девушки, вокруг которой вьются ленты цветочных клумб в желтых и золотых оттенках.

Мое сердце трепещет от предвкушения, когда я поднимаюсь по широким белым ступеням ко входу с колоннадой.

Меня переполняет восторг, когда я узнаю, что здесь проводится выставка моделей пятидесятых годов. Поэтому я чувствую, что словно перенеслась почти во времена войны, что почти могу, протянув руку, прикоснуться к работам Клэр и Мирей, напоминая себе, что сшитые ими платья, костюмы и пальто были непосредственными предшественниками одежды, на которую я смотрю сейчас. Я брожу по главной галерее, упиваясь элегантностью этого золотого века высокой моды. Здесь преобладают работы Кристиана Диора в стиле «Нью лук»: обтягивающие талию прямые юбки, которые стали ответом моды на ограничения военных лет. Также есть классические костюмы Chanel и потрясающие, обманчиво простые платья от Balenciaga, покрытые горным хрусталем. Эта одежда знаменует собой начало и конец эпохи – последний, недолгий расцвет французской моды по окончании войны, когда на смену ему пришли традиции модных домов готового платья.

Я задерживаюсь в музейных галереях, очарованная представленными в них экспонатами. Наряду с выставкой работ кутюрье пятидесятых есть залы, где представлена вся история моды: от одежды, в которую облачались Мария-Антуанетта и императрица Жозефина Богарне, до черного платья, которое Одри Хепберн[14] носила во время съемок фильма «Завтрака у Тиффани». От всего этого просто перехватывает дух.

Когда, наконец, я вновь выхожу в ясный осенний день, то решаю идти назад вдоль реки, а не спускаться в метро. Вдоль набережных Сены деревья одеты в золото, и воды реки мерцают тем же золотистым светом, пока наконец не приобретают, словно по капризу алхимика, медный оттенок, достигнув проходящих мимо туристских лодок.

Пока иду, окунувшись в эпоху создания этой прекрасной одежды из музея Гальера, размышляю над тем, что же мне довелось узнать о жизни моей бабушки во время войны здесь, в Париже.

Я испытываю смешанные чувства. Теперь, когда мне известно немного больше, мне не терпится узнать обо всем, что произошло. Но в то же время, исходя из того, что сказала мне Симона, я все больше задаюсь вопросом, понравилась бы мне моя бабушка Клэр, если бы мне довелось с ней встретиться. По сравнению с Мирей она кажется немного слабой и слишком уж озабоченной миром парижского гламура.

Конечно, она была молода, но Мирей тоже, так что это не оправдание. У нее явно было тяжелое детство, она росла без матери, в нищете, в доме, полном мужчин, где ей суждено было стать домработницей с самого юного возраста.

Так что я вполне могу понять ее тоску по жизни, в которой царят роскошь и элегантность. Исходя из этого, понимаю, что мы с ней не так уж и отличаемся.

А потом мне приходит в голову, что, возможно, увлечение миром моды передалось мне от бабушки. Может быть, я действительно унаследовала подобную тягу от Клэр? Или это просто стремление вырваться из обыденной реальности в мир фантазии и гламура? В любом случае, эта мысль вызывает смутные эмоции. Поскольку я всегда считала, что иду своим собственным путем, моя «страсть к моде», как иногда пренебрежительно выражался мой отец, была моей и только моей. Увлечение модой полностью отражало меня как личность, проявляло мою индивидуальность, за это я цеплялась в семье, в которой чувствовала себя почти незаметной. Меня одолевает беспокойство от осознания, что дело не в моей уникальности, а в связующей нас невидимой нити, которая тянется из поколения в поколение.

После этого осознания мои размышления уносит в другое русло. И путаный клубок мыслей рассеивается где-то внутри меня. Во-первых, меня обнадеживает чувство связи и преемственности, что я каким-то непонятным образом связана с моими предками; во-вторых, тревожит ощущение, что я становлюсь частью чего-то важного в истории моей семьи. Хотя не уверена, хочу ли быть этой частью. Все эти сведения о моих предках – хорошо это или плохо? Кем на самом деле были эти люди? Что еще я унаследовала от них? От моей бабушки? От моей мамы?

Мама. Послужил ли бабушкин опыт причиной той депрессии, которая разрушила её жизнь? Была ли где-то в глубине души тревога, которая все ближе и ближе подводила её к саморазрушению? В моих воспоминаниях она ко всему была мягкой и нежной. Я помню, как она играла мне мелодии на своем любимом пианино, часами забавляла меня детскими стишками, обучала словам рождественских песен. Это были счастливые времена, ярко освещенные дневным светом, проникавшим сквозь стеклянные двери, ведущие в сад. Иногда я просыпалась среди ночи и слышала звуки чего-то другого: грустные ноты ноктюрна или навязчивую мелодию сонаты в миноре, которую она играла в темноте, чтобы скоротать время и пережить еще одну одинокую ночь.

Когда я вспоминаю о доме, в котором мы с ней жили, в моем сознании незримо всплывают мерцающие синие огни, и я ощущаю удерживающие меня руки, когда пытаюсь вбежать в слегка приоткрытую дверь. По-моему, я захлопнула ее, не желая возвращаться туда снова. Я слишком напугана. Еще не готова. Мне нужно отвлечься, чтобы сначала узнать историю Клэр, прежде чем я смогу вернуться к недавнему прошлому…

До сих пор история моей семьи была загадкой, которая больше походила на оборванный клубок старых нитей. Моя мама всегда избегала разговоров на эту тему. Может быть, она не могла пересилить некое чувство стыда?

Внезапно я осознаю важность всего этого. То, как Симона пересказывает воспоминания своей бабушки, помогает мне постепенно складывать воедино разрозненные фрагменты моей собственной истории. Но в последнее время у меня создалось впечатление, что свои рассказы она продолжает с неохотой, либо слишком занята, либо проводит время с кем-то еще. Может быть, я просто предвзято отношусь к ней, но мне кажется, что с тех посиделок в баре с Тьерри, отношения между нами стали прохладнее. Я стараюсь отогнать подобные мысли, в конце концов, она представила его мне своим другом, не упомянув о какой-либо близости. Убеждаю себя, что она не горит желанием постоянно приглашать меня с собой гулять. Да и в офисе на нас оказывают давление, что тут говорить. И это не дает мне покоя: мы отдаляемся, и даже находясь в одной квартире, чувствуем себя слегка неловко.

Но я хочу услышать больше – как о своем, так и об ее прошлом. Я чувствую необходимость узнать больше о том, кем на самом деле были мои мама и бабушка. Что за историю они должны были передать мне? И, конечно, мне нужно понять, кто же я такая на самом деле.

Среди каналов на нашем телевизоре, нет того, что смотрела моя мачеха. На нём рассказывали о людях, которые внезапно узнают о своих предках. Я смутно припоминаю, что они просматривали переписи, записи в книгах регистрации браков и свидетельства о смерти в Интернете, чтобы проследить фамильные следы на протяжении веков.

Вернувшись в квартиру, я немного сомневаюсь, а после открываю ноутбук и начинаю собственные поиски…

И процесс оказывается неожиданно простым. Мне нужно зарегистрироваться на веб-сайте центрального архива Великобритании, ввести данные о человеке, которого я ищу, и они отправят мне все обнаруженные документы через пару недель. Я немного колеблюсь, пытаясь вспомнить девичью фамилию моей матери, а затем набираю «Клэр Редман» в форме поиска и «Мейнардье» в поле с пометкой «Предыдущее имя». Затем проверяю вкладки «Свидетельство о браке» и «Свидетельство о смерти», прежде чем нажать «Отправить запрос».

1940

– Хорошо выглядишь. – Из двери своей спальни Мирей наблюдала, как Клэр приглаживает волосы в коридоре, глядя в зеркало, а затем натягивает пальто на темно-синее платье. – Планируется что-то особенное?

Настал канун Нового года. И несмотря на войну, Париж охватило праздничное настроение. Клэр пожала плечами и потянулась к своему ключу от квартиры.

– Подожди! – Мирей положила руку на рукав пальто Клэр, на то место, где шерстяная саржа износилась и слегка протерлась на манжете. – Прости меня. Я ничего не подарила тебе на Рождество. У меня столько мыслей в голове в последнее время. Зато прямо сейчас у меня есть кое-что для тебя. Вот, возьми. – Она сунула маленький пакетик в руку Клэр. – Это будет хорошо смотреться на твоем платье.

– Все в порядке, Мирей, тебе не нужно ничего мне дарить, – ответила Клэр.

Ее подруга улыбнулась ей.

– Я знаю, что мне ничего не нужно дарить тебе, Клэр, но я все равно тебе это подарю. Мне так понравилось то ожерелье, которое ты для меня сделала, видишь, я надела его сегодня вечером. – Мирей погладила узкую бархатную ленту, облекавшую ее шею, по которой были разбросаны прозрачные бусины, пришитые почти невидимыми стежками, и скрепленную спереди серебряной филигранной пуговицей.

Клэр развернула бумагу, в которую был упакован подарок от Мирей, и недоверчиво уставилась на серебряный медальон, лежавший у нее в руке.

– Тебе не нравится? – спросила Мирей.

– Да что ты. – Клэр покачала головой. – Но я не могу принять его. Только не твой медальон, Мирей. Это же просто сокровище.

Она попыталась вернуть его, но Мирей обхватила ее пальцы своей ладонью.

– Он твой. Подарок для хорошей подруги. Я хочу, чтобы ты им владела. И мне жаль, что я была тебе не лучшей компанией в последнее время. Дай-ка я надену его на тебя.

С неохотой Клэр подняла волосы, чтобы Мирей смогла поместить медальон на нужное место и застегнуть защелку. Затем, смягчившись, она обняла Мирей и сказала:

– Что ж, спасибо тебе. Это самый красивый подарок, который мне когда-либо дарили. И давай договоримся, что будем им делиться. В знак нашей дружбы. Он ведь может принадлежать нам обеим.

– Договорились, но только если ты будешь носить его как минимум половину времени. – Мирей широко улыбнулась и на мгновение стала похожей на ту оживленную девушку, какой была раньше.

Импульсивно Клэр схватила ее за руку.

– Пошли со мной! Давай пойдем потанцуем вместе. Я знаю одно местечко с приличной музыкой и хорошей компанией. Ходят даже слухи, что сегодня вечером будет шампанское, ведь канун Нового года. Надень свое красное платье и приходи. Будет так весело!

Мирей убрала руку и покачала головой.

– Прости, Клэр, я не могу. Мне кое с кем нужно встретиться.

– Ладно, поступай, как знаешь, – она пожала плечами. – Хотя я уверена, что люди, к которым я иду, намного лучше, чем те, с кем приходится общаться тебе. Спасибо за медальон. Увидимся завтра.

Мирей с грустью наблюдала, как ее подруга вышла из квартиры и спустилась по лестнице. Затем, через несколько минут, она надела собственное пальто и выскользнула молча, как тень, чтобы слиться с толпой на оживленных улицах.

У входа в ночной клуб Клэр оставила свое пальто у шляпной стойки, хотя это означало, что ей придется положить несколько су в тарелку на стойку перед женщиной с кислым лицом, которая с презрением встряхнула ее изношенную одежду, прежде чем повесить ее на перила.

«Может, мое пальто и потрепанное, мадемуазель, – подумала Клэр, поворачиваясь к туалетной комнате, – но, по крайней мере, я не торчу за стойкой в канун Нового года с такой хмурой рожей». Она достала дешевую позолоченную пудреницу из своей вечерней сумочки и наклонилась к зеркалу, удаляя потный блеск с носа и щек. Женщины рядом с ней с завистью поглядывали на драпировку ее платья полуночного синего цвета, которое Клэр кропотливо сшила из кусочков crêpe de Chine, оставшихся от одной из разработок месье Делавина. Ей понадобилось много времени, чтобы подобрать отрезки, и потратить немало вечеров, чтобы заставить швы лежать абсолютно ровно, так, чтобы посаженные рядом кусочки выглядели единым целым. Вдоль декольте она нашила россыпь серебряных бусин, чтобы не привлекать лишнего внимания к тому, что платье на самом деле сшито из кусочков, а снизу накинула отдельное полотнище так, чтобы оно подчеркивало ее стройные бедра. Ее вечерняя сумка была сделана из подкладки старой юбки, а пару туфель она одолжила на вечер у одной из своих соседок по комнате.

Глядясь в зеркало, она поправила медальон на его тонкой серебряной цепочке так, чтобы он лежал ровно на вырезе из бисера чуть ниже тонких крыльев ее ключицы.

Она на мгновение положила руку на живот, пытаясь успокоить внутри трепещущих от волнения бабочек. Будет ли он здесь? Вспомнил ли он обещание, которое они дали друг другу в канун Рождества – снова встретиться на этом месте 31 декабря? Имел ли он именно это в виду?

В тот вечер в баре на улице Риволи он решил угостить их напитками. Официант поставил ей и её подругам бокалы, а затем указал на блондинистого немецкого офицера в баре, который их заказал. Ее подружки хихикнули и кивнули, так что мужчина воспринял это как приглашение, причем ему это показалось настолько ясным, что он решительно отодвинул стул и стал продираться сквозь толпу гуляк в канун Рождества. Он представил двух своих коллег, а затем повернулся, дабы обратить свое драгоценное внимание на Клэр, устремив свои синие, как лёд, глаза, чтобы похвалить ее платье. Он свободно говорил по-французски. И время от времени, отворачиваясь в сторону, шутил со своими друзьями на немецком, которого она не понимала. Он был старшим офицером в группе и явно пользовался популярностью, а в тот вечер весело проводил время, заказывая за свой счёт всем всё больше напитков. В конце вечера, помогая ей надеть пальто, он предложил встретиться здесь сегодня вечером, чтобы отпраздновать конец старого года.

– Вы когда-нибудь пробовали шампанское? – спросил он. – Ах, нет? Такая искушенная француженка? Я удивлен. Что ж, давайте посмотрим, сможем ли мы это исправить.

Она была польщена тем, что из трех швей он выделил именно ее, так что другие девушки дразнили ее по этому поводу, когда они спешили назад в квартиру, чтобы успеть до наступления комендантского часа. Перед тем, как заснуть в канун Рождества, она прошептала его прощальные слова: искушенная француженка. Он был красив и богат, но самым соблазнительным из всего было то, какой он видел ее, как отражал в себе этот образ, словно создавая кого-то нового, взрослого и опытного человека, женщину, которой ей хотелось быть.

Нервно передвигая медальон у себя на шее, она снова поправила платье на бедрах. Затем она стала протискиваться сквозь толпу гуляк, собравшихся наверху лестницы, смеющихся и восклицающих, как рады они встрече со старыми друзьями, и начала спускаться в бальный зал. Она вгляделась в толпу, и ее лицо озарилось застенчивой улыбкой, когда она увидела его, машущего ей из-за стойки. Она продолжила спускаться по лестнице, держа край юбки в руке, не обращая внимания на восхищенные взгляды, которые некоторые мужчины устремляли ей прямо в глаза.

– Вы пришли! – воскликнул он, привлекая ее к себе. – У меня просто слов нет, до чего я рад, что сегодняшний вечер я проведу в компании с самой красивой девушкой во всем ресторане!

– Спасибо, Эрнст. – Клэр покраснела, она не привыкла получать комплименты. – Вы тоже прекрасно выглядите. Мне даже потребовалось время, чтобы узнать вас без формы. – Она провела кончиками пальцев по рукаву его пиджака.

Он наклонился, чтобы насмешливо поцеловать ее руку, его голубые глаза блестели от удовольствия.

– Да, редкая ночь, когда не приходится дежурить. И до чего же приятно надеть на себя обычную одежду.

Он повернулся к бармену, одновременно подмигнув и кивнув, и тот подозвал шедшего мимо официанта, сказав:

– Позаботься об этом господине. Подай шампанского. И посади за столик возле ансамбля.

– Oui[15], мсье. Пожалуйста, следуйте за мной.

Эрнст и Клэр пробирались между переполненными столиками, которые окружали танцпол, и официант наконец из-за одного такого столика, расположенного в огороженной красной веревкой секции, пододвинул к ним стулья. Они сели, и через несколько мгновений официант вернулся; разгладив льняную скатерть, он поставил на стол ведро со льдом и стаканы. Взмахнув белой дамасской салфеткой, он открыл бутылку Champagne Krug[16] и налил, выдержав умелую паузу, чтобы дать пене осесть, прежде чем она доберется до краев бокалов, а затем уложил бутылку в серебряное ведро и обмотал дамасскую салфетку вокруг ее горлышка.

Клэр светилась в тот вечер, словно золотящиеся в бокале пузырьки. Её подхватила волна эйфории. Наконец-то! Это была жизнь, о которой она всегда мечтала. На несколько часов она могла забыть о промозглом ателье, головных болях и постоянном голоде, танцуя под позолоченным потолком в объятиях красивого молодого человека, дыша воздухом, опьяняющим запахом духов и сигаретного дыма. Они снова пили шампанское и заказывали устриц, Эрнст разговаривал и шутил с другими немцами, которые присоединились к ним за соседними столиками внутри сектора, очерченного красной бархатной веревкой, а она сидела, улыбалась и смотрела, как другие женщины с завистью наблюдали за ней.

– Пойдемте, – наконец сказал Эрнст, посмотрев на часы. – Один последний танец, а потом я должен проводить вас, пока не наступил комендантский час.

На выходе он забрал ее пальто у женщины перед шляпной стойкой и небрежно бросил пару франков в тарелку, вызвав у нее улыбку и даже пожелание им обоим счастливого Нового года.

Они пошли назад через реку, и ей казалось, что ее ноги во взятых напрокат туфлях едва касаются земли; они слились с потоком празднующих, которые тоже спешили по домам, хотя новогодняя ночь оставляла еще несколько часов для отдыха. Он держал ее за руку, когда они проходили под воздушными контрфорсами Нотр-Дама, а затем потянул в сторону, вниз по ступенькам к набережной реки прямо перед тем, как пересечь мост Двойного Денье на rive gauche[17]. Там, где темные воды реки стекали по камням у их ног, он заключил ее в объятия и поцеловал.

Ее глаза светились, когда она улыбнулась ему, словно отражая свет звезд над ними, и он откинул назад ее светлые волосы, спрятав прядь за ее ухо и снова поцеловал ее.

В этот момент темной ночью рядом с Сеной она представила, каково это – влюбиться в него. И вдруг она поняла, что все, о чем она думала, чего ей хотелось прежде – красивой одежды, шампанского, чужой зависти – в конце концов не имело никакого значения. Все, что имело значение – быть любимой и иметь возможность ответить любовью на любовь. Это и было тем, чего она желала больше всего на свете.

На Рю Кардинале он покинул ее, еще раз поцеловав и прошептав:

– С Новым годом, Клэр. Думаю, он будет удачным для нас обоих, как считаешь?

Накрепко запомнив это предсказание счастливого будущего с участием «их обоих», она побежала вверх по лестнице в квартиру.

Чуть слышно напевая в ритм своему дыханию, она вытащила свой ключ из вечерней сумочки и отперла дверь. Тихо закрыв ее за спиной, она выскользнула из туфель, только сейчас почувствовав мозоли, натертые на пятках, и на цыпочках пошла в свою комнату, не желая развеять чувство радости, если вдруг придется делиться подробностями своего вечера с кем-нибудь из соседок.

В тот вечер, когда она лежала в своей узкой кровати под карнизом, Клэр приснилось, что она танцует, взявшись за руки с Эрнстом, под позолоченным потолком, подхваченная волной желания – чувство, которое до сей поры было ей совершенно неведомым – и тут парижские часы пробили двенадцать, и старый год навсегда покинул их.

Гарриет

Я поднимаю глаза от информационного бюллетеня, который перевожу, когда Симона возвращается за ресепшен, доставив кофе в один из конференц-залов офиса.

– У тебя звонил телефон, – говорю я, кивая на место, где он лежит, на самый край стола.

Она поднимает его и прослушивает сообщение. Выражение ее лица непроницаемо.

– Это был Тьерри, – резко произносит она. – Он хочет знать, могу ли я дать ему твой номер. Говорит, что он работает на концерте вечером в следующую субботу и думает, что тебе там понравится.

Я пожимаю плечами и киваю.

– Здорово. Звучит неплохо.

Когда она в ответ на звонок набирает на телефоне текстовое сообщение, то говорит, не поднимая глаз:

– Ты ему нравишься.

– Он мне тоже понравился, – говорю я, листая большой словарь Ларусса, которым пользуюсь, когда нужно подыскать подходящее слово. – Похоже, он хороший парень.

– Да, он клевый, – соглашается она.

– Симона, – начинаю я. И вдруг останавливаюсь, теряясь, как же мне спросить ее о том, о чем я собиралась.

Она хмуро взирает на меня.

– Слушай, – говорю я. – Не знаю, есть ли что-то между тобой и Тьерри. Но если да, то мне бы не хотелось сделать что-то, что может помешать вам.

Она пожимает плечами.

– Нет. Ничего такого. Он просто мой друг.

Она поворачивается к экрану своего компьютера, видимо, проверяя электронную почту, но эти недомолвки между нами явно чреваты чем-то серьезным. Я просто сижу, давая ей время на раздумья.

С неохотой она поднимает глаза, чтобы наконец встретиться с моими.

– Я знаю его много лет, – говорит она. – Может быть, даже слишком много. Мы подружились, когда я приехала в Париж. Хотя кое в чем ты права. Мне хотелось, чтобы мы стали больше, чем просто друзьями. Но он всегда говорит, что я ему как сестра. Так что ничего такого просто не может произойти. Видя его с тобой – как он загорелся во время разговора! – я заставила саму себя признать это.

– Прости, – говорю я.

Она пожимает плечами.

– А за что тебе извиняться? Ты же не виновата, что понравилась ему.

Затем она улыбается, немного оттаивая.

– И, кстати, ты ему действительно нравишься. Я не могла не заметить этого тем вечером. Между вами определенно есть связь.

Я трясу головой от смеха, принимая эту подачу и стараясь сделать ответную не слишком жесткой. Нельзя сказать, что я спец по отношениям. В университете романтика казалась мне немного неуместной, поэтому я пришла к выводу, что мне проще оставаться одной. Я всегда боялась, что могу потерять слишком многое, если позволю себе влюбиться.

Разговор с Тьерри в тот вечер мне действительно понравился. Я ощутила свободу, поняла, что могу быть самой собой. А концерт был хорошим способом провести вечер, тем более когда он принимал участие в его подготовке. Так что ничего такого. В общем, когда минуту спустя начинает звонить мой собственный телефон, воодушевленная улыбкой Симоны и ее одобрительным кивком, я отвечаю «oui, avec plaisir»[18] на его предложение, в следующую субботу он организует мне входной билет, а потом мы сможем пойти куда-нибудь поесть. Затем я твердо откладываю телефон и снова приступаю к работе.

Одна из моих обязанностей стажера заключается в сортировке почты, когда она по утрам поступает в агентство. Сегодня я запнулась, увидев конверт, адресованный мне, с почтовым индексом Великобритании. Обычно я лично никогда не получаю писем, поэтому думаю, что это сертификаты, запрошенные в архиве, которые должны рассказать мне больше о жизни Клэр. И о ее смерти. Я отложила запечатанный конверт под свой телефон, чтобы сосредоточиться на работе. Открою его сегодня вечером, когда смогу спокойно и в одиночестве рассмотреть его содержимое в своей комнате наверху.

Я быстро сортирую остальную почту, а затем отношу ее в офис, чтобы раздать получателям. Одна из менеджеров по работе с клиентами сидит вместе с Флоренс, когда я стучу в ее дверь. Та приглашающе машет мне, обе мне улыбаются.

– Хорошие новости, Гарриет, – говорит Флоренс. – Помните пресс-релиз, который вы разослали? Мы получили ответ из Лондона. Покупатель из универмага Harvey Nichols заинтересован в увеличении ассортимента. Это настоящий переворот.

Менеджер по работе с клиентами просит меня помочь написать ответ, так что я занята до конца дня переводом технических деталей дизайна обуви и особенностей ее моделирования с французского на английский.

Наконец офис закрывается, и я бегу к себе вверх по лестнице, сжимая в руках белый конверт. Дедушка и бабушка по линии мамы умерли еще до моего рождения. Мои руки слегка дрожат. Потому что, кроме фотографии Клэр в обществе Мирей и Вивьен, это первая ощутимая ниточка, которая связывает меня с этим поколением моей семьи.

Я не уверена, что мне понравится содержимое конверта, так как пришла к выводу, что отношения между Клэр и Эрнстом были как минимум постыдными. Так может ли быть хоть какой-то шанс, что я нацистского происхождения? Является ли это постыдное, исполненное вины наследие частью моей генетики? Мои руки дрожат от нетерпения – и просто от беспокойства – когда я разрываю конверт.

Первое свидетельство, которое я прочитала, было датировано 1 сентября 1946 года и написано твердой рукой каллиграфическим почерком; говорит оно о браке Клэр Мейнардье, родившейся в Порт-Мейлоне, Бретань, 18 мая 1920 года, с Лоуренсом Эрнестом Редманом, родившимся в Хартфордшире, Англия, 24 июня 1916 года. Имя Эрнест на мгновение останавливает меня. Может ли оно означать «Эрнст»? Они что, переехали в Англию, чтобы начать новую жизнь, едва закончилась война? Но тот факт, что он родился в одном из английских графств, делает это предположение крайне маловероятным. Так что, наверное, я могу предположить, что не произошла от нацистского солдата. Эта мысль позволяет мне расправить плечи, сбросить бремя, которое мне приходилось нести по жизни.

Я откладываю одну бумагу и читаю следующую, свидетельство о смерти Клэр Редман. Оно датировано 6 ноября 1989 года, причиной смерти указана сердечная недостаточность. Итак, Клэр было шестьдесят девять лет, когда она умерла, оставив свою дочь Фелисити одинокой в целом свете, когда той исполнилось двадцать девять лет. Как бы мне хотелось, чтобы она прожила дольше. Она могла бы изменить судьбу моей матери. Возможно, не такой уж она была загадкой. И если бы она все еще была рядом, она могла бы помочь мне, хотя бы рассказав, кто же я на самом деле.

Как же мне хотелось быть по-настоящему знакомой со своей бабушкой Клэр.

Март 1941

– Мирей, тебя зовут в салон. – Губы мадемуазель Ваннье были сжаты настолько неодобрительно, что вокруг них появились складки, такие же жесткие, как и на самих губах от курения. Да ведь это почти неслыханно – чтобы обычную швею вызывали вниз, где царили vendeuses и их клиенты.

Мирей ощущала на себе взгляды других девушек, сидящих за столом, которые отвлеклись от своей работы и молча смотрели, как она аккуратно сунула иглу за подкладку, которую подшивала, чтобы отметить нужное место, затем встала и отодвинула свой стул.

Страх сгущался внизу живота, пока она спускалась по лестнице. У нее что, проблемы из-за какого-то промаха в шитье? В эти дни она часто отвлекалась, думая о своем следующем задании от членов организации, и изнемогала от того, что не может скрыть своих теперешних занятий от глаз коллег по цеху. Может быть, ее просто зовут, чтобы отругать?

Она пыталась отогнать мысли о еще худшем варианте: возможно, она уже осуждена, а в салоне полно нацистов, пришедших, чтобы забрать ее на настоящий допрос.

Она заколебалась у входа в салон, затем расправила белый халат и, держа голову высоко поднятой, постучалась и вошла.

На ее удивление, к ней, широко улыбаясь, подошла продавщица, которая была известна тем, что имела дело с самыми богатыми клиентами месье Делавина. Позади нее помощница застыла с портновским метром в руках, рядом же стояла манекенщица, облаченная в пальто, которое было хорошо знакомо Мирей. Она закончила подшивать к нему подкладку буквально на днях.

– Вот она, наша звездная швея, – соловьем заливалась vendeuse. – Этот джентльмен хотел встретиться с вами, Мирей, чтобы лично поблагодарить вас за работу, которую вы проделали по его указаниям.

К счастью, остальные в комнате были слишком увлечены своими клиентами, вокруг которых они увивались, словно мотыльки вокруг пламени, чтобы заметить испуганный взгляд, исказивший черты лица Мирей, прежде чем она оказалась в состоянии подавить его. Потому что рядом с огнем, ярко горевшим в камине, чтобы отогнать влажный мартовский холод, на одном из позолоченных стульев, предназначенных для посетителей салона, восседал месье Леру собственной персоной, скрестив ноги и упрятав руки в карманы: вся его поза говорила об уверенности в себе, которая свойственна лишь очень богатым людям.

Она быстро взяла себя в руки, не спуская глаз с узора на ковре обюссон, устилающего пол салона, чтобы ни единый признак не показал, что она уже знакома с этим человеком. Ей, разумеется, не хотелось обнаруживать и тот факт, что в нынешний же вечер она будет выполнять поручение для подпольной организации, которую он контролирует. Свои последние инструкции она получила от красильщика только вчера.

– Мадемуазель, – сказал он. – Я прошу прощения за то, что прервал вашу работу. Но мне хотелось поблагодарить вас за внимание к деталям, которое вы уделили при пошиве заказанной мной одежды. Иногда важно передать это лично, n’est-ce pas[19]?

Ей только показалось или он действительно слегка акцентировал слово «важно»?

Он улыбнулся собравшимся, каждый из которых одарил его улыбкой в ответ, предчувствуя проявление грядущих щедрот.

Он подозвал ее ближе и сунул сложенную пятифранковую банкноту в карман ее белого халата.

– Всего лишь маленький знак моей благодарности, мадемуазель. И еще раз спасибо вам всем.

– Спасибо, месье. Вы очень добры, – ответила Мирей, и ее глаза на короткий миг встретились с его взглядом, так, чтобы он осознал: ей все понятно.

Тогда он встал, и один из помощников поспешил подать ему пальто. Повернувшись к vendeuse, он сказал:

– Итак, у вас есть все необходимые замеры для пошива этого костюма? – Он указал на одну из новых моделей сезона, которые демонстрировали манекены у ближайшей стены.

– Oui, месье. Все будет так, как вам угодно. Это отличный выбор, я знаю, что именно он – один из любимейших стилей месье Делавина.

– Merci[20]. И отправьте пальто на мой обычный адрес. – Он кивнул в сторону манекенщицы. – А сейчас я могу разобраться со счетом?

– Конечно, месье.

Продавщица махнула рукой Мирей, показывая, что та свободна и может вернуться в atelier, в то время как один из помощников поспешил достать бухгалтерскую книгу, в которую заносились подробности заказов клиентов.

Прежде чем отправиться назад в пошивочную, Мирей проскользнула в уборную на первом этаже. Она достала банкноту в пять франков из своего кармана и развернула. Как она и догадалась, внутри денег был спрятан листок бумаги. И на нем было написано только одно слово, причем подчеркнутое: «ОТМЕНЯЕТСЯ».

Она поняла, что, должно быть, у месье Леру произошло нечто ужасное – раз он рискнул явиться сюда лично, чтобы предупредить ее об этом. Ее пальцы дрожали, когда она разрывала записку на мелкие кусочки, а затем смела их прочь, убедившись, что они исчезли без остатка, прежде чем вымыть руки. Но они продолжали трястись, пока она вытирала их о полотенце, которое висело на задней части двери, представляя, что – или кто – могло ожидать ее, если она пришла бы на место встречи в этот вечер. Немцы пытались затянуть сеть вокруг всей деятельности Сопротивления, и на улицах Парижа было хорошо известно, что те, кого доставляли в штаб-квартиру СС на авеню Фош для допроса, обычно не возвращались никогда. Она своими глазами видела, как колонны людей под вооруженной охраной маршируют к станциям города и садятся в поезда, идущие на восток. И, как ей показалось, их было намного больше, чем тех, кто возвращается.

Когда она вернулась на свое место за швейным столом, Клэр слегка толкнула ее и спросила, для чего это ее вдруг попросили спуститься. Она достала банкноту в пять франков из своего кармана и показала ее другим девушкам, которые начали с завистью перешептываться.

– Теперь у нас будет несколько колбасок или баночка rillettes[21] в эти выходные, если у мясника найдется хоть что-нибудь, – прошептала Мирей Клэр под шумок.

– Не беспокойся обо мне, в субботу я приглашена на обед, – ответила Клэр, отворачиваясь от Мирей к свету, чтобы как следует сконцентрироваться на пришивании сложных бисерных украшений на шифоновый лиф.

– Но за последние дни мы не виделись нигде, кроме работы, – печально сказала Мирей.

Клэр пожала плечами.

– Я знаю. Похоже, ты всегда отправляешься на прогулку по вечерам, а я – нет.

– Ну, на днях мы вполне можем посидеть вместе, а ты расскажешь мне о том, кто этот твой новый знакомый. – Недавно в atelier разнесся слух, что Клэр «с кем-то встречается», а как-то раз кто-то из девушек заметил, что она выскользнула из квартиры в шелковых чулках, которые наверняка стоили гораздо дороже, чем кто-либо из них мог себе позволить. Под строгим допросом Клэр призналась, что это подарок от поклонника. Того самого поклонника, с которым она встречается с кануна Нового года.

Мадемуазель Ваннье хлопнула в ладоши, чтобы прекратить девичьи перешептывания.

– А ну, хватит, вы все! Представление окончено. Не ждите, что каждую из вас станут приглашать вниз, чтобы клиенты раздавали вам чаевые. Такое бывает лишь раз, и то, когда голубая луна восходит. Так что тихо, будьте любезны! Сосредоточьтесь на работе, а сплетни приберегите для перерывов.

Мирей потянулась к подкладке, которую она оставила на столе, и снова начала подгонять ее осторожными, но быстрыми стежками. Пока она шила, ей подумалось: она ведь понятия не имела, что, оказывается, некоторые из ее работ были заказами месье Леру. Например, женское пальто, которое демонстрировала модель, и женский костюм на манекене, на который он указал. Он был женат? Или у него была любовница? Или и та, и другая? Как странно было общаться с таким количеством людей через сеть и ничего не знать о них, хотя каждый из них нес ответственность за жизнь другого.

Только на следующий день, когда она пошла забрать еще немного шелка у красильщика, Мирей узнала, почему операцию прошлой ночью пришлось отменить. Мадам Арно из «безопасного дома» была остановлена возле пекарни, и оказалось, что в ее корзине было нечто большее, чем простой хлеб. К счастью, такого рода поступок в условиях процветающего черного рынка оказался недостаточным для депортации, так что ей крупно повезло: ее отпустили, сделав жесткий выговор. Но затем она поняла, что за их домом следят, и сумела донести до месье Леру сообщение об отмене планов, составленных предыдущим вечером. Обоим Арно необходимо затаиться, пока с них не снимут подозрения. Красильщик объяснил, что из-за этого все мероприятия откладываются до тех пор, пока не выяснится, какие еще дома можно использовать для прикрытия «груза», транспортируемого по их сети. Он сообщит ей, когда снова можно будет начать работать в безопасности.

* * *

Клэр провела свое субботнее утро, как обычно, простаивая в очередях возле магазинов в надежде отоварить продовольственные пайки истекшей недели. Две женщины, которые сплетничали прямо перед ней, когда она присоединилась к очереди, повернулись и бросили на нее презрительный взгляд, сразу отметив ее шелковый шарф и прекрасные чулки. Она встретила этот взгляд с вызовом, высоко подняв голову: ну и что, если у нее есть парень из Германии, который любит ее баловать? То, что она не была тощей старушенцией с повсюду выпирающими варикозными венами, еще не являлось достаточным основанием для подобных скользких взглядов, которыми они так и стреляли в нее, пока очередь дюйм за дюймом двигалась вперед.

Возвращаясь домой, она свернула на Рю Кардинале, помахивая хозяйственной сумкой и предвкушая тушеную фасоль, которую она приготовит на обед, приправив драгоценным кусочком свинины, которую ей удалось отхватить в мясной лавке.

А потом она заметила молодого человека, сидящего в дверях ателье Делавин, который вскочил на ноги, едва увидев ее. Сначала она не узнала своего брата. Когда они в последний раз виделись, волосы у него были длинными и неопрятными, и он носил толстую фуфайку рыбака из грубой шерсти, которая вечно воняла смесью смазки для двигателя и рыбьего жира. Он выглядел иначе – старше, но чувствовал себя явно не в своей тарелке, облаченный в хлопчатобумажную рабочую куртку, а его волосы теперь были коротко подстрижены и аккуратно расчесаны, обнажая нежную полоску бледной кожи на шее, там, где пряди были срезаны.

– Жан-Поль! Что ты здесь делаешь? – воскликнула она.

Он шагнул к ней, но затем заколебался, словно не зная, как поприветствовать элегантную молодую женщину, которой стала его младшая сестра. Но она сама потянулась к нему, преодолев эту неудобную дистанцию, и обняла, вдыхая запахи древесного дыма и морской соли и чувствуя неожиданную боль от тоски по дому, когда он в свою очередь обнял ее.

– Здорово выглядишь, Клэр. – Он отступил, чтобы оценить ее, его серые глаза сощурились, а на загорелом лице заиграла улыбка. – Ну чисто настоящая парижанка. Городская жизнь тебе явно на пользу. Хотя я не понимаю, как вы тут вообще живете: полно народу, ни одной лодки. – Он указал на потертый холщовый вещевой мешок, прислоненный к витрине ателье Делавина. – Я еду в Германию. Приказали начинать работать на фабрике. У меня есть час или около того, а потом мне нужно на вокзал, вот я и подумал – дай попробую поискать тебя, пока иду через Париж.

Она взяла его за руку.

– Тогда пойдем в квартиру. – Вынув из сумки ключ, она открыла дверь и повела его наверх. – Ах, Жан-Поль, просто не могу передать, как я рада тебя видеть! Как там Papa? И остальные?

– Papa в порядке. Сказал мне, чтобы я крепко уверился, что ты как следует заботишься о себе в большом городе и у тебя в достатке еды. И еще он передал тебе это.

Усмехаясь, с самого верха сумки Жан-Поль достал завернутый в газету пакет, перевязанный шпагатом, и положил его на стол. Она открыла его и обнаружила там три скумбрии в серебряном муаре чешуи того же оттенка, как море у побережья Бретани, где их и поймали.

– Ну так что остальные? Марк, Тео и Люк?

Лицо ее брата стало серьезным, а глаза омрачила грусть.

– Тео и Люк отправились на фронт, когда объявили войну. Жаль, что мне приходится рассказывать тебе об этом, но… Люка убили, Клэр, когда немцы прорвались через линию Мажино.

Клэр ахнула и как подкошенная опустилась на стул; слезы размывали косметику на ее лице. Ее старший брат умер почти два года назад, а она об этом и не подозревала.

– А Тео? – прошептала она.

– Нам сообщили, что его взяли в плен и какое-то время держали в лагере для военнопленных. Но когда Франция сдалась, его освободили, при условии, что он будет работать на немецком заводе. Вот и все последние новости. Я надеюсь разузнать, где он, и попроситься на тот же завод, чтобы мы были вместе. Но не уверен, позволят ли немцы.

Клэр закрыла лицо руками и зарыдала.

– Слава Богу, с тобой все в порядке. Но Люк… погиб… Я едва могу в это поверить. Почему ты не дал мне знать?

– Papa тебе писал. Он послал письмо, но это было сразу после того, как немцы захватили власть, так что, наверное, его просто потеряли в этом бардаке. А потом он еще пробовал послать тебе открытку, но ее нам вернули, там было написано: «inadmis»[22], потому что он написал больше разрешенных тринадцати строк. Скосила его эта потеря, Клэр. Не поверишь, как он состарился, прямо на глазах. А теперь, если не спит, все время на лодке и не говорит ни словечка. Марк и я пытались его хоть как-то поддержать. Но он иногда в такую погоду один в море выходит… Даже нас не ждет. Похоже, плевать ему теперь на риск, как будто все равно умрет он или нет.

Он обнял Клэр, и она почувствовала, как его мускулы, похожие на скрученные канаты, затряслись, пока она рыдала ему в плечо.

– Да ты не волнуйся, – наконец сказал он, отстранившись и вытаскивая из кармана носовой платок, чтобы она смогла высморкаться и промокнуть глаза. – С ним Марк остался, он позаботится о папе для всех нас. А я скоро встречусь с Тео. Вот радость у них будет, когда они узнают, как ты здорово тут, в Париже, устроилась! Может, черкнешь хоть иногда папе с Марком открытку, найдешь время? Как бы хорошо было, если бы они получали от тебя письма! Papa все твои рождественские открытки складывает в кухне на полке и каждый день пересматривает, дорожит ими.

Она кивнула, стыдливо опустив голову: вот так, она была слишком занята собой, не соизволила даже написать своим в Бретань ничего, кроме каких-то обрывков. Поскольку она никогда не получала от своего отца даже намека на письма, она полагала, что им было все равно, что все они там в полном порядке, целый день погружены в рыбацкую рутину и чинят сети по вечерам. Но теперь она поняла, как сильно ошибалась. Они оказались разлучены не потому, что кто-то о ком-то недостаточно заботился – их разлучила война. Хаос, возникший при капитуляции Франции, а затем железные ограничения новой администрации отрезали ее от семьи. Еще одна волна горя и тоски по дому охватила ее, и тогда она снова вытерла глаза платком своего брата.

Более-менее успокоившись, она положила свою руку на ладонь Жан-Поля.

– У тебя все будет хорошо, пусть хоть в Германии. У меня здесь есть друг, человек по имени Эрнст. Он из Гамбурга. Он говорит, что о французских рабочих, которые приезжают туда, чтобы работать на военных заводах, хорошо заботятся.

Жан-Поль отнял свою руку и долго молча изучал ее. Затем он медленно кивнул.

– Этот твой немецкий «друг», Клэр… Это он купил тебе такую красивую одежду? И подарил тебе эту побрякушку? – Он указал на медальон, который она носила на шее.

Тень вины легла на ее сердце от того, каким тоном он произнес эти слова, которые, несмотря на его ровный голос, звучали осуждающе.

Она встретила его взгляд с вызовом.

– Нет, Жан-Поль, этот медальон – подарок моей подруги Мирей. Хотя Эрнст иногда любит покупать мне красивые вещи. Почему он не должен тратить свои деньги на меня, если ему так хочется?

– Но это же враг, Клэр, – ответил ее брат, изо всех сил стараясь сдерживать голос, подавляя гнев. – Такие, как он, убили Люка. Такие, как он, посадили Тео в тюрьму. Такие, как он, разрушили не только нашу семью, но и нашу страну. – Он скорбно покачал головой. – Ты больше не думаешь о нас? Ты напрочь забыла свою семью, Клэр?

Петля вины, охватившая ее сердце, сжалась еще сильнее, и на мгновение у нее закружилась голова, когда ее захлестнуло волной совершенно противоречивых эмоций. Она покачала головой.

– Это вовсе не так. Ты не понимаешь. Эрнст и я, мы любим друг друга. Жан-Поль, он заботится обо мне в мире, где нет никого, кто бы оказался на это способен.

– Ошибаешься, Клэр. У тебя есть мы. Твоя семья. Как и всегда.

– Но ты же не живешь здесь? – В ее глазах мелькнула искра гневного вызова. – Мне пришлось начать самостоятельную жизнь с тех пор, как мы потеряли Maman. Да и сам мир изменился, если ты вдруг не заметил.

Печаль в его глазах ранила ее гораздо сильнее, чем все сказанные до этого слова.

– Твой мир, может, и изменился. Но кое-кто из нас отказывается сдаться вот так, запросто. Выбора-то у меня нет, кто-то из нас с Марком должен был отправиться в Германию, и я решил вызваться, чтобы пощадить его. Но можешь поспорить на свой шикарный шелковый шарфик, что я в лепешку расшибусь, чтобы найти Тео, и как только выпадет шанс, мы смоемся оттуда. Знай, эта война еще не окончена.

Он встал и повесил сумку на плечо.

– Мне надо идти. Не хочется опаздывать на станцию.

– Я пойду с тобой, – сказала она, но он снова покачал головой.

– Не надо, Клэр.

Она попыталась вернуть ему смятый платок, но он осторожно оттолкнул ее руку.

– Оставь. Вроде как память о брате, который о тебе заботится.

– Жан-Поль, прости… – Она снова заплакала, и слова застряли у нее в горле.

Он на короткий миг снова обнял ее, а затем повернулся, чтобы уйти. Услышав, как затихают на лестнице его шаги, она отодвинула в сторону серебристую рыбу, чьи стеклянные, невыразительные глаза смотрели на нее с мокрой газеты, и, положив голову на руки, начала неудержимо рыдать, вдыхая домашний запах дыма и соли, оставшийся на зажатом между ее пальцами платке.

Гарриет

Узнав, какая судьба постигла Клэр и Мирей в годы войны, я стараюсь провести соответствие между гламуром и расточительностью модной индустрии с трудностями и лишениями, выпавшими на долю швей и огромного количества других граждан Франции в то время. Сопоставление выходит странным и абсурдным.

Симона говорит мне, что она попросила бабушку записывать как можно больше из того, что ей удалось запомнить, но, разумеется, Мирей сейчас очень стара, так что это дело будет продвигаться медленно. Поэтому я стараюсь сдержать свое нетерпение.

В ожидании писем от Мирей я читаю в Интернете много книг и статей об этом периоде истории, чтобы картина жизни двух подруг вырисовалась как можно реалистичнее. Собирая разрозненные фрагменты, я продолжаю вести записи о жизни Клэр и Мирей, дополняя картину историческими подробностями, которые мне удалось найти. Почему-то мне кажется важным сохранить эту историю, чтобы потом перечитывать и каждый раз воспринимать по-новому. Я настолько погружаюсь в процесс письма, что подчас мне странно отрывать взгляд от всех этих записок, когда я сижу, поджав ноги и свернувшись калачиком на диване в гостиной маленькой квартиры, и понимать, что Клэр и Мирей – не просто тени, бродящие в соседней комнате. Я почти слышу их голоса, представляя, как они сидят за шитьем, быть может, починяя свою одежду или переделывая для себя шляпку или юбку.

При первой возникшей возможности я вновь отправляюсь в Музей моды в Париж и снова брожу по его залам. Во время моего первого визита сюда меня ослепило великолепие разнообразия мод – от древних веков до наших дней. Но на сей раз я более внимательна. Среди комнат, заполненных потрясающими экспонатами, которые требуют пристального изучения, есть и гораздо более скромные экземпляры. Вот холщовый фартук садовника; вот белый халат парикмахера; вот пара джинсов и рубаха, которые когда-то носил неизвестный рабочий. Джинсовая ткань залатана и изрядно выцвела, но и она доносит свою безыскусную правду. Эта одежда рассказывает свои собственные истории о жизни людей, которые ее носили, снова связывая историю с современностью. И как ни парадоксально, я размышляю, когда стою перед этой одеждой, что сегодняшняя мода на рваную, истертую джинсу – предел совершенства новых тенденций. Вот, оказывается, какие изношенные и потрепанные предметы гардероба стали вдохновлять современных дизайнеров.

Во время посещений музея мне также удалось узнать, что даже в самые темные времена женщинам удавалось сохранить чувство гордости за свою внешность. Парижанки пускались на различные хитрости, и стиль военных лет прекрасно отражает это: элегантные тюрбаны скрывали грязные волосы или седые корни; вместо каблуков наклеивались клинья из пробки; ноги окрашивались гущей из эрзац-кофе, а на их тыльной части рисовались углем линии, создававшие иллюзию чулок. Перед лицом вездесущей нацистской пропаганды парижские женщины нашли свой собственный способ ответа оккупантам: даже облаченные в домашнюю одежду, они высоко держали головы; они не были побежденными.

Роскошь и изобилие современной модной индустрии кажутся чем-то невероятно далеким от тех военных лет. Я начала работать в агентстве слишком поздно, у меня, можно сказать, еще и молоко на губах не обсохло, так что вряд ли мне позволили бы хоть в чем-то практически помочь на сентябрьских показах Недели моды в Париже. Мне приходилось наблюдать за всем со стороны (вернее сказать, из-за стола на ресепшене), пока темп работы в офисе все набирал обороты, а потом вдруг я осталась в одиночестве, следя лишь за телефонами, которые даже не звонили, поскольку все были на приуроченных к Неделе мероприятиях – утром, днем и даже ночью. Иногда появлялась Симона и рассказывала мне о последних коллекциях или о тех, кого видела на приеме в тот или иной вечер.

Так как Симона работает намного больше меня, она гораздо спокойнее относится к возможности наблюдать в аудитории среди законодателей мод и знаменитостей, как проходят по подиумам модели, облаченные в последние коллекции женской одежды. Они еще зададут тренды для предстоящего сезона, чтобы вновь появиться на подиуме.

Теперь, когда офис слегка поутих от бурной активности после Недели моды в Париже, которая заставила всех в «Агентстве Гийме» так напряженно работать в последние месяцы, я решила побаловать себя обедом в Café de Flore. Я понимаю, что это популярная туристическая точка, чьи расценки наверняка превышают мой обычный бюджет, который вмещает в себя субботний завтрак из кофе и круассана в кондитерской, расположенной в одном из самых тихих местечек, в переулке, ведущем от бульвара Сен-Жермен. Но с тех пор, как Симона рассказала о встрече Мирей с месье Леру, я пообещала себе, что однажды обязательно туда схожу. Я спрашиваю Симону, не хочет ли она пойти со мной, но она качает головой, пританцовывая кудрями, и отвечает, что ее попросили помочь одному из менеджеров по работе с клиентами подготовить тендер для нового заказчика.

Я пожимаю плечами и выхожу из офиса, направляясь по улице к бульвару Сен-Жермен. После минутного колебания я отправляю Тьерри сообщение с вопросом, не хочет ли он присоединиться ко мне за ланчем.

Мне понравился концерт, на который он пригласил меня той ночью, и на меня произвело большое впечатление, когда я видела его за работой. За сверхъестественной грудой технической аппаратуры он был совершенно спокоен, а кончики его пальцев аккуратно регулировали уровень звука на протяжении всего представления. Позже стайка его друзей явилась за гамбургерами, мы позволили себе расслабиться, хотя по-прежнему беседовали о жертвах в Батаклан, память о которых сохранится уже навечно. С тех пор мы встречались несколько раз с одними и теми же людьми. Я заметила, что Симона не присоединялась к нашей группе, всегда находя оправдания для того, чтобы находиться в другом месте. Мне кажется, что холодок, возникший в наших отношениях с тех пор, как мы с Тьерри впервые встретились, по-прежнему сохраняется, но она старается не допустить, чтобы это мешало нашей дружбе. И я обрадовалась, когда она, с моей поддержкой, согласилась присоединиться к нашей компании в баре вечером в следующую пятницу.

Когда мы были вместе, Тьерри всегда ставил свой стул рядом с моим, и мы часами разговаривали, в основном о работе, а иногда и о последних новостях насчет полицейских рейдов и произведенных арестов, поскольку угроза терроризма таится прямо под покровом обыденной городской жизни. В конце концов я рассказала ему о фотографии, которая привела меня в Париж, и поведала кое-что о Клэр и Мирей. Вот почему мне кажется, что он не будет против сопровождать меня в Café de Flore, прямо за углом от Рю Кардинале, где состоялась встреча Мирей с месье Леру. Но на мой телефон внезапно приходит сообщение: «Извини, не смогу, занят на обслуживании концерта в другой части города. Но в другой раз – обязательно».

В кафе на углу оживленного бульвара Сен-Жермен я нахожу место за столиком на двоих, втиснувшимся между двумя гораздо большими по размеру собратьями, и делаю заказ. Пока официант суетится, чтобы принести хлеб и графин с водой, я внимательно осматриваюсь. Кафе не сильно изменилось с времен войны. Панели из темного дерева и белые колонны по-прежнему на месте, а латунная фурнитура бара сияет, подсвечивая бутылки аперитива Апероль и Сен-Рафаэль. Я могу представить, как Мирей впервые приехала сюда и как билось ее сердце, когда она пробиралась между столами, занятыми немецкими офицерами, чтобы встретиться с кем-то в самой глубине шумного зала. Полагаю, иногда лучшая маскировка – просто оставаться на виду. Но какой смелости это требует!

Мое разочарование по поводу того, насколько менее активную позицию занимала Клэр, немного смягчается ее семейными обстоятельствами, факты о которых я начала усердно собирать. Я разделяю ее желание покинуть дом, в котором, как она чувствовала, для нее не было ничего, да и ее попытки отыскать свое место в мире – тоже. Меня тоже влечет волнующий и творческий мир моды. И, как и она, я знаю, каково это – потерять маму. Она, должно быть, ненавидела свою жизнь в маленькой бретонской рыбацкой деревушке, ту же жизнь, которая вечно доводила ее мать – мою прабабушку – прежде чем окончательно ее разрушить.

Пока я думаю о потере Клэр, как ей, должно быть, было тяжело провожать гроб своей матери через церковный двор к только что выкопанной могиле. Мимо проносится полицейская машина с завывающей сиреной. Через окна кафе я вижу проблесковые маячки, затем они исчезают.

Это всего лишь мгновенное видение, но шум и блеск сигнальных огней наполняют меня паникой, настолько сильной, что у меня перехватывает дыхание. Я беру графин с водой и немного наливаю в стакан, пытаясь преодолеть дрожь в руках, стараясь успокоиться.

Есть и такие моменты, о которых я не думаю. То, что отложено в дальние углы моей памяти, то, что оставалось за семью печатями в течение многих лет. Но теперь, здесь, в Café de Flore, среди туристов и шикарных парижских дам, поглощенных обедом, перед моими глазами вспыхивает образ. Словно чья-то рука проникла в мою голову и повернула ключ, в мгновение ока открыв небольшую щелку в том надежном хранилище, от которого меня отвлекали мысли о Мирей и Клэр.

Внутренним взором я вижу мигающие синие огни другой полицейской машины. Эта уже не проезжает мимо, о нет. Она паркуется прямо у ворот моего дома. Я чувствую, как чья-то рука протягивается, чтобы остановить меня, сдержать мои попытки побежать к двери, оставшейся приоткрытой. Я слышу тихие голоса соседей, слышу зловещий смысл шипящего слова, которое они произносят: самоубийство. Это кошмар, который много-много раз являлся мне ночью; этот дурной сон о мерцающих синих огнях, бегущих в никуда, отчего я просыпаюсь, задыхаясь, а слезы текут по моим щекам, и сердце колотится прямо в горле.

И всякий раз, пробуждаясь, я понимаю: это был всего лишь сон.

Но далеко не все в порядке. Никогда не бывает все в порядке.

Официант ставит передо мной мой салат, и я стараюсь собраться, пытаюсь вызвать на лице улыбку и качаю головой, когда он обращается с вопросом, не нужно ли мне чего-нибудь еще. Я приступаю к обеду. Обычно я просто накидываюсь на еду, но сегодня у меня нет аппетита. Я слишком занята размышлениями об этой вспышке осознания, вызванной, без сомнения, мыслями о смерти моей прабабушки и проехавшей мимо полицейской машиной.

А затем я понимаю, что наряду с этим шокирующим, чрезмерно ярким воспоминанием, которое я старательно подавляла в течение стольких лет, в моем сознании возникает еще одно трепетное чувство, которое превращается в вопрос: чья рука открыла этот запертый сейф в моей голове? У меня такое чувство, что это не дело рук кого-то из моих знакомых. Этого не могла сделать ни Клэр, ни моя мать.

Когда мое сердце наконец начинает успокаиваться и я оглядываю многолюдное, шумное кафе, представляя, что прямо здесь находятся Мирей и Клэр, хоть это и происходило полвека назад, я понимаю, что ищу еще кого-то. Того, кто пропал. Третью девушку с фотографии.

Где же Вивьен?

1941

Все головы в пошивочной повернулись, как по команде, когда мадемуазель Ваннье вошла в сопровождении новой девушки. В моментально наступившей тишине, когда смолк шум швейных машинок и прекратился тихий шорох разговоров, одна из булавок, которыми пользовалась Мирей для того, чтобы скреплять фрагменты блузки, с легким стуком упала на пол. Она быстро наклонилась, чтобы поднять ее, пока та не провалилась в трещину между досками и не потерялась: замена стоила бы дорого, поскольку главные поставки металлоизделий направлялись на военные заводы в Германии.

Когда она выпрямилась, мадемуазель Ваннье уже представляла остальным новую швею.

– Девочки, это Вивьен Жискар. Она пришла к нам из atelier в Лилле, где приобрела ценный опыт работы с шифоном. Теперь будет кому помочь тебе, Клэр, с отделкой и вышивкой бисером. И она тоже станет жить наверху. Пожалуйста, помогите ей почувствовать себя как дома.

Мирей отодвинула свою работу, освободив место за столом, и отыскала для Вивьен стул, с которого та улыбнулась своим новым соседкам, а затем поставила рядом свой швейный набор и надела тщательно выглаженный белый халат.

Мирей сразу понравилось, как выглядело это новое дополнение к их коллективу. У девушки были широкие карие глаза и длинные волосы медного цвета, которые она носила заплетенными в толстую косу, чтобы они не мешали работе. Здорово было приобрести новую соседку по комнате, особенно теперь, когда другие девушки переехали, и в квартире оставались только Мирей и Клэр. Их пути, казалось, вели их в совершенно разных направлениях, и дистанция между ними ощущалась сильнее, чем когда-либо. Так что, возможно, присутствие этой новой девушки поможет немного оживить атмосферу.

Тем вечером вместе с ними ужинали три портнихи, а Вивьен достала плитку шоколада, чтобы скрасить их скромную еду из хлеба и супа.

– Вот одно из немногих преимуществ того, что Лилль является частью Бельгии в наши дни, – сказала она, развернув обертку, украшенную фирменными знаками «Кот-д’Ор» – пальмой и слоном. – Там действительно делают очень хороший шоколад, когда могут достать ингредиенты.

У Мирей потекли слюнки от предвкушения. И с каким же удовлетворением она вздохнула, взяв один кубик и позволив ему растаять на языке.

– Не могу вспомнить, когда в последний раз пробовала что-нибудь подобное. Как это тебе удалось заполучить ее?

Вивьен улыбнулась, и ее широкие глаза, казалось, при этом осветили все ее лицо.

– Это презент от моей семьи. Думаю, они всерьез обеспокоены тем, что здесь, в большом нехорошем городе, вовсе нечего есть.

– Да, по этому поводу они были практически правы, – засмеялась Мирей, указывая на пустые суповые тарелки и разбросанные на разделочной доске крошки – все, что осталось от их скудного ужина. – А твоя семья все еще в Лилле?

– Мои родители живут к северу оттуда. – Вивьен неопределенно махнула рукой и снова протянула шоколад.

– У тебя есть братья и сестры? – спросила Клэр, беря еще один кубик.

– Всего один брат. А как насчет тебя?

Пока девушки болтали, смакуя каждый лакомый кусочек шоколада, Мирей казалось, что их дружба этим вечером вновь окрепла – и что на вкус она была лучше любого деликатеса от самого изысканного бельгийского шоколатье. Клэр, казалось, тоже выглядела счастливее и даже расслабилась в обществе новой соседки, настолько, что смогла немного рассеять молчание, скопившееся за последние недели в их комнате, словно холодный речной туман.

Словно для того, чтобы стереть возникшее между Мирей и Клэр препятствие, Вивьен привезла с собой новости совсем из другой Франции, за пределами города.

– Когда армии Гитлера наступали, началась осада Лилля. Это были просто ужасные дни. Французский гарнизон отчаянно сражался и сумел удержать город достаточно долго, чтобы позволить эвакуировать союзные войска из Дюнкерка. Но в итоге власть нацистов подавила любое сопротивление. Их танки прошли в центр города, так что нашим войскам пришлось сдаться. Через Большой рынок в Брюсселе шли тысячи солдат, которые уже были военнопленными. На это ушло несколько часов. – Вивьен покачала головой, вспоминая увиденное. – А затем все эти тысячи людей исчезли. И вдруг наш город перестал быть… французским. На своих картах немцы обозначили новые границы и постановили, что Лилль теперь является подконтрольным бельгийской администрации. Словом, на пару лет воцарился настоящий кошмар.

Вивьен рассказала, как ее заставляли работать на прядильных фабриках, выделывая нити для гитлеровской военной машины.

– Но я ухитрялась немного подрабатывать на стороне, потому что умела шить как следует. Поскольку у моих друзей и соседей давно уже не было новой одежды, мои навыки пригодились как нельзя кстати. Я быстро смекнула, как перелицовывать пальто в платья, а платья в юбки. Мне даже удалось смастерить для графини Жаклин де Риб костюм из пары занавесок, которые ей удалось спасти из своего дома, прежде чем его отдали на откуп немецким офицерам. Именно она помогла мне получить работу здесь, в ателье Делавина. До войны она была одной из лучших моих клиенток.

В тот вечер, когда Мирей лежала в своей постели, дожидаясь сна, она раздумывала о своей новой подруге. Виви, как они почти сразу стали называть ее, казалась истинно родственной душой, и Мирей была рада, что она теперь живет в одной с ними квартире. И все же, когда голодные спазмы, которые никак не могли утолить несколько кусочков шоколада, сжали ее желудок, она поняла, что на самом деле Виви почти ничего не рассказала о себе. Она поделилась множеством деталей о своей работе в местной мастерской до того, как Лилль поглотила война, где она специализировалась на весьма деликатной работе по пошиву шифоновых вечерних платьев для светских дам; она рассказала им, как тяжело было работать на фабрике, постоянно вращая механизм, который каждый час наматывал тысячи ярдов пряжи под надзором немецкого мастера; она описала бессонные ночи, проведенные во время бомбардировок британскими военно-воздушными силами на близлежащих металлургических заводах и железнодорожных станциях. Но, когда ее веки уже тяжелели, Мирей поняла: все описанное казалось каким-то безличным, словно снятая кинохроника. Она очень мало рассказывала о своей семье – родителях и брате, которых упомянула мимоходом.

Неважно, подумала она, впереди будет еще много вечеров, которые они будут проводить вместе и делиться не только едой, но и историями. Ее губы изогнулись в довольной улыбке, когда сон наконец сморил ее, как это происходило всегда, невзирая на голод, холод и вездесущую, ноющую тревогу быть пойманной или осужденной как член Сопротивления. Наконец бремя, которое она держала на своих плечах все те часы, которые бодрствовала, исчезло, и она заснула.

* * *

Клэр тоже понравилось общество Виви. Она была настоящим глотком свежего воздуха в их квартирке, и до чего же приятно было, когда рядом есть кто-то, кому можно рассказать об Эрнсте. Виви расспрашивала ее, и казалось, что их отношения она воспринимала так, как не могла или не хотела этого делать Мирей. Хотя Клэр была вынуждена признать, что общество Виви немного взволновало даже Мирей. Вся Виви была легкой, воздушной, и это было заразительно для окружающих; ее дружба во многом улучшила атмосферу в пошивочной, да и в мансарде тоже, по крайней мере, для Клэр.

Однажды вечером Эрнст пригласил Клэр на ужин в Brasserie Lipp, оживленный ресторан на бульваре Сен-Жермен, который славился своим сытным меню в немецком стиле. Клэр не могла вспомнить, когда в последний раз она так вкусно обедала, как бралась за вилку и погружала ее в тарелку, полную свинины, утопающей в кальвадосе и сливках. Эрнст ел с удовольствием, но она вскоре отложила вилку и нож, неожиданно обнаружив, что чересчур сытная пища – не то, к чему привык ее желудок или с чем он мог справиться. Она оглядела комнату, любуясь плиточными панелями на стенах с изображением цветов и листвы, а также большими высокими зеркалами. И вдруг всмотрелась в неожиданно привлекшее ее внимание знакомое лицо. В одном из зеркал отразилась молодая женщина, волосы которой падали на спину густой косой. Это была Виви! Клэр слегка вытянула шею, чтобы рассмотреть, с кем она была. За столиком сидели еще двое. Один из них был мужчина с песочными волосами, одетый в белоснежную рубашку и галстук с узором пейсли; казалось, весь он был окружен атмосферой почтительности, при этом выглядя совершенно расслабленным и непринужденным в окружающей его роскоши. Пока она смотрела, он достал бутылку белого вина из стоящего на столике ведра со льдом и протянул руку, чтобы наполнить бокал третьего человека, сидящего за столиком, унылой женщины в серой униформе. Что ж, подумала Клэр, выходит, я не единственная, кому нравится компания наших немецких соседей. Она задалась вопросом, стоит ли ей подойти и поздороваться с Виви, может быть, даже представить ее Эрнсту. Возможно, они могли бы устроить вечеринку, отправившись потанцевать в какой-нибудь ночной клуб.

Но когда она поделилась этим с Эрнстом, он оглянулся и, казалось, узнал женщину в форме.

– Не стоит, – сказал он, вытирая жир с губ льняной салфеткой. – Ни к чему. Я знаю ее по офису – скука смертная. Я бы предпочел наслаждаться твоим обществом без необходимости разделять его с кем бы то ни было. Но, может быть, как-нибудь при случае ты познакомишь меня со своей подружкой. Она выглядит очень приятно.

– Так и есть, – сказала Клэр. – Она настоящая веселушка. И хорошая швея вдобавок.

На следующий день, когда другие девушки болтали в пошивочной, Клэр тихо спросила Виви, понравилась ли ей еда минувшим вечером. Была ли это игра ее воображения или Виви действительно немного испугалась?

– Я не знала, что ты тоже была там, – сказала она. – Тебе надо было подойти и поздороваться.

– Не волнуйся. – улыбнулась Клэр. – Можешь представить меня своим друзьям в следующий раз. И я ничего не скажу Мирей. Думаю, мы обе знаем, какой занудой она иногда становится!

Виви кивнула, опустив взгляд к своей работе, поскольку цокот каблуков мадемуазель Ваннье по половицам положил конец еще одному разговору.

* * *

Наконец случилось нечто, слегка расшевелившее зарождающуюся дружбу Клэр и Виви. Такие проблески выхода в свет были настоящей редкостью, тем более что остальные предложения отправиться в ресторан или ночной клуб вежливо отклонялись. Во всяком случае, Виви казалась Клэр слишком сосредоточенной на своей работе. Часто, когда все остальные собирались на вечеринку, Виви оставалась одна в пошивочной, склонившись над какой-нибудь особенно сложной вышивкой бисером или кропотливо подшивая подол шифонового платья; ее игла вспыхивала под светом угловой лампы, пока она подбирала нитки, одну за другой, из тонкой ткани, лежавшей у нее на коленях.

– Ты слишком усердно работаешь! – однажды попеняла ей Клэр, вернувшись в квартиру намного позднее того, как город погрузился во тьму по наступлении комендантского часа.

Виви улыбнулась, но ее лицо выглядело осунувшимся от усталости.

– Работа над этим платьем для чаепитий оказалась сложнее, чем я ожидала. Но завтра суббота, так что мне не придется вставать слишком рано.

– Тогда давай пойдем погуляем. Едва ли тебе удалось хоть чуть-чуть осмотреть Париж. Мы с Эрнстом должны были завтра поехать в Лувр, но ему придется работать. Так что давай отправимся туда вдвоем. Можно позвать и Мирей, если она, конечно, захочет.

И вот три девушки надели свои лучшие юбки и жакеты и вышли на улицу вместе. Виви вытащила из сумки камеру и сказала:

– Раз уж мы собираемся осмотреть достопримечательности, давайте я сделаю несколько снимков. – Она показала Клэр и Мирей, как им надо встать у витрины ателье Делавина.

– Подожди! – воскликнула Клэр. Она подбежала к мужчине, только что спешившемуся с велосипеда. – Месье, не могли бы вы сфотографировать нас троих? – спросила она.

– Bien sûr[23]. – Мужчина улыбнулся, увидев девушек, одетых для прогулки, и щелкнул затвором камеры. – Bonne continuation, mesdames[24]. – Он улыбнулся, вернув камеру Виви, и продолжил свой путь, толкая свой велосипед вдоль бульвара и весело насвистывая.

Смеясь и болтая, Клэр, Мирей и Виви подошли к реке и двое из них перешли на правый берег, а Виви остановилась, чтобы сфотографировать Нотр-Дам и остров Ситé.

Липы в садах рядом с Сеной были одеты в свои свежие зеленые наряды, махали и кивали девушкам, когда они проходили по quai[25] в эту яркую и свежую майскую субботу.

Несмотря на разочарование от того, что Эрнст подвел ее, сердце Клэр буквально пело, пока они гуляли. Но наверняка еще найдется возможность выбраться сюда и с ним, ведь впереди целое лето. Они вместе бродили бы по тем же улицам, взявшись за руки, вместе строили бы планы на будущее. Она даже осмелилась представить, что когда-нибудь наступит лето, когда она сможет прогуляться здесь с обручальным кольцом на пальце, толкая перед собой коляску с пухлым белокурым ребенком, который будет смеяться и махать покрытым солнечным светом липовым ветвям над своей головой. Но она поняла, что на данный момент компания ее подруг более чем компенсировала отсутствие Эрнста.

Она чувствовала себя совершенно беззаботной, чего с ней не случалось за долгие месяцы. Со времен приезда в Париж она ощущала почти полную изолированность от остального мира, а визит Жан-Поля по-настоящему раскрыл ей глаза на то, насколько она отрезана от своей семьи и своих корней в Бретани. Она написала отцу и Марку в Порт-Мейлон и, хотя на открытках еще было дозволенное место, несколько строчек так и остались пустыми: она написала, что у нее все в порядке и в Париже ей хорошо, что она скучает по ним и дарит им всю свою любовь. Она испытала подлинное облегчение, когда передала открытку в почтовое отделение, и почувствовала, что ее связь с семьей восстанавливается, только тогда осознав, насколько искренними были чувства, о которых она писала. И она очень дорожила карточкой, которую получила от своего Papa[26], где говорилось, как сильно он за нее переживает.

Никто из них раньше не был в Лувре, поэтому, проходя сквозь пещерообразную прихожую, они испытали настоящее благоговение, минуя двоих охранников, которые, подобно часовым, стояли у двери.

Они бродили по комнатам, в которых некоторые стены вплоть до плинтусов были обнажены, словно многие из произведений искусства были загадочно унесены неким духом; несколько галерей были полностью закрыты. Но в музее оставалось еще более чем достаточно картин и скульптур, чтобы их интерес не угасал. Девушки немного отдалились друг от друга, медленно передвигаясь по открытым галереям, теряясь в бесконечных пейзажах и лицах портретов, которые годами смотрели с этих стен.

Повернув за угол, Клэр оказалась в комнате с огромными алебастровыми изваяниями времен итальянского Возрождения. Она смутно осознавала, что Мирей и Виви входят в галерею позади нее, когда подошла к скульптуре лежащей женщины, оцепленной красной бархатной веревкой, восхищаясь тем, как облегающие ее одежды, вырезанные из твердой горной породы, выглядят текучими и хрупкими, словно шелка, с которыми ежедневно работают швеи.

Вдруг ее взгляд привлек профиль молодого человека, который задумчиво ходил вокруг огромной статуи римского императора. Ей потребовалось время, чтобы узнать его в гражданской одежде, но затем ее сердце подпрыгнуло от радости. В конце концов он пришел.

– Эрнст! – позвала она и направилась к нему, ее лицо засияло от неожиданной радости, когда она увидела его здесь.

Услышав свое имя, он повернулся к ней. Но вместо того, чтобы обрадоваться вместе с ней, он изменился в лице и отступил на шаг назад, подняв одну руку, словно собирался защищаться, если она подойдет ближе.

В замешательстве Клэр заколебалась, ее улыбка померкла. А потом она замерла, когда из-за постамента статуи появилась женщина в элегантном твидовом костюме. Она держала за руку маленького мальчика, чьи волосы были почти такими же белыми, как у его матери. Пока Клэр наблюдала, объятая ужасом, женщина протянула свободную руку, чтобы погладить Эрнста по спине, говоря что-то по-немецки. А маленький мальчик протянул ручки, и был поднят человеком, которого он называл «Vati»[27].

Когда все трое отвернулись и покинули галерею, Клэр почувствовала, как ее колени подкосились, и она вцепилась в красную бархатную веревку – точно такую же, как та, которая разделяла столики в ночном клубе в канун Нового года, чтобы хоть немного собраться с силами.

А потом к ней подошли Мирей и Виви и поддержали, чтобы она не упала на пол. Они повели ее прочь, а сердце ее разлеталось на тысячу осколков.

Гарриет

После знакомства с последней главой истории Клэр, я планирую посетить Лувр. Не так уж просто выкроить время для осмотра достопримечательностей, когда в «Агенстве Гийме» ритм работы продиктован Показами, именно так, с заглавной «П». Уже сейчас, хотя еще январь, а над городом висит мокрое серое небо, мы начинаем готовиться к весенним и летним показам от Haute Couture, запланированным на этот же месяц. Я уже воодушевилась этим событием и полна решимости как следует поработать, чтобы, когда дойдет до подготовки к очередной Парижской неделе моды, быть по-настоящему на коне. Понимаю, как это может быть утомительно, но вместе с тем я испытываю и волнение, так что просто не могу дождаться, когда мне доведется пережить все это.

Наконец в работе наступает короткое затишье. Унылое воскресенье, в квартире холодно и на меня накатывает легкий приступ клаустрофобии – просто идеальный день для посещения Лувра. Тьерри соглашается сопровождать меня, и мы встречаемся возле стеклянной пирамиды, расположенной прямо у современного входа в музей со стороны площади Каррузель. Когда я туда добираюсь, он уже ждет меня, глубоко упрятав руки в карманы парки, его волосы ерошит ветер, кружащий по открытой со всех сторон площади. Мы обнимаемся, коротко и слегка неловко, понимая, что впервые оказались, можно сказать, наедине, без толпящихся вокруг друзей и пришедших на концерт зрителей, которые скрывают наше молчание.

Но, как выясняется, нам очень комфортно вместе, пока мы проводим день в блуждании по галереям. В наши дни музей гораздо полнее, чем это было в годы войны, когда французы старались спрятать одни свои величайшие сокровища, а многие другие оказывались в руках немцев. Собрания произведений искусства демонстрировались и сейчас, хотя Лувр, безусловно, очень изменился – главным образом, конечно, благодаря стеклянным пирамидам, да и другим новшествам тоже.

В одном из залов Тьерри уходит немного вперед, а я останавливаюсь перед алебастровой статуей, изображающей лежащую женщину, тело которой так изящно драпирует одежда, что невозможно поверить, будто она, как и сама статуя, сделана из камня. Может быть, это та самая скульптура, на которую смотрела моя бабушка, когда повстречала здесь Эрнста и его семью десятилетия назад?

С тех пор как я узнала, какое унижение пережила Клэр и как здесь, в Лувре, было разбито ее сердце, я больше, чем когда-либо, жажду найти с ней как можно крепче тесную связь. Я взглянула на ту самую фотографию, и мое сердце облилось кровью, когда я представила себе день, в который она была сделана: день, что начинался так прекрасно, день, что был полон радости и оптимизма, когда она надела все лучшее и отправилась гулять с подругами. И который закончился таким кошмаром.

Я осознаю, что чувство стыда из-за наивности и ужасного выбора моей бабушки сменяется во мне состраданием к ней и холодной яростью к Эрнсту. Как он мог посметь дурачить ее, играть эмоциями, пользоваться ее юностью и невинностью? Нанесла ли эта разрушительная встреча в Лувре один из страшных ударов ее несчастному сердцу? Была ли она достаточно сильна, чтобы преодолеть этот удар, или что-то навсегда сломалось в ней в тот день? Неужели это мимолетное столкновение раз и навсегда непоправимо изменили ее жизнь? Может ли разбитое сердце вновь любить по-настоящему?

Был ли этот момент, нанесший рану моей бабушке, определяющим для судьбы моей матери?

Грусть переполняет меня, так как я, еще сильнее, чем прежде, переживаю потерю бабушки и мамы. И тоже боюсь. Потому что мне интересно, не моя ли это неизбежная судьба – чувствовать себя брошенной ими… И знать, что моя связь с жизнью может быть такой хрупкой и такой ненадежной.

Спешу уйти из скульптурной галереи, чтобы избавиться от этих болезненных мыслей. Хочется догнать Тьерри и получить от него утешение. Как бы мне хотелось, чтобы Мирей и Вивьен были рядом со мной в такие моменты, чтобы я могла впитать часть их силы и их joie de vivre[28].

1942

Мирей и Виви пытались всеми силами успокоить ее, когда они вернулись в квартиру после той ужасной встречи с Эрнстом и его семьей в Лувре, но Клэр закрылась в своей комнате, не желая видеть жалость, написанную на их лицах, понимая, какой она была идиоткой.

Вечером Мирей постучала в дверь и подала Клэр миску с рагу.

– Ну же, – умоляла она со всей возможной добротой. – Тебе нужно поесть. И беречь силы.

Клэр покачала головой, ее просто тошнило от пережитого унижения, но Мирей, сев на кровать рядом с ней, продолжала настаивать.

А затем внутри нее словно распахнулись шлюзы, и Клэр зарыдала в три ручья.

– Ну как я могла быть такой глупой? Он потому и выбрал меня, раз видел, что перед ним глупышка, которая в два счета поддастся его чарам?

Мирей покачала головой.

– Ты вовсе не глупышка. Просто ты еще слишком молода и неопытна для этого мира. Возможно, он почувствовал, насколько ты невинна. Вот и потчевал теми речами, которые тебе хотелось бы услышать.

– Да, но я с готовностью принимала их вместо того, чтобы задаться вопросом, а есть ли в них хоть доля правды. – Щеки Клэр загорелись при воспоминании о том, как он о чем-то перешептывался со своими коллегами при выходе из ресторана и как все они покатывались от смеха. Как она сказала Мирей, тогда ей все это казалось безобидными подшучиваниями, так сказать, частью образа жизни этого человека, которого все считали душой компании, да и сам он, по всем признакам, весьма любил эту роль. Но теперь она задалась вопросом: для скольких же шуток послужила предметом она сама?

Борясь с чувствами унижения и стыда, она рыдала на плече Мирей, рассказывая ей о своей семье. Ей врезались в память слова Жан-Поля об Эрнсте, и она пыталась тогда убедить себя, что брат просто не осознает, насколько тяжела жизнь в большом городе. Даже в лучшие времена женщины не отличались большой стойкостью, а война еще сильнее ослабила их, но общение с Эрнстом вызывало у нее чувство безопасности, вдобавок изрядно приправленное роскошью и завистью посторонних. Теперь ей открылось, что вся эта «безопасность» складывалась из фантазий, которые она сама сплетала из дареных шелковых чулок и поднесенных бокалов шампанского.

– Как я могла из-за этого предать своих братьев? О, Мирей, не могу представить, что они думают обо мне! Жан-Поль отправился в рабочие лагеря, осознавая, что я… – она заколебалась, пытаясь подобрать подходящие слова. – Наслаждаюсь вниманием врага. Как бы мне хотелось сказать ему сейчас, что до меня дошло, насколько я ошибалась!

Мирей погладила ее по руке, успокаивая. Вздохнув, она сказала:

– Что ж, ты не первая девушка, у которой закружилась голова от небольших, хотя и роскошных подачек, да и от того, что он снизошел до тебя. Важно лишь то, что ты теперь накрепко усвоила этот урок. В следующий раз, когда на твоем пути встанет лихой немецкий офицер, ты, скорее всего, уже не станешь клевать на эту приманку.

– Я эту приманку вовсе не замечу, – яростно отозвалась Клэр, и от этого Мирей даже улыбнулась. – Ненавижу нацистов. За все, что они сделали. Мне. Моей семье. И моей стране.

* * *

Пока в последующие месяцы она пыталась справиться со своим разбитым сердцем и сосредоточиться на работе, Клэр буквально чувствовала, как воздух постепенно начинают наполнять перемены. Во время первого вторжения немцев жители Парижа словно оцепенели. Быть может, поначалу они верили фашистским плакатам с изображением доброжелательных нацистских солдат, гарантирующих защиту народу и пищу голодающим детям Франции. Но когда на смену последнему листку года пришел новый календарь, настроение изменилось.

Город охватило чувство нестабильности. По сарафанному радио распространялись рассказы о протестах и актах неповиновения, говорили даже, что некоторые члены Сопротивления осмеливались нападать на немецких оккупантов. Естественно, ответные меры против таких актов были быстрыми и жестокими: казни производились прямо на улицах, и каждый знал, каким грузом наполнены поезда, все чаще отправляющиеся со станций Восточного вокзала и вокзала Аустерлиц. Ходили также слухи о лагере для интернированных в пригороде Дранси к северо-востоку от центра города, куда отправлялись арестованные евреи – граждане Франции. Тот факт, что этот лагерь патрулировался французской, а не немецкой полицией, лишь усиливал чувство гнева, которое все сильнее вскипало в сердцах парижан.

А теперь это беспокойство начало проникать и в сознание Клэр. Она переживала за своих братьев, за Жан-Поля и Тео. От них не было никаких новостей. Удалось ли им повстречаться в Германии? Она надеялась, что это так, что они работали вместе на одном из заводов, поддерживая друг друга духовно, чтобы в один прекрасный день вернуться домой, во Францию. Она оплакивала Люка; всякий раз, когда она представляла его, лежащего в военной могиле на востоке все то время, которое она беззаботно и глупо проводила с Эрнстом, агентом того самого режима, который убил ее брата, ее тошнило от самой себя. Казалось, что те месяцы она провела словно в сомнамбулическом трансе, соблазненная иллюзией, что деньги и гламур изменят ее жизнь, отвлекаясь от реальности, от того, что на самом деле происходит в мире вокруг нее.

Однако время шло, и настроения в городе, да и внутри нее самой, продолжали меняться. Рана на ее сердце потихоньку сглаживалась – так происходит со всеми у кого достаточно времени и хороших, добрых друзей, – и по мере этого исцеления Клэр становилась кем-то новым. Тяжелый урок, который она усвоила, заставил ее задуматься о том, каким человеком она была, и о том, какой хотела бы стать; так, постепенно, внутри нее начала зреть решимость.

И вот однажды вечером, когда Виви снова осталась в одиночестве трудиться в пошивочной, Клэр постучала в дверь комнаты Мирей.

– Войдите! – донесся изнутри голос подруги.

Клэр перешагнула через порог, в крошечную спальню под карнизом, и некоторое время стояла в молчании, уперев сжатые кулаки в бока. Затем она сказала:

– Я хочу помочь. Скажи мне, что я могу сделать, Мирей. Теперь я готова дать им отпор.

Мирей поднялась с того места, где сидела на кровати, и тихо, но твердо закрыла дверь. Затем она похлопала по стеганому покрывалу, жестом приглашая Клэр присоединиться.

– Это не так-то просто, Клэр. Ты уверена, что готова решиться на этот шаг? – тихо спросила она.

Клэр кивнула.

– Я ненавижу их. Я ненавижу то, что они сделали и со мной, и с моей семьей, и за то, что они продолжают творить с нашей страной. Жаль, что мне пришлось потратить столько времени на раздумья, но теперь я готова.

Мирей посмотрела на нее долгим, оценивающим взглядом, как будто видела подругу впервые.

– Очень хорошо, – сказала она наконец. – Я поговорю кое с кем. А потом дам тебе знать.

Клэр спала в эту ночь глубже, чем за многие годы, как будто вновь обретенная решимость укрыла ее теплым одеялом, которое могло растопить горький лед, сковывавший ее тело так долго. И когда он растаял, последние кусочки ее разбитого сердца собрались воедино, обретя новую силу.

* * *

Одним морозным февральским утром Мирей и Клэр пересекли Пон-Нёф. Это было в воскресенье перед Великим постом, звонили колокола Нотр-Дам, призывая верующих на мессу, но девушки продолжали идти, двигаясь к правому берегу Сены и продолжая следовать вниз по течению вдоль серебряной ленты реки, пока не достигли садов Тюильри. В окнах пекарен, мимо которых пролегал их путь, не было никакой специальной выпечки, да и конфет тоже: словом, ничего, чем можно было бы порадовать себя во время нынешней Пасхи. Война кусалась теперь сильнее, чем когда-либо, и постоянный голод терзал девушек. Однако они уже настолько привыкли к этому чувству, что почти его не замечали.

У входа в парк Мирей положила руку на ладонь Клэр, остановив ее на мгновение.

– Ты все еще уверена, что хочешь пойти на это, Клэр? Задних мыслей не появилось?

– Нет. Я уверена в себе больше, чем когда-либо.

Мирей улыбнулась при виде решимости, которая отразилась на лице ее подруги. Это было нечто новое, чего она раньше не замечала в нежной натуре Клэр до недавнего времени, так что теперь перед ней была новая сторона характера подруги, дремавшая до поры до времени. Но теперь она пробудилось, и Мирей узнала в ней пламя решительного неповиновения, то самое пламя, которое горело в ее собственной груди.

Мирей потребовалось несколько недель для того, чтобы убедить других членов движения, что на Клэр можно положиться. Она не стала скрывать от них ее прежнюю связь с немецким офицером, но вдобавок сообщила, что уверена в приверженности ее подруги работе против захватчиков – и о том, что проверка твердости ее характера заняла у нее несколько месяцев. В конце концов красильщик сказал ей, что месье Леру готов встретиться с Клэр, поскольку для нее нашлась подходящая работа:

– Он будет проходить мимо галереи Жё-де-Пом в одиннадцать часов. Он хочет поговорить с ней, посмотреть, действительно ли она нам подходит.

Она узнала его высокую фигуру на расстоянии, задолго до того, как он приблизился. Он прогуливался мимо входа в галерею, где когда-то были выставлены прекрасные картины Моне с водяными лилиями. Теперь произведения искусства хранились за закрытыми дверями, и на страже их снаружи стоял немецкий солдат. Впрочем, казалось, что месье Леру присутствие солдата ничуть не беспокоило: проходя мимо, он даже кивнул куда-то в сторону охранника. Когда девушки подошли туда же, немного медленнее – все-таки где-то рядом находился нацистский солдат – он остановился, словно приятно пораженный и обрадованный тем, что ему довелось повстречать на прогулке девушек, наслаждавшихся ярким весенним солнцем. Навстречу им он приподнял шляпу, и Мирей представила Клэр, которая некоторое время смотрела на него с недоумением, будто узнав и пытаясь вспомнить, где и когда они виделись. Он улыбнулся обеим девушкам, а затем, словно вежливо предлагая им продолжить совместную прогулку, указал на отдаленную аллею из грабов и буков, и они зашагали рядом.

Всем окружающим он со всей очевидностью должен был казаться еще тем ловеласом, каковым и считался. Мирей слышала, как модели судачили о нем, пока подкалывала подол заказанного им женского пальто. Одна говорила:

– Наверняка у него несколько любовниц. Думаю, он потому на каждый заказ просит оформить отдельный счет и платит наличными, чтобы они друг о дружке не проведали. Вот уж кому грех жаловаться, загружен до упора! Да и похоже, наших нацистских гостей он тоже привечает. Я видела его в пивном ресторане Brasserie Lipp тем вечером, так вот, он угощал обедом типичную «серую мышь». Думается мне, пожевать бы ей квашеной капусты, дом бы вспомнила. Во всяком случае, я надеюсь, что это пальто не для нее, это же самая настоящая сухая клецка. А еще кое-кто говорил, что он там же иногда встречается с немецкими офицерами и их женами.

– Он очень красивый, эти песочные волосы делают его таким утонченным, – заметила другая модель, томно перевязывая свой шелковый халат, в результате чего он слегка распахнулся, открывая черное кружево белья, которое она носила под ним. Она в очередной раз затянулась сигаретой и выпустила дым в потолок комнаты за салоном, где модели коротали время между визитами клиентов.

Первая модель потянула носом.

– Что ж, если тебе такие типчики нравятся… в принципе, похаять его нечем. На мой вкус, он как-то слишком по-немецки выглядит, особенно если учесть компанию, с которой он водится. Ой, – возмутилась она, отпрянув от Мирей, которая опустилась на колени у ее ног вместе с подушечкой для булавок. – Что ты там творишь с этими булавками, растяпа! Если найду хоть одну в чулке, тебе неделю придется пахать, чтобы скопить на новые!

Мирей наклонила голову и улыбнулась про себя, когда приколола последнюю булавку к подолу пальто.

Если бы только они могли увидеть его сейчас, подумала она про себя, пока они шли по широкой центральной тропе к пруду посреди садов. Словно читая ее мысли, он подарил ей короткую улыбку, прежде чем сосредоточиться на вопросах, которые он задавал Клэр о ее семье и доме в Бретани. Его тон был непринужденным и располагавшим к общению, но Мирей чувствовала, что он испытывает Клэр, все еще не решив, можно ли полагаться на нее как на члена движения.

Они достигли грабовой аллеи и прогуливались под почти вертикальными стенами древесных крон. На первый взгляд их ветви выглядели мертвыми. Но Мирей знала, что если присмотреться внимательнее, то можно разглядеть тугие почки, только и ждущие, чтобы облачить деревья в летний наряд. Когда они втроем шли по проспекту, то кивали в знак приветствия тем немногим людям проходящим мимо, которые также решили пропустить мессу и вместо этого насладиться ясным весенним днем. Через полчаса они двинулись назад к галерее Жё-де-Пом, и месье Леру собрался уходить, прежде чем они вновь попадут в поле зрения охранника. Он улыбнулся и кивнул Мирей, давая понять, что убежден: Клэр достойна того, чтобы занять место в организации.

Повернувшись к Клэр, он сказал:

– Что ж, мадемуазель Мейнардье, спасибо, что добровольно вызвались помочь нам. Мне думается, что из вас выйдет надежный и полезный посланец. Мирей будет консультировать вас и время от времени передавать вам необходимые инструкции.

Он повернулся, чтобы уйти, но затем остановился.

– О, я почти забыл! – Он полез во внутренний карман пиджака и вытащил пакет, в котором оказались три плитки шоколада с характерными изображениями пальмы и слона на обертках. – Лучше бы вам съесть их до начала Великого поста в среду, mesdemoiselles[29].

Девушки буквально задохнулись от восторга.

– Merci, месье.

– Послушай-ка, Мирей, – воскликнула Клэр, – мы ведь можем поделиться с Виви! – Она повернулась к месье Леру. – Это наша подруга – еще одна швея, которая живет с нами над магазином. Она любит шоколад так же сильно, как и мы.

– В самом деле? – ответил он. Затем бросил оценивающий взгляд на Клэр. Показалось ли это Мирей или в его глазах действительно мелькнуло веселье? – Ну, в таком случае мне очень повезло, что с собой у меня оказались сразу три плитки.

Затем выражение его лица снова стало серьезным, и он сказал:

– Всего хорошего, девочки. И будьте осторожны.

* * *

Пульс Клэр участился, когда Мирей сообщила ей о первом задании: нужно было передать послание месье и мадам Арно, содержащее инструкции по транспортировке еврейского бизнесмена, которого они укрывали в течение нескольких дней, пока составлялся план побега, в надежное место. Задание прошло гладко, Клэр добралась до «безопасного дома» и вернулась обратно, встретив на пути только один, и то импровизированный, блокпост. Ей даже удалось улыбнуться охранникам, пока они проверяли ее документы, удостоверяющие личность, и она не колебалась, когда они попросили ее открыть атташе-кейс, который был у нее в руках. Она показала им лежащие внутри ноты и объяснила, что идет на урок пения – точно так, как ее проинструктировала Мирей. Адреса и другие сведения надежно хранились в ее собственной памяти, так что нацисты не стали усердствовать в поисках, лениво перебирая бумаги. Они кивнули ей из-за барьера, а один даже пожелал ей хорошего вечера; затем она продолжила свой путь в Марэ.

Поэтому в следующий раз она почувствовала себя немного увереннее, когда Мирей передала ей записку с грубой картой, нарисованной на обороте, и поручила доставить ее Кристиане, passeuse, живущей на юго-западе города в Булонь-Бийанкуре.

– Ты уверена, что готова пойти на это? – с тревогой спросила ее Мирей. – Предстоит долгий путь, и записку следует надежно спрятать. Снова возьми с собой атташе-кейс и ноты, и пользуйся тем же оправданием – дескать, идешь на урок пения, если тебя остановят. Я бы и сама отнесла эту записку, но сегодня вечером должна быть на вокзале…

Клэр улыбнулась.

– Все будет хорошо, Мирей. Я слегка надпорю подкладку воротника пальто и спрячу записку там. Пара стежков удержат ее в положенном месте, ни один умник не заметит. И я запомнила, как найти Кристиану. Не переживай, и давай встретимся тут же к наступлению комендантского часа.

Уже опускались сумерки, когда две девушки пересекали реку. Мимо них грохотали армейские грузовики, заполненные солдатами, униформа которых была украшена яркими черными и красными знаками отличия, а на северном горизонте лучи дальних прожекторов создавали иллюзию восхода солнца, освещая небеса для союзнических самолетов. На правом берегу Клэр и Мирей быстро обнялись, а затем разошлись.

* * *

По возвращении на Рю Кардинале, когда Мирей открыла дверь квартиры, ее встретила Виви.

– О, Мирей! Я так рада, что ты вернулась. Я уж потерялась в догадках, куда это ты исчезла… – она посмотрела мимо нее на лестничную клетку. – Но где же Клэр? Я думала, что она будет с тобой?

Мирей покачала головой.

– Нет. Она вдруг вспомнила, что ей нужно бежать. Думаю, она скоро вернется.

– Куда же она пропала? – лицо Виви выглядело бледным в свете коридора, и Мирей озадачила серьезность ее тона. Виви обычно никогда не спрашивала, куда и зачем ходят ее соседки по комнате, и до сих пор не проявляла интереса к тому, где они находились и чем занимались в свободное время.

– Я… я не могу сказать. В смысле, я не уверена, что… – Мирей запнулась.

Тогда Вивьен обхватила ее руками, настойчиво встряхнув.

– Мирей, ты должна сказать мне. Это очень важно. Я знаю о том, чем вы занимаетесь. Но сегодня вечером… – она глубоко вздохнула, остановилась и стала осторожнее подбирать слова. – Ладно, можешь не говорить, где она, просто скажи мне, в каком направлении она пошла.

Мысли Мирей смешались, она поняла, что это действительно очень важно для Виви, раз она рискнула открыть ей, что знает о существовании подпольной организации.

– Она… она двинулась на юго-запад.

Глаза Виви расширились и стали еще темнее на ее бледном лице.

– Куда именно на юго-запад?

Мирей снова заколебалась, и ее по-настоящему шокировало, с какой неожиданной силой, не вяжущейся с ее хрупкой фигуркой, Виви начала трясти ее.

– Ты должна сказать мне, Мирей! – настаивала она.

Мирей покачала головой. Она не могла выдать эту информацию; ей строго внушили, что этого ни под каким предлогом делать нельзя. Даже то, что она поделится подробностями с теми, кто находится на ее стороне, значило подвергнуть всю операцию дополнительному риску. А потом, совершенно неожиданно, она вспомнила месье Леру и выражение его глаз, когда она и Клэр прощались с ним в Тюильри в тот день: Клэр сказала, что они отдадут третью плитку шоколада своей подруге Виви, а в его глазах проскользнуло очевидное удовлетворение. Он знал Виви. Она была как-то связана с ним. Мирей также вспомнила, как он расспрашивал ее в Café de Flore касательно ее работы в ателье, о швеях, которые жили над магазином, и до нее дошло, что именно он устроил Виви в ту квартиру, чтобы она жила вместе с ними.

Виви снова встряхнула ее более настойчиво.

– Доверься мне, Мирей. Ты должна довериться мне.

Мирей посмотрела в глаза своей подруги и увидела тень мольбы в их ясной ореховой глубине. А потом она сказала:

– Булонь-Бийанкур.

Виви ослабила хватку на руках Мирей и в ужасе подняла руки к лицу.

– Нет! Только не туда! Там же будут бомбить сегодня ночью! Я только что узнала… Завод «Рено»… нужно немедленно идти туда и вернуть ее!

Ужас охватил Мирей, когда слова Виви проникли в ее сознание.

– Но ведь уже поздно, комендантский час… О, Виви!

Вивьен уже натягивала свое пальто.

– Я иду. Мы должны хотя бы попытаться предупредить ее. А вот тебе идти не нужно. Просто дай мне адрес.

Мирей покачала головой: теперь настала ее очередь жестом руки удержать подругу.

– Я пойду, Виви. Я знаю маршрут, по которому она пошла. Нет смысла рисковать нам обеим. Ты и сама это знаешь, даже лучше, чем я.

Она на мгновение крепко обняла Вивьен.

– Спасибо, что рассказала. Теперь оставайся здесь и жди. За Клэр отвечаю я. Сеть не может позволить себе потерять нас троих сразу.

Скрепя сердце, Вивьен вновь вошла в дверной проем. Мирей понимала, что действует правильно, хотя, с другой стороны, ей было ясно, что другие члены движения не согласились бы с ней и посоветовали оставаться на месте. Лучше потерять одного, чем всех. Но речь шла о Клэр. Она не могла сидеть в квартире, ничего не делая, и при этом сознавать, что именно она отправила ее в смертельно опасный район. Ей нужно было найти подругу и вернуть назад в целости и сохранности.

* * *

Клэр пришлось ждать целую вечность, пока не подошел нужный поезд. В наступившие времена метро работало время от времени, рейсы часто отменялись, и закрывались целые станции. Но, в конце концов, искомый поезд таки прогрохотал на перрон, так что она села в него, молясь, чтобы Булонь-Бийанкур была введена в эксплуатацию этим вечером. В противном случае ей пришлось бы возвращаться с последней станции на линии в Пон-де-Севр, что еще сильнее отдалило бы ее встречу с Кристианой. Поезд трясся и качался, тусклые огни вагона периодически мерцали. По крайней мере, она чувствовала себя в безопасности под землей, пусть даже это ощущение было ложным. Все знали, что туннели парижского метро не обладали достаточной глубиной, чтобы обеспечить защиту в случае бомбардировки. Она посмотрела на часы и вздохнула. Путь занял гораздо больше времени, чем она рассчитывала. Если она опоздает на последний поезд, следующий к ее дому, ей придется долго идти до Сен-Жермен и подвергаться риску быть застигнутой на улице после комендантского часа.

Раздраженная задержками на линии метро, Клэр поднималась по ступенькам станции в Булонь-Бийанкуре в весьма позднее время. Чиновник уже начал закрывать ворота.

– Это был последний поезд сегодня вечером? – окликнула она его.

– Да, мисс. Он взглянул на часы. – А вам лучше поспешить домой – через десять минут начнется комендантский час.

Теперь, когда она зашла так далеко, Клэр понимала, что у нее не было иного выбора, кроме как продолжить начатое. Место встречи было уже рядом. Ей полагалось быть там уже час назад: возможно, Кристиана потеряла терпение и ушла, но она должна попытаться. В любом случае, терять было нечего: очевидно, что в пути могут возникнуть задержки из-за патрулей или на блокпостах.

Кафе на углу, расположившееся напротив новых многоквартирных домов, которые были построены для размещения местных рабочих, уже закрывалось, когда она добралась до него. Кристианы не было видно, только пара официантов вытирали столы и убирали стулья. Она стояла снаружи, не зная, что делать дальше. Рискнуть и подождать, пока появится Кристиана, или не стоит этого делать и отправиться назад в Сен-Жермен? Путь предполагал долгие мили пешком, так что придется идти через переулки, чтобы не попасться.

Пока она колебалась, в кафе выключили свет, и улица погрузилась в полную темноту. Окна окружающих домов и предприятий были затемнены, у многих были плотно закрыты ставни, чтобы обезопасить своих обитателей – эта темнота спрятала и ее.

На проходящем мимо шоссе тоже не было никакого движения. Ни проезжающих машин, ни прохожих, спешащих домой. Она опоздала.

Клэр повернулась, чтобы уйти, но ее глаза привлекло легкое движение в одном из окон жилого дома напротив. Почти незаметное движение. Быть может, ей просто почудился проблеск света, как будто кто-то поднял угол затемняющей шторы, а затем поспешно опустил его на место. Ей стало не по себе от мысли, что кто-то мог увидеть ее, но она решила подождать еще минуту, чтобы посмотреть: вдруг кто-нибудь все же явится.

В тенистой, темной тишине улицы раздался почти неслышный щелчок замка, когда дверь отворилась. Затем молодая женщина, которая соответствовала описанию Кристианы, тихо проскользнула через дорогу. Клэр сняла шляпу, и ее пепельные волосы в наступившей темноте стали придавать ей потусторонний вид.

Кристиана прошептала кодовое слово, и Клэр ответила ей нужным образом.

– Уже так поздно, – сказала Кристиана тихим голосом; ее глаза казались разлитыми по лицу темными лужицами. – Идем, за дверью будет безопаснее на тот случай, если за нами кто-нибудь следит.

Они подошли к двери здания напротив, и Клэр быстро вытащила из-под воротника плотно сложенную карту, без слов передав ее.

Кристиана взглянула на лист бумаги и сунула его в карман.

– Вам нужно войти и остаться здесь со мной на ночь, – сказала она.

Клэр покачала головой.

– Нет. Нельзя рисковать, оставаясь вместе – ведь нас могут поймать. Да и ваши соседи могли увидеть меня. Я пойду домой. Не волнуйтесь, я буду держаться подальше от главных дорог. Если кто-нибудь даже и остановит меня, я объясню, что поезда уже прекратили движение к тому времени, как закончился мой урок музыки. – Она подняла потрепанный атташе-кейс.

Кристиана кивнула.

– Очень хорошо. Отправляйтесь немедленно. Пытайтесь держаться в безопасности. И спасибо вам за это. – Она похлопала по карману своего кардигана, где слабо зашуршала бумага.

Клэр выскользнула обратно на улицу и услышала, как за ней тихо закрылась дверь; когда она уходила, то пыталась ступать по жесткому асфальту как можно тише. Темнота, казалось, еще сильнее сгустилась вокруг нее, когда она скользящим шагом двигалась по узкой боковой улочке. Этот окольный маршрут отнимет у нее много времени, чтобы вернуться в Сен-Жермен, но так было безопаснее.

И тут у нее возникло странное ощущение. Тьма как будто начала вибрировать вокруг нее. Она прижала руку к уху, пытаясь прогнать из головы это чувство. Но затем вибрация усилилась, превратившись в низкий шум гудящих самолетных двигателей. Она нервно подняла взгляд, но во тьме нельзя было ничего разглядеть. Она пошла быстрее, а затем побежала, когда шум усилился, превратившись в глухой рев.

Внезапно над ее головой возник яркий свет, как будто все уличные фонари включились одновременно, и она снова взглянула на небо, чтобы увидеть белую полосу сигнальной ракеты, лениво падающей на крыши перед ней.

Как будто во сне ей показалось, что она увидела лицо Мирей, которое внезапно возникло в ослепительной вспышке, прежде чем ревущая тьма поглотила ее.

* * *

Когда Мирей поспешила вниз из квартиры по шаткой лестнице и вышла на Рю Кардинале, то почти столкнулась с человеком, который показался ей смутно знакомым: да ведь это тот самый сосед, катит по улице велосипед, собираясь идти домой спать. Желтая звезда, прикрепленная к его пальто, сияла, как маленькое солнце, в свете, который лился из открытого дверного проема.

– Ого! Что за спешка, мадемуазель? – он засмеялся и протянул руку, когда она развернулась, чуть не упав, пытаясь обогнуть его.

– Пожалуйста, месье, можно одолжить ваш велосипед? Возникла серьезная ситуация, просто чрезвычайная. Я обещаю вернуть его в целости и сохранности. Вы сможете забрать его завтра здесь, у ателье Делавин. – Она скрестила пальцы и коротко помолилась о том, чтобы ее слова действительно оказались правдой. Но если она не сможет вернуть велосипед, это наверняка будет означать то, что и сама она не вернется, так что и за последствия отвечать не придется, решила она.

Неохотно мужчина дал свое согласие, поскольку все-таки узнал ее: она была одной из трех девушек, остановивших его посреди улицы и попросивших сфотографировать их. И по ее лицу, искаженному ужасом, он видел, что ситуация действительно критическая.

– Но я очень прошу вас, мадемуазель, позаботьтесь о нем как следует. Завтра утром мне нужно ехать на работу.

Повернувшись, она через плечо поблагодарила его, сильно нажала на педали и поплотнее уселась в седло, направляясь к мосту.

Пока она двигалась, яростно крутя педали, чтобы как можно скорее добраться до Клэр, проезжая мимо пешеходов и других велосипедистов, ей пришла в голову мысль. Если Клэр добралась туда и обратно без каких-либо задержек, она могла успеть на последний поезд метро. Но если бы это было так, она уже должна была вернуться. Станции, мимо которых проезжала Мирей, были уже закрыты на ночь. Ее легкие горели, пока она мчалась по бульварам. Она молилась, чтобы грузовики с солдатами, возвращавшимися в казармы, миновали ее. Она истово надеялась, что они просто подумают: вот еще одна спешит домой, чтобы успеть до начала комендантского часа. Ее темные кудри развевались, пока она мчалась на велосипеде вдоль набережной, следуя текущей на юг Сене, в глубокой излучине которой приютился пригород Булонь-Бийанкур.

Ей было известно, где должны были встретиться Клэр и Кристиана – это место она сама несколько раз использовала для встреч. Мирей свернула по дороге там, где на углу располагалось кафе, но оно пустовало. Даже сквозь стук пульса в ушах и шум ветра, дующего прямо ей в лицо, она слышала рев приближающихся самолетов, которые готовились начать самую крупную бомбардировку союзников за всю войну, бомбардировку завода, на котором было сосредоточено производство грузовиков для гитлеровской армии.

Внезапно небо озарилось падающими вспышками, осветив небольшую фигуру на переулке, мимо которого она проходила. Она спрыгнула с велосипеда и позвала Клэр по имени, подбегая к ней. А затем первый самолет сбросил свои бомбы на Булонь-Бийанкур, и на улицах воцарился ад.

Порыв ветра и налетевшего с ним мусора охватил место, где находилась Клэр. Секунду спустя он настиг и Мирей, но у нее оказалось достаточно времени, чтобы, повернувшись, повалиться в соседний дверной проем, тем самым сумев оградить себя от самого сильного взрыва и от ударных волн, которые последовали за ним, до последнего глотка высосавших воздух из ее легких. Она поднялась, не обращая внимания на кровоточащие руки и колени, и ринулась в облако густой пыли, душившее узкую улицу. Очередная вспышка осветила мрачную картину, позволив Мирей разглядеть что-то вроде неуклюжего тюка на тротуаре прямо перед ней. Она подхватила Клэр под руки и втянула ее внезапно отяжелевшее тело обратно в дверной проем, прикрывая ее своим собственным телом, когда другой взрыв сотряс землю под ними.

Белый свет вспышек окрасился более теплым оранжевым свечением, так как фабричные здания вспыхнули огнем, и в воздухе прозвучал очередной взрыв. Она слышала надрывный шум самолетных двигателей, когда они набирали скорость, чтобы отклониться от цели для сброса полезного груза.

Ее барабанные перепонки звенели от взрывов после первой волны налетевших самолетов. Пожары, которые бушевали в соседних зданиях, усиливали этот шум своим ревом. При свете пламени она как можно внимательнее осмотрела раны Клэр. Та получила сильный удар по затылку, и все ее волосы были залиты темной кровью. Но в остальном ее тело казалось целым и невредимым. К облегчению Мирей, глаза Клэр открылись, но ее расширенные зрачки были темными, как глубокие черные лужи. Хотя ее взгляд был остекленевшим, каким-то чудом она, казалось, смогла сосредоточиться на лице Мирей. Через несколько мгновений, пока Мирей попыталась стереть своим шарфом бегущую из раны кровь, шепча успокаивающие слова, Клэр попыталась сесть. Ее тело покачивалось, а затем она наклонилась вперед, и ее вырвало. Она пыталась не испачкать пальто, но вышло не совсем удачно.

– Где еще тебе больно? – спросила ее Мирей.

Клэр ошеломленно покачала головой и вздрогнула, приложив руку к волосам, оцепенело глядя на темную липкую жидкость, которая запачкала ее пальцы.

– У тебя сотрясение, – сказала Мирей. – И шок. Но, Клэр, нужно увести тебя отсюда. Может начаться еще один налет, так что нам нужно уйти как можно дальше. Как ты думаешь, если я поддержу тебя, ты сможешь встать?

Клэр не произнесла ни слова, но протянула руку, так что Мирей сумела поднять ее на ноги. Клэр снова начало рвать, и едкая желчь пролилась изо рта на переднюю часть пальто.

– Извини, – пробормотала она.

Мирей закинула руку Клэр за свою шею, а сама обняла ее за спину, затем сделала несколько пробных шагов из дверного проема на улицу. Все было покрыто толстым слоем серой пыли, словно прошел какой-то странный снег, но все же двигаться они потихоньку могли. С огромным облегчением под покровом пыли и мусора Мирей разглядела брошенный велосипед. Она прислонила Клэр к краю магазина и наклонилась, чтобы поднять его.

А потом она почувствовала, что воздух снова начинает резонировать: это приближалась новая волна бомбардировщиков.

– Быстрее, – произнесла она, и голос ее вибрировал от тревоги, когда она снова подхватила Клэр. – Ты можешь сидеть в седле? Обними меня за плечи, а я буду толкать велосипед – так мы сможем двигаться быстрее.

Велосипед вихляло, но ей все же удалось вывести Клэр на главную дорогу. Колеса хрустели по выбитым ударной волной из витрин кафе стеклам. Она молилась, чтобы под них не попал слишком острый осколок, который мог бы проколоть шины. Спеша изо всех сил, насколько это было возможно на пустынной дороге, Мирей вновь услышала рев двигателей самолетов, когда они спустились ниже, и ночь опять озарилась вспышками. Пригнув голову, она задыхалась, а вся спина горела огнем, пока она толкала велосипед среди бетонного крошева и обломков деревьев. При движении велосипед опасно покачивался: это происходило из-за движений Клэр, вызванных головокружением, так что равновесие могло нарушиться в любой момент.

Она свернула за угол, как только началась следующая бомбардировка. К счастью, здешние здания защищали девушек от взрывов, сотрясавших землю под ногами Мирей. В конце улицы она рискнула оглянуться и увидела, что жилые дома, построенные для фабричных рабочих, исчезли в адском пламени и дыме.

Клэр что-то пробормотала, и Мирей пришлось наклониться к ней, чтобы разобрать, что она говорит.

– Кристиана… Нужно вернуться за Кристианой.

Преодолев саднящую в горле тошноту, Мирей снова толкнула велосипед вперед.

Клэр похлопала ее по плечу, на этот раз сильнее и настойчивее.

– Разворачивайся, Мирей… Забери Кристиану! – прохрипела она.

– Нет! – закричала Мирей, ее пронзительный голос даже на мгновение перекрыл шум. – Для Кристианы все кончено, Клэр. – И горячие слезы смешались с пылью, покрывшей ее лицо, пока она тащилась вперед, подальше от горящих зданий, которые пытались укрыться в излучине реки Сены.

* * *

Накатывавшая волнами тошнота заставляла Клэр время от времени проваливаться в сновидения, в которых ей казалось, что она находится в море, на рыбацкой лодке своего отца, пока девушки преодолевали долгий путь обратно в Сен-Жермен. Пронзительный вой сирен вернул ее в действительность. Ее голова пульсировала от боли, а случайные удары велосипеда о бордюрный камень вызывали пронзительную боль в глазах, и тогда она тяжело опиралась на Мирей. Она понимала: подруга изрядно утомилась, так что Клэр изо всех сил пыталась сохранять хоть какое-то равновесие, чтобы уменьшить нагрузку; Мирей же упорно шла вперед.

Никто не останавливал их. Когда вой двигателей бомбардировщиков и сопровождающий его грохот бомб, снова и снова находящих свои цели, наконец стихли, те, кто вел грузовики, которые пронеслись мимо них, главным образом интересовались тем, чтобы добраться до места бомбежки, вместо того, чтобы возиться с двумя изодранными, призрачными фигурами, хромавшими в противоположном направлении на потрепанном велосипеде.

Уже настало раннее утро, когда они добрались до Рю Кардинале, и Клэр устало прислонилась к стене, пока Мирей шарила в кармане в поисках ключа. Она наблюдала за тем, как Мирей отряхнула велосипед, насколько смогла – на нем наверняка осталось несколько новых боевых шрамов после столь напряженной прогулки, но в целом он не пострадал, – и оставила его на лестнице. Затем с помощью Мирей Клэр поднялась на верхний этаж.

При звуке открывающейся двери сразу же появилась Виви, немедленно бросившаяся помогать им.

– О, слава Богу! – воскликнула она. – Вы в безопасности. Я думала, что вы обе погибли… – Она быстро принесла миску с теплой водой и полотенце, чтобы обработать рану Клэр на затылке. Высохшая кровь покрывала почти все ее волосы, и Вивьен очень осторожно принялась вытирать их, отчего вода в миске скоро сделалась темной, как вино, с очередным отжиманием ткани.

Ее нежность и доброта вызвали у Клэр слезы. После чего ее замороженные взрывами чувства стали понемногу оттаивать.

– Давай вытащим тебя из этого пальто, – пробормотала Виви, снимая промокшую от рвоты одежду, которую уже невозможно было спасти. Она бросила пальто в угол. Затем повернулась к Мирей. – Ты тоже, Мирей. Ступай и приведи себя в порядок. Не волнуйся, я позабочусь о Клэр.

Час спустя она уже лежала в постели, облаченная в свежую ночную рубашку и с аккуратной повязкой на голове. Мирей и Виви сели рядом с ней.

Клэр протянула руку, и Мирей крепко сжала ее.

– Не могу поверить, что ты рисковала своей жизнью, чтобы спасти мою, Мирей. Я никогда не забуду то, что ты сделала сегодня вечером, – прошептала она. А потом начала рыдать, думая о Кристиане и о других мирных жителях, погибших во время бомбардировки.

– Шшшш, – Мирей приложила палец к ее губам, отводя ее тонкие волосы, восстановившие золотистый блеск, от ее лица. – Постарайся поспать, Клэр. Завтра мы продолжим нашу работу. Ради Кристианы. Ради всех тех, кто страдает. Мы продолжим нашу борьбу.

Когда веки Клэр, успокоенной присутствием подруг, наконец отяжелели, ей в голову неожиданно пришла мысль.

– Но, Мирей… Откуда ты знала о приближающемся налете?

Мирей посмотрела на Виви и улыбнулась.

– Будем считать, что у нас нашлись друзья на высоких постах.

И затем Клэр тоже улыбнулась, наблюдая, как они крадучись покидают ее комнату, склоняясь под косыми карнизами крыш, чтобы дать ей спокойно поспать.

* * *

На следующее утро мадемуазель Ваннье недовольно нахмурилась, когда Мирей сообщила, что Клэр попала в аварию и ей понадобится несколько выходных для восстановления сил. Когда Мирей привела ее в комнату Клэр, начальница спросила:

– Чем же ты занималась, глупая девчонка? Полагаю, развлекалась и веселилась с каким-нибудь молодым оболтусом. Разве ты не знаешь, насколько это опасно в наши дни? Похоже, прошлой ночью на западе города случилась кошмарная бомбежка. Да вас наверняка убило бы, пролети одна из бомб не по намеченному курсу. – Но от ее взгляда не могло укрыться, что лицо Клэр сравнялось по бледности с повязкой на голове, так что она ласково похлопала ее по руке, сказав при этом: – Лежи, как лежишь. А бисероплетение на том вечернем платье вместо тебя закончит Вивьен. У меня, кстати, найдется немного бульона. Отдыхай как следует, и скоро мы поставим тебя на ноги.

В тот вечер, удостоверившись, что Клэр мирно спит, Мирей потихоньку спустилась по лестнице в atelier, где, как обычно, оставалась одна Виви. Секунду она присматривалась из-за двери. В пустой темной комнате Виви низко склонилась над каким-то рукоделием, а ее рыжеватая коса светилась в пятнышке света от единственной угловой лампы на столе рядом с ней.

Неожиданно осознав, что она не одна, Виви вскочила и быстро натянула пенку ярко-розовой шифоновой юбки, которую она должна была подшить, на то, что казалось простым квадратом белого шелка. Мирей притворилась, что ничего не заметила, и у Виви сохранилась иллюзия, что ее всего лишь застали за работой над каким-то незаконченным предметом гардероба.

Чтобы дать подруге время справиться с замешательством, Мирей сказала:

– Мне нравится этот цвет. Его называют «фуксия от Скиапарелли». Для мадемуазель Ваннье это обычное дело, – она улыбнулась. – Извини, что побеспокоила тебя. Просто подумала: дай приду, вдруг тебе нужна помощь. Я знаю, что ты получила дополнительную работу, чтобы заменить Клэр. Я не так хорошо управляюсь с бисероплетением, но по крайней мере могу подрезать для тебя нитки, хочешь?

Виви улыбнулась, но покачала головой.

– Это так мило с твоей стороны, Мирей, но я почти закончила. – Она подняла угол ткани – но Мирей заметила, что она тщательно скрывала белый шелковый квадрат под ней – и сказала: – Видишь, всего один участок остался. Я скоро приду.

– Хорошо, – сказала Мирей. – У нас осталось немного тушеной крольчатины. Разогреть ее для тебя?

Несмотря на то, что в чертах Виви читалась откровенная усталость, лицо ее просияло, так же ярко как ее волосы, и, улыбнувшись, она поблагодарила Мирей.

– Это было бы просто прекрасно.

Мирей повернулась, чтобы уйти, но остановилась, когда Виви заговорила снова, положив руку на ткани, которые устилали стол перед ней.

– Мирей? Спасибо тебе.

Во взгляде, которым обменялись девушки, было гораздо больше, чем во всех уже сказанных словах. Это был взгляд понимания, взаимного признания того, что необходимо было оставить недосказанным.

Гарриет

Если бы у Мирей не нашлось достаточно смелости и решимости так яростно крутить педали, когда она стремилась покинуть Булонь-Бийанкур той ночью 1942 года, меня бы не было среди живых. Клэр стала бы одной из многих тысяч людей, погибших в результате бомбардировки, в основном гражданских лиц, подобных Кристиане, живших в бараках, построенных для размещения рабочих недалеко от завода «Рено». Клэр никогда бы не вышла замуж за Лоренса Эрнеста Редмана, и у них никогда не было бы дочери, которую они назвали Фелисити. Следя за этими прекрасными, хрупкими нитями судьбы на протяжении многих лет, я все больше и больше поражаюсь тому, что вообще живу в этом мире.

Иногда жизнь кажется такой мимолетной. Но, может быть, именно из-за этого мы так ей дорожим. Возможно, именно наша глубокая любовь к жизни заставляет нас так бояться потерять ее. Мирей без колебаний отправилась в район бомбежки, чтобы найти Клэр. Вивьен, вне всяких сомнений, отправилась бы за ней, если бы обстоятельства не вынудили ее остаться. И я могу лишь представлять себе упорную решимость, которая поддерживала Мирей, когда она, стиснув зубы, в одиночку вытаскивала Клэр, ошеломленную, истекающую кровью, из отдаленной части города обратно в безопасную квартиру в Сен-Жермене.

Итак, если мы столь сильно цепляемся за жизнь и так ценим ее, насколько глубокими могут оказаться депрессия и отчаяние, способные довести человека до такого состояния, что он полностью утрачивает желание жить? Похоже, моя мама переживала медленный спуск в преисподнюю, пока у нее уже не осталось сил выносить все это, и она прекратила боль несколькими пригоршнями снотворного. Она запила их остатками бренди, который несколько лет простоял на кухонной полке и был куплен моим отцом в гораздо более счастливые времена, чтобы добавлять его в рождественский пудинг.

Когда мне удалось вырваться из рук, удерживавших меня у ворот в тот день, когда синие огни полицейской машины осветили сумерки перед моим домом, я побежала внутрь и увидела на полу лежащую на боку бутылку, там, рядом с диваном, где фельдшер в неподходящей его профессии спортивной куртке склонился над телом моей матери. Когда все больше рук хватало меня, оттаскивая прочь, все, о чем я могла думать, были эти голубые блуждающие огни, танцующие вокруг этой странной массы, творя какое-то непонятное волшебство. Голубое пламя мерцало, как синие маячки полицейской машины, куда кто-то осторожно подсадил меня; там я сидела и ждала, когда мой отец придет и заберет меня. Я знала, что он отвезет меня в дом, в который я не хотела отправляться и где вовсе не хотела жить. Моя мама покинула меня, препоручив в руки судьбы. Внезапно я почувствовала, как эти мерцающие синие огни обжигают, как меня поглощает пламя шока, гнева и боли, пока я не оказываюсь целиком в их власти. Передо мной рядом с открытой дверцей машины присела женщина-полицейский, которая держала меня за руку, пытаясь успокоить. Я наклонилась, и меня вырвало в водосточный желоб, причем я едва не задела ее аккуратно отглаженные брюки и блестящие черные туфли.

Теперь я понимаю, что мне открылся один из парадоксов жизни: если мы любим кого-то и до смерти боимся его потерять, то наша жизнь будет наполнена страхами о потере этого человека, и мы не будем полностью отдаваться моменту и наслаждаться. Как мне кажется, я также не хочу начинать новые отношения, так как боюсь потерять то, что я едва сумела приобрести. Я думаю о Тьерри, о том, как я ощущаю его спокойное, тихое присутствие, и все же отступаю и не позволяю себе влюбиться, потому что боюсь потерять того, кто мне дорог. Хотелось бы мне быть столь же мужественной, как Клэр, Виви и Мирей. Тогда, возможно, я смогу жить и любить от всего сердца.

Чтобы избавиться от этих болезненных мыслей, я отправляюсь в свое обычное убежище в элегантном шестнадцатом arrondissement[30]. В парке, окружающем музей Гальера, деревья еще стоят голые, а похожие на ленточки цветочные клумбы, окружающие фонтан, сейчас окрашены в темно-фиолетовые и темно-зеленые оттенки. Сейчас там проходит выставка Lanvin, одного из старейших домов парижской моды. Я погружаюсь в мир ее основательницы Жанны Ланвен, упиваясь ее прекрасными творениями. Я долго стою перед вечерним платьем темно-синего цвета, которое долгое время являлось визитной карточкой торговой марки Lanvin. На его рукавах – тяжеловесные украшения из серебряной вышивки бисером. Интересно, видела ли Клэр когда-либо подобное платье и могло ли оно послужить источником вдохновения для того платья полночно-синего цвета, которое она когда-то сшила из многочисленных кусочков других одежд? Сейчас межсезонье, и музей почти заброшен, поэтому меня поражает звук раздающихся позади меня шагов по мозаичному полу. Женщина с серебряными волосами в черном жакете стоит немного позади меня, задумчиво глядя на экспозицию.

– Прекрасно, не правда ли? – спрашивает женщина.

Я киваю.

– Все это просто потрясающе, – говорю я, окидывая взмахом руки остальную часть выставки.

– Вы интересуетесь деятельностью Lanvin? – спрашивает она.

Я говорю ей, что моя бабушка работала в другом модельном доме в годы войны, поэтому меня так привлекают образцы той эпохи. Но это платье особенно напоминает мне то, что я слышала о ней.

Она улыбается.

– Рада слышать. Мода продолжает рассказывать истории тех, кто ее создавал, и тех, кто носил созданное ими. Это одна из причин, благодаря которым я хожу сюда. Представьте, как было бы приятно Жанне Ланвен узнать, что через семьдесят лет после ее смерти мы все еще помним ее. Ее проекты по-прежнему живут, вдохновляя на творчество современных дизайнеров. Думаю, это своего рода бессмертие.

Мы несколько секунд молча смотрим на платье, а затем она говорит:

– Что ж, мне надо идти. Хорошего дня вам, мадемуазель.

Ее шаги затихают вдали, и я снова остаюсь в галерее одна. Я наклоняюсь, чтобы прочесть одну из сопроводительных надписей, что выставлены рядом с платьями, и мой взгляд падает на строгий черно-белый рисунок. Это логотип Lanvin, одной линией изображающий две фигуры. Мать и ребенок держатся за руки, как будто они собираются начать танцевать или во что-то поиграть. Одежда струится по их телам, а на их головах – нечто вроде корон.

Весьма характерный рисунок, и, как мне кажется, он мне смутно знаком. Должно быть, это всего лишь мое воображение, но мне кажется, что воздух вокруг внезапно наполняется запахом цветов. И внезапно я вспоминаю, где мне уже доводилось встречать это изображение матери и ребенка. Оно было на черном флаконе духов, стоявшем на туалетном столике моей матери.

Я продолжаю читать и узнаю, что Жанна Ланвен разработала этот логотип, чтобы подчеркнуть близкие отношения с ее единственным ребенком, дочерью по имени Маргарита. И именно Маргарита выбрала название для знаменитого цветочного аромата с древесными оттенками, созданного ее матерью: Arpège. Она именовала этот запах «арпеджио ароматов», где каждая нота в гармонии следовала за предыдущей.

Кажется, что зал вокруг меня внезапно наполняется звуками игры на фортепиано, и я вновь возвращаюсь в детство.

Должно быть, воспоминание о том аромате и пальцах моей матери, изящно скользящих по клавишам ее пианино, заставляет меня вспомнить еще одну фотографию, которую я обнаружила в оставленной для меня мамой коробке. На той фотографии она смотрела на меня, а ее лицо было озарено светом, как на картине «Мадонна с Младенцем».

Стоя в одиночестве посреди выставочного зала, окруженная творениями Жанны Ланвен, я в какой-то момент испытываю подлинное счастье при воспоминаниях о том, каково быть исполненной радости, наполняющей меня где-то глубоко внутри. Когда это чувство исчезает, после него остается знание: я, в конце концов, не одинока. Словно на том логотипе изображены не только Жанна и Маргарита, но и все матери и дети: вот они, мама и я, держимся за руки полные любви, и мы готовы пуститься в танец, который отныне и будет нашей жизнью.

Слова той женщины отозвались эхом в моих мыслях: «Я думаю, что это своего рода бессмертие». И меня осеняет: возможно, существует далеко не один способ сохранить кого-то в своем сердце.

1942

После бомбардировки завода «Рено» в Булонь-Бийанкуре война еще сильнее упрочила свои позиции в Париже. Звуки городских улиц теперь постоянно перекликались со звуками марширующих войск и грохотом военной техники, и ежедневно продолжали расползаться слухи о том, что граждан-евреев сгоняют в лагеря в Дранси и Компьене.

Однажды вечером Мирей вернулась на Рю Кардинале, где обнаружила, что велосипед, который она одолжила у соседа в ночь бомбардировки, стоит прислоненным к ее двери. К его рулю оказалась привязана записка, и, пока она ее читала, у нее в горле комом вставали рыдания.

Для мадемуазель с темными глазами. Я должен покинуть это место, поэтому прошу: оставьте мой велосипед себе. Вам он пригодится, а мне, там, куда я направляюсь, он уже не нужен. С наилучшими пожеланиями, ваш сосед Анри Таубман.

Вспоминая желтую звезду на его пальто, она страстно пожелала: пусть ему удастся сбежать, лишь бы не отправляться в один из тех лагерей в пригороде.

Беспокойство распространялось по городу из квартала в квартал и однажды переросло в демонстрацию, когда коммунистки с улицы Дагерр вышли на улицы в знак протеста из-за острой нехватки продовольствия: еды не было нигде, исключая склады для снабжения солдат на немецком фронте. Звучали выстрелы, производились аресты, и, как слышала по тайному сообщению Мирей, зачинщиков отправляли все в те же лагеря. Никто не возвращался. Посреди всего этого девушкам, лежавшим в своих кроватях, часто слышались глухие удары и гром взрывов, когда союзники в очередной раз затевали бомбежку. А немцы еще интенсивнее, чем когда-либо, укрепляли дорожные блокпосты, ставили барьеры на тех станциях метро, которые пока оставались открытыми, производили аресты и расстрелы, лишь бы удержать под контролем местное население.

Задания, которые Мирей выполняла для подпольной организации, становились все более опасными, но в то же время и более важными. Однажды, зайдя к красильщику, чтобы забрать несколько кусков шелка, она получила от него маленький пакетик для Вивьен, завернутый в коричневую бумагу, а затем инструкции для самой себя на этот вечер. Она должна была встретиться с неким мужчиной в северной части города и сопроводить его до дома Арно в Марэ, избегая основных станций метро, которые часто патрулировались немцами.

Так и получилось, она села за столик в кафе на покатой мощеной улице Монмартра и потягивала из чашки эрзац-кофе, ожидая, когда появится ее очередной протеже. Мирей ожидала, что им окажется одетый в лохмотья беженец или какой-нибудь иностранец, не знавший языка, так что она изрядно удивилась, когда в кресло напротив скользнул молодой француз. Он вытащил из кармана носовой платок, расцвеченный синим и белым – это был условный знак, – и высморкался; затем спросил, в порядке ли «кузина Козетт», используя пароль, который она должна была опознать.

– Сейчас у нее с ногой гораздо лучше, спасибо, что поинтересовались, – ответила она нужным образом, как сообщил ей красильщик. Девушка выпила остатки кофе, поморщившись от вкуса горькой настойки жареного цикория и корней одуванчика, затем поднялась на ноги, и молодой человек последовал за ней на улицу.

Когда они спустились с холма, она сунула ему фальшивые документы, полученные ранее, и он спрятал их в карман, даже не взглянув на них. Она отвела его на станцию метро Аббес, где они стояли на полупустынной платформе в ожидании поезда. Спрятавшись в подземку, под прикрытием шума железной дороги, Мирей почувствовала, что может общаться со своим подопечным чуть более свободно, если они будут сдерживать голоса. Гул отдаленных поездов, звук капающей воды и шаги других пассажиров, эхом отражавшиеся от стен туннеля, заглушали их разговор.

В глубине его глаз, которые были почти такими же темными, как ее собственные, светилась решимость, а его мощный подбородок, подчеркнутый дневной щетиной, говорил о железной воле. Жизненная сила сквозила даже в его черных волосах, свисавших на лоб, не говоря уже об уверенной походке и живом интересе, с которым он наблюдал за ее лицом, пока она говорила. Они не обменялись именами – слишком хорошо они знали, какими опасностями это может быть чревато – но она поняла, что он с далекого юга: его акцент выдавал уроженца Прованса или Лангедока. Он сказал ей, что вырос близ Монпелье, старший среди множества сестер и братьев, и был мобилизован в 1939 году. Он стал одним из немногих счастливчиков во французской армии, которых эвакуировали из Дюнкерка. Позднее, уже находясь в Англии, он присоединился к Свободным французским силам, продолжая борьбу под командованием генерала де Голля.

Мирей кивнула. Она слышала от красильщика, что опальный генерал иногда передавал сообщения из Англии, собирая оставшиеся войска и пытаясь поднять боевой дух людей, которых ему пришлось оставить.

– Я десантировался на парашюте на прошлой неделе. Сбросил по пути несколько подарков для ребят с родины. – Говоря это, он ухмыльнулся, поэтому Мирей предположила, что «подарками», скорее всего, были беспроводные рации, а может быть, оружие или распоряжения, касающиеся военных операций; однако она не стала этого уточнять.

– Правда, по пути пришлось подзадержаться. Оказалось, что боши разбили в городе лагерь, так что мы не могли рисковать, возвращая самолет обратно. Прыгнуть с парашютом во Франции – дело нехитрое, а вот вернуться назад – совсем другая история. Вот так случай и свел меня с тобой. Мне обещали, что уже через несколько дней я буду наслаждаться отдыхом в Пиренеях. Но при этом предупредили, что потребуется опытный человек, который проведет меня через Париж. Однако я не ожидал, что это будет кто-то столь же прекрасный, как ты.

Мирей покачала головой и рассмеялась.

– Лестью ты ничего не добьешься. Но да: я постараюсь безопасно провести тебя через весь город. Однако мне пока неизвестно, какими путями тебя будут переправлять после этого – маршруты все время меняются, мы пытаемся опередить немцев и полицию.

Она продолжала смотреть на рельсы, наблюдая за мышами, которые сновали среди обломков между шпалами, когда на станции было тихо, и понимала, что он пристально следит за ней, отчего ее щеки вспыхнули. Тряхнув кудрями, она смело встретилась с ним взглядом и сказала:

– Я знаю, что не должна задавать вопросов. Спрошу только об одном: что случилось с твоим парашютом?

Он удивленно засмеялся.

– Я зарыл его на поле, где растет репа, уж такие инструкции мне были даны. А почему ты спрашиваешь?

– Из него получились бы прекрасные блузки и купальники для меня и моих подруг.

– Понятно, – серьезно сказал он. – В следующий раз, мадемуазель, я обязательно сохраню его и принесу прямо сюда, в Париж. Я уверен, что генерал де Голль и остальная часть командования союзников будут рады узнать, что армейское снаряжение получит столь удачное применение!

Внезапно мыши разбежались с путей, и через несколько секунд они услышали звук приближающегося поезда, что заставило их замолчать.

Они сидели рядом, и Мирей отчетливо ощутила, как рука мужчины коснулась ее через рукав пиджака, когда вагон качнулся и дернулся. Они не разговаривали, так как в пределах слышимости сидели другие пассажиры, но она не могла не почувствовать мощное притяжение, возникшее между ними.

Из этой приятной задумчивости ее вывела остановка поезда на станции, далекой от пункта их назначения; охранник закричал, что поезд будет задержан. Они последовали за своими попутчиками: кто-то ворчал, кто-то молча смирился, но все поднимались по лестнице к выходу.

Когда они достигли вершины лестницы, сердце в груди Мирей забилось, словно пойманная птица. У барьера полдюжины солдат вытаскивали людей из толпы пассажиров, которых отогнали от поезда. В нескольких ярдах от них какой-то мужчина колебался, оглядываясь в поисках выхода. Его секундная задержка привлекла внимание двух солдат, и они бесцеремонно оттолкнули других людей с дороги, схватили того человека за плечи и повели его прочь. Мирей заметила, что они останавливают любого, кто носит желтую звезду, прикрепленную к одежде. Она притянула к себе за руку молодого человека, чтобы успеть прошептать ему на ухо:

– Не мешкай. Не оглядывайся по сторонам. Просто иди рядом.

Когда настала их очередь у барьера, Мирей заставила себя выглядеть непринужденно, хотя ее плечи сводило от напряжения. Через рукав своего пальто она чувствовала, как напряглись мускулы предплечья молодого человека, когда он сжал кулак.

Один из солдат оглядел их с ног до головы и, казалось, собрался остановить. Но затем помахал им и сосредоточил свое внимание на паре позади них, требуя, чтобы те предъявили документы. Мирей снова вздохнула и позволила плечам немного расслабиться.

Снаружи на улице у тротуара был припаркован грузовик. Пара охранников, куривших сигареты, прислонила свои винтовки к задней двери. Мирей увидела бледные, взволнованные лица людей, которых заставляли садиться в грузовик, проходя мимо рядом с молодым человеком в тошнотворном молчании, пока, наконец, они не покинули это место. Мирей заправила волосы за уши, ее руки дрожали в равной степени от страха и от гнева. Она заметила, что кулаки молодого человека все еще крепко сжаты, а линия челюсти стала жестче.

– Так вот что они делают, – сказал он, имея болезненный вид, отражающий ее собственное самочувствие. – Загоняют людей в грузовики, как скот, и отправляют их в так называемые трудовые лагеря, где с ними обращаются как с рабами. Я слышал о подобном в Англии, но наблюдать это воочию… – Он умолк, проглотив горечь.

– Я знаю, – ответила она, ведя его к реке. – Ужасное зрелище. Но что еще хуже, так это осознание, что половину времени эти ограды контролирует французская полиция, а не немцы. С каждым днём становится всё хуже.

Они удрученно брели вдоль грязно-коричневых вод Сены. Мирей споткнулась, ее туфля слетела на неровный мощеный камень набережной, и он протянул руку, чтобы поддержать ее. Не говоря ни слова, он снова взял ее за руку, и его близость помогла ей почувствовать себя немного комфортнее.

Ей не хотелось возвращением в метро навлекать на них дополнительный риск, поэтому они продолжали идти пешком. Он еще немного рассказал ей о своей жизни на юге, пока они следовали за рекой вверх по течению. Он работал каменщиком и обучался у своего дяди, который руководил кое-какими работами по техническому обслуживанию кафедрального собора Сен-Пьера в Монпелье. Одной рукой он продолжал держать ее за руку, а свободной рисовал сложные, вытянутые линии готических арок, которые он помогал восстанавливать, старательно вырезая каждый кусочек желтого песчаника, чтобы тот идеально лег туда, где нужно было удалить изношенные или поврежденные участки. Она заметила, что его руки были весьма грациозны, несмотря на очевидную силу. И пока он рассказывал, ей представлялись тонкие, похожие на кружева детали, которые он был способен создать из таких неподатливых материалов.

Она рассказала ему немного о своей жизни на юго-западе, о мельнице на берегу реки, где она выросла, о том, как вращалось мельничное колесо, используя силу воды, чтобы заставить тяжелые жернова превращать зерно в муку, нежную, как свежевыпавший снег. Она описывала кухню, где ее семья собиралась на обеды, которые готовила ее мать, пользуясь тем, что они выращивали в своем саду, и чистый золотой мед, который ее сестра добывала из ульев, за которыми сама ухаживала, чтобы сделать их дни хоть немного слаще.

Ей было очень приятно, что у нее появилась возможность поделиться своими воспоминаниями с кем-то, и Мирей решила, что ей хотелось бы больше времени проводить с этим молодым человеком. Они приближались к Марэ, и через несколько минут она передаст его на попечение месье и мадам Арно. А затем неведомые силы повлекут его по невидимым маршрутам секретной организации, из одного «безопасного дома» в другой, пока последний проводник не организует для него трудное и опасное путешествие через Пиренеи. Ей хотелось сказать ему свое имя и дать адрес, чтобы в один прекрасный день это едва возникшее между ними прекрасное чувство получило счастливое продолжение. Но она понимала, что, если его поймают, под угрозой окажутся не только они вдвоем, но и целая сеть, состоящая из огромного количества людей.

Когда они приблизились к узкому проходу в конце улицы, где жили Арно, она осторожно и крайне неохотно высвободила свою руку из его ладони стремясь остаться с ним немного дольше.

Собираясь повернуть за угол, она услышала голос. Раздался резкий выкрик «HALT![31]», за которым последовал женский крик.

В долю секунды перед объятой ужасом Мирей открылась сцена, развернувшаяся у «безопасного дома». У двери припарковалась черная машина, а офицер в темной форме гестапо толкнул мадам Арно в глубь помещения. В то же время другой солдат поверг месье Арно наземь и два раза сильно ударил его в живот.

Руки, вытянутые по бокам молодого человека, сжались в кулаки, а все его тело напряглось, как будто он собирался броситься вперед и попытаться вмешаться.

Мирей с ужасающей ясностью осознала, что их присутствие наверняка навсегда решит судьбу Арно, а также и их собственную. Они ничего не могли сделать, чтобы помочь. Она схватила молодого человека за руку и потянула его вперед, минуя конец узкой улицы, где дом, ставший в прошлом году убежищем для стольких беглецов, внезапно перестал быть безопасным.

* * *

В сумерках ясного парижского вечера Клэр распахнула крошечное квадратное окно в своей спальне, чтобы позволить вечернему воздуху проникнуть внутрь. Скоро наступит темнота, ей придется закрыть окно и опустить затемненную шторку, перестав видеть звезды. Но пока она вдыхала слабые запахи кофе и сигаретного дыма и слушала звон фарфора, который доносился в ночном воздухе из кафе у конца дороги. Улицы были намного тише в эти дни, так как движения на них почти не было. Большинство жителей Парижа передвигались на велосипедах, поэтому клиентки все чаще заказывали перешить юбки в брюки-кюлоты, которые были более практичными, при этом сохраняли известную степень элегантности.

С высоты мансарды она не могла видеть всего, что происходит на улице внизу, но ей было прекрасно слышно, как в замке поворачивается ключ, а входная дверь открывается и закрывается. Она всегда волновалась, когда Мирей отправлялась куда-нибудь одна, всегда ждала, чтобы она вернулась невредимой, и с каким же облегчением она услышала шаги, поднимающиеся по металлическим ступеням лестницы в квартиру!

Она закрыла окно и опустила жалюзи, затем выскочила в прихожую, чтобы открыть подруге дверь. Каково же было ее удивление, когда за спиной Мирей она увидела высокого молодого человека в габардиновом плаще! Впрочем, Клэр знала, что вопросов лучше не задавать, поэтому посторонилась и впустила их.

Комнату, принадлежавшую когда-то Эстер – ту самую, где она родила ребенка – не занимала сейчас ни одна швея. Клэр и Мирей всегда держали дверь закрытой, поскольку внутреннее убранство комнаты вызывало слишком много воспоминаний, особенно для Мирей, которая была свидетелем смерти Эстер, когда немецкий самолет снизился, чтобы обстрелять из пулемета толпу беженцев, ринувшихся прочь из Парижа во время вторжения. Но теперь им нужно было где-то спрятать молодого солдата «Свободной Франции» на несколько дней, пока для него не будет разработан новый план побега.

Клэр видела страх, который отразился в глазах Мирей – хотя она всячески пыталась скрыть его за маской спокойствия и практичности – когда они обсуждали возможные варианты. Обеим было понятно, что захват Арно в гестапо значил лишь одно: этот эвакуационный канал был теперь фактически закрыт навсегда. Клэр вздрогнула, когда подумала, что их отвезут на авеню Фош для допроса. Как долго они смогут продержаться, если их начнут пытать? Смогут ли они сохранять молчание в течение первых двадцати четырех часов своего интернирования, чтобы дать скрывающимся время для того, чтобы замести следы, и не навести на другие «безопасные дома»? Станет ли Мирей следующим членом организации, которого арестуют, если Арно выдадут гестапо хоть какую-то информацию о ней? И если Мирей будет арестована, ждет ли Клэр та же судьба? Если обнаружат, что они скрывались от «правосудия», то им уже не придется искать какие угодно выходы из положения. Но сейчас другого варианта не было: их мансарда отныне должна превратиться в «безопасный дом».

Вдвоем с Мирей они отодвинули ряд манекенов, которые хранились в старой комнате Эстер. Каждый был сделан по точным меркам конкретного клиента, хотя с каждым днем их становилось все меньше: поток клиентов стремительно редел, они просто исчезали или же были больше не в состоянии позволить себе высокие цены, которые запрашивали кутюрье. Поскольку комнаты на этажах ниже уже были заполнены формами для шитья, часть их попала в свободные комнаты на пятом этаже.

Они приготовили постель, причем каждая пожертвовала одним из одеял, в то время как молодой человек уселся на стул в гостиной и впился зубами в краюху хлеба, которую дала ему Мирей, вместе с остатками того, что ей удалось выскоблить из банки с паштетом – все-таки это было чуть пожирнее, чем просто мясо.

Хоть они и пытались действовать тихо, Виви услышала, что за стеной что-то происходит, и вышла из своей комнаты. Когда Мирей кратко рассказала ей о произошедшем, Виви вздрогнула от испуга.

Тихим голосом, но напряженным тоном, Виви сказала:

– Мирей, вы всем этим подвергаете нас огромному риску. Нельзя допустить, чтобы члены организации действовали не в той последовательности. Его присутствие здесь угрожает всем нам, вплоть до самого верха.

Клэр задумалась, что та имела в виду, но заметила, что Мирей, кажется, все поняла, поскольку она не стала просить Виви объяснять дальше.

– У нас нет выбора, – прошептала Мирей. – Да и что мы можем поделать? Выбросить его на улицу, когда ему некуда податься? Рано или поздно его обязательно арестуют, а ведь ему теперь известно, где мы живем. Он выглядит крепким и сильным, но он всего лишь человек. Ты знаешь, какие методы они используют для получения информации от людей. Спрятать его здесь – самый безопасный вариант. Арно не знают моего настоящего имени, им ничего не известно о том, откуда я, так что им практически нечего выдавать.

– А красильщик? Что, если они расскажут, какую роль он во всем играет? Если его арестуют, мы все пропали.

Мирей подняла подбородок, ее темные кудри задрожали. Клэр были знакомы эти признаки: подруга становилась такой, когда ее начинала переполнять решимость, в ней не оставалось места страху, и им было известно, насколько упрямой она могла быть.

– Я знаю, Виви, – ответила Мирей. – Но мы все понимаем, к чему идет дело. Я все еще верю, что это самый безопасный вариант.

Грустная улыбка заиграла на лице Виви, когда она, казалось, признала, что Мирей права.

– Очень хорошо, – неохотно сказала она, – тогда мы его спрячем. Но никто из остальных внизу не должен ничего подозревать. – Она повернулась к Клэр. – Понимаешь?

– Конечно! – возмущенно ответила Клэр. – Я в этом деле по уши, как и Мирей. Думаю, что и ты не меньше, – не могла не добавить она.

Вивьен бросила на нее осторожный взгляд, но затем опустила глаза.

– Тогда давайте устраивать его на ночь. И дверь этой спальни должна быть заперта изнутри. Он не может рисковать, выходя днем. Вы же знаете, как здесь скрипят половицы. Мадемуазель Ваннье примчится сюда быстрее выстрела, если услышит, что тут кто-то есть, когда мы все должны быть в atelier – особенно если она подозревает, что одна из нас может укрывать мужчину!

Клэр нелегко было уснуть в тот вечер. Она повернулась и вгляделась в темноту, в какой-то момент подумав, что ей послышались почти незаметные шаги босых ног мимо ее двери. Быть может, ей это только почудилось, а может, кто-то просто решил сходить в ванную, сказала она себе. Когда беспокойный сон наконец овладел ей, он был полон видениями мужчин в черной униформе, которые преследовали ее по улицам, грохоча громадными сапогами по асфальту. Когда они догнали ее, она проснулась с криком и обнаружила, что Виви сидит на краю ее кровати и легонько встряхивает.

– Тише, – прошептала она. – Я тут. Все будет хорошо.

– У меня был кошмар, – выдохнула Клэр, все еще не отойдя от потрясения.

– Тсс, я знаю. Ты говорила во сне, я слышала тебя через стену. Но ничего страшного. Ты в порядке. Все хорошо. Попробуй уснуть.

Клэр покачала головой.

– Не хочу больше спать, если придется опять видеть похожие сны.

– Тогда, – Виви протянула ей руку, – пойдем и заварим чай. В любом случае через полчаса уже нужно вставать.

Они на цыпочках прокрались мимо двери Мирей и выбрались на кухню, чтобы нагреть воду, а затем сидели, объятые дружеским молчанием, обхватив руками чашки и вдыхая сладковато-острый запах чая с лимонным бальзамом.

– Как думаешь, долго ему придется пробыть здесь?

Вивьен поправила на плече красно-золотую тесемку.

– Вряд ли так уж долго. Не волнуйся, его вытащат. Мирей была права: спрятать его тут – самый безопасный вариант. Мы все должны, как ни в чем не бывало, заниматься рабочей рутиной. Это совершенно необходимо, чтобы ни у кого не возникло даже малейших оснований для подозрений, что на пятом этаже этой квартирки происходит нечто необычное.

Клэр кивнула и сделала глоток чая. Присутствие Виви обнадеживало и успокаивало. Теперь трех девушек объединяла не только дружба, но и тайны, которые они хранили во имя друг друга.

* * *

Мирей мучал вопрос, какой предлог найти для того, чтобы на следующий день повидаться с красильщиком, и, по счастью, мадемуазель Ваннье попросила ее зайти забрать несколько кусков ткани, которые понадобятся для изготовления некоторых моделей для осенней коллекции.

Ее первый вопрос, когда она добралась до магазина, был: известно ли что-нибудь о месье и мадам Арно? Красильщик мрачно сжал губы и покачал головой.

– Сейчас вся работа сети приостановлена. Других арестов пока что не было, так что, похоже, им удалось сохранить при себе всю информацию, которая могла бы заинтересовать гестапо. Но один бог знает, сколько они смогут еще продержаться.

Он снял с висевших позади него полок заказы, которые выполнял для Делавин Кутюр, и положил их на стойку, аккуратно упаковав в бумажные пакеты. Затем полез в шкаф и вытащил гораздо меньший по объему сверток из-под кучи всевозможных образцов.

– Удостоверьтесь, что Вивьен получила это. И убедите ее скрываться до поры до времени. Все равно она не сможет этим воспользоваться, пока мы не разработаем новый маршрут… – Он замолк, понимая, что и так сказал уже слишком много. – Я шепну словечко месье Леру. Не волнуйтесь, есть и другие сети, частью которых мы можем стать, пока снова не начнем самостоятельную работу. Кстати, а вы можете и дальше сохранять своего постояльца втайне, как считаете? Немедленно придите и дайте знать, если это вдруг станет проблемой. Нам нужно быть осторожными… хотя что это я, кому я об этом говорю. Просто затаитесь на несколько дней. Мы что-нибудь придумаем.

– Merci, месье. – Мирей сунула сверточек для Виви во внутренний карман своего пальто, а затем собрала большие пакеты.

Красильщик открыл перед ней дверь магазина.

– Постарайтесь не волноваться, – сказал он ей. Но его успокаивающий тон не мог скрыть напряжение, которое было запечатлено в складках на его лбу.

Весь рабочий день девушки не заходили в квартиру, оставив молодого человека в одиночестве. Он пообещал не двигаться без необходимости, из опасения, что звук шагов или скрип половицы может привлечь внимание человека, зашедшего на склад, размещенный прямо под пятым этажом. Мадемуазель Ваннье и другие швеи частенько захаживали туда, чтобы забрать клиентский манекен или для того, чтобы отыскать ткань подходящего рисунка и цвета. Но вечером после того, как все остальные ушли, Мирей, Клэр и Виви смогли наконец немного расслабиться и разрешили своему «гостю» выйти из комнаты, чтобы разделить с ними ужин.

Его лицо осветилось, когда он увидел Мирей в тот вечер.

– Я узнал свое имя! – сказал он, размахивая поддельными документами, которые она передала ему. – Позвольте представиться: Фредерик Фурнье, к вашим услугам, мадемуазель. – Он изящно поклонился, взял ее за руку и театрально поцеловал.

– Хм, – сказала Мирей, притворяясь, что оценивающе смотрит на него, хотя она и не пыталась отнять свою руку. – Значит, тебя все устраивает. Но мы будем называть тебя Фред. Похоже, ты проведешь с нами несколько дней, Фред, и я надеюсь, что тебе не надоест шататься без дела.

– Наоборот, – сказал он, вернув ей улыбку. – У меня много дел. Сегодня вечером я планирую большую стирку, если, конечно, удастся воспользоваться удобствами в этом шикарном заведении, а затем я надеюсь провести очень приятный вечер в обществе моих добрейших хозяек. – Он посмотрел на ее руку, которую все еще держал, а затем слегка сжал ее. – И отдельно – вот этой добрейшей хозяйки, – тихо прибавил он. А потом он снова поднял ее руку к губам и поцеловал с нежностью, которая растопила ее сердце.

Пока он мылся и стирал носки в ванной, Мирей пошла искать Виви на кухне, где та пыталась приготовить еду. Этой еды не хватило бы даже на три человека, а надо было накормить четверых. Мирей не могла передать послание красильщика раньше, поэтому сделала это только сейчас. Она отдала посылку вместе со словами, что её нужно спрятать на какое-то время. Виви нахмурилась, но ничего не сказала и, прихватив пакет, направилась к себе в комнату.

В тот вечер Мирей и вновь окрещенный Фредерик просидели до глубокой ночи, гораздо позднее, чем отправились спасть Клэр и Виви, рассказывая друг другу о своих семьях и своей жизни, пока война не перевернула весь мир с ног на голову. Она старалась не сообщать ему ничего, что могло бы подвергнуть опасности ее семью, если его вдруг поймают, но до чего же все-таки было приятно беседовать с этим человеком и слушать его рассказы в ответ.

Часы, проведенные в обществе друг друга, казались ей лучшим подарком, который она когда-либо получала.

* * *

На следующий вечер Клэр вышла после работы, чтобы раздобыть какую-нибудь еду. Вся троица скинулась, так что у нее в кармане звенели несколько франков на случай, если у бакалейщика окажется что-нибудь такое, что можно будет приобрести, сунув ему втихую несколько монет сверх платы. Обычно девушки избегали черного рынка и, как могли, мудрили над официальным пайком, но у них появился еще один рот, который надо кормить. Так что теперь они нуждались в еде больше, чем когда-либо.

К тому времени, когда она добралась до дома, в ее хозяйственной сумке уже было много чего полезного, а под кучкой грязных картофелин и высохшей морковки даже затаилась банка confit de canard[32]. У них будет настоящий праздник!

Едва пройдя на первый этаж, она была удивлена тихим шепотом, доносившимся из пошивочной. Должно быть, Виви опять работает допоздна, подумала она, но услышала мужской голос и подумала, уж не пришло ли в голову Фреду покинуть комнату.

Дверь слегка приоткрылась, и сквозь узкую щель она мельком увидела мужскую руку, лежащую на плече Виви. Этот жест был легок, как воздухи наполнен комфортом, что немедленно остановило Клэр. Виви никогда не говорила, что у нее есть парень. Можно сказать, она вообще не выходила на улицу все эти дни, а если и делала это, так только по настоянию Мирей и Клэр, вытаскивавшим ее на прогулки или в местное кафе. Если Фред сидит так близко к ней, выходит, он быстро меняет свои намерения. Клэр же не слепая, она прекрасно видела, как сияло его лицо всякий раз, когда появлялась Мирей.

Обе фигуры склонились над работой Виви, и пока Клэр наблюдала, рука мужчины высвободилась из ладони ее подруги, чтобы указать на что-то на столе.

Клэр слегка передвинулась, пытаясь разглядеть лицо мужчины, при этом сумка с покупками слегка качнулась, и дверь приоткрылась.

Два лица удивленно взглянули на нее. И тогда мужчина сказал:

– Добрый вечер, Клэр. Приятно видеть вас снова.

– Bonsoir[33], месье Леру, – ответила она.

Пока он поднимался, Клэр успела заметить, как Виви спрятала под колени все то, что они так пристально изучали.

– Извините, что помешала, – сказала Клэр, отступая от дверного проема. – Я просто хотела сказать Виви, что принесла ужин. – Она подняла сумку. – Все будет готово примерно через полчаса.

– Просто замечательно. В любом случае, мне нужно подняться наверх, чтобы поговорить со всеми вами. Для будущего путешествия вашего гостя наметился план, но предварительно нам вместе нужно обсудить его. Позвольте-ка, – он взял у нее пакет с покупками, – я отнесу все это. Виви придет через минуту, вот только немножко приберется здесь.

Он, безусловно, очень привлекателен, подумала Клэр, но она не могла не заметить фамильярного обращения, которым он заменил полное имя Вивьен, да и между ними обоими, казалось, было полное взаимопонимание. Может быть, Виви была одной из его любовниц, подумала она. Это, безусловно, объясняет, как она получила место в Делавин Кутюр. А потом в ее сознании, словно кусочки мозаики, сложилась картина: это их она видела тогда в зеркале ресторана Brasserie Lipp несколькими месяцами ранее. Человек, сидящий за столом с Виви и нацисткой, был месье Леру. Вот почему его лицо показалось ей знакомым, когда они были представлены друг другу в садах Тюильри. Учитывая, насколько близки они были с Виви, он, скорее всего, знал, что Клэр встречалась с немецким офицером. Она почувствовала, как ее щеки загорелись при этой мысли, и испытала невольную благодарность за то, что он пропустил ее вперед по лестнице, так, что ему не было видно ее стыда. Если быть до конца откровенной самой с собой, то в тот вечер в пивном ресторане Brasserie Lipp она почувствовала легкую вспышку торжествующего презрения к вечеринке, которую увидела за столом на другом конце зала; теперь, когда она поняла, кто он на самом деле, ее стыд удвоился. Неудивительно, что он не торопился предложить ей участие в сети. Если бы Мирей не была так убедительна, Клэр непременно оказалась бы среди изгоев.

На пятом этаже не было никаких признаков присутствия Мирей, а дверь комнаты Фреда была закрыта. В маленькой кухне Клэр готовила ужин, разогревала утиные ножки и чистила картошку. Она отказалась от предложения месье Леру о помощи, так как в кухне едва хватало места для одного человека, не говоря уже о двух. Он наклонился в дверях и наблюдал, как она начала жарить картошку, добавив туда порцию жира из консервной банки, понемногу подсыпая мелко нарубленный чеснок, дразнящий запах которого разносился по квартире, когда сковорода начала потрескивать и шипеть.

Когда она оторвала взгляд от плиты, он улыбнулся ей. Словно фокусник, он вытащил бутылку красного вина из глубокого кармана пальто и поставил на стол возле нее. Затем из другого кармана он достал три плитки шоколада «Кот д’Ор», которые передал Клэр.

– Думается, мне лучше передать это вам, поскольку мне известно, что вы сумеете разделить их по справедливости, – сказал он, заставив ее покраснеть.

Привлеченные звуками из кухни и запахом готовки, вскоре появились Виви, Мирей и Фред и начали расставлять в гостиной тарелки и столовые приборы.

Месье Леру присоединился к ним за столом, но отказался от тарелки, сказав, что поест попозже. Пока они насыщались едой, лучшей из всего, что им доводилось есть за долгое время, он иногда отпивал из своего бокала. Фред в свою очередь объявил, что утиные ножки гораздо вкуснее всего, что он ел в Англии, и все они подняли тост в честь шеф-повара. Казалось ли это Клэр, или месье Леру смотрел на нее всякий раз, когда она застенчиво косилась в его сторону?

Он позволил им закончить ужин прежде, чем приступить к рассказу о цели своего визита на Рю Кардинале.

– У нас есть план, чтобы вытащить тебя, Фред. Не через юго-запад, как мы обычно поступаем, а через другую сеть, которая действует в Бретани. Должен предупредить, что это более опасный маршрут, но так тебя доставят обратно в Англию значительно быстрее.

Фред пожал плечами.

– Что ж, подходяще, – сказал он. – Чем раньше я вернусь и опять начну бороться против бошей, тем лучше. – Клэр заметила, как в его глазах промелькнуло сожаление, когда он повернулся к Мирей, которая сидела рядом с ним, и, взяв ее ладонь в свою, добавил: – Хотя мне будет очень жаль покидать моих новых парижских друзей.

– Мы не можем рисковать, используя поезда, – продолжил месье Леру. – На станциях слишком много проверок, особенно на маршруте в Бретань. Немцы изо всех сил стараются удерживать оборону на атлантической линии с тех пор, как союзники взорвали шлюзы в Сен-Назере. Так что маршрут получится беговой, так сказать. К сожалению, у наших друзей не так много проводников, чтобы сопроводить тебя по всему пути, а это значит, что в некоторых местах тебе придется ориентироваться самостоятельно.

– Со мной все будет хорошо, – решительно сказал Фред. – Я никогда раньше не был в Бретани, но уверен, что смогу найти дорогу.

– Однако, из-за южного акцента ты будешь слишком заметен, если станешь путешествовать в одиночку. Именно поэтому мы придумали поправку к плану. – Месье Леру повернулся к Клэр. – Предположим, вы ехали домой, чтобы повидать свою семью, познакомить их с молодым человеком, который хотел попросить у вашего отца руки… Вы знаете бретонцев, они, когда собираются вместе, те еще хитрецы; и вам хорошо знакома эта дорога. Если вы сможете доставить Фредерика в Порт-Мейлон, сеть сможет вывезти его за рубеж. Он прибудет в Англию через пару дней, а мы, к тому же, смогли провести необходимую разведку, чтобы он как можно скорее вернулся под командование союзников и снова начал оказывать нам свои услуги, особенно теперь, когда юго-западный маршрут закрыт.

При мысли о таком опасном путешествии кровь Клэр застыла в жилах. До сих пор ей удавалось сдерживать нервы, выполняя задания в городе, но эта миссия была совсем иного порядка. Затем она встретила его откровенный взгляд и подавила свой страх.

– Я смогу сделать это. Я уверена, что мадемуазель Ваннье даст мне отпуск, поскольку я не брала его целую вечность. Кроме того, с тех пор как произошел мой «несчастный случай», у меня все еще иногда кружится голова, так что она сама убеждает меня попытаться приобрести билет и съездить повидаться с отцом, чтобы хоть немного побыть на свежем воздухе. Но нужно убедиться, что немцы дадут мне разрешение на эту поездку. А как насчет Фреда, ведь оно наверняка и ему понадобится? Я даже не знаю, сколько времени потребуется, чтобы подать заявку для их получения…

– Все уже готово, – сказал месье Леру. – У меня здесь документы для вас обоих. – Он выложил на стол официальные бумаги префектуры полиции, озаглавленные «Ausweis[34]», заверенные печатью в виде двуглавого орла и свастикой – знаками немецкой администрации. – Вы сможете отправиться завтра днем. Доберитесь до Пон-де-Нёйи к четырем часам, там будет ждать транспорт, который доставит вас до Шартра. Каждому будет готова комната для ночлега, а затем вас отвезут в Нант. Это единственный, хотя и не самый прямой маршрут, который мы смогли организовать в такие сжатые сроки. Но после Нанта вы, Фред, уже будете сами по себе. Вам придется воспользоваться общественным транспортом, если, конечно, удастся его найти, или путешествовать на попутках. Необходимо добраться до Порт-Мейлона к вечеру пятницы. Крайне важно, чтобы лодка пустилась в плавание во время отлива, когда уровень воды низок для крупных патрульных немецких судов, чтобы те не смогли подойти слишком близко.

Клэр взглянула на лица, окружавшие ее за столом и пристально наблюдавшие за ней. Темные глаза Мирей были полны страха; взор Виви был ясен и спокоен, как обычно, но короткая вспышка в ее глазах показывала, что и она волнуется. Фред ободряюще улыбнулся ей. А потом она повернулась к месье Леру. Его глаза лучились добротой, от них словно исходило какое-то особое тепло, которого она раньше не замечала. Это было тепло, которое заставило ее сердце биться быстрее, а щеки – покраснеть.

– Хорошо, – сказала она, отодвигая свой стул, чтобы скрыть замешательство. – Тогда я лучше пойду и соберу свою сумку.

Когда она укладывала кое-что необходимое для путешествия, в дверях ее спальни появился месье Леру.

– У меня есть еще кое-что для вас в дорогу, Клэр. – Он протянул ей маленькую плоскую коробочку, плотно зашитую в промасленную кожу. – Очень важно, чтобы Фред забрал это с собой, когда оставит вас, но будет безопаснее, если он не узнает об этом до последней минуты. Всегда держите эту вещь при себе. Если вас начнут обыскивать, то с ним это будут делать гораздо более тщательно, нежели с вами. Сделайте все возможное, чтобы сохранить эту вещь, но обязательно передайте ее Фреду, когда он будет покидать французский берег. Никому не доверяйте эту вещь. Вы понимаете?

Она кивнула, и, когда взяла у него непонятный предмет, он положил свою руку на ее ладонь и крепко сжал ее, прежде чем отпустить. Клэр встретилась с ним взглядом и подумала, что в его глазах светится вопрос, на который она не может ответить.

Она посмотрела на сверток, который он ей вручил, отметив то, насколько аккуратными были покрывавшие его швы. Внезапно ей стало кое-что понятно. Она не могла не спросить:

– Так над этим работала Виви?

Он приложил палец к губам, а затем снова положил руку поверх ее ладони, слегка сжав пальцы, и это прикосновение успокоило ее. Похоже, спокойная уверенность была всегда ему присуща; при этом он старался не показывать другие свои качества, которые она понемногу стала в нем замечать. Например, то, как он смотрел на нее и как его выраженные черты лица вынуждали ее проводить с ним больше времени, чем было в ее распоряжении. Особенно привлекательными она находила его спокойствие и уверенность. Ей казалось, что бы ни случилось, он никогда их не утратит.

Ей хотелось одного: испытывать такую же уверенность в себе.

Гарриет

Как раз в тот момент, когда я только начала восхищаться Клэр – а было это вызвано ее решимостью дать согласие на то, чтобы стать passeuse и пуститься в опасную поездку для того, чтобы переправить члена «Свободных французских сил» в Бретань – она вдруг, по всей видимости, влюбилась в очередного донжуана. Я могла лишь надеяться, что месье Леру не разобьет в очередной раз ее сердце. Казалось, он так же не подходил Клэр, как и Эрнст, хоть и симпатичен, как Лотарио[35]. Похоже, что он просто использует женщин в своих целях, хоть и руководит подпольной организацией.

У меня возникает ужасное предчувствие, что история повторится, и Клэр никогда не извлечет уроки из своих ошибок.

Хотя, с другой стороны, кто из нас на это способен?

Некоторые залы в музее Гальер сегодня закрыты: там проходит смена экспозиций. Творения Жанны Ланвен и то самое платье синего цвета с серебряными бусинами возвращаются в архивы, в подвал музея, где они будут тщательно храниться до следующего показа. Я сижу на улице, на одной из скамеек, окружающих здание, среди статуй, разбросанных по территории дворца, и записываю последнюю часть истории Клэр.

Раздается вибрация телефона, и я улыбаюсь, когда вижу имя Тьерри на экране. А потом я улыбаюсь еще шире, когда он спрашивает, не хочу ли я встретиться сегодня вечером за ужином в маленьком ресторанчике, который, как ему известно, славится лучшими moules-frites[36] в Париже.

1942

Они путешествовали уже почти два дня, но Клэр ни на секунду не могла ослабить бдительность, хотя все вроде бы шло гладко. Они благополучно выехали из Парижа и провели ночь в отеле в Шартре точно так, как и было запланировано, отправившись в Нант на следующий день. Теперь, на последнем этапе пути, Клэр была потрясена, увидев, какие опустошения принесла война в Сен-Назер. Она помнила этот город с юных лет как место, исполненное надежд и обещаний, как врата в новую жизнь, вдали от Порт-Мейлона. Но теперь казалось, что этот город даже забыл, как выглядит надежда. Каждое здание искромсали пулеметным огнем, а некогда величественные верфи закрыли и покинули. Сухой канал между двумя пирсами, способный вместить крупнейшие военные корабли немецкого флота, был взорван во время недавнего налёта британских десантников.

Она наблюдала все эти сцены урывками, пока ехали на заднем сиденье громыхающего по выбоинам фургона. На нём доставляли рыбу в продовольственный склад на окраине города. Несмотря на то, что фургон был пуст, в нем по-прежнему сильно пахло предыдущим грузом. Снова и снова она глотала кислую желчь, которая поднималась у нее в горле из-за этого резкого запаха и приступа тошноты, пока фургон продирался по расквашенным и разбитым дорогам. Вид попавших под бомбардировку зданий, встречавшихся им по пути, ярко напомнил ей о ночи в Булонь-Бийанкуре, когда ей едва удалось избежать смерти. Лицо Кристианы, как ей казалось, плыло поверх этого пейзажа из сплошной разрухи, а запах пыли и дыма смешивался с запахом рыбьего жира. Она очень надеялась, что назойливое дрожание уголка ее глаза не даст никому понять, какую панику она начала испытывать.

Пытаясь собраться, она сложила руки, позволив кончикам пальцев незаметно проследить ободряющий контур свертка, отданного ей месье Леру, который она для пущей сохранности зашила в подкладку своего пальто.

Фред в основном молчал, погруженный в свои мысли, но это гранитное молчание обнадеживало. Он разрешил ей говорить, когда в то утро им повстречался рыбный фургон. Когда Клэр упомянула имя своего отца, обветренное лицо водителя сменилось улыбкой узнавания, и он с готовностью согласился подвезти их до самого Порт-Мейлона, даже если ему понадобится немного больше времени, чтобы добраться до собственного дома в Конкарно.

Наконец он высадил их, еще раз улыбнувшись, и махнул рукой на прощание на вершине узкой мощеной аллеи, ведущей вниз к крошечной гавани. Клэр секунду постояла, благодаря небеса за то, что ей наконец довелось размяться после долгих часов тряски в кузове фургона. Она глубоко вдохнула морской воздух, почувствовав подавление мерзкой тошноты. Нахождение в знакомой обстановке обнадеживало. Рыбацкая деревня пахла, как всегда, солью, водорослями и влажными веревками, которыми к причалам вдоль набережной была привязана маленькая флотилия лодок. Над головой кричали друг на друга чайки, не спуская глаз-бусинок с приходящих лодок, чтоб не упустить возможность подобрать остатки.

Клэр никогда не думала, что будет так рада попасть домой, но теперь она испытывала непреодолимое желание увидеть своего отца и брата Марка, снова оказаться в их крепких объятиях.

Фред улыбнулся ей.

– Почти добрались, – сказал он, поднимая ее и свою сумку. – Веди.

Она заметила их у лодки: высокая фигура, которой был ее отец, поднимала пустые сети с набережной и передавала их Марку на палубу. Она уже собиралась бежать к ним, когда Фред протянул руку, чтобы остановить ее.

– Подожди, – тихо сказал он.

К концу стены гавани был пристроен барак из отсыревшего бетона, на плоской крыше которого стоял немецкий часовой. К счастью, он повернулся спиной к ним, высматривая в бинокль корабли, плывшие в серо-стальном море. Из темных щелей, которые были глазами блокпоста, торчали стволы двух пулеметов. Один указывал в сторону моря, а другой следил за маленькой гаванью и людьми, трудившимися на своих лодках. За блокпостом, прямо перед небольшим маяком в конце дамбы, который обозначал вход в гавань для рыболовного флота, когда они возвращались домой темными ночами, зенитное орудие указывало на небо, словно издеваясь над вопящими чайками, летавшими вокруг.

Вид ее отца и брата, работающих под угрожающим дулом пулемета, глядевшего из блокпоста, потряс Клэр до глубины души. Она судорожно вздохнула, и Фред тут же потянул ее под прикрытие угла перекрестка. Он приложил палец к губам, предупреждая ее о молчании.

– Мы не можем идти к ним сейчас, Клэр, только не под носом у немца-часового. Мы только привлечем внимание к себе, а ведь это последнее, чего нам хотелось бы. Даже если ты начнешь оправдываться, что приехала домой навестить семью, они рьяно станут обыскивать вновь прибывших, пока не найдут хоть что-то необычное. Нам придется прятаться до наступления темноты.

Клэр кивнула, понимая, что он был прав, хотя желание побежать к отцу, чтобы встать между ним и глядящими из орудийной башни стволами было очень сильным. Она оглянулась вокруг, затем схватила его за руку.

– Пойдем, – сказала она. – Можно пробраться в переулок за домом. Задняя дверь никогда не запирается. Мы сможем подождать их внутри.

Она провела его к крошечному проему в стене с одной стороны переулка, ведущему на узкую песчаную тропинку, петляющую между огороженными садами коттеджей рыбаков, перед каждым из которых стояла отдельная уборная. Она толкнула ворота в рассохшемся частоколе и прошла мимо небольшого клочка земли, засеянного овощами – аккуратными рядами плетеных листьев лука-порея и перистых морковных верхушек, которые только и могли расти на песчаной почве этого садика. Она повернула ручку задней двери и, глядя с триумфальной улыбкой на Фреда, толкнула ее внутрь.

Ее сердце забилось, когда она увидела дом, где жила ее семья. Комнаты показались ей меньше, но в них по-прежнему оставалось множество предметов, напоминавших о матери, например, желтоватое кружево на буфете и несколько фарфоровых фигур, украшенных ярким бретонским рисунком из листьев и цветов. А вот и стул отца, провисший от тяжести усталого тела, в котором он любил сидеть, вернувшись с моря, стоит у камина. Она взяла распутанный клубок шпагата, который лежал на полке рядом со стулом, и рассеянно перемотала его, аккуратно заправив конец и положив обратно.

Днем, пока все были в море, печь в кухне не топилась. Почувствовав спокойствие от возвращения домой после стольких лет, и увидев привычные глазу предметы, которые когда-то были частью ее повседневной жизни, она сгребла тлеющие угли и вернула к жизни пламя; потом поставила на решетку кастрюлю с водой, чтобы согреть ее.

– Думаю, нам стоит умыться после такого путешествия. – Она улыбнулась. – А потом посмотрим, что придумать на ужин. Papa и Марк будут голодны, когда вернутся. И я думаю, что ждать их уже недолго.

Несмотря на то, что уже наступали сумерки, Клэр не зажгла лампу и не стала натягивать затемненные шторы на низкие, потертые солью окна. Морской ветер подталкивал сгрудившиеся в гавани лодки друг к другу, обещая на рассвете свежий бриз, когда им снова настанет время выходить в открытое море, пробиваясь сквозь волны.

Наконец она услышала, как они поднимаются по дорожке, а затем топают сапогами по сплетенной из морских водорослей грубой циновке у входной двери, чтобы стряхнуть с них песок. Она подождала, пока дверь откроется, а затем закроется за ними, убедившись, что они теперь в безопасности и скрыты от посторонних глаз, прежде чем выйти им навстречу. В темноте коттеджа отцу потребовалось несколько мгновений, чтобы понять: фигура, стоящая перед ним в коридоре, была Клэр. Не говоря ни слова, она протянула ему руки. А потом он подошел к ней и, заплакав, уткнулся лицом в ее волосы.

Она крепко обняла его, прижимаясь лицом к его груди, ошеломленная тем, насколько одновременно силен и хрупок этот человек – ее отец, потерявший жену и одного из своих сыновей, вынужден наблюдать, как оставшуюся часть его семьи разрушает война. Под грубой шерстью его рыбацкого свитера она почувствовала, как его тело дрожит от тихих рыданий, и их слезы смешались, когда она поцеловала его в щеку.

Пока ужин кипел на плите, Клэр попросила рассказать, что слышно о Жан-Поле и Тео. Но отец только печально покачал головой.

– Ни единого слова за несколько месяцев. Нам, похоже, остается только надеяться, что они вместе и не падают духом. Они гордились бы тем, что их младшая сестра тоже делает все возможное для того, чтобы эта война наконец закончилась, чтобы они смогли вернуться к нам домой. – Несмотря на теплоту его слов, вселяющих надежду, Клэр показалось, что тьма подернула его глаза, выдавая его беспокойство.

Позже, над тарелками, наполненными рыбным рагу, Марк, Клэр и Фред рассказывали о войне и о своем опыте, полученном в эти горькие времена, тогда как отец, всегда немногословный, взирал на лицо своей дочери с выражением изумленного удивления от того, что та столь неожиданно вернулась в семейный дом.

Марк посмотрел на часы.

– Сейчас начнется трансляция, Papa. – Он встал из-за стола и подошел к тому месту, где в углу комнаты стоял радиоприемник. Тому потребовалось несколько секунд, чтобы нагреться, но постепенно потрескивание статических разрядов и шум немецкой пропагандистской станции заполнили тесную комнату. Марк очень осторожно вращал верньеры, уменьшив громкость и вновь перенастроив гарнитуру. Начала звучать танцевальная музыка, но она вскоре смолкла. После короткой паузы голос сказал:

– Ici Londres! Les Français parlent aux Français…[37]

А затем прозвучали характерные вступительные такты Пятой симфонии Бетховена: три короткие ноты, за которыми следовала еще одна, исполненная с угрожающе сильным акцентом. Клэр удивленно посмотрела на Марка. Тот поднес палец к губам.

Фред наклонился к ней, объясняя.

– Это – буква V по азбуке Морзе, что значит Victory, победа, – прошептал он. – Те, кого называют «Свободные французские силы», каждый вечер передают по Би-Би-Си в Лондоне такие сообщения. Они всегда начинают передачу с такого вступления, чтобы побудить Европу к сопротивлению. А затем они сообщают, где и когда будут или не будут проводиться те или иные операции. Это сводит немцев с ума – они ведь знают, что эта информация идет в эфир, но расшифровать ее не могут, потому что выглядят это все, как полная чепуха! Причем некоторые сообщения – просто манекены для маскировки настоящих. Месье Леру сказал, что сообщение о «Tante Jeanne[38]» предназначено для нас. Если мы его услышим, значит, все готово к завтрашнему вечеру.

Она затаила дыхание, слушая, как громкоговоритель объявил:

– Прежде чем мы начнем, пожалуйста, послушайте несколько личных сообщений… – Затем последовало нечто, прозвучавшее для нее как беспорядочный набор бессмысленных фраз.

А потом она услышала это:

– Tante Jeanne выиграла танцевальный конкурс!

Фред широко улыбнулся, и Марк встал, чтобы выключить радиоприемник, осторожно перенастраивая регуляторы на немецкий канал, перед этим подняв уровень громкости.

Клэр поднялась из-за стола, чтобы помыть посуду; после того, как она закончила, отец протянул руку, чтобы обнять ее.

– Ты изменилась, Клэр. Твоя мать так гордилась бы тобой. По любой из причин. За твою работу в Париже, за ту работу, что привела тебя сюда.

Наклонившись, чтобы поцеловать его в макушку, она сказала:

– Мы все изменились, Papa. Теперь я знаю, что никому не избежать мертвой хватки этой войны, в которую она зажала нашу страну. Но я поняла: мы способны все преодолеть, если только будем держаться вместе. Мирей и Виви доказали мне это.

– Я рад, что у тебя в Париже есть такие добрые друзья.

– А я рада, что у меня такая замечательная семья в Бретани. Я горжусь своими корнями, Papa, и домом, который, благодаря тебе, был всегда добр к нам, несмотря на все трудности. Не думаю, что до этого я хоть чуть-чуть понимала, насколько этот дом – часть меня. Ты и Maman[39] дали мне безопасность и любовь, которые помогли мне стать достаточно смелой для того, чтобы покинуть отчий дом, и набраться вдвое больше решимости, чтобы вернуться сюда.

Ее отец улыбнулся, затем грубовато промолвил:

– Пора закругляться. Вы, должно быть, устали после долгого путешествия. Нам с Марком завтра надо подниматься рано, чтобы вытащить лодку до того, как песчаные отмели в канале станут непроходимыми во время отлива.

– Я встану перед вашим уходом, – пообещала она. – Хочу приготовить вам кофе, как раньше.

Марк тоже встал, как следует потянувшись.

– Да, пора спать. А завтра вечером мы доставим Фреда в бухту.

Она вопросительно посмотрела на него, подняв брови, и он засмеялся.

– Знаешь, Клэр, в нашей семье ты не единственная, кто подрабатывает на стороне!

* * *

Новолуние, чье притяжение вызывает океанские отливы, обнажая при этом мутное дно гавани, окутало все мраком ночи, когда четыре фигуры бесшумно двинулись на холм недалеко от дома. Они держались в темных лабиринтах переулков между тесно стоящими коттеджами, не попадая в поле зрения часовых, дежуривших в «вороньем гнезде», прилепленном к стене гавани, которые, как надеялись беглецы, уже прекратили осматривать темные морские просторы, зная, что из-за отлива для вражеских военных кораблей или подводных лодок сейчас слишком мелко, чтобы они могли приблизиться к бретонскому побережью.

Отец не раз протягивал Клэр руку, пока она карабкалась вверх по скалистому мысу, заросшему соснами. Эти сосны еще сильнее сгущали темноту. Марк пытался заставить ее остаться в коттедже, но она была непреклонна в решении, что ей тоже нужно пойти, памятуя о том, что она должна выполнить инструкции месье Леру касательно того самого свертка, который, по-прежнему плотно зашитый в промасленную кожу, шуршал в ее кармане.

Под темной шерстяной шапкой голова Клэр пахла потом и страхом. Она сознавала, что, взбираясь по склону, обращенному к гавани, они были практически на виду, и ежесекундно ожидала, что вот-вот по склону холма прокатится луч прожектора или раздастся резкий окрик «Halt!», за которым последует автоматная очередь. Но они продолжали подниматься, а вокруг по-прежнему не было ничего, кроме тишины, темноты и мягкого ночного бриза, который пах морем и холодил ее затылок.

Марк шагал впереди, двигаясь осторожно, но с присущей местным жителям быстротой и скрытностью. Его ступни едва шевелили гальку на песчаной тропе, которая была выбита в пустоши на вершине хребта.

А затем они начали крутой спуск в крошечную, спрятанную от посторонних глаз бухту на другой стороне мыса. Голая поверхность скалы была почти вертикальной, но Марк молча указал на скрытые поручни и точки опоры – едва видимые в свете звезд – которые были вырублены в разных местах, позволяя им спускаться вниз.

У основания скал море проело стену бухты, вырыв пещеру. Обычно до нее можно было добраться только по воде, если поплыть вдоль береговой линии, но этим вечером они едва замочили там ботинки.

В кромешной темноте пещеры все было тихо, доносился лишь звук воды, бьющейся о каменные стены. Тьма и движение моря вокруг ее ног на мгновение почти поглотили Клэр, ее голова кружилась вместе с волнами, и она, скорее всего, упала бы, если бы не поддерживавшая ее под локоть отцовская рука. Она невольно подпрыгнула, когда вспыхнула спичка, освещая лица еще двух мужчин, стоявших в темноте рядом с маленькой деревянной парусной шлюпкой, паруса которой были того же цвета, что и чернильно-черное море. Один из мужчин наклонился, чтобы поднести спичку к фитилю масляной лампы, установленной на грубой полке, врезанной в стену пещеры, и все вокруг мягко осветилось.

Лодочники пожали друг другу руки, и, даже если их и удивило присутствие молодой женщины, они не подали виду. Клэр понятия не имела, как работают линии связи в этих тайных сетях, хотя она предполагала, что сообщения передавались из рук в руки записками, а также посредством скрытых беспроводных передатчиков и закодированных сообщений, которые транслировались по радио Би-Би-Си в Лондоне. Так что, может быть, поэтому их и не удивило, что она сопровождала Фреда, а он для них был всего лишь последним грузом, который нужно перевезти. Похоже, они хорошо знали Марка и ее отца, и сердце Клэр переполнилось волнением, когда она поняла, что и они играют свою роль в Сопротивлении.

Когда мужчины собрались сесть в лодку, чтобы отплыть, Клэр отвела Фреда в тень.

– Вот, – тихо сказала она, – ты должен взять это и доставить человеку, который встретит тебя на той стороне. – Она протянула ему плоскую коробочку, плотно обернутую, чтобы защитить содержимое во время долгого морского путешествия вокруг Финистера, а потом, через пролив, в Англию.

– Хорошо, – он кивнул. – Я прослежу за этим. Спасибо, Клэр, за все. Я бы никогда не нашел дороги сюда, если бы мне не помогала ты и твоя семья. – Он тепло обнял ее, а затем сунул под рубашку сверток, который она дала ему.

– Bonne route[40], – сказала она. Он повернулся, чтобы уйти, но затем оглянулся на нее, словно собирался сказать что-то еще. На мгновение оба умолкли. А потом она произнесла:

– И я передам Мирей, что ты любишь ее.

Он ухмыльнулся, когда поднялся на борт шлюпки, сказав:

– Значит, ты не только приятель-десантник, но еще и ясновидящая? – Прежде чем сесть в шлюпку он отсалютовал ей, затем передал погашенный лодочником фонарь. Марк и ее отец столкнули маленькую парусную лодку в открытую воду, и ее поглотила тьма.

Она прислушивалась к плеску весел, пока он тоже не растворился в шуме волн, которые обрушивались на песок укромной бухты.

Гарриет

Чем больше я узнаю об истории Клэр, тем сильнее чувствую, как основа моей жизни рассыпается под моими ногами, словно прибрежный песок во время прибоя.

До приезда в Париж, я строила свою жизнь на том, что оставалось от моей семьи, которая была для меня всем с тех пор, как смерть мамы столь многое унесла с собой. Я забиралась в дальние уголки своего сознания, где хранились болезненные воспоминания, и крепила их своды одиночеством. Но теперь я вижу, сколь многого мне не хватало пока я пряталась от жизни, словно черепаха в панцирь. Истории Мирей и Виви побудили меня открыть некоторые из запертых дверей и снять затемнение с окон моей собственной истории, что в свою очередь позволило мне узнать больше об истории Клэр.

Итак, теперь я знаю, что кружево тонких нитей, из которых была соткана жизнь моей бабушки, соединяет меня с Бретанью, с крошечным рыбацким поселком, цепляющимся за скалистый, разбитый Атлантикой мыс, который, словно огромный палец, вечно указывает на запад. Ветер, посеребривший этот клочок земли, породил на нем мужчин, которые оказались достаточно сильными, чтобы покорять и побеждать океан, и женщин, которые оказались достаточно стойкими, чтобы поднять свои семьи против беспощадных трудностей.

Когда я рассказываю эту часть рассказа Клэр Тьерри в тот же вечер, пока он раскладывает по тарелкам содержимое кастрюльки с moules marinière в бистро в Марэ, он смеется.

– Что ж, это многое о тебе объясняет, – говорит он, кладя пустую раковину в чашу, которая стоит между нами.

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я, сразу же занимая оборонительную позицию.

Он протягивает руку и берет еще несколько тоненьких чипсов, которые подают вместе с мидиями.

– Бретань – один из самых отчаянно независимых регионов Франции, а сами бретонцы заслуженно обладают репутацией упрямцев и решительных людей. – Он указывает на меня палочкой-чипсом, словно подчеркивая свои слова, прежде чем отправить ее в рот. – И ты одна из самых отчаянно независимых женщин, которых я когда-либо встречал. Ясно, в твоих жилах течет бретонская кровь. А рядом с ней – типично английское sangfroid[41]. Какая комбинация! Теперь я понимаю, как ты решилась приехать в Париж, только окончив университет, и суметь подать себя как следует во время собеседования на одну из самых востребованных позиций в одной из самых конкурентоспособных отраслей.

Несколько секунд я пытаюсь переварить сказанное им вместе с еще одной горсткой чипсов из корзинки. Значит, вот какой люди видят меня? Независимой? Уверенной в себе? О чем-то подобном я могла подумать лишь в самую последнюю очередь. Но, возможно, Тьерри прав, может быть, этот пласт бретонского гранита находился во мне все время, и он же был основой моего темперамента.

У Клэр он тоже имелся. И пусть она хотела оставить свой простой семейный дом ради ярких огней Парижа, ее бретонские корни уходили достаточно глубоко, чтобы придать ей твердости, когда вокруг забушевали бури войны.

Теперь я знаю, что она могла быть смелой. И с этим знанием вместо того, чтобы завидовать мужеству посторонних и чувствовать собственную слабость в сравнении с ними, я начинаю познавать силу своей собственной семьи, растекающуюся в моих жилах.

Стыд сменился чувством самоуважения, позор – достоинством. Эти слова смогли изменить все – слова, в которых рассказана история моей бабушки. И я хочу знать больше.

Импульсивно – это еще одна черта моего характера, которая до сих пор таилась под спудом многих слоев страха, тревоги и чрезмерной осторожности – я наклоняюсь вперед и говорю Тьерри:

– Не хочешь съездить со мной кое-куда? Может быть, на следующих выходных, если ты свободен?

Он медленно улыбается, и я замечаю: улыбка освещает все его лицо, словно восходящее солнце.

– В Бретань? – спрашивает он. – Ты и я, вдвоем?

Я протягиваю руку, беру его ладонь в свою и говорю:

– Ты и я. Вместе.

* * *

Мы заказываем номер и завтрак в Конкарно, симпатичном рыбацком порту недалеко от Порт-Мейлона. Ушли долгие часы на то, чтобы добраться сюда из Парижа, так что мы бросаем свои чемоданы и спешим найти какое-нибудь место, где подают поздний ужин. Воздух в городке свеж не по сезону, многие рестораны закрыты, но нас манят огни бистро на набережной. Мы отыскиваем свободный столик и заказываем cotriade, очень вкусную тушеную рыбу из здешних вод, которую подают на ломтиках поджаренного хлеба, и бутылку местного белого вина.

Мы ужинаем, а после решаем размять ноги, и идем прогуляться возле пристани, полной яхт, пришвартованных на зиму и благополучно спрятанных в похожем на локоть изгибе гавани. Там они будут надежно защищены от ярости зимних штормов Атлантики. Оснастка лодок звенит на мачтах, взволнованная мягким ночным дыханием океана.

Мы направляемся к маленькому островку, который находится в бухте, и бродим по узким улочкам Вилль-Клоз, средневекового города-крепости вблизи Конкарно. Взявшись за руки, мы проходим мимо часовой башни и выходим на стены гавани. На мощеной пристани мы останавливаемся рядом с огромным ржавым корабельным якорем и оглядываемся на берег. Огни города отражаются в темной воде, отблески танцуют на атласно-черном фоне.

Тьерри обнимает меня, и я чувствую, что нашла собственную гавань, место, где можно укрыться от житейских бурь. Я совершенно спокойна. Единственные звуки здесь – тихий плеск воды о морскую стену и биение двух наших сердец, когда мы растворяемся в поцелуе, и как же мне хотелось бы, чтобы он никогда не заканчивался.

* * *

На следующий день в умиротворяющей тишине мы направляемся несколькими милями дальше на запад вдоль побережья. Деревушка Порт-Мейлон спрятана в забытом уголке скалистого полуострова Крозон. Похоже, она не сильно изменилась со времен, когда отец и братья Клэр, мой прадедушка и прадядюшки, выходили в море на своей бретонской рыбацкой лодке. Закрытое огневое сооружение убрали со стены гавани, и лишь небольшие шероховатости на бетоне говорят, что оно когда-то здесь находилось. Но когда мы стоим, оглядываясь на ряд рыбацких коттеджей, тянущийся вдоль крошечной гавани, я могу мысленно представить себе, как вражеские ружья нацеливаются на рыбаков, складывающих свои сети на набережной.

Мне не удалось найти каких-либо записей о том, какой именно дом принадлежал семье Клэр, но я думаю, что он расположен где-нибудь посередине. Однако в наши дни из дымоходов не поднимаются струйки дыма. Большинство коттеджей выглядят как дома отдыха, их ставни надежно заперты на зиму.

Взявшись за руки, мы с Тьерри поднимаемся на холм, где мы оставили машину. Проходя мимо маленькой церкви, сложенной из серого камня и словно следящей за гаванью, я начинаю сомневаться.

– Давай, – говорит он, – зайдем внутрь.

Толстые дубовые доски двери посеребрились от возраста и оседавшей на них соли, металлические части заржавели, но при нажатии посильнее ручка поворачивается, и мы попадаем внутрь. Интерьер прост: беленые стены и деревянные скамьи, но в самой часовне царит атмосфера безмятежности, символизирующая тихое достоинство многих поколений рыбаков, приходивших сюда, чтобы поблагодарить бога за безопасное возвращение лодок с моря или оплакать тех, кто потерял жизнь в борьбе с жестокой мощью океана.

Снаружи, прямо на террасе, располагается крошечное кладбище, выцарапанное прямо в склоне холма за грубыми гранитными стенами. Именно здесь я нахожу надгробья, на которых запечатлены имена моей семьи. Тьерри замечает их первым.

– Гарриет, – тихо говорит он. – Подойди и взгляни.

Первым стоит имя Эми Мейнардье, урожденной Карлу, «любящая жена и мать», стоит под ними; ниже вырезано имя ее мужа, Корентина: вот они, прадедушка и прабабушка. Отец Клэр умер в 1947 году, так что ему довелось пережить войну. Но затем я читаю имена, стоящие дальше, и мое сердце просто разрывается. «В память о Люке Мейнардье (1916–1940), убитом в боях за свою страну, любимого сына и брата»; «Памяти Тео Мейнардье (1918-1942) и Жан-Поля Мейнардье (1919-1942), убитых в Дахау, Германия». А под этими тремя именами проставлено еще одно – имя Марка Мейнардье, четвертого брата Клэр, погибшего в море в 1945 году.

Выходит, мой прадед похоронил всех четверых сыновей. Вернее, он не хоронил ни одного из них. Ни одно из их тел не было доставлено домой, чтобы упокоиться в одной могиле с родителями. Они лежат в безымянных могилах, либо в виде пепла, развеянного по германским лесам, либо костями на дне океана, и лишь этот камень помнит их имена.

И кто же похоронил моего прадеда, Корентина? Была ли здесь Клэр со своим мужем англичанином, оплакивала ли она семью, которую утратила?

Облизываю губы и чувствую вкус соли, не могу точно понять, то ли ее нанес бушующий между надгробьями атлантический ветер, то ли это просто слезы, текущие по моему лицу.

Тьерри заключает меня в объятия и поцелуями собирает слезы с моих глаз. Он прижимает меня к себе, словно укрывая от неведомой беды, а его глаза ищут мой взгляд.

– Это были ужасные времена, – шепчет он. – Но они закончились. И ты пришла сюда, чтобы навестить свою семью и почтить их память. Как бы они гордились, Гарриет, если бы знали, что ты отыскала их. Как бы они гордились, узнав, кем ты стала. И они понимали бы, что по-прежнему живут – в тебе.

1942

Летняя жара удручала. Солнце светило сквозь высокие окна, превращая пошивочную в настоящее пекло. Шторы нельзя было задвинуть, так как швеям необходим яркий свет для работы. Запах нагретого крахмала и пар от гладильных столов делали воздух еще горячее и тяжелее, так что Мирей иногда едва чувствовала свое дыхание. Ей хотелось посидеть под ивой на берегу реки по ту сторону дома, наслаждаясь прохладой, которую давала пятнистая тень дерева, отбрасываемая изящной аркой ветвей, и слушать тихую песню речных вод.

А война между тем становилась все страшнее. Не было ни слова о том, что случилось с месье и мадам Арно, и когда она однажды пришла посмотреть на их дом, оказалось, что тот заперт и заброшен.

Тело Кристианы было найдено под обломками барака для фабричных рабочих в Булонь-Бийанкуре. Клэр, Мирей и Виви пришли навестить ее могилу на кладбище к югу от города. Вивьен и Клэр заплакали, положив стебельки ландыша, который они собрали в палисаднике заколоченного дома, у подножия простого надгробия, отмечавшего место упокоения Кристианы. Но Мирей стояла с сухими глазами, ее сердце вместило слишком много грусти, слишком много боли и слишком много потерь. В прошлый раз, когда ей пришлось стоять у могилы, она хоронила Эстер в наспех вырытой неглубокой яме рядом со многими другими беженцами, которых расстреляли на дороге в тот день, когда они стремились прочь из Парижа.

Она пыталась остановить поток своих мыслей и сосредоточиться на работе, которую выполняла, но даже когда окна были открыты так широко, как только возможно, ей приходилось часто останавливаться, вытирая руки и лоб, чтобы капли пота не испачкали рукоделие. Пот, попавший на шелк – настоящая катастрофа, то же можно сказать и о тех новых синтетических тканях, с которыми им теперь часто приходилось работать, когда шелка стало так мало.

В полдень Мирей почувствовала, как жар буквально обволакивает ее, словно тяжелый плащ, который невозможно сбросить. Она огляделась вокруг. Большинство других сидящих за столами девушек выглядели так, словно изо всех сил старались не заснуть, измученные голодом, тяжелой работой и постоянным страхом перед той железной хваткой, которой враг объял город, где они жили. Усталость, казалось, проникла в самые кости Мирей, лишая ее тело и разум присущей им обычно энергии. Она поняла, что это была еще одна из реалий войны: дух людей тоже потихоньку ржавел от яда, который она источала. Одежда, над которой работали девушки в atelier, внезапно стала казаться гротескной вместо того, чтобы выглядеть прекрасными творениями, которые ранее вызывали в них чувство гордости. Обстоятельства превратили изысканные предметы гардероба в безвкусно-показушную демонстрацию богатства во время трудностей и лишений. Женщины, которые посещали салон в эти дни, были либо неуклюжими «серыми мышами», либо высокомерными женами и любовницами нацистских чиновников, либо жадными, одержимыми «королевами черного рынка», как модели называли их за глаза. Все они стремились прикрыть уродство реальности прекрасным платьем или элегантным пальто. Когда же это случилось, задалась вопросом Мирей, вытягивая пояс из атласной вечерней юбки, когда же произошел переломный момент, в который французская мода внезапно стала восприниматься не как что-то достойное гордости своей страны, но как нечто гротескное и вульгарное, насквозь испорченное стыдом?

Наконец, мадемуазель Ваннье приказала швеям начать уборку, что являлось сигналом об окончании еще одного рабочего дня. Мысль о том, чтобы сидеть наверху в тесной квартире, которая под темной черепичной крышей, целый день припекаемой солнцем, была наверняка даже более душной, чем пошивочная, никак не могла приподнять дух Мирей. Вместо этого она вышла на улицу и направилась к реке. Не зная, куда идти, она пересекла мост Пон-Нёф на остров Сите посередине ручья, отвернулась от оживленного центра вокруг Нотр-Дама и направилась к нижнему течению острова. А потом поняла, что именно привлекло ее сюда. Невидимая для потока рабочих, направляющихся домой, и солдат на мчавшихся мимо грузовиках, намеревающихся изловить очередную жертву, она проскользнула на узкую каменную лестницу, которая вела вниз к небольшому участку, поросшему деревьями и травой. Если не считать перевозчика, который был занят тем, что пытался подремать, сидя в своей лодке, этот конец острова был пустынен. Как будто подхваченная изящными руками ветвей, Мирей подошла к самому краю, туда, где ива тянула свои зеленые пальцы к водам Сены. Раньше, издалека, это дерево виделось ей просто частью пейзажа, протянувшегося вдоль реки, но теперь она рассчитывала на него как на убежище. Какой-то инстинкт неудержимо влек ее сюда, инстинкт, который не могла сломить даже тяжесть ее отчаяния.

Точно так же, как если бы она была дома со своей семьей, Мирей уселась под сенью листьев ивы, прислонившись спиной к стволу. Она сбросила туфли и положила утомленную голову на грубую кору, позволяя дереву поглотить ее печаль, чтобы потом бросить ее в вечно текущую реку. Она хотела, чтобы ее семья была рядом с ней: ее родители успокоили бы ее и поделились бы с ней частью своей мирной силы; ее брат Ив рассмешил бы ее и помог на время забыть о своих заботах; а ее сестра Элиана слушала бы и кивала с понимающим видом, так, чтобы Мирей не чувствовала себя единственным оставшимся в мире человеком. Бланш, дочь Эстер, гуляла бы себе и лепила на земле куличи из грязи под деревом, хихикая, когда ее обнимали и ласкали члены семьи, частью которой она стала. Тоска Мирей по ним щемила сердце так же постоянно и неустанно, как течение реки.

И ей хотелось, чтобы с ней был кое-кто еще. Молодой человек, которого она знала всего несколько коротких дней, который был известен Клэр и Виви под именем «Фред», обнимавший и целовавший ее в мимолетные, драгоценные секунды, которые они провели вместе, прежде чем ему пришлось покинуть ее, пустившись в полное опасностей путешествие в Англию. Он прошептал свое настоящее имя ей на ухо, чтобы она знала, кем на самом деле был человек, полюбивший ее.

Когда сгущались сумерки, она сидела под скрывающими ее руками ивы, ощущая доносящийся с реки слабый ветерок. Она подняла с шеи волосы, чтобы этот ветерок остудил ее. Видения лиц, бывших для нее дороже всего, в сочетании с обнадеживающей твердостью ствола дерева у нее за спиной, напомнили ей, что есть нечто такое, что не под силу разрушить никакой войне.

То, что она почувствовала в тот день в ателье, было именно тем, чего хотелось оккупантам – поражением. Если бы она сдалась, то проиграла бы, а они выиграли. Но теперь она знала, что всегда сможет вернуться сюда, на то место, что сильнее всего сближало ее с домом в этом городе, среди мощеных улиц и высоких зданий, закрывающих небо. Она могла прийти сюда, чтобы побыть с теми, кого любила, словно отплыв к ним по речным волнам, которые когда-нибудь встретятся с океаном. И эти жизненно важные связи вернут ей то, что действительно имело значение. Они заставят ее почувствовать себя частью огромного целого. И она знала, что благодаря им она никогда не почувствует себя побежденной.

* * *

Клэр передала сообщение в табачную лавку рядом с площадью Шопена и теперь шла домой, размахивая своим «атташе», который теперь был намного легче, храня в себе только ноты для ее «урока пения», ранее маскировавшие спрятанный под ними запечатанный коричневый конверт. Не то чтобы конверт вообще что-то весил, но она всегда чувствовала, как с нее словно снимают тяжелый груз, когда доставка успешно завершалась; поэтому домой она всегда возвращалась во всех смыслах налегке.

Было приятно побыть вне дома при такой жаре. Вечер оставался по-прежнему теплым, и ей была противна сама мысль о поездке в душном горячем метро, а перед этим наверняка уйму времени придется простоять на грязной платформе, так что она решила пересечь Пон-д’Ина, повернувшись лицом к Эйфелевой башне внушительных размеров, и прогуляться вдоль реки. Наступающие сумерки намекали на прохладу, и она с нетерпением ожидала, когда же нежный речной бриз коснется ее разгоряченных щек.

Во время прогулки ее удивил обгонявший ее поток из автобусов и полицейских грузовиков. Один из автобусов остановился на перекрестке перед тем, как свернуть на мост, и, заметив это, она разглядела за окнами вереницу испуганных лиц. Когда автобус вновь поехал, из заднего окна выглянул ребенок, и ей накрепко запали в память большие и темные глаза на бледном лице.

Она подошла туда, где машины стояли в очереди перед зимним велодромом. Там был установлен блокпост, чтобы не давать людям пройти или проехать на велосипедах. Солдаты стояли у барьера, проверяя документы прохожих, и Клэр почувствовала, как низ ее живота пронзает острый страх. Но она знала, что если внезапно повернется и уйдет, то тем самым привлечет к себе внимание. Ей нечего было скрывать, напомнила она себе; ее документы в порядке, и у нее было веское оправдание для того, чтобы отсутствовать на работе. Поэтому она воспротивилась возникшему позыву немедленно убежать и встала у барьера, ожидая вместе с остальными своей очереди. Стена автобусов и грузовиков понемногу перемещалась вперед, то тормозя, то газуя, повинуясь указаниям полицейских-французов. Ей не было видно, что творится на другой стороне, но было похоже, что у входа на велосипедную арену из автобусов выходит огромное количество пассажиров.

Солдаты, которые проверяли бумаги, махнули стоящей напротив нее паре, но, когда те попытались пробиться к велодрому, офицер в черной форме гестапо вышел между автобусами и крикнул им, чтобы они обошли его другим путем. Когда он подошел, чтобы выбранить солдат на блокпосте, Клэр поняла, кто он. Униформа была новой, но она узнала его светлые волосы и широкие плечи. Она оглянулась вокруг, задаваясь вопросом, сможет ли она уйти незамеченной, пока он устраивал солдатам взбучку, но было слишком поздно – он тоже ее узнал. Она почувствовала его взгляд на себе, и когда повернулась к нему лицом, на тонкой линии его губ заиграла веселая улыбка.

– Добрый вечер, Эрнст, – спокойно сказала она, протягивая свои документы часовым для проверки, стараясь, чтобы ее руки не дрожали.

– Клэр! – воскликнул он. – Какое неожиданное удовольствие – увидеть тебя здесь. – Он повернулся к паре солдат и отрывисто пролаял несколько команд на немецком, затем увлек Клэр в сторону. Он протянул руку, пытаясь обнять ее, но она просто дала ему свое удостоверение личности, делая вид, что не поняла его жеста.

Он взглянул на листок бумаги в руке, на котором была ее фотография, затем снова посмотрел на нее.

– Много времени прошло, – сказал он. Улыбка медленно исчезла с его лица, когда она отказалась улыбнуться в ответ. – Ты не ответила ни на одно из моих приглашений на обед после того, как мы так неожиданно столкнулись в тот день в музее.

– Не ответила, – ровно сказала она. – После встречи с твоей женой и твоим сыном я чувствовала, что не вправе принять эти приглашения.

Он нахмурился, явно начиная раздражаться.

– Однако, Клэр, ты должна была осознавать свое положение. Чего ты ожидала? Нам было весело вдвоем. И ты отнюдь не возражала против подарков, вроде чулок и духов. Да и насчет попить шампанского или пообедать в лучших парижских ресторанах – тоже. – Его глаза были холодными, жесткими, и блестели, как сталь.

Она выдержала его пристальный взгляд.

– Если бы я знала, что ты женат, то никогда не стала бы принимать от тебя все это.

Она протянула руку к своему удостоверению, пытаясь положить конец этой стычке и продолжить путь, но он держал его вне ее досягаемости и снова улыбнулся, наслаждаясь своей властью.

– Не так быстро, мадемуазель, я думаю, мне нужно задать вам несколько вопросов. Что привело вас в эту часть города сегодня вечером?

Она подняла свой кейс.

– Урок музыки. Я иногда по вечерам беру уроки пения.

– Позвольте мне, – сказал он с преувеличенной вежливостью, взяв у нее из рук кожаный портфельчик и открыв его. – Да, я вижу, у вас явно есть скрытые таланты, – заметил он, листая ноты. – Скрытые от меня, разумеется. В те вечера, которые мы проводили вместе, ты никогда не упоминала, что поешь.

Она продолжала спокойно глядеть ему в глаза.

– Нет, я занялась этим недавно. Теперь по вечерам у меня появилось свободное время.

Он сунул листки обратно в кейс и вернул его ей. Затем протянул ей удостоверение личности, но, когда она потянулась за ним, он снова отдернул его, играя, как кошка с мышью, подумалось ей.

– И с кем ты общаешься теперь? Если не считать твоего учителя пения, который живет на другом конце города от Рю Кардинале?

Она молчала, но продолжала протягивать руку за удостоверением личности.

– Полагаю, это две другие швеи, – он ухмыльнулся. – Вероятно, те, кто в тот день были с тобой в музее? Никогда бы не подумал, что они смогут так сильно повлиять на тебя, понимаешь, Клэр. Возможно, тебе следовало бы быть более осмотрительной в том, с какой компанией ты водишься. – Его пронзительные голубые глаза скользнули по ней и, казалось, задержались на потертом атташе-кейсе.

Она пыталась заставить себя сохранять спокойствие, и голос ее был по-прежнему ровным.

– Я могла бы сказать то же самое и о тебе, Эрнст. – Она холодно и оценивающе посмотрела на него, окинув взглядом черную униформу от серебряной тесьмы на кепке до начищенных носков его ботинок. – Полагаю, все это как-то связано с твоей новой работой? – она указала на автобусы.

Он рассмеялся.

– Нет, вовсе нет. Такую рутину, как вывоз мусора, мы предоставляем выполнять французам. Меня интересуют люди поважнее.

У неё застрял ком в горле, когда до нее дошел смысл его слов. Она некоторое время боролась с подступившей тошнотой. Когда же гнев переполнил ее, она выпалила:

– Ну и подлец же ты, – она дрожала от ярости и страха, но оставалась на месте, ожидая, что он вернет ей бумаги.

В этот момент на блокпосте вспыхнуло волнение: солдаты пытались задержать какого-то человека. Эрнст бросил взгляд через плечо, чтобы понять, откуда доносятся крики. Гримаса раздражения исказила его черты: работа мешала ему в игре, которую он с удовольствием вел с Клэр.

– На, возьми, – он сунул ей удостоверение личности. – У меня есть более важные дела, чем возиться с тобой. Но сюда тебе дорога закрыта. Придется искать другой путь. Боюсь, что привилегии, которыми вы когда-то пользовались, мадемуазель Клэр, вами навсегда утрачены. – И он движением руки отпустил ее, прежде чем вытащить револьвер из кожаной кобуры, висевшей на его поясе, и повернулся к ней спиной.

Она быстро ушла, дрожа всем телом, и мысленно повторяла его слова, пока спешила домой. Что он имел в виду, когда говорил о Мирей и Виви? Может быть, он просто проверял, как она отреагирует? Она не должна была позволять ему подначивать ее, пока гнев не взял верх. И что он имел ввиду, говоря о «людях поважнее», которых не прочь бы выследить? Она сказала себе, что это была просто злоба: слишком ему нравилось то могущество, которое давала ему нынешняя роль, плюс раздражение от того, что она его отвергла; но что-то в его голосе, когда он говорил с ней, заставило ее кожу покрыться мурашками от страха. И что там делали эти автобусы, полные перепуганных людей? Их было так много, их загоняли в спортивный центр. Где они будут спать? Как долго пробудут там? И с какой целью?

Вернувшись в квартиру, она долго лежала без сна в ночной жаре, глядя в темноту, вспоминая слова Эрнста и темные испуганные глаза ребенка, смотревшего на нее через окна проезжающего мимо автобуса, который неумолимо приближался к какой-то зловещей цели.

Гарриет

Если рабочее напряжение в «Агентстве Гийме» достигает того уровня, после которого начинаются ссоры и моральное истощение, я ищу убежища в музее Гальера. Хождение среди выставленных экспонатов придает мне уверенность, поскольку я как бы воссоединяюсь с истоками всех модных течений: они напоминают мне, что являются чем-то большим, нежели просто одеждой, они – осязаемые пережитки нашей истории.

Я брожу по главной галерее, где выставка мод 1970-х годов украшает пространство столь любимыми хиппи яркими цветами и плавными обводами.

Наконец я позволяю себе успокоиться после того, как в моих руках оказались последние рассказанные Симоной ниточки наших семейных историй. Я читала о том, что происходило в Париже в то время. И поняла, что Клэр стала свидетельницей того ужаса, который впоследствии стал известен как ««Облава Вель д’Ив», когда французская полиция арестовала более 13 тысяч евреев согласно нацистской программе. Их держали в невыносимых условиях в самом центре города, а затем отправили в лагеря смерти. Из этих тринадцати тысяч человек четыре тысячи были детьми. И одним из них был маленький мальчик, чьи глаза, глядящие в окно автобуса, неотвязно преследовали Клэр. Как ужасно думать, что этот огромный город постепенно оказался полностью парализован страхом и угнетением, настолько, что его жители позволили случиться этому кошмару.

Течение моих мыслей прерывает появление в галерее женщины в элегантном черном пиджаке. Ее серебристо-серые волосы коротко подстрижены, и она выглядит смутно знакомой. Потом я понимаю, что это ее я видела здесь раньше, во время выставки Lanvin. Она останавливается, чтобы прочитать описание психоделического комбинезона с широко расклешенными рукавами, достает небольшой блокнот и делает несколько заметок. Затем она кивает мне в знак признания, улыбается и продолжает свой путь.

Я смотрю на часы. Пришло время вернуться в офис. Мы планируем мероприятие для клиента, занимающегося эко-косметикой; показ будет проводиться летом на Лазурном берегу. Вырабатывается логистика, заключаются договоры с моделями, бронируются отели и транспорт, составляются пресс-релизы и пишутся электронные письма для особо требовательных фотографов. Уровень стресса среди менеджеров по работе с клиентами находится на рекордно высоком уровне. Даже Флоренс, которая всегда выглядит спокойной и собранной, как-то видели стремительно бегущей по офису. Начало производства на юге Франции запланировано на вторую неделю июля, сразу после осенне-зимних показов Haute Couture, которые всегда проводятся в Париже. Симона сказала мне, что благодаря нашей репутации мы могли бы сыграть более важную роль хотя бы в одном из этих событий.

И пусть показ Haute Couture пройдет как следует, будем держать кулаки за Ниццу![42]

1943

Это была еще одна ужасно холодная зима. В те дни, когда всё реже и реже в котле горел уголь, швеи во время перерывов прижимались к чугунным радиаторам, пытаясь согреть потрескавшиеся, замерзшие пальцы, вечно красные и, казалось, испытывавшие постоянный озноб. Мирей была в перчатках без пальцев, которые отправила ей мать, сшитых из остатков одежды старшего брата. Для Клэр и Виви на Рождество она тоже отправила каждой по паре. И снова на девушках было столько слоев одежды, сколько они могли уместить под белыми халатами, покрывавшей их изможденные, костлявые тела, как снег покрывал угловатые линии крыш и фронтонов зданий на улицах вокруг Рю Кардинале.

Всякий раз, когда они могли себе это позволить, три подруги приходили посидеть в одном из кафе на бульваре Сен-Жермен по вечерам после работы. По крайней мере, там было теплее, чем в квартире над ателье Делавина. Они заказывали миску с водянистым капустным бульоном, в который крошили черствый хлеб, и как могли, старались растянуть этот ужин, лишь бы оттянуть момент, когда им придется отправляться домой, чтобы ворочаться там под сырыми от вечного холода простынями. В каком-то из уголков кафе по «Радио Париж» объявили о последних победах Германии. Когда они вернулись под безопасную крышу своей квартиры, Виви прошептала, что большинство из этих сообщений были ложью. Просто немцы контролировали радиовещание. На самом деле в эти дни германская армия, растянутая по множеству направлений, терпела больше поражений, нежели добивалась побед. Мирей восприняла сказанное с большим энтузиазмом, но не стала спрашивать Виви, откуда ей это известно. В то же время она знала, что их троица сейчас в своей работе в Сопротивлении рискует, как никогда раньше. Организовывались новые отряды, получившие наименование «милиция», единственной задачей которых было изловить как можно больше членов Сопротивления. Было объявлено, что за осуждение резидента назначена награда в двадцать тысяч франков, что было для голодающих граждан весьма заманчивым стимулом, который уже проявил свою ужасающую эффективность.

Для того, чтобы восстановить линии связи через сеть после потерь, понесенных в прошлом году, потребовалось немало времени. Наступили времена, когда уже ни в чем нельзя было быть уверенным. «Безопасные дома» менялись с быстротой молнии, и Мирей во время доставок поручаемых ей сообщений приходилось изобретать все новые маршруты, дабы не вызвать подозрений ни со стороны «милиции», ни со стороны гестапо.

Она вздрогнула, стоя под часами на Восточном вокзале и наблюдая, как их стрелки приближаются к середине часа. Нужный для её задания поезд запаздывал, но в этом не было ничего необычного. На расписания уже практически не приходилось полагаться, часто рейсы попросту отменялись, если немецкие войска нуждались в подвижном составе или свободной линии для своих целей. Это был еще один жутко холодный день, а ее зимнее пальто было не самой лучшей защитой от восточного ветра, так и норовящего пронзить изношенную ткань. Она подняла голову, когда поезд подошел к одной из платформ, но, похоже, это был пустой грузовой состав: пассажиры из него не выходили.

Раздавшийся рядом крик: «Прочь! Отойти в сторону!», заставил ее отпрянуть. Она прижалась к кирпичной колонне часовой башни, пока два солдата махали винтовками, чтобы расчистить путь. За ними, в сопровождении основательно вооруженных солдат, проследовала колонна женщин-заключенных, они прошли через вестибюль станции на платформу, где ждал пустой поезд.

Некоторые женщины были нарядно одеты, другие были грязными и растрепанными; несколько из них плакали, и на всех лицах читалось страшное потрясение. Мирей чувствовала исходящий от всех них запах страха, когда они проходили мимо нее – смесь пота, мочи и затхлого от страха дыхания.

Одна из женщин, проходивших мимо Мирей, потянулась к ней и торопливо сунула свернутый клочок бумаги ей в руку.

– Пожалуйста, мадам, – умоляла она, – передайте это сообщение моему мужу.

Солдат толкнул ее прикладом винтовки.

– Назад в очередь! – закричал он ей. Затем тычком ладони оттолкнул Мирей, заставив ту отступить на шаг, и зарычал на нее: – А ты держись подальше, если не хочешь присоединиться к ним.

Женщин разместили по грузовым вагонам, солдаты же патрулировали платформу, закрывая тяжелые двери, когда вагоны наполнялись. С ужасом Мирей заметила, насколько широкие щели были между досками по их бортам. Что будет с этими женщинами, когда поезд двинется на восток, а ветер начнет пронизывать эти щели, словно остро отточенный клинок?

Она взглянула на зажатый в ладони лист бумаги. Это была сложенная записка с адресом, напечатанным снаружи. Она сунула ее в карман пальто, а нужный ей поезд остановился на другой платформе. Записка могла подождать: у нее были другие дела.

Позже в тот же день, когда она доставила человека, который прибыл на поезде, в «безопасный дом» шестнадцатого arrondissement[43], она подняла свой велосипед, остававшийся все это время у станции, и поехала домой, решив отвезти записку по адресу, который был начертан на сложенном листе бумаги. Она постучала в дверь, но ответа не было. Дом оказался пустым, дверь была заперта.

На мгновение она заколебалась, прислонив свой велосипед к стене, затем развернула записку, предположив, что в ней может оказаться подсказка, кому та адресована. Ее глаза пробежали по наспех нацарапанным каракулям.

Мой драгоценный, они забрали меня. Не знаю, куда меня ведут, но я вернусь к вам, как только смогу. Позаботься о наших девочках. Я молюсь за то, чтобы ни им, ни тебе ничто не угрожало. Поцелуй их от меня и скажи, что мама всегда будет любить их – и тебя. Надин.

Она огляделась, не зная, что делать, а затем заметила, как шевельнулась занавеска в окне соседнего дома. Она постучала туда. После нескольких минут неуверенного ожидания соседка открыла ей дверь и с подозрением посмотрела на нее.

– У меня есть письмо, – объяснила Мирей. – Для человека, живущего по соседству. Его жена попросила меня доставить его ему.

Соседка покачала головой.

– Его тут больше нет. Пришли немцы и забрали их всех, отца и двух детей. Куда – я не знаю.

– Но могли бы вы хотя бы сохранить для них эту записку и передать им, когда они вернутся?

Соседка с сомнением посмотрела на нее, затем неохотно протянула руку через щель в двери, чтобы принять записку.

– Хорошо, я возьму ее. Но они не вернутся. Никто не возвращается, так ведь?

Она плотно закрыла дверь, словно подчеркивая свои слова.

Встряхнувшись, Мирей медленно поехала обратно на Рю Кардинале по замерзшим улицам, которые выглядели мрачно пустынными.

Она оставила велосипед в прихожей и поднялась по лестнице в квартиру, чувствуя себя совершенно измотанной. Это был долгий день, и она замерзла до костей, проехав немало километров под ледяным ветром. Она вернулась намного позже, чем рассчитывала, и с нетерпением ждала появления Клэр и Виви, чтобы разделить с ними тарелку горячего супа. Она остановилась на лестнице, чтобы подобрать оброненную кем-то перчатку. Было похоже, что та принадлежала Клэр. Мирей улыбнулась: вот будет радость, когда она обнаружит пропажу.

Она приоткрыла дверь и погрузилась в такую глубокую тишину, что у нее зазвенело в ушах.

– Клэр? – позвала она. – Виви?

Ответа не последовало. Она пожала плечами. Должно быть, они вышли – может быть, в кафе. В таком случае Клэр наверняка хватится пропавшей вещи. Дверь в комнату Клэр была приоткрыта, и она вошла, собираясь оставить перчатку на подушке. Но остановилась прямо в дверях, чувствуя, как ее начинает одолевать беспокойство. Комната выглядела неопрятной: ящики открыты, одежда разбросана по полу. Дверца шкафа была распахнута, и Мирей увидела мерцающие внутри серебряные бусы на вечернем платье полуночного цвета, но несколько висевших рядом с ним вещей определенно исчезло.

Она бросилась в комнату Виви, теперь паника уже полностью завладела ей. Там было еще хуже. Стул оказался перевернутым, а содержимое платяного шкафа и комода разбросано по кровати. Кувшин с ручками и карандашами, стоявший на подоконнике, валялся на полу разбитым, а вокруг лежали листки, вытряхнутые из перевернутой корзины для бумаг.

Мирей медленно опустилась на пол и закрыла лицо руками.

– Нет, – прошептала она. – Только не Виви. Не Клэр. Забрать должны были меня, но не их.

Лишь гораздо позднее, когда она, задыхаясь, бежала к мастерской красильщика, стуча в его дверь и умоляя впустить, она поняла, что все еще сжимает потерянную Клэр перчатку.

* * *

Мирей, должно быть, забыла свой ключ, подумала Клэр, улыбаясь, когда спускалась открыть дверь. Но улыбка сменилась на ее лице выражением ужаса, когда она увидела черные и серебряные знаки отличия на фуражках, стоявших у порога трех мужчин.

За последние несколько месяцев беспокойство, которое она испытывала после своей встречи с Эрнстом в тот летний день у зимнего велодрома Вель д’Ив, отошло на второй план и со временем стало лишь одним из фрагментов раскинувшегося повсюду гобелена страха, который и стал фоном повседневной жизни во время войны. Время от времени Эрнст вторгался в ее беспокойные сны, и она просыпалась, чтобы снова увидеть Виви у своей постели, а та, проснувшись от криков Клэр, просила ее замолчать, уверяя, что все в порядке.

Но теперь ее объял кошмар, от которого невозможно было пробудиться. Выражение холодного бесстрастия на лицах этих трех мужчин казалось ей еще ужаснее, чем злобные горгульи, преследовавшие ее во сне. Она почувствовала, как цепенеют ее разум и тело, когда первый из мужчин потребовал, чтобы она отвела их наверх в квартиру, где они займутся расследованием полученного сообщения.

– Какого сообщения? – спросила она, пытаясь выиграть время.

– О подозреваемых в подрывных действиях, – рявкнул офицер гестапо, указующе вытянув руку и приказывая, чтобы Клэр шла вперед.

Когда она поднималась по лестнице, ей казалось, что ноги превратились в свинцовые бруски. Она провела их мимо двери в пошивочную, которая сейчас была закрыта, как и обычно по выходным. Пожалуйста, молилась она про себя, пусть Виви будет там. Пусть она услышит их и сумеет спрятаться. Боже, не дай Мирей вернуться, пока они здесь. Пусть они обыщут мою комнату, ничего не обнаружат и уйдут.

Затем она заставила себя заговорить так громко, что, если бы Виви была в atelier, это оказалось бы для нее предупреждением.

– Не представляю, что это могут быть за «подрывные действия», о которых вы говорите, – сказала она как можно спокойнее. Затем повернулась, чтобы оглянуться назад, туда, где они по пятам следовали за ней. – Здесь мы шьем одежду, и ничего другого.

– Заткнись и ступай! – Один из пришедших так сильно толкнул ее, что она едва не потеряла равновесие; ей пришлось схватиться за перила, чтобы не упасть. Она снова начала подниматься, двигаясь осторожно, но тяжело, чтобы Виви, если она была в квартире, услышала ее шаги.

– Господа, я действительно не понимаю, зачем вы здесь. Вы увидите, что нам и вправду нечего скрывать. – Она протестовала, до известных пределов повышая голос, надеясь, что звук ее речи предупредит Виви о других, гораздо более неприятных звуках, издаваемых на лестнице тремя парами тяжелых ботинок.

– В таком случае, мадемуазель, вам нечего бояться нашего визита, не так ли? – в голосе второго человека сквозила зловещая насмешка.

Когда она открыла дверь в квартиру, один из мужчин схватил ее за руку и крепко сжал. Она чувствовала, как его затянутые в кожаные перчатки пальцы ранят ее кожу даже сквозь слои надетой на нее зимней одежды. Двое других открыли двери, ведущие из коридора, и Клэр мельком увидела пустую комнату Мирей. Затем ее взору предстала Виви, на лице которой застыло удивление; вслед за этим она быстрым движением рук сняла с головы нечто похожее на наушники. Рядом с ней на столе стояло то, что могло быть только радиоприемником.

– Так, хорошо, и что же у нас тут? – Офицер гестапо триумфально улыбнулся своему коллеге. – Мы думали изловить жалкую сардинку, а вместо этого в наши сети попалась настоящая акула! Какая небывалая удача!

Клэр хотела подбежать к Виви, но один из офицеров, схватив ее за руку, встряхнул так сильно, что она прикусила язык, и ее рот наполнился металлическим привкусом крови.

– Не вздумай! – крикнул он ей. – А где еще одна подружка? Нам сказали, что вас здесь трое.

Клэр покачала головой.

– Ее нет. Она ушла. – Быстро прикинув шансы, она в полный голос, так, чтобы услышала Виви, сказала: – Как-то на прошлой неделе она ушла и не вернулась. Мы не знаем, что случилось – может быть, вы скажете нам, месье? – И вызывающе посмотрела офицеру в глаза.

Он поднял руку в черной перчатке и сильно ударил ее по щеке.

– Здесь мы задаем вопросы, а вы лишь отвечаете. И надеюсь, что вы учитесь быстро, мадемуазель, в противном случае вам будет только хуже. Вашей подруге, кстати, тоже.

Слезы текли по лицу Клэр, их соль смешалась с привкусом крови во рту, но она сжала губы, не собираясь показывать слабость. Она услышала грохот из комнаты Виви и вытянула шею, пытаясь увидеть, что происходит, но офицер оттолкнул ее назад в комнату, пролаяв:

– Оставайся там, пока я не скажу, что ты можешь выйти. – Она услышала, как он идет по коридору, чтобы присоединиться к своим коллегам.

Клэр отчаянно думала, что же такого можно сделать, чтобы отвлечь их от Вивьен. Способна ли она на диверсию? Сможет ли отвлечь их, а потом обратиться за помощью? На секунду ей даже стало интересно, удастся ли ей протиснуться через крошечное окно и убежать по крышам, но даже если бы это было ей по силам, она понимала, что не может оставить Виви, свою подругу, которая, бывало, сидела у ее кровати, утешая и прося не обращать внимания на кошмары.

Было понятно, что в сети Виви играет ключевую роль и что она, должно быть, передавала важную информацию Сопротивлению, но она никогда не подозревала, что Виви прячет беспроводную рацию у себя в комнате. Какие еще секреты были у Виви? Ведь ее близкие отношения с месье Леру могли привести к краху всего движения. Клэр дрожала, думая, сколько жизней было поставлено на карту.

Внезапно Клэр поняла, что она должна делать. Ей необходимо оставаться с Вивьен, поддерживать в ней присутствие духа и не позволять рассказывать о том, что было ей известно. Им сообщили: необходимо хранить молчание минимум двадцать четыре часа. Мирей сможет предупредить остальных. Клэр и Вивьен необходимо выиграть время, чтобы другие успели замести следы. Что бы ни произошло, решила Клэр, они останутся вместе.

Она быстро начала складывать в сумку все имеющиеся теплые вещи. Затем она испуганно подпрыгнула, когда дверь ее спальни снова открылась.

– Вот и хорошо, мадемуазель. Как мне кажется, вы уже догадались, что собираетесь на небольшую вечеринку, – усмехнулся вошедший офицер. – Давайте посмотрим, как вам понравится наш зал ожидания на авеню Фош.

Двое других уже сопровождали Виви, шедшую вниз по лестнице, когда один из офицеров вытолкал Клэр прочь из квартиры. Пытаясь догнать подругу, в спешке девушка уронила одну из перчаток. Она хотела поднять ее, но еще один толчок заставил ее продолжать двигаться без остановок. И снова она почувствовала мертвую хватку его пальцев, когда он поднял ее на ноги, заставив продолжить спуск по лестнице, чтобы выйти на Рю Кардинале.

У подъезда была припаркована черная машина, и Клэр оказалась на заднем сиденье, рядом с Виви. Она окинула взглядом лицо подруги. Один из ее глаз заплыл и уже начал закрываться, в целом же она выглядела глубочайшим образом потрясенной. Клэр нащупала ее руку и сжала.

– Я здесь, – прошептала она, повторяя слова, которые Виви говорила, когда ночные кошмары Клэр будили их обеих. – Все будет хорошо.

Вивьен повернулась, чтобы посмотреть на Клэр, словно видела ее впервые. Ее глаза были полны страха, но она сосредоточилась на лице подруги и кивнула. Затем она сжала руку Клэр в ответ, и они крепко держались друг за друга, пока машина неслась по улицам Парижа, направляясь на запад.

Гарриет

Потрясенная известием об аресте Клэр и о том, что ее доставили для допроса в штаб-квартиру гестапо, я некоторое время искала в интернете информацию о наследственных психологических травмах. Нет сомнений, что моя бабушка, должно быть, была в ужасе от того, что ее схватили, и что она, по всей видимости, чувствовала себя ужасно виноватой в том, что Виви тоже попалась. Видимо, сигнал приёмника в мансарде был запеленгован. Мне попалась на глаза статья, в которой говорилось, что новые исследования в области генетики якобы доказывают, что депрессия передается по наследству. Там упоминалось, что психологическая травма может спровоцировать сдвиги в человеческой ДНК, и эти изменения могут передаваться следующим поколениям, одно за другим.

Я начинаю понимать, что вероятность получения депрессии по наследству для моей матери весьма велика. Может быть, она обладала слабой генетикой: могла же травма, перенесенная Клэр, сказаться на ее здоровье, когда наступил критический момент? Правда, это скорее было похоже на мощный морской прибой, волны которого так и норовили сбить ее с ног… Всякий раз, когда она пыталась встать, очередная волна опрокидывала ее. Но кое-что в перенесенных обидах и гневе, который я испытывала по отношению к матери на протяжении стольких лет, начинает потихоньку меняться. Особенно теперь, когда я переосмысливаю ее жизнь в новом для меня свете.

После того, как Симона рассказала мне об аресте Клэр, я некоторое время собираюсь с духом, хотя постоянно чувствую: я должна пойти и посмотреть, куда ее привезли. Мне необходимо быть достаточно смелой, чтобы проследить ее ужасное путешествие по улицам в покрытый лесами округ на западной стороне города. Я прошу Тьерри пойти со мной на авеню Фош: мне просто необходима его поддержка.

В наши дни бывшие офисы гестапо представляют собой весьма респектабельные жилые дома в одном из самых востребованных районов города. Но в 1943 году этот не лишенный элегантности район был известен французам как «Улица ужасов». Мы молча стоим у фасада кремового каменного здания. На серой шиферной крыше под номером восемьдесят четыре прохаживается голубь, что-то тихо бормоча себе под нос.

– Ты в порядке? – спрашивает Тьерри, поворачиваясь, чтобы взглянуть на меня.

Только тогда я понимаю, что плачу. Все это застало меня врасплох. А ведь я почти никогда не плачу. Он должно, быть уверен, что подобное случается у меня часто. Особенно после нашей поездки в Бретань.

Он берет меня за руку, а затем притягивает к себе, целуя мои волосы, пока я прячу свое лицо в складках его куртки и горько рыдаю.

Я плачу по всем людям, попавшим в мир, где царят страх и боль.

Я плачу по Клэр.

Я оплакиваю человечность, которая так легко теряется.

Я оплакиваю маму.

И в конце концов я понимаю, что оплакиваю себя.

1943

Прошло несколько дней, прежде чем красильщик разрешил Мирей вернуться в квартиру над ателье Делавина. Он и его жена спрятали ее в подвале «безопасного дома» в нескольких кварталах от магазина, и, несмотря на ее протесты о том, что она должна вернуться на Рю Кардинале, он настоял, чтобы она оставалась с ними.

– На каждой улице у нас есть свои глаза и уши, – сказал он ей. – Мы знаем, что ваших подруг забрали на авеню Фош для допроса. Если они заговорят, гестапо нагрянет и к вам. Вы знаете правила: первые двадцать четыре часа имеют решающее значение. Нам нужно предупредить все задействованные участки сети. Но даже после этого вам будет слишком опасно находиться в квартире, пока они держат в заложниках ваших подруг. Что, если они начнут искать снова и обнаружат вас?

– А вдруг Клэр и Виви молчат? Если их освободят, я хочу быть рядом с ними.

– Для этого есть наблюдатель, так что нам дадут знать, если они будут освобождены. Понимаю, это тяжело перенести, но самое лучшее, что вы можете сделать сейчас, ради них самих и ради себя, это намертво засесть здесь. Через несколько дней мы узнаем, так или иначе… – Он замолчал. – Поешьте, а? Поддержите свои силы хотя бы слегка.

Эти темные, одинокие часы стали одной из самых больших трудностей, которые пришлось пережить Мирей. Перед ней всплывали лица подруг: нежная улыбка Клэр, теплый взгляд Виви. Что с ними в этот момент происходит? А сейчас? А теперь? Она едва соображала. Эта мука вынудила ее утратить над собой контроль и молотить костяшками пальцев по грубым каменным стенам погреба до тех пор, пока на них не выступила кровь. Затем, всхлипывая, она опустилась на пол и из ее груди вырвались сырые, сердитые рыдания, которые исходили из самой глубины её души, вконец раздирали ей горло.

Она думала, что сойдет с ума.

Часы сменялись днями, она по-прежнему была разгневана и раздражена до крайности, но все, что осталось в итоге, свелось к холодной, твердой решимости пережить все выпавшие трудности на ее долю; она надеялась, что Клэр и Виви окажутся не менее стойкими.

Она потеряла счет времени, но, в конце концов, красильщик открыл дверь погреба и вывел ее из темноты обратно на серый свет зимнего вечера.

– Теперь вы можете спокойно вернуться в atelier. Ваши подруги – очень смелые девушки. Их не смогли сломить даже пытки, – сказал он ей. – Они не произнесли ни слова.

Ее сердце охватила надежда.

– Слава богу! Они в порядке? И смогут вернуться домой?

Он покачал головой, лицо его было крайне серьезно.

– Все, что мы знаем – им изрядно досталось, но они все еще живы. От присутствия на авеню Фош они избавлены. Но их доставят в тюрьму, где сидят политзаключенные. Пойдем, дитя мое. Я отвезу тебя домой.

Никогда бы она не подумала, что пошивочная вызовет в ней столько эмоций, но когда она открыла дверь, знакомый запах накрахмаленной ткани и вид стульев, на которых сидели швеи, сейчас аккуратно пододвинутые к столу в полумраке зала, пробудили в ее сердце жажду того, чтобы все стало, как неделю назад. И пусть лампа льет свет на угол стола, пусть медная коса Виви тихо сияет, пока она занята работой. Ей хотелось услышать, как Клэр ругает Виви за то, что та опять работает допоздна, доказывая, что ей следует немедленно убрать рукоделие и подняться наверх на ужин.

Но комнату наполняли лишь мрак и тишина, оттеняя этим ее пустоту.

Она медленно миновала следующие несколько лестничных пролетов, пытаясь как можно дольше оттянуть последний момент, прежде чем открыть дверь в квартиру на пятом этаже и войти в пустоту и тишину, еще более ужасную, чем та, с которой ей пришлось столкнуться в последние дни.

Она собралась с духом, приготовилась и вошла.

Ее собственная комната была почти нетронутой: по-видимому, гестапо было слишком озабочено захватом Клэр и Вивьен, и ни о чем больше не беспокоилось; но она ожидала увидеть ужасные следы их пребывания в других комнатах. К своему удивлению Мирей поняла, что во время ее отсутствия в квартире кто-то был. Комнаты Клэр и Виви были аккуратно прибраны, дверцы шкафа закрыты, одежда сложена и распределена по ящикам, даже стул был исправен. По всей видимости, здесь поработал друг, а не враг.

В темноте комнаты Клэр что-то мягко блестело. На подоконнике возле кровати лежал серебряный медальон, который Мирей подарила ей на позапрошлое Рождество. Мирей подняла его и медленно пропустила цепочку сквозь пальцы. После минутного колебания она защелкнула на шее застежку. Она решила, что будет носить его ради Клэр и Виви, пока они снова не вернутся домой. Она закрыла двери в их спальни и медленно направилась к своей.

Она даже не стала раздеваться, просто сбросила туфли и натянула одеяла на дрожащее тело. Лежа в темноте, она вспомнила, что красильщик недавно сообщил ей, когда пришел освободить ее. И какое облегчение охватило её, после сообщения о том, что Клэр и Виви еще живы. Он нежно пожал ей руку и произнес:

– Только не строй несбыточных надежд, дитя мое, – его лицо было исполнено печали. – Твои подруги спасли тебя. И многих из нас тоже. Но себя спасти они по-прежнему не могут.

Она с вызовом сжала руку вокруг медальона, который висел над ее сердцем. Костяшки ее до сих пор влажных пальцев были покрыты струпьями, которые трескались и сочились кровью, когда она сжимала пальцы в кулак. Клэр и Виви были еще живы. Они перенесли ужасы пыток в штаб-квартире гестапо. Ведь ничего хуже быть не может, правда же? Они по-прежнему оставались вместе. Конечно же, они выживут.

* * *

Клэр продолжала крепко держаться за руку Виви, пока машина не остановилась перед домом номер восемьдесят четыре по авеню Фош. Снаружи он выглядел подобно большинству других зданий в элегантном шестнадцатом arrondissement.

– Смелее, – прошептала Клэр, наклоняясь так близко к Виви, насколько могла. – Я могу быть сильной, если ты тоже сможешь. – Она не была уверена, расслышала ли ее подруга эти слова, а если и расслышала, то осознала ли их. Виви все еще оставалась в шоке или, возможно, была оглушена ударом по голове. Но через мгновение Клэр почувствовала обнадеживающее пожатие ее руки в ответ.

Дверь машины распахнулась, и Виви вытащили наружу. Затем две пары рук схватили Клэр, и она оказалась внутри здания. Сумка с одеждой, которую она так быстро упаковала, была вырвана из ее рук и передана женщине в серой форме, которая исчезла вместе с ней.

– Отведите их прямо на шестой этаж, – рявкнул один из мужчин, снимая кепку и перчатки. – Давайте посмотрим, как этим портнихам понравится наша «кухня».

Как и квартира на Рю Кардинале, чердачные комнаты в этом здании были тесными, а окна – маленькими. Но на этом сходство заканчивалось. Оконные рамы были заколочены досками, а в комнате, куда вошла Клэр, не было ничего, кроме одинокого стула и голой лампочки в металлическом колпаке, свисавшей с потолка. Она услышала, как в коридоре захлопнулась дверь, и предположила, что Виви отвели в такую же комнату.

Поначалу двое мужчин, которые пришли ее допросить, были даже вежливы.

– Пожалуйста, мадемуазель, присядьте, – сказал один, похлопав ее по плечу и подтолкнув к стулу. – Мы в самом деле не станем задерживать вас дольше, чем это необходимо. Так что, если вы просто ответите на наши вопросы, мы позволим вам уйти. Принести вам что-нибудь? Может быть, стакан воды?

Она понимала, что эта напускная доброта была уловкой, чтобы ослабить ее бдительность. Она покачала головой, плотно сжав руки на коленях, чтобы не выдать, как ее продирает дрожь.

Их первые вопросы казались почти несущественными, в то время как тон говоривших был почти располагающим. Как долго она работала в Делавин Кутюр? Нравилась ли ей ее работа? И как долго ее рыженькая подружка работала там? Она не произносила ни слова, лишь качая головой.

Второй мужчина, постоянно ходивший взад и вперед, резко повернулся на каблуках и уставился прямо ей в лицо. Она почувствовала запах его дыхания и брызги слюны на своем лице, когда тот прошипел:

– Вы очень привлекательная молодая женщина, Клэр. До чего же обидно было бы испортить такую симпатичную мордашку. Я предлагаю вам немедленно начать сотрудничество с нами. Скажите нам, что ваша подруга – Вивьен, кажется? – делала с коротковолновым передатчиком у себя в комнате. А может, вы работали вместе, э? Она давала вам сообщения для передачи?

Клэр снова покачала головой, не решаясь поднять руку, чтобы стереть с лица капли его слюны. Она даже успела на мгновение удивиться, что им знакомы их имена. Кто-то – может быть, Эрнст? – явно поделился этими сведениями с ними.

– Очень хорошо, – мужчина снова выпрямился. Она подумала, что тот собирается отойти, поэтому, когда он внезапно повернулся и ударил ее по лицу, казалось, что удар пришел из ниоткуда. Потом, когда она закричала от шока и боли, звук ее собственного голоса показался ей чуждым. Ей нужно было оставаться сильной ради Виви, точно так же – она это знала – как Виви остается сильной ради нее. Тогда она заговорила, твердо решив взять голос под контроль.

И хотя он все-таки дрожал, ей удалось сказать:

– Я Клэр Мейнардье. Вивьен Жискар – моя подруга. Мы обе работаем швеями в Сен-Жермене. – Нужно придерживаться этих трех простых фраз. Больше она ничего не скажет.

Казалось, что время, словно волны на пляже, то накатывает, то отступает; она уже потеряла счет, сколько часов могло пройти. Минуты, когда они допрашивали ее, казались бесконечными. Но кто знает, сколько секунд, а то и дней, могли длиться провалы в ее памяти?

Боль то отступала, то вновь накатывала, терзая ее острыми зубами и ослепляя, пока она полностью не погружалась в темноту. Она невыносимо устала, но эти двое не давали ей спать, расспрашивали, уговаривали, кричали, пока у нее не закружилась голова. Но постоянно, пока она тонула в этом море боли и времени, она цеплялась за три фразы, которые неустанно повторяла:

– Меня зовут Клэр Мейнардье. Вивьен Жискар моя подруга. Мы швеи из Сен-Жермена. – Распухшими губами она снова и снова бормотала эти заклинания, пока, наконец, ее не поглотила темнота.

Придя в себя, Клэр обнаружила, что лежит в углу комнаты. Ее тело онемело от холода, который просачивался сквозь стены и голые доски пола позади и под ней, но, пока она медленно приходила в себя, онемение постепенно сменилось ощущением жжения в ногах. Скованность ее конечностей растворялась в пульсирующей боли, и, когда она попыталась сесть, острая резь пронзила ее грудную клетку.

Неуверенно она провела кончиком языка по потрескавшимся и опухшим губам и поморщилась. Потом на нее напала неудержимая дрожь.

Ее шерстяные чулки лежали в беспорядочной куче рядом с ней; она медленно села и начала натягивать их на окровавленные ноги, чтобы согреться. Какой день был сегодня? Сколько времени уже прошло? Где находилась Виви и что они с ней сделали? В голове все плыло, так что она улеглась на пол, свернув в калачик измученное тело и поджав руки к груди, чтобы им досталось хоть немного теплоты ее дыхания.

– Я Клэр Мейнардье, – прошептала она себе. – Вивьен Жискар – моя подруга.

Дверь открыла женщина в серой форме. Она безразлично взглянула на Клэр.

– Встань и обуйся, – сказала она. – Пора идти.

Клэр не двигалась, не в силах оторвать болевшие руки от той слабой теплоты, которая еще оставалась в ней. Они были по-прежнему прижаты к ее сердцу; она чувствовала, что кровь, хоть и слабо, но все еще пульсирует в ее теле.

Женщина подтолкнула ее носком ботинка.

– Вставай, – повторила она. – Или мне нужно кого-то просить, чтобы тебя поставили на ноги?

Тогда Клэр медленно, мучительно села. Женщина подтолкнула к ней туфли, и Клэр надела их, задыхаясь от вспышек жгучей боли, пока натягивала их на ноги. Хотя никто не вынул шнурков, завязать их она была не в силах. Ей удалось подняться со стула, а затем она двинулась вперед, следуя за женщиной к двери.

Каждый шаг вниз по лестнице вызывал все более сильную боль, которая пронзала ее ступни и икры, но она ухватилась за перила и начала упорно карабкаться вниз, твердо решив не проронить больше ни единой слезы. Наконец они достигли первого этажа, и женщина жестом предложила ей сесть на жесткую деревянную скамейку у одной из стен. Какое же это было счастье – опуститься на нее.

– Можно мне воды? – спросила она.

Не говоря ни слова, женщина принесла ей жестяную кружку, и Клэр сделала несколько глотков, чтобы хоть немного увлажнить пересохший рот и смыть отдающий железом привкус крови. Поскольку эта ее небольшая просьба была удовлетворена, Клэр позволила себе спросить:

– А моя сумка с одеждой? Вы вернете ее мне? – Но женщина только пожала плечами и отвернулась.

Сидя и ожидая, что произойдет дальше, она услышала, как две пары ног спускаются по лестнице. Мужчины держали носилки, и Клэр понадобилось несколько мгновений, чтобы понять: груда мокрых тряпок, лежавших на них, на самом деле была человеком. И когда она увидела прядь медных волос, свисающих с носилок, поняла, что это был за человек.

Гарриет

Покинув здание, где мою бабушку так жестоко пытали, я, наконец, перестаю плакать. Постепенно начинаю собираться с мыслями, отворачиваюсь от Тьерри и иду прочь. Понимаю я сейчас только одно: мне нужно оказаться, где угодно, только не здесь. Разве может мир выглядеть для меня добрым и спокойным местом, когда я знаю, на какую жестокость способен человек?

Мои ноги и сознание невольно влекут меня вперед, так что, когда внезапный вопль полицейской сирены разгоняет все движение вокруг, мою голову белым шумом наполняет вопль боли и гнева, отметая все прочее. Почти не думая, я бросаюсь бежать, объятая дикой паникой. Я с трудом вижу, не могу думать, не могу понять даже, куда я попала. Я словно тону в мерцающих синих огнях, и чувствую, что они жгут словно пламя. Я спотыкаюсь о край тротуара и слышу крик, визг автомобильных шин, потом – громкий гудок.

А затем Тьерри подхватывает меня и влечет обратно к безопасному тротуару; он поддерживает меня, а мои ноги, кажется, больше не повинуются мне.

Глубоко вздыхаю, потом смотрю ему в лицо и вижу страх, который скрывает недоумение. Его глаза смотрят на меня, словно вопрошая: что это за сумасшедшая? Кому могло прийти в голову броситься прямо в поток машин? Да она же просто истеричка!

Все это просматривается сквозь неуверенность, и я чувствую, как его прикосновения становятся осторожными, а не уверенными и обнадеживающими, как бывало раньше.

Вот так все рухнуло. Я обнаружила то, чего боялась больше всего на свете: я слишком надломлена морально, чтобы быть любимой. И сил для этого мне тоже не хватит. Быть может, Симона действительно была права: мне никогда не стоило пытаться разузнать, что же произошло с Клэр. Оставим правду и ложь на совести истории – мне же нужно было позволить вопросам оставаться без ответов. Раньше я со всем справлялась. Самостоятельно. Внезапно, с такой ясностью, что дух захватывает, я понимаю: темноту, которую я храню в себе, мне ни в коем случае не следует делить с Тьерри – тем, кто стоит рядом, неуверенно кладя на мою руку свою ладонь, рассчитывая, удержать меня, если я вдруг снова решу броситься на проезжую часть. Я слишком сильно переживаю за него.

– Пойдем, – говорит он. – У тебя, кажется, был просто ужасный шок. Давай найдем кафе, закажем английского чаю? – Он улыбается, пытаясь все исправить.

Я качаю головой.

– Прости, Тьерри, – говорю я. – Я не могу.

– Хорошо, тогда я отвезу тебя домой.

Но между нами определенно что-то изменилось. Что-то безвозвратно сломалось, и этого уже не восстановить. У двери в мою комнату он пытается поцеловать меня, но я отворачиваюсь, делая вид, что ищу ключи в сумке. И когда он прощается, я не могу встретиться с ним взглядом.

Я должна отпустить его.

1943

Мадемуазель Ваннье поднялась наверх, чтобы разыскать трех девушек, когда те не явились на работу в понедельник утром, и обнаружила их квартиру в растерзанном состоянии. Было ясно, что там случилось что-то ужасное, но куда пропали девушки, оставалось неразрешимой загадкой. В последующие дни их отсутствие стало причиной для многих разговоров шепотом среди других швей.

И вот, когда Мирей появилась в пошивочной, начальница удивленно вздохнула. Мирей же, не говоря ни слова, подошла и села за стол между двумя пустыми стульями, принадлежащими Клэр и Вивьен.

Ошеломленная тишина сменилась градом вопросов.

– Где ты была?

– Куда делись Клэр и Виви?

– Что вообще происходит?

– Их нет, – сказала она прямо. – Пришли из гестапо и забрали их. Нет, я не знаю почему. И не знаю, где они сейчас. Я вообще ничего не знаю.

Мадемуазель Ваннье замахнулась на галдящих швей.

– А ну тихо, вы все. Хватит. Оставьте Мирей в покое и продолжайте работать.

Мирей бросила на нее благодарный взгляд, затем разложила на столе швейные принадлежности и дрожащими пальцами начала подбирать детали пояса.

Она почти не спала и ничего не ела с тех пор, как вернулась прошлой ночью, не в силах выбросить из головы образы Клэр и Виви. Красильщик сказал, что с ними все плохо. Она не могла думать о том, через что они прошли за эти четыре дня на авеню Фош. Но они были живы, напомнила она себе. Это было единственным, что имело значение.

Она изо всех сил старалась сосредоточиться на шитье. Стежок, затем следующий, затем еще один… Это помогло ей на какое-то время избавиться от преследующих ее лиц подруг, обезумевших от боли.

Девушки склонили головы над работой, впрочем, кое-кто продолжал бросать на нее короткие взгляды из-под опущенных ресниц. Комната была заполнена гнетущей тишиной и незаданными вопросами, оставшимися без ответа. Затем, не говоря ни слова, одна из девушек скользнула со своего обычного места на один из пустых стульев рядом с Мирей. После минутного колебания девушка с другой стороны последовала ее примеру. Мирей, почти не отрываясь от работы, кивнула им, благодаря за знак солидарности. А потом, моргая глазами, из которых продолжали сочиться слезы, заставила себя сделать стежок, потом еще один…

Возвращаться наверх в тишину и темноту мансарды было почти так же тоскливо, как и предыдущей ночью. Она заставила себя разогреть немного супа и съесть его, а потом, пока ночной холод не добрался да нее, накинула на плечи одеяло. И во время мытья посуды внезапный, хотя и ненастойчивый стук в дверь квартиры заставил ее замереть от ужаса.

Но затем она услышала знакомый голос, тихо произносящий ее имя, и вздохнула с облегчением.

Месье Леру принял ее предложение выпить чая на травах, но настоял на том, что заварит его сам, а ей пока лучше полежать в гостиной, хорошенько завернувшись в одеяло. Он протянул ей чашку чая с лимоном, и она взяла ее, согревая о теплые бока свои ладони.

– Есть какие-нибудь новости? – спросила она, как только он сел в кресло напротив.

Когда она встретила его взгляд, тот был полон боли.

– Все еще ничего. Их держат в тюрьме во Френе.

Она села.

– Во Френе? Это не так уж далеко. А мы можем пойти повидаться с ними?

Он покачал головой.

– Даже если для них разрешат посещения, любой визит будет слишком рискованным. Я располагаю сведениями, что Клэр и Виви убедили гестапо, что вас уже забрали. В наши дни все настолько хаотично, что даже им не так-то легко отследить, правду они сказали или нет, но, по крайней мере, сейчас вас перестали искать. Если же вы вновь обнаружите себя, то будете арестованы на месте. А для них двоих это еще сильнее усугубит ситуацию.

– Но что будет с ними в тюрьме?

Он пожал плечами.

– Кто может знать. У меня там есть человек, так что, надеюсь, новости вскоре появятся. Известно пока только, что Френ они используют для содержания политических заключенных, прежде чем перевести их в один из закрытых лагерей в Германии. Если их депортируют, проследить их дальнейшую судьбу будет очень нелегко. Людям, которых увозят в те места… свойственно пропадать бесследно.

Какое-то мгновение она изучала выражение его лица. Он все еще пытался сохранять видимое спокойствие. Но тени под его глазами и горькие складки вокруг рта выдавали, насколько сильно он страдает. Виви явно была для него кем-то большим, чем агент сети, которую он, можно сказать, контролировал. Возможно, она действительно была его любовницей. А то, что о нем было известно, приобретало теперь новый смысл. Все те женщины, которых он сумел привлечь – могли они играть не только одну роль? Смог ли он убедить и других стать агентами, сделать их частью сети, как поступил с Виви? И были ли эти «люди внутри», о которых он упоминал, «серыми мышами», которых он угощал обедами и одевал в платья от кутюр, – действительно ли они являлись источниками информации с авеню Фош и из тюрьмы во Френе? Она всегда тепло относилась к нему, да что там – она вверила ему свою жизнь. Но теперь ее начал терзать вопрос: а мог ли он быть просто безжалостным и хладнокровным манипулятором? Неужели Клэр и Виви стали лишь пешками в той шахматной игре, которая разворачивалась сейчас по всей Европе?

Как будто читая ее мысли, он тихо сказал:

– Знаете, я всегда считал, что существование нашего движения гораздо важнее жизни любого ее участника. Но потеря Вивьен и Клэр доказала, что я не прав. – На мгновение его лицо обмякло, хотя он по-прежнему пытался держать себя в руках. Но потом из его горла вырвалось жуткое рыдание, и он закрыл глаза руками.

Мирей быстро поставила чашку и подошла к нему. Она опустилась на колени рядом с ним и взяла его руки в свои. Глаза его покраснели, а боль в их глубинах заставила ее устыдиться того, что она засомневалась в нем хотя бы на мгновение. Было ясно, что судьба Клэр и Виви беспокоит его не меньше, чем ее саму.

– Нет, – сказала она. – Вы не ошиблись. Вам так же хорошо, как и мне, известно, что они оставались тверды до конца. Они пришли бы в ярость, если бы только подумали, что своими действиями могут поставить движение под угрозу. Если… – Она остановилась, чтобы подобрать верные слова. – Когда они вернутся, будет ли у вас желание сказать им, что из-за них нам пришлось поднять руки? Конечно, нет! Мы должны продолжать бороться. Потому что мы обязаны положить конец террору, арестам и исчезновениям. Мы должны победить.

Пока она говорила, Мирей почувствовала, как в ее голос возвращается сила убеждения, которая растекалась по ее венам с таким жаром, что, казалось, тот был способен растопить даже ледяные объятия зимы.

Он сжал ее руку, затем отпустил, нашаривая в кармане носовой платок, чтобы вытереть лицо. Как только самообладание вернулось к нему, он сказал:

– Ты права. Конечно, ты права. Мы не можем сдаться. Мы должны продолжать бороться до последнего вздоха.

– Хорошо, – ответила она. – На том и порешим. Я снова приступлю к своим обязанностям, как только вы сможете восстановить работу сети.

Он покачал головой.

– Нет, Мирей, боюсь, мы больше не сможем использовать тебя как в качестве связных, так и в роли passeuse. И, разумеется, в этом районе мы не можем допустить работу связиста по беспроводной рации. Как я уже говорил, они будут следить за вами, и, если вас задержат на улице, это будет хуже для других и тем более для вас, учитывая все, что вы теперь знаете.

Рука Мирей легла на медальон, покоящийся на шее, и ее пальцы сжались в кулак.

– Пожалуйста, месье Леру, я должна сделать хоть что-нибудь. Я не могу просто так сидеть, когда они там… – Она умолкла.

Затем она снова заговорила, на этот раз тише, но в ее голосе появилась решимость.

– Одну из моих подруг, живших в этой квартире, хладнокровно расстреляли нацисты. Теперь арестовали еще двоих, лишили их свободы и подвергли пыткам. Их комнаты пусты, и я не могу спокойно смотреть на это. Поэтому позвольте мне использовать эти три комнаты, чтобы приютить тех, кто в них нуждается. Весь чердак, можно сказать, оказывается заброшенным, когда салон закрывается, а другие швеи уходят домой. Я остаюсь здесь одна. Если есть возможность использовать это помещение как «безопасный дом», значит, его комнаты больше не будут пустовать. И это не даст мне сойти с ума. Потому что я буду делать что-то ради таких людей, как Виви и Клэр. И потом, когда они вернутся к нам, когда все это закончится, я смогу сказать им, что я была так же храбра, как они. Я смогу посмотреть им в глаза и сказать, что, как и они, я никогда не сдавалась.

Месье Леру поднял на нее взгляд. Затем снова покачал головой, но на сей раз в нем сквозило скорее восхищение, нежели горечь.

– Знаете, Мирей, – сказал он, – вы, три девушки – чуть ли не самые смелые люди, которых мне доводилось встречать. И однажды, когда все это закончится, я надеюсь, что мы все воссоединимся в лучшем мире. А за это действительно стоит бороться.

* * *

Дверь захлопнулась, и тюремная камера Клэр, погрузилась во тьму, и только тонкая полоска света проскальзывала сквозь щель под дверью. Когда ее глаза привыкли, она разглядела узкую кровать, накрытую грубым одеялом, и стоящее в дальнем углу комнаты ведро.

Она села на жесткий матрас и закрыла лицо руками. Чувство поражения обрушилось на нее подобно сокрушительной волне: это была непреодолимая сила, выбившая из-под ног почву; на мгновение ей показалось, что она едва может дышать. До сих пор она всегда осознавала, что Виви рядом. В кузове грузовика, который привез их сюда, покачиваясь и кружа по улицам, она присела на пол рядом с носилками и взяла ее за руку. Она аккуратно отодвинула с лица Виви волосы, стараясь не касаться опухшей от ударов кожи вокруг глаз и по линии челюсти. По мере того, как она медленно приходила в себя, Виви начала безудержно дрожать, а Клэр успокаивала ее теми же словами, которые использовала ее подруга, чтобы успокоить ее саму во время кошмаров, будивших их обеих. Она повторяла их снова и снова, пока они не превратились из обычных повествовательных предложений в настоящую молитву:

– Тише, тише. Я тут. Мы вместе. Все будет хорошо.

Волосы и одежда Виви промокли. Сквозь распухшие разбитые губы ей удалось прошептать, что допрашивающие ее люди набрали ванну и несколько раз опускали ее голову под воду, так что ей казалось, что она вот-вот захлебнется.

– Но я ничего не сказала, Клэр. Им не удалось сломить меня. Я знала, что ты рядом, и это придавало мне силы. – Она подняла руку, чтобы коснуться почерневшего глаза Клэр. – И ты тоже оставалась смелой.

Клэр кивнула, не в силах произнести ни слова.

Виви слабо сжала ее руку.

– Я знала, что у тебя хватит сил. Вместе мы сможем сохранить храбрость. – Она закрыла глаза и уснула. Клэр сидела и наблюдала за ней до конца пути, пока грузовик не остановился у ворот тюрьмы.

В тюрьме их развели по разным камерам. Виви удалось встать только с посторонней помощью, а затем ее практически перенесли в какую-то комнату, дверь которой сразу же закрылась за ней. Женщина-охранник вела Клэр по длинному коридору. Она хромала, пытаясь опираться только на края ступней, так можно было вынести боль. Затем конвоирша заставила ее встать, а сама села за стол и начала заполнять огромную груду документов, касающихся Клэр. И наконец, не произнеся ни слова, она привела ее сюда, в эту темную камеру, в одиночное крыло тюрьмы.

Сидя на своей кровати в душной темноте, в которой воняло плесенью и мочой, она прождала несколько минут, прежде чем услышала стук. Казалось, он исходит от стены позади нее. Сначала она подумала, что это крысы или мыши. Затем, вслушавшись, ей стало ясно, что в доносившемся шуме есть определенный ритм. Возможно, это воздух гуляет в трубах, спрятанных под кирпичной кладкой, подумала она. Но шум продолжался.

Она отняла голову от ладоней, все внимательнее вслушиваясь. А потом она поняла: кто-то повторяет один и тот же набор звуков. Три быстрых удара, потом, после паузы – четвертый, потом еще два быстрых. Затем все повторилось, после чего на несколько мгновений воцарилось молчание, а затем все началось заново. Постукивание приглушалось кирпичной стеной, но в том, что все повторяется один в один, не было никаких сомнений. По всей видимости, это был код, содержащий определенный смысл.

Она постучала по стене, повторяя услышанное. Из соседней камеры немедленно раздался ответный стук, на этот раз гораздо быстрее. И тогда она поняла, где слышала подобные звуки. Та самая радиопередача, на волну которой в тот вечер настроили радиоприемник ее отец и брат, ожидая закодированного сообщения Би-Би-Си, где говорилось, что операция по доставке Фреда в безопасное место успешно подготовлена. Первые четыре ноты симфонии Бетховена: V, что означает Victory, победа. Это была азбука Морзе! А в промежутках – еще какие-то сигналы. Две быстро отбитых точки…

Она снова постучала, соблюдая услышанную последовательность: буква «V», затем два быстрых стука, потом снова буква «V» и еще два быстрых стука. Навстречу, словно аплодисменты, донесся звук ответных ударов.

Это была Виви! Она находилась там, по ту сторону стены. Они были все еще вместе, рядом. Она была не одна.

И холод, и тьма ее тюремной камеры теперь не были для Клэр столь невыносимыми.

* * *

Мирей уже привыкла к тому, что ей звонят в дверь поздно вечером, незадолго до наступления комендантского часа; затем надо было проскользнуть вниз, чтобы открыть дверь и принять очередного беглеца, отправленного последним passeuse, завербованным сетью. Иногда «гость» был один, иногда – двое, находившиеся в полном опасностей путешествии через Францию; но все они были неизменно благодарны за ночлег в квартире под крышей дома № 12 по Рю Кардинале, где их прятала молодая женщина с копной темных кудрей, в глубине теплых глаз которой постоянно таилась грусть, даже когда она улыбалась. Но однажды ночью она открыла дверь и увидела за ней месье Леру.

Она втянула его внутрь и быстро закрыла дверь.

– Есть какие-то новости? – спросила она.

– Да, новости есть. Они больше не в тюрьме.

Она ахнула.

– Где они? Могу я их увидеть?

Его карие глаза омрачила печаль.

– Они на одном из транспортов. Их везут в Германию, в лагерь. Это все, что мы знаем. Боюсь, для нас они теперь навсегда потеряны.

– Нет! – вырвалось у Мирей, и боль этого слова пронзительно прозвучала в темнеющем коридоре.

Он протянул руку и обнял ее, пока она оплакивала своих подруг, восставших против жестокости мира, в котором им пришлось жить.

Наконец она замолчала, овладев собой.

– И что теперь делать? – спросила она.

– Теперь? – повторил он. Сначала его голос был мягким, но когда он продолжил, то слова его звучали все сильнее и решительнее. – Продолжать делать то, чем мы занимались раньше. И мы стараемся день ото дня так, как только можем. Потому что именно этого они хотели бы от нас. Мирей, всегда есть надежда. Ход войны меняется, я в этом убежден. Немцы потерпели страшное поражение, когда русским удалось в феврале отвоевать Сталинград. Их армии теперь растянуты по всем фронтам, а союзники уверенно продвигаются вперед. Знаете, даже кутюрье становятся жертвами войны: в Германии только что был издан указ о запрете на печать в журналах снимков демонстрации мод. В общем, как видите, давление царит везде. Поэтому тем более важно, чтобы мы продолжали вносить свой вклад, потому что даже небольшой акт неповиновения все больше и больше подрывает власть Гитлера. А главное – мы должны сделать это для Вивьен и Клэр. Ведь чем скорее закончится эта война, тем больше шансов, что они смогут пережить то, что выпало на их долю, и вернуться к нам.

Она взглянула на него и увидела, что его лицо искажено страданиями.

– Вы очень любите ее, правда? – спросила она.

Минуту он молчал. Но потом ответил:

– Я люблю их обеих, Мирей.

На следующий день она отправилась вниз по течению на остров посреди реки и подкралась к ветвям ивы. Она снова прислонилась головой к грубому стволу дерева, ища поддержки, позволяя ему на какое-то время принять на себя тяжесть ее беспокойств и страхов. Несмотря на надежду, сквозившую в сказанных вчера месье Леру словах, казалось, что война никогда не закончится. И даже если это произойдет, не будет ли уже слишком поздно для Клэр и Виви?..

В протекавшей рядом воде она увидела, как в ее глубинах отражаются лица людей, которых она любила. Вот мать и отец; вот ее брат и сестра; вот малышка Бланш; Вивьен; Клэр; а вот мужчина, чье имя она до сих пор хранила в самых глубинах сердца в строжайшей тайне. Сможет ли она когда-нибудь произнести его вслух? Увидит ли она его снова?

И настанет ли когда-нибудь конец этой войне?

* * *

Дорога в лагерь была долгой, но Виви и Клэр, как могли, успокаивали друг друга, стараясь ободрить и других женщин, толпившихся в вагоне для скота. Поезд, казалось, двигался столь же медленно, как змея, пробуждающаяся от зимней спячки, вяло уклоняясь к востоку, и, очевидно, вовсе не торопясь доставить их к месту назначения.

В вагоне царила атмосфера страха и тоски, холодная и липкая, как туман, в котором большую часть дня пребывал поезд. Многие женщины безудержно плакали. Некоторые плохо себя чувствовали после перенесенных побоев.

Однажды утром они проснулись и увидели весеннее солнце, лучи которого пробирались по зарешеченным стенкам вагона. Но легкий подъем духа, который Клэр почувствовала при виде этого, длился недолго. Эти лучи осветили лицо умершей во сне пожилой женщины.

– Вот бы и остальным так же повезло, – пробормотала другая девушка, помогая Клэр и Вивьен упрятать под пальто тело старой леди и осторожно перенести его в угол. Позже, когда в тот же день поезд еще раз остановился, охранник открыл дверь вагона для скота и сказал им, что они могут выйти на несколько минут, чтобы размять ноги. Заметив тело, он небрежно вытащил его из угла и бросил на дорожки, усаженные яркими купами росших там кипрея и маков.

Все молча смотрели на это. Пара женщин, переглянувшись, затянули заупокойную молитву.

Но затем одна женщина наклонилась и сняла с трупа пальто, натянув его, уже порядком изношенное, на свою спину. При этом вызывающе огляделась.

– Что ж, теперь, полагаю, оно ей уже без надобности, – сказала она.

Кое-кто отвернулся, а вскоре раздался крик охранника, приказывавшего начать посадку, и вскоре они все снова оказались в тесноте вагоне: не оставалось места даже для того, чтобы отстраниться от ближайшей соседки, даже если очень хотелось.

Пребывание в тюрьме во Френе позволило Клэр и Виви немного оправиться – по крайней мере, физически – от тех травм, которые они получили, попав в руки гестапо. Ноги Клэр начали заживать, шрамы от перенесенных побоев оставляли после себя белесые утолщения, ногти начали отрастать, заполняя пустующие лунки… Лицо Виви тоже пошло на поправку, хотя улыбаться она могла по-прежнему только одним уголком рта – так сильно ей повредили челюсть, вдобавок у нее не хватало одного зуба. В ее груди, особенно по утрам, скрежетал кашель, доставшийся ей от сырости тюремной камеры, куда ее отправили с авеню Фош, но в разговорах с Клэр она продолжала настаивать, что с ней все в порядке. Они, как могли, поддерживали друг друга. Каждую ночь, когда поезд, гремя, двигался вперед, они сворачивались друг подле друга. И всякий раз, когда ночная темнота вызывала у Клэр слезы, как это бывало и в их мансарде, Виви брала ее за руку и шептала:

– Тише, тише. Я тут. И ты тоже. Мы вместе. И все будет хорошо.

Через несколько дней поезд, наконец, выгрузил из себя оставшихся в живых пассажиров, и женщины сгрудились на платформе странно выглядевшей станции. Кое-где были заметны таблички с угловатым готическим шрифтом: «Flossenbürg»[44].

Под лучами позднего весеннего солнца Клэр моргнула, подняв лицо навстречу его слабому теплу. Хотя она была до крайности напугана ожиданием неведомых испытаний, которые наверняка последуют дальше, она смогла кое-как собраться с силами и напомнить себе: они забрались так далеко, но выжили; возможно, худшее уже позади; а главное – Виви и она по-прежнему вместе.

Ехавших в поезде мужчин, женщин и нескольких испуганных детей офицеры СС согнали в длинные очереди, после чего последовал приказ двигаться пешком. Голодные, истощенные и мучаемые жаждой заключенные почти час спотыкались по пыльной дороге; у отставших же было всего два выхода: либо вернуться в конец колонны, либо подставить себя под прицел охранника.

Ноги Клэр вскоре охватило пламя обжигающей боли, от чего она захромала. В итоге она споткнулась: ее ступни, на которые теперь навалилась вся масса тела, не привыкли к такому весу, особенно после месяцев, проведенных в тюремной камере, а потом – в вагоне для скота; ноги охватывала судорога, она чувствовала, что вот-вот упадет. Но затем Виви взяла ее за руку, и уверенность, передавшаяся ей близостью подруги, помогла Клэр двинуться дальше.

Наконец они подошли к угрожающей и неприступной на вид сторожке, и проследовали через черные металлические ворота. По обе стороны тянулась обтянутая колючей проволокой высокая ограда, поверх которой по всей ее длине через равные промежутки были установлены сторожевые посты из каждого торчали дула пулеметов, направленные в глубь лагеря.

Клэр подняла склоненную голову, чтобы прочитать надпись на одной их створок кирпичных ворот, когда они проходили мимо: Arbeit Macht Frei[45]. Она нахмурилась, пытаясь разгадать смысл этих слов. Виви подтолкнула ее.

– Здесь написано, работай – и освободишься.

Отвратительная ирония этой надписи, нависшей над головами испуганных и истощенных заключенных, заставила вырваться из горла Клэр удивленный, истерический смех. Вернее, это был почти смех: среди перепуганного шепота бредущей толпы он звучал сдавленно и мрачно, словно визг попавшего в капкан зверя.

– Тише, – прошептала Виви, когда один из охранников вытянул шею, пытаясь определить, откуда раздается этот странный звук. – Мы должны стараться не привлекать к себе внимания. Помни, я здесь. Мы вместе. Все будет в порядке.

Длинную выстроившуюся очередь сортировали охранники, отправлявшие мужчин в одном направлении, а женщин – в другом. Детей уже перевели, но Клэр не видела, в какую сторону двинулась их колонна. Женщин отвели в длинное невысокое здание, которое, похоже, охраняли исключительно стражи того же пола.

– Стройтесь тут, – произнесла одна, сопровождая свои слова соответствующими жестами. – Поодиночке. Раздевайтесь.

Женщины с недоумением смотрели друг на друга.

– Быстро! Раздеться! – На сей раз это уже была не команда, а вопль.

Медленно, словно в оцепенении, женщины начали раздеваться, пока, наконец, не задрожали от холода, прикрываясь снятой одеждой. Затем открылась дверь, и одну за другой их стали вводить в следующую комнату.

– Бросьте свою одежду. Прямо сюда, на пол. – Тон охранницы был столь же резким, как и ее слова.

Клэр, оскорбленную, униженную, раздетую, заставили встать перед одним из нескольких столов, которые были расположены вдоль стен внутренней комнаты. Она чувствовала себя как телка, которую оценивали на рынке для скота, пока люди с грубыми руками осматривали ее, проводили измерения, прослушивали грудь, проверяли ее зубы и глаза. Она посмотрела туда, где Виви подвергалась тому же унизительному осмотру, стараясь не кашлять, когда холодный стетоскоп прикасался к ее спине.

– Чем вы занимались раньше? – спросила сидящая за столом женщина.

– Я швея, – ответила Клэр, и в тот же момент услышала, как за соседним столом Виви говорит то же самое. Бланк был заполнен, а затем водружен на одну из многочисленных стопок бумаги, возвышавшихся на столе. Женщина за столом кивнула охраннице, и Клэр вместе с Виви вывели в соседнюю комнату. Во время ухода Клэр заметила, что кое-кто из женщин уходил в другом направлении, хотя причин для этого вроде бы не было. Похоже, что здесь охраной производилась какая-то выборочная сортировка.

Скоро стало понятно, куда уводили других женщин: несколько минут спустя они вновь появились, но теперь их головы были обриты, из-за чего их вид еще больше приводил в шок, когда они присоединились к другой группе в соседней комнате. Клэр и Виви обменялись взглядами, не зная, проклятием или благословением было то, что им оставили волосы.

Каждой из них вручили по стопке сложенной одежды. Нижнее белье было растянуто и заношено до того, что местами ткань стала полупрозрачной. А когда они начали разворачивать остальную грубую хлопчатобумажную одежду, то увидели, что им выдали мешковатые рубашки и брюки в бело-синюю полоску.

– Пока ничего не надевайте, – приказала охранница, увидев, что одна из женщин с обритой головой начала натягивать выданную рубашку, чтобы хоть как-то прикрыться. – Вот, возьмите это. – И им вручили полоски белой ткани, по две на каждого заключенного, на которых несмываемыми чернилами был напечатан идентификационный номер. Просматривая список, переданный ей одной из женщин, сидевших за столом в предыдущей комнате, она добавила к уже выданному для каждой из них треугольник из цветной ткани. Клэр отметила, что у нее и у Виви они были красного цвета, но некоторые женщины получили треугольники из желтого, черного или синего материала. Некоторые получили даже по два, как правило, желтый в сопровождении еще одного цвета.

– В ту дверь. – Охранница показала. Колонна женщин двинулась вперед. Там Клэр и Виви наконец очутились на почти знакомой территории. Женщины, одетые в ту же сине-белую полосатую одежду и белые платки, сидели за швейными машинами, которые оживленно жужжали, пока те пришивали идентификационные номера и треугольники к рубашкам и брюкам новоприбывших в лагерь. Шитье, в котором использовалась грубо спряденная нить, выполнялось торопливо и неловко, словно единственной важной целью была быстрота работы; затем форма передавалась заключенному.

В соседней комнате лежала груда обуви. Охранница указал на нее.

– Найдите подходящую пару.

Женщины копались в этой груде, пытаясь подобрать что-то подходящее, но большинству пришлось смириться и обойтись тем, что досталось. Клэр удалось найти пару, которая почти подходила ей, оказавшись лишь чуть больше размера, который она носила. В них ей было легче, чем в старой обуви, которой она в этой свалке не обнаружила. Но когда она встала на ноги всем весом, то обнаружила, что носки сразу же стали натирать ей больные пальцы, на нежной коже которых только начали отрастать ногти.

Женщин, несущих стопки одежды, наконец привели в длинную, выложенную плиткой душевую. Хотя вода была чуть теплой, Клэр почувствовала себя немного лучше, как следует вымывшись куском твердого мыла. Полотенец не было, но женщинам хотя бы разрешили надеть новую форму.

– Ну и как тебе? – Клэр собрала остатки мужества и начала кружиться, подражая моделям в ателье Делавин Кутюр. – Хит сезона!

Виви улыбнулась ей в ответ.

– Знаешь, что я думаю? – ответила она. – Нам с тобой нужно устроиться на работу в эту пошивочную.

Гарриет

Я избегаю телефонных звонков и сообщений Тьерри, отделываясь короткими ответами или иногда говоря, что слишком занята, поэтому не могу не то, что встретиться, а даже выйти на улицу. Правда в том, что я пережила паническую атаку и жуткое потрясение в тот день, когда мы отправились на авеню Фош. Это произошло, когда я поняла, какие у меня есть корни, и насколько важным для меня является чувство связи с моей семьей. Но ценой ему было узнать, как страдала Клэр, и увидеть, как эти страдания неминуемо унаследовала моя мать. По крайней мере, эта неизбежность просто бросалась в глаза, словно приговор к пожизненному заключению. И если это правда, если это – часть моей ДНК, то разве могу я причинять боль тем, кого люблю, или передать своим детям всю эту боль и одиночество, увековечив их в новом поколении?

Выходит, я сильно ошибалась, когда думала, что изучение истории моей семьи придаст мне сил. То, что мне до сих пор приходилось узнавать о Клэр, в конце концов загнало меня в ловушку. Я рискнула, приехала в Париж, чтобы узнать о девушках на фотографии. Я думала, что у меня хватит смелости узнать, кто я на самом деле. Но теперь я боюсь, что это принесло больше вреда, чем пользы.

Но в то же время я понимаю, что зашла слишком далеко, чтобы позволить себе остановиться. Историю Клэр мне необходимо узнать до конца. Я могу только надеяться, что это будет что-то вроде искупления, как для меня, так и для нее.

Симона продолжала рассказывать мне историю наших бабушек, но такие рассказы становились все реже. Видимо, в этой истории есть какие-то моменты, которые не известны даже ей. Она говорит, что попросила Мирей поделиться недостающей информацией, но на это потребуется время. Интересно, насколько больно вспоминать обо всем этом и записывать такие воспоминания?

Мы с Симоной так заняты на работе, что для разговоров времени практически не остается. Это меня вполне устраивает: я не готова рассказать ей о том, что прекратила отношения с Тьерри. Станет ли она жалеть меня, или наоборот, обрадуется? Я не уверена, слышала ли она что-нибудь насчет этого от него или от общих друзей, но в любом случае она не говорит об этом. К сожалению, нам сообщили, что ни одна из нас не поедет в Ниццу на запуск нового эко-косметического продукта, но туда собираются Флоренс и двое менеджеров по работе с клиентами, так что предстоит сделать еще очень многое, чтобы помочь им подготовиться.

Помимо всего прочего, на этой неделе также проводятся осенне-зимние показы Haute Couture. Идет первая неделя июля, и в городе слишком жарко и душно, чтобы проводить время в просмотрах тяжелых шерстяных одежд и выяснять, сколь суровые требования к ним предъявляются, так что это не вызывает у меня энтузиазма, даже когда мы с Симоной получаем билеты на показ от Chanel на вечер вторника. Мы занимаем места в Большом дворце, недалеко от знаменитостей и модных редакторов, и наблюдаем, как модели спускаются по подиуму в отделанных твидом творениях Карла Лагерфельда. Коллекция изысканна: каждый предмет тщательно подобран, чтобы подчеркнуть женские формы, дизайнерские приемы хитроумны и причудливы. Но меня отвлекает другое шоу, которое происходит прямо вокруг нас. В качестве фона для показа дизайнер пригласил портних из ateliers, чтобы проиллюстрировать тот факт, что для изготовления каждой готовой модели одежды, которой мы аплодируем, понадобилась небольшая армия рабочих. Я с восхищением наблюдаю за тем, как они игнорируют происходящее на подиуме и продолжают работать над фрагментами тех же моделей одежды, которая сейчас на моделях. Эти современные швеи – еще один канал, который обеспечивает мне связь с Клэр, Мирей и Виви, ведь многие традиционные приемы, которые применяла моя бабушка, все еще используются сегодня.

Вместо того, чтобы позволить мне отвлечься, показ лишь напоминает об ужасном испытании, которое пережили Клэр и Виви, сосланные из города, подвергнутые пыткам и отправленные в нацистские рабочие лагеря Германии. Я чувствую, как паника поднимается в моей груди, стесняя дыхание. Внезапно жара и роскошь Большого дворца становятся просто непереносимыми, я беру сумочку, извиняясь, что так рано покидаю показ, и спешу обратно в уединенную мансарду, что по ту сторону реки.

Той ночью я лежу в своей постели и понимала, что нахожусь на грани. Я смотрю на фотографию на комоде рядом со мной.

– Помогите мне, – шепчу я.

Клэр, Мирей и Вивьен улыбаются мне в ответ, словно пытаясь успокоить. Три таких разных персонажа. И я напоминаю себе, что, если бы Мирей и Виви не помогли Клэр справиться с тем, что ей выпало, меня здесь не было бы сегодня.

– Тебе тоже нужно продолжать! – Я почти слышу решительный голос Мирей, чьи кудри воинственно танцуют.

– Только когда ты узнаешь всю правду, ты все поймешь, – говорят мне спокойные глаза Виви.

И стоящая рядом с ними Клэр улыбается своей нежной улыбкой, говоря мне, что, хотя мы и незнакомы, она любит меня. Она здесь, со мной. И никогда не покинет меня.

1943

Париж все больше погружался в хаос. Поскольку война продолжалась, а потери у немцев становились все больше, облавы и депортации участились, став еще более беспорядочными и жестокими. Большую часть времени Мирей выходила из atelier только за едой, с трудом доставая пайки для своих «гостей», куда стремилась добавить всю ту небольшую добычу, которую удавалось урвать на черном рынке: за нее платилось деньгами, полученными от месье Леру. Разрываясь на два фронта работ, она не знала покоя ни днем, ни ночью. Но всякий раз, когда она могла найти время, она шла к ивовому дереву на краю острова и искала укрытия в сени его изящных рук.

В один из июльских дней, когда она сидела, наблюдая за текущей рекой и размышляя о том, что сейчас делают те, кого она любила, в воздухе запахло горелым. Струйка дыма омрачила небо над садами Тюильри и, не желая возвращаться в пустую квартиру, она отправилась взглянуть, что же случилось.

В парке, где почти восемнадцать месяцев назад Клэр впервые встретилась с месье Леру, собралась значительная толпа. Казалось, что с того дня прошла целая жизнь. Тогда была зима, а сейчас – разгар лета, и тесная, душная атмосфера давила на Мирей, отчего по ее шее стекали капли пота.

Подойдя поближе к Музею Оранжери[46], она поняла, что солдаты выносили из галереи картины. Она проскользнула в глубину толпы, чтобы ее не заметили. В ужасе она наблюдала, как один из холстов, обрамленный тяжелой рамой, высоко подняли и бросили в костер, бушевавший на травяном parterres[47].

– Что они делают? – спросила она стоящего рядом с ней мужчину, взиравшего на происходящее в мрачном молчании.

– Они сочли эти произведения искусства «выродившимися». – Мужчина говорил с тихим презрением. – Искусство угрожает нацистскому режиму, поскольку показывает правду, которую, по-видимому, они находят отвратительной. И поэтому сжигают. Я видел собственными глазами, как в этот костер бросали произведения Пикассо. Все, что им не нравится, все, что не вписывается в их картину идеального мира, они уничтожают. – Он покачал головой, но в глазах его горела яростная страсть. Она заметила на его неопрятной бороде следы краски и поняла, что он, должно быть, художник. – Сначала они сжигали книги, теперь они сжигают картины, а в своих лагерях они жгут даже людей, как я слышал. Запомните этот день, юная леди: вы являетесь свидетельницей истребления человечества. Запомните и передайте своим детям и внукам никогда не допустить ничего подобного.

Когда еще одно полотно было брошено в костер, она отвернулась и поспешила домой. Но когда вернулась в квартиру, выяснилось, что никуда не деться от запаха дыма, оставшегося на ее одежде и волосах. И, несмотря на жару июльского вечера, она вздрогнула, вспомнив слова того мужчины: «В своих лагерях они жгут даже людей». В миллионный раз она молилась всем богам, которые еще были способны слушать ее: пусть Клэр и Виви будут живы, пусть им ничто не угрожает. Пожалуйста. Пусть они как можно скорее вернутся домой.

* * *

Когда Клэр более или менее освоилась, то обнаружила, что лагерь во Флоссенбюрге был одним из многих в этом районе, построенном ради рабского труда на военную машину Германии. Каторжные казармы, в которых размещались заключенные, занимали один из секторов центрального участка. В непосредственной близости были построены фабрики, производящие текстиль, боеприпасы и даже самолеты компании «Мессершмитт АГ», и на эти предприятия постоянно шел поток заключенных: их привозили на поездах, подобных тому, который доставил сюда и их самих. Эти обрывки информации она получила от одной из девушек, которая спала на койке над той, которую поделили между собой Виви и Клэр: ранее та провела несколько месяцев в гораздо большем лагере в Дахау. Там, как она рассказала им, она работала в борделе, предназначенном для персонала СС.

– Они беседовали между собой, пока ждали за дверью, словно мы не могли понять, о чем они говорят, когда лежали на спине, – сказала она с презрением.

– Как, должно быть, это было для тебя ужасно – подвергнуться подобному, – сказала Клэр.

– О, когда привыкаешь, все оказывается не так уж плохо. Например, подают лучшую еду. Конечно, только до тех пор, пока не заболеешь и зубы не выпадут. – Она раскрыла рот, чтобы показать свои зияющие, онемелые десны. – Тогда тебя отправляют сюда, чтобы вкалывать на этих фабриках. – Она оценивающе посмотрела на Клэр. – Им бы понравилось, если бы ты оказалась у них. У настоящих арийцев с твоим колоритом ты была бы очень популярна. Да и головы вам не обрили, пока обрабатывали. Это означает, что вы можете быть в списке.

Клэр вздрогнула и натянула платок пониже, чтобы скрыть волосы. Глаза девушки казались унылыми и бездушными: такой же взгляд был у многих заключенных, долгое время пробывших в лагерях.

Каждый день, после утренней переклички, когда их заставляли по часу и дольше стоять на центральной площади возле казарм, Клэр и Виви обязаны были следовать приказам охранницы, отвечавшей за рабочих на текстильной фабрике. Они молча шли по переулку, протянувшемуся вдоль одной из сторон лагеря, чтобы проследовать к приземистому кирпичному зданию, высокий дымоход которого извергал в небо днем и ночью густой серый дым. Все знали предназначение этого здания. Ходили истории, как туда сбрасывают мертвые тела, спутанную груду конечностей в сине-белой полосатой одежде – чем не один из кругов ада?

Некоторые из людей, которые работали на авиационном заводе, носили на своей одежде синие треугольники, означавшие «вольнонаемный». Хотя, как отметила Виви, это слово являлось не очень точным определением для описания людей, которым было приказано покинуть свои дома и заниматься здесь рабским трудом под контролем надсмотрщиков. Клэр часто думала о своих братьях, Жан-Поле и Тео. Может, и они работали в таких же условиях? Может быть, они по-прежнему находятся в одном из сопредельных лагерей, растворившись в море других лиц? Если это так, то у Жан-Поля на одежде будет синий треугольник, а Тео – красный, как у нее и у Виви, носивших «знаки отличия» политзаключенных и военнопленных.

Виви разузнала систему треугольников, общаясь с другими женщинами. Желтый цвет указывал на еврейку; бывало, попадался красный треугольник, как бы перечеркнутый желтым, что указывало: двойная национальность. Зеленые треугольники носили осужденные преступники, которые часто назначались ответственными за рабочие группы: тюрьма в достаточной степени ожесточила их, чтобы превратить в безжалостных надзирателей или kapo, как их называли в лагере, готовых в любой момент поиздеваться над сокамерниками. Черный предназначался тем, кого подозревали в психической болезни, считали цыганами, бродягами или наркоманами.

Клэр была глубоко потрясена, увидев, что все ее товарищи по лагерю были помечены столь же грубым и постыдным образом, как и она сама. Но по прошествии нескольких месяцев она почти привыкла к этому и почти не замечала треугольников из цветной материи.

Виви удалось устроить их работать на текстильной фабрике: она потолковала об этом со старшей – у той, кстати, даже была отдельная квартира. Клэр слышала, как она спрашивает, можно ли им устроиться на работу в пошивочную, расположенную в приемном центре, через который они следовали, когда входили в лагерь.

– Эти места только для привилегированных, – ответила женщина. – Туда так просто не попадают. Каждой хотелось бы работать в тепле и уюте за швейной машинкой.

– Но мы опытные швеи, – возразила Виви. – Мы можем работать быстро и точно, и мы знаем, как починить такие машины, когда шпулька запутывается или игла заедает.

Женщина оглядела ее с ног до головы.

– Может, вы и вправду все это умеете, но в любом случае такая работа даром не дается. Но, раз уж ты и твоя подруга утверждаете, что вы у нас такие одаренные, я поговорю с kapo, что отвечает за распределение рабочих на текстильной фабрике. Может быть, там действительно решат, что вы могли бы поделиться с ними своим бесценным опытом. – Хотя ее слова прозвучали немного издевательски, она сдержала свое слово, и через два дня Клэр и Виви было приказано присоединиться к бригаде текстильщиков.

Заводской цех поначалу произвел на Клэр шокирующее впечатление, но постепенно она привыкла к шуму и постоянной загруженности. Зато Виви оказалась здесь как дома, и Клэр вспомнила ее рассказы о работе на прядильных фабриках в Лилле до войны.

Фабрика производила рубашки и брюки для заключенных в лагере, а также одежду для немецких военных. Клэр принялась шить серые армейские брюки. Виви делала носки для солдат, крайне умело обращаясь с техникой и гоняя ее на всю мощность целый день. Время от времени отрываясь от своего дела, Клэр замечала, как Виви разговаривала с другими работницами, особенно с фабричной мастерицей, распределявшей рабочие места: казалось, всех вокруг согревали ее дружелюбие и явная, но ненавязчивая подкованность в необходимых вопросах.

С наступлением лета условия в казармах становились все более и более невыносимыми. Вонь из блока, где был расположен гальюн, смешивалась с запахом болезни и разложения. Этот запах тяжело висел в гнетущей атмосфере барака. Переполненные койки кишели блохами и вшами, пировавшими на истощенных телах заключенных. После заражения их укусы превращались в гнойные язвы; каждое утро старшая по бараку выбирала себе в помощь пару женщин покрепче, чтобы перенести тех, у которых появилась лихорадка, в больничный блок. Для некоторых женщин было уже слишком поздно: их трупы безо всяких слов и церемоний вывозили заключенные, дальнейшая работа которых заключалась в том, чтобы оттащить ручную тележку в крематорий, где дымовая труба выбрасывала над лагерем слой серого дыма ежедневно с рассвета до заката.

Шум и жара текстильной фабрики были просто беспощадны. Однажды, когда бригадир повернулась к ней спиной, Клэр удалось пронести в барак прихваченные с рабочего места ножницы. В тот вечер она отрезала себе волосы. Когда бледные пряди начали падать на пол вокруг ее ног, она ощутила жгучую боль стыда. Она вспомнила, как натягивала перед зеркалом чулки телесного оттенка, как надевала платье полночно-синего цвета с серебряными бусинами и собиралась встретиться с Эрнстом в канун Нового года – как давно все это было. Ее потребность чувствовать себя любимой, наслаждаться роскошью и изобилием, которых она так жаждала, в итоге стали началом ее падения и привели сюда, в этот ад на земле. В ярости она взлохматила волосы, а по лицу ее текли злые слезы.

Затем откуда-то возникла Виви и забрала у нее ножницы.

– Тише, – произнесла она. – Я тут. Мы все еще вместе. – Она обняла дрожащие плечи Клэр и прошептала ей на ухо: – Не плачь. Ты ведь знаешь: плачет только тот, кто сдался. А мы никогда не сдадимся, ни ты, ни я.

Затем Виви протянула ножницы ей и сказала:

– Срежь волосы и мне тоже. – Она повернулась лицом к обитательницам барака с улыбкой на лице. – Кто еще хочет присоединиться к нам? Так будет прохладнее, да и вшей вычесывать легче. – Быстро сформировалась очередь из тех женщин, у кого еще остались волосы; после стрижки они помогали друг другу отряхнуть головы. Стоит сказать, что различие между тем, как они выглядели с прической и после было впечатляющим. И Клэр показалось, что в тот вечер зловоние и упадок сил слегка ослабели. И на их место пришли вспыхнувшие чувства товарищества.

1944

Город замерзал в объятиях января. На памяти Мирей это была одна из самых холодных зим, а теперь, когда запасы еды и угля совсем истощились, ей казалось, что замерзло не только ее тело, но и душа. По ночам она бродила по пошивочной, завернувшись в одеяло, и пыталась шить то немногое, что пока еще заказывали. Многие из девушек уже покинули atelier. Некоторые – еврейки и пара других – просто исчезли, наподобие того, как это произошло с Клэр и Виви. Другие решили вернуться и бороться за выживание вместе со своими семьями в сельской местности, где пока оставалась надежда выращивать еду самостоятельно.

Соблазн вернуться домой был велик, но Мирей знала, что не сможет покинуть Париж, даже если ей удастся получить необходимый пропуск. Подобная просьба неизбежно привлекла бы внимание. В любом случае ей приходилось оставаться здесь ради беглецов, которым она давала приют в чердачных комнатах на Рю Кардинале, и ради своих подруг, Клэр и Виви. Она понятия не имела, живы они или нет, но она знала, что ей нужно продолжать действовать и надеяться, что однажды они вернутся.

Она выходила из квартиры как можно реже и всякий раз свертывалась калачиком под одеялом, когда слышала отдаленный рев бомбардировщиков над головой. Она часто задавалась вопросом, мог ли «Фред» вести один из этих самолетов и старалась набраться смелости, чтобы представить его там, в пилотской кабине, бросающим бомбы в Сен-Жермен, чтобы обезопасить ее.

Месье Леру иногда сообщал ей новости о том, как ведется война за пределами страны. Теперь немецкий фронт растягивался реже, чем когда-либо, и лишения оккупированных стран касались и их самих. Союзникам сопутствовала удача, они, несомненно, добивались успехов в своих действиях. Да, говорил он, если все продолжит так меняться, может быть, война вскоре и закончится…

Она изо всех сил пыталась поверить его словам, но когда она изучающе на него смотрела, то его лицо то и дело искажалось болью, доходящей до отчаяния.

Она часто размышляла над тем, что услышала от него в тот день, когда он пришел с новостью, что Виви и Клэр покинули тюрьму и были отправлены в лагерь на востоке. «Я люблю их обеих, Мирей». Что он имел в виду? Каковы были его отношения с Виви, и какие чувства он испытывал к Клэр? Мог ли он любить их обеих одинаково?

Однажды вечером, устроив в чердачных спальнях на ночлег семью беженцев, она подсела к нему за стол в гостиной.

Какое-то время они молчали. А потом она сказала:

– Интересно, что они делают сейчас. – Ей не нужно было называть имен; они оба знали, кого она имела в виду.

– Я каждый день говорю себе, что они по-своему занимаются тем же, что и мы. Выживают, продолжают действовать, ждут дня, когда мы снова окажемся вместе. Думаю, мы должны убедить себя в этом. Ведь так все мы сможем действовать дальше.

Она пыталась прочесть выражение его глаз, но глубокая боль скрывала все его прочие чувства.

– Виви… – начала она, но остановилась, не в силах найти нужные слова, чтобы спросить его о том, что ей хотелось узнать.

Мгновение он внимательно смотрел на нее. А потом сказал, причем его голос разрывался от избытка чувств:

– Виви – моя сестра.

Все сразу обрело смысл. Вот почему они были так близки. И почему так улыбались друг другу. Но она вместе с этим видела и то, какими глазами он смотрел на Клэр. Он действительно любил их обеих. Но по-разному. Боль в его взгляде теперь тоже обрела смысл.

Он потерял свою сестру и девушку, которую полюбил. И обвинял в этом себя.

* * *

Если бы женщины не сбивались рядом на койках, то барачный холод, который, казалось, замораживал кровь в их венах, наверняка убил бы их. Зимой блох и вшей поубавилось, а это означало, что смертей от тифа стало меньше, но теперь настал черед гриппа и пневмонии, и они продолжили жестокую, беспощадную жатву в лагере. Полумертвые от голода и отчаяния, лишь немногие из заключенных находили в себе силы бороться за жизнь.

Однажды вечером, когда они вернулись с фабрики, начальница отвела Виви и Клэр в сторону.

– Для работы в приемном центре требуется больше женщин, способных шить. Нужно много работниц, для этого даже привезли дополнительные швейные машины. Я внесла ваши имена в список.

– Спасибо, – сказала Виви. За проведенные в лагере месяцы она постоянно твердила Клэр, чтобы та при первой возможности делилась со старшими всем, что было можно унести с фабрики, чтобы упрочить добрососедские отношения. В ход шло все, что имело хоть какую-то ценность – горстка пуговиц, иголка с ниткой, несколько клочков материи. И наконец эти подарки окупились: им предоставили два места в относительном тепле и безопасности приемного центра.

Поэтому на следующее утро вместо того, чтобы тащиться по заснеженной дорожке к фабрике, они прошли несколько сотен ярдов к постройкам, сгрудившимся у лагерных ворот. По пути Клэр то и дело дышала на свои руки, пытаясь не дать пальцам окончательно замерзнуть.

– Интересно, кому теперь достанется наша работа на фабрике? – вслух размышляла она.

Виви заговорила, но холодный воздух перекрыл ей дыхание, и она закашлялась, содрогаясь всем телом. Когда она снова обрела голос, то сказала:

– Что ж, надеюсь, та, кто будет работать за моим станком, не обнаружит, что я настроила его так, чтобы он делал пятку и переднюю часть носков тоньше, вместо того, чтобы укреплять их. Думаю, сейчас немало немецких солдат мучается болями в ногах. Вот мой последний вклад в военные действия! – На мгновение в ее карих глазах мелькнула былая искра, так что Клэр не смогла удержаться от смеха. Этот звук звучал в насквозь промерзшем воздухе подобно музыке; он был так необычен, что проходящие мимо них заключенные невольно оборачивались, чтобы взглянуть. На ближайшей охранной башне ствол пулемета качнулся в их направлении, и Клэр быстро зажала рот рукой.

Виви снова закашлялась, и ее дыхание превратилось в облачка над ее головой, которые замерзали маленькими льдинками, вплетаясь в ореол ее коротких рыжеватых кудрей. Луч слабого зимнего солнца на мгновение осветил ее, и Клэр была поражена тем, насколько прекрасной в этот момент выглядела ее подруга, и каким неуместным было ее присутствие среди серости лагеря: она была подобна рубину, который скрывается под кучей тряпья.

* * *

Мирей чувствовала, что господство немцев над Парижем начинает ослабевать. Всё меньше солдат-отпускников сидели в кафе и ресторанах на бульваре Сен-Жермен. И огромное количество военных колонн покидало город, двигаясь на север.

Месье Леру одним июньским вечером прибыл в ее квартиру, держа в руках большую коробку. Он положил ее на стол в гостиной вместе с букетом.

– Voilà[48]! Подарки для тебя, Мирей. – Она открыла коробку и обнаружила в ней беспроводной радиоприемник.

Год назад она, скорее всего, попросту испугалась бы держать подобное под своей крышей, теперь же это давало ей больше свободы.

Как только приемник была подключен, а антенна правильно настроена, комнату наполнил голос. Сначала она едва могла понять, что говорил диктор.

– Что он имеет в виду? – спросила она месье Леру. – Что это за Нормандская операция?

Его глаза сияли надеждой, которая так давно в них не отражалась.

– Союзники высадились на пляжах Нормандии, Мирей. Вот оно. Это настоящий прорыв! Теперь они сражаются на французской земле.

После этого каждый вечер после окончания рабочего дня она спешила наверх из пошивочной и включала радио, чтобы послушать последние новости Би-би-си, радиостанции «Свободная Франция» и Radiodiffusion Nationale. Голоса делились с ней сводками, в которых сообщалось о последних достижениях: союзники во все большем количестве городов освобождали Францию от немецкой диктатуры. И пока она слушала, эти самые голоса, казалось, наполняли ее сердце новой надеждой. Она снова позволила себе поверить, что войне придет конец; что она скоро увидит свою семью; что Клэр и Виви вернутся домой; и что, может быть, – просто возможно – где-то там молодой свободный французский летчик, чье имя она шептала ночью в тишине своей темной комнаты, придет, чтобы освободить город, где она пребывала словно в заточении, ожидая, когда сможет вновь начать жить.

Медленно, но верно в голосе из радиоприемника с каждым разом появлялись новые нотки неповиновения, которые в конечном итоге переросли в уверенный призыв к действию.

Был жаркий августовский полдень, и мадемуазель Ваннье рано отправила нескольких оставшихся швей по домам. Клиентов в эти дни почти совсем не было, так что работала только одна смена, выполнявшая редкие заказы. Чаще всего салон внизу оставался закрытым, а окна из листового стекла были прикрыты жалюзи, украшенные логотипом Делавин Кутюр.

Мирей распахнула окна в квартире, чтобы охладить перегретые мансардные комнаты и подышать воздухом раннего вечера, а затем включила радио. Пока она наливала себе на кухне стакан воды, голос диктора заставил ее прислушаться.

– Давайте положим конец движению автоколонн, – призывал голос. – Вчера более тысячи мужчин и женщин снова были отправлены на восток. И сегодня мы говорим: «Хватит!» Уже более чем достаточно наших соотечественников исчезло в немецких рабочих лагерях. Настало время им вернуться домой. Граждане Парижа, пришло время положить этому конец. Рабочие метрополитена, gendarmes[49] и полиция объявили забастовку. Мы призываем всех граждан присоединиться к ним в масштабном акте сопротивления. Вставайте и верните себе ваш город!

Как будто в ответ на призыв к оружию, она услышала звук стрельбы со стороны реки, а затем глухой гром взрыва где-то дальше на севере. Внизу на улице раздавались крики, и звук бегущих ног, казалось, следовал ритму ее бешено колотящегося сердца.

Она чувствовала непреодолимое желание стать частью происходящего, что бы там ни творилось. Не задумываясь, она побежала вниз по металлической лестнице и вышла на Рю Кардинале. С обеих сторон узкой улочки ее окружали высокие здания, поэтому она инстинктивно повернулась и направилась к реке, откуда открывался широкий обзор.

Группа молодых людей бодро двигалась к Пон-Нёф, в руках у них было любое оружие, которое только удалось достать. В подвалах и на чердаках зданий вдоль набережной людей тоже стало больше: официантов, клерков и полицейских, ставших бойцами Сопротивления.

Мирей колебалась в тени платана, не зная, куда идти. В конце моста мужчины и женщины строили баррикады, таща с собой все, что только могли найти в домах по дороге. Двое мужчин начали срубать одно из деревьев, находившихся у входа на мост, отчаянно колотя топорами.

Мирей побежала помогать группе, которая выворачивала из мостовой камни, увеличивая уже и без того внушительную крепость. Когда она вцепилась в булыжник, из ее пальцев начала сочиться кровь, но она упрямо выворачивала его, пока тот не поддался, и, шатаясь, понесла его на баррикаду.

– Берегись! – крикнул мужчина, когда дерево начало падать, и она едва успела отпрянуть.

В этот момент немецкая бронемашина метнулась к ним через мост, плюнув пулеметным огнем. Пули рикошетом отлетали от каменной кладки, когда повстанцы начали стрелять в ответ; какой-то мужчина потащил Мирей, чтобы укрыться за упавшим деревом, когда пуля вонзилась в мостовую рядом с ней. Броневик свернул, а затем двинулся вдоль набережной в противоположном направлении. Мужчина схватил ее за руку и поднял на ноги.

– Идите домой, мисс, – сказал он. – Здесь становится опасно. Весь город превратился в поле битвы. Лучше уходите отсюда. – В дальнем конце моста вырисовывался немецкий танк, его ствол угрожающе качнулся к баррикадам. – Быстрее! Убегайте, пока еще можно. – Он подтолкнул ее к улице Дофин, и она, спотыкаясь, побежала под прикрытие узких улиц rive gauche[50]. Убегая, она оглянулась через плечо на танк, который двигался к баррикадам, на которых в луже алой крови лежал мертвый боец.

Когда она вернулась домой, радио все еще заполняло пустые комнаты призывами к гражданам вернуть свой город. Задыхаясь, она рухнула на стул и просидела так до поздней ночи, слушая далекие голоса и гораздо более близкий звук стрельбы. Шла битва за Париж.

* * *

В лагере они привыкли к тому, что «отбор» происходил почти каждый день. Заключенных куда-то переводили или загоняли в автобусы для перевозки во многие другие близлежащие лагеря, разбросанные по региону. Некоторые вернулись и успели рассказать, где они побывали; другие уезжали навсегда.

Однажды утром во время переклички, когда другие заключенные на целый день отправились на фабрику, Клэр и Виви было приказано остаться вместе с группой других женщин. Клэр рискнула взглянуть на стоящих рядом на пыльном плацу перед хижинами. Некоторые из них выглядели испуганными: они не представляли, куда еще их могут отправить, и какая судьба ожидает их. Но большинство просто стояли, опустив глаза и едва ли соображая, что происходит. Виви поймала ее взгляд и ободряюще улыбнулась.

– Смотреть перед собой! – огрызнулся на нее охранник.

Женщины стояли, покачиваясь под летним солнцем, падающим на их бритые головы, защищенные только тонкими хлопчатобумажными платками, пока, наконец, им не приказали двигаться. Цепочка истощенных, изголодавшихся женщин выходила через ворота лагеря и следовала за охранниками до железнодорожной станции, где вдоль платформы стоял грузовой поезд.

– Пожалуйста, господи, только не это снова, – молилась Клэр, вспоминая долгое, выматывающее путешествие, пунктом назначения которого стал Флоссенбург. Охранник открыл тяжелую раздвижную дверь одного из вагонов, и поначалу Клэр не поняла, что перед ней открылось. Не сразу, щурясь от яркого солнечного света, в темноте внутри деревянной повозки она разглядела груду сине-белой полосатой ткани и запутавшихся в ней бледных конечностей. Темные, погруженные в глубину черепа глаза взирали на нее. И тогда она поняла, что это были женщины. Запах смерти заставил ее прикрыть нос и рот, когда охранник торопливо закрыл дверь.

– Следующий вагон, – крикнул офицер СС, взмахом руки указывая им направление по платформе. В тишине женщины забрались в ожидавший их пустой вагон для скота. Деревянная дверь скользнула на место, отрезав солнце, и через несколько минут поезд двинулся вперед.

* * *

Битва за Париж четыре дня бушевала на улицах города. Из радиопередач, которые слушала Мирей, ей удалось узнать, что бойцы Сопротивления заняли Большой дворец и подверглись обстрелу со стороны немецких войск. Стычки разгорелись по всему городу; тогда же были замечены колонны немецкой техники, двигавшиеся по Елисейским полям и отступавшие на восток.

На следующую ночь радиоэфир стал еще более разъяренный.

– Мужайтесь, граждане Парижа! – восклицал диктор. – Вторая французская бронетанковая дивизия уже в пути. Ее авангард сейчас на Порт-д’Итали. Вставайте и боритесь, чтобы вернуть свою страну!

С улицы внизу доносился шум бегущих ног и грохот выстрелов.

Но потом она услышала что-то еще. Она сунула ноги в туфли и побежала вниз по лестнице, снова спеша к реке, впервые с тех пор, как помогала строить баррикады на Пон-Неф. Она присоединилась к растущему потоку людей, выходящих на улицы своего города, и один за другим они подхватывали звучавшую песню.

«Марсельеза»[51] продолжала звучать на улицах, когда французские и испанские войска на американских танках и грузовиках открыли огонь по немецким укреплениям.

* * *

Садясь на поезд во Флоссенбурге, Клэр и Виви не знали, куда их везут и как долго продлится их путь. Но после нескольких часов прерывистого движения поезд резко остановился.

Женщины подняли склоненные головы при звуке выкрикиваемых команд, а затем услышали, как откатываются на своих роликах двери соседних вагонов для скота. Наконец дошли и до них, они помогли друг другу спуститься, мигая под лучами заходящего солнца. Они отвернулись, чтобы не смотреть на груды тел, которые выгружались из дальней части поезда, и продолжали стоять рядом с железнодорожными путями. Заключенные мужского пола во все той же полосатой форме грузили трупы на тележки и вывозили их прочь.

Оставшихся в живых согнали в колонны и отправили в высокую белую сторожку. Пока они шли, одна из женщин подошла к Клэр и Виви.

– Вы из Флоссенбурга? – спросила она вполголоса, чтобы ее не услышали за шумом шагающих ног. – Я видела это название, когда состав остановился на станции.

Клэр кивнула.

– А вы? – спросила Виви. – Откуда вы сами?

– С севера, – ответила женщина. – Из местечка под названием Берген-Бельзен. Надеюсь, что этот лагерь будет хоть немного лучше. Хотя, наверное, вряд ли.

– Так вы знаете, где мы?

– Я слышала, как один из охранников говорил, что нас отправят в Дахау. Подальше от бомбежек на севере. Там строят новые заводы взамен разрушенных. Поэтому им нужно все больше работников.

– Тихо! – проревел охранник. – Двигаться дальше!

Когда они прошли через арку проходной, Клэр подняла глаза, чтобы прочитать знакомые уже слова, начертанные на железных воротах: Arbeit Macht Frei. На этот раз она прочитала их про себя.

Женщин привели в казармы гораздо большего размера, чем те, которые были во Флоссенбурге. Ряд за рядом тянулись их колонны. Дахау показался Клэр большим, словно город. В центре лагеря, за купами деревьев, в августовское небо поднялась высокая труба, окрашивая его синеву облаком серого дыма. По предыдущему лагерю подобное зрелище было ей уже знакомо, и она вздрогнула, когда поняла, что именно туда свозили для «захоронения» тележки с трупами.

Виви потянула ее за рукав.

– Пойдем, – сказала она. – Давай найдем койку, прежде чем все разберут.

После того, как они отстояли очередь, чтобы получить скудные порции водянистого супа и по небольшому ломтю черствого черного хлеба, они вернулись внутрь, и их новая старшая по бараку призвала к вниманию. Она сверилась с распорядком и рассказала каждой группе, куда им на следующий день нужно отправляться работать. Она посмотрела на номера, пришитые к одежде Клэр и Виви, и еще раз сверилась со своим списком.

– А о вас двоих я сообщу в приемный центр. Будете работать в пошивочной. Вам известно, чем вы будете заниматься?

Обе кивнули.

– Прекрасно. Заканчивайте есть и отправляйтесь спать. Работа начинается рано утром.

На переполненной койке, которую они «валетом» разделили с двумя другими женщинами, Клэр шепнула Виви:

– В приемном центре с нами будет все в порядке, правда ведь? Так же, как и раньше. Спасибо господу за то, что научил нас шить. Это умение для нас может оказаться спасительным.

Виви поднесла руку ко рту, дрожа всем телом: она пыталась подавить кашель. Когда она снова смогла говорить, то прошептала:

– Все будет хорошо. А теперь поспи, Клэр. День был долгим.

* * *

Клэр привыкла к тому ритму работы, который был обычным для пошивочной в приемном центре Дахау. Каждый день сквозь нее протекал непрерывный поток новых заключенных, и швейные машины беспрестанно стрекотали, в то время как работницы прикрепляли к сине-белым комплектам формы цифры и цветные треугольники, по одному на рубашке чуть выше сердца и по одному на каждой правой брючине. В глубине души ей не давала покоя мысль о том, что она теперь – часть этой зловещей машины, обрабатывающей каждого нового заключенного с безжалостной эффективностью, и она чувствовала себя виноватой, передавая очередное законченное изделие получателю, всякий раз сталкиваясь со взглядом, который переполняли страх и отчаяние. Поначалу она пыталась говорить что-то ободряющее заключенным, но наблюдавшая за пошивочной охранница крикнула ей, чтобы она умолкла и сосредоточилась на своей работе. Теперь ей приходилось довольствоваться слабыми улыбками.

Хотя, с другой стороны, она понимала, как ей повезло. Поскольку им ежедневно приходилось всего лишь добираться до приемного центра, ей и Виви удавалось сохранить небольшие запасы жизнестойкости, которую они пытались почерпнуть из скудной лагерной пищи; в любом случае Клэр чувствовала себя сильнее, чем во времена работы на текстильной фабрике во Флоссенбурге. В конце дня, когда они возвращались в казармы под бдительным наблюдением охранников на башнях по периметру лагеря, она заметила, что Виви стала меньше кашлять; впрочем, причиной тому вполне могло быть наступившее лето. Из рассказов соседок по бараку ей также стало понятно, что работа, которую им поручали, была несравненно легче работы на фабриках, да и вокруг царила не такая суровая атмосфера.

Она понимала, что они пробыли в лагерях уже больше года, так что на какое-то мгновение опустошенность едва не сразила ее. Увидят ли они когда-нибудь Париж? Она посмотрела туда, где Виви сидела за своей швейной машиной, склонив голову над рукоделием. Как будто чувствуя, что за ней наблюдают, Виви подняла голову и улыбнулась Клэр, кивнув, чтобы успокоить ее. Мы вместе, сказала себе Клэр, повторяя мантру, которая столько раз помогала ей преодолеть отчаяние. И все будет хорошо.

Внезапно стоявшая у стены надзирательница, наблюдавшая за тем, как трудятся женщины, подошла к тому месту, где сидела Виви, и вздернула ее на ноги, при этом сильно ударив в лицо. Очередь заключенных отшатнулась, а одна из женщин даже вскрикнула от того, насколько этот поступок был исполнен насилия.

Клэр в ужасе наблюдала, как несколько желтых треугольников упали на пол с колен Виви, рассыпавшись, словно крылья мертвых бабочек, по голым доскам у нее под ногами. Охранница крикнула, и две ее коллеги выбежали из соседней комнаты.

– Изменница! Шлюха французская! – кричала охранница. Она потянулась вниз и подобрала треугольники желтой ткани. – Сколько из них ты поменяла на синие? Не вздумай отрицать! Я наблюдала за тобой. Я видела, как ты занималась этим. Ты откладываешь желтые, если появляются для нашивки две штуки другого цвета. Я могу пристрелить тебя за это. – Она оглядела испуганных швей и заключенных, застывших на своих местах. – Пусть это будет уроком для всех вас. Не смейте думать, что приказы можно не исполнять.

В наступившей тишине четко было слышно, как царапает по полу стул Клэр, когда она поднималась; все повернулись к ней. Лицо Виви побелело, струйка крови текла по ее нижней губе, но она умоляюще взглянула на Клэр и покачала головой, почти незаметно, молча умоляя ее оставаться на месте.

– И ты? – прорычала надсмотрщица. – Еще одна предательница? Может, хочешь отправиться на каторгу вместе со своей подружкой?

Клэр открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент Виви крикнула:

– Нет! Оставьте ее! Я сама все сделала. И никто об этом не знал.

– Уведите ее, – огрызнулась охранница. – А ты, – сказала она Клэр, словно отхаркнувшись, – садись и работай. А я понаблюдаю за тобой, так что даже не надейся схитрить.

– Пожалуйста… – произнесла Клэр.

– Молчать! – взревела надсмотрщица, потянув из кобуры револьвер. – Всякую, кто посмеет открыть рот, я пристрелю. А теперь ты приступишь к работе, или, может, мне выкинуть тебя отсюда и пусть на твоем теплом местечке работает другая швея, не такая неблагодарная, как ты?

Медленно, в оцепенении, Клэр опустилась на свое место и наклонила голову над своей швейной машиной; ее слезы падали на сине-белую полосатую рубашку на столе перед ней, когда Виви вывели из приемного центра.

* * *

Клэр была в ужасе. Никто не мог сказать, куда доставили Виви. Старшая по бараку только пожала плечами, когда Клэр попыталась упросить ее разузнать про происшедшее.

– Она не должна была поступать так глупо, скрывать желтые треугольники, пытаясь спасти заключенных. После того, как ей повезло с этой работой, – надсмотрщица покачала головой. – Скорее всего, она уже в крематории.

Должно быть, после этого прошло около двух недель – Клэр потеряла счет времени, а на общей койке место Виви заняла другая заключенная – как ее подруга однажды вечером вновь появилась в бараке. Она была худее, чем когда-либо, и снова кашляла. Одежда свисала с ее тела бесформенными тряпками, она шла, ссутулившись, словно потеряв опору под ногами. Клэр подбежала к ней и помогла ей лечь в постель, кое-как уговорив занявшую место Виви ворчунью перебраться на другую койку. Она принесла немного супа и попыталась дать его Виви, но руки подруги так сильно тряслись, что она не могла держать миску.

– Подожди, – успокоила ее Клэр, – дай, я это сделаю. – Потихоньку вместе с супом она клала в ложку Виви капусту и ломтики картофельной кожуры.

Позже, когда она восстановила свои силы настолько, что могла связно говорить, Виви рассказала Клэр, что ее поместили в одиночную камеру на две недели. Она лежала одна в темноте, слушая стоны и крики, доносящиеся из соседних камер, и продолжала повторять снова и снова слова, которые она и Клэр часто нашептывали друг другу: Я здесь. Мы все еще вместе. Все будет хорошо.

– Я могла вытерпеть все это, потому что постоянно уверяла себя: с тобой все в порядке, – сказала она.

Клэр помогла Виви лечь.

– Сейчас тебе станет лучше, – сказала она. – Я присмотрю за тобой. Как думаешь, ты сможешь снова работать на фабрике?

Виви покачала головой.

– Мне сказали, что завтра после переклички я буду отправлена на конвейер.

– Нет! – Глаза Клэр расширились от ужаса. – Ты же просто не в состоянии! Эта работа убьет тебя!

– А они именно на это и надеются. Когда меня забрали из пошивочной, одна охранница толкнула меня к стене в приемной и приставила пистолет к моей голове. Но перед тем, как она спустила курок, ее остановила напарница. «Для такой французской шлюхи пуля – слишком легкая смерть» – услышала я ее слова. «Пусть она умирает медленно, а мы даже получим прок от ее работы». – Она остановилась, борясь с мучительным кашлем, сотрясавшим ее тело.

– Тише, – убеждала ее Клэр, – не нужно говорить. Отдохни, пусть к тебе вернутся силы.

Однако Виви продолжала, словно не слыша слов подруги.

– Но я не собираюсь доставить им такое удовольствие, Клэр. Теперь мы снова с тобой, а значит, мы стали еще сильнее. Мы ведь поддержим друг друга? Так, как всегда, это делали? – Виви улыбнулась ей, но позже в темноте барака, когда наступила ночь, Клэр вспомнилось, что глаза ее подруги показались ей тогда озерами, наполненными грустью.

* * *

Клэр больше не могла оставаться на работе в приемном центре, пришивая к робам заключенных цифры и треугольники. Через месяц она набралась смелости и поговорила со старшей по бараку, чтобы её перевели работать вместе с Виви.

Та посмотрела на нее с удивлением.

– Ты хоть понимаешь, о чем просишь? По приказу коменданта лагеря твоя подружка получила самую тяжелую работу, которая только могла достаться женщине. Удивительно, что она все еще жива. Наверное, только из-за теплого лета выжили хоть несколько этих несчастных душ. Но зима не за горами. И она добьет оставшихся.

– Пожалуйста, – твердо сказала Клэр. – Я хочу, чтобы меня перевели. Есть много других, которые отчаянно пытаются занять место в пошивочной. Позвольте мне быть рядом с Виви.

– Что ж, хорошо. Но когда начнутся снегопады и тебе по десять часов подряд придется не выпускать из рук лопату, разгребая заносы, не вздумай прибежать ко мне и плакать по старому месту. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

Клэр действительно понимала: более чем вероятно, что ни она, ни Виви не переживут зиму, работая с группой заключенных, которым поручили самый тяжелый труд. Но также она понимала: Виви долго не протянет, и при этом все время думала, каково это – обходиться без общества подруги. Она знала, что больше не сможет жить в мире с собой, если ей придется проводить долгие темные ночи на переполненной койке, не слыша ее голоса: «Я здесь. Мы вместе. Все будет в порядке».

У Клэр не оставалось выбора. Она предпочла бы умереть рядом с Виви, чем жить без нее.

1945

Город был освобожден, и Парижем вновь управляли французы, но ателье Делавина окончательно закрыло свои двери. Однажды утром мадемуазель Ваннье объявила швеям на первом этаже, что работы больше не будет, как только они закончат то, над чем трудятся сейчас. Однако она рассказала девушкам о том, что месье Делавин пытался устроить судьбу своих работниц, поэтому появилось предложение от более крупного модельного дома, у которого все еще оставались заказы. Любая из желающих могла приступить к работе там прямо на следующей неделе.

Позже в тот же день она потихоньку переговорила с Мирей, сказав ей, что здание ателье, в конце концов, будет выставлено на продажу, но пока она может жить на прежнем месте: нехорошо абсолютно всем покидать дом, поскольку город после освобождения все еще будоражили волнения.

– Надеюсь, ты вместе со мной отправишься к месье Лелону. Ты ведь одна из лучших швей, Мирей. Я знаю, что тебя там ждет радушный прием.

На секунду Мирей задумалась. Ей хотелось вернуться домой и повидаться с семьей, но война продолжала бушевать по всей Европе, и на французской земле продолжались вооруженные стычки, пока остатки немецкой армии пытались укреплять оборону восточной границы. Ехать было рискованно, а железные дороги были сильно потрепаны деятельностью Сопротивления, когда те пытались помешать продвижению немецких войск. Вероятно, ей было безопаснее оставаться там же, где и сейчас… и, если говорить окончательно честно, были и другие причины, по которым ей не хотелось уезжать. Ежедневно она ждала новостей от месье Леру о Виви и Клэр. А вдруг тот летчик вернется, чтобы найти ее?

И поэтому она согласилась. Она будет работать в новом модельном доме и пока останется в Париже.

* * *

Дом моды Люсьена Лелона пережил войну и теперь процветал, благодаря блестящему дизайнеру, которого нанял хозяин.

Колени Мирей дрогнули, когда ее представили месье Диору. Он работал над некоторыми последними тенденциями, чтобы заложить новое начало – так он объяснил во время экскурсии по atelier вновь прибывшим работницам в их первый день.

– Очень рад приветствовать вас у Лелона. Все швеи из Maison Delavigne[52] имеют безупречную репутацию, – сказал он Мирей. – И я не рассчитываю на меньшее.

Мирей очень понравились новая работа и работодатели. Некоторые ткани было все еще трудно найти, но месье Диор максимально использовал то, что уже стало доступно. Его идеи базировались на мягких линиях и утонченной отделке, что как нельзя лучше отражалось в тех юбках для платьев, которые шила Мирей. Все atelier гудело от шума швейных машин и работало вовсю, чего так давно не было у Делавина. Известность месье Диора стремительно росла, и состоятельные клиенты со всего мира вновь потребовали свежих веяний парижской моды.

Она не могла не думать о том, как рады будут Клэр и Виви работать здесь, отдавая все свои таланты, чтобы вдохнуть жизнь в потрясающие вечерние платья месье Диора: ведь они обе отлично владели вышивкой бисером. Ей хотелось, чтобы они оказались рядом прямо сейчас, чтобы сидели рядом за швейным столом и время от времени обменивались бы с ней улыбками, ненадолго отрываясь от работы и разминая во время этой недолгой паузы затекшие шеи и уставшие пальцы.

Когда же окончится война? Большая часть Франции уже была восстановлена, но немцы объединили свои оставшиеся силы в Вогезских горах на востоке. Из радиопередач, которым она жадно внимала, ей было известно, что, несмотря на последние попытки гитлеровских войск, союзники теперь пробиваются через Бельгию в Германию. Каждую ночь, слушая новости, она задавалась вопросом, когда же прозвучит по-настоящему нужное ей сообщение: новости об ее подругах.

Месье Леру все еще действовал, пытаясь разыскать их через свои контакты в армии и в Красном Кресте. Конечно, он скоро разыщет Виви и Клэр, сказала она себе. Только тогда она сможет успокоиться.

* * *

В Германии выдалась еще одна жестокая зима. В первый день, когда Клэр вышла на смену, чтобы вместе с Виви делить тяготы, им пришлось волочить по специально построенным дорогам тяжеленный каток. Дороги же предназначались для связи между новыми заводами, которые размещались под землей на случай союзнической бомбардировки. На специально построенную рядом с лагерем обочину прибыло множество вагонеток со строительным мусором – это вывозились завалы из подвергшихся бомбардировке городов. Голодающим заключенным, большинство из которых уже ничем не отличались от скелетов, было приказано вручную перегонять их, вагонетку за вагонеткой, на дорогу. Запряженным словно лошади по обеим сторонам катка Клэр и Виви пришлось налегать на постромки изо всех сил, чтобы хотя бы заставить его начать двигаться; затем же несколько часов подряд они таскали его по смеси клинкерного кирпича и щебня, давя их и выравнивая поверхность.

Затем пошел снег, и женщин заставили убирать его лопатами, освобождая дороги для постоянно двигавшихся к фабрикам заключенным. Эта работа горячила настолько, что пот насквозь пропитывал их полосатые куртки, заставляя плохую ткань гнить, а швы – истрепываться. И в то же время их пальцы почти примерзали к рукояткам тяжелых лопат, кровоточа и чернея на кончиках, пораженных обморожением.

Когда земля замерзла, а снег все еще не прекращался, фабрикам в Дахау было приказано увеличить свою производительность. Как и крематорий, военный завод работал днем и ночью. Однажды kapo, ответственная за их рабочий отряд, сказала Клэр и Виви, что их перевели на работу в ночную смену.

Их новая работа заключалась в том, чтобы для очистки и закалки помещать металлические оболочки бомб в кислотную ванну перед тем, как их начинят взрывчаткой. Кислота брызгала и жгла их руки, поедая то немногое, что еще прикрывало выступающие кости. Донельзя измотанные, они валились в койку, в то время как ее освобождали ночные обитатели, натягивая грязные, рваные одеяла вокруг себя и прижимаясь друг к другу, чтобы согреться. И каждый раз, прежде чем погрузиться в беспокойную полудрему, они шептали друг другу слова, которые единственно поддерживали их жизнь. Просыпаясь вечером, Клэр слушала учащенное дыхание Виви и хрипы в ее легких, которые смешивались с воем ветра, когда тот прокатывался по стенам барака. Тогда она тихо накрывала подругу краем своего одеяла, пытаясь сохранить в ней остаток жизненных сил и защитить ее от жестокой и суровой реальности, которая их окружала.

Когда их разбудили рабочие из дневной смены, вернувшиеся под вечер, старшая по бараку заставила Виви и Клэр переносить тела тех, кто не смог выйти на очередную ночную смену. Они складывали их в груды на деревянные тележки, которые каждое утро и каждый вечер объезжали лагерь, доставляя в крематорий груды трупов.

Наконец наступил день, когда солнце поднялось немного выше над колючей проволокой, окружавшей периметр лагеря, и сквозь снег, покрывающий землю, начали появляться пятна обнаженной земли. Однажды вечером, когда они выходили на смену на заводе боеприпасов, Клэр шепнула Виви, что им удалось почти невозможное: пережить зиму в Дахау. И, конечно, другой такой зимы уже не будет, сказала она подруге: война закончится, и к тому времени, когда снова начнутся снегопады, они уже окажутся за пределами лагеря. Виви улыбнулась и кивнула, но ничего не могла сказать в ответ: приступ кашля охватил ее, сотрясая все тело, словно ветер деревья за воротами лагеря, вечно дрожавшие под его порывами.

Новые заключенные продолжали прибывать в Дахау в большем количестве, чем когда-либо. Некоторые из поездов, которые становились вдоль лагеря, тянули заполненные щебнем, углем и сырьем для заводов грузовые вагоны. Но за другими следовали длинные вереницы вагонов для скота с деревянными бортами, и после того, как охранники вытаскивали из их дверей запорные штифты, наружу выходил еще один «человеческий груз». В казармах вновь прибывшие рассказывали о грудах мертвых тел, которые выгружались прямо по пути и складировались вдоль железнодорожной линии. По словам некоторых заключенных, их привезли в Дахау из других лагерей, которые эвакуировались по мере продвижения союзников. Откуда бы они ни прибыли, у каждого была своя история о пытках, убийствах, голоде и рабском труде. И, похоже, в каждом таком лагере по центру возвышалась высокая труба дымохода, выдыхавшего запах смерти в небо над Европой.

Вместе с появлением новоприбывших опять начались вспышки педикулеза и болезней, разносимых блохами и вшами, которые быстро распространялись в и без того убогих бараках. Женщины делали все возможное ради взаимовыручки, мыли друг другу головы, предлагали больным воду и пытались по мере своих скромных возможностей заботиться о них. Но дальнейшее выживание становилось невозможной задачей. По мере того, как увеличивалось количество рабочих, дизентерия наполняла казармы отвратительным зловонием, а теплый весенний ветерок зачастую нес с собой новый смертельный поцелуй тифа.

Наступил апрель. По ночам было все еще холодно: крыши бараков промерзали насквозь, а руки и ноги Клэр вторили им, когда они с Виви возвращались в свой блок после очередной ночной смены на заводе по производству оружия. Каждая кость в ее теле ныла, мучимая изнеможением, голодом и холодом – этой «святой троицей» концлагеря. Небо за сторожевой башней порозовело, когда над Дахау начал разгораться очередной рассвет, но столб серого дыма, поднимающийся из высокой кирпичной трубы в центре лагеря, запятнал красоту восхода своим мрачным покровом.

Садясь на койку, Виви содрогалась в приступах сухого, болезненного кашля. Клэр принесла ей оловянную чашку с водой, но пока она наполняла ее, Виви уже погрузилась в глубокий сон, поэтому она осторожно поставила кружку под койку – позже пригодится. Она пододвинула край своего одеяла к истощенному, ставшему угловатым телу подруги, заметив на ее груди темную россыпь укусов, там, где сине-белая полосатая рубашка свисала с резко обнажившихся ключиц.

Позже в тот же день, когда Клэр сначала погрузилась, а потом начала пробуждаться от беспокойного сна, внезапное волнение в хижине заставило ее полностью проснуться.

Некоторые женщины, которые должны были выходить на работу в дневную смену, вернулись в казармы, и шум их сапог, стучащих взад и вперед по половицам, громом отражался от стен барака.

– Если у вас есть одеяло, берите его с собой, – крикнула старшая. Она прошла по длинной комнате, встряхивая вымотавшихся заключенных, которые работали в ночную смену, и велела им подниматься. – Быстро. Вам пора уезжать. Собирайтесь на площади как можно скорее.

Клэр мягко похлопала Виви по руке, но не дождалась никакой реакции. Она толкнула ее сильнее, и Виви кашлянула: сухой, грубый звук, который было так больно слышать. Затем Клэр поняла, что у ее подруги сильный жар. Она, как могла, уселась на забитой койке и откинула воротник рубашки Виви. Тогда она увидела то, чего боялась: темная сыпь распространилась на грудь Виви. Она уже видела такую картину, когда пыталась помочь соседкам по бараку. Сомнений быть не могло, это был тиф.

Когда барак опустел, старшая поспешила в угол, где Клэр пыталась заставить подругу сделать глоток воды из жестяной кружки. Веки Виви затрепетали от лихорадки, пылавшей в ее истощенном теле.

– Вставай! Быстро! Тебе нужно быть на площади для переклички.

– Она не может, – сказала Клэр, в отчаянии глядя на старшую. – Она больна. Взгляните.

После беглого осмотра старшая огрызнулась:

– Значит, придется тебе бросить ее. Те, кто настолько болен, что не может уйти, остаются здесь.

– Уйти? – спросила Клэр. – Куда?

– Союзники наступают. Они могут в любой день ворваться сюда. Мой приказ – покинуть лагерь. Мы должны идти на запад, в горы. Собирай все вещи, которые можешь, и выходи наружу.

Клэр покачала головой.

– Я не оставлю ее, – сказала она.

Старшая уже собиралась уходить. Она повернулась, чтобы взглянуть на Клэр.

– В таком случае, – рявкнула она, – ты можешь остаться, мне на это совершенно наплевать. От вас двоих с самого начала были одни неприятности. Но я предупреждаю вас: лагерю конец. СС уничтожает всех, кто остается, больных и умирающих. Если ты останешься, то умрешь вместе с ней.

Голос Клэр был тихим, но решительным.

– Я не оставлю ее, – повторила она.

Старшая по бараку пожала плечами. Затем она повернулась на каблуках и вышла, захлопнув за собой дверь.

Клэр легла рядом с Виви и попыталась хоть немного унять ее жар, смочив угол рубашки и нежно погладив подругу по горящему лбу.

– Я здесь, – прошептала она. – Мы вместе. Все будет хорошо.

Из-за стен доносились приглушенные звуки, главным образом шаги тех, кто спешил на площадь; затем – показалось, что на несколько часов – наступила тишина: наверное, подумала она, производился подсчет оставшихся в живых. Затем снова зашаркали ноги, когда несколько тысяч заключенных начали свой длинный марш через металлические ворота, под запечатленным на них издевательским лозунгом, к Вогезским горам, где осажденные немецкие войска пытались объединиться в одну из последних ударных частей.

Когда свет, проникающий сквозь грязные окна барака, начал тонуть в наступающих сумерках, лагерь затих. Клэр продолжала вытирать губкой лоб Виви. Её кожа была такой же хрупкой, как папиросная бумага, и настолько горячей, что, казалось, вот-вот запылает. Ее подруга бормотала, кашляла и стонала: боль и жар совершенно поглотили ее. В нескончаемой темноте ночи Клэр пыталась заставить ее пить воду и продолжала шептать:

– Я все еще здесь. Мы вместе. Я не оставлю тебя, Виви, – пока, наконец, не заснула сама.

На рассвете Клэр проснулась и увидела, что Виви на нее смотрит. Ее глаза все еще были усыпаны лихорадкой, но она определенно не спала. Клэр убрала с ее лица ореол пропитанных потом волос, молясь, чтобы этот признак знаменовал собой окончание лихорадки, и что ее подруга сможет выздороветь.

Тяжелый топот сапог пробегавших рядом с бараком людей поразил Клэр. Кто бы это мог быть? Может, охранники, которые пришли избавиться от больных и умирающих, как предупреждала старшая?

Но, дойдя до конца барака, шаги стихли. И вдруг раздался грохот стрельбы. Командный голос заставил Клэр сесть. Голос не принадлежал немцу; это был американец.

– Виви, – прошептала она, – они здесь! Американцы. Мы дождались. – Но Виви, казалось, снова погрузилась в бессознательное состояние, каждый вдох вызывал в ее груди тяжкий скрежет.

– Я иду за помощью, Виви, – сказала Клэр подруге. – У них наверняка найдется лекарство. Погоди, я скоро вернусь.

Она подошла к двери и толкнула ее, мигая под апрельским солнцем. Ноги настолько ослабели, что едва удерживали ее, но она знала: нужно пойти и отыскать кого-то, кто мог бы помочь Виви. На счету была каждая минута. Опираясь на стены, она наконец вышла на открытое пространство площади, раскинувшейся перед рядами бараков.

По привычке она нервно посмотрела на ближайшую сторожевую башню в заборе, окружавшем лагерь. Но вместо силуэта нацистского солдата с пулеметом, направленным вовнутрь территории, в бойнице заброшенной башни светился лишь пустой квадрат неба. Оторвавшись наконец от опоры, которую давала ей стена барака, она, спотыкаясь, вышла на центральную площадь.

Первое, что она почувствовала, был смрад, врезавшийся в ее ноздри подобно удару. На фоне запаха смерти и гниения в воздухе над кирпичной трубой позади нее висел облако тяжелого едкого дыма. Но когда она приблизилась к площади, ее ноздри наполнились еще более острым зловонием. После того, как она завернула за угол последнего барака, ее окутал густой дым, вьющийся вокруг под порывами ветра. Когда он немного развеялся, она смогла разглядеть на плацу тлеющую кучу чего-то похожего на железнодорожные шпалы. Обугленная рука тянулась с ее вершины, показывая на небеса, в существование которых она уже не верила: помертвев, она поняла, что перед ней был огромный, наспех сложенный погребальный костер. Мощности крематория не хватало, и персонал лагеря пытался сжечь как можно больше тел до прихода освободителей, стараясь уничтожить любые свидетельства происходящего.

На плацу, где когда-то заключенных заставляли стоять часами подряд при любой погоде, выстроились те, кто производил убийства или определял наказания – лагерные охранники. Американские солдаты в округлых шлемах и форме цвета хаки держали их под дулом пистолета. Одна из заключенных, хотя ноги едва держали ее, двинулась на плац и бросилась вперед, пытаясь атаковать одного из солдат СС. Он начал кричать, нечленораздельно и мучительно, возмущаясь и упирая на то, что бесчеловечное обращение охранников с невинными заключенными в течение нескольких лет было оправдано. Из-за своей слабости заключенная ничего не могла сделать, два американских солдата подхватили ее под руки, отведя от эсэсовца и осторожно помогая отойти.

Оставив стену барака, за которую она держалась, Клэр подошла туда, где солдат с белой повязкой, украшенной красным крестом, склонился над телом рухнувшей заключенной.

– S’il vous plaît[53], – она ухватилась за его рукав, – там моя подруга. Вы должны помочь ей. Пожалуйста.

Медбрат выпрямился, когда понял, что лежавшей на земле было уже невозможно помочь. Она снова потянула его за рукав:

– Пожалуйста, пойдемте со мной.

Его голос был добрым, хотя она не могла понять того, что он говорил. Он пытался заставить ее сесть, но она нашла в себе силы сопротивляться и продолжала тянуть его к бараку. Поняв, что ей нужно, он последовал вместе с ней за дверь и направился к угловой койке, которую они делили с Виви.

Клэр опустилась на колени и схватила подругу за руку.

– Виви, пришла помощь! – воскликнула она.

Но в ответ не последовало ни пожатия руки, ни даже легкого трепетания век, которое открыло бы эту пару ясных карих глаз.

А потом она поняла, что Виви не дышит, и сине-белая роба не вздрагивает у ее сердца.

Сердца, наполненного мужеством и силой.

Сердца, которое больше не билось.

Медбрат нежно положил руку на исхудавшие плечи Клэр, когда она опустилась на колени у деревянной кровати.

Она рыдала, погрузившись в ореол мягких волос Виви, освещенных лучом солнечного света, каким-то чудом проползшего сквозь грязные окна с единственной целью: осветить двух женщин, прижавшихся друг к другу в пустом бараке.

Гарриет

Я никогда не слышала о Флоссенбурге, поэтому выхожу в интернет, чтобы раздобыть о нем хоть какую-то информацию. С ужасом я обнаруживаю, что сотни оккупационных лагерей были разбросаны по всей терроризируемой нацистами Европе: от Франции на западе до России на востоке. Я наблюдаю ужасные, непредставимые цифры – записи о деятельности концентрационных лагерей. Я понимаю, что Клэр и Виви были всего лишь двумя из многих миллионов заключенных, порабощенных и убитых. Болезни, недоедание и истощение стали причиной гибели огромного количества людей; еще больше было убито расстрельными командами или отравлено в газовых камерах лагерей смерти, таких как Освенцим, Бухенвальд и Берген-Бельзен. Дахау, где оказались Клэр и Виви, был одним из крупнейших и старейших лагерей.

Мое исследование прерывается стуком в дверь моей спальни.

– Входите, – зову я.

Симона осторожно открывает дверь.

– Гарриет, – говорит она, – пойдем со мной сегодня вечером. Мы собираемся посмотреть фейерверк Ночи Бастилии на Марсовом поле. Это всегда впечатляет.

Я закрыла свой ноутбук и потерла шею, чтобы снять напряжение. То, о чем я только что прочитала, неотвязно пульсировало в голове.

– Очень милое предложение, но я думаю, что останусь здесь.

Вместо того чтобы отступить, Симона приближается еще на шаг.

– Гарриет… – она колеблется, тщательно подбирая слова. – Я слышала о тебе и Тьерри. Мне жаль. Правда, очень жаль. Вам ведь было хорошо вместе.

Я улыбаюсь и пожимаю плечами.

– Да. Мне тоже очень жаль. Наверное, для меня сейчас это не то место и не тот момент. Хотя на самом деле у меня ни с кем не было действительно хороших отношений.

Она садится на мою кровать и решительно качает головой, ее кудри танцуют вокруг.

– Неправда. Ты одна из тех, кого больше всего любят в офисе. Ты стала мне хорошей подругой. А для Клэр ты стала замечательной внучкой – ну ты понимаешь, в смысле насчет того, как ты стараешься узнать ее историю. Она так гордилась бы тобой. Но тебе явно нужен выходной. Тебе надо как следует развлечься. Пожалуйста, пойдем со мной! В конце концов, это для французов самая важная ночь в году! Кстати, Тьерри там не будет, если тебя это успокоит, – добавляет она. – Он работает на концерте сегодня вечером.

Ее темные глаза светятся такой искренней дружбой, что я не могу ей отказать.

– Ладно. Только дай мне десять минут, чтобы переодеться, – говорю я.

* * *

Улицы переполняет река толпы по направлению к Марсову полю. Когда мы приближаемся, то видим, что травянистые склоны, которые окружают широкое пространство перед Эйфелевой башней, уже почти полностью покрыты зрителями. Но Симона не теряется и быстро находит группу своих друзей, которые успели расстелить на траве покрывало, так что у нас достаточно места, чтобы присоединиться к ним. Небо только начинает темнеть, воздух буквально вибрирует от ожидания, когда, наконец, металлический каркас башни освещается полосами синего, белого и красного цветов, а затем начинает звучать музыка. Фейерверки начнутся только в одиннадцать, чтобы обеспечить максимально эффектное завершение национального праздника, но им предшествует концерт. Я откидываюсь назад, опираясь на локти, и позволяю себе утонуть в волне звуков и открывающихся передо мной картин. Симона была права, хорошо иногда погулять. И очень может быть, что второго шанса наблюдать подобное зрелище мне уже не выпадет. Интересно, где я окажусь в это же время в следующем году, когда закончится моя стажировка.

Толпа излучает добро, все хотят повеселиться и добродушно подшучивают друг над другом. Однако вдруг что-то меняется. Поначалу я не понимаю, в чем дело, но в атмосфере словно происходит какой-то сдвиг. На Эйфелевой башне продолжается световое шоу, музыка по-прежнему звучит, но шум толпы становится тише; я оглядываюсь вокруг, и знакомое ощущение тревоги охватывает низ моего живота. Вокруг нас люди смотрят на свои телефоны. Рингтоны заглушаются музыкой, но все больше и больше людей читают сообщения или отвечают на звонки. Я поворачиваюсь и смотрю на Симону, сидящую позади меня. Она вынула свой телефон из кармана и внимательно смотрит на экран. Улыбка исчезает с ее лица.

Я протягиваю руку и касаюсь ее лодыжки, чтобы привлечь ее внимание.

– Что случилось? – спрашиваю я.

Она слегка пододвигается, так что теперь мы сидим рядом.

– Произошел теракт. В Ницце. Только начали поступать сообщения. Похоже, пока никто толком не понимает, что случилось. Но звучит все это мрачно.

Наши глаза встречаются в темноте, и я знаю, что мы обе думаем об одном и том же.

– Флоренс? И остальные? Они все еще там, так ведь? – Насколько я помню, запуск продукта должен был завершиться два дня назад, но весь состав планировал остаться там, чтобы вместе отметить День взятия Бастилии.

Симона кивает, усердно печатая на телефоне.

– Я просто отправлю им сообщение, – она прикусывает губу, нажимая кнопку «Отправить», а затем с тревогой ждет ответа.

Через пару минут ее телефон звонит, и я наблюдаю за тем, как она морщит лоб, пока следит за экраном.

– Они в порядке, – говорит она. – Зависали в баре рядом с пляжем, произошел какой-то инцидент. Похоже, полиция перекрыла центр города. Но они все в безопасности. – Наконец мы обе можем выдохнуть.

Мы пытаемся сконцентрироваться на показе, когда небо озаряется фейерверками. Но вокруг нас витает атмосфера напряженности и рассеянной озабоченности. Как только последние искры исчезают на черном фоне неба, мы начинаем собираться домой. Пока мы идем, Симона проверяет новости, от поступления которых то и дело освещается экран ее телефона, и рассказывает их мне.

– Грузовик сбил несколько прохожих на Английской набережной. Пишут, что есть травмы и даже смертельные исходы. Паршиво звучит.

Подавленные, мы поднимаемся по лестнице в квартиру на пятом этаже и молча расходимся по своим комнатам.

* * *

На следующее утро я просыпаюсь рано. Симона уже встала, смотрит телевизор в гостиной. Когда я сажусь рядом с ней на диван, то замечаю, что ее взгляд устремлен вверх, и вижу, как она плачет. Поскольку сообщения продолжают поступать, я вскоре понимаю, почему. Прошлой ночью по главной дороге вдоль набережной Ниццы на грузовике ехал террорист. Проезд перекрыли ввиду празднования Ночи Бастилии, он был переполнен отдыхающими. Но грузовик двинулся прямо на толпу, преднамеренно нацеливаясь на гулявших по тротуару, сея вокруг все больше и больше разрушений. Утренние репортажи утверждали, что более восьмидесяти человек были убиты и более четырехсот ранены, причем некоторые из них находятся в критическом состоянии.

– Есть новости от Флоренс и остальных? – спрашиваю я, когда наконец обретаю дар речи.

Симона кивает.

– Они в своей гостинице, собирают вещи, чтобы уехать. Будут позже.

Несколько секунд мы сидим в тишине, благодаря небеса за то, что те, кого мы знаем, в безопасности, но мы не в состоянии выбросить из головы мысль о стольких людях, чьи жизни были зверски отняты или навсегда поломаны.

Чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота, я натягиваю куртку и выхожу на свежий воздух. Ранним утром город еще тих после шумного ночного праздника, сейчас уже забытого из-за вновь совершенного на французской земле теракта. Без всякой цели я направляюсь к реке. Я пересекаю дорогу и на мгновение останавливаюсь, опершись на стену напротив острова Сите. Передо мной открывается живописный пейзаж. Но в моем воображении с калейдоскопической быстротой разворачиваются кошмарные видения: грузовик, идущий напролом по заполненной людьми улице, и концентрационные лагеря, о которых я читала вчера. Что это за мир, где люди могут так убийственно бесчеловечно поступать с себе подобными? Я изо всех сил стараюсь не допустить, чтобы растущая волна паники захлестнула меня, и, прижав руки к стене, делаю глубокий вдох.

Когда мое дыхание наконец выравнивается, я понимаю, что смотрю на нижний конец острова. И вдруг я замечаю ее: вот она, ива Мирей. Она все еще там, на самом краю, и по-прежнему тянет свои зеленые ветви к текущей Сене. Я пересекаю мост и обнаруживаю узкую лестницу, ведущую к тому месту, откуда с острова отправляются морские экскурсии. Набережная, вымощенная булыжником, огибает небольшой сквер: по ней я и иду к тому дереву. В центре города я словно попала в оазис одиночества. Шум начавшегося движения в час пик по обе стороны Сены приглушается завесой листвы и тихим плеском реки, омывающей камни, которые укрепляют берега острова. Подобно тому, как Мирей, находившая здесь убежище долгие годы, я сижу спиной к стволу дерева, прислоняясь головой к его обнадеживающей твердости, и мой разум успокаивается; я начинаю мыслить яснее. Отставив ненадолго воспоминания об ужасной террористической атаке в Ницце, я размышляю над тем, что мне удалось узнать о моей бабушке, и как же мне хочется, чтобы она успокоила меня и вернула мне уверенность в себе.

То, что Клэр выжила, было настоящим чудом. Я понимаю, что, если бы не Виви, постоянно ободряющая и поддерживающая ее, Клэр никогда бы этого не удалось. Решимость Виви и ее жажда действий, ее постоянные попытки саботировать меры, предпринимавшиеся нацистами, говорят о потрясающей, даже наводящей страх силе характера. Система концентрационных лагерей была создана для того, чтобы лишать заключенных человечности. Но Виви не сломалась и сохранила свой дух.

Когда пришел ее конец, Клэр осталась одна. Мало того, что на ее плечи легла вина за то, что она стала причиной ареста Виви; главным образом ее тяготило то, что сама она сумела выжить, о чем ей постоянно напоминали шрамы, оставшиеся после восемнадцати месяцев, проведенных в лагерях. Она вышла замуж и родила ребенка. Я поняла, что моя мама родилась, когда ее собственной матери было почти сорок… Наверное, понадобилось много лет, чтобы излечить израненную душу и тело Клэр, прежде чем она решилась забеременеть. Поэтому Фелисити и назвали в честь счастья, которое она дарила своим родителям – чудесный ребенок, который стал женщиной, так много повидавшей на своём пути.

Теперь, когда я лучше все понимаю, смерть моей матери открывается для меня в новом свете. Возможно, сильнее всего на меня действовало то, что она сделала последним – покончила с собой, запив горсть таблеток полубутылкой бренди, но при этом я знаю, что ее также убила хрупкость, которую она унаследовала. Рожденная в мирное время, она была ребенком, которому пришлось принять на себя тяжелое наследство войны, которое наложило на нее ее собственное бремя: воплощенного счастья и тех травмирующих перемен, что передались ей, вызвав изменения даже на генетическом уровне; постоянный страх быть покинутой. Эти факторы и привели к «идеальному шторму» из отчаяния и безнадежности, которые постепенно охватывали ее и в конечном итоге вылились в самоубийство.

Все это помогает мне еще глубже разобраться в жизни и смерти моей матери. Но эти знания также пугают меня. Смогу ли я избежать подобной участи? Что я могу сделать для мира, переполненного страхом и паникой, чтобы не допустить повторения чего-либо подобного? Передалась ли подобная уязвимость мне по наследству? Полностью ли я беспомощна, или во мне еще остались силы для того, чтобы вернуть контроль над собственной жизнью?

Я понимаю, что самостоятельно вряд ли найду ответы на все эти вопросы. Может быть, не стоит оставаться упрямой бретонкой или столь же упертой англичанкой. Настало время набраться смелости, чтобы попросить о помощи.

И вот, сидя под прикрывающими меня ветвями ивы Мирей, я пытаюсь набраться смелости для встречи с психологом-консультантом. Может быть, разговор на чужом – французском – языке поможет мне свободнее рассказывать о тяготах моей жизни.

1945

– Отличные новости, Мирей! – Месье Леру схватил ее и обнял, когда она открыла дверь в ответ на его стук. – Клэр обнаружили в одном из рабочих лагерей! Я выследил ее с помощью ребят из Красного Креста. Она жива. Она была больна, и они ухаживали за ней в лагерной больнице, но теперь она достаточно здорова, чтобы ее могли эвакуировать. Я отправляюсь туда, чтобы отвезти ее в здешний, парижский госпиталь, где она наверняка полностью выздоровеет. И я по-прежнему пытаюсь отыскать Виви. Наверняка у Клэр окажутся какие-то сведения о ней. Раз она сумела выжить, есть надежда, что Виви тоже это удалось. Вы же знаете, какой силой она обладает! Может быть, Клэр и сама расскажет нам, где она.

Мирей казалось, что ее сердце вот-вот разорвется от нахлынувшего на нее избытка чувств, которые она видела и на его радостном лице.

– Где нашли Клэр? – спросила она.

– В лагере, который называется Дахау. Это под Мюнхеном. Сегодня я туда отправляюсь. Как только появится новая информация, я сразу же дам вам знать. Они наконец-то вернутся к нам, домой, Мирей, я уверен в этом.

* * *

Глаза Клэр открылись под проникавшим в окна ее палаты солнечным светом. Ее руки, лежащие на свернутой кристально-белой простыне, выглядели так, словно они принадлежали кому-то другому. На самых кончиках ее кистей, которые скорее подошли бы скелету, кожа покраснела и покрылась кислотными ожогами; костяшки пальцев были словно неподатливые набалдашники, а самые кончики растрескались и затвердели. Трудно было поверить, что эти же руки когда-то кропотливо соединяли кусочки crêpe de Chine полуночно-синего цвета стежками настолько крохотными, что их не было даже заметно, или придерживали ажурные серебряные бусы, пока она нашивала их на декольте, создавая свое собственное созвездие из крошечных звезд на маленьком ночном небе.

Она была все еще слаба от лихорадки, охватившей ее на следующий день после того, как ей пришлось лицезреть лежащее в наспех вырытой братской могиле рядом со многими другими тело Виви. Несмотря на то, что уже наступил апрель, зима, казалось, не желала ослаблять хватку, в которую она зажала Дахау: в тот день начался снегопад, рисовавший вокруг могилы горностаевый узор и неторопливо, но основательно покрывавший мягким белым саваном груды трупов, лежащих в ее глубине.

Эпидемия тифа покинула лагерь, но несколько тысяч заключенных, которые были слишком больны или слабы, чтобы отправиться в смертельный поход в горы со своими сокамерниками, продолжали умирать сотнями, несмотря на усилия сотрудников международного Красного Креста и врачей армии США. Клэр оказалась одной из счастливчиков. Когда лихорадка схватила ее за горло, она сразу же попала в руки врачей; быстрое лечение и хороший уход в импровизированной больнице помогли ей поправиться.

И все же, хотя силы и начали вновь медленно растекаться по ее жилам, она по-прежнему хотела умереть вместе с Виви. Вместо свободы выздоровление походило на пожизненное заключение: она будет жить, сознавая, что не смогла спасти подругу. И она понимала, что каждый прожитый день будет преисполнен чувством вины. Она была виновата в том, что Виви схватили; Виви присматривала за ней и защищала ее, а она сама оказалась неспособной на подобное. Она даже не была рядом, когда с губ Виви сорвался последний вздох.

Ей хотелось лечь рядом с телом Виви в заснеженной могиле и заснуть навечно.

Медсестра, измерявшая пульс пациента, лежащего в койке напротив, заметила, что Клэр не спит.

– Вот, – сказала она, – давай, я помогу тебе присесть. – Она взбила подушку и сказала: – Выпей это. – Клэр повиновалась, поскольку была еще очень слаба, чтобы возражать, хотя предложенный напиток изрядно горчил, едва не вызвав у нее рвоту.

Она то проваливалась в сон, то снова выныривала из него. И всякий раз, когда она просыпалась, то открывала глаза, ожидая увидеть улыбку Виви, мечтая услышать ее шепот, что Клэр не одна, что они вместе, что все будет хорошо. Но перед ней были только чистые белые простыни, покрывавшие то, что осталось от ее тела, и пустой стул рядом с больничной койкой, а единственными голосами, доносившимися до нее, были голоса медсестер, бегавших по своим делам. И она снова засыпала, думая или надеясь что, быть может, на этот раз уже не проснется…

В следующий раз, когда она пробудилась, в кресле рядом кто-то сидел. Фигура сидящего наклонилась к ней, и на мгновение у нее перехватило дыхание, когда ей показалось, что она взглянула в ясные карие глаза Виви.

Но затем, сосредоточившись, она поняла, что это была совсем не Виви.

Это был мужчина, который взял в руки ее ладонь и держал так крепко, как будто никогда не собирался отпускать.

Гарриет

И снова офис «Агентства Гийме» превратился в деятельно жужжащий улей. Обычный офисный шум превращается в подлинное крещендо из-за все более и более оживленных разговоров, когда приближается неделя моды в Париже, и давление на менеджеров по работе с клиентами возрастает, чтобы они вовремя справлялись с возникающими в последнюю минуту критическими ситуациями (модели отправляются в самоволку, на французской таможне застопорилась отгрузка партии обуви, надо отправить запрос на радио и подготовить интервью для прессы…). Мы с Симоной сбиваемся с ног, помогаем по мере сил, готовим кофе. Мы работаем весь уик-энд, едва успевая перехватить в понедельник сэндвич на ланч, пока остается еще один день до официального начала Недели моды. Моя годичная стажировка закончилась, но Флоренс попросила меня остаться еще на несколько недель, чтобы помочь в самое горячее время года. Пока я прекратила думать о том, чем займусь дальше. Мне бы хотелось остаться в Париже, но пока не выдалось удачного момента, чтобы поговорить с Флоренс о возможности постоянной занятости в «Агентстве Гийме». Я понимаю, что, вероятно, пока для этого не время – в противном случае она сама уже предложила бы мне это. Возможно, мне придется вернуться в Лондон и попытаться найти работу там. Каждый раз, когда я думаю об отъезде из Парижа, меня переполняет печаль: словно корни, которые я едва успела пустить на французской земле, будут вот-вот вырваны, если я примусь за новое дело. Образ моей жизни – постоянные потрясения, вечное «чемоданное настроение», блуждания по местам, которым я не принадлежу – кажется мне неумолимым и неизбежным.

Но сегодня я стараюсь не думать об этом. Работа прекрасно помогает отвлечься от посторонних мыслей, поэтому я полностью погружаюсь в нее. Под конец я наполняю весьма симпатичные сумочки эко-косметикой нашего клиента: их вручат гостям на одном из подиумных показов, и вдруг мимо ресепшена проходит Флоренс.

– А ты поздняя пташка, Гарриет. – Она улыбается. – Должна сказать спасибо: все выглядит прекрасно. – Она роется в своем ридикюле (классический «Малберри», разумеется) и вынимает оттуда пару белых карточек. – Вот, – говорит она. – У меня осталась пара. И мне думается, что вы с Симоной заслуживаете их больше, чем кто-либо другой. Там и увидимся.

Выходя из двери, она слегка машет рукой, крикнув: «Bon courage![54]», отправляясь домой, чтобы подготовиться к самой важной неделе года в мировой столице моды.

Я рассматриваю полученные карточки. Вверху каждой находится легко узнаваемый тисненый логотип.

Я бегу вверх по лестнице в квартиру, перепрыгивая через две ступеньки, и к тому времени, когда я добираюсь до пятого этажа, я так задыхаюсь, что едва могу выпалить Симоне, что мы получили приглашения на вечеринку Vogue! А проводиться она будет в музее Гальера. Так что теперь я точно знаю, что чувствовала Золушка, когда поняла, что отправится на бал.

* * *

Когда мы присоединяемся к блещущему гламуром шествию по ступеням музея, я так взволнована, что едва могу дышать. На заднем плане Эйфелева башня вспыхивает, словно серебристый lamé[55], а затем начинает сверкать, одевшись блестками. Все заголовки уже кричат об этом: вот оно, начало светового шоу, заказанного специально для Недели моды. В воздухе разлито волшебство, которое лишь усиливается при взгляде на здание музея, когда мы приближаемся к нему: оно освещено настолько ярко, что белый цвет каменной кладки на фоне ночной темноты кажется воздушно-эфирным.

Внутри зала и главной галереи полно людей, одетых в ослепительно разнообразные наряды: от авангардистов, которые изо всех сил стараются привлечь внимание и взволновать поклонников гламурной моды, до тех, кто настолько респектабелен в своем классическом стиле, что, кажется, вовсе не обращают внимания на происходящее вокруг действо. Повсюду вспыхивают блицы фотографов, а съемочная группа пребывает в неутомимом движении, стремясь охватить как можно большее количество блестящих гостей. Из скрытых динамиков гремит музыка; разговоры внутри становятся ощутимо громче. Держа в руках бокалы с шампанским, мы с Симоной пробираемся сквозь толпу, подталкивая друг друга, когда узнаем известных моделей, актеров и модных репортеров. Нас замечает Флоренс и взмахом руки просит подойти туда, где она беседует с человеком, которого представляет нам как одного из директоров парижского отделения журнала «Vogue». Она радушно представляет нас, но мы понимаем, что для нее это в первую очередь деловая встреча, поэтому вскоре покидаем ее, оставив общаться на высшем уровне. Симона вдруг наталкивается на одного из клиентов агентства, с которым она встречалась раньше, и я оставляю их поболтать, а сама продолжаю обходить зал. Я с трудом могу поверить, что это то самое место, куда я приходила, чтобы убежать от себя самой, будучи уверенной в том, что именно здесь я найду покой и обрету уверенность в своих силах. Безусловно, для гламурной вечеринки это идеальное место, но зачем же так грубо сюда вторгаться? И любопытно, заметили ли присутствующие хоть какие-то выставленные здесь экспонаты?

Поставив пустой стакан, я проскальзываю в почти пустую соседнюю комнату. Все хотят быть в центре событий, надеясь, появится на одной из фотографий в журнале Vogue, издающемся от Нью-Йорка и Лондона до Дели и Сиднея. Поэтому нетрудно отыскать спокойное местечко вдали от шумного зала, и я оказываюсь в комнате, где в стеклянных витринах выставлены вечерние наряды серии Belle Epoque.

Я стою, разглядывая прелестное, инкрустированное стразами творение из атласа, затмевающее любой из праздничных нарядов на проходящем поблизости показе, как вдруг чей-то голос произносит:

– Привет.

Я оборачиваюсь и вижу ту самую женщину с серебристо-белыми волосами. Сегодня вечером вместо пиджака на ней надето черное платье, которое элегантно облегает ее ладную фигуру. Платье выглядит обманчиво простым, но мне кажется, что Мирей и Клэр оценили бы по достоинству техническую сложность дизайна, который не оставляет глазу ни одной угловатости, придавая особую привлекательность кажущейся монотонности одежды с помощью вытачек, которые и придают платью его неповторимый шарм.

– Добрый вечер, – отвечаю я.

– Там, похоже, все просто кипит, – женщина улыбается, кивая в сторону главного выставочного зала.

– Да уж. Вечеринка просто фантастическая. А мне просто захотелось подышать воздухом.

– Понимаю, – она поворачивается лицом к платью в одной из витрин. – Прелестно, не правда ли? А вы ведь занимаетесь исследованием истории этих произведений искусства? И мы уже встречались, n’est-ce pas[56]? Вы обычно что-то записываете. Вы журналистка?

Я рассказываю ей о моей стажировке в Агентстве Гийме, которая уже близится к концу, и о том, что пытаюсь выяснить, что произошло в свое время с моей бабушкой, работавшей швеей в годы войны – об этом я вскользь упомянула, когда мы встретились на выставке Lanvin.

Она кивает.

– Неплохо придумано – записывать все, что выясняется. Нити истории так часто переплетаются и запутываются, правда ведь? А здесь, в музее, мы, так сказать, наблюдаем фрагменты таких запутанных прядей и пытаемся узнать у этой прелестной одежды ее собственные истории. Ведь это так важно, не так ли? Я всегда верила: рассказывать свои истории и узнавать чужие – значит уметь понять хаос нашей жизни.

– Вы здесь работаете? В музее Гальера?

Она роется в своей сумке-клатч и протягивает мне карточку. Оказывается, ее зовут Софи Руссо, и она – менеджер по коллекциям начала двадцатого века.

– Спасибо, мадам Руссо. Меня зовут Гарриет. Гарриет Шоу.

Она отвечает формальным рукопожатием.

– Приятно познакомиться, Гарриет. Мне очень понравилось с вами беседовать. Свяжитесь со мной, когда придете сюда в следующий раз. Если у меня найдется время, я покажу вам кое-какие платья 1940-х годов, которые хранятся в здешних запасниках.

– Обязательно. Большое вам спасибо.

Она смотрит на меня оценивающим взглядом своих серо-зеленых глаз. Потом говорит:

– Не знаю, интересует ли это вас, но музей планирует организовать новую большую выставку из того, что содержится в наших подвалах. В ближайшее время мы наймем несколько новых сотрудников, чтобы начать разработку этого мероприятия. На какое-то время музей закроется, но после открытия мы покажем публике множество прекрасных вещиц, до этих пор лежавших под спудом. Если вам подходит такое предложение, пришлите мне свое резюме, и я дам ему ход. Даже если вы узнали все, что хотели, о своей бабушке, поверьте: здесь найдется множество других замечательных вещей, и у каждой из них – своя история.

– Вы предлагаете мне работу? Здесь, в музее Гальера? – восклицаю я. Даже в самых смелых мечтах я и не думала о подобном! – Конечно же, я отправлю вам свое резюме. – Потом осторожно прячу ее карточку в свою сумочку.

– А теперь, похоже, время снова вернуться в mêlée[57], не так ли? Allons-y[58]! Но я с нетерпением жду новой встречи с вами, Гарриет. Наслаждайтесь сегодняшним вечером.

Я буквально плыву сквозь толпу, продолжающую праздновать, и пытаюсь – хотя ноги едва меня держат – представить себе, как работаю в этих залах. Может быть, это шампанское придало мне смелости, но я всерьез начинаю думать о том, не переехать ли в Париж навсегда.

1945

Каждые выходные Мирей отправлялась навестить Клэр в американский госпиталь, расположенный в Нёйи-сюр-Сен. Заодно она приносила с собой новости из мира, в котором больше нет войны. Она брала Клэр за руку и выводила ее наружу: там они неторопливо бродили по тропинкам между ухоженными газонами и клумбами, полными ярких цветов, подставляя лица солнцу, чтобы оно поделилось с ними своим светом. Когда Клэр уставала, они садились на расставленные под деревьями скамейки; Мирей же развлекала подругу рассказами о том, что происходило в модельном доме месье Лелона: о последних проектах, созданных месье Диором, и о сплетнях насчет клиентов, приходящих за своими заказами.

Поначалу казалось, что Клэр не хочет возвращаться в тот мир, откуда ее столь безжалостно извлекли, словно она больше не желала становиться частью реальности. Но, медленно и постепенно, неделя за неделей, благодаря поддержке и заботе Мирей, она оживала. И когда Мирей почувствовала, что время наконец настало, она начала потихоньку напоминать Клэр о том, что произошло с ней и Виви. Некоторые воспоминания были все еще слишком болезненными, чтобы предаваться им в прекрасные летние дни в Париже, однако Клэр все же поведала о том, как они работали на текстильной фабрике и в пошивочной, расположенной в приемном центре лагеря; она вспоминала, как Виви постоянно пыталась отыскать новые способы борьбы с захватчиками, невзирая на избиения и пытки, голод и холод. Когда те, кто окружал их, постепенно теряли человеческий облик, Виви не бросила подругу. И, похоже, именно эти воспоминания в конечном итоге помогли Клэр исцелиться.

Мирей возвращалась на велосипеде из Нейи в воскресенье вечером, и уже достигла Пон-Неф. Она спешилась и прислонила велосипед к стене, затем спустилась по ступенькам на остров посреди Сены. Ива по-прежнему оставалась там, в конце острова Сите, сумев выжить в битве за освобождение Парижа. Она забралась под сень ветвей, чтобы немного посидеть, подумать о доме и посмотреть, как мимо нее протекает река. Ей послушался звук шагов, направляющихся куда-то по мощеной пристани позади нее, но не придала этому никакого значения, подумав, что, возможно, это один из лодочников, который уходил по своим делам, а теперь возвращается к лодке на пристань в золотом свете летнего вечера.

Шаги остановились. Затем она услышала голос, тихо произнесший ее имя.

Она вскочила на ноги, опираясь о твердый ствол дерева. А там, раздвинув густую зелень и почти упираясь головой в свод, образованный ветвями ивы, стоял человек в военной форме французской армии. Он опустил свою тяжелую сумку и, приблизившись к ней, осторожно протянул руку, чтобы коснуться ее лица, словно не веря в то, что перед ним действительно была она, а не какое-то видение из давно потерянного сна, стоящее на берегу реки, вода которой под лучами вечернего солнца превращалась в золото.

– Я хотел пойти искать тебя на Рю Кардинале. Но увидел с моста. Уж больно приметные у тебя кудри, вот и пошел, чтобы проверить, – сказал он. – Мирей Мартен. Как я скучал по тебе.

И она накрыла его ладонь своей, и произнесла имя, которое так долго скрывала, имя человека, которого она полюбила.

– Филипп Тибо. И я тоже очень скучала по тебе.

* * *

Для Клэр путешествие из Дахау в парижскую больницу показалось похожим на сон. Поезд шел так медленно. Казалось, до лагеря они с Виви добирались один очень долгий день. А сколько же времени ушло на то, чтобы машина Красного Креста отвезла ее назад? Она оставалась так близко и в то же время так далеко от своей привычной городской квартиры.

Потребовалось несколько дней, чтобы организовать доставку, и за все это время месье Леру не оставлял ее ни на минуту. Хотя теперь она знала, что его имя – вовсе не «месье Леру».

Первый вопрос, который он задал, держа ее за руку, был: известно ли ей, где сейчас находится Виви? Поначалу она взирала на него в оцепенении, по-прежнему видя отблески глаз своей подруги в его взгляде. После лихорадки у нее часто болела голова; она смутилась, обнаружив его здесь, в Дахау, и изо всех сил пыталась понять, что она увидела и услышала. Имя Виви, произнесенное им вслух, просто шокировало ее.

Ее губы высохли и растрескались, так что ему пришлось наклониться ближе, чтобы понять ее ответ.

– Я не смогла ее спасти, – прошептала она. – Я пыталась. Она спасла меня, а я ее – нет. – Потом из ее глаз потекли слезы, увлажняя высохшую и туго обтянувшую лицо кожу, словно дождь после засухи, а он обхватил ее хрупкое тело руками и продолжал держать, пока она плакала.

В последующие дни, пока они дожидались, как Клэр наберется сил для возвращения в Париж, он договорился с руководством американской больницы насчет того, чтобы ему позволили постоянно присутствовать у ее постели. Он кормил ее питательным супом, давая за раз всего по нескольку ложек: только это мог переварить поначалу ее истощенный организм со съежившимся желудком. Он заботился о том, чтобы она регулярно принимала уже знакомый ей горький раствор, и бережно втирал мазь в ее руки и ноги, помогая исцелять оставшиеся на них шрамы. Он отказывался уходить, даже когда наступала ночь; пробуждаясь от ночных кошмаров, она неизменно видела его рядом: он держал ее за руку и успокаивал, как это прежде делала Виви:

– Тише. Я здесь. Все в порядке.

Пока она была не в силах говорить ни о том, что произошло в штабе гестапо на авеню Фош, ни о поездке на поезде в Дахау, ни о том, что случилось в лагере. Говорил в основном он, а она удивленно слушала, иногда задаваясь вопросом, уж не приснилось ли ей то, что он рассказал о себе и о Виви.

Первое, что он сообщил, – это свое настоящее имя – Лоуренс Редман («Все зовут меня Ларри», – сказал он ей). Да, не месье Леру, но почти прямой перевод с английского на французский.

Второе, что Виви была его сестрой.

Они выросли на севере Англии, а не в Лилле, хотя их мать была француженкой, а Лилль – ее родным городом. Их отец, англичанин, владел текстильной фабрикой: именно поэтому Виви так много знала об оборудовании на фабрике в Дахау.

– Она повсюду следовала за папой, задавая бесконечные вопросы, пытаясь понять, как все работает. И всегда любила шить, – рассказывал он Клэр. – Когда она была маленькой, то шила платья для своих кукол. Затем начала моделировать собственную одежду. Она работала в гардеробной местного театра: уж больно нравились ей пышные ткани и богатая отделка. Вдобавок оказалось, что она была талантливой актрисой.

– Когда разразилась война, я был выбран для обучения у руководителя спецоперации, – продолжал он. – Поэтому, когда она пришла ко мне и сказала, что тоже хочет присоединиться, чтобы чем-то помочь французам, я понял, что она идеально подойдет. Мы свободно говорим по-французски – дома наша мама всегда говорила на родном языке – а наши знания в области текстиля и моды стали именно тем, что было нужно SOE для создания сети, базирующейся в Париже, где индустрия моды обеспечивала идеальное прикрытие.

Потом он остановился, не в силах продолжать, вспомнив свою прекрасную, такую живую сестру.

– Я пытался отговорить ее, – сказал он наконец. – Но вы же знаете ее: столь же упрямая, сколь и решительная. И это тоже были черты, которые делали ее идеальной для предназначенной роли. Она была просто находкой. Она прошла обучение, причем с триумфом. Поэтому ей поручили одну из самых опасных функций: быть радиооператором в самом сердце Парижа, замаскировавшись работой швеей. Я даже не знал, бояться мне или гордиться своей младшей сестрой.

Казалось, эти слова подкосили его; Клэр потянулась и погладила его по волосам. Собравшись с силами, он заговорил вновь.

– Вы и я, мы вместе несем вес нашей общей вины. В ее судьбе каждый из нас сыграл свою роль. Но после того, что я узнал от вас, я понимаю: мы все равно ничего не смогли бы сделать, чтобы удержать ее. Она была полна решимости бороться за правое дело Франции. Да, именно такой она и была. Она всегда грудью встречала опасность и умела учиться на собственных ошибках. Она обладала подлинным мужеством. Она была настоящим бойцом.

Они плакали вместе: их слезы смешивались, и в этом они находили утешение; но, несмотря на то, что ее сердце разрывалось от горя, почти столь же сильного, как боль от шрамов на ее теле, она понимала: из этих слез и разделенной боли родится нечто новое. Вместе с Ларри они нашли бы способ, как заново построить жизнь.

Он сказал ей еще кое-что. Настоящее имя Виви. Звучало оно вовсе не «Вивьен». На самом деле ее звали Гарриет.

Гарриет

Итак, теперь, наконец, я знаю, кто я такая.

Я Гарриет. Названа в честь моей двоюродной бабушки, умершей в Дахау в день своего освобождения. Гарриет, которая выбрала имя Вивьен[59], потому что любила жизнь. Гарриет, исполненная теплоты, дружелюбия и смелости. Смелости, достаточной для того, чтобы лицом к лицу встретить угрожающую свободе опасность, чтобы добровольно отправиться в самое пекло войны, играя в ней одну из самых опасных ролей. Если в среднем радиооператор Сопротивления мог прожить максимум шесть недель, то ей это удавалось на протяжении четырех лет.

Я – Гарриет, и, хотя бабушка Клэр умерла до моего рождения, я знаю, что она любит меня, бабушка Клэр, воспитавшая в себе смелость, о которой даже не подозревала. Она потеряла свою собственную мать, и история повторилась – какая кошмарная тенденция! – я ведь тоже потеряла свою. Я где-то читала, что характерные травмы тоже могут передаваться по наследству, из поколения в поколение, разрушая все больше жизней. Скорее всего, что-то подобное произошло и с моей матерью. Но я этому не поддамся. Теперь, когда я понимаю причины, могу понять и суть происходящего. И я могу прекратить весь этот ужас, если сумею смело взглянуть ему в глаза.

Мои надежды укрепляет, особенно после того, что я узнала от психолога-консультанта: она рассказала мне, что, согласно последним исследованиям, результаты наследственной травмы можно обратить вспять. Наш мозг и наши тела способны к самоисцелению, они могут противостоять негативному эффекту. Она порекомендовала мне кое-какие книги, из которых я узнала, что для того, чтобы добиться подобных успехов, разум должен заново осмыслить ранее пережитую потерю и тем самым освободиться от неё: своего рода «перезагрузка» мозга.

Я понимаю, что история Клэр и Виви (которую в действительности звали Гарриет) может помочь мне в этом. Теперь я знаю, что могу исцелиться от тех ран, которые терзали меня всю жизнь. Более того, я осознаю, что могу избавиться от преследовавшего меня бремени и выйти на новый жизненный путь, дыша полной грудью.

Теперь, когда я знаю всю историю моей бабушки, я сижу в ошеломляющей тишине, а моя голова гудит от переполняющих ее мыслей. Я касаюсь миниатюрных украшений, свисающих с моего браслета, доставшегося от мамы, а ей – от бабушки: наперсток, крошечные ножницы, Эйфелева башня. Теперь я понимаю значение каждого из них.

Я приехала в Париж, чувствуя себя безродной, лишенной семьи. Я что-то искала, хотя сама не знала, что именно. Сюда меня привела фотография. Я протягиваю руку и беру рамку: мне кажется, что я слышу эхо смеха девушек, стоящих на углу улицы около Делавин Кутюр, одетых в свои воскресные наряды, когда они одним майским парижским утром решили отправиться в Лувр.

Благодаря им здесь теперь находимся мы с Симоной. Я имею в виду, не просто здесь, работая в «Агентстве Гийме» и живя в мансарде на Рю Кардинале; они – причина того, что мы вообще попали сюда. Что, если бы Мирей не отправилась спасать Клэр в ту ночь, когда бомбили Булонь-Бийанкур? Что, если бы Виви – моя двоюродная бабушка Гарриет – не защитила и не помогла Клэр пережить ужасные испытания под гестаповскими пытками, одиночного заключения в тюрьме Френа и почти двух лет в аду концлагеря Дахау?

Если бы не они, меня не было бы в живых. Им и только им я обязана жизнью.

Когда была сделана эта фотография, у этих трех молодых женщин, полных надежд и мечтаний, вся жизнь еще была впереди. Иногда мне кажется, что они и есть воплощение любви к жизни. Но в то майское утро они даже не предполагали, каким испытаниям подвергнется эта любовь.

А потом я думаю о своей матери. Как глубоко депрессия и отчаяние могут поразить человека, если он в конце концов уже не находит в себе сил бороться? Клэр и Виви показали, насколько силен может быть человеческий дух: грубость, жестокость, бесчеловечность – все это можно перенести. Невыносима только потеря любимого человека.

Внезапно, узнав о судьбе моей бабушки Клэр и моей двоюродной бабушки Гарриет, я наконец-то понимаю, что именно убило мою мать. Горе. Что бы там ни говорилось в свидетельстве о смерти, теперь я понимаю, что причиной ее смерти стало разбитое сердце.

То, что я узнала – освободило меня. Представления о прошлом показали мне дорогу в будущее. Возможно, я действительно стану работать там, где и мечтала, в музее Гальера, ведь Софи Руссо передала мое резюме директору музея, и меня пригласили на собеседование. Но эта перспектива радует и пугает меня одновременно. Эта работа желанна мне до боли. Но я пройду собеседование и приму результат, каким бы он ни был, потому что больше не боюсь жить своей жизнью, что бы она ни принесла с собой.

Я понимаю и то, почему так опасалась влюбляться: слишком высокими казались мне сделанные на это ставки. Я видела, какой может быть цена любви, и решила, что не могу рисковать почти всем, чем обладаю. Так что я сознательно ограждала себя от чувств. Я не осмеливалась любить отца, его новую жену, друзей. И Тьерри тоже. Чтобы защитить свое сердце, я постоянно держала его на замке. Но теперь мне открылась правда. Клэр и Виви больше не просто лица на фотографии, они часть меня. Я должна воспользоваться их мужественным наследием, которое всегда текло в моих жилах. Они подарили мне любовь к жизни. До сих пор я позволяла прошлым бедам заточить внутри мой дух. Но теперь, узнав их историю, я понимаю, что оказалась достаточно сильна, чтобы суметь взглянуть на жизнь иначе. Я не позволю тьме победить. Я обращу лицо к свету. И, может быть, я смогу любить так же открыто, как и они.

Когда я тянусь к телефону, подвески на моем браслете звенят друг о друга, словно издавая слабые, но торжествующие аплодисменты. Мне нужно отправить сообщение, и я не хочу тратить время на бесплодные раздумья, прежде чем решусь на это.

Я листаю записанные в телефонной книге контакты и выбираю номер Тьерри.

* * *

Квартира Тьерри – крошечная студия в квартале Маре. В ней всего одна комната, но ее совершенно волшебная особенность заключается в том, что в ней есть узкий балкон, где достаточно места для стоящих рядом двух стульев. Здесь мы просиживали часами, и за эти часы, думаю, я сказала больше, чем когда-либо раньше. По обоюдному согласию мы не торопимся принять все то, что обрушилось на нас: ни он, ни я не испытываем желания еще раз травмировать свою психику, и я понимаю, что его теперешняя осторожность – следствие того, как я когда-то отдалилась от него. Но он готов предпринять еще один шаг, и я чувствую, что на этот раз связь между нами сильнее, когда-либо.

Когда Тьерри выходит за бокалами и бутылкой вина, у меня звонит телефон. Не желая нарушать умиротворенность возникшего момента, я уже собираюсь отключить его, когда вижу, что звонок от Софи Руссо из музея Гальера.

– Да? – неуверенно говорю я.

Ее голос, лучащийся теплотой, говорит, что она хочет первой поздравить меня: я получила работу.

Когда Тьерри возвращается, я уже стою и разглядываю город. Опускается ночная тьма, и его огни мерцают, словно блестки на черном бархатном одеянии. Вот почему его иногда называют «Городом света». А теперь и я могу назвать его своим домом.

* * *

На выходных мы вместе с Симоной и толпой ее друзей отправились в тот же бар, где мы впервые встретились с Тьерри. Играла музыка, вокруг царило дружелюбие, было поднято множество тостов за начинание моей новой карьеры. Тьерри и я сжимаем под столом руки, не отпуская ни на секунду: ведь мы наконец нашли друг друга.

Под конец вечера мы с Симоной решаем вернуться в квартиру на Рю Кардинале. Пожелав остальным спокойной ночи, мы втроем медленно бредем домой. Симона немного отстает, пропуская вперед меня и Тьерри. Мне нравится чувствовать его рядом, особенно то, как его рука обвивается вокруг моей талии. Я оглядываюсь и вижу, как Симона роется в своей сумочке. Затем она достает наушники и триумфально машет мне ими, а потом снова идет в нескольких ярдах позади нас, слушая доносящуюся из наушников музыку.

Внезапно позади я слышу слабый вопль сирен и поворачиваюсь: вот они, синие огни, не так уж далеко. Они быстро приближаются и несутся по улице, преследуя белый фургон, направляющийся в нашу сторону. Симона слушает музыку, ничего не замечает и лишь вопросительно улыбается мне. Думая, что я жду, пока она догонит нас, она добродушно машет руками: мол, идите дальше. Но фургон мчится прямо к ней: очевидно, водитель потерял управление. Огни полицейской машины словно парят прямо над ним, освещая его борта голубым пламенем, пытаясь заставить его свернуть, но тот продолжает приближаться. Кажется, что время остановилось, когда фургон резко поворачивает и осаживает ход на тротуаре позади Симоны.

Не раздумывая, я бегу туда.

Я бегу к голубым огням, к Симоне, которая остановилась как вкопанная, и я уже вижу, как огни обволакивают ее, рисуя силуэт на фоне белой металлической стены. Затем удар подбрасывает ее высоко в воздух, сминая тело в изломанную, исковерканную массу.

Я успеваю притронуться к ней за долю секунды до столкновения с фургоном, продолжая двигаться под влиянием внезапно возникшего импульса, и изо всех сил пытаюсь вытолкнуть ее прочь с пути фургона.

Я слышу крики и шум, похожий на щелканье кнута.

А потом все огни гаснут одновременно, и наступает темнота.

* * *

Мой отец читает мне сказку на ночь. Это «Маленькие женщины», одна из моих самых любимых книг. Я слышу, как поднимается и понижается его голос, когда он, главу за главой, рассказывает мне историю Мэг, Джо, Бет и Эми. Разумеется, я сплю, но сон этот столь утешителен, что я не хочу открывать глаза, не желаю, чтобы он закончился. Поэтому я и держу их закрытыми, чтобы хоть ненадолго остаться такой же, как и в давно минувшие невинные годы.

Но что-то назойливо стремится нарушить мой сон. Какая-то навязчивая мысль, понимание которой находится вне моей досягаемости. Мне словно внушают открыть глаза, утверждая, что хотя та часть моего прошлого и была наполнена добротой и любовью, у меня есть также настоящее и будущее, где этих чувств еще больше. Другой голос – и это уже не мой отец – говорит мне, что пора просыпаться и начинать жить.

Когда я, наконец, открываю глаза, за окнами незнакомой мне комнаты мягкий свет осеннего дня превращает опавшие коричневые листья в золотистые свитки. Моя голова кажется странно тяжелой и болит, словно мой же скальп вдруг стал для меня слишком мал. Потихоньку, очень осторожно, я повожу ей из стороны в сторону. Слева в кресле у моей кровати сидит мой отец, держа в руках книгу, словно намереваясь прочесть еще одну главу из истории семейки Марш. Справа от меня Тьерри. Его голова опущена, как будто он молится, слушая, как читает вслух отец. Он осторожно держит меня за руку, стараясь не прикасаться к трубке, идущей от моей руки к капельнице рядом с кроватью.

Я осторожно и нежно – поскольку все кажется очень далеким и отстраненным, я даже не уверена, что ощущаю свои пальцы, поэтому пытаюсь пожать руку Тьерри. Он не отвечает. Придется попробовать еще раз.

На этот раз он поднимает голову. И когда его глаза встречаются с моими, улыбка, как восход солнца, медленно озаряет его лицо, словно все его молитвы только что сбылись.

* * *

Моя больничная палата уставлена цветами. Ваза с яркими подсолнухами от Симоны стоит на подоконнике, рядом с розами от Флоренс и моих коллег по Агентству Гийме; здесь же – букет сладко пахнущих белых фрезий от Софи Руссо из музея Гальера.

Самый большой букет – от моей мачехи и сестер, к нему прикреплена карточка, в которой они пишут, как любят меня и сильно ждут моего возвращения домой.

– Они так хотят увидеться с тобой, – говорит папа. – Когда начнутся семестровые каникулы, они обязательно приедут. Мы все так гордимся тобой, Гарриет. А девочки только о том и твердят, как это круто – иметь старшую сестру, сделавшую себе карьеру во французском модельном бизнесе.

– Будет здорово показать им музей! – говорю я и понимаю, что говорю совершенно искренне. Я и вправду очень скучаю по ним.

Похоже, я провела целых пять дней в искусственно вызванной коме. И мой отец всегда находился рядом, читая мне вслух книгу, которую моя мачеха успела положить в его наспех собранный чемодан.

– Отвези ей это, – передает он мне ее слова. – Гарриет всегда очень любила эту книгу.

Тьерри приходит ежедневно; все медсестры влюбились в него, если верить их рассказам.

– Но нас он просто не замечает. Хотя вы и были в коме, он никогда не покидал вас, – говорят они. – Что за романтик!

Когда я пытаюсь вспомнить детали произошедшего со мной несчастного случая, мой мозг молчит, так что пробелы в этой головоломке приходится заполнять Тьерри. Полиция преследовала подозреваемого. Наводка, которую они получили, оказалась верной: в кузове фургона были найдены материалы для изготовления бомб. Водитель был членом террористической группы. Позже было произведено несколько арестов.

Он берет мою руку и гладит ее, тщательно избегая пластыря, прикрывающего иглу, которая соединяет меня с капельницей у моей кровати.

– Ты оттолкнула Симону в безопасное место – несомненно, ты спасла ей жизнь. Тот фургон просто расплющил бы ее. Но, когда ты бросилась ей на выручку, тебя сильно ударило крылом, поэтому ты получила серьезную трещину в черепе и сразу же потеряла сознание. Я думал, ты умерла. Ничего хуже в моей жизни не случалось. Полицейские не позволяли мне обнять тебя из-за очевидной серьезной травмы головы, и они не без оснований беспокоились, что поврежденной может оказаться и шея, так что можно было забыть даже о том, чтобы просто прикоснуться к тебе. Наконец прибыла машина скорой помощи, и тебя доставили сюда. Врачи провели сканирование, а потом сразу взялись за операцию, чтобы снизить нагрузку на мозг. Тебя погрузили в кому до тех пор, пока не спадет опухоль. Мне сказали, что твоя жизнь висела на волоске. И попросили связаться с твоим отцом, чтобы он как можно быстрее приехал. Мы с Симоной не находили себе места. Естественно, тогда она пережила жуткий шок. Но и она приходила сюда каждый день, хотя в палате могут находиться только два человека одновременно.

Тьерри звонит Симоне, чтобы сообщить ей, что я проснулась, и она хочет поговорить со мной. Из-за моей сонливости и ее постоянно накатывающих слез разговор получается коротким, но она снова и снова благодарит меня за спасение своей жизни. Но сквозь слезы она обещает, что завтра утром первым делом придет ко мне.

Я чувствую себя измотанной. Голова по-прежнему остается тяжелой, мозг после сотрясения еще пребывает под действием медицинских препаратов, поэтому папа целует меня в лоб, чуть ниже креповой повязки, и направляется обратно в свой отель ночевать. После того, как он ушел, Тьерри снимает ботинки и взбирается на кровать рядом со мной, нежно обнимая.

– У меня для тебя кое-что есть, – говорит он. Затем сует руку в карман и извлекает оттуда мой браслет. – Перед тем, как поместить тебя в аппарат для сканирования, нужно было снять все лишнее, так что медсестра отдала его мне на хранение. Я ведь знаю, как много эта вещица значит для тебя.

– Спасибо. А не мог бы ты помочь мне надеть его?

Он застегивает замочек. А потом выуживает из кармана еще кое-что. Какую-то квадратную коробочку. Он помогает мне открыть ее, и внутри я обнаруживаю крошечное золотое сердце, на котором выгравирована буква «Г».

– Я подумал: вдруг в твоем браслете найдется место для еще одного шарма, – говорит он.

Улыбаясь, я кладу свою пульсирующую голову на его плечо, которое удобнее любой подушки. А потом, все еще держа маленькую коробочку, я погружаюсь в очередной глубокий-глубокий сон.

* * *

Симона появляется на следующее утро, когда я заканчиваю завтракать круассаном, обернутым в пластик, и чашкой кофе, но если учесть, что это первая нормальная еда за неделю, на вкус все это достаточно приятно: в любом случае, гораздо приятнее, чем внутривенное вливание.

После того, как мы разомкнули объятия, в которых Симона едва не задушила меня, она морщит носик при виде остатков, лежащих на подносе.

– Черт, да это же совершенно несъедобно, – говорит она, а затем переносит его на пустой стол возле койки напротив моей. Потом роется в своей сумочке и достает оттуда горсть сладкой душистой клубники, только что приготовленный напиток из бара свежих продуктов, который находится недалеко от нашей квартиры на Рю Жакоб, коробку миндального печенья от Ladurée и две плитки шоколада Côte d’Or.

– Вот, – говорит она, протягивая мне напиток, – сперва выпей это. Тебе нужны витамины. А потом принимайся за остальное.

Смузи имеет странноватый оттенок хаки, но на вкус просто прекрасен.

Симона снимает туфли и ставит ноги на мою кровать, и мы несколько часов счастливо болтаем. Она рассказывает о последних новостях Агентства Гийме и говорит, что все искренне желают мне скорейшего выздоровления.

Наконец приходит медсестра, которая просит ее покинуть палату, так как мне, по ее словам, нужен отдых, и Симона начинает собираться. Затем она снова обнимает меня: прекрасный жест солидарности, сестринских чувств, дружбы. Когда она встает и направляется к двери, то на секунду останавливается, оборачиваясь, чтобы сказать:

– Кстати, вся моя семья требует, чтобы я обязательно пригласила тебя к нам домой. Они очень хотят встретиться с тобой. Лично поблагодарить за мое спасение. Особенно моя бабушка, Мирей. Она говорит, что хочет рассказать тебе еще кое-что о Клэр… о том, что произошло позднее. И у нее есть кое-что для тебя.

* * *

Мой отец приходит в обед и приносит мне немного пикантного charcuterie[60], который он прихватил по дороге из отеля в больницу. Мы разделяем его на двоих, и он радостно рассказывает мне, что мои сестры приедут сюда уже в конце октября. Моя мачеха уже забронировала билеты на «Евростар».

– Знаешь, Гарриет, они так сильно по тебе скучают. И с таким нетерпением рвутся сюда, чтобы побыть с тобой. Как и все мы.

Он берет мою руку в свои и крепко сжимает ее.

– Я должен извиниться перед тобой, – говорит он.

– За что? – спрашиваю я, совершенно опешив.

– За то, что не поддержал тебя тогда, когда ты больше всего в этом нуждалась. Мне очень жаль, я видел, как ты горевала, когда Фелисити… когда она умерла. Чувство собственной вины настолько поглотило меня, что я подвел тебя: я просто не мог подобрать слов, которые помогли бы тебе пройти через все это. Я должен был ободрять и утешать тебя, а вместо этого отправил в школу-интернат. Тогда я думал, что поступаю правильно: предоставляю тебе больше свободы и возможность пожить на новом месте, не навязываю новую семью и новый дом. Но теперь я думаю, что, скорее всего, это было последнее, чего ты хотела. И нам всем нужно было как-то выкарабкиваться из этой путаницы. Но все оказалось немного проще, чем я думал. Я просто должен был всегда оставаться рядом с тобой.

Я сжимаю его руку.

– Все хорошо, пап. Мне кажется, что мы сделали все возможное в такой ужасной ситуации. Я знаю, ты всегда хотел для меня лучшего, но… думаю, никто из вас просто не знал, что для меня может быть лучшим. Теперь я вижу, как тебе было тяжело. Да и всем нам. Но мы прошли через это. Постарели и помудрели, а? И я думаю, что мы готовы все начать сначала.

Оглядываясь на прошлое, а теперь и зная о нем гораздо больше, я вижу, насколько все пережитое оказалось тяжело как для него, так и для меня. Да и моей мачехе наверняка тоже было очень несладко, но теперь я понимаю, что она, как могла, пыталась заботиться обо мне и превратить нас всех в единую семью, которая в свое время оказалась для меня полной неожиданностью.

Папа нежно касается подвесок на браслете вокруг моего запястья.

– Фелисити всегда любила этот браслет, носила его постоянно. Он был словно особая связь между ней и ее матерью. Приятно, что и тебе тоже нравится его носить. Она была бы рада узнать, что ты тоже любишь его и продолжаешь эту традицию.

Затем его глаза наполняются слезами, и я притягиваю его ближе, чтобы мы могли обнять друг друга. Он гладит меня по волосам, как в те времена, когда я была маленькой девочкой, и улыбается сквозь слезы.

– Я не мог так просто взять и потерять тебя, Гарриет. Это было бы слишком, понимаешь. Я так люблю тебя и так горжусь, что ты моя дочь.

После того, как он ушел, я размышляю над тем, что я узнала о парадоксе любви: когда цена потери слишком высока, чтобы рискнуть всем, мы отступаем и пытаемся абстрагироваться от понесенной потери, даже если это означает, что мы сознательно ограждаем себя от чистосердечной любви. Думаю, что после смерти мамы мы с папой как раз и пытались отгородиться от этого чувства. Но, может быть, теперь, наконец, мы сможем сбросить бремя этого горя и отправиться дальше рука об руку, утешая друг друга.

Покинутые отец и дочь.

Гарриет

Быть на юго-западе Франции с семьей Симоны – все равно что окунуться в бурную реку шума, любви и смеха. Ее родители обнимают меня едва ли не дольше, чем свою собственную дочь. Ее мать, Джозиана, заливается слезами радости и облегчения над нами обеими, и снова и снова благодарит меня за спасение жизни Симоны. Ее отец, Флориан, каменщик, человек немногословный, работает в семейной фирме со своими тремя братьями. Но и он заключает меня в свои медвежьи объятия, которые говорят о многом: я почти задыхаюсь в них.

Старшие сестры Симоны поначалу немного стесняются, но наконец осваиваются за ужином, собравшим нас вокруг длинного стола под арочной решеткой, увешанной жасмином и гирляндами огней. Поначалу мы смеемся и болтаем о разном, в основном – о местных новостях. Но потом в разговоре всплывает пережитая авария, и мы, уже значительно мрачнее, говорим о том, как нам повезло.

К тому времени, когда я ложусь спать в гостевой комнате Тибо, у меня едва хватает сил погасить свет, прежде чем погрузиться в один из самых глубоких снов, которыми я когда-либо наслаждалась.

На следующее утро я присоединяюсь к Симоне за завтраком. Она проснулась уже давно, стремясь провести с семьей как можно больше времени, и даже успела собрать букет осенних цветов для mamie[61] Мирей. Свежий хлеб, который Джозиана кладет на мою тарелку, восхитительно сочетает в себе мягкость и хруст, и я намазываю его белым маслом и щедрой порцией янтарного абрикосового джема. Он вкуснее, чем выпечка лучших кондитерских Парижа.

Пока мы с Симоной поднимаемся по склону к маленькому коттеджу, где живет Мирей, нас сопровождают полдюжины стрижей, которые, то режут воздух, то парят над нашими головами, наполняя идеальный голубой купол неба над нами своим сложным, бесконечным танцем. Мы находимся далеко на юге, здесь времена года сменяют друг друга медленнее, и лето задерживается здесь дольше, чем в Париже. Солнце греет мне спину, но в нем уже чувствуется мягкая осенняя усталость; я словно чувствую, как стрижи ложатся на крыло, готовясь к долгому путешествию на юг, чтобы отзимовать.

Мы сворачиваем в переулок и направляемся к концу тропинки, усаженной высокими дубами. Дремлющая в тени большая черная кошка встает на ноги, когда мы приближаемся, и от души потягивается. Симона наклоняется, чтобы почесать ей за ушами, а та громко мурлычет, ласкаясь о ее ладонь широким лбом.

– Привет, Лафитт, – говорит она. – А где мои маленькие кузены?

Она объясняет, что один из ее дядей – тоже сын каменщик Мирей – живет в доме со своей женой-англичанкой и их детьми, а эта старая кошка, по сути, еще один неотъемлемый представитель их большой семьи.

Сопровождаемые кошкой, мы по переулку подходим к дому Мирей. Кошка наблюдает, как мы поворачиваем к воротам, а затем, высоко подняв хвост, снова направляется вниз по дорожке к своему наблюдательному посту под дубами.

Дом Мирей окружен виноградниками, густо увешанными ягодами; урожай, как говорит Симона, будет собран через несколько недель. У каждого окна стоят горшки с огненной геранью. Симона стучит, а затем толкает входную дверь, зовя:

– Куку!

– Проходите! – Отвечающий голос надтреснут, в нем сквозит старческая мягкость. – Я на кухне.

Хотя уже не за горами ее сотый день рождения, я все равно узнаю ту Мирей, которую запечатлели на фотографии трех девушек на Рю Кардинале. Теперь ее волосы совершенно побелели, но несколько непослушных локонов по-прежнему не поддаются узелку на затылке. Ее глубокие карие глаза все еще светлы, и она внимательно, как птичка, взирает на нас, улыбаясь. Она сидит в старом кресле, в котором ее крошечная фигурка буквально тонет; на коленях у нее – чаша с горохом, который она после сортировки перекладывает в дуршлаг, и ее скрюченные артритом пальцы весьма ловко справляются с этой работой. Я представляю, как эти же пальцы, держащие иголку, годы назад летали над тонкими тканями, кладя один аккуратнейший стежок за другим.

Она откладывает миску с горохом, оправляя надетый на ней передник, и поднимается на ноги, обнимая свою внучку.

– Симона, ma chérie[62], – говорит она, охватывая ее лицо искривленными кистями, всем своим видом выражая искреннюю любовь.

Затем она поворачивается и глядит на меня.

– Гарриетта. – Она произносит мое имя так, как оно звучит на французском. – Наконец-то. – Она кивает самой себе, словно слышит какие-то недоступные нам и одной только ей ведомые голоса. – Как же ты похожа на бабушку. Но глаза у тебя скорее деда. И твоей двоюродной бабушки. – Она притягивает меня к себе с удивительной силой для такой маленькой и пожилой женщины, вглядываясь в мое лицо и словно читая нечто, запечатленное в моих чертах. Ее яркие глаза, кажется, проникают в самую суть моего существа. Она снова кивает, словно одобряя увиденное.

Затем она нежно и любяще обнимает меня, и на мгновение охватывает чувство, будто меня касается не одна, а сразу три пары рук. Она – как их духовная хранительница: Клэр и Виви тоже сейчас держат меня в объятиях.

– Принеси сервиз, – говорит она Симоне, указывая на поднос. – Посидим в саду.

Она берет меня за руку, и я помогаю ей выйти наружу. С одной стороны от нас расположилась аккуратная овощная грядка: хорошо обработанная почва, темная, как шоколад, питающая целую сокровищницу рубиновых помидоров, изумрудно-зеленых кабачков, а также артишоков цвета чертополоха и аметиста. Петли гороха карабкаются по бамбуковому вигваму, последние стебли цепляются за его опору своими нитевидными пальцами. Мы пробираемся под тень липы, листья которой только начинают золотиться по краям, и садимся на скамейку рядом с маленьким жестяным столиком.

Мирей раскрывает лежащий на столе толстый кожаный фотоальбом, отодвинув его, чтобы освободить место для Симоны, ставящей чайный поднос.

– Как видите, мне нравится настоящий чай в английском стиле. – Мирей улыбается. – У меня была соседка-англичанка, вот она и научила меня ценить подобное. – Она показывает на длинный каменный дом, едва заметный за окружающими его дубами, мимо которого мы проходили по пути сюда, где живут кузены и кузины Симоны. – Моей подруги, увы, больше нет. Но ее племянница замужем за моим вторым младшим сыном, они по-прежнему живут в этом доме, так что, к счастью, я все еще могу иногда заходить к ним на чай. Не правда ли, забавно, насколько прихотливым образом иногда пересекаются нити наших жизней? – Она склоняет голову, и ее необычайно яркие глаза бросают на меня еще один пронизывающий взгляд.

– Какая странная вещь – судьба, не так ли? – продолжает она. – Впрочем, я прожила столько, что уже почти ничему не удивляюсь. Когда Симона сказала мне, что внучка Клэр теперь делит вместе с ней квартиру на Рю Кардинале, у меня появилось предчувствие, что однажды ты придешь сюда. Хотя я и не подозревала, что одной из важнейших причин для этого станет спасение тобой моей внучки. Итак, наша жизнь завершила круг, правда ведь? Если бы я не отправилась на помощь Клэр той ночью, когда бомбили Булонь-Бийанкур, многие годы спустя тебя бы не оказалось на том перекрестке, и ты не смогла бы спасти Симону. Так что, по всей видимости, у судьбы в рукаве немало тузов, поэтому удивляться приходится даже такой старой перечнице, как я. Но, так и должно быть. – Она смеется и похлопывает меня по руке.

– Разливай чай, Симона. А я покажу Гарриет фотографии ее прекрасной бабушки.

Она кладет альбом на колени и переворачивает страницы, пока не находит нужной фотографии. Мне требуется какое-то время, чтобы понять, кто же передо мной. Вот – невеста в красивом платье, пышная юбка которого подчеркивает ее миниатюрную талию. Ее темные кудри свободно забраны сзади и переплетены звездочками цветов. От линий платья захватывает дух. Это прекрасный образчик Dior’s New Look, стиля, который сделал Диора всемирно известным в послевоенные годы.

А потом я смотрю на фигуру, стоящую рядом с невестой: очевидно, это ее подружка. Ее белоснежные волосы покрыты гладким шиньоном, и она держит букет бледных цветов, которые прекрасно сочетаются с более богатым букетом невесты. В ней есть что-то хрупкое, что-то почти потустороннее. Но ее платье просто заставляет меня задыхаться от восторга. Это платье полуночно-синего цвета, с глубоким вырезом, мягко драпирующее изящные линии тела молодой женщины. А вдоль декольте, прямо под острыми крыльями ее ключиц, рассыпана гроздь крошечных серебряных бусин: некоторые из них отражают свет, что позволяет мне как следует разглядеть их.

– Разве она не прекрасна? – Мирей переворачивает страницу, показывая мне другие фотографии со дня своей свадьбы. – Твоя бабушка Клэр… а это, разумеется, твой дедушка Ларри. Они составили прекрасную пару. Ты узнаешь платье, Гарриет?

Я киваю, не в состоянии говорить, мои глаза сияют слезами радости и грусти.

– Она сумела это сделать, – шепчу я наконец. – Сумела воссоздать свою жизнь на обломках прошлого.

– Когда мне пришлось покинуть квартиру на Рю Кардинале, я обнаружила это платье в гардеробе Клэр. Я забрала его с собой. Когда она пришла на мою свадьбу, я рассказала ей, что оно у меня, но поначалу она смотреть на него не хотела, даже пыталась разорвать и выбросить. Она говорила, что оно напоминает ей об ее тщеславии и наивности, которые она так стремилась вытравить из своей жизни. Но я сказала ей, что она ошибается, если думает подобным образом. Ведь это был триумф ее работы. Прекрасная вещь, которую она сумела создать из разрозненных деталей, прекрасное проявление того, что ей удавалось создать что-то настолько красивое в трудные и опасные времена. Я дала ей обещание не выбрасывать его и попросила надеть, когда на свадьбе она будет выступать в роли подружки невесты. Так что с того самого момента оно в моей памяти ассоциируется исключительно с радостными событиями. Понимаешь, мне хотелось превратить его в некий символ выживания и победы добра над злом.

– Оно прекрасно, – соглашаюсь я. – Как и ваше свадебное платье, Мирей. Месье Диор создал его специально для вас?

Она смеется.

– Да, это его работа. У тебя верный глаз. И ты искренне любишь моду, как рассказывала мне Симона. А можешь угадать, из чего оно сделано?

Я внимательно смотрю на фотографию. Ткань кремово-белая, настолько тонкая, что выглядит почти прозрачной.

– Судя по тому, как собирается в складки юбка, мне кажется, что это шелк. – Я поднимаю на нее глаза. – Но где вы достали такой прекрасный материал так скоро после войны?

– Благодаря моему мужу, естественно. – Ее глаза мерцают от удовольствия. – Когда Филипп прибыл в Париж, чтобы отыскать меня, он привез с собой целую сумку, в которой не было почти ничего для него. Зато в ней был огромный армейский парашют. На этот раз он не стал закапывать его на поле, где росла репа. Он сдержал свое обещание и сохранил его, чтобы я могла поработать над ним. И в итоге то, что я из него сделала, оказалось моим свадебным платьем!

Когда я возвращаю ей фотоальбом, она замечает золотой браслет на моем запястье.

– До чего же приятно видеть, что этот браслет до сих пор кто-то носит! – восклицает она. – Я подарила его Клэр в день моей свадьбы, как подружке невесты и просто подруге. Зная, что она собирается начать новую жизнь в Англии вместе с Ларри, мне хотелось, чтобы с ней оставалась маленькая частица Франции. Тогда на нем была только одна миниатюрная фигурка – La Tour Eiffel[63]. В письмах она рассказывала, что на каждую годовщину свадьбы твой дедушка дарил ей еще по одной подвеске.

Она пристально вглядывается в браслет, передвигая фигурки кончиком своего искривленного пальца, чтобы лучше их рассмотреть: вот шпулька с нитками, вот крохотные ножницы, вот маленькая туфелька, вот миниатюрный наперсток. Когда она доходит до сердечка, которое подарил мне Тьерри, то делает паузу.

– А вот это уже что-то новое. – И улыбается.

– Вы правы, – говорю я. – Наверное, мы с Тьерри продолжим эту традицию. А может, и начнем новую, свою собственную.

Мы сидим больше часа, потягивая чай и листая фотоальбом. Наконец, Мирей откладывает его в сторону.

– Вам пора возвращаться домой на обед, – говорит она Симоне. – Но сначала помогите мне подняться. Я хочу еще кое-то показать Гарриет.

Вернувшись в коттедж, она ведет меня по коридору в комнату, которая здесь играет роль гостиной. Ставни на окнах закрыты от яркого солнечного света, и она велит нам открыть их. С полки на одной из стен свисают две призрачные тени, и Мирей шаркающей походкой направляется к ним. Оказывается, это две простыни, укрывающие висящую на вешалках одежду, и она очень осторожно начинает раскрывать первую из них. Симона подходит, чтобы помочь ей, и вот передо мной из упаковки появляется свадебное платье от Диора. В реальной жизни оно даже красивее, чем на фотографии. Лиф платья расшит кремовыми цветами, а центр каждого из них украшен крошечной жемчужиной. Мирей мягко проводит кончиком согнутого указательного пальца по едва заметным швам.

– Работа Клэр, – говорит она. – Я шила само платье, а она сделала для меня вышивку. У нее это всегда получалось прекрасно.

Затем она поворачивается ко второй драпировке.

– А это – для тебя, Гарриет. – Она расстегивает булавки, которые удерживают простыню, и, когда та падает на пол, под ней обнаруживается вечернее платье темно-синего цвета из crêpe de Chine, декольте которого сверкает, словно заливающее комнату солнце. По нему рассеяно настоящее созвездие из крошечных серебряных бусин. И только если очень пристально вглядеться, становится очевидно, что платье соткано из кусочков и обрывков, а стежки настолько крошечные, просто идеальные, что почти незаметны.

– Платье Клэр, – у меня перехватывает голос, когда я произношу эти слова.

Мирей кивает.

– Когда после моей свадьбы они с Ларри уехали в Англию, она не стала брать его с собой. Оно принадлежит Франции, говорила она мне. Так все эти годы я и хранила его. Конечно, я не могла догадаться, что когда-нибудь ее внучка, оказавшись здесь, сможет стать обладательницей этого фрагмента истории своей бабушки. И понять с помощью него, кто же она такая и откуда пришла. Возьми его, Гарриет. Настало время рассказать его историю.

Я осторожно снимаю платье с вешалки и слышу шелест тончайшего шелка, позволив складкам темно-синей ткани скользить сквозь мои пальцы. Симона помогает мне обернуть его в папиросную бумагу, чтобы сберечь во время отправки в его изначальный, парижский дом.

Когда мы прощаемся, Мирей начинает рыться в кармане своего фартука.

– У меня есть еще кое-что, Гарриет, – говорит она.

Она достает серебряный медальон, свисающий с тонкой цепочки. Она протягивает мне его со словами:

– Давай же, открой его.

И еще до того, как я открою старый замок, мне уже известно, что я найду внутри. Когда створки открываются, с моей ладони мне улыбаются лица Клэр и Вивьен, которую на самом деле звали Гарриет.

2017

Выставка наконец-то готова. Я выключаю свет, собираясь покинуть галерею и присоединиться к моим коллегам, чтобы выпить по случаю праздника в баре за углом. Но как только я подношу руку, чтобы нажать на последний переключатель, то начинаю колебаться.

Витрина в центре затемненной галереи все еще освещена, и крошечные серебряные бусинки, рассеянные вдоль декольте платья полуночно-синего цвета, сверкают отраженным блеском. Когда смотришь издалека, можно подумать, что платье сшито из цельного куска ткани. И только если пристально приглядеться, можно узнать правду.

И теперь мне все становится еще яснее: вот правда о моей бабушке и моей двоюродной бабушке; правда о моей собственной матери; правда обо мне самой.

Это необычное платье – фрагмент ожившей истории – как нельзя лучше осветило для меня историю Клэр и моей двоюродной бабушки Гарриет. Они были обычными людьми, но времена, в которые они жили, вынудили их стать совершенно особенными. Неважно, насколько им это было тяжело: как бы ни сгущалась темнота ночи, они никогда не сдавались.

А их истории пролили свет и на правду о моей матери. Наконец туман гнева и боли, окутывавший мои чувства к ней все эти годы, рассеялся, и сквозь него стало проглядывать сострадание. Она была дочерью Клэр и Ларри и появилась на свет только тогда, когда израненное тело Клэр наконец оказалось способным выносить ребенка. Они назвали ее Фелисити за радость, которую она принесла им, и возлагали на нее большие надежды. Но, вероятно, ей передалась и часть остававшейся в них вины. Унаследовала ли она ее через гены? Или получила как-то иначе, каким-то насильственным путем, таким способом, который Клэр не могла предотвратить? Ночные страхи, психологические травмы, понимание того, что люди способны быть такими бесчеловечными? Скрывалось ли то, что невозможно исцелить, под покрытой шрамами кожей Клэр? И могла ли моя мать воспринять все это на каком-то подсознательном уровне?

Вместе с этим я понимаю, что, невзирая на все пережитое ими, моя бабушка и двоюродная бабушка никогда не оставались брошенными даже в самые темные времена: они оставались рядом, утешая и успокаивая друг друга, что бы ни происходило. Может быть, во всем мире это самое сильное чувство: знать, что ты не одинок. И, может быть, когда мою мать покинули умершие родители и муж, оставивший ее одну с дочерью, их единственным связующим звеном, она не нашла в себе сил для того, чтобы жить дальше. Чувство того, что она навсегда покинута всеми, разбило ее сердце.

Я уверена, что Клэр всего лишь пыталась защитить своего собственного ребенка, не рассказывая ей о том, что произошло во время войны. Моя мама знала лишь, что это было нечто ужасное и позорное: нечто такое, о чем ее родители никогда не станут упоминать, чтобы не бередить старые раны. И еще ей было известно имя ее тети Гарриет. Интересно, что она сумела узнать о ней? Упоминала ли Клэр о своей вине перед ней? Знала ли Фелисити, как страдали ее родители от того, какие муки выпали на долю их подруги и сестры, так горячо ими любимой? И не потому ли она назвала меня именем двоюродной бабушки, чтобы попытаться исправить ошибки прошлого?

Я так хочу, чтобы моя мама знала все то, что удалось узнать мне. Может быть, тогда она многое поняла бы и уже не чувствовала бы себя такой одинокой. Подобно мне, она смогла бы почувствовать, что, как бы ни сгущалась ночная темнота, она справится. Потому что она поняла бы: Гарриет и Клэр были частью ее, так же, как и частью меня.

Я думаю о трех девушках на фотографии, благодаря которой я оказалась здесь и узнала об их истории. Теперь их лица для меня словно родные, и я чувствую: они по-прежнему живы. На лице Мирей темные глаза сверкают тем же юмором и добротой, что и глаза моей подруги Симоны, которая жива лишь потому, что ее бабушка помогла спасению моей собственной.

А в глазах моей бабушки Клэр я вижу нежную любовь; она сквозит и в глазах моей матери на том фото, где она держит меня, тогда совсем еще крошку, на своих руках.

И еще есть моя двоюродная бабушка, в честь которой назвали меня. Гарриет, принявшая имя Вивьен; женщина, полная жизни. Я знаю: часть ее мужества перешла и ко мне. Я знаю, если меня призовут, я встану, подобно ей, и встречу опасность лицом к лицу. Я не стану убегать. Я стану бороться за то, что важнее всего. За жизнь.

Я открываю медальон, который ношу на шее, и смотрю на фотографии Клэр и Гарриет, которым теперь уже ничто не угрожает.

Их глаза сияют светом даже там, где попадает тень, скрывая лица на маленьких черно-белых фотографиях подобно тому, как серебряные бусины все еще сияют на декольте платья. Наконец я выключаю последние лампы в галерее, и витрина погружается в темноту.

И когда я закрываю за собой двери выставочного зала, то чувствую, что они здесь, со мной, Клэр и Виви, протянувшие мне через годы руки помощи и нашептывающие:

– Тише, тише. Мы вместе. И все будет хорошо.

Авторское послесловие

Кое-что в исследованиях, которые мне пришлось провести по мере написания «Парижских сестёр», было поистине ужасным, но я понимала, как важно продолжить работу над этим текстом, насколько необходимо рассказать читателю о невероятно смелых женщинах, участвовавших во французском Сопротивлении и перенесших невыносимые муки в нацистских концлагерях во время Второй мировой войны. Изучение их историй и заставило меня посвятить эту книгу именно им.

Как всегда, я старалась придерживаться фактов. Мне хотелось бы отметить кое-какие источники, которыми я воспользовалась: в особенности замечательную книгу Анны Себба «Парижанки: о том, как жили, любили и умирали парижские женщины в 1940-х годах», из которой я почерпнула немало сведений о том, какова была жизнь Парижа во времена войны.

Смелая и проницательная книга Сары Хельм «Если только ты – женщина. Взгляд изнутри Равенсбрюка: гитлеровский концентрационный лагерь для женщин» стала важным напоминанием о зверствах, совершенных нацистами, и о мужестве женщин, которые были заключены в лагерях.

Также я должна упомянуть статью Эрика Лихтблау, опубликованную в New York Times под названием «Холокост Просто Шокирует» (1 марта 2013 г.): это исследовательский проект Мемориального музея Холокоста в США, в котором задокументированы сведения о местах, где были созданы гетто, рабские колонии, концентрационные лагеря и фабрики убийств, создававшиеся нацистами по всей Европе. То, что было обнаружено в ходе этого исследования, шокировало даже тех ученых, которые посвятили свою жизнь исследованию истории Холокоста. Было каталогизировано порядка 42 500 нацистских гетто и лагерей по всей Европе в контролируемых немцами районах от Франции и России вплоть до Германии за время гитлеровской диктатуры с 1933 по 1945 год. По предварительной оценке, в местах заключения погибло от 15 до 20 миллионов человек.

Энциклопедия лагерей и гетто, Мемориальный музей Холокоста США, 1933–45: https://encyclopedia.ushmm.org/

Музей Гальера – Музей французской моды: 10, Avenue Pierre 1er de Serbie, 75016 Paris. www.palaisgalliera.paris.fr/en/

Исследования передающихся по наследству психологических травм в течение многих лет оставались спорными вопросами. В статье, опубликованной в британской газете The Guardian (21 августа 2015 г.), приводится исследование, проведенное в нью-йоркской больнице на горе Синай: «Исследование лиц, переживших Холокост, обнаруживает травмы, генетически передающиеся детям». Тем не менее, некоторые ученые по-прежнему скептически относятся к идее генетически унаследованной травмы, и полемика о природе таких травм и роли воспитания при этом не утихает. В любом случае радует тот факт, что при оказании соответствующей помощи и поддержки можно стабилизировать психику и успешно противостоять последствиям подобных травм. Модель восстановления и расширения возможностей пациента после перенесенной травмы широко используется специалистами в области психического здоровья как основа для реабилитации пациента. В этих вопросах также может помочь психолог-консультант или семейный врач.

Если вам пришлось столкнуться с проблемами, подобными тем, которые описаны в этой книге, надеюсь, что вы не станете пренебрегать общением с друзьями и семьей. Дополнительную поддержку можно получить от квалифицированных специалистов и добровольных служб («Самаритян») психологической помощи:

Великобритания: www.samaritans.org

США: www.samaritansusa.org и www.suicidepreventionlifeline.org

Благодарности

Огромное спасибо всем, кто помогает моим книгам увидеть свет: работникам агентства Мадлен Милберн – Мэдди, Джайлзу, Хейли, Джорджии, Лиан-Луизе и Алисе; команде Lake Union издательства Amazon Publishing, в особенности Сэммии, Лауре, Бека и Николь; а также редакторам, которые помогли отшлифовать мою рукопись – Майку Джонсу, Лоре Джеррард, Бекке Аллен и Сильвии Кромптон.

Особая благодарность моей подруге и коллеге-писательнице Анне Линдсей, щедро делившейся со мной своим опытом работы в одном из парижских ателье в послевоенные годы и подарившей мне массу детальной информации, которая и помогла мне так живо донести до читателя истории Клэр, Виви и Мирей. Любые ошибки или искажение фактов лежат исключительно на моей совести.

Birnam Writers’ Group всячески поддерживали и ободряли меня, а также внесли немало конструктивных замечаний: спасибо Дрю Кэмпбелл, Тиму Тернбуллу, Фионе Ричи, Лесли Уилсон, Джейн Арчер и Мэри МакДугалл; Фрэзер Уильямс в книжном магазине The Birnam Reader предоставил нам идеальное место для встреч и угощал вкуснейшей выпечкой.

Как всегда, еще одно большое сердечное спасибо всем друзьям и членам семьи, которые поддерживают и любят меня, делясь как объятиями, так и джином, особенно Аластеру, Джеймсу и Уиллоу.

И, наконец, я благодарю за поддержку каждого своего читателя; мне хотелось бы лично поблагодарить вас за чтение моих книг. Если книга «Парижские сестры» понравилась вам, я была бы очень признательна за ваши отзывы. Мне очень приятно получать их, и мне хорошо известно, что именно благодаря отзывам моя читательская аудитория стала значительно шире.

Merci, et à bientôt[64],

Фиона.

Примечания

1

Управление специальных операций, УСО (англ. Operations Executive, SOE) – британская разведывательно-диверсионная служба, действовавшая во время Второй мировой войны.

2

Войдите! (фр.)

3

Салон (фр.).

4

Продавщица (фр.).

5

Пейсли – узор в виде капли с заостренным и загнутым вверх концом. Он имеет и другие названия: индийский или восточный огурец, турецкий боб, манго, а в Индии его именуют «бутá», что в переводе означает «огонь». – Примеч. пер.

6

Крепдеши́н – вид шёлковой креповой ткани с умеренным блеском (фр.).

7

Здесь: макеты, детали (фр.)

8

Charlie Hebdo – французский литературно-художественный еженедельный журнал политической сатиры, Публикует карикатуры, репортажи, дискуссии и анекдоты нонконформистского характера. Занимая левые и светские позиции, высмеивает политиков, ультраправых, ислам и христианство.

9

Здесь: суаре, вечеринка (фр.).

10

Рождественская елка (фр.).

11

Рождество (фр.).

12

Паромщик, проводник (фр.).

13

Дешевое красное вино. – Примеч. пер.

14

Одри Хепберн – британская актриса, фотомодель, танцовщица и гуманитарный деятель. Признанная икона киноиндустрии и стиля, пик карьеры которой пришёлся на Золотой век Голливуда. «Завтрак у Тиффани» – романтическая комедия, снятая режиссёром Блэйком Эдвардсом. Экранизация одноимённой новеллы Трумена Капоте.

15

Да (фр.).

16

Champagne Krug – марка высокосортного шампанского.

17

Левый берег (фр.).

18

Да, с удовольствием (фр.).

19

Не так ли? (фр.).

20

Благодарю (фр.).

21

Паштет (фр.).

22

Не допущено (фр.).

23

Разумеется (фр.).

24

Здесь: приятной прогулки, дамы (фр.).

25

Здесь: набережная (фр.).

26

Почтительное и одновременно нежное обращение к отцу (фр.).

27

Папа (нем.).

28

Жажда жизни (фр.).

29

Мадемуазели (фр.).

30

Район, округ (фр.).

31

Стоять! (нем.)

32

Утиные ножки в жиру. – Примеч. пер.

33

Добрый вечер (фр.).

34

Документы (нем.).

35

Персонаж оперы Амбруаза Тома «Миньон». – Примеч. пер.

36

Жареные рыбные блюда, морепродукты (фр.).

37

Это Лондон! Пусть франкоговорящие французы… (фр.)

38

Тетя Жанна (фр.).

39

Ласковое и одновременно почтительное обращение к матери (фр.).

40

Доброй дороги (фр.).

41

Хладнокровие, выдержка (фр.).

42

Игра слов: в оригинале nice – хорошо, как следует, и Nice – Ницца. – Примеч. пер.

43

Район, квартал (фр.).

44

Флóссенбюрг (нем. KZ Flossenbürg) – концентрационный лагерь СС в Баварии возле города Флоссенбюрг на границе с Чехией.

45

Работа дает свободу (нем.).

46

Музей Оранжери – картинная галерея в Париже, представляющая работы импрессионистов и постимпрессионистов, находящаяся на Площади Согласия.

47

Газон (фр.).

48

Вуаля, возглас фокусника (фр.).

49

Жандармерия (фр.).

50

Левый берег (фр.).

51

«Марсельéза» (фр. La Marseillaise) – гимн Французской Республики, создан в годы Великой французской революции.

52

Дом Делавин (фр.).

53

Пожалуйста, будьте добры (фр.).

54

Удачи! (фр.)

55

Клинок, лезвие (фр.).

56

Не так ли? (фр.)

57

Бой, поединок, схватка (фр.).

58

Здесь: дерзайте (фр.).

59

От фр. vive – жить. – Примеч. пер.

60

Деликатесная мясная выпечка. – Примеч. пер.

61

Бабуля (фр.).

62

Моя милая (фр.).

63

Эйфелева башня (фр.).

64

Благодарю и до скорой встречи (фр.).

Content

Фиона Валпи
Парижские сестры

2017

Гарриет

1940

Гарриет

1940

Гарриет

1940

Гарриет

1940

Гарриет

Март 1941

Гарриет

1941

Гарриет

1942

Гарриет

1942

Гарриет

1942

Гарриет

1942

Гарриет

1943

Гарриет

1943

Гарриет

1943

Гарриет

1943

1944

1945

Гарриет

1945

Гарриет

1945

Гарриет

Гарриет

2017

Авторское послесловие

Благодарности

Примечания