Письма о демонологии и колдовстве

Письма о демонологии и колдовстве баронета сэра Вальтера Скотта, адресованные Дж. Дж. Локхарту, эсквайру[1].

Предисловие к английскому изданию 1885 года.

«Письма о колдовстве и демонологии» сэра Вальтера Скотта представляют собой его вклад в книжную серию, издававшуюся Джоном Мюрреем[2] с 1829 по 1847 год; эта серия насчитывала восемьдесят книг и называлась «Семейной библиотекой Мюррея». Предполагалось, что книги серии, дешевые издания стоимостью пять шиллингов за экземпляр, понесут в массы настоящую литературу. «Письма» Скотта, написанные и опубликованные в 1830 году, стали одной из первых книг этой серии. Осенью 1826 года было образовано Общество распространения полезных знаний, а в июле 1827 года Чарлзу Найту[3], разработавшему план создания национальной библиотеки, поручили надзирать за публикациями Общества. Первые печатные издания Общества представляли собой дешевые журналы, выходившие раз в две недели с начала 1829 года, — «Британский альманах», «Приложение к альманаху». В том же 1829 г. Чарлз Найт приступил к изданию собственной «Библиотеки полезных знаний»; затем появилась «Семейная библиотека» Джона Мюррея, а весной 1832 г. — в год принятия Билля о правах[4] — стремление донести до широкой публики настоящую литературу через дешевые журналы и книги вылилось в создание «Эдинбургского журнала Чамберса» на севере и «Журнала за пении» в Лондоне.

Между тем в 1832 году, а именно 21 сентября, сэр Вальтер Скотт скончался. Первые признаки смертельной болезни появились в феврале 1830 г., когда у сэра Вальтера случился апоплексический удар. В тот день у него гостила старинная приятельница, которая привезла писателю мемуары своего отца — сэр Вальтер любезно согласился переработать их для печати. Около получаса он сидел за столом и просматривал бумаги, затем встал, вдруг пошатнулся — и рухнул на пол в гостиной; пока ему не пустили кровь, он не мог вымолвить ни слова. Несколько недель под неусыпным оком врачей сделали свое дело: людям посторонним вполне могло показаться, что он полностью поправился, однако семья замечала перемены к худшему. В этом состоянии, всего через месяц после удара, сэр Вальтер написал «Письма о колдовстве и демонологии» и четвертую часть «Рассказов дедушки», не подозревая, что у него началось размягчение мозга. Однако, несмотря на болезнь, в «Письмах» мы видим прежнего сэра Вальтера — любителя редких исторических фактов и искусного рассказчика, то есть того самого, о ком литературный критик после выхода в свет «Песен шотландской границы» сказал, что у автора хватит материала на тысячу книг. Разумеется, «Письма» не безгрешны, в них встречаются и стилистические погрешности, и неясные мысли, но все же они — лишь предвестье той громадной утраты, которая проявилась позднее, в «Графе Роберте Парижском» и «Замке Опасном», опубликованных в 1832 году как четвертый выпуск «Рассказов помещика» (этими книгами сэр Вальтер завершил свою литературную деятельность в возрасте шестидесяти лет).

Мильтон заметил однажды, что тот, кто не приходил в отчаяние от мук творчества, не в состоянии создать истинного стиха. Жизнь Вальтера Скотта была истинным стихом, исполненным музыки, которая звучит во всем, что им написано. В начале пути, исполненный уверенности в собственных силах, он писал не отрываясь, чтобы разбогатеть, чтобы стать отцом семейства и вести идеальную жизнь, очертания которой описаны в его романах; в этом его стремлении не было и толики алчности, а представление об идеальной жизни заставляло сэра Вальтера тем заботливее относиться к своим домашним. Здравый смысл мистера Скотта, как обронил когда-то лорд Кокберн, был куда более чудесным даром небес, нежели его писательский талант. Когда неудачные торговые операции в компании с Джеймсом Баллантайном[5] сделали сэра Вальтера банкротом, он принял на себя обязательства по выплате 130 000 фунтов стерлингов и посвятил жизнь выполнению этих обязательств. Смерть помешала ему осуществить задуманное, остаток долга был погашен впоследствии — из средств, вырученных с продажи собрания сочинений с предисловиями автора. Никакая легенда о подвигах на поле брани не сравнится с героической историей жизни сэра Вальтера, с пятилетним поединком против долгов, который он вел, дабы не утратить чести. Когда катастрофа казалась неминуемой, он записал в своем дневнике: «Если в Лондоне все сложится неудачно, волшебная палочка Неведомого Дрогнет в руке. Исчезнут и восторг творчества, и чувство свободы. Уже не будет утренних прогулок, во время которых так хорошо думается, когда мыслей столько, что рука сама рвется к бумаге; эти прогулки уступят место иным —

Вдоль троп лесных и родников

И омертвелой страсти ков[6].

Этого нельзя допустить; нужно работать, то есть сочинять исторические романы».

Именно под влиянием печальных обстоятельств сэр Вальтер завершил свою знаменитую литературную игру и публично признался в том, что не кто иной, как он — автор «Уэверли». Вскоре умерла его супруга, с которой они тридцать лет прожили в мире и согласии. «Зашел на ее половину, — пишет он в дневнике в мае 1826 года. — Ни звука, ни движения; на постели отпечаток гроба, но в остальном все прибрано, все стоит на своих местах, как она и любила, — и все мертво, мертво. Помню наше последнее свидание; она приподнялась в кровати, постаралась заглянуть мне в глаза, проговорила с улыбкой: “Вы все такие грустные”.

Это были ее последние слова; я поспешил выйти, ибо мне показалось, что она не сознает себя; когда я вернулся, она крепко спала. Теперь — уже семь дней как — сон ее еще крепче. Наша обитель семейного счастья, которой она так гордилась, превратилась в склеп. На кладбище возводят другой, работают споро... А ее нет. Боже мой!»

Его самого ожидала продолжительная болезнь, исход которой, трагический для нас, позволил воссоединиться любящим супругам. В «Письмах о колдовстве и демонологии», адресованных зятю и написанных на пороге смерти, нам предстает прежний сэр Вальтер — здравомыслящий, добродушный, остроумный, преодолевший отчаяние и стойко выносящий удары судьбы; даже в последних книгах, о которых упоминалось выше, мы ощущаем его дух, по сей день вдохновляющий сотни тысяч его соотечественников. Ничто не смогло сломить его.

Перед самой кончиной сэра Вальтера навестил зять, тот самый, кому адресованы «Письма». Сэр Вальтер устремил на него ясный взор, в котором не было и признака ужасной болезни. «Локхарт, — сказал он, — мне необходимо с вами потолковать, сию же минуту. Будьте человеком достойным — добродетельным — религиозным, но самое главное — достойным. Ничто иное на смертном одре не имеет значения».

Быть может, другая книга этой «Библиотеки» напомнит нам сэра Вальтера в расцвете творческих сил, товарища

Священной Музы, сыновьям

Внушающим надежду[7].

А мы вспомним, как среди темных туч в последний раз вспыхнул его гений, осветив тропу тем, кто стремится, чтобы хорошие книги стали востребованы в народе не менее хлеба насущного.

Генри Морли, доктор литературы, профессор английской словесности Университетского колледжа.

Лондон, февраль 1884 года.

Письмо I.

Происхождение общих представлений о демонологии. — Вера в бессмертие души как основной стимул веры в возможность воскрешения. — Философские возражения по поводу призраков абстрактного духа мало понятны простым и невежественным людям. — Ситуации, при которых разгораются страсти, приучая людей к мысли желать или предчувствовать появление призраков. — Призраки часто встречаются во время сна. — Рассказ о сомнамбулизме. — Влияние легковерия, из-за которого отдельные люди больше верят свидетельству других, чем своим собственным чувствам. — Примеры из «Historia Verdadera» Берналя Диаса дель Кастильо[8] и из работ Патрика Уолкера[9]. — Кажущееся доказательство взаимодействия со сверхъестественным миром иногда обусловлено болезненным состоянием телесных органов. — Различие между этим заболеванием и умопомешательством, при котором органы продолжают функционировать, хотя мозг уже отключился. — Восстание всех чувств безумца против хода его мыслей. — Рассказы об антимире, в котором привидевшееся не поддается пониманию. — Пример лондонского жуира. — Пример Николаи[10], немецкого книготорговца и философа. — Пример пациента доктора Грегори. — Пример известного шотландского юриста, ныне покойного. — Той же самой мнимой болезни имеются и другие примеры, которые возникали, но неожиданно и мгновенно прекращались. — Призрак Мопертюи[11]. — О покойном знаменитом современном поэте. — Случаи, известные главным образом в связи с ложным возбуждением зрительного нерва, далее будут рассмотрены такие же воздействия на слух. — Иллюзии, вызванные прикосновениями, преимущественно во сне. — Вкусовые галлюцинации. — Запаховые галлюцинации. — Заключение.

Вы просили меня, мой дорогой друг, чтобы я помог «Семейной библиотеке» с написанием истории темной главы человеческой природы, которую развивающаяся культура цивилизованных стран к настоящему времени почти похоронила, хотя в ранние периоды истории эта тема и привлекала к себе необычайное внимание.

Среди массы времени, в прежние годы отданного мною чтению, я, несомненно, большую часть его провел, странствуя в сумеречных областях исследования суеверий. Я потратил много часов (мне бы следовало меньше этим заниматься!) на изучение старинных, а также более современных описаний таких явлений и даже исследовал некоторые криминальные случаи, ранее происходившие весьма часто, под таким углом зрения, который наши отцы считали второстепенным. В более поздние годы очень интересные случаи опубликованы мистером Питкерном[12] в «Уголовных заметках Шотландии», которые, кроме своей исторической ценности, были рассчитаны на то, чтобы показать легковерность наших предков в этих вопросах; перечитывая их, я был вынужден припомнить недавно, что сам читал и думал об этом раньше.

Поскольку мои сведения очень неоднородны и я не имею особых претензий к исследователям, которые, как я думаю, изучают эту тему, я не собираюсь создавать свою собственную систему; моя цель — после общего рассмотрения демонологии и колдовства описать интересные случаи и сделать выводы на их основе; я уверен, что такой план в настоящее время гораздо более полезен, чем попытка свести содержание многих сотен томов, от самых больших до крошечных, в краткую сводку, которая, даже в самом сжатом виде должна быть слишком большой и истощающей запасы терпения читателя.

Обязательным введением к данному предмету должны стать несколько общих замечаний о природе демонологии, ее происхождении и о почти всеобщей вере в связь между смертными существами и высшими, природа которых недоступна простым человеческим чувствам.

Общая, или, можно сказать, универсальная, вера населения земного шара в существование духов, отделенных от бренного и немощного тела, основана на осознании Божества, говорящего в наших душах, и демонстрирует всем людям, кроме тех, чьи души недоступны гласу Божьему, что внутри нас имеется часть божественной субстанции, не подверженная закону смерти и тлена, но которая, когда тело уже больше не пригодно быть ей пристанищем, будет стремиться найти собственное место, подобно часовому, отпущенному со своего поста. Поскольку она не нуждается в том, чтобы ее обнаружили, мы не можем надеяться, что сумеем найти какую-то разгадку или точно будем знать о том, с какой целью душа покидает тело; но убеждение, что на это есть веская причина, вера, выраженная поэтом в другом совершенно смысле, «non omnis moriar» ( «весь я не умру ( лат.))[13], должна означать, что существуют миллионы душ, которые остаются невидимыми для смертных до тех пор, пока те видят, слышат и мыслят только с помощью несовершенных человеческих органов чувств. Возможность этого может некоторых из наиболее умных привести к самостоятельному предвидению грядущих наград и наказаний; так, люди, обучающие глухонемых, считают, что их ученики, даже изолированные от получения знаний обычными методами, могут быть без всякой помощи извне охвачены идеей о существовании Бога и отделении души от тела — это обстоятельство доказывает, как естественно возникают в мозгу человека такие представления. Дальнейшим же заключениям может способствовать обучение или общение.

Эти духи, существующие вне тела, — если мы считаем, что они существуют,— похоже, не совсем безразличны к вопросам жизни и смерти; может быть, они способны отчасти и влиять на них. Верно, что в более развитом состоянии общества философ может сомневаться в возможности появления бесплотного духа, если и не в случае прямого чуда в опровержение всех законов природы, чуда, содеянного Творцом этих законов, то для некоторой определенной цели, ограничения и условия для которой, возможно, не будут существовать. Но при этом необходимом ограничении и оговорках философы могут убедительно доказывать, что, когда душа расстается с телом, она теряет все те качества, которые отличали ее, когда она была покрыта телесной оболочкой. Абстрактная идея души, конечно, означает, что она не имеет субстанции, формы, облика, голоса или чего-либо еще, что может выдать ее присутствие органам зрения или осязания человека. Но эти скептические сомнения философов в возможности появления таких отделившихся душ не возникают до тех пор, пока не появится определенные сведения, и даже после они достигнут только очень небольшой части думающей и просвещенной части общества. Для большинства же тот несомненный факт, что вокруг и даже среди нас существует такое количество миллионов душ, кажется достаточным, чтобы поддержать веру в то, что они существуют и каким-то образом порою способны вступать в связь с человеческим миром. Более многочисленная часть человечества не может допустить мысли о присутствии души умершего, будучи одержима этой идеей и не имея возможности принять появление знакомого в том виде, каким он был при жизни; подобного сорта люди не отступают от этой точки зрения.

В частной и общественной жизни встречаются впечатляющие примеры, которые явно доказывают взаимодействие между реальным и потусторонним миром. Например, сын, который позже лишится своего отца, чувствует внезапное приближение кризиса; при этом он стремится обратиться за мудрым советом; или вдовец страстно желает вновь увидеть образ той, которую навеки поглотила могила; или, используя еще более мрачный и тем не менее обычный пример, несчастный, обагривший руки кровью товарища, часто испытывает страх от появления у своей постели призрака убитого им человека. Кто же усомнится в том, что во всех или любом из этих случаев воображение при благоприятных обстоятельствах может влиять на органы зрения и призраки будут существовать в умах тех, кто считает, что видел этих призраков в действительности?

Добавим, что такое видение может иметь место во время одного из тех ярких снов, когда пациент, кроме одной, оказавшей на него сильное впечатление сцены, ощущает (или ему кажется, что он ощущает) реальные особенности происходящего вокруг, состояние, которое часто случается во сне. Если он, например, сознает, что лежит в своей собственной кровати и окружен хорошо знакомой ему мебелью, то в момент, когда говорят о появлении предполагаемого призрака, совершенно напрасно спорить с визионером по поводу реальности его сна, так как призрак, хотя и причудливый, связан со многими обстоятельствами, и человек чувствует, что он реален, без всяких сомнений или вопросов. То, что несомненно реально, становится своего рода гарантией реальности появления того, что в другом случае должно было бы вызвать сомнения. И если какое-то событие, например смерть человека, увиденного во сне, соответствует природе и времени появления призрака, то это совпадение должно быть частым, так как наши сны обычно связаны с тем, что нас занимает наяву, и часто предсказывают самые обычные события, которые оказываются свершившимися, и цепочка обстоятельств, касающихся такого свидетельства, может безосновательно считаться завершенной. Мы повторяем, что такая цепочка событий должна иметь место, если рассмотреть случаи обыкновенных сновидений — сколь естественно они обращаются к тем, кто занимает наш ум, когда мы бодрствуем. Так бывает и когда солдат встречается со смертью в бою, и когда моряк подвергается опасности со стороны морских пучин, и когда болеют любимая жена или прочие родственники. Во всех этих случаях наше спящее воображение поддается малейшему признаку опасности, которую мы с содроганием ожидаем во время бодрствования. Количество примеров, в которых упоминаются такие похожие на явь сны, одновременно считающиеся связью с духами, очень велико во все эпохи; в первобытные времена, когда естественные причины были непонятны и завуалированы идеями мистицизма, их было намного больше. Но все-таки, учитывая много тысяч снов, которые должны, ночь за ночью, проходить в воображении отдельных людей, вероятно, что число совпадений между видением и реальным событием меньше, чем реальный расчет шансов, которые мы могли ожидать. В странах же, где такие вещие сны являются предметом пристального внимания, число тех, кто, казалось бы, встречался с такими событиями, достаточно велико, чтобы распространить общую веру в положительную связь между живыми и мертвыми.

Сомнамбулизм и прочие ночные заблуждения часто влекут за собой такие видения, которые образовались в промежуточном состоянии между сном и бодрствованием. Один весьма уважаемый человек, чья сознательная жизнь проходила в выполнении обязанностей капитана и владельца части акций большого торгового судна в Лиссабонском порту, рассказал автору о таком примере, свидетелем которого он был. Он находился на реке Тежу, когда испытал сильное беспокойство и тревогу, вызванные следующим инцидентом и его последствиями. Один матрос из его команды был убит португальским бандитом, и прошел слух, что на корабле появляется призрак убитого. Моряки вообще народ суеверный, и те из них, что были на корабле моего знакомого, не хотели больше оставаться на борту; весьма вероятно, что они бы скорее дезертировали, чем возвратились в Англию с призраком на борту. Чтобы устранить источник такого беспокойства, капитан решил до конца выяснить все обстоятельства этой истории. Он вскоре обнаружил, что хотя все и притворялись, что видели огни, слышали разные звуки и тому подобное, основным доказательством было заявление его близкого друга, ирландца-католика, который, кроме своей склонности к суевериям, во всех остальных отношениях был правдивым, честным и благоразумным человеком, которого капитан С*** не имел оснований заподозрить в умышленном обмане. Ирландец этот подтвердил капитану С***, все время умоляя ему верить, что призрак убитого мужчины является ему почти каждую ночь, выманивает с койки и, по его собственным словам, подвергает его жизнь опасности. Он сделал эти признания с таким ужасом, что было видно, как он на самом деле страдает и ждет самого худшего. Капитан, ничего ему не возразив, решил проследить за поведением этого очевидца; взял ли он с собой еще кого- то, я не помню. Когда склянки пробили полночь, спящий приподнялся, лицо его было бледным и каким-то огорченным; он зажег свечу и прошел на камбуз. Там он сел с открытыми глазами, глядя прямо перед собой, словно видя что-то ужасное, за чем наблюдал с большим испугом и от чего не мог отвести глаз. Через небольшой промежуток времени он встал, взял оловянную кружку и графин, налил воды, все время что-то бормоча про себя, смешал воду с солью и окропил ею весь камбуз. После этого он глубоко вздохнул, словно освободившись от тяжелого груза, и, вернувшись к своему гамаку, уснул глубоким сном. На следующее утро этот человек повторил свой обычный точный рассказ о призраке с дополнительными подробностями о том, как призрак привел его в камбуз, но, к счастью, он непонятно каким образом завладел святой водой и сумел избавиться от нежелательного посетителя. Человеку, видевшему призрак, рассказали о реально происходившем этой ночью со всеми подробностями, доказывая, что он был в плену своего воображения; он согласился с доводами своего капитана, и ужасный сон, как часто и бывает в таких случаях, после того как обман раскрылся, не возвращался. В данном случае мы имеем дело с возбужденным воображением, действующим на полуспящие органы чувств, которые позволяли человеку определить, где он находится, но не позволяли правильно судить о предметах, окружающих его.

Но не только частная жизнь или течение мысли, меланхолическое от мрачных ожиданий относительно будущего, располагают к фантазиям среди дня или ночным призракам; состояния сильной тревоги или возбужденного напряжения одинаково благоприятны для объяснения сообщений о сверхъестественном. Ожидание битвы, исход которой неясен, при всех сомнениях и неопределенности этого исхода, и уверенность, что он будет связан с твоей собственной судьбой и судьбой родины, были достаточно мощными стимулами, чтобы вызвать перед встревоженным оком Брута призрак его убитого друга Цезаря[14]. Он считал, что его смерть, вероятно, менее оправданна, чем это казалось в мартовские иды[15], так как, вместо того чтобы добиться свободы для Рима, это событие только возобновило гражданские войны и, можно сказать, в целом подавило свободу в Риме. Неудивительно, что мужественный дух Марка Брута, окруженного темнотой и одиночеством, вероятно, был расстроен воспоминаниями о доброте и благих делах великой личности, которую он предал смерти, пытаясь исправить зло в своей стране. Убитый им друг и предстал перед его взором, называя себя злым гением и пообещав ему встретиться снова у Филипп[16]. Намерения самого Брута и его знание военного искусства убедили его, что решение вопроса о гражданской войне должно произойти около этого места или непосредственно на нем, и он позволил себе, чтобы его собственное воображение дополнило эту часть разговором с призраком. Здесь не было больше ничего, что можно было бы принять за настоящий сон или мечты при пробуждении, из чего обычно и состоят сновидения. Упоминаемый нами Брут, хорошо знакомый с воззрениями платоников[17], должен был иметь склонность без сомнений решить, что он видел настоящий призрак, и он не собирался тщательно анализировать видение, в котором можно было легко разобраться; естественно также думать, что хотя никто не видел призрака, кроме него самого, его современники вряд ли стремились проверять свидетельства такого выдающегося человека по строгим правилам перекрестного допроса и с привлечением противоположной стороны, что они могли считать применимыми к другому человеку и по менее важному поводу.

Даже в вопросах жизни и смерти и в процессе самой смертельной схватки сильная вера может вызывать те же чудеса, о которых мы упоминали как об имевших место в темноте и одиночестве; и те люди, которые оказывались на границе мира призраков или занимались тем, что отправляли других в эти мрачные места, признавали, что встречали существа, которые их национальная мифология связывала именно с такими ситуациями. В подобные моменты сражения, когда судьба его еще не была решена, в моменты насилия, спешки, столкновения противоборствующих идей древним казалось, что они видели своих богов, Кастора и Поллукса[18], сражающихся в первых рядах ради ободрения союзников; язычники-скандинавы видели дев, подбирающих убитых[19], а католики не менее легко узнавали воинственных святого Георгия или святого Иакова[20], указывающих им путь к победе в первых рядах воюющих. Существование таких призраков, которых видела целая толпа, во всех случаях утверждалось с большим жаром и со многими доказательствами. Когда общее чувство опасности и взрыв энтузиазма действуют на чувства многих людей сразу, их умы, естественно, обретают связь друг с другом, словно одинаково настроенные струнные инструменты; когда играют на одном инструменте, струны других начинают вибрировать ему в унисон. Если артистичная или склонная к энтузиазму особа в ходе действия восклицает, что она замечает один из тех романтических признаков, о которых упоминалось, товарищи наперегонки подхватывают эту идею и большинство из них желает обожествить то, что, как они считают, воспринимают их органы чувств, и не позволяют отрицать, что они явились свидетелями одного и того же популярного символа, дающего всем уверенность и надежду. Один солдат перехватывает идею у другого; все стремятся признать настоящее чудо, и битва выигрывается до того, как ошибка раскрывается. В таких случаях число участников, которые бы в другом случае выявили ошибку, становится средством ее углубления.

Учитывая такую склонность видеть столько же сверхъестественного, сколько видели все остальные, или, другими словами, доверять скорее глазам других, а не своим собственным, мы можем дать себе свободу и привести два замечательных примера. Первый взят из «Historia Verdadera» («Истинной истории») дона Берналя Диаса дель Кастильо, одного из товарищей знаменитого Кортеса[21] по завоеванию Мексики. После отчета о крупной победе, одержанной при очень малых шансах, он упоминает о случае, помещенном в современную тем событиям «Хронику Гомары»[22], что святой Яго появился на белой лошади во главе битвы и привел преданных ему испанцев к победе. Очень интересно наблюдать внутреннюю уверенность кастильского кабальеро в правоте слуха, выросшего из ошибки, чему он сам не был свидетелем, но в который он поверил. Честный конкистадор признался, что не видел этого знаменательного события, более того, что просто поверил одному кабальеро, Франсиско де Морла, сидевшему на гнедой лошади и яростно бившемуся в том самом месте, где, как говорили, появился святой Яго. Но вместо того, чтобы ссылаться на это свидетельство, преданный конкистадор восклицает: «Как я грешен, как я грешен, я должен был видеть святого апостола!»

Другой пример заразительного характера суеверий встречается в одной шотландской книге; в данном случае несомненно, что по своему происхождению он связан с необычным появлением северного сияния, которое, видимо, не так часто встречалось в Шотландии, чтобы считаться обычным и знакомым атмосферным явлением до начала восемнадцатого столетия[23]. Происшествие потрясающее и любопытное, так как патер Уолкер, хотя и увлекающийся человек, но внушал доверие и даже не любил встречаться с чудесами, реальность которых он легковерно принимал со слов других, чьим глазам он доверял больше, чем собственным. Превращение скептического джентльмена, о котором мы говорим, хорошо иллюстрирует народную доверчивость, переходящую в энтузиазм, или обман, по свидетельству окружающих, и сразу показывает несовершенство такого общего доказательства и легкость, с которой оно происходит, так как общее возбуждение момента заставляет даже более хладнокровных и здравомыслящих людей увлекаться идеями и поддаваться эху восклицаний большинства, которое считает небесные явления сверхъестественными знамениями, подающими весть о приближении гражданских войн.

«В 1686 году, в июне и июле, — говорит объективный хронист, — как многие из еще оставшихся в живых могут засвидетельствовать, около Кроссфорд-Боут, в двух милях ниже Ланарка, особенно в Мейнсе, на берегу Клайда, в течение нескольких дней после полудня собиралось множество народу, там было и несколько человек в различных шапочках и шляпах, с ружьями и мечами, они занимали все свободное поле и заходили в лес; группы вооруженных мужчин строем маршировали со стороны реки, одни группы встречались с другими, проходили строй сквозь строй, а затем падали на землю и исчезали; тут же появлялись другие группы, маршировавшие таким же образом. Я ходил туда три раза подряд после полудня и заметил, что две трети из присутствующих видели все это, а треть не видела. Хотя я сам не мог ничего увидеть, все видевшие были так напуганы и так тряслись от страха, что это было заметно тем, кто не видел марширующих. Около меня стоял джентльмен, который, как и многие другие джентльмены и люди простого звания, говорил: "Прихвостни дьявола и колдунов видят второе представление! Черт меня побери, я тоже должен это увидеть!” Потом в его лице вдруг что-то изменилось. С дрожью и страхом, как женщины, которых я видел, он закричал: ”Эй, все вы, которые не видели, молчите; уверяю вас, что это существует и заметно для всех, кто не слеп, как камень!” И те, кто видел, заговорили о том, что ружья начали приводить в порядок (т.е. заряжать), об их длине и калибре, о том, какие рукояти у мечей, были ли пистолеты маленькие или трехствольные, была ли это шотландская гвардия или нет, голубые или черные были банты на шапочках, и те, кто видели их, пока они не скрылись, видели эти шапочки и перевязи мечей».

Этот странный феномен, в который верили многие, хотя только две трети из них видели то, что должны были видеть, может быть сравним с проделкой шутника, который принимал изумленный вид, устремляя взор на хорошо известного бронзового льва, украшавшего Нортумберленд-хауз на Стрэнде[24], и привлекал внимание тех, кто глядел на него, бормоча: «Клянусь небом, он машет, снова машет хвостом!», и через несколько минут блокировал проезд по улице, собрав огромную толпу; некоторые считали, что они видели, как лев Перси машет хвостом, а другие хоть и не видели, но ожидали доказательств того же феномена. В таких случаях, как мы уже упоминали, мы полагаем, что человек, видевший призрак, обладал обычными способностями к восприятию, в отличие от видящих сны, когда они могут быть задурманены временным забытьем, и возможность исправления причуд воображения более трудна, так что хочется иметь обычные свидетельства других органов чувств. В прочих отношениях их кровь движется спокойно, они обладают обычной способностью устанавливать истину или замечать фальшь в появлении внешних обстоятельств, используя орган зрения. К несчастью, как сейчас установлено медиками, известен ряд нарушений, важным симптомом которых является предрасположенность к видению призраков.

Это ужасное отклонение — еще не совершенное безумие, хотя чем-то и связано с самыми страшными болезнями и может во многих случаях способствовать их появлению, а сами эти галлюцинации свойственны обоим случаям. Разница, как я понимаю, состоит в том, что в случаях безумия в основном происходит воздействие на ум пациента, в то время как органы чувств или вся система организма тщетно пытаются предложить доказательства, противоречащие фантазиям расстроенного воображения. Возможно, природу такого конфликта между расстроенным воображением и органами чувств, работающими с обычной точностью, нельзя показать лучше, чем на примере одного безумного больного, помещенного в больницу города Эдинбурга. Болезнь несчастного была очень своеобразна. Больница, по его представлениям, была его собственным домом, и он придумывал объяснения для всего, что казалось несопоставимым с его воображаемым правом собственности; в этом здании было много пациентов, но это он связывал со своим добрым характером: он склонен был радоваться, когда видел выздоравливающих. Он мало, или, точнее, почти никуда, не ходил, но это проистекало из его склонности к сидячему образу жизни. У него не было большой компании знакомых, но он ежедневно принимал визиты первых лиц известной медицинской школы этого города; следовательно, он не очень нуждался в обществе. Со столь многими воображаемыми удобствами, при таких многочисленных виденьях достатка и великолепия одно только омрачало мир бедного оптимиста и действительно должно было огорчать большинство бонвиванов. «Он был очень озабочен, — говорил наблюдатель, — своим столом, отбирал поваров и каждый день вкушал на ужин перемену из трех блюд и десерта; тем не менее, так или иначе, но каждое кушанье, которое он ел, имело вкус овсянки». Эта беда не трогала моего друга, с которым он общался, так как тот знал, что безумец в любую из своих трапез не ел ничего, кроме самой простой пищи. Случай был очевиден; болезнь лежала в чрезвычайной живости воображения пациента, введенного в заблуждение в других случаях, но тем не менее недостаточно безумного, чтобы бороться с объективными свидетельствами своего желудка и органов вкуса, которые, подобно соратникам лорда Питера в «Сказке о бочке»[25], негодовали при попытке обмануть их вареным толокном, вместо того чтобы устроить банкет, подобный тому, какой устроил Юд, когда он пригласил пэров. Здесь, следовательно, имеется пример настоящего безумия, при котором орган чувств пытается исправить гипотезу, принятую расстроенным воображением. В отличие от этого, заболевание, упомянутое мною ранее, полностью телесного характера и состоит в основном в поражении органов зрения, которое приводит к появлению ряда призраков или видений, не существующих на самом деле. Это заболевание той же самой природы, что характерно для людей, не способных различать цвета; только эти больные идут дальше и извращенно воспринимают внешнюю форму предметов. Эти случаи, следовательно, противоположны описанному у нашего маньяка, и дело тут не в разуме или в воображении, которое обманывает и пересиливает свидетельства органов чувств, но в органе зрения (или слуха), который пренебрегает своими обязанностями и передает ложную информацию в безумный мозг.

Любой опытный врач, который наблюдал такие жалобы больных, согласится, что подобные случаи на самом деле бывают и вызываются они различными причинами. Наиболее часто источник такого заболевания кроется в легкомыслии и несдержанности, которые выражаются в постоянных неумеренных попойках и приводят к белой горячке; примеры этого психического нарушения могут быть хорошо известны большинству из тех, кто какую-то часть жизни провел в обществе, где тяжелое пьянство — обычный порок. Веселые видения, вызываемые опьянением, появляющиеся в тех случаях, когда привычка только что приобретена, со временем исчезают и заменяются ужасами, нарушающими спокойствие несчастного пьяницы. В одиночестве его компаньонами становятся видения самых неприятных сцен, они врываются к нему, даже когда он бывает в обществе; и когда, изменив своим привычкам, он очищает свой мозг от этих ужасных образов, требуется лишь слегка напомнить о нужных ассоциациях, чтобы к раскаявшемуся грешнику вернулся весь поток несчастий.

Об одном таком случае рассказал автору джентльмен, как- то связанный с таким пострадавшим. Молодой человек, имевший большое состояние, вел жизнь столь беспутную, что нанес большой ущерб и своему здоровью, и состоянию, и наконец был вынужден проконсультироваться с врачом, чтобы поправить по крайней мере первое. Одной из главных жалоб было частое появление призраков, напоминающих группу фигур в зеленых одеждах, исполнявших странный танец в его гостиной, чему он вынужден был оставаться свидетелем, хотя и знал, к своей великой досаде, что весь этот кордебалет существует только в его воображении. Доктор объяснил ему, что он слишком долго жил в городе и что слишком быстро поменять образ жизни на более здоровый и естественный нельзя. Он, соответственно, прописал умеренный курс лечения и настоятельно рекомендовал пациенту вернуться в свой дом в деревне, соблюдать умеренность в пище, рано вставать, регулярно заниматься физическими упражнениями, избегая переутомления, и уверил его, что, поступая так, он сможет распрощаться с черными духами, а также и с белыми, голубыми, зелеными и серыми, со всей этой нечистью. Пациент последовал совету — и поправился. Через месяц доктор получил от него письмо с благодарностями и признанием успеха его режима. Призраки зеленого цвета исчезли, а с ними улетучилась и неприятная цепь эмоций, которую вызывали их визиты, поэтому пациент приказал продать свой городской дом, а мебель отвезти в деревню, где он собирался провести всю свою жизнь, не показываясь в городе с его соблазнами. Каждому казалось, что это хорошо продуманный план сохранения здоровья. Но увы! Как только мебель из лондонской гостиной разместилась в гостиной старого дома в поместье, прежние видения вернулись со всей их силой! Зеленые фигуры, действовавшие на воображение пациента, так долго ассоциировавшиеся с этими вещами, начали прыгать и резвиться, радостно крича, словно пострадавший должен был радоваться, увидев их: «Мы все здесь! Мы все здесь!»

Страдающий кошмарами, если я правильно припоминаю, был так шокирован их появлением, что уехал за границу, отчаявшись найти защиту от ежедневного преследования этим домашним балетом где-нибудь в Британии.

Есть основания считать, что подобные случаи многочисленны и что они могут возникать не только от болезни желудка, вызванной избытком вина или крепких спиртных напитков, которая часто в значительной степени влияет на органы зрения, но также потому, что мозг привыкает к воздействию фантастических видений, к частому опьянению и, таким образом, как вывихнутый сустав, склонен снова к неправильным действиям, даже когда расстройство вызывается другими причинами. Легко предположить, что привычное возбуждение с помощью любого другого опьяняющего наркотика, например опиума или его составляющих, должно вызывать у тех, кто имеет столь опасную привычку, те же неудобства. Очень частое использование закиси азота, который так сильно действует на органы чувств и создает на непродолжительное время уникальное состояние экстаза, возможно, также окажется причиной ряда нарушений здоровья. Однако существует много других случаев, которые врачи находят у обращающихся с такими же симптомами, когда перед глазами пациента оживают воображаемые образы, не видные больше никому. Такие ложные видения, как установлено, имеют место и тогда, когда ни один пациент не может сослаться на причину, объясняемую болезненным состоянием крови или нервной системы.

Высокообразованный и весьма проницательный доктор Ферриер из Манчестера был первым, кто сообщил английской публике о подобном случае с господином Николаи, известным берлинским книготорговцем. Этот человек не только обладал даром торговать книгами, но и владел пером, у него хватило морального мужества отправить в Философское общество Берлина отчет о своих собственных страданиях, когда он из-за болезни подвергся ряду зрительных иллюзий. Основные обстоятельства этого дела могут быть изложены очень коротко, как это и было сделано перед публикой по настоянию докторов Ферриера, Гибберта[26] и других, считавших демонологию темой, достойной изучения. Николаи проследил свою болезнь за большой срок, начиная с ряда неприятных инцидентов, произошедших с ним в начале 1791 года. Подавленное состояние духа, в котором он периодически находился после этих неприятных событий, было усилено последствиями ряда обычных для него периодических кровотечений. Такое состояние здоровья привело к появлению видений, посещавших все чаще ученого торговца книгами. Видения эти представляли собой толпы людей, которые ходили и что-то делали перед ним, более того, даже разговаривали и обращались к нему. Эти фантомы не расстраивали больного ни своим видом, ни выражениями, а пациент обладал слишком большой твердостью духа, чтобы отвечать на их присутствие чем-нибудь, кроме любопытства, которое, как он признался, не покидало его с начала до конца болезни, так как эти специфические эффекты были единственными симптомами состояния его здоровья, и он не делал ничего такого, что бы обнаружило его страх. Через определенное время после применения лекарств фантомы стали иметь менее отчетливые контуры, они стали казаться пациенту менее ярко окрашенными, выцветшими и постепенно вообще исчезли.

Случай с Николаи, несомненно, был из тех, когда многие из считающих себя просвещенными людей не в состоянии преодолеть свое естественное нежелание сообщать публике детали, касающиеся приступов столь своеобразной болезни. Что такие болезни существуют и кончаются фатально, сомнения нет, хотя никоим образом нельзя предположить, что симптом, важный для настоящей дискуссии, во всех случаях обусловлен одной и той же причиной.

Доктор Гибберт, который столь же гениально, сколь и философски исследовал эту тему, рассмотрел данный вопрос также и с медицинской точки зрения. Это наука, к которой у нас нет претензий, однако точность деталей при нашем поверхностном исследовании не может быть воспроизведена из-за недостатка места даже для продолжения наших рассуждений. Посещение призраков описано этим ученым джентльменом как нечто присущее разнообразным расстройствам. В частности, он указывает, что этот симптом имеет место не только у полнокровных людей, как в случае с известным пруссаком, о котором мы только что упоминали, но часто и у чахоточных, и обычно ассоциируется с различными видами лихорадки, как правило сопровождающимися воспалениями мозга, а также сильным возбуждением нервной системы, и связанными, кроме того, с ипохондрией и, наконец, в некоторых случаях, с подагрой, а иногда — с эффектами возбуждения под действием некоторых газов. Во всех этих случаях, видимо, должна иметь место патологическая чувствительность с сопутствующим ей симптомом, хотя и неточным в медицинском определении, но показательным для ряда заболеваний.

Очень необычные и интересные примеры отмеченных доктором Гиббертом сочетаний опасного фактического заболевания с появлением призраков приводит недавно скончавшийся доктор Грегори из Эдинбурга, человек весьма культурный и высокообразованный. Он порой ссылался на эти примеры и в своих лекциях. Одна из этих историй была такова: пациент доктора Грегори, человек, как можно понять, высокого ранга, попросил у него совета, сделав следующее весьма необычное заявление. Вот какова была его жалоба. «У меня есть привычка, — сказал он, — ужинать в пять часов, а ровно в шесть я подвергаюсь следующему ужасному посещению. Дверь комнаты, даже когда я настолько падаю духом, что запираю ее, широко распахивается, и старая карга, похожая на одну из тех, что бродят призраками по верескам Форреса, входит с нахмуренным и сердитым лицом, подходит прямо ко мне, демонстрируя злость и негодование, словно купец Абдулла из восточных сказок[27], бросается на меня, при этом что-то говорит, но так быстро, что я ничего не понимаю, а потом наносит мне жестокий удар своей палкой. Я сваливаюсь с кресла и падаю в обморок разной продолжительности. Этот призрак посещает меня ежедневно. Вот такова моя новая и неожиданная жалоба». Доктор тут же спросил, не приглашал ли его пациент кого-нибудь посидеть с ним в то время, когда он ожидал этого визита? Ответ был отрицательный. «Ибо суть жалобы, — сказал этот джентльмен, — столь необычна, что это скорее похоже на каприз или даже на умственное расстройство, так что я никоим образом не распространялся о подробностях этого дела». «Тогда, — сказал доктор, — с вашего разрешения я пообедаю с вами сегодня тет-а-тет, и мы посмотрим, осмелится ли ваша противная старуха присоединиться к нашей компании». Больной принял предложение с надеждой и благодарностью, так как он ожидал скорее насмешки, чем симпатии. Они встретились за ужином, и доктор Грегори, который подозревал наличие у хозяина некоего нервного заболевания, призвал все свои разносторонние и блестящие способности к поддержанию беседы, чтобы отвлечь его внимание и не дать сосредоточиться на мысли о приближении рокового часа, который он привык встречать с таким ужасом. Он преуспел в своем намерении даже больше, чем ожидал. Шесть часов наступили почти незамеченными, и была надежда, что на этот раз все обойдется без каких-либо дьявольских последствий, но неожиданно владелец дома воскликнул встревоженным голосом: «Ведьма опять идет!» и откинулся на спину в своем кресле, погрузившись в обморок точно так, как он сам это описал. Доктор сделал ему кровопускание и с удовлетворением понял, что периодические потрясения, на которые жаловался пациент, коренились в его склонности к апоплексии.

Призрак с костылем был только одним из образов, который фантазия человека создает при заболевании, называемом ephialtes[28], или кошмары. При наружном давлении на органы человека во сне больное воображение пациента может ввести какие-то образы в сон в момент, предшествующий обмороку. В ночном кошмаре давление и твердые предметы ощущаются очень хорошо, и наша фантазия мгновенно рисует нам призраки, лежащие у нас на груди. Точно так же можно отметить, что любой внезапный шум, который слышит спящий, не просыпаясь (любое обычное прикосновение родственника), мгновенно вклинивается в его сон и приспосабливается к течению его мыслей, какими бы они ни были, и нет ничего более примечательного, чем скорость, с которой воображение дает полное объяснение такому вмешательству, согласно с предыдущим течением идей, выраженных во сне, даже когда для этого выпадает лишь незначительный отрезок времени. Если, например, снится дуэль, то в мгновение ока звук, приходящий извне, превращается в выстрелы дуэлянтов; для оратора, витийствующего во сне, звук становится аплодисментами воображаемой аудитории; для видящего сон о прогулке среди воображаемых руин, это — шум падения какой-то их части. Короче говоря, система объяснения во время сна принимается с такой чрезвычайной скоростью, что предположение, будто возникающая опасность должна в первую очередь разбудить видящего сон, хотя и требует некоторых аргументов или дедуктивного метода, обычно возникает и завершается до второй попытки спорщика вернуть спящего в мир бодрствующих и его реальности. Поток идей в мозгу спящего столь быстр и интуитивен, что напоминает нам видение пророка Магомета, увидевшего все чудеса неба и преисподней[29], хотя кувшин с водой, опрокинувшийся в момент, когда его экстаз начинался, даже не успел пролиться, как он уже вернулся к обычному состоянию.

Второй такой же удивительный случай сообщил автору медик, под чьим наблюдением все это происходило, желавший, однако, по понятным причинам сохранить имя героя столь необычной истории в тайне. О друге, который сообщил мне все эти факты, я могу только сказать, что если бы я мог раскрыть его имя, то положение, которое он занимал в своей профессии, так же, как его успехи в науке и философии, заставляет верить ему безоговорочно.

Случилось так, что этот врач должен был лечить джентльмена, ныне давно покойного, а тогда занимавшего высокий пост в том министерстве, где под его попечение часто передавалась собственность других лиц, и его действия, следовательно, были доступны общественному контролю. За многие годы у него выработался характер необычайно твердый, здравомыслящий и честный. Во время визитов моего друга он был в основном ограничен пребыванием в своей комнате, иногда проводя время в постели, но тем не менее занимаясь делами и напрягая свой разум, видимо, со всей своей обычной силой и энергией, выполняя доверенные ему важные дела; но ни один поверхностный наблюдатель, следивший за делами, которые он вел, не смог бы уловить каких-либо колебаний в остроте его интеллекта или заметить душевную депрессию. Внешние симптомы его болезни не говорили об ее остроте или опасности, но замедление пульса, отсутствие аппетита, трудности с пищеварением и постоянная депрессия, казалось, говорили о том, что они происходят от какой-то тайной причины, которую пациент стремился скрыть. Глубокое уныние несчастного джентльмена, замешательство, которого он не мог скрыть от своего дружески настроенного врача, краткость и очевидная застенчивость, с которыми он отвечал на вопросы о здоровье, вынудили моего друга применять иные методы для получения ответов на свои вопросы. Он обратился к членам семьи несчастного, чтобы по возможности узнать источник тайного несчастья, терзавшего сердце этого человека и высасывавшего жизненные силы. Все опрошенные, после предварительного разговора между собой, отрицали какую-либо осведомленность о несчастье, явно довлевшим над их родственником. Насколько они знали — и думали, что вряд ли обманываются на сей счет, — его предприятия процветали, в семье не происходило никаких несчастий, которые могли бы вызвать такую стойкую болезнь, никаких затруднений, как предполагалось, связанных с его возрастом; не было и никакой причины, которая могла бы вызвать жестокие угрызения совести. Врач, наконец, решил обратиться с серьезными аргументами к самому больному и убедить его в глупости отдаваться мучительной и меланхоличной смерти, предложив лучше поделиться причиной несчастья, сводившего его в могилу. Он специально упирал на вред, наносимый душевному здоровью страданиями, вероятно связанными с тайными причинами уныния, вероятно слишком скандальными или постыдными, чтобы они могли стать известными посторонним, позорящими чем-то его имя, бросающими тень на всю семью и оставляющими по себе память, которая, может быть, связана с представлением о некой вине, с которой виновный и умрет, даже не причастившись. Пациент, более тронутый этими уговорами, чем прочими убеждениями, выразил желание искренне признаться своему доктору. Он удалил всех, тщательно запер дверь комнаты и начал свою исповедь следующим образом: «Вы можете, мой дорогой друг, понимать не хуже меня, что я на пути к смерти под воздействием фатальной болезни, которая съедает все мои жизненные силы, но вы не в силах понять природы моих страданий и того, что мучает меня, и, я думаю, вы не сумеете, даже приложив все свои усилия и искусство, избавить меня от этого». «Возможно, — сказал врач, — что мое искусство не соответствует моему желанию служить вам; тем не менее медицинская наука имеет много возможностей, оценить которые человек несведущий просто не может. Но пока вы искренне не расскажете мне обо всех симптомах вашей болезни, невозможно будет сказать, что могу сделать я или медицина вообще». «Я могу вам ответить, — сказал пациент, — что мой случай не такой уж странный, так как мы читали о нем в известном романе Лесажа[30]. Вы помните, без сомнения, болезнь, от которой, как было заявлено, умер герцог д’Оливарес?» «Дело было в том, — ответил медик, — что ему часто являлся призрак, в фактическое существование которого он не верил, но он умер тем не менее потому, что его победило и довело до разрыва сердца воображаемое присутствие призрака». «Я, мой милый доктор, — сказал больной, — нахожусь в том же самом положении, и присутствие этого преследующего меня видения настолько болезненно и отвратительно, что разум мой вообще не может адекватно сопротивляться действию моего больного воображения, и я чувствую, что умираю, как напрасная жертва болезни воображения». Врач с беспокойством выслушал заявление своего пациента и, по здравому разумению не став спорить с предвзятыми фантазиями больного, заставил себя более минуты расспрашивать его о природе призрака, с которым он сам задумал встретиться, об истории того, как такая необычная болезнь овладела его воображением и почему шла такими нерегулярными приступами. Больной ответил, что приступы учащались постепенно и сначала в них не было ничего ужасного или даже неприятного. Чтобы проиллюстрировать это, он так рассказал о развитии болезни.

«Мои видения, — сказал он, — начались два или три года назад, когда меня время от времени начали смущать появления большой кошки, которая приходила и исчезала непонятным для меня образом, пока я наконец не был вынужден признать, что это не ручной домашний кот, а химера, существующая только в моих поврежденных органах зрения или в расстроенном воображении. Тем не менее я не имел серьезных возражений против животного, развлекающегося видом недавно скончавшегося вождя горцев, цвета пледа которого менялись, если кошка случайно оказывалась с ним в комнате, хотя он даже и не видел ее. Я, кроме всего прочего, довольно хорошо отношусь к кошкам и спокойно переносил присутствие своего воображаемого спутника, так что и он стал почти равнодушен ко мне, а по прошествии нескольких месяцев он уступил место привидению более важного типа или, по крайней мере, более импозантной внешности. Оно было не больше и не меньше, чем призрак лорда-церемониймейстера, разодетого так, словно он ждет генерал-губернатора Ирландии[31], лорда верховного священнослужителя пресвитерианской церкви[32] или кого-то еще, кто носит на своем лице отпечаток врученной ему верховной власти.

Этот персонаж, наряженный в пышные одежды придворного, с сумой и мечом, в расшитом жилете и складной треуголке, неслышно скользил рядом со мной, словно призрак Бо Нэша[33], и, будь это в моем собственном доме или каком-то другом, поднимался передо мной по лестницам, словно возвещая о моем приходе в гостиной; временами он, казалось, смешивался с компанией, хотя было достаточно очевидно, что никто не сознавал его присутствия и что я один замечал знаки уважения, которые это воображаемое существо, казалось, стремилось оказать мне. Это чудо моих фантазий не производило на меня большого впечатления, хотя и привело к сомнениям относительно природы моей болезни и к тревоге о том, как это может сказаться на моих интеллектуальных способностях. Но эта фаза моей болезни также имела свой установленный срок. Через несколько месяцев призрак лорда-церемониймейстера больше не показывался, но сменился одним ужасным видением, поразившим мое воображение, так как было оно не чем иным, как образом самой смерти — призраком скелета. Будь я один или в компании, — прибавил несчастный больной, — этот последний призрак никогда не покидал меня. Сотню раз я напрасно говорил себе, что это не реальность, но только образ, вызванный болезненной остротой моего воображения и расстроенных органов зрения. Но что толку в таких возражениях, когда символ и предсказание смерти стоят у меня перед глазами и когда я чувствую себя, хотя только и в своих фантазиях, спутником фантома, призрачного обитателя могилы, хотя я пока еще дышу на этой земле? Наука, философия, даже религия не могли вылечить такое нарушение, и я чувствую, что определенно паду жертвой этой болезни, хотя и не верю в реальность фантома, стоящего передо мной».

Доктор потратил много усилий, пытаясь понять но этим деталям, насколько сильно этот зрительный призрак закрепился в воображении его пациента. Он ловко обрушил на больного, лежащего в постели, лавину вопросов, касающихся появления фантома, считая, что он может подвести его, как чувствительного человека, к таким противоречиям и несообразностям, которые заставят его здравый смысл, казавшийся незатронутым, успешно победить это фантастическое нарушение со столь фатальными последствиями. «Ну, так этот скелет, — сказал доктор, — кажется, вы все время видите его перед глазами?» «К сожалению, это моя судьба, — ответил больной, — всегда видеть его». «Тогда, как я понимаю, — продолжал врач, — он и сейчас присутствует в вашем воображении?» «В моем воображении? Конечно», — ответил больной. «И в какой части комнаты вы ожидаете появление призрака?» — спросил врач. «Непосредственно в ногах моей постели, когда шторы остаются слегка открытыми, — ответил больной, — скелет, по моему мнению, располагается между ними и заполняет свободное пространство». «Вы говорите, что чувствительны ко всяким иллюзиям, — сказал его друг, — хватит ли у вас твердости признать, что это правда? Хватит ли у вас мужества встать и подойти к тому месту, которое, как вы считаете, он занимает, и убедиться, что это только иллюзия?» Бедняга вздохнул и отрицательно покачал головой. «Ну, — сказал доктор, — мы попытаемся провести эксперимент иначе». Он поднялся со стула, стоявшего около кровати, и занял место между полуоткрытыми шторами в футе от ложа, где, как сказал больной, было место, занятое призраком, и спросил, виден ли еще призрак? «Не полностью, — ответил пациент, — потому что вы между ним и мною, но я вижу его череп над вашим плечом».

Ученый начал свое лечение с того, чтобы, опираясь на знание больным философии, показать, что воображаемый призрак был частью его собственной личности. Это не имело успеха. Он перешел к другим методам исследований и лечения, но результат был также отрицательным. Пациент погружался во все более и более глубокое уныние и погибал от того же самого болезненного состояния мозга, в котором протекали последние месяцы его жизни; его случай оставался грустным примером способности воображения убивать тело несчастного человека, который страдает от фантастических ужасов, с которыми не может справиться его интеллект. В данном случае пациент погружается в свою болезнь, и обстоятельства его странной болезни остаются непонятными, так как он не хочет из-за своей предсмертной болезни потерять хотя бы что-то от заслуженной репутации благоразумного и дальновидного человека, каким он и был в течение всей своей жизни.

Рассмотрев эти два замечательных примера из целого ряда подобных фактов, приведенных Ферриером, Гиббертом и другими авторами, в последнее время касавшимися этой темы, можно, мы думаем, несколько усомниться в предположении, что наружные органы могут по различным причинам быть столь сильно нарушенными, давая мозгу неверные представления об окружающем мире, и что человек в таких случаях действительно видит пустые и фальшивые формы и слышит идейные звуки, которые представители примитивных обществ, естественно, относят к действию демонов или бесплотных духов. В таких несчастных случаях пациент в интеллектуальном отношении находится в положении генерала, лазутчики и соглядатаи которого подкуплены врагом и который должен погрузиться в трудную и тонкую работу по изучению и корректировке с помощью собственных аргументов надежности их отчетов, слишком несопоставимых, чтобы им можно было доверять.

Но для такого предположения есть правило, о котором стоит упомянуть. Те же самые ряды нарушений органов чувств, которые, как продолжительное расстройство зрения, явились темой нашего последнего рассказа о призраках кошки, вальяжного церемониймейстера и рокового скелета, могут быть на короткий или почти молниеносный миг видениями у человека, в иных отношениях все прекрасно видящего. Такие преходящие обманы органов чувств, если они встречаются у людей с сильным интеллектом и образованием, дают много оснований для критики, и после обдумывания их характера нереальные представления о происходящем заменяются истинными. Но во времена невежества эти примеры, в которых любой объект воспринимается неверно либо из-за органов чувств, либо из-за воображения, либо из-за совместного их влияния, в течение короткого времени могут быть приняты за прямое свидетельство сверхъестественного призрака; такое доказательство тем более трудно оспаривать, если фантом был засвидетельствован человеком разумным, занимающим высокое общественное положение, который может удовольствоваться констатацией этого факта и не имеет времени или желания исправить свои первые впечатления. Эти виды обманов так часты, что один из величайших поэтов настоящего времени ответил леди, спросившей его, верит ли он в призраков: «Нет, мадам, я слишком много видел их сам». Я могу привести один или два примера подобного рода.

Первым будет призрак Мопертюи, явившийся коллеге-профессору Королевского общества в Берлине.

Это чрезвычайное происшествие было описано в «Трудах общества», а затем было приведено господином Тибо[34] в мемуарах о Фридрихе Великом и его дворе в Берлине.

Необходимо предварительно пояснить, что г-н Гледич[35], с которым все это приключилось, был первоклассным ботаником, занимавшим должность профессора натурфилософии в Берлине, и всегда пользовался уважением как серьезный человек с простым и спокойным характером.

Вскоре после смерти Мопертюи г-н Гледич проходил через холл, в котором Академия проводила свои заседания; он намеревался произвести некоторые перестановки в кабинете естественной истории, который был на его попечении, и планировал сделать это в четверг, к заседанию; войдя в холл, профессор заметил неподвижный призрак г-на де Мопертюи, располагавшийся слева в верхнем углу и глядевший на него. Времени было около трех часов пополудни. Профессор натурфилософии слишком хорошо был знаком с физиологией, чтобы предположить, что покойный президент их Академии, умерший в Бале, в семье Бернулли[36], снова мог собственной персоной оказаться в Берлине. Он принял призрак за фантом, вызванный расстройством его собственных органов чувств. Г-н Гледич пошел по своим делам, не останавливаясь более чем было нужно, чтобы точно установить появление этого объекта. Но он сообщил о видении своим коллегам и уверил их, что оно имело совершенно тот же вид, что и настоящий Мопертюи. Когда вспомнили, что Мопертюи умер вдали от Берлина, когда-то места его триумфа, погубленный дерзкими нападками Вольтера[37] и лишившийся защиты Фридриха, неудивительно, что это подействовало на воображение представителя науки, которому его eidolon[38] явился в холле, где он раньше был так возвеличен.

Рассеянный профессор не продолжил своего расследования далее — до глубины, на которую проник отважный солдат, из уст которого личный друг автора получил следующее описание аналогичной истории.

Капитан К*** был коренным британцем, но воспитан в Ирландской бригаде[39]. Он был человек безграничного мужества, которое проявилось в необыкновенно отчаянных приключениях в первые годы французской революции, и несколько раз привлекался королевской семьей к выполнению очень опасных поручений. После смерти короля он вернулся в Англию; это произошло после следующего события.

Капитан К*** был католиком и, по крайней мере в то время, когда с ним случилось несчастье, искренне выполнял все обеты своей религии. Его исповедовал священник, бывший духовником и у многих высокопоставленных лиц на западе Англии; он был капелланом в храме, располагавшемся в четырех милях от того места, где жил капитан К***. Приехав однажды утром навестить этого человека, его подопечный с сожалением обнаружил, что тот очень страдает от опасной болезни. Он уехал в большом опасении и даже страхе за жизнь своего друга, и это чувство навеяло ему много других болезненных и неприятных воспоминаний. Они занимали его до того часа, когда он собрался ложиться в постель, и тут он, к своему удивлению, увидел в комнате фигуру исповедника. Он окликнул его, но не получил ответа — только глаза воспринимали появление этого человека. Решив довести дело до конца, капитан К*** пошел в сторону фантома, казалось, постепенно отступавшего перед ним. Таким образом, тот обошел вокруг кровати, потом, казалось, опустился в кресло и остался там в сидячем положении. Чтобы окончательно удостовериться в существовании призрака, капитан сам сел в то же кресло, убедившись таким образом, что это наверняка была иллюзия, тем не менее, если бы он узнал, что его друг умер примерно в то же самое время, он затруднился бы правильно определить это видение. Но так как исповедник поправился и, по словам доктора Джонсона[40], «ничего не произошло», этот случай оказался замечателен только тем, что показывает, как этот мужчина с крепчайшими нервами тем не менее не свободен от таких заблуждений.

Есть и другой пример иллюзии той же самой природы, за достоверность которого мы имеем веские основания ручаться, хотя по определенным причинам и не даем имен участников. Некоторое время спустя после смерти известного современного поэта, при жизни занимавшего большое место в умах общества, его друг-литератор, хорошо знакомый с покойным, в сгущающихся сумерках осеннего вечера читал одну из публикаций о привычках и взглядах выдающейся личности, которой больше не было с нами. Как читатель он наслаждался тесной дружбой с покойным и очень заинтересовался публикацией, содержавшей несколько деталей, касающихся его и некоторых друзей. Кроме него в комнате находился посетитель, также занятый чтением. Кабинет выходил в прихожую, довольно причудливо украшенную произведениями искусства, шкурами диких животных и тому подобными диковинами. Когда он отложил книгу и прошел в холл, освещенный луной, то увидел прямо перед собой точное воспроизведение своего стоящего в полный рост умершего друга, воспоминания о котором так сильно подействовали на его воображение. Он остановился на какой-то момент, отметив удивительную точность особенностей одежды и позы знаменитого поэта. Пораженный, однако, этим заблуждением, он не испытал никаких чувств от такой необычайной точности сходства и двинулся в сторону фигуры, по мере его приближения распадавшейся на различные составные части. Зто был просто экран, занятый пальто, шалями, пледами и аналогичными предметами, обычно находящимися в сельских прихожих. Свидетель всего этого вернулся на свое место, откуда он видел все это, и пытался изо всех сил припомнить образ, бывший столь поразительно жизненным. Но это было не в его силах, и человек, который был свидетелем появления призрака, или, более точно, чье возбужденное состояние оказалось причиной его появления, смог только вернуться и рассказать молодому человеку, которого покидал, какую удивительную галлюцинацию пережил.

Есть много причин считать, что примеры такого рода часты среди людей определенного темперамента, и когда такое происходило в раннем периоде развития общества, они почти наверняка считались реальными, хотя и сверхъестественными явлениями. Они отличались от тех, что были у Николаи и других, ранее упомянутых, так как длились очень недолго и не представляли привычного или серьезного нарушения. Явление призрака Мопертюи господину Гледичу, католического священника капитану К***, призрака покойного поэта его другу являются характерными примерами такого рода. Можно сказать, что они имеют аналогию с предыдущими, в которых внезапное и временное нервное возбуждение приводит к серьезной болезни с нервным расстройством. Но даже доказав это, труднее низвести такие моментальные впечатления обратно в их реальную сферу оптических иллюзий, так как они много лучше согласуются с нашей гипотезой о проблесках из будущего мира, чем те, в которых видение продолжается или повторяется часами, днями и месяцами, предоставляя возможность определить на основании других обстоятельств, что симптом происходит из-за расстроенного здоровья.

Прежде чем сделать заключение, что эти наблюдения основаны на обманах чувств, мы должны заметить, что глаз является органом чувств, наиболее значащим для реализации в нашем мозгу образов внешних объектов, и что когда орган зрения поражен на большее или меньшее время и в большей или меньшей степени, его неверное представление о зрительных объектах особенно склонно к созданию таких галлюцинаций, которые мы только что детально описывали. Тем не менее другие чувства или органы, в свою очередь и в меру своих возможностей, готовы так же формировать фальшивые или сомнительные впечатления, вводящие в заблуждение (вместо того, чтобы информировать) ту часть мозга, к которой они адресованы.

Что касается уха, следующего по важности органа после глаза, то здесь мы постоянно обманываемся звуками, воспринимаемыми неточно и ошибочно. Из-за ложных впечатлений, полученных от этого органа, последствия бывают точно такие же, как и от обманов органа зрения. Возникает целый класс призраков, основанных на неточном и несовершенном слухе. Возбужденному и малочувствительному состоянию органа слуха мы обязаны существованием того, о чем Мильтон[41] так возвышенно говорит:

В песках, в лесах, на берегу реки

Мужские имена нам шепчут ветра языки.

(О голосах незримых, нас зовущих

На берегах и отмелях пустынных).

Нарушения в органе слуха создают также такие естественные причины для тревог, что мы меньше сочувствуем страхам Робинзона Крузо, увидевшего отпечатки ноги дикаря на песке, чем человеку, просыпающемуся оттого, что кто-то произносит его имя на уединенном острове, где нет никого, кроме потерпевшего кораблекрушение мореплавателя. Среди ряда призраков, появляющихся в связи с нарушениями слуха, мы можем привести призрачные голоса, которые туземцы Гебридских островов признавали за верный признак надвигающегося рока. Голос отсутствующего или, может быть, умершего родственника был в таких случаях слышен как повторение его имени. Иногда такой голос объявлял человеку о его близкой смерти, и для других не было ничего необычного в том, если человек, который так фантазировал, впоследствии умирал; по той же самой причине чахнут и погибают негры, если попадают под проклятие женщин оби[42], или камбро-бритонец[43], когда его имя с определенными церемониями помещается в известный колодец проклятий, тем самым посвящая его духам ада, погибает, словно его обрекли на смерть. Следует также упомянуть, что доктор Джонсон сохранил глубокое впечатление, когда он открыл дверь дома своего коллеги и услышал голос своей матери, зовущей его по имени, хотя она находилась в это время за много миль оттуда. Похоже, он был разочарован, что после этих окликов, звучавших совершенно сверхъестественно, не последовало никакого продолжения. Нет необходимости подробно останавливаться на таком виде обмана слуха, так как любой может припомнить достаточно аналогичных примеров. Можно даже сказать, что все стремятся рассказать о редких случаях обмана слуха. Так, например, около двух лет назад автор прогуливался в дикой и уединенной местности со своим молодым другом, который был очень активен, несмотря на сильную глухоту, как вдруг ему показалось, что он иногда слышит доносящиеся издалека звуки стаи гончих псов. Так как стояло лето, то, немного поразмышляв, он решил, что это не может быть шум, исходящий от охоты с гончими, но тем не менее несколько раз он снова как бы слышал предполагаемый шум гона. Он позвал своих собак, ибо две или три из них сопровождали его на прогулке. Те спокойно подошли, и было очевидно, что они не имеют никакого отношения к звукам, привлекшим внимание автора, поэтому он не удержался и сказал своему спутнику: «Ну, сейчас я особенно сожалею о вашей болезни, иначе бы предложил вам послушать крик Дикого Охотника»[44]. Поскольку молодой джентльмен пользовался слуховой трубкой, он повернулся, когда с ним заговорили, и стала ясна причина этого феномена. Предполагаемый далекий звук на самом деле раздавался вблизи, будучи отзвуком ветра в инструменте, которым был вынужден пользоваться юноша, но который при других обстоятельствах никогда не издавал звуков, услышанных его старшим другом.

Следует только добавить, что чисто надуманное поверье о существование Дикого Охотника в Германии, видимо, имело свое происхождение в склонности, под влиянием обманов органов слуха, с почтением относиться к многочисленным звукам, что слышны в глубине непроходимых лесов. Тот же след можно видеть в сходном шотландском суеверии, так тонко описанном безымянным автором «Альбании»[45]:

Там, с дней надменных танов Росса,

Готовы были всякий день

Устраивать ловитвы — на оленя.

На волка злобного. И часто звук рогов

Охотничьих вдруг раздавался,

Сначала в отдаленье, а потом

Все ближе, и вторили ему

Собачий лай и ржанье лошадей,

И крики возбужденных от погони,

И горестный оленя всхлип, и свист

Стрелы, и громовой копыт раскат.

И прядала ушами телка,

Что на лугу паслась, и невзначай

Глядел по сторонам пастух, ища,

Откуда этот гомон и смятенье.

Но на холмах, как прежде, ни души,

И только дрожь по телу от предчувствий

Дурных, ничем, увы, не объяснимых —

В разгаре день, час призраков далек.

И злобным духам время не приспело

Еще пугать; но стынет в жилах кровь...

Необходимо также помнить, что обманы органов слуха, производимые чревовещанием или какими-то еще способами, могут быть причиной многих самых удачных мистификаций, которые доверчивые люди принимают за потусторонние голоса. Органы осязания, похоже, менее подвержены обманам, чем органы зрения или обоняния, известно немного случаев, когда они становятся столь ненадежными, как глаз или ухо, получающие информацию об объектах с большего расстояния и с меньшей точностью. Тем не менее есть одна ситуация, при которой орган осязания, так же как и другие, способен ввести своего хозяина в заблуждение по отношению к обстоятельствам, которые на него воздействуют. Это происходит во время сна, когда спящий трогает рукой какую-нибудь другую часть своего тела. Он, очевидно, в этом случае и актер, и зритель, одновременно хозяин и органа осязания, и того, который трогает; в то же время, чтобы усложнить вопрос, рука одновременно не только трогает какую-то часть тела, но и получает ощущение от этого прикосновения; то же самое относится и к этой части тела, которая одновременно и ощущает прикосновение руки, и передает в мозг сообщение о ее размере и других свойствах. Когда, как и во время сна, пациент не понимает, что оба органа — его собственные, его мозг испытывает затруднение от сложности ощущений, идущих от двух частей тела, на которые одновременно происходит воздействие, и это взаимное воздействие и способствует созданию клубка противоречий в теории снов. Эта особенность осязания, не ограничиваемого каким-то отдельным органом, но рассредоточенного по всему телу человека, отмечена Лукрецием[46]:

Ut si forte manu, quam vis jam corporis, ipse

Tute tibi partem ferias, aeque experiare.

( В чем непосредственно сам убедишься ты, если рукою

Как-нибудь тело свое по любой его части ударишь).

Замечательный пример иллюзии, связанной с осязанием, был рассказан мне одним покойным пэром. Он заснул с неприятными ощущениями, возникшими от расстройства желудка. Обычно они проявлялись в виде ряда зрительных ужасов. В конце концов все они суммировались в ощущение, что призрак мертвеца держит спящего за запястье и пытается вытащить его из кровати. Он проснулся в ужасе и все еще чувствовал холодную мертвую хватку трупа на правом запястье. Прошла целая минута, прежде чем он обнаружил, что его собственная левая рука онемела и что ею он случайно обхватил свою правую руку.

Органы вкуса и обоняния, равно как и осязания, передают более точные сведения, нежели глаз и ухо, и гораздо менее вероятно, что эти органы чувств способствуют возникновению иллюзий. Мы видим, что вкус питающегося овсянкой безумца вступает в противоречие с тем, что говорят ему глаза, уши и осязание, создающие приятные видения, превращающие его палату в позолоченное жилище. Вкус тем не менее является органом, который тоже можно обмануть, как и другие органы чувств. Самый изощренный и проницательный бонвиван теряет свою способность разбираться в сортах вин, если его вкусу не будут помогать глаза,— это значит, что стаканы для него неразличимы, если у него завязаны глаза. Более того, мы склонны верить, что отдельные лица умирали, убежденные, что приняли яд, когда на самом деле лекарство, которое они проглатывали вместо него, было безвредно или обладало тонизирующими свойствами. Желудочные колики вряд ли имеют отношение к предмету нашего исследования и связаны с ними разве что тем же самым образом, каким эти колики после сытного ужина усугубили доблесть отважного Тэма О’Шентера[47] — человека, который ничуть не испугался ведьм, если верить словам поэта:

Ах Джон Ячменное Зерно!

В твоем огне закалено,

Оживлено твоею чашей,

Не знает страха сердце наше.

От кружки мы полезем в ад.

За чаркой нам сам черт не брат!

( Пер. С. Маршака).

Орган обоняния в его обычном состоянии не очень связан с нашей темой. Правда, мистер Обри[48] говорит нам о призраке, который, исчезая, оставляет особый запах и гнусавый звук, а народное поверье приписывает присутствию дьявола сильный запах серы. Такое сопровождение, следовательно, обычно связано с другими поводами для обмана. Если, как нас уверяет общественное мнение, которое отчасти одобряется доктором Гиббертом, вдыханием некоторых газов или запаха ядовитых трав колдуны могут настроить человека так, что он поверит, что видит привидения; очевидно, ноздри устроены так, чтобы вдыхать курящиеся вещества точно так же, как человек поглощает их ртом.

Итак, довольно извилистым путем я подошел теперь к заключительной стадии письма, главная тема которого — показать, от каких свойств нашей природы, умственных или телесных, возникает эта предрасположенность верить в сверхъестественное. Это, я думаю, приводит к выводу о том, что человечество с самого раннего периода своего развития уже имело мозг, подготовленный для восприятия таких случаев, доказывающих существование мира духов; это предполагает как неоспоримую истину, что каждый человек, от монарха до нищего, который однажды сыграл свою роль на сцене жизни, продолжает существовать и может снова и снова появляться в бесплотном виде, если будет угодно небу, чтобы мы знали; вопреки всему ему будет позволено или предопределено смешиваться с теми, кто еще остался в своем теле. Абстрактная возможность появления призраков должна приниматься каждым, кто верит в Бога и его сверхъестественное всемогущество. Но воображение дает свои объяснения, основанные на убедительных доказательствах. Иногда наши бешеные и неукротимые страсти, возникшие от скорби по нашим друзьям, угрызения совести за совершенные преступления, наше патриотическое чувство или глубокая преданность — те или другие бурные проявления проблем морального характера в ночных видениях или в экстазе увлечения днем, убеждают нас, что мы являемся свидетелями такой сверхъестественной связи, возможность которой отрицать не можем. В других случаях органы тела вводят мозг в заблуждение. Больные, в расстроенном состоянии, или неправильно реагирующие глаза и уши передают пациенту неправильные ощущения. Очень часто в одно и то же время существуют и умственное расстройство, и физический обман органов чувств, и вера человека в феномен, представленный этими органами чувств, причем вера эта совершенно ошибочная, хотя она тверже и легче приводит к мысли, что физическое впечатление соответствовало умственной активности.

При таком большом количестве случаев, воздействующих разным образом друг на друга или существующих иногда раздельно на ранних стадиях развития общества, должно было быть много внешне достоверных случаев общения со сверхъестественным миром, достаточно удовлетворительных, чтобы удостоверить характерные примеры общего плана, которые внушают нам веру в бессмертие души. Эти примеры несомненного появления призраков (так как они считаются бесспорными) попадают, словно семена из руки землепашца, в плодородную и подготовленную почву и обычно сопровождаются обильным урожаем вымыслов о сверхъестественном, которые имеют свое происхождение в обстоятельствах и законах священной и светской истории, торопливо подогнанной и извращенной по сравнению с ее настоящим смыслом. Это будет предметом моего следующего письма.

Письмо II.

Последствия грехопадения для связи человека с миром духов. — Результаты Всемирного потопа. — Жрецы фараона. — Текст книги «Исход» о колдуньях. — Слово «колдунья» в просторечии значит «отравительница» — Или. если в Священном Писании оно означает также предсказательницу, она должна в любом случае иметь совсем другой характер, чтобы ее не опознали. — Первоначальное «Chasaph»[49]. означает человека. который имел дело с ядами, или тех, кто общался с ближними духами, но отличается от европейской ведьмы средних веков. — Таким образом, ведьма — не соучастница искушения Иова. — Колдунья у иудеев, вероятно, не выше рангом, чем женщина-предсказательница. — Все-таки это было преступление. заслуживающее смерти, так как имело целью лишение Иеговы верховной власти. — Другие тексты Библии сходным образом говорят скорее о предсказательнице судеб или женщине-пророчице, чем о том, что теперь называют ведьмой. — Пример Аэндорской волшебницы. — Рассказ о ее встрече с Саулом. — Называемая некоторыми просто обманщицей, другими колдуньей, достаточно могущественной, чтобы вызвать своим искусством дух пророка. — Трудности, характерные для обеих позиций. — Компромиссная точка зрения полагает, что. Всемогущий мог усилием воли заменить Самуила, или Божий Дух в его характере, для обмана, который намеревалась совершить ведьма. — Возобновление спора, показывающего, что Аэндорская волшебница значила что-то совсем другое, нежели то, что отвечает современным представлениям о колдовстве. — Колдуньи, упоминаемые в Новом Завете, менее отличаются от современных представлений о колдовстве, чем колдуньи из книг Моисея: они, видимо, не обладают могуществом, приписываемым магам. — Догматы веры, которые мы можем найти в Священном Писании в связи с этой темой. — Возможно, что могут существовать определенные силы, которым Всемогущий повелел быть низшими и даже дьявольскими духами, и в некотором смысле языческие боги могут считаться демонами. — Более часто, и в общем смысле, они ими и были, но представляли собой только деревянные колоды, без чувств или какой-либо силы, и их культ был основан на обмане. — Мнение о том, что оракулы молчали в первобытном обществе, принятое Мильтоном. — Случаи одержимости. — Воплощенная одержимость прекратилась, вероятно, в то же самое время, как были явлены чудеса. — Точка зрения католиков. — В итоге ведовство, как это слово интерпретировалось в средние века, никогда не встречалось в Моисеевом законе или евангельских заповедях. — Оно возникает в ранний период, когда христиане считали богов мусульман или язычников демонами, а их служителей — фокусниками или магами. — Пример сарацин и жителей Северной Европы, еще не обращенных в христианство,— Боги Мексики и Перу, к которым относились так же. — То же у жрецов Северной Америки. — Мнение Мэзера[50]. — Джибб, предполагаемый маг, преследуемый другими раскольниками. — Заключение.

Вопрос о том, какая степень связи существовала между людьми и обитателями иного мира, когда наши предки получали повеления от Создателя, может быть только темой бесполезных рассуждений. Мы не слишком, видимо, преувеличиваем, когда вместе с Мильтоном считаем, что одним из необходимых последствий похищения «запретного плода» было удаление от небесной сущности созданий, хотя и бывших в первооснове немного ниже, чем ангелы, но наказанных через лишение бессмертия и постепенный переход в низший ранг.

Возможно, однако, что чрезвычайное долгожительство допотопных смертных в значительной мере притупляло осознание ими того, что они находятся под знаменем Азраила[51], ангела смерти, и отделяло на слишком большой промежуток времени преступление от наказания. Но после карающего Потопа родилась новая раса людей, чья жизнь постепенно сокращалась и которые, будучи допущены до более тонкой и исключительной близости с существами, обладавшими более высоким рангом в мироздании, занимали, конечно, более низкое положение в том мире.

Тем временем, пока Всевышний с удовольствием продолжал являть себя тем, кого предназначили быть отцами избранного народа, мы поняли, что грешники, возможно, с помощью падших ангелов, могли доказать свой ранг и пытались противостоять пророкам бога Израиля. Остается неясным, было ли это колдовством или фокусничеством, что жрецы фараона, повелителя Египта, соперничали с Моисеем, перед лицом фараона и народа они превратили свои жезлы в змей и имитировали несколько вспышек чумы, предсказанной обреченной стране.

Эти возможности магов, полученные, однако, в результате либо связи со сверхъестественными силами, либо благодаря знанию всевозможных уловок и искусному их выполнению, были широко известны, и кто мог сомневаться, что хотя мы и можем быть оставлены в неведении, но, уважая их искусство и источник, из которого оно было получено, мы говорили всем: разве нам важно знать? Мы прибыли сюда в тот период, когда Всемогущий создавал законы для своего избранного народа, не получив точного знания о том, преступление ли колдовство или это общение между миром духов и телесными существами, которое по замыслу дьявола либо существовало после потопа, либо появлялось с явными признаками божественного гнева.

Но в законе Моисеевом, продиктованном самим Богом[52], был объявлен текст, который входит в уголовный кодекс всех христианских народов и послужил основанием для многих кровопролитий и жестокостей, либо потому, что был неправильно понят, либо потому, что, будучи рассчитан исключительно на израильтян, стал частью судебной практики Моисея и был отменен, как и большая часть этого закона, более милосердным и мягким отправлением судопроизводства согласно Евангелию. Упоминаемый текст представляет собой стих из двадцать второй главы Исхода: «Ворожеи не оставляй в живых»[53].

Многие ученые мужи утверждали, что в этом замечательном отрывке еврейское слово «chasaph» значит всего лишь отравитель, как и слово veneficus, которым воспроизводится в латинской транскрипции слово, обозначающее старика от 70 до 80 лет. Другой ученый муж убеждал, что это слово обозначает также и колдуна и может быть понято как указание на человека, который может вредить здоровью — своему или своих соседей, отдельным органам или имуществу либо вредными дозами снадобий, либо амулетами или подобными им мистическими средствами. В этом отношении колдуньи Священного Писания, возможно, имеют сходство с колдуньями древней Европы, которые хотя и могли быть не принимаемы в расчет при всем их искусстве и силе, поскольку они не ограничивались своими чарами и заклинаниями, но могли восполнять нехватку своей способности вредить использованием настоящего яда, так что эпитеты «колдунья» и «отравительница» были почти синонимами. Известно, что отличительной чертой многих темных злодеяний было то, что они были чем-то связаны с тайными и запрещенными видами искусств. Таково было заключение в обвинительном акте тем, кто был связан со знаменитым убийством сэра Томаса Овербери[54]. Было установлено, что когда искусство матушки Форман и других ведьм не смогло повлиять на жизнь жертвы, применение яда оказалось намного более надежным и успешным. Могут быть приведены и другие многочисленные тому подобные примеры. Но предполагая, что еврейская колдунья действовала только своими чарами, заклинаниями или другими такими средствами, которые могли быть безвредными, не обращаясь за помощью к демонам или близким духам, связь между заклинателем и демоном должна быть совсем иного характера, по закону Моисея, откуда впоследствии и стало понятно, что такое колдовство. Контракта о подчинении дьявольской власти не было, никаких адских печатей или знаков принадлежности к этой роковой секте, никаких пиров Сатаны и его ведьм и никаких болезней или несчастий, причиненных добрым людям. По крайней мере, в Священном Писании нет ни слова, позволяющего нам считать, что такая система существовала. Напротив, нам говорят (насколько это буквально или метафорически, не нам судить), что, когда враг рода человеческого захотел до конца проверить добродетель Иова, он обращался за разрешением к Всемогущему, который давал ему свободу испытать своего верного слугу целым ураганом несчастий во славу его веры в Создателя. Произойди такие события в более поздние дни, было бы объявлено о колдовстве, ведовстве и чарах, и дьявол вместо того, чтобы действовать самому, призвал бы своих слуг — колдуна или ведьму, дабы использовать их как подручное средство. Точно также Сатана желал, чтобы у него был Петр, чтобы сеять Петра как пшеницу[55], однако использования ведьм и колдунов тут нет и в помине. Исходя из того что во времена Моисея возможности ведьм были ограничены, приступая к расследованию действий некоего ложного божества или реального духа зла, предсказателя будущего, можно ли сказать, что подобное преступление заслуживает сурового наказания, смерти? Чтобы ответить на этот вопрос, мы должны подумать о том, какова цель особой милости Моисея сохранить знание истинного божества в душах избранных и выделенных людей. Бог Иакова показал себя как Бог, ревнивый ко всем, кто свернул с пути истинного культа Иеговы, переметнулся к другим богам, дьяволам или дьявольским духам, богам соседей-язычников. Отойти от верности Истинному Богу для того, чтобы начать молиться бессмысленным бревнам и камням, которые не могли им ответить, значило, по еврейским законам, поднять мятеж против своего собственного Господа Бога и в таком случае подвергнуться серьезному наказанию. Таким образом, пророки Ваала[56] заслуженно подвергались смертной казни независимо от успехов, которых они могли достичь в ходе своих заступничеств и заклинаний (усиленных всей их страстностью, так как они ранили себя, наносили порезы, доказывая тем самым крайнюю бесполезность своих действий и навлекая на себя осмеяние пророка), потому что были виновны в отступничестве от истинного Божества, служили и призывали других служить ложному богу Ваалу. Еврейский колдун, следовательно, или колдунья, которая вступала или пыталась вступить в связь с духом зла, по закону наказывались смертью, хотя их связь с миром духов могла и вовсе не существовать или на деле быть менее близкой, чем приписывалась колдуньям более позднего времени. Существование этого закона против колдунов в Ветхом Завете не оправдывало строгости подобных законов соответственно откровениям христиан против лиц, обвиняемых в различных преступлениях. В другом отрывке вновь упоминаются действия этих лиц, названных в Священном Писании колдунами, и опять заявляется, что колдовство или волшебство Ветхого Завета состоит в общении с идолами и просьбах советов у лжебогов, другими словами, в идолопоклонничестве, которое, не говоря о повторных запрещениях, примерах и суждениях, все еще является преобладающим преступлением у израильтян. Отрывок из Второзакония гласит: «Когда ты войдешь в землю, которую дает тебе Господь Бог твой, тогда не научись делать мерзости, какие делали народы сии: не должен находиться у тебя проводящий сына своего или дочь свою чрез огонь, прорицатель, гадатель, ворожея, чародей, обаятель, вызывающий духов, волшебник и вопрошающий мертвых: ибо мерзок пред Господом всякий, делающий это, и за сии-то мерзости Господь Бог твой изгоняет их от лица твоего». Подобные угрозы встречаются в девятнадцатой и двадцатой главах книги Левит[57]. Таким же образом обвиняют Манассию[58], что он заставлял своих детей проходить через огонь, наблюдал времена (?), использовал чародейство и колдовство и имел дело с близкими духами (?) и жрецами. Эти отрывки кажутся противоречащими прежним в отношении классификации колдовства среди других отступничеств от пророков Божиих, предпринятых, чтобы получить ответ с помощью общения со сверхъестественными силами у окружающих их язычников. Чтобы понять тексты в других отношениях, кажется необходимым сложить современную систему волшебства со всеми неестественными и невозможными отклонениями от здравого смысла, с преступлениями человека, который в наши дни советуется с оракулом Аполлона — с главным проступком у евреев, но, конечно, простительным прегрешением у невежественных и заблудших язычников.

Чтобы показать природу еврейской колдуньи и ее запрещенную преступную деятельность, те, кто писал на эту тему, естественно, подробно останавливались на беседе Саула и Аэндорской волшебницы. Единственный детальный и подробный отчет об этом событии найден в Библии; факт, который, кстати, доказывает, что преступное колдовство (строго наказываемое в случае его обнаружения) нечасто встречалось среди избранного народа, который радовался такому своеобразному проявлению присутствия Всемогущего. Библия передает нам только общий факт (главным образом ради поучения) беседы колдуньи и царя Израиля. Известно, что Саул, впавший в уныние и обескураженный общим отступничеством своих подчиненных и сознанием своего недостойного и неблагодарного непослушания, отчаявшись получить ответ от обиженного Божества, которое раньше разговаривало с ним через своих пророков, наконец в отчаянии решил пойти к колдунье. Тем самым он оказался замешанным в преступлении, связавшись с человеком, которому по закону грозит смертная казнь: этот приговор за подобные деяния часто объявлял сам Саул. Библия в общих чертах говорит о том, что царь приказал колдунье вызвать дух Самуила; женщина воскликнула, что боги поднялись из земли; Саул требовал более подробного описания призрака (которого он, следовательно, сам не видел); что она описала его как фигуру старика в мантии. В этой фигуре царь нашел сходство с Самуилом и, понурив голову, услышал от призрака, говорящего через предсказательницу, грустное пророчество собственного поражения и смерти. В этом описании хотя и сказано все, что необходимо, чтобы преподать нам этот ужасный моральный урок, тем не менее нет сведений о времени появления призрака, что должно быть верным признаком того, что нам нет смысла с ним знакомиться. Невозможно, например, наверняка определить, присутствовал ли Саул в тот момент, когда женщина произносила заклинания, или даже он сам видел то явление, которое пифия[59] описала ему. Еще более сомнительным остается вопрос, действительно ли это было на самом деле или пифия и ее помощница просто использовали шанс предсказать поражение и смерть павшему духом царю как случайность, которую обстоятельства, в которых он оказался, делали весьма вероятной, так как он был окружен превосходящим его войском филистимлян, а его характер солдата говорил о том, что он не переживет поражения, ведущего к потере его царства. С другой стороны, допустив, что призрак был действительно проявлением сверхъестественных сил, мы с такой же неуверенностью можем говорить о его природе или силах, с помощью которых он был вызван. Неприятная вещь, как объявлено, так как предполагаемый дух Самуила спрашивает, почему ему неспокойно в могиле. Была ли власть колдуньи над невидимым миром так велика, что, как Эрихто языческого поэта[60], она могла нарушать сон праведника, тем более — такого важного пророка, как Самуил, и можем ли мы предполагать, что тот, к кому нисходил дух Господень, даже когда он был смертен, будет потревожен в своей могиле голосом отвратительной колдуньи и по просьбе царя-изменника? Разве Истинный Бог отказал Саулу в ответе его пророкам, и могла ли колдунья заставить настоящий дух Самуила, несмотря ни на что, отвечать? Обескураженные такими трудностями, мы можем прибегнуть к другому объяснению, которое, не будучи свободным от некоторых возражений, связанных с двумя маловероятными предположениями, все-таки отвечает другим. Предполагается, что имело место что-то подобное тому замечательному случаю, который помешал заранее намеченной цели пророка Валаама[61] и вынудил его изменить преднамеренный ход благословений. Согласно этой гипотезе, гадалка из Аэндора собиралась пробовать на Сауле свои фокусы или уловки, применявшиеся для более простых клиентов, которые прибегали к ее дару прорицательницы. Если допустить, что в те дни, когда законы природы часто отменялись по воле Божественной Силы, между смертными и духами допускалось своего рода жульничество, в таком случае мы должны предполагать, что женщины действительно ожидали или надеялись вызвать какое-то сверхъестественное явление. Но в любом случае это второе решение вопроса предполагает, что воля Всемогущего заменяется в этом замечательном случае на фантасмагорию, придуманную колдуньей, духа Самуила в его земном обличье или, если читатель может думать, что это более похоже, некоего доброго ангела, посланца милости богов, в подобии изгнанного пророка и, к удивлению самой пифии, замене жульнического фарса или мелкого колдовства, которое она намеревалась совершить, на глубокую трагедию, способную устрашить сердце закоренелого тирана и дать ужасный урок на будущие времена. Это толкование имеет то преимущество, что объясняет удивление колдуньи при виде неожиданных последствий ее собственных заклинаний, а также и неудовольствие мнимого духа Самуила, подчиненного ее влиянию. Это не очень хорошо совмещается с недовольством Самуила, что его «обеспокоили», так как нельзя было предположить, что пророк или любой добрый ангел, носящий его обличье, могут быть недовольны призраком, который выполнял прямую волю Бога. Если, однако, понять эту фразу не как ропот против воли Провидения, но как упрек пророку, бывшему другу Саула, что его грехи и недовольства, вызвавшие появление призрака Самуила, оторвали пророка на какое-то время от наслаждений и отдыха на небесах, чтобы посетить еще раз это место смертей, грехов, печалей и несчастий, то слова эти могут, согласно этой интерпретации, выражать не больше недовольства, чем может произнести дух совершенного человека или благожелательного ангела, которому он может быть представлен. Следует отметить, что книга премудрости Иисуса, сына Сирахова, приемлет изменившегося Самуила; о нем, «возлюбленном Господом», говорится, что «Он пророчествовал и по смерти своей, и предсказал царю смерть его»[62]. Оставив дальнейшее обсуждение этого темного и трудного вопроса тем, чьи исследования позволяют им высказывать свои суждения по такому сложному поводу, мы можем сказать: стало ясно, что Аэндорская волшебница была не тем, за кого ее принимали наши предки: она не могла превращать себя и других в призраки более примитивных животных, вызывать и прекращать бури, она не посещала всякие компании, присоединяясь к пирушкам злых духов, и по их совету и с их помощью не губила человеческие жизни, не уничтожала плоды земные и не совершала чудеса такого размаха, что они могли изменить земли. Аэндорская волшебница была только предсказательницей, к которой, отчаявшись получить помощь или совет от Всемогущего, обратился в своем ужасном положении владыка Израиля и с чьей помощью, так или иначе, он узнал ужасную правду о своем поражении и смерти. Она была действительно заслуженно подвергнута наказанию смертью за то, что вмешалась в дела настоящих пророков, через которых регулярно становилась известна воля Бога. Но ее существование и ее преступления не могли больше доказывать, что другой класс колдуний, напоминающих ее не более чем сходством имени, существовал в более поздний период или был подвергнут тому же самому наказанию за совсем другой и намного более сомнительный вид проступков, которые при всей своей отвратительности тем не менее должны быть доказаны, прежде чем последует уголовное обвинение.

Что бы мы ни думали о других случайных выражениях в Ветхом Завете, нельзя сказать, что в какой-то части этого священного тома встречается текст, указывающий на существование системы колдовства, по еврейскому закону в каком-либо отношении подобного тому, за которое до последнего времени в уголовных кодексах многих европейских государств объявлялось наказание, намного меньшее по христианскому правосудию, той судебной системе, при которой освобождение рода человеческого от закона Левита[63] было счастливо и чудесным образом завершено. Это последнее преступление предположительно означает тесное взаимодействие, подразумевающее почтение и восхищение со стороны колдуньи, живущей в тесном общении, под руководством, при поддержке и помощи со стороны Сатаны. Действительно, в четырех Евангелиях это слово ни в каком смысле не встречается, хотя если бы возможность такого страшного греха допускалась, не похоже, что надо было бы бежать от предупреждающего осуждения Сына Божьего, который пришел взять на себя все грехи мира. Святой Павел, действительно, мельком упоминает грех колдовства как главный после неблагодарности, и в плотских грехах он ставится сразу после идолопоклонничества, такое расположение грехов склоняет нас к мысли, что колдовство, упоминаемое апостолом, должно быть аналогично таковому в Ветхом Завете и равнозначно обращению за помощью к предсказателям или аналогичным ему запретным попыткам заглянуть в будущее.

Колдуньи также присоединялись к другим преступникам в Книге Откровений, как изгоняемые из града Господня. На основе случайных наблюдений, которые указывают на существование так называемого греха, но не говорят о его точнойприроде, писатели, изучающие колдовство, пытаются выжать из Нового Завета доказательства преступления, в принципе своем совершенно невозможного. Ни притязания Елимаса[64], именуемого колдуном, ни дерзания Симона, называемого волхвом или волшебником[65], ни присвоение им более высокого ранга, чем мошенникам, которые приняли на себя роль, не имея на нее права, и предъявили свои собственные мистические и нелепые претензии к сверхъестественной силе, соперничая с которой они обсуждали, как распространять Евангелие, и прославились демонстрацией настоящих чудес, сами по себе ничего не доказывают. Ясно, что своим нахальным и богохульным предложением купить часть тех способностей, которые создаются исключительно наитием свыше, маг Симон показал степень своего глубокого языческого невежества, несопоставимого даже с присущим ему умом искусного мошенника. Очевидно, что записной слуга дьявола, назовем его так, должен лучше знать свой ранг и условия, сравнимые с положением апостола, чем делать такое бесполезное и невыполнимое предложение, которым он только обнаружил свои собственные наглость и невежество. Этим наблюдением мы можем закончить наши краткие заметки о колдовстве, как это слово пишется в Библии, теперь нам остается только упомянуть природу демонологии, которую, как это можно понять из священных книг, каждый верующий христианин обязан принять как вещь, про которую сказано и доказано, что она верна. И в первую очередь ни один человек не может прочитать Библию или называться христианином, не уверовав, что в течение времени, охваченного авторами священных книг, Бог, чтобы утвердить веру евреев и преодолеть и уничтожить гордость язычников, совершил на Земле много великих чудес, используя либо добрых духов, передающих его благословение, либо падших ангелов, слуг дьявола, по его воле насылающих на детей Божьих кару или страдания. Это предложение, конечно, признает подлинность чудес в ранний период, когда обычные законы природы иногда отменялись, и допускает подразделение мира духов на ангелов и дьяволов, демонстрирующих свои возможности с разрешения Владыки Вселенной. Во-вторых, сведущие люди считали и доказывали, что идолы язычников были на самом деле дьяволами, или, скорее, что эти враги рода человеческого имели возможность принимать форму или вид этих божков и в определенной степени поддерживали веру поклоняющихся им, совершая мнимые чудеса и отвечая через своих жрецов или их оракулов так, что заблудшие души, обращавшиеся к ним, «могли понять их двояко». Большинство отцов христианской церкви были близки к такому мнению. Эта доктрина имела то преимущество, что могла давать в определенной степени подтверждение многим чудесам, связанным с язычниками или классической историей, которые, таким образом, приписывались деяниям дьявола. Это согласуется также и с текстами Священного Писания, где говорится, что языческие боги все дьяволы и духи зла и египетские идолы назывались, как у Исаии[66], волшебниками, которые были близки к духам и колдунам.

Однако, хотя, без сомнения, люди влияли на богов, которые были на самом деле воплощениями дьявольских страстей человечества (например, своими жертвоприношениями Венере, Вакху, Марсу и т.д.) и, следовательно, можно сказать, в каком-то смысле, они почитали духов зла, мы не можем убедительно предполагать, что хотя бы тысячная часть бесчисленных идолов, почитавшихся язычниками, была одарена сверхъестественной силой. Очевидно, что большая часть подпадала под описание, данное им в другом отрывке Библии, в котором часть дерева, сгоревшего в огне для хозяйственных целей, считается имеющей ту же силу и значение, как и то, из которого вырезано изображение идола, и предпочтительна для поклонения язычников. Это удивительный отрывок, в котором бессилие мертвого камня и грубое невежество поклоняющегося делу собственных рук описаны в 44-й главе пророчеств Исаии[67]. Точные слова текста, так же как и общий смысл, не дают нам поверить, что изображения, созданные обычными художниками, становятся обиталищем или местом отдыха демонов, или источником силы и энергии благодаря своему демоническому влиянию или как-то иначе. Вся система сомнений, заблуждений и уловок, продемонстрированная оракулами, приправлена скорее обычными уловками обманщиков, чем дерзким вторжением демонов. Вне зависимости от силы языческих лжебогов, или дьяволов, если их правильно называть, которым было позволено возникнуть, они, несомненно, находились под общим надзором Провидения, и, хотя нельзя отрицать возможность получения такого разрешения в случаях, нам неизвестных, очевидно, что в священных книгах не упоминается ни одного примера такого влияния, который бы безоговорочно нас в этом убедил. В-третьих, среди отступников-евреев многие начинали поклоняться идолам соседей-язычников. Они также прибегали к использованию чар и амулетов, основанных на суеверном искажении ритуала Левита, с помощью чего они пытались своим колдовством, наблюдениями за внутренностями животных или полетами птиц выведать окольными путями секреты будущего[68]. Но по той же самой причине, которая удерживает нас от высказывания какого-либо мнения о том, до какой степени дьяволу и его ангелам может быть позволено поддерживать обманы языческих жрецов, настолько же мы не можем уверенно заявить, что высшее Провидение может позволить служить таким духам зла, как вышеупомянутые, поскольку у них была свобода направлять расследования этих грехов среди самих евреев. Мы действительно узнали из священных книг, что обещание Бога избранному народу, что если они сами в согласии придут к Закону, который он установит, состояло в расширении их общения с невидимым миром, так что в расцвете сил он одухотворял все вокруг, когда его сыновья и дочери занялись пророчеством, то стариков посещали видения, а молодежь видела сны. Таковы были обещания, данные израильтянам Иоилем, Иезекиилем и другими святыми пророками[69], которых ( израильтян) святой Петр, во второй главе «Деяний святых Апостолов» призывает завершить миссию нашего Спасителя[70]. С другой стороны, не менее очевидно, что Всемогущий, чтобы наказать непослушных евреев, покинул их, оставив им напрасные надежды, и они страдали, обманутые лживыми оракулами, к которым с вопиющими нарушениями его заветов они и вернулись. Удивительный пример это — наказание, начавшееся с того, что Бог оставил Ахава[71] наедине с его злыми умыслами и страданиями, обманутым его лживым духом. В-четвертых, и с другой стороны, уважая отзывы самих судей о действиях Всемогущего, мы можем с уверенностью заключить, что для него не было радостью заниматься выполнением своих решений. Любые виды таких союзов или соглашений между дьяволом и введенными в заблуждение смертными признавались за колдовство и порицались в законах наших предков. Перевод этого слова, казалось, включал в себя немногим более чем искусство обращения с ядами, вместе с пифиями или лжепророками, преступление, однако, очень основательное, так как из-за первого оно означало большой вред для человечества, а из-за второго — прямую угрозу Творцу-законодателю. Действительно, книга Товита содержит отрывок, напоминающий более случай из арабских сказок или готический роман[72], чем часть боговдохновенного текста. В нем говорится, что запахи, издаваемые при жарке печени определенной рыбы, обладают способностью изгонять злого духа, который охранял спальню ассирийской принцессы и удушил семерых женихов одного за другим, когда они приближались к брачному ложу. Но романтический и сказочный стиль этой легенды заставил отцов всех протестантских церквей отрицать этот отрывок среди всего, написанного от Бога, и мы можем, следовательно, извиниться за то, что вошли в обсуждение такого сомнительного свидетельства.

Наконец, при рассмотрении неисчислимых изменений, к которым привело пришествие нашего Спасителя и провозглашение его заповедей, мы можем наблюдать, что, согласно мнению многих мудрых и ученых мужей, только его появление на земле, еще до выполнения его миссии, уже содействовало изгнанию таких языческих богов, которые до этого времени говорили устами оракулов и в какой-то степени подражали действиям Божества. Мильтон в «Потерянном рае», может быть, с уверенностью в своей правоте поддерживает точку зрения, которая отождествляет последователей Сатаны с богами язычников, и в поэтическом тоне, почти ни с чем не сравнимом даже на фоне его замечательного творчества, таким образом описывает в одном из своих ранних произведений[73] исчезновение этих лжебогов в канун счастливого Рождества:

Оракулы молчат.

Ни голоса, ни звука

Не проникает через свод обманных фраз.

И Аполлон уже не в силах прорицать,

И опустел святой Дельфийский храм.

Ни крик ночной, ни заклинанье

Жрецам пророческого дара не вернут.

По-над холмами,

Над пустынным брегом

Плач горестный и трепетный летит.

У родника

В тени тополей

Со вздохом умирает гений.

И нимфы в скорби рвут власы.

И тают в подступающих тенях.

Земля осквернена,

И скверна эта

Стенать благих пенатов вынуждает.

И с ними заодно

В тиши рыдают

Еще недавно гордые фламины.

И кажется, что мрамор слезы точит

Вслед божествам, тоской объятым.

Пеор и Баалим

Ушли из храмов,

И с ними боги древней Палестины.

Небес царица,

Прекрасная Астарта,

Одна осталась посреди развалин.

Аммон Ливийский в рог трубит

И тщетно девы по Таммузу плачут.

И мрачный Молох в тени отступил

И потемнел его зловещий идол

И понапрасну

Звенят цимбалы,

К правителю ужасному взывая.

И прочь спешат уйти

Египта божества, ведомые Исидой.

( Оракулы молчат,

И вновь не зазвучат

Слова лукавы в капище великом.

Се Аполлон свой храм

Спешит покинуть сам,

Дельф огласив нечеловечьим криком.

И жрец с белесыми очами

Уже не будет впредь здесь ворожить ночами.

И слышат склоны гор –

Не волн и ветра спор –

Плач безутешный, жалоб звук унылый.

Священных вод исток

И тополь одинок

Бросает гений места боязливый.

И нимфы, в темных рощах скрыты,

Рвут на себе власы, цветами перевиты.

Средь урн и алтарей -

Полночных сов страшней -

Слышны стенанья: лары и лемуры,

Тревожась в этот час,

Свой подымают глас,

И, бдения прервав, дрожат авгуры.

Кумиров мраморных вот-вот

Не хуже смертных пот холодный прошибет.

Ваал и с ним Пеор

Забыты с этих пор.

Дагона и того алтарь простыл.

Астарта лунорога -

Царица, "матерь бога" -

Не восседает в капище светил.

Аммон не кажет гордый рог.

Таммуз напрасно кровью новою истек.

Гоним тревожной думой,

Бежал Молох угрюмый –

Се идол, догорая, почернел.

Напрасно хор цимбал

Кумира вызывал.

Алтарный огнь углями голубел.

И - Нила царственного слава –

Бегут Изида, Гор, Анубис песьеглавый).

Цитата достаточно длинна, но вряд ли можно сократить столь красивое и интересное описание языческих богов, будь то олицетворения классических богов Греции, ужасные туши, почитаемые дикими варварами, или иероглифические россыпи египетской мифологии. Идея отождествления языческих богов, особенно самых заметных из них, с проявлениями дьявольских сил, которых явление нашего Спасителя поразило молчанием, так великолепно выражена в поэзии Мильтона, что, конечно, не может быть легко отвергнута. В скучной прозе источниками, не имеющими особого веса, утверждается, что ничто не сравнимо с верой тех, кто, веря в то, что в более старые времена дьяволам и демонам было позволено свободно давать предсказания, может также поверить в предположение о том, что с пришествием Спасителя власть их была ограничена, оракулы замолчали и те демоны, которые подражали Божеству, были изгнаны из их жилищ на землю, осчастливленную внушающим такое благоговение гостем. Следует заметить, однако, что это великое событие не оказывало такого же влияния на тот особый класс демонов, которым было разрешено сводить с ума простых смертных и вводить их в заблуждения, в случаях, которые называются одержимостью дьяволом. В слове «одержимость» с точки зрения его точного смысла мы не претендуем на открытие, но мы чувствуем, что невозможно сомневаться (несмотря на ученые авторитеты), что оно обозначает ужасные расстройства, не только естественные, и можно с уверенностью гарантировать, что эти страдания продолжались и после инкарнации, потому что чудеса, совершенные нашим Спасителем и его апостолами в излечении тех, кто продолжал страдать, давали самые прямые доказательства его божественной миссии, даже по словам тех свергнутых демонов, самых злобных врагов власти, которой они не осмелились отказать в уважении и повиновении. И здесь есть дополнительное доказательство того, что ведовство, в его обычном и распространенном смысле, в этот период было неизвестно: хотя случаи одержимости постоянно упоминались в проповедях и «Деяниях апостолов», все-таки ни в одном примере изгнанный демон не упоминает ведьму или колдунью как причину захвата или мучений жертвы; в то время как в большей части тех печальных случаев ведовства, с которыми связаны письменные источники более позднего времени, особое ударение при доказательстве делается на заявлении одержимого или демона в нем, посредством которого некоторые старики или старухи в окрестностях становились инструментом дьявола. Нужно также допустить, что в другом, самом замечательном отношении сила врага человеческого в связи с приходом Спасителя на Землю была скорее увеличена, чем ограничена. Бесспорно, чтобы Иисус мог участвовать в каждом из введений в заблуждение и преследований, которые унаследовал род падшего Адама, он лично подвергался соблазну в глуши от рук Сатаны и, не прибегая к своей божественной власти, устоял. Сатана же, опровергаемый, молчащий, пристыженный самим его присутствием, отступал. Но, видимо, хотя Сатане и было разрешено в этом знаменитом случае сойти на Землю с такой властью, это разрешение было дано ему с определенными целями и на короткое время. Прощение, которое было ему дано потом в таком уникальном и особенном случае, вскоре закончило срок своего действия и было строго ограничено. Очевидно, что по окончании периода, в течение которого Всемогущий смог основать свою собственную церковь, проявив чудеса своего могущества, оказалось несовместимо с его добротой и мудростью оставлять врагу привилегию удерживать заблудших людей воображаемыми чудесами, рассчитанными на извращение той веры, реальные чудеса которой больше не поддерживались. Мы должны сказать, что существовало разительное несоответствие в предположении, что лжепророки и их чудеса, свободно распространяющиеся под любым дьявольским влиянием, вводили в заблуждение органы чувств человека, засоряя их умы и искажая веру, в то время как истинная религия была оставлена ее великим Автором лишенной всякого сверхъестественного знака или приметы, которые во времена ее Творца и его непосредственных учеников подтверждали и прославляли ее высокую миссию.

Такое пренебрежение частью Высшего Существа, которое было (говорим это с самым глубоким почтением) оставлено в забвении его избранным народом, очень дорого обошлось из-за козней врага, от которых пошли самые большие беды. Это не соответствовало известному обещанию в Святом Писании, что «Бог не будет искушать свой народ более того, что он может выдержать»[74]. Отцы церкви не совсем согласны с тем, что в этот период церковь была лишена власти творить чудеса, но некоторые протестанты были расположены признать власть Константина[75], когда христианская религия полностью заняла верховное положение. Римские католики действительно смело утверждают, что все еще существует в согласии с природой способность к чудесным превращениям, но даже просветленные этой верой, хотя они и не осмеливались отрицать фундаментальный догмат своей церкви, с трудом соглашались с каждым конкретным случаем, почти без тех же самых доказательств, которые могли победить недоверчивость их соседей-протестантов. Кажется противоречащим здравому смыслу, чтобы демонам было разрешено совершать чудеса, которые больше не совершаются Небом или с позволения религии. Читатель увидит, что мы не очень беспокоимся о том, чтобы установить вероятные пределы этого явления. Нам нет необходимости выяснять, в какой степени власть Сатаны была свободой выражать себя в эпоху еврейских законов или до какого точно периода в истории христианства церковь могла исцелять одержимость дьяволом или аналогичные признаки вмешательства чудодейственной силы. Мы избегаем дискуссии на эту тему, потому что понимаем, что эти вопросы не столько сомнительные, сколько бесполезные. Мало толку от того, что будешь точно знать, каким способом отступники-евреи совершали незаконные заговоры или пророчества. После их завоевания и рассеяния они отличались от римлян подобными суевериями, и подобное, как мы знаем, может продолжаться среди невежественных странствующих представителей этого народа до сих пор. Но все эти вопросы не относятся к нашему исследованию, цель которого — установить, можно ли из священной истории получить какие-либо реальные свидетельства раннего существования этой ветви демонологии, которая в сравнительно недавние времена была объектом уголовного преследования и смертной казни. Мы уже ссылались на это, как на контракт о колдовстве, в котором на языке, понятном в средние века, демон и ведьма или чародей объединяли свои способности для того, чтобы вредить, причинять беспокойства личности или ее собственности, состоянию или общественному положению невинного человека, насылать на него самые ужасные болезни и даже смерть, как знаки их злой воли, превращать одних в других для своего удовольствия, вызывать бури, чтобы уничтожить урожай врагов или переносить его в свои собственные амбары, уничтожать или переносить в свои сыроварни то, что дают чужие стада, распространять чуму среди коров, заразу и слепоту у детей, короче, совершать больше злодеяний, чем сердце человеческое, как предполагается, может себе представить, и способами, далекими от того, что может быть доступно человеку. Можно было предполагать, что такие неестественные союзы существовали и что были несчастные, творившие зло только для того, чтобы удовлетворить собственную злость или животные похоти и стать жалкими рабами духов ада, большинство же честно и добросовестно следовало иному. Но еще более справедливо и правильно перед наказанием, налагаемым за какое-либо преступление, доказать, что возможность совершения такого преступления была.

Следовательно, мы совершили важный шаг в нашем исследовании, когда установили, что колдуньи в Ветхом Завете не способны к чему-либо, кроме приготовления ядов или мелкого жульничества, другими словами, они не обладали свойствами, приписываемыми современным ведьмам. Мы, таким образом, отошли от утверждения, вызвавшего неодобрение, о том, что, отрицая существование ведовства, мы отрицаем возможность преступления, которое было объявлено как карающееся смертью в законе Моисеевом, и оставили полную свободу принять мнение, что более современные системы колдовства были частью, и никоим образом не меньшей, той массы заблуждений, которые появились среди членов христианской церкви, когда их религия, ставшая постепенно продажной усилиями людей, и из-за варварства тех народов, среди которых она распространялась, обнаружила легкий, но глубокий оттенок, который остался от того самого языческого невежества, развеять которое и должен был Божественный Основатель. В следующей части нашего исследования мы будем стремиться показать, что многие из отдельных составляющих народного поверья, касающиеся магии и колдовства, унаследованы от древних язычников, которые принимали их как часть своей религии. Чтобы показать это, следует сказать, однако, что они имели основы, в любые времена лежащие глубоко в мозгу и сердце человека. Тенденция верить в сверхъестественное органична и действительно, кажется, зиждется на бесценном убеждении в несомненности будущего существования. Более того, очень возможно, что отдельные доказательства могли казаться несомненными во времена невежества, хотя в наш более просвещенный век их можно удовлетворительно объяснить возбужденным состоянием человека, или влиянием расстройств интеллекта, или неправильными сигналами наружных органов чувств. Эти рассказы тем не менее всеми принимались на веру, и духовенство либо из-за хитрости, либо по невежеству благоприятствовало распространению этой веры, которая, конечно, приобретала наиболее сильную власть над человеческим разумом.

Перейдем от язычников античности к мусульманам. Хотя их вероисповедание исключительно унитарно, они признавали существование слуг дьявола, которые, предполагалось, помогают им в постоянной войне с христианами, защищая и отстаивая их права в Святой Земле, пребывание в которой порождало так много скандалов и преступлений против благочестия.

Романисты и даже историки объединились в изображении всех, кто был за пределами церкви, как личных вассалов Сатаны, который открыто творил свои обманы среди них, и Махоунд, Термагаунт и Аполлион[76] были, по мнению западных крестоносцев, только частью многих имен Сатаны и его главных присных. Наиболее поразительные и широко распространенные вымыслы, в которые верили во всем христианском мире, удостоверяли тот факт, что были открытые изображения сверхъестественной помощи, оказываемой духами зла туркам и сарацинам, и вымышленные отчеты были не менее либеральны в призывах снабдить христиан чрезвычайными средствами защиты путем прямой обороны блаженных святых и ангелов или угодных Богу людей, пока еще живых, но уже ожидающих привилегий, свойственных состоянию блаженства и славы и обладанию способностью творить чудеса. Чтобы проиллюстрировать огромное количество этих легенд, мы можем дать пример из истории короля Ричарда Львиное Сердце[77], предварительно заметив в то же самое время, что, как и другие книги автора этого жизнеописания, оно было написано в стиле настоящего исторического романа и представлено слушателям и читателям не как выдуманный рассказ, а как изложение реальных фактов, так, чтобы были основания верить, что эта легенда была взята из хроники. Знаменитый Саладин[78], как известно, отправил королю Ричарду посольство с подарком (молодым жеребцом, о котором было сказано, что это прекрасный боевой конь) и вызовом Ричарду Львиное Сердце встретиться в поединке перед армиями и решить сразу все свои претензии на землю Палестины и вопрос о вере, будет ли Бог христиан или Юпитер, божество сарацин, в дальнейшем объектом поклонения обоих монархов. Но под этим внешне рыцарским вызовом таилась совсем не королевская хитрость, которую мы в то же самое время можем назвать слишком неуклюжей уловкой для замешанного в ней дьявола. Посол сарацин вселил в кобылу и ее жеребенка двух дьяволов с приказом: когда бы кобыла ни заржала, ее сын, который был чудовищем необычного размера, должен становиться на колени, чтобы сосать матку. Заколдованный жеребец и был послан королю Ричарду в надежде, что когда он, как обычно, послушается сигнала своей матери, Саладин, сидящий на кобыле, получит большое преимущество над противником. Но английский король был во сне предупрежден ангелом о намечающейся хитрости, и коня по велению небес перед схваткой освятили, так чтобы во время боя он был послушен своему седоку. Заколдованный конь объявил о своем послушании, опустив голову, но его слову не совсем поверили и уши ему залепили воском. В таких условиях Ричард, вооруженный по всем правилам, с различными священными знаками на доспехах выехал вперед, чтобы встретиться с Саладином, и тот, посвященный в хитрый план, смело встретился с ним. Кобыла ржала так, что сотрясала землю на мили вокруг. Но дьявол, ее сосунок, которому воск не давал слышать, не повиновался сигналу. Саладин был сбит с коня и едва избежал смерти, а его армию христиане изрубили на куски. Это всего лишь неуклюжий рассказ о чуде, где демон применяет трюк, который вряд ли смог бы смутить обычного жокея, но такими легендами наши предки развлекались и интересовались до тех пор, пока их вера в демонов Святой Земли, казалось, не очень отличалась от того, что выражено в названии пьесы Бена Джонсона «Чёрт выставлен ослом»[79]. Одна из самых ранних опубликованных карт, появившаяся в Риме в XVI столетии, говорит о таком веровании в связь языческих народов на севере Европы с демонами их религиозного мира.

Можно предполагать, что карта дает точное представление об Эстонии, Литве, Курляндии и соседних районах; на ней приведены грубые гравюры, изображающие одетых в меха туземцев, совершающих службу в храмах демонов, которые в явном виде присутствуют там, в то же время в других местах они изображены участвующими в битве с тевтонскими рыцарями или другими воинствами, созданными для обращения язычников или изгнания их из этих мест. Среди язычников, вооруженных кривыми восточными саблями и одетых в кафтаны, показаны помогающие им демоны, изображенные со всеми характерными для того времени ужасными подробностями: раздвоенные копыта, или, как называли их германцы, конские ноги, крылья-дубины, большие круглые глаза, закрывающиеся перепонкой, как у змей, и драконий хвост. Эти атрибуты, можно заметить мимоходом, сами говорят о связи демонологии того времени с мифологией древних. Раздвоенное копыто — атрибут Пана[80], чьим талантам внушать ужас мы обязаны слову «паника», волнистые косы взяты от щита Минервы[81], и лишь один хвост дракона связан с библейской историей[82].

Другие языческие народы, чьи вероучения не могли сделать непосредственный вклад в систему демонологии, так как их вероисповедание и даже само существование были неизвестны, когда составлялась карта, тем не менее, по мере того как европейцы стали знакомиться с ними, оказались обвиненными в колдовстве и поклонении демонам, как было принято у христиан в средние века по отношению к язычникам Северной

Европы и мусульманам Востока. Мы узнаем из записок португальского путешественника[83], что даже туземцы-христиане (наречённые таковыми святым Фомой), которых путешественники нашли в Индии, когда впервые оказались там, подозревались в сношениях с дьяволом. Священники одной из этих церквей чуть ли не напрасно показывали португальским солдатам и офицерам святой образ и призывали их, как добрых христиан, поклониться Святой Деве. Скульптор был столь мало знаком со своим искусством, а безобразное изображение, которое он создал, столь напоминало обитателя инфернальных сфер, а не нашу богиню (!), что один из европейских офицеров становясь, подобно своим спутникам, на колени, громко протестовал, говоря, что если даже это изображение дьявола, то он-то все-таки поклоняется Святой Деве. В Южной Америке испанцы оправдывали свои безжалостные жестокости по отношению к несчастным туземцам, много раз повторяя во всех своих отчетах о стране, которую они открыли и завоевали, что индейцы, почитавшие идолов, пользовались их покровительством, прямо взаимодействовали с ними и что их священнослужители вводили обряды и доктрины, самые грязные и самые отвратительные для христианских ушей. Великий Змееголовый бог Мексики[84] и другие идолы, поклонение которым проводилось с человеческими жертвоприношениями и которые омывались в крови пленных, давали слишком много возможностей для обвинений, и, если сами изображения не использовались духами зла, поклонение, которое мексиканцы устраивали им, было основано на такой смертельной жестокости и темном суеверии, что легко можно было поверить, будто оно внушалось простым смертным посланцами ада. Даже в Северной Америке первые поселенцы в Новой Англии и других частях этого огромного континента единодушно соглашались, что они находили среди местного населения следы тесной связи с Сатаной. Вряд ли необходимо говорить о том, что это мнение было основано исключительно на хитростях, практиковавшихся туземными жрецами или проходимцами, чтобы усилить свое влияние на вождей и заслужить уважение окружающих. Они обладали искусством показывать фокусы и знали несколько целебных трав и секретов, сознание же колонистов не было способно проследить истинный источник ловкость рук и обман. По словам, однако, преподобного Коттона Мэзера, в его «Магналии», книга VI, он не видел у этих индейских фокусников какого-либо искусства, намного превосходящего то, чем владеют составители календарей или обычные предсказатели судьбы. «Они, — говорит доктор Мэзер, — всеми признаны, и поклоняются многим богам, и соответственно почитают своих священников, жрецов или колдунов, которых уважают за способность мгновенно вступать в общение с богами. Поэтому они сами во всех трудных случаях обращались к ним, тем не менее не все, кто хотел этой милости, кем бы они ни были, могли приблизиться к инфернальным духам. Не все жрецы были одинаково успешны в своих обращениях к богам, но они становились такими либо путем мгновенно наступающего у них откровения, либо после применения некоторых обрядов и церемоний, которые по традиции считались ведущими к тому.

Во многих случаях родители из религиозного рвения посвящали своих детей богам и соответственно воспитывали их, соблюдая определенную диету, запрещая спать и т. д., тем не менее, хотя многие желали, но немногие осуществляли это свое желание. Предполагая, что там, где занятия колдовством были почетным делом, должна существовать открытая демонстрация смертных, обладающих близостью к духам, я хочу, чтобы мой читатель знал, что несколько лет назад здесь умер один из жрецов, который никогда не претендовал на знание астрологии и все-таки мог точно сказать тем, кто желал его помощи, куда делись украденные вещи и многое подобное, но он никогда не знал, что надо скрывать, что его знание идет прямо от бога, заискивающего перед ним из-за его почитания английского бога. Этот жрец, по словам внушающего доверие англичанина (который позднее рассказывал мне об этом), желавшего посоветоваться с ним, дабы узнать, кто его обокрал, так как он был уже свидетелем его способностей, после небольшой паузы спросил у него, почему он просит его совета, тогда как сам поклоняется другому богу. Жрец сказал, что не может ему помочь, но потом добавил: “Если ты сможешь поверить, что мой бог может помочь тебе, я попробую сделать, что смогу”, что сразу отвратило англичанина от дальнейшего расследования». Я должен немного отвлечься и сообщить моему читателю, что жена жреца считалась благочестивой женщиной и жила, соблюдая все заветы христианской религии, не только с согласия, но и с одобрения мужа. Она постоянно молилась дома и посещала все общественные богослужения в святые праздники. Жрец заявил, что не может позорить ее, так как она служит более могущественному богу, но что касается его самого, то продолжающееся благоволение к нему его собственных богов заставляет его не отказываться от веры. Из вышеприведенного и подобных случаев нам представляется, что доктор Коттон Мэзер, честный и серьезный человек, но в значительной степе ни доверчивый, ошибся в причинах терпимости жреца. Последний только хотел избежать необходимости показывать свое искусство перед критическим взглядом европейца, так как он, естественно, признавал явное превосходство божества народа, который был намного выше его по уровню развития.

От другого рассказчика мы можем узнать, что европейский колдун оказался сильнее туземного колдуна из Северной Америки. Среди многочисленных сумасбродных шотландских сектантов XVII столетия, ныне канонизированных вместе с теми, кто смотрел на них, как на врагов прелатства, был некий корабельный мастер, прозванный за свои размеры Джон Джибб. Он, некий человек по имени Джеми и один или два других мужчины, не считая двадцати или тридцати женщин, примкнувших к ним, дошли до самых диких проявлений в своем энтузиазме. Джибб возглавил партию, которая последовала за ним в вересковые пустоши на Фордовы мхи, между Эйрзом и Стирлингом, и сожгла свои Библии в знак серьезной приверженности новой вере. Они были схвачены впоследствии и отправлены в заключение; члены других сект, которые были в различной степени подвергнуты наказанию правительством, когда это коснулось их самих, были тем не менее сильно обижены тем, что этих людей не казнили за их богохульства. Об этом, как о новом преступлении, сообщили графу Йоркскому, который не часто мог быть обвинен в терпимости, но считал, что дисциплина исправительного дома лучше наставит несчастных последователей Джибба на ум, чем жестокости публичной пытки и виселицы. Камеронианцы[85], однако, сделали все, что могли, чтобы исправить эту скандальную снисходительность. Так как Мейкли Джон Джибб, который был их товарищем по заключению, обычно мешал богослужениям в заключении безумными воплями, двое из них взялись держать его силой и заставили замолчать с помощью тряпки, засунутой в рот.

Этот способ успокаивать несчастного еретика, хотя и в значительной мере выразительный, показался неэффективным или недостаточным Джорджу Джексону, камеронианцу, который впоследствии был отправлен на виселицу. Он набросился на сумасшедшего и бил его руками и ногами так жестоко, что остальные испугались, что он забьет его до смерти.

После этого безумец, переживший «отеческое внушение», чтобы избежать повторения наказания, когда бы заключенные ни начинали богослужения, бежал за дверь и там, засунув в рот носовой платок, сидел, скуля как наказанная дворняжка. Но после того, как его выслали в Америку, Джон Джибб, можем вас уверить, был в большом почтении у язычников за свое близкое общение с дьяволом и ему предлагали принести жертвоприношения. «Он умер там, — говорит Уолкер, — около 1720 года». Мы должны заключить, что притязания туземцев на связь с потусторонним миром не могли быть очень высоки, так как мы видим, что они почитали даже такого несчастного безумца, как Джибб; вообще магия, или институт, индейских жрецов Северной Америки не перенималась английскими колонистами, поскольку туземцы сами уступали первенство европейским колдунам, которые ценились у них за умение разговаривать с духами, которым они поклонялись. Тем не менее, несмотря на более низкое положение части жрецов, поселенцы наблюдали, что к язычникам-индейцам и французам-католикам особенно благоволили демоны, которые иногда принимали их вид и показывались в их образе и подобии, к большому озлоблению колонистов. Так, в 1692 году отряд настоящих или воображаемых французов и индейцев случайно показался перед колонистами города Глостер, в округе Эссекс, Новая Англия. Окрестные англичане очень встревожились, состоялось несколько перестрелок, потом вызвали два полка, и к жителям пришло очень сильное подкрепление. Но так как незваные гости, которые будоражили округу в течение двух недель, и обменялись выстрелами с поселенцами, но никого не убили и не оскальпировали, англичане пришли к убеждению, что это были не настоящие индейцы и французы, а дьявол и его слуги, принявшие такой вид, хотя и не сумевшие действовать достаточно эффективно, чтобы сильно повредить колонии[86].

Представляется, что идеи о сверхъестественном, которые более невежественные среди обращенных в христианскую веру позаимствовали из обломков классической мифологии, так укоренились в мозгу их наследников, что они нашли близких им в своей вере в демонологию среди представителей практически каждой языческой нации, чей удел был встречать их как врагов и в пределах Европы, и в любой другой части земного шара, до которой дотягивались их руки. Короче, можно с уверенностью сказать, что обычно принимаемая доктрина демонологии, имеющая тот же самый общий облик, хотя и меняющаяся согласно фантазиям отдельных народов, существовала по всей Европе.

Кажется, сначала она основывалась на чувствах, запавших в сердце человека, или болезнях, которым подвержено человеческое тело, с поправками, появившимися в классических суевериях от остатков язычества, с некоторыми новыми элементами, зависящими от поверий, полученных от варварских племен Востока или Запада. Сейчас необходимо более детально подойти к этому вопросу и постараться проследить, из каких конкретных источников люди средних веков получили эти идеи, которые постепенно приобрели форму регулярной системы демонологии.

Письмо III.

Учение 3opoaстра[87] частично известно большинству языческих племен. — Примеры, известные среди кельтских племен Шотландии. — Праздник Белтейн. — Фермы «добрых людей». — Такие оскорбления допускались в христианстве в первые годы становления церкви. — Законы римлян против колдовства. — Римские обычаи пережили крах их религии. — Примеры. — Демонология северных варваров — Никса — Баргейст. — Связь между северными и римскими колдунами. — Способность владеть чарами, приписываемая колдуньям. — Пример из «Саги о Ейрбиджии»[88]. — Германцы без пророков. — Богов Валгаллы не очень уважают их почитатели. — Ими часто пренебрегают рыцари. — Рассказ об Ассуете и Асмунде. — Действие экзорцизма на призраков. — Приключения рыцаря и богини Фрейи. — Переход язычников Исландии в христианство. — Северные суеверия смешались с кельтскими. — Сатиры севера. — Уриск с холмов. — Сатир Меминг.

Учение Зороастра, которое по непонятной причине воспринимается как доктрина о сосуществовании добра и зла в видимом мире, это вера, которая в том или ином виде предполагает сосуществование двух начал, добра и зла, которые встречаются одновременно и не могут окончательно победить друг друга. Это ведет к тому, что страх и благоговение глубоко запечатлеваются в мозгу человека и ведут к почитанию дьявола, столь впечатляющего во всех своих проявлениях, которые доверчивость человека часто приписывает ему, как и его великому противнику, который любим и обожаем как Отец всего, что есть хорошего и доброго. Нет, такова робкая услужливость человеческой природы, что почитатели будут пренебрегать алтарями творца добра, а не Аримана[89], равнодушно доверяя хорошо известным милостям одного, в то время как они морщатся от мысли вызвать мстительную ревность ужасного Князя Тьмы. Кельтские племена, которыми Европа, видимо, была первоначально населена под различными названиями, имели, вместе с другими дикарями, естественную склонность почитать принцип зла. Они, может быть, не поклонялись Ариману под одним именем или не считали духов зла достаточно сильными, чтобы те могли вступить в прямую борьбу с добрыми богами, но считали, что стоит умилостивить их разными искупительными обрядами и молитвами, чтобы они сами и бури, которые, как считали, находятся под их прямым управлением, были милостивы к молящимся, признающим их силу, и умоляли их не мстить людям. Остатки этих суеверий могут быть прослежены до середины прошлого столетия, хотя они и быстро устаревают и переходят просто в народные обычаи страны, которые соблюдают крестьяне, не думая об их происхождении. Около 1769 года, когда мистер Пеннант[90] совершал свое путешествие, церемония Баалтейна, Белтейна, или Первого мая, хотя и меняясь в различных округах, на севере и западе Шотландии еще строго соблюдалась, и пирог, который выпекался со скрупулезным соблюдением определенных обрядов и условностей, делился на кусочки, формально посвящаемые птицам или хищникам, чтобы они, или, скорее, существа, чьими посланцами они были, могли беречь их стада[91]. Другой обычай подобного происхождения сохранялся среди нас очень долго. Во многих округах Шотландии были выделены и существовали такие участки земли, которые назывались «фермы добрых людей»; они никогда не распахивались, не обрабатывались, но продолжали оставаться в диком состоянии, как участки земли вокруг храма язычников. Хотя это и не признавалось в открытую, никто не сомневался, что каждая такая ферма была выделена для какого-то дьявольского существа, фактически, что это был участок для самого архидемона, которого наши предки называли по имени, чтобы он, как это было всем понятно, не мог обижать суровых обитателей этих Богом забытых земель. Этот обычай был настолько общераспространенным, что церковь опубликовала декрет против него как нечестивого и богохульного. Этот странный обычай не устоял перед усилиями церкви в XVII столетии, но все еще было много людей, которых в детстве учили с опаской смотреть на холмы и небольшие участки земли, оставленные невозделанными, потому что всякий раз, когда лемех плуга входит в почву, духи, как полагают, выражают свое неудовольствие с помощью бури и грома. На нашей памяти многие такие места, обреченные на запустение популярным в народе суеверием, существовали в Уэльсе и Ирландии, так же как и в Шотландии, но высокая цена на сельскохозяйственные продукты во время последней войны заставляет усомниться, что хоть один из них останется нетронутым, если такое древнее суеверие исчезнет. По той же причине очень почитались горы, называемые Ши-Бруэйт, и считалось противоестественным и опасным рубить деревья, копать землю и «вредить» им еще как-нибудь[92].

Сейчас, на первый взгляд, может показаться странным, что христианская религия позволяла существовать таким большим и нечестивым реликтам язычества на земле, где ее доктрины получили всеобщее признание. Но это не покажется удивительным, если вспомнить, что первые христиане под властью языческих императоров были обращены голосами апостолов и святых, наделенных для доказательства своей миссии чудесными способностями и языком для передачи своих доктрин язычникам. Эти обращенные должны были быть в целом такими избранными личностями, которые на самом деле призваны стать детьми церкви, и когда лицемеры осмелились, как Анания и Сапфира[93], внедриться в такую общину избранных, они были, во славу Господа, обнаружены и наказаны. Наоборот, народы, которые были затем крещены, так что христианство становилось государственной религией, не ограничились схемой, в которой церковь состояла из нескольких личностей, которые по собственному убеждению заменили ошибки религии язычников на опасности и обязанности, взятые на себя теми, кто перешел в новую веру. Когда крест победил и его дело не требовало больше призыва энтузиастов или совершения чудес, чтобы завоевать неверующих, стало очевидно, что новообращенные, которые толпились у входа в церковь, должны войти, потому что христианство стало преобладающей верой. Многие приняли ее потому, что это была церковь, члены которой получали некоторые льготы, многие, наконец, хотя и согласились отказаться от поклонения языческим богам, но не могли сразу же выкинуть из головы ни этих богов, ни языческие ритуалы. Почтение к языческим богам они непоследовательно старались объединить с более простой и величественной верой, которая презирала такой смешанный союз. Если такие случаи бывали даже в римской империи, где новообращенные в христианскую веру могли найти у ранее обращенных членов церкви готовые основательные инструкции, то насколько менее совершенное представление о религии могли получить иностранные варварские племена от рьяного энтузиаста-проповедника, который крестил их сотнями в день? Еще меньше мы можем представить себе, что получали те, кто, как это часто бывало, только принимал ту религию, на которой остановил выбор уважаемый ими вождь. Его примеру они следовали больше из-за преданности ему, может быть, придавая не больше значения перемене религии, чем перемене одежды. Такие новообращенные, называющие себя христианами, но никоим образом не отвыкшие от своей старой веры и не получившие знаний о вере новой, входили в святилище, не отбросив суеверий, которыми были набиты их головы. Некоторые из них могли думать, что поклоняясь Богу христиан, они не отрекаются от службы и любой более низкой по рангу силе. Если действительно предположить, что законы империи могли влиять на этих свирепых варваров, которые понимали, что империя сама лежит перед ними как добыча, они могли увидеть, что Константин, взявшись преследовать известных магов и колдуний так, как это написано в законе Моисеевом, объявил смертную казнь любому, кто будет заниматься этими незаконными вещами в дальнейшем. «Пусть незаконное любопытство заглядывания в будущее, — гласит закон, — замолчит в каждом из нас с настоящего времени и навеки. Тот, кто попадает под карающий меч закона, будет наказан смертью, если нарушит наши распоряжения по этому делу».

Если, однако, мы более внимательно посмотрим на этот указ, то сможем прийти к заключению, что гражданского закона о запретах и наказаниях не найти в Священном Писании, хотя он и приговаривает за занятия ars mathe matica ( математическим искусством) (самую мистическую и неопределенную из всех наук, реальную или выдуманную, имевшую такое же название, как другая, современная наука) к наказанию как за самое ужасное и абсолютно запретное искусство: занимающиеся им должны были умереть на костре как враги рода человеческого. Все-таки причина столь сурового обращения, видимо, отличается от той, что действовала по закону Моисея. Сутью этого преступления у евреев было богохульство, измена теократии, установленной Иеговой. Римских законодателей, с другой стороны, побуждала опасность, возникающая для государя и спокойствия государства, столь легко становящихся неустойчивыми под воздействием призывов к новому. Императоры, следовательно, стремились устроить проверку «математике» (как они называли искусство предсказаний) скорее с политическими, чем с религиозными целями, так как в истории империи часто свержение или смерть суверена происходили вследствие заговора или мятежа, которые возникали по вине лжепрорицателей. При таком взгляде на преступление юристы более низкого уровня действовали по примеру тех, кто составлял законы Двенадцати таблиц[94]. Ложно понятая преданность такая, какую Гораций рекомендует сельской нимфе Фидиле[95]), является преступлением, очень серьезным для недавно перешедшего в христианство. Он и должен быть наказан смертью как человек, вернувшийся к обрядам язычества, но может получить прощение за свои суеверия, если предположить, что он не поклонялся Пану или Церере как богам, но лишь боялся их как колдунов. В то время, когда церковь существовала уже не только святыми, мучениками, учениками святых апостолов, компромисс между страхом и сознанием новых обращенных привел даже их пастырей (подверженных, как и они сами, человеческим страстям и ошибкам) к тому, что они сохраняли как амулеты, а не как объекты поклонения, те приношения, заклинания и ритуалы, с помощью которых язычники (их предшественники) делали вид, что препятствуют злу или получают какие-то выгоды.

Когда такая вера в принципы христианства и его истолкования стала всеобщей в Римской империи, невежество ее завоевателей, этих диких франков, готов, вандалов и им подобных представителей нецивилизованных народов, склонило их к ошибке, о которой предупреждали некоторые здравомыслящие проповедники, и нам следует скорее удивляться и восхищаться божественному милосердию, которое принесло диким народам свет Евангелия и подготовило их к принятию религии, настолько несовместимой с их воинственными привычками, что они в то же самое время приняли массу общих суеверий, позаимствованных у язычников, или оставили в памяти ряд тех, которые были частью их собственных национальных форм язычества. Таким образом, хотя храмы и статуи Юпитера и высших богов языческого пантеона были вскоре разрушены и разбиты на кусочки, фрагменты поклонения им и многие из ритуалов выжили и после перехода в христианство, более того, они существовали даже в более поздний, просвещенный период, хотя те, кем они соблюдались, не сохранили даже памяти об их первоначальном назначении. Мы можем вскользь упомянуть один или два обычая классического происхождения (вдобавок к названному Белтейну и к тому, что уже упоминалось нами), сохранившиеся как примеры того, что верования римлян задавали тон большей части острова Британии, по крайней мере всем, кто был к югу от вала Адриана[96]. На юге Шотландии все еще сохранились обычаи, подобные следующему: невесту, входящую впервые в дом мужа, переносят через порог, наступить на него или перешагнуть через него самой считается плохим знаком. Этот обычай был повсеместно распространен ранее в Риме, где он соблюдался в память о похищении сабинянок[97], и там он демонстрировал превосходство над женщинами, так как цель заселения города была достигнута. По тому же самому случаю сладкий пирог, испеченный специально для этой цели, разламывали над головой невесты, это также был ритуал классической древности. Подобным образом шотландцы, даже занимавшие высокое положение, избегали женитьбы в мае, который из-за мягкости погоды, обилия цветов и теплых бризов мог бы показаться особенно благоприятным для этой цели[98]. Свадьба Марии Стюарт с распутным графом Босуэллом[99] была намеренно назначена на этот нежелательный месяц. Этот предрассудок так укоренился среди шотландцев, что в 1684 году группа энтузиастов, называемых джиббситами, предложила отказаться от него среди длинного списка объявленных гуляний, постных дней, реликтов папистских праздников, не забытых светских названий дней недели, названий месяцев и всяких праздных и глупых вещей, которые их тонкое сознание намеревалось исключить из обихода. Это возражение против празднования свадеб в веселый месяц май, очень подходящий сезон для ухаживаний, также позаимствовано у римских язычников; знай они об этом, фанатики имели бы дополнительную причину предать такой обычай анафеме.

Древние сообщали нам старую истину: только плохие женщины вступают в брак в этом месяце ( «Майя май помрачает»).

Обычай говорить «Будьте здоровы», если кто-то в собрании чихает, исходит от того времени, когда чихание считалось в Афинах кризисом при чуме и давало надежду, что когда чих наступает, у пациента появляется шанс выздороветь. Но кроме этих и многих других обычаев, которые различные народы Европы получили от классических времен и которые не являются предметом нашего исследования, образовалась еще масса поверий, смешавшихся и перепутавшихся с теми, которые принесены из других стран; все они и создали основу демонологического учения, которое дошло почти до наших времен. Никсас, или Никса, богиня рек и океанов, почитаемая на берегах Балтики, кажется, должна обладать всеми атрибутами Нептуна[100]. Среди сумеречных зим и невыносимых бурь этих мрачных мест он, естественно, был выбран как сила, всегда враждебная людям, и сверхъестественный характер, которым он был наделен, дошел до наших времен в связи с двумя различными своими особенностями. Никса у германцев — одна из самых очаровательных и прелестных фей, которых древние называли наядами, и если ее гордость не оскорблена или ревность не разбужена неверным любовником, характер у нее обычно спокойный и ее действия направлены на добро. Старый Ник, известный в Англии, настоящий потомок северного морского бога, обладает большей частью его возможностей и так же ужасен. Британский моряк, который не боится больше ничего, признается в своем ужасе перед этим страшным существом и считает его виновником почти всех неприятностей, которым постоянно подвержена его беспокойная жизнь. Баргест, или баргейст, который под этим именем обычно известен в различных сельских частях Англии, и особенно в Йоркшире, и называемый также доби[101], — местный призрак, который часто появляется в одном месте в различных формах, — божество, судя по имени, тевтонского происхождения и, как рассказывали автору представители нескольких семей, носящих фамилию Доби, в своих гербах они изображали привидение, или призрак[102], идущий вправо с поднятой правой конечностью[103]. Это явно обозначает, что это слово могло быть выбрано в качестве имени собственного и его первоначальное происхождение в дальнейшем забыто не было.

Классическая мифология представила нам многочисленные сходные примеры у германцев, датчан и норвежцев более позднего периода. Они познакомились с могуществом Эрихто, Канидии[104] и других волшебниц, чьи заклинания могли нарушить ход событий, остановить влияние Солнца и не дать ему благотворно воздействовать на плоды земные, сместить луну с отведенной ей орбиты и нарушить первоначальный и установленный ход природы своими заклинаниями, амулетами и властью духов зла, которых они могли вызывать. Они были также участниками всех тайных и мистических ритуалов и церемоний, которые использовались для того, чтобы вызвать расположение инфернальных сил, чьи милости считались темными и ненадежными, а королевства были мрачны и угрюмы. Такие ведьмы участвовали в надругательствах над незахороненными телами, и считалось, по крайней мере простыми людьми, что оставлять трупы без охраны опасно, так как их могут искалечить колдуньи, которые берут из трупов самые важные органы для изготовления амулетов. Кроме того, не следует забывать, что эти страшные колдуньи обладали способностью превращать себя и других в животных, обычно четвероногих. Поэты язычества, а также фантастические писатели, например Лукиан и Апулей[105], приписывают все эти возможности колдуньям языческого мира, сочетающим их с искусством составления ядов и магических любовных напитков для того, чтобы привораживать молодых и красивых. Такие характеристики в средние века приписывали ведьмам. Но и при таком заимствовании суеверий древних завоеватели Римской империи объединяли их с теми символами веры, которые они приносили с севера, где ведьмы занимали свое место в сагах и хрониках. Достаточно лишь поверхностного знакомства с этими сочинениями, чтобы читатель мог узнать в Хальдракине скальдов стригу[106], или женщину-колдунью более классических климатических зон.

В северных представлениях о колдунах не было безверия, касающегося их учения, напротив, обладание магическим знанием было особым атрибутом самого Одина[107], и ополчаться на божество и заставлять его учить их тому, что они желали знать, считалось среди этих сынов меча и копья не актом непочтительности, но доблестью и высоким мужеством. Их женщины обладали высокой репутацией специалисток в вопросах магии, пророчеств, создания иллюзий, и, даже не способные к перевоплощению, они по крайней мере умели так очаровать своих врагов, что могли скрыть от них на какое-то время объект их поисков. Существует замечательная история в «Саге о людях с Песчаного берега» (Рассказ о Эйранорум), где рассказано о столкновении между двумя такими одаренными женщинами, первая из них была уличена в том, что она нашла и отправила на смерть сына другой (по имени Катлу), который в ссоре отрезал руку падчерице Гейрады. Отряд, выделенный для того, чтобы отомстить за эту несправедливость смертью Оддо, вернулся, обманутый искусством его матери. Им удалось застать только Катлу, которая, по их словам, пряла лен из кудели на большой прялке. «Глупцы, — сказала Гейрада, — эта прялка и была тем, кого вы ищете». Они вернулись, схватили прялку и сожгли ее. Но в этот второй раз колдунья превратила сына в ручного козленка. В третий раз это был боров, роющийся в грязи. Отряд вернулся тем не менее снова, на этот раз с ними был человек, одетый, как и одна из служанок Катлу, караулившая и докладывавшая хозяйке, в голубое. «Увы! — сказала Катлу, — против колдуньи Гейрады мои заклинания не помогут». После того вражеский отряд, войдя в четвертый раз, захватил человека, которого искал, и казнил его. Этот вид колдовства был хорошо известен в Шотландии как «glamour», или «deceptio visus» ( обман зрения), и считался специальностью цыган.

Нельзя забывать и тех пророчиц, которые так славились среди германских племен, что, как мы знаем по Тациту[108], достигали самого высокого положения в их советах из-за предполагаемых сверхъестественных знаний и даже получали доступ к управлению армиями. Эта деталь в верованиях северных народов была столь обычна, что не казалось чем-то особенным видеть женщин, которые — из уважения к их предполагаемым знаниям о будущем и силы божественного озарения — были возвышены до степени «haxa» (хакса), или главных жриц, от которых и идет слово «hexe», сейчас повсеместно используемое для обозначения колдунов. Это обстоятельство ясно показывает, что мифологическая система древних первобытных племен Севера дала современному языку соответствующее слово для обозначения тех женщин, которые имели дело с миром духов[109].

Эти пифии, без сомнения, пользовались большим уважением во времена распространения языческой религии, но по той же самой причине они стали одиозными сразу же после того, как только племя перешло в христианство. Они, конечно, если пытались сохранить свое влияние, презирались как обманщицы или внушали страх как колдуньи, и чем сильнее они иногда становились, тем больше их боялись из-за уверенности, что они произошли от врага рода человеческого. Божества северных язычников переносили метаморфозу, подобно той, что описана Драукансиром в «Репетиции»[110], где он угрожает «заставить бога пожертвовать себя дьяволу». Воины Севера получили новое впечатление, касающееся влияния их богов, и источник, из которого это стало известно, говорил о том без особого уважения или преданности (как и вообще в их культе, когда их мифология установилась). Их представления о собственной чисто мужской удали были так высоки, что их рыцари хвастались, как мы уже упоминали, что они не уступят в схватке даже самим бессмертным богам. Так, мы узнали от Цезаря, что у германцев была идея, касающаяся свеев или швабов, племени, которому остальные отдавали пальму первенства, и многие отдельные рассказы в сагах, касающиеся смелых рыцарей, которые боролись не только с колдуньями, но и с полубогами и выходили из битв если не победителями, то, как минимум, невредимыми. Хагер[111], например, сошелся в битве с богом Тором — как Диомед в «Илиаде» встретился с Аресом,— и с таким же успехом. Бартолин дает нам многократные примеры того же рода. «Знай,— говорит Кьяртан Олаву Трюггвассону[112], —- что я не верю ни в идолов, ни в демонов. Я путешествовал по многим дальним странам и встречался со многими гигантами и чудовищами и никогда не был ими побежден, так что я верю только в силу своего тела и в мужество своей души». Другой, более открытый ответ был дан Олаву Святому, конунгу Норвегии, Гаукатером[113]. «Я не язычник и не христианин. Мои товарищи и я не признаем другой религии, кроме полной уверенности в своей силе и непобедимости в битве». Такие вожди были в секте Мезенция[114]:

Dextra mihi Deus, et tulum, quod missile libro,

Nunc adsint!

Вы, о боги мои, копье и рука! Помогите

В этом бою!

И мы не можем не удивляться, что рыцари такого характера, не поклоняющиеся своим богам и все-таки признавшие их, легко стали считать их за демонов после перехода в христианство. Подвергаться опасности становится доказательством непревзойденной доблести, которой стремится прославиться каждый нормандец. Их анналы насыщены многочисленными примерами стычек с призраками, колдунами, фуриями, волшебниками. Норвежцы были более склонны к этим суевериям, потому что это была излюбленная их фантазия: во многих случаях переход от жизни к смерти меняет характер человеческого духа от доброго к злому или, может быть, когда душа оставляет тело, ее исчезновение используется злым демоном, который получает возможность войти и занять последнее место ее обитания. При таком предположении дикая фантазия, которая этим порождается, возможно, имеет под собой основания, которое, экстравагантное само по себе, обладает чем-то удивительным для воображения. Саксон Грамматик[115] говорит нам о славе двух норвежских принцев, или вождей, которые образовали то, что называется братством по оружию, имея в виду не только самую крепкую дружбу и постоянную поддержку во время всех приключений, которым они подвергают свою жизнь, но и связывающий их серьезный договор, согласно которому после смерти одного оставшийся в живых должен заживо сойти в могилу своего брата по оружию и согласиться быть погребенным вместе с ним. Необходимость выполнения такого ужасного договора пала на Асмунда: его товарищ, Ассует, был убит в бою. Погребение было устроено по древнему северному обычаю, называвшемуся «возраст холмов» — когда был обычай хоронить людей выдающихся достоинств или положения на заметном месте, которое потом закрывалось курганом. С этой целью строили глубокий узкий свод для размещения будущей могилы, над которой насыпался погребальный курган. Там же складывали оружие, трофеи, может быть обагренные кровью жертв, вели в могилу боевых лошадей рыцаря. И вот, когда эти ритуалы были выполнены должным образом, тело Ассуета поместили в темном узком помещении, а его верный брат по оружию вошел и сел у трупа без слов, не подав вида, что сожалеет о своем решении выполнить страшный договор. Воины, которые были свидетелями такого уникального погребения живого и мертвого, накатили огромный камень на отверстие могилы и насыпали на это место столько земли, что насыпь стала видна с большого расстояния, после чего, громко сожалея о потере таких бесстрашных вождей, они разошлись и рассеялись, словно стадо, потерявшее пастуха. Год сменял год, кончилось столетие, когда благородный шведский разбойник, искатель приключений, со своим доблестным отрядом оказался в долине, которая носила свое название из-за могилы братьев по оружию. История могилы была рассказана иноземцам, их вожак отыскал вход в погребение. Отчасти это было сделано из-за того, что, как уже упоминалось, считалось геройским поступком бравировать, вызывая гнев усопших героев осквернением их могил, частично — чтобы заполучить оружие как доказательство того, чем покойные совершали свои подвиги. Он поставил своих бойцов на раскопки, и скоро они удалили землю и камни с одной стороны кургана и открыли вход.

Но самый смелый из разбойников отступил назад, когда вместо молчания могилы они услышали внутри ужасные крики, бряцанье мечей, лязганье доспехов и прочий шум смертельной битвы между двумя взбешенными рыцарями. На веревке в глубокую могилу был спущен молодой воин, которого затем должны были поднять наверх, надеясь услышать о новостях.

Но когда юный авантюрист спустился вниз, кто-то сбросил его с веревки и занял его место в ее петле. Когда же веревку вытащили, то солдаты вместо своего товарища увидели Асмунда, одного из выживших братьев по оружию. Он ринулся на свежий воздух, одной рукой придерживая свой меч; доспехи были наполовину сорваны с тела, левая половина лица почти отсутствовала, словно ее драли когти какого-то дикого животного. Обладая талантом поэта-импровизатора, который рыцари часто сочетали с силой и смелостью, он (перед тем как подняться) изложил в стихах историю своего столетнего злоключения в могиле. Казалось, усыпальница закроется не раньше, чем труп погибшего Ассуета поднимется из-под земли; вдохновленный грабительским налетом, сначала разорвав на куски и сожрав лошадей, которые были захоронены с ними, затем бросился на компаньона, который только что доказал ему свою преданную дружбу, чтобы точно так же расправиться с ним. Герой, никоим образом не смутившись ужасами своего положения, берет себя в руки и мужественно защищается от Ассуета, или, скорее, ужасного демона, который вселился в тело этого рыцаря. В такой манере живой брат вел сверхъестественный бой, который длился целое столетие, когда Асмунд, одержавший наконец победу, повалил своего врага и, проткнув его колом, как он хвастал, наконец довел его до состояния спокойного обитателя могилы. Закончив речитативом свой торжествующий отчет об этой битве и победе, изувеченный воин замертво упал перед ними. Тело Ассуета было затем вынуто из могилы, сожжено, пепел развеян в небе, тогда как его победитель, уже безжизненный и без товарища, был похоронен там же, так что можно надеяться, что его сны теперь не будут прерываться. Предосторожности, принятые против оживления Ассуета, еще раз напомнили нам о предосторожностях, принятых на греческих островах и в турецких провинциях против вампиров, а также происхождение древнего английского закона о самоубийце, в тело которого загоняется кол, чтобы надежно удержать его в могиле.

Северные народности также признают своего рода призраков, которые, когда они получают во владение какое-нибудь строение или право часто являться в него, не защищаются от смертных по рыцарскому принципу дуэли, как Ассует, не поддаются на молитвы священника или заклинания колдуньи, но становятся послушными, если их вызвать на официальный процесс. «Сага о людях с Песчаного Берега» знакомит нас с историей о том, как усадьба уважаемого помещика в Исландии была, вскоре после заселения острова, подвержена такого рода домогательствам. Случилось все из-за конкуренции определенных мистического и спектрального феноменов, рассчитывающих вести подобное преследование. В конце зимы, когда началась слабая смена темноты и сумерек, которые составляли ночь и день в этих широтах, семейство наследников и соседей поразила заразная болезнь, которая смела в разное время нескольких членов семьи и, казалось, угрожала смертью всем.

Но смерть этих лиц сопровождалась следующим: духи их стали видны странствующим в окрестностях усадьбы, при этом они пугали членов семей, живущих вокруг, и даже нападали на них.

Когда число умерших членов обреченного семейства, казалось, сравнялось с числом живых, призраки взяли в привычку входить в дом, принимая призрачные образы, умудряясь делать это даже в печи, где поддерживался огонь для всех обитателей дома, и место около которой, как всегда зимой в Исландии, наиболее удобно для сбора всей семьи. Но оставшиеся обитатели дома, напуганные вторжением призраков, старались скорее убраться подальше и бросали свои теплые места, не желая выносить соседство с призраками. Вскоре жалобы дошли до местного жреца бога Тора, по имени Снорро[116], имевшего на острове большое влияние. По его совету молодой хозяин часто посещаемой привидениями усадьбы собрал из своих соседей некое подобие суда — словно для разбора обычного гражданского дела — и предложил в их присутствии перечислить отдельно различные фантомы и их сходство с покойными членами семьи, чтобы показать, что они обсуждают с ним и его слугами владение его собственностью и то, за какой защитой они могут обратиться против такого вмешательства и причинения беспокойства живым. Духи умерших появлялись по имени и в порядке вызова, бормотали свои сожаления по поводу того, что вынуждены покинуть свое жилище, и уходили или исчезали на глазах изумленных судей. Решение суда — благодаря которому мы и знаем все дело — было направлено против призраков; позднее оно получило большую известность, которой не удостаивались даже большие писатели, сделавшие его темой панегирика.

Воины Севера без особой робости воевали не только с духами мертвых, они успешно вступали в ряды изгоев: эти смелые рыцари скорее могли вызвать недовольство даже высших богов своей мифологии, чем позволить существовать кому-либо, перед кем они могли спасовать. Такова отдельная история о том, как молодой человек, очень смелый, пересекая пустынный горный хребет, встретил огромный возок, в котором богиня Фрейя[117] (то есть гигантский идол, созданный, чтобы представлять ее) вместе с ее святилищем и дорогими подарками разъезжала от одного округа страны к другому. Святилище, или убежище, идола было, как и современный караван, путешествующий с показом своих представлений, закрыто щитами и занавесями от посторонних глаз, экипаж был под непосредственным начальствованием жрицы Фрейи, молодой, миловидной и привлекательной женщины. Путешественник, естественно, присоединился к жрице, которая, путешествуя пешком, видимо, ни в коей степени не была недовольна компанией сильного и красивого мужчины, проводника и товарища по путешествию. Но случилось так, что присутствие рыцаря и его беседы с жрицей меньше понравились богине, чем это вообще ее касалось. Определенным сигналом божество вызвало жрицу в святилище, и та вскоре вернулась со слезами на глазах и ужасом на лице, чтобы сообщить своему компаньону, что воля Фрейи такова: он должен расстаться с ними и больше не путешествовать в их компании. «Ты, видимо, ошиблась в том, что имела в виду богиня, — сказал рыцарь, — Фрейя не могла выразить такое неразумное пожелание — неужто она велит бросить прямую хорошую дорогу, которая ведет куда мне надо, и выбрать вместо нее крутые тропы и окольные пути, где я могу сломать себе шею»?

«Тем не менее, — сказала жрица, — богиня будет очень оскорблена, если ты не повинуешься ее приказу, и я не могу утаить, что она может лично наказать тебя».

«Если она будет так дерзка, — ответил рыцарь, — то у нее могут быть неприятности. Ибо я попробую силу своего топора против этих балок и досок».

Жрица упрекнула его за непочтительность, но не смогла заставить послушаться приказа богини; они снова предались нежностям, которые достигли такого уровня, что клацающий шум в святилище, словно там пришла в движение какая-то машина, предупредил путешественников о том, что Фрейя, которая в некотором отношении может быть похожа на классическую Весту[118], решила: с личным вмешательством в это свидание медлить больше не следует. Занавески распахнулись, и массивный неуклюжий идол, который, как мы можем полагать, по форме напоминал гиганта, созданного Франкенштейном[119], неуклюже выпрыгнул из экипажа и, обрушившись на приставшего к ним путешественника, нанес ему своими деревянными руками такие сокрушительные удары, которое было так же трудно отразить, как и вынести. Но рыцарь был вооружен датским обоюдоострым топором, которым он начал так энергично защищаться, с такой силой и энергией, что вскоре расщепил голову статуи и жестоким ударом отрубил ей левую ногу. После этого статуя Фрейи, обездвиженная, упала на землю, и демон, который оживлял ее, улетел, вопя, из покореженного арендуемого пристанища. Рыцарь стал теперь победителем и, согласно закону об оружии, вступил в обладание женщиной и багажом. Жрица, божественность патронессы которой по случаю схватки изрядно упала в ее глазах, была легко убеждена стать подругой и наложницей победителя. Она сопровождала его в тот округ, куда он добирался, и там построила святилище Фрейи, постаравшись скрыть те повреждения, которые ее богиня получила в результате стычки. Рыцарь вступил в долю в той выгодной торговле, которую вела жрица, кроме того, он присвоил себе большую часть сокровищ, которые раньше хранились в святилище. Видимо, Фрейя, сохранившая чувствительные воспоминания о силе его топора, вряд ли отважилась бы снова появиться в облике человека с целью призвать к ответу своего мнимого слугу.

Национальная оценка богов, относительно которых можно было рассказывать такие истории — и верить им, — была, конечно, не самого почтительного характера. Исландцы забыли Одина, Фрейю, Тора и всю языческую мифологию, рассматривая только спор между жрецами язычников и христианскими миссионерами. Жрецы пугали островом по имени Гекла и разрушительным извержением вулкана как неминуемым средством мести их богов. Снорро, тот самый, который посоветовал провести расследование по поводу призраков, перешел в христианскую веру и присутствовал при этом, но так как разговор проходил на поверхности, которая была потоком лавы, в настоящее время покрытой растительностью, то он ответил жрецам с большой готовностью: «За что гневались боги, когда твердь, на которой мы стоим, была жидкой и обжигающей? Верьте мне, мужчины Исландии: извержение вулкана зависит от нынешних обстоятельств в природе, как это было и тогда, и не двигатель мести был поручен Тору и Одину». Очевидно, что мужчина, который хорошо знал о «невиновности» Одина и Тора, был готов, отказавшись от поклонения им, считать бывших богов за ужасных демонов. Но в северном вероучении были некоторые особенности, в которых оно так точно соответствовало классическому, что возникает сомнение: получили ли асы, или азиаты, основатели скандинавской системы, перед их миграцией из Азии[120] эту веру из общего источника с греками и римлянами или, напротив, склонность человеческого разума к сверхъестественному была причиной того, что подобные идеи возникли в различных регионах, как одинаковые растения, найденные в отдаленных друг от друга странах? Классический вымысел, например, сатиры и другие мелкие боги леса и пустошей, чья власть скорее иллюзорна, чем страшна, и чьи сверхъестественные проказы выражают скорее желание внушить ужас, чем нанести вред, появился среди северян и, может быть, был перенесен ими к кельтским племенам. Такова идея, которая кажется обычной для многих племен. Существование сатира в виде лесовика даже можно доказать благодаря свидетельству святого Антония, к которому, как он говорил, один из них явился в пустыне. Шотландский гэл одержим идеей того же сорта, касающейся гоблина по имени Уриск, который похож на Пана и чьи помощники — что-то среднее между мужчинами и козлами, у которых они позаимствовали нижние конечности[121]. Но самое любопытное, что у лесного божества современные нации Европы позаимствовали нелепые эмблемы облика и формы козла: рога, копыта и хвост, с помощью которых они изображали родоначальника зла, когда ему приходила идея показаться на Земле. Так что изменение единственного слова представляет хорошо известную строку Поупа, более точно подходящей к факту, который мы и воспроизведем:

И Сатане одолжит Пан козлиный рог языческий[122].

Мы не можем приписать переход атрибутов северного сатира или кельтского уриска главному демону только из-за какого-то отдельного сходства между характерами этих богов и Сатаны. Напротив, Уриск кельтов был созданием, никоим образом не злобным или полным страшной силы, а, скорее, меланхоличным духом, который жил в глуши, далеко от человека[123]. Если мы сравним его с темным карликом из мхов Пограничья[124], то увидим: Уриск имеет человеческий срок жизни.

Более того, надежда на спасение, как самая главная цель, была высказана сатиром, который явился святому Антонию. Уриск из северных районов Шотландии был разновидностью неуклюжих духов и мог быть посрамлен теми, кто разбирается в филологии. Это связано с одним из гоблинов, зачастивших на мельницу у оконечности Лох-Ломонд. Мельник пожелал избавиться от этого надоедливого духа, который портил механизм мельницы, пуская воду на колесо в тот момент, когда зерна для помола не было. Он решил встретить гоблина и остался на мельнице до ночи. Уриск вошел, спросил имя мельника и узнал, что тот называет себя «Сам». Эта история почти точно подобна той, что описывается в «Одиссее»[125], рассказ, хотя и классический, но несомненно представляющий собой изящный или остроумный вымысел, который мы с удивлением услышали на кельтском языке в глухой местности на отдаленных северных нагорьях Шотландии, казалось бы лишенных в прошлом какой-либо связи или сообщения с читателями Гомера, так что его происхождение мы не можем объяснить[126]. В конце концов, может быть, кто-то из служителей церкви, более осведомленный, чем его собратья, мог перенести эту легенду из Сицилии в Данкран, от берегов Средиземноморья до берегов Лох-Ломонд. Я слышал, говорили, что известный разбойник Роб Рой однажды одержал победу, переодев часть своих людей в шкуры козлов, так что они напоминали урисков или сатиров из северных районов Шотландии. Был один особенный сатир по имени, кажется, Меминг, относящийся к скандинавской мифологии. По характеру он отличается от Уриска, хотя и похож на него фигурой. Многие из самых смелых рыцарей хвастались, что странствовали в пустынных местах, где он обитал. Он был умелым мастером, и оружие, которое он ковал, ценилось очень высоко. Но поскольку в жизни древней Скандинавии было широко распространено кулачное право, у Меминга хватало юмора иногда отказаться от работы для какого-нибудь заказчика, если тот не мог заставить его силой своих кулаков. Он, вероятно, мог быть кузнецом среди бунтарей, которые еще до Фингала[127] уплыли из Ирландии на Оркнейские острова. Захваченный там врасплох, он был принужден выковать меч, которым потом Фингал пользовался во всех битвах, этот меч называли сыном темно-рыжего Луно, по имени изготовившего его оружейника[128].

Из этого видно, что в мифологии готов, так же как и кельтов, было достаточно прототипов, чтобы приписать их атрибуты современному образу Сатаны — в более поздние времена, когда объект творчества художника или поэта должен был быть изображен в его настоящем и самом устрашающем виде.

Даже такие гении, как Гвидо и Тассо[129], не могли преодолеть этот предрассудок, наиболее укоренившийся, возможно, потому, что силы зла описаны в Священном Писании как козлы, а дьявол назван старым змеем. В известной картине Рафаэля «Архангел Михаил, связывающий Сатану» достоинство, сила и ангельский характер, присущие серафиму, образуют необычный контраст со слабым представлением о существе, которому не следовало бы, даже в этой стадии его полного поражения выглядеть таким недостойным противником. Тассо был не более удачлив, когда представил совет Сил Тьмы в зачарованном лесу, где председательствует монарх с огромным хвостом, копытами и всеми обычными атрибутами народной дьявольщины. Один лишь гений Мильтона сумел отказаться от всех этих глупостей и приписать Князю Тьмы мрачное достоинство того, кто не может казаться «ниже, чем падший архангел».

Этот упадок заметен еще больше при рассмотрении изменений, происшедших в представлениях людей о вкусе, привычках, возможностях, способах соблазнять и пытать, которые могут быть приписаны скорее какому-то престарелому и выжившему из ума великану-людоеду из волшебной сказки, чем демону с могучим интеллектом, прошедшему через гордыню и мятеж, но не через глупость или немощь. Приняв, однако, наши современные представления о дьяволе в том виде, как они выражены его ближайшими знакомыми, ведьмами, а также рассказами сатиров, которые, казалось, были догматами веры и у кельтских, и у готских племен, мы должны далее заметить, что существует еще один обильный источник демонологических фантазий. Но поскольку источник этот — средневековая мифология — должен обязательно учитывать сказочный народ, к которому следует отнести многие из этих фантазий, необходимо сделать паузу, прежде чем мы коснемся мистической и удивительной связи, по-видимому, существующей между нераскаявшимся царством Сатаны и этими веселыми танцорами под луной.

Письмо IV.

Вера в фейри имеет различные корни. — Классическое поклонение лесным или сельским богам, подтвержденное находками в римских алтарях. — Готский duergar, или гном. — Предполагаемое происхождение от северных саамов, или финнов. — Песнь о Нибелунгах. — Приключения короля Лаурена. — Кельтские нимфы веселого нрава, и все-таки их развлечения пусты и иллюзорны. — Любители похищать людей — взрослых и детей. — Приключения дворецкого в Ирландии. — Считается, что эльфы платят дань преисподней. — Ирландцы, валлийцы, шотландские горцы и уроженцы острова Мэн верят в одно и то же. — Северные традиции кажутся много более мрачными. — Мерлин и Артур унесены феями, — а также и Томас из Эрсилдуна. — Его роман с Королевой эльфов. — Его повторное появление в более поздние времена — еще один рассказ Реджинальда Скота[130]. — Предположения о происхождении слова «fairy».

Мы можем предпослать разговору наблюдение о том, что классики не забыли внести в свою мифологию определенный вид второстепенных богов, напоминающих своими повадками современных эльфов. Добрый старый мистер Джибб из Юридической библиотеки (все юристы, которым он в юности помог в занятиях своими знаниями этой благородной коллекции, готовы с благодарностью вспоминать это имя) обычно среди древних алтарей, находящихся на его попечении, показывал один, который посвящен Diis campestribus ( богам равнин), и обычно добавлял с подмигиванием: «Феи, как вы понимаете»[131]. Этот реликт древности был обнаружен близ Роксбургского замка[132], и ландшафт, более подходящий для поклонения лесным богам, найти можно лишь с большим трудом. Две реки стали еще значительней благодаря славе, которую им создало своего рода классическое слияние потоков ниже останков обширного замка, прославленного во время войн с Англией, на земле, политой вокруг кровью храбрых, зачастую королевских сердец. Окрестный ландшафт украшен видом дальней деревушки и огромного аббатства Келсо, возникающего из-за крон старых деревьев; сейчас там поместье Флеров, с террасой, садом и обширным лугом, создающими вместе некое королевство для Оберона и Титании[133]. Они могли любить эти виды, величие и красота которых производили такое впечатление, где чувство благоговения смешивалось с удовольствием. Эти лесовики, сатиры и фавны, которым суеверные люди, населявшие высокие берега и густые леса этой романтической страны, были вынуждены давать место среди богов, очень напоминали по характеру их самих. Вероятно, некоторые свои свойства они унаследовали от классических предшественников, хотя и быстрее слились с завоевателями-варварами — мы имеем в виду фейри, которые описаны поэтами и которые являются, конечно, самыми приятными плодами фантазий.

Доктор Лейден, который выпустил по этой теме, как и по другим, массу ученых трудов, нашел первое упоминание об эльфах в северных сказаниях о duergar, или гномах[134]. Их души были более грубы, занятия более тяжелы. Они были более зловредны по темпераменту и во всех отношениях менее милосердны к человечеству, чем фейри, придуманные кельтами и отражавшие их более высокий вкус и фантазии, которые вместе с любовью к музыке и поэзии во всех их разновидностях вообще приписывались этой нации. Похоже, что эти гномы первоначально были малорослыми коренными жителями Лапландии, Латвии и Финляндии, которые, спасаясь от завоевателей из Азии, устремились в самые отдаленные районы севера и там старались спрятаться от этого восточного нашествия. Они были небольшого роста, но обладали, вероятно, искусством добывать или плавить минералы, которыми изобиловала страна, может быть, они могли так же, зная законы движения облаков или других метеорологических явлений, предсказывать погоду и, таким образом, получили еще одно название благодаря своим сверхъестественным способностям. Во всяком случае, можно предположить, что недостатки телосложения этих бедных людей, которые использовали пещеры и прочие укромные места для укрытия от преследователей, были в некотором отношении восполнены искусством в ремеслах и легкостью, с которой они усвоили веру врага. Эти подавленные, напуганные беженцы уловили характер германского духа, названного кобольдом, от которого обычными инверсией и изменениями в произношении, очевидно, произошли английское слово «гоблин» и шотландское «богл»[135]. Кобольды тоже были кем-то вроде гномов, которые появлялись в темных и укромных местах, их часто видели в шахтах, где они, по-видимому, имитировали действия шахтеров и радовались, когда им удавалось чем-нибудь навредить и добиться, чтобы усилия горняков были напрасными. Иногда они оказывались очень злыми, особенно если на них не обращали внимания или если их обижали, но иногда они также снисходили до добрых отношений с отдельными людьми, которых брали под свою защиту. Когда горняк натыкался на богатую рудную жилу, обычно все считали, что причина не в том, что он более сведущ в своем деле, или имел лучшее оборудование, или просто ему повезло больше, чем его товарищам, но в том, что к сокровищам рудника его вели духи горы. Занятия и профессия, приписываемые этим подземным гномам, или дьяволам, вполне естественно приводили к тому, что финны, или лапландцы, олицетворяли их с кобольдами, но встречался и более смелый шаг воображения, который объединял эту угрюмую и замкнутую народность с более жизнерадостным и веселым духом, соответствующим британским фейри. Поэтому мы не удивляемся, что дуэргар, относимый многими исследователями к этому источнику, обладает более мрачным и злым характером, чем эльфы, пирующие под луной в более южном климате.

Согласно старому норвежскому поверью, эти карлики образуют структуру всего действия северных саг и их ущербность в росте представляет собой компенсацию за то, что они превосходят простых смертных своим искусством и умом.

В «Песни о Нибелунгах», одном из самых старых романов, известных в Германии и написанном, скорее всего, вскоре после походов Аттилы, Теодорих из Берна[136], или Вероны, выступает среди когорты рыцарей, над которыми он главенствует, как Карл Великий во Франции или король Артур в Англии. Среди прочих побежденных оказался и король эльфов, или карлик, Лаурен, живший в очаровательном саду, где росли розы, в окружении гигантов-телохранителей, людей, которых иногда считали колдунами. Он стал грозным противником Теодориха и его рыцарей, но поскольку пытался добиться победы изменой, то, когда победил, был поставлен на позорную, но все-таки соответствующую ему должность шута и фигляра при дворе Вероны.

Такое обладание сверхъестественной мудростью все еще приписывается жителями Оркнейских и Шетландских островов людям, прозванным трау[137], или гномам, которые могли быть во всех других отношениях соотнесены с каледонскими фейри.

Лукас Якобсон Дебес, который датирует свое описание Феро из Патмоса в Торсхавне 12 марта 1670 года, посвятил привидениям большую статью, которая оскорбила его паству и лишила части прихожан.

Действующими лицами его рассказа были скоу, или бьерген-тролли, т. е. духи лесов и гор, иногда называемые подземными жителями, и он добавляет, что они появлялись в глубоких пещерах и среди высоких гор, а также часто бывали в местах, где происходили убийства или случались другие смертные грехи.

Они, видимо, были настоящие северные карлики, или трау (по другому произношению — тролли), и считались уважаемым автором чуть-чуть лучше настоящих дьяволов[138].

Но не только, и даже главным образом не столько, к готам мы должны отнести все, касающееся эльфов средних веков, они, как уже упоминалось, имели много смешанных признаков, которые кельтские племена с отдаленного времени приписывали своим богам гор, долин и лесов. Мы уже видели, что главную черту их национального характера составляет власть воображения, которая наиболее активна среди кельтов и видна в их национальной музыке и танцах, национальной поэзии и песнях, в которых наиболее легко проявляется фантазия.

Ирландские, валлийские, гэльские и шотландские фейри — все племена кельтского происхождения, именуемые «людьми мира», «добрыми соседями» или иными именами,— все это скорее общественные существа, ведущие более веселый образ жизни, чем мрачный дуэргар. Эти эльфы не избегали общества человека, хотя вели себя с теми, кто общался с ними, с большими капризами, особенно если их обидеть, и хотя их подарки иногда бывали очень ценными, итог общения оставался непредсказуемым.

Занятия, развлечения и добрые дела двора фейри напоминали самих этих призрачных людей. Их правление всегда представлялось монархическим. Король, а чаще королева фейри признавались всеми, иногда они имели общий двор. Их карнавалы и прочие придворные развлечения охватывали все, что воображение того времени считало доблестным и прекрасным. На карнавалах они устраивали парады с более красивыми конями, чем бывали на земле; ловчие птицы и гончие псы на охотах всегда были самые лучшие. На ежедневных банкетах стол был сервирован с роскошью, которой не осмеливался добиваться самый гордый король на земле, а в зале для танцев звучала самая прекрасная музыка.

Но под взглядом внимательного наблюдателя вся иллюзия сразу же исчезала. Молодые рыцари и красивые дамы оказывались сморщенными карликами и отвратительными ведьмами, их богатство оборачивалось простыми булыжниками, прекрасные тарелки — фантастически изогнутыми кусочками глины; пища, не сдобренная солью (запрещенной у них, как нам сказали, из-за эмблемы вечности), становилась безвкусной и пресной; величественные залы превращались в несчастные сырые пещеры — все прелести Элизиума эльфов[139] исчезали сразу же. Словом, их радости были показными, но в целом неосязаемыми, их активность — непрерывной, но бесцельной, и их предназначение, видимо, состояло в необходимости поддерживать иллюзию постоянной работы или развлечений, хотя тяжелый труд был неплодотворным, а удовольствия — призрачными. Поэтому все поэты называли их «компанией, которая никогда не отдыхает». Кроме того, непрекращающаяся и бесполезная суета, в которой, казалось, жили эти призраки, делала их привычки неприятными и раздражающими для смертных.

Одно преступление очень серьезной природы, как предполагалось, постоянно совершали феи против «рода человеческого»: это кража детей и воспитание их как собственных. Это несчастье чаще всего случалось с некрещеными детьми, но взрослые также могли подвергнуться этому удалению от земных дел, независимо от их желаний. Относительно первых можно легко предположить, что отсутствие священного обряда крещения делает детей более подверженными власти этих созданий, которые если не во всех отношениях считаются колдунами, то, учитывая их постоянную толкотню вокруг этого дьявольского занятия, тем не менее имеют мало оснований слыть добрыми духами, и большинство богословов относит их совсем к другому классу. Взрослые, с другой стороны, должны быть замешаны в чем-то, что отдает их под власть духов и, как принято говорить, заставляет «принять правила игры». Сон на холме фейри, на котором, случается, собирается их двор, — готовый способ получения пропуска в страну эльфов. Для человека все кончалось сравнительно хорошо, если недовольные таким случаем эльфы просто отправляли его по воздуху в город за сорок миль и еще оставляли его шляпу или шапку на колокольне посередине, чтобы отметить прямое направление полета. Другие, оказавшиеся замешанными в каком-то незаконном действии или безрассудной и греховной страсти, также оказывались возможными обитателями страны фейри.

Точно такое же поверье об этих случаях имеется и в Ирландии. Глэнвиль13’ в своем «Восемнадцатом сообщении» рассказывает нам о дворецком одного джентльмена, соседа графа Оррерского, который был отправлен купить карты. Проходя через поле, он увидел стол, окруженный людьми, которые, видимо, что-то праздновали и веселились. Они поднялись, чтобы поприветствовать его, и пригласили присоединиться к их празднику, но дружеский голос из группы веселящихся прошептал ему на ухо: «Не делай ничего из того, что предложит тебе эта компания». Когда он отказался присоединиться к их празднику, стол исчез, а компания начала танцевать и играть на музыкальных инструментах, но дворецкий не принял участия и в этих развлечениях. Тогда они оставили его в покое на какое-то время, но потом, несмотря на все старания милорда Оррери, двух епископов, гостивших у него в это время, несмотря на знаменитого мистера Гритрихса, все, что они смогли сделать,— это не дать фейри утащить дворецкого, которого те считали своей законной добычей. Они подняли его над головами людей, которые могли только бежать за ним, чтобы не дать ему упасть, когда тем захочется отпустить свою ношу.

Дух, который дал совет бедняге, продолжал посещать его и по прошествии времени открылся ему, что был призраком знакомого, который умер семь лет назад. «Вы знаете, — добавил он, — я зажил свободной жизнью как никогда с тех пор, как я начал носиться без отдыха взад-вперед, с компанией, которую вы видели, и буду так делать до дня Страшного суда».

Он добавил, что если дворецкий будет все время вспоминать Бога, он не пострадает от них так сильно, и напомнил ему, что тот не помолился Богу утром перед встречей с этой компанией в поле и что, более того, он предавался там незаконному занятию.

Известно, что лорд Оррери подтвердил весь этот рассказ, даже наблюдал собственными глазами, как невидимые существа подняли дворецкого в воздух и старались унести его прочь. У него только не было свидетелей того момента, когда покупка карт была названа незаконным поручением

Отдельные лица, чьи жизни были втянуты в политические интриги или военные тайны, иногда украдкой уносились в страну фейри. Так, Алисон Пирсон[140], колдунья, которая лечила архиепископа Адамсона, утверждала, что она узнала при дворе фейри секретаря Лесингтона[141] и старого рыцаря Боклю[142], один из них был очень важным политиком, а другой — одним из самых неутомимых фанатиков-приверженцев несчастной королевы Марии Стюарт во время ее правления. Кроме того, люди, которых постигла внезапная смерть, обычно считались попавшими в руки фейри и, если не откупались от них, что было не всегда безопасно, были обречены провести с ними остаток своих дней. Мы не должны умолчать о том, что те, кто имел тесные связи с этими духами, пока они все еще были обитателями подземелий, могли быть захвачены и унесены в Волшебную страну перед смертью.

Считается, что причина столь свойственных эльфам похищений людей состояла в том, что они должны были отдавать сатанинским силам ежегодную дань, которую хотели оплачивать детьми человеческими, а не своими собственными. Отсюда надо предположить, что они имели детей, как это говорят некоторые авторы и особенно мистер Кирк, священник Эберфойла. Он добавляет, что после определенного периода времени эти духи подвержены общему року — смерти[143]. Это положение, однако, оспаривается и вряд ли совпадает с мнением тех, кто считает, что платить дань аду приемлемо, кто считает существование фейри таким же вечным, как огонь, который не гаснет. Упомянутые здесь представления о фейри совпадают с тем, какие господствуют в горах и отдаленных равнинах Шотландии. Мы знаем об этом по живым и веселым легендам, опубликованным мистером Крофтоном Крокером[144],— легендам, в которых, хотя он и говорил в большинстве случаев с мудростью редактора и присущим шотландцам юмором, имеется любопытная информация о древностях. Мнения ирландцев совпадают с данными, которые мы привели, об общей вере кельтских народов в существование эльфов.

Если ирландские эльфы чем-то отличаются от эльфов Британии, то, видимо, своей склонностью делиться на кланы и воевать между собой. А также драчливостью, характерной для Зеленого острова. Эльфы Уэльса, согласно Джону Льюису, юристу, имеют много общего с фейри Ирландии и Британии.

Мы не должны пропустить и культ острова Мэн, так как из прекрасных исследований мистера Уолдрона[145] мы видим, что этот остров, в отличие от других мест в Британии, был своеобразным хранилищем традиций эльфов, которые после завоевания острова норвежцами стали изобиловать скандинавскими легендами, пришедшими путем, по всей вероятности, более прямым, чем тот, каким они достигали Шотландии и Ирландии.

Например, характерные для кельтов представления легко получили северную примесь trows и duergar, которая породила поверья, может быть, более мрачно окрашенные, чем это первоначально было присуще земле британских эльфов. Из того же источника, по всей вероятности, в этой мифологии появились и дополнительные легенды о гигантской злой женщине, подобной эллинской Гекате, которая странствовала вместе с бурями и собирала бесцельно бродящих странствующих призраков под свои мрачные знамена. Эта ведьма (во всех отношениях полная противоположность Маб[146] или Титании кельтских суеверий) была названа Никневен[147] в той поздней системе поверий, которая смешала представления кельтов и готов. Великий шотландский поэт Данбар[148] вдохновенно описал богиню, едущую во главе колдунов и «добрых соседей» (фейри, если быть точным), колдуний и эльфов, в призрачный канун дня Всех Святых. В Италии мы слышим о ведьмах, выстраивающихся в боевой порядок по приказам Дианы и Иродиады[149], которые были предводителями их войска.

Но вернемся к более простому поверью о фейри, которое существовало у кельтов до завоевания их саксами.

Об этих ранних временах мы знаем очень мало, но единственное, что можно отметить, это что свет традиций Шотландии отразился в поэзии бритонцев из Камберленда, тогда называвшегося Регедом. Мерлин, или «Дикий», упоминается в поэзии обоих народов, и этот знаменитый колдун, сын эльфа или феи, и король Артур, таинственный рыцарь Британии, в этот ранний период ее истории, как говорят, были оба похищены фейри и исчезли,— не умерли, а просто исчезли в тот момент, когда, как считается, ни магия колдуна, ни знаменитый меч монарха, так много сделавшего, чтобы сохранить независимость Британии, не могли больше отвести надвигающуюся беду.

Можно только догадываться, что у короля Артура или у его уцелевших рыцарей было желание скрыть смертельную рану, полученную в роковой битве у Камлана[150]. Епископ Перси[151] прекрасно описал, как в знак своего отказа в будущем пользоваться оружием монарх посылает своего оруженосца, единственного уцелевшего в битве, забросить его меч Экскалибур в дальнее озеро. Дважды уклонившись от выполнения приказа, оруженосец, наконец, уступил и забросил прославленное оружие в одинокое озеро. Из воды показалась кисть руки, потом она высунулась по локоть и схватила Экскалибур за эфес, трижды взмахнула им, а затем погрузилась в озеро. Удивленный посланец вернулся к своему господину, чтобы рассказать об этом чуде, но увидел только лодку недалеко от берега и услышал крики женщин в смертельной муке:

И был иль нет король.

Никто сказать не мог,

И с той поры никто

Уж не видал Артура.

Обстоятельства, сопутствовавшие исчезновению Мерлина, не менее романтичны, пожалуй, чем те, что сопровождали отбытие Артура, но их, к сожалению, нельзя восстановить, поскольку от той эпохи не сохранилось письменных источников.

Особо отметим, что впоследствии эта легенда об исчезновении Мерлина — как говорили, сына самого Сатаны[152], — передавалась применительно к другому, куда менее известному поэту, Томасу из Эрсилдуна[153]. Предполагается, что легенда сохранилась только у обитателей его родных долин, но была найдена одна копия, времен правления Генриха VII. Напечатанная интересно и красиво, это одна из самых старых легенд о феях, и она может быть пересказана здесь.

Томас из Эрсилдуна в Лодердейле, прозванный Рифмачом, написал роман в стихах о Тристане и Изольде[154], который любопытен как ранний образец английской поэзии, пышным цветом распустившейся во время правления Александра III в Шотландии. Как и другие талантливые люди того времени, Томас подозревался в занятиях магией. Говорили, что он обладал даром пророчества, который связывали с его верой в эльфов.

Когда Верный Томас (мы даем ему этот эпитет заранее) лежал на берегу реки Хантли, на склоне Эйлдонских холмов, которые поднимают свой тройной гребень выше прославленного монастыря Мелроуз, он увидел даму столь изумительной красоты, что вообразил, что это должна быть сама Дева Мария. Ее наряд, однако, скорее подходил амазонке или богине лесов. Ее конь был очень красивым и резвым, в гриву у него было вплетено тридцать девять колокольчиков, создававших прекрасную музыку, когда она ехала рысью, седло было слоновой кости с золотыми украшениями, стремена, одежда, все соответствовало ее чрезвычайной красоте и значительности облика. В руке у прекрасной охотницы был лук, у пояса были стрелы.

Она держала на сворке трех грейхаундов, и еще три гончих держались вплотную к ней. Дама отвергла все знаки уважения, которые Томас пожелал оказать ей, так как, бросаясь из одной крайности в другую, он осмелел настолько, насколько перед этим был робок. Дама предупредила его, что он должен стать ее рабом, если хочет ухаживать за ней так, как ему хочется. Еще до конца их разговора прекрасная дама изменилась и стала похожа на самую безобразную из существовавших когда-либо ведьм, одна сторона увяла и зачахла, словно в параличе, один глаз выскочил, ее волосы, похожие на чистое серебро, теперь сделались коричнево-серыми. Ведьма из богадельни была бы богиней по сравнению с еще недавно красивой охотницей. Отвратительные, как она сама, низменные желания Томаса подчинили его воле этой ведьмы, и когда она приказала ему оставить солнечный свет и не видеть листвы на деревьях, он почувствовал, что ему необходимо слушаться ее. Их приняла пещера, в которой, следуя за своим ужасным гидом, он в течение трех дней путешествовал в темноте, иногда слыша далекий шум океана, иногда преодолевая реки крови, которые пересекали их подземную тропу. Наконец они вышли на дневной свет в удивительно красивом саду. Томас, чуть не падая в обморок от голода, протянул руку к прекрасным фруктам, висевшим вокруг него, но услышал запрет своей проводницы, которая объяснила ему, что это те самые роковые плоды, которые были причиной падения человека. Он понял также, что его спутница не скоро выйдет на эту таинственную землю, вдохнет этот волшебный воздух и вернет себе красоту, одежду и все великолепие, став еще прекрасней, чем была, когда он в первый раз увидел ее у горы. Она заставила его положить голову ей на колени и продолжала рассказывать об этой стране.

«Вон там тропа направо, — говорит она, — по ней проходят души, благословляемые в рай, вон там вниз ведет хорошо утоптанная тропа, по ней грешные души отправляются в места вечного мучения, третья дорога — вон там, где черный папоротник,— приводит к месту более легких наказаний, откуда грешников могут вызволить молитва и месса. Но ты видишь четвертую дорогу, извивающуюся вдоль равнины вон к тому прекрасному замку? Там дорога в Волшебную страну, с которой мы теперь связаны. Владелец замка — король этой страны, а я — его королева. Но, Томас, скорее меня раздерут дикими лошадьми, чем он узнает, что произошло между тобой и мной. Поэтому, когда мы войдем в замок, храни полное молчание и не отвечай на вопросы, которые тебе будут задавать, а я отвечу за тебя сама и скажу, говоря, что лишила тебя речи, когда вела из серединных земель»[155].

После того как она проинструктировала своего любовника, они подошли к замку и вошли на кухню, оказавшись в центре такой праздничной сцены, которую можно увидеть в усадьбе крупного феодала или принца. Тридцать туш оленей лежали на массивном кухонном столе под руками многочисленных поваров, которые с усердием потрошили и разделывали их, в то время как гигантские грейхаунды, взявшие эту добычу, лежали, глотая кровь и радуясь ее виду. Они прошли в следующий зал, где король принял свою любимую супругу без какой-либо проверки или подозрения. Рыцари и дамы, танцевавшие по трое, занимали все пространство, и Томас, забывший тяготы своего путешествия от Эйлдонских холмов, подошел и присоединился к веселью. Через некое время, которое показалось ему очень коротким, королева заговорила с ним в сторонке и попросила его приготовиться к возвращению в его страну.

«Послушай, — сказала королева, — как по-твоему, сколько ты пробыл здесь?»

«Наверное, прекрасная госпожа, — ответил Томас, — не более семи дней».

«Ошибаешься, — ответила королева, — ты был в этом замке семь лет и провел здесь все это время. Знай, Томас, что завтра в этот замок придет демон преисподней и будет требовать свою дань, и такой красивый мужчина, как ты, привлечет его внимание. Ни за что в мире я бы не позволила, чтобы тебе выпала такая судьба, следовательно, вставай и пойдем».

Эти ужасные новости примирили Томаса с его уходом из Волшебной страны, и королева вскоре перенесла его на берег Хантли, где пели птицы. Она нежно распрощалась с ним и обеспечила ему прекрасную репутацию, наградив его языком, который не мог лгать, за что Томаса и прозвали Верным. Томас тщетно протестовал против этого неудобного и нежелательного дара. Правдивость, как он думал, делает его неугодным и церкви, и рынку, и двору короля, и дамскому будуару. Но все его протесты не были приняты дамой, и Томас Рифмач, как бы ни повернулась в дальнейшем его жизнь, получил веру в себя как в пророка, независимо от того, был он им или нет, так как он не мог сказать ничего кроме того, в чем был уверен. Очевидно, что если бы Томас был законодателем, а не поэтом, мы бы имели здесь историю Нумы и Эгерии[156].

Томас еще несколько лет оставался в своем замке близ Эрсйлдуна и пожинал плоды своих предсказаний, некоторые из них известны деревенским жителям до сих пор. Однажды, когда пророк принимал графа Марча у себя дома, в деревне, послышались удивленные крики, вызванные появлением оленя с оленихой[157], которые вышли из леса и, вопреки своей обычной пугливости, спокойно шли через деревню в сторону дома Томаса. Пророк сразу поднялся из-за стола и, считая это чудо зовом судьбы, проводил оленя с самкой в лес; хотя впоследствии его случайно видели несколько человек, которым он захотел показаться, больше никогда не имел дела с людьми.

Томас из Эрсилдуна, даже отойдя от дел, как все считают, время от времени в критические для судьбы своей страны моменты собирал войска, чтобы выставить их на поле сражения. Часто передается рассказ о смелом жокее, продавшем вороного коня человеку удивительной и старомодной внешности, который назначил ему приметный бугор в Эйлдонских холмах, прозванный Лукен-харх, как место, где в двенадцать часов ночи он должен получить деньги. Тот пришел, деньги были выплачены старыми монетами, и покупатель пригласил его посмотреть свой дом. Торговец лошадьми в глубоком удивлении пошел за своим проводником сквозь несколько длинных рядов стойл, в каждом из которых неподвижно стояла лошадь, а вооруженный воин так же неподвижно лежал у ее ног. «Все эти люди, — шепотом сказал колдун, будут разбужены для битвы в Шерифмуре». В конце этой необычной конюшни висели меч и горн, которые пророк показал лошаднику как обладающие способностью снимать заклинание. Тот в смятении снял горн и попытался дунуть в него. Лошади сразу же забеспокоились в своих денниках, забили копытами, затрясли уздечками, воины поднялись и забренчали доспехами, и простой смертный, напуганный всем этим шумом, который он вызвал, выронил горн. Голос, подобный голосу гиганта, перекрывая поднятый вокруг шум, произнес следующие слова:

Горе трусу, когда бы он ни был рожден

Ты не вытащил меч, а уже дуешь в горн!

Смерч выволок торговца лошадьми из пещеры, вход в которую он никогда потом не мог отыскать[158]. Из этой легенды можно извлечь ту мораль, что лучше всего быть вооруженным против опасности перед тем, как посылать ей вызов. Но стоит отметить то обстоятельство, что хотя эта история была опубликована не позднее 1715 года, как первое упоминание Шерифмура, все-таки подобный рассказ, видимо, был известен во время правления королевы Елизаветы и рассказан Реджинальдом Скотом. Этот рассказ поучителен как своеобразная иллюстрация способа искажения интересной истории при пересказе, это было одним из достоинств, на которые претендовал Кай, когда нанимался к королю Лиру[159]. Реджинальд Скот, с недоверием относившийся к теме колдовства, кажется, несколько поверил тем, кто считает, что духи известных людей после смерти выбирают для жительства города, поселки и деревни и опекают те места, которые они любили при жизни.

«Но чтобы еще лучше проиллюстрировать это предположение, — говорит он, — я мог бы назвать имя человека, который по крайней мере трижды появлялся после своей смерти в виде призрака или другого существа, которое называет себя именем человека, умершего больше сотни лет назад и при жизни считавшегося пророком или предсказателем, с помощью подлунных духов, и теперь, появляясь, он также дал странные предсказания, касающиеся нужды и богатства, войны и кровопролития, а также и конца света. По свидетельству человека, который с ним общался, последний раз он появился следующим образом. “Я собирался, — рассказывал тот, — продавать лошадь на городской ярмарке, но не получил своей цены. По пути домой я встретил человека, который заговорил со мной как со своим знакомым, спрашивая, какие новости и как идут дела в стране. Я отвечал, как думаю, кроме того, я сказал ему о своей лошади, он тут же стал торговаться и продолжал это до тех пор, пока мы не сошлись в цене. Тогда он увязался за мной и сказал мне, что если я поеду с ним, то получу свои деньги. Мы тронулись, я на своем коне, а он на молочно-белом. После того как мы проехали довольно много, я спросил его, где он живет и как его зовут. Он сказал, что живет в миле отсюда, в месте, называемом Фарран, про которое я никогда не слышал, хотя и знал все вокруг[160]. Он также сказал мне, что сам он принадлежит к семейству Лермонтов[161] и что его считают пророком. После этого я несколько испугался, а сознание, что мы ехали по дороге, на которой я раньше никогда не был, еще больше увеличило мой страх и удивление. Так мы продолжали ехать до тех пор, пока он не привел меня в подземелье. Я не понял, каким образом, но мы оказались в обществе красивой женщины, которая расплатилась со мной, не произнеся ни слова. Он вывел меня назад, через широкий и длинный проход, в котором я заметил человек шестьсот в доспехах, лежащих на земле, словно во сне. Наконец я оказался в открытом поле и при лунном свете обнаружил, что нахожусь в том самом месте, где встретился с ним. Я направился домой и оказался там в три часа утра. Но деньги, которые я получил, оказались вдвое больше того, что я насчитал, когда женщина расплачивалась со мной, сейчас у меня есть при себе несколько монет, чтобы показать, вот девять пенни, всего тринадцать пенсов с половиной”. И т.д.».

Очень жаль, что этот человек, продавший лошадь и имевший образцы монет фейри, более древних, чем обычные, не сообщил столь ценного для нумизматов впечатления о них. Не менее поучительно, что мы лишены самых интересных частей рассказа и не знаем, была ли расплата Томаса также надежна, как его предсказания. Красивая дама, которая расплачивалась, несомненно, была королевой фейри, чью привязанность мы не можем назвать достойной настоящей леди, но которая все-таки, видимо, обладала верным и твердым характером.

Я подробно останавливаюсь на этом рассказе Томаса Рифмача как самой старой традиции этого рода, которая дошла до нас во всех деталях и повествует о судьбе первого шотландского поэта, чья жизнь засвидетельствована и исторически, и по записям, и кто, если мы считаем его пишущим на англонорманском языке, был среди самых первых стихотворцев. Но эта легенда особенно любопытна тем, что является самым первым и самым выдающимся свидетельством о человеке, утверждающем, что он получал сверхъестественные знания с помощью фейри.

Откуда или как это общество получило свое наиболее распространенное имя, мы не можем сказать, так как это до конца неясно.

Известно мнение, что персидское слово «пери», обозначающее неземное существо, очень похожее на фею, будет лучшим объяснением происхождения, если мы предположим, что оно достигло Европы через арабов, у которых звука «п» нет, и они говорят «фери» вместо «пери». В этимологии существует еще что-то неопределенное. Мы колеблемся, можно ли приписать персам или арабам изобретение названия идеального государства, понятие о котором они, конечно, не относили к нам. Кое-кто склонен предполагать, что эльфы могли получить свое наиболее часто встречающееся название от самой их сути, например, «прекрасная» или «миловидная»[162], свойство, которое им было присуще во всех случаях, тогда как суеверию шотландцев, видимо, было достаточно дать им имя, которое могло потешить их самолюбие, так подходящее этому народу, точно так же, как они в других случаях называли фейри «людьми мира», «добрыми соседями» и другими титулами подобного рода. В то же самое время следует признать, что слова «fay» или «fairy» могут быть только заимствованиями французских «fee» и «feerie», хотя эти термины по ту сторону Канала[163] имеют отношение к классу духов, соответствующих не нашим фейри, а совсем другим — «fata» итальянцев. Но это вопрос, который мы охотно оставляем решать более сведущим в этимологии, чем мы[164].

Письмо V.

Тех, кто имеет дело с предсказанием судьбы, волшебными излечениями с помощью амулетов и прочим, часто обвиняют в сношениях со страной фей — Хадхерт или Гудикин. — Шотландские суды Питкерна. Рассказ о Бесси Данлоп и ее советчике. — Ее занятия медициной, раскрытие воровства. — Рассказ о Томе Рейде — домашнем духе. — Суд над Алисон Пирсон. — Отчет ее домашнего духа Уильяма Симпсона. — Суд над леди Фаулис и ее пасынком Гектором Монро. — Необычайные амулеты, используемые последним. — Признание Джона Стюарта, мошенника, в его связях с фейри. — Суд и признание Изобель Гоуди[165]. — Применение стрел с наконечниками эльфов. — Приход Эберфойл. — Работа мистера Кирка, священника прихода Эберфойл, о суевериях, связанных с фейри. — Его визит в Волшебную страну. — Интересная работа доктора Грэма и его сведения о поверьях, связанных с фейри. — Рассказ о женщине в восточном Лотиане, унесенной фейри. — Еще один пример из труда Пеннанта.

Возвращаясь к Томасу Рифмачу, легендой о котором я закончил последнее письмо, могу добавить, что, как мне кажется, приведенный пример получения дара предвидения и других сверхъестественных способностей с помощью фейри стал обычным оправданием тех, кто пытался лечить болезни, предсказывать судьбу, мстить за оскорбления или вступать в связь с невидимым миром с целью удовлетворения своих собственных желаний, любопытства, мести или всего этого вместе. Те, кто применял недостойные приемы обмана в таких мистических случаях, естественно, желая скрыть свои хитрости, хотели, чтобы можно было получить от фейри или от простых смертных, отправленных в страну фейри, способности, которыми, как они делали вид, они владеют. Обвинений в прямой связи и союзе с Сатаной, хотя обвиняемые слишком часто под пытками бывали вынуждены согласиться с этими ужасами, можно было, как надеялись бедняги, избежать, открыто признавшись в менее преступном общении с земными духами, которых можно было описать с помощью отрицаний: эти духи не были ни ангелами, ни дьяволами, ни душами умерших. Человек мог выгородить себя, рассматривая свой проступок как преступный союз, как поддержание связи с теми, кто не был совсем враждебен людям, но желал на известных условиях быть полезным. Такая связь при отречении ведьмы была недостаточна для ее спасения, так как та сама лично предавала себя дьяволу и сразу же обеспечивала себе презрение в этом мире, вместе с таким же уделом в будущем.

Соответственно легковерные в поисках здоровья, знаний, величия или движимые одной из тех многочисленных причин, ради которых человек стремится заглянуть в будущее, старались получить помощь сверхъестественных сил. Многие шарлатаны стремились к тому, чтобы обмануть такого клиента. И обманутый, и обманываемый в равной мере искали безвредный способ исследования будущего для добрых или, по крайней мере, невинных целей, например лечения болезней и тому подобного, короче, белой магии (как это было названо в противоположность черной магии — искусству, исключительно и непосредственно идущему от общения с Сатаной). Некоторые старались предсказать судьбу брака или будущие жизненные успехи человека по расположению звезд, другие претендовали на знание заклинаний, с помощью которых они могли вызвать и заставить простого духа войти в камень, зеркало или какое-то другое место в доме и запереть с помощью специального амулета, заставив его там жить и отвечать на вопросы хозяина.

Об этом мы скажем кое-что позднее, но сейчас мы рассматриваем или фанатиков, или обманщиков, которые делают вид, что получают информацию от сомнительных духов, называемых фейри. Число имеющихся примеров так велико, что приводит нас к мысли, что ложь о связях с Волшебной страной, а не с настоящим демоном, была способом, которым люди, обвиняемые в колдовстве, наиболее часто старались оправдаться или, по крайней мере, облегчить выдвинутые против них обвинения. Но шотландский закон не оправдывает тех, кто совершал даже похвальные действия, например чудесные исцеления загадочными средствами, и обладатель патента врача, подтверждавшего достигнутые им чудеса, которые мы видим иногда в рекламе, мог потратить всю жизнь, прежде чем создаст репутацию своим каплям, эликсирам или пилюлям.

Иногда предсказатели, которые делают вид, что действуют благодаря помощи земных духов, воспаряют до более высоких материй, чем физика, и вмешиваются в судьбу народов.

Так, в 1437 году в Перте женщина с севера Шотландии предсказала ход и цель заговора, в результате которого был казнен Иаков I, и если бы ее выслушали, заговор мог бы быть раскрыт. Когда ее спросили об источнике знаний, она ответила, что ей сказал об этом некий Хадхерт, который может быть и Гудкином[166] (голландским духом, в чем-то схожим с монахом Рашем[167], или Робином Добрым Малым[168], или демоном Красная Шапка[169], столь могущественным в случае лорда Соулиса и других колдунов, которым шотландцы приписывают более серьезное влияние).

Наиболее интересное сообщение о взаимодействии между Волшебной страной и женщиной, заявлявшей, что она имеет влияние при их дворе, вместе с сильным желанием быть полезной страждущим обоих полов, я нашел в начале работы, которая была исключительно ценна для меня в этой и других моих публикациях[170]. Детали свидетельства, которые состоят главным образом из собственных признаний несчастной женщины, более полны, чем обычно, и содержат некоторые любопытные подробности. Чтобы избежать повторения технических деталей, я должен стремиться выбрать главные факты в свидетельстве — постольку, поскольку они относятся к настоящей теме.

Восьмого ноября 1576 года Элизабет Данлоп, супруга Эндрю Джека, в Лине, на землях барона Дэлра в Айршире, была обвинена в колдовстве и ведовстве и совращении людей. Ее ответы на вопросы судьи или обвинителя были следующие. На вопрос о том, с помощью какого искусства она могла определить, где находятся пропавшие вещи, или предсказать болезнь, она отвечала, что сама не имеет таких знаний и не владеет таким искусством, но что когда ее просили о таких вещах, она имела привычку обращаться к некоему Тому Рейду, который погиб в битве при Пинки (10 сентября 1547 года)[171], как он сам это утверждал, и который отвечал на ее вопросы. Она описала этого человека как респектабельного, пожилого на вид мужчину с седой бородой, в сером плаще с ломбардскими рукавами устаревшего фасона. Пара серых бриджей и белые чулки, подвязанные выше колен, черная шотландская шапочка на голове, закрытая сзади, однотонная спереди, с шелковыми лентами, пропущенными под подбородком, и белая палка в руке дополняли описание облика того, кто был, как мы можем предположить, респектабельно выглядящим мужчиной-провинциалом давнего времени. Допрошенная относительно ее первого разговора с загадочным Томом Рейдом, обвиняемая дала довольно подробный отчет о болезнях, которые ее мучили, и чувстве, которое, может быть, помогло ей вызвать воображаемого советчика. Она шла по дороге между своим домом и двором Монкасла, гнала коров на общественное пастбище и жаловалась сама себе, горько оплакивая павшую корову, мужа и детей, которые болели земляной болезнью (какая-то заразная болезнь того времени), сама она в это время чувствовала себя очень плохо, недавно родив позднего ребенка. Как раз в таком состоянии она и встретила впервые Тома Рейда, который вежливо приветствовал ее, и она ему ответила.

«Святая Мария, Бесс! — сказал призрак. — Почему ты должна терпеть такое горе и что ты такое оплакиваешь?»

«У меня ли нет причины для больших сожалений, — сказала она, — ведь наше хозяйство приходит в упадок, мой муж на пороге смерти, мой ребенок не выживет, а сама я так слаба. Разве у меня нет причины для такой тяжести на сердце?»

«Бесс, — ответил призрак, — ты огорчила Бога, прося у него то, что тебе не положено, и я советую тебе исправить ошибку. Я предупреждаю тебя, твой ребенок умрет, прежде чем ты придешь домой, две овцы тоже падут, но зато муж выздоровеет и будет также здоров и бодр, как раньше».

Добрая женщина была несколько успокоена, услышав, что ее муж уцелеет, но встревожилась, увидев, как ее призрачный советчик прошел сквозь нее и исчез в зеленой стене, проникнув сквозь отверстие, казавшееся слишком узким для какого-либо живого существа. Следующий раз он встретил ее у Торна Даумстарника и открыл свою главную цель, посулив ей массу благ, если она откажется от христианской веры, которую приняла в купели. Она ответила, что скорее позволит растоптать себя лошадьми, чем согласится на это, но что будет выполнять его советы в других менее важных вопросах. Он расстался с ней с видимым неудовольствием. Вскоре после этого он появился у нее в доме около полудня, когда там был ее муж и трое портных. Но ни Эндрю Джек, ни трое портных не почувствовали присутствия призрака этого воина, который был убит при Пинки, так что, незамеченный ими, он отвел примерную жену в угол дома к печке. Здесь он показал ей компанию из восьми женщин и четырех мужчин. Женщины были укрыты пледами и выглядели очень прилично. Незнакомцы приветствовали ее и сказали: «Здравствуй, Бесс, не хочешь ли пойти с нами?» Но Бесс промолчала, как и советовал ей перед этим Том Рейд. Она увидела, как движутся их губы, но не поняла слов, а они вскоре удалились с безобразным воющим звуком, напоминающим рев урагана. Том Рейд позднее сказал ей, что это были добрые существа (фейри), живущие при дворе короля эльфов, которые пришли пригласить ее пойти туда. Бесс ответила, что прежде, чем она пойдет туда с ними, она должна хорошенько все обдумать.

Том ответил: «Разве мы оба не созданы из плоти, не носим одежду и не хороши собой?» и уверил, что ей будет гораздо лучше, чем сейчас.

Но она ответила, что живет с мужем и детьми и не оставит их, на что Том Рейд раздраженно ответил, что если таковы ее чувства, то она мало что от него получит.

Хотя они, таким образом, оказались несогласны друг с другом относительно главной цели визитов, Бесс Данлоп подтвердила, что Том Рейд продолжал часто приходить к ней и помогать своими советами и что если кто-нибудь обращался к ней по поводу болезней людей или коров или в поисках потерянных или украденных вещей, то она всегда могла, со слов Тома Рейда, что-то посоветовать задающему вопросы. Она была также научена своим (на самом деле призрачным) советчиком, как следить за действием данных им мазей и предсказывать по ним, выздоровеет или умрет ее пациент. Она сказала, что Том дал ей травы своей собственной рукой, и она с их помощью вылечила ребенка Джона Джека и Уилсон из Таунхида. Она также помогла фрейлине молодой леди Стэнли, дочери леди Джонстон, чья болезнь, по мнению непогрешимого Тома Рейда, объяснялась «дурной кровью, которая подступала к сердцу» и часто вызывала у нее обмороки. Для нее Том сам смешал лекарство, такое обычное, как бальзам Джилида. Он был составлен из самого крепкого эля, сдобренного специями и небольшим количеством белого сахара, пить его полагалось каждое утро перед приемом пищи. Гонорар Бесс Данлоп за эти рецепты составил кусок мяса и немного сыра. Молодая женщина поправилась.

Но бедная леди Килбоуи не смогла получить помощь своей больной ноге, которая искривилась с годами, потому что Том Рейд сказал, что костный мозг конечности погиб и кровь застыла, так что она никогда не поправится, а если будет требовать дальнейшей помощи, то это будет только еще хуже для нее. Эти высказывания говорят о здравом смысле и предусмотрительности, независимо от того, считаем ли мы их принадлежащими

Тому Рейду или обвиняемой, которой он покровительствовал.

Соображения, высказываемые по случаю украденных вещей, также были хорошо продуманы, так что, хотя они и редко вели к возвращению собственности, но обычно находили убедительные причины того, почему вещи нельзя найти, так что не подрывали доверия к провидице. Так, плащ Хьюго Скотта не мог быть возвращен, потому что у воров хватило времени сделать из него кафтан. Джеймс Джеймсон и Джеймс Бейрд должны были бы получить украденные у них плуги, но на это не было воли Провидения, потому что Уильям Дугал, полицейский офицер одной из групп, искавших их, получил взятку в три фунта, чтобы ничего не найти. Короче, хотя она потеряла переданный ей Томом

Peйдом из рук в руки шнурок, который, будучи обвязан вокруг роженицы во время родов, обладал способностью облегчать муки, Бесс Данлоп продолжала считаться мудрой женщиной до тех пор, пока закон не устремил на нее свой устрашающий взор.

Вынужденная более подробно говорить о своем ближнем духе, она сказала, что никогда не встречала его среди живых людей, но понимала, что человек, так назвавшийся, действительно был при жизни известен на земле как Том Рейд, офицер лорда Блера, который умер в Пинки. В этом она была совершенно уверена, потому что он посылал ее с поручениями к сыну, который процветал в своей конторе, и к другим родственникам. Он приказывал им исправить некоторые правонарушения, совершенные, пока он был жив, снабжал ее надежными знаками, по которым они могли узнать, что ее послал именно он. Одно из этих поручений было особенно замечательным. Она должна была напомнить соседу об одной подробности, воскресив ее в его памяти с помощью некоего знака, о том, как Том Рейд и он договорились отправиться вместе на битву, назначенную в Черную субботу[172], о том, как этот человек (адресат его послания) собирался пойти в другом направлении, но что Том Рейд убедил его продолжить путешествие и привел его к церкви в Делри, где купил кулек фиг и подарил их своему товарищу, завязав в свой носовой платок. После этого они держались вместе до тех пор, пока не пришли на поле боя в ту роковую Черную субботу, как долго называли дату битвы при Пинки.

По поводу других привычек Тома она сказала, что тот всегда вел себя очень прилично, кроме того случая, когда заставлял ее уйти с ним в Волшебную страну и взял ее за фартук, словно хотел утащить с собой. Еще она сказала, что видела его в общественных местах — ив церковном дворе в Делри, и на улице Эдинбурга, где он прохаживался среди других людей и трогал товары, выставленные для продажи, не привлекая ничьего внимания. Она сама не заговаривала с ним, так как он просил ее в таких случаях никогда не обращаться к нему, если он первым с ней не заговорит. В своих высказываниях о теологии мистер Рейд, видимо, склонялся к римской церкви, которая, действительно, более терпима к фейри. Он сказал, что новый закон, то есть Реформация[173], плохой и что старая вера вернется опять, но не совсем такой, какой была раньше. На вопрос, почему этот призрачный мудрец так заинтересовался ею, а не другими, обвиняемая ответила, что когда она рожала одного из своих детей, к ней в дом вошла полная женщина, села на скамейку у ее кровати, как простая земная гадалка, и вела себя соответственно, потом сказала больной, что ребенок умрет, но что ее муж, который в это время болел, выздоровеет. Этот визит, кажется, предшествовал ее встрече с Томом Рейдом около Монкаслского парка, так что это определенно говорит о том, что ее полная гостья была королева фей и что Том с тех пор стал уделять ей внимание, выполняя приказ этой дамы, королевы и его хозяйки. Это напоминает нам о большой привязанности, которую королева фей испытывала к Дапперу в «Алхимике»[174]. Том Рейд заботился о Бесс, если позвать его — немедленно приходил на зов, и появлялся очень часто. Так продолжалось целых четыре года. Он часто звал ее, чтобы она отправилась с ним, когда возвращался в Волшебную страну, а когда она отказывалась, качал головой и говорил, что она пожалеет об этом.

Если воображение читателя было несколько задето предоставлением того, как элегантная Титания, принявшая вид тучной женщины, тяжелой ношей опустилась на грубую скамью и пила то, что Кристофер Слай[175] называл очень подходящим слабым пивом, с женой крестьянина, то следующее описание волшебного призрака может подвести ближе к мысли, что это он собрал эту невидимую компанию.

Бесс Данлоп заявила, что когда она пошла привязать свою лошадь около Ресталриг-Лох (Лох-Энд, около восточных ворот Эдинбурга), то услышала оглушительный звук несущихся всадников, движущихся сзади с таким шумом, словно столкнулись небо и земля. Этот звук пронесся мимо и, казалось, погрузился в озеро. Все это произошло, пока она ничего не видела, но Том Рейд объяснил ей, что шум создали воины, совершавшие марш по поверхности земли.

Участие Тома Рейда как партнера в мелком колдовстве не спасло бедную Бесс Данлоп, хотя его привязанность к ней была, видимо, полностью платонической — самой большой фамильярностю, на которую он отважился, было взяться за ее платье, убеждая отправиться с ним в Волшебную страну.

Не помогло ей и то, что мелкое колдовство, которым она занималась, было направлено на простительные или даже полезные цели. Печальные слова в конце записей «Осуждена и сожжена» полностью выражают трагический конец этой любопытной истории.

Алисон Пирсон в Бирхилле 28 мая 1588 года пыталась вызывать духов зла в присутствии некоего мистера Уильяма Симпсона, ее кузена, сына брата ее матери, который, как она утверждала, был большой ученый и доктор медицины, имевший дело с лекарствами и осуждавший невежественных людей. Главным доказательством против этой бедной женщины было ее собственное признание, как и в случае с Бесс Данлоп. Как у Бесс Данлоп был Том Рейд, так и у Алисон Пирсон был знакомый при дворе короля эльфов. Это был ее ранее упомянутый родственник, Уильям Симпсон, родившийся в Стирлинге, его отец был королевским кузнецом в этом городе. Уильям был увезен, сказала она, египтянином (цыганом), который отвез его с собой в Египет. То, что он оставался там двенадцать лет и что его отец тем временем умер, видно по записям в церковных книгах. Она заявила, что возобновила свое знакомство с родственником как только он вернулся.

Далее она призналась, что однажды, когда она проходила через Гранж-Мюир, она свалилась в приступе болезни и что к ней подошел мужчина и сказал, что если она доверится ему, он может сделать ее здоровой. В ответ она потребовала, именем Бога и по закону, которым он жил, что если он пришел за ее душой, то чтобы он сказал ей об этом. После этого человек исчез. Но позднее он подошел к ней со многими другими мужчинами и женщинами, и против своей воли она была вынуждена пойти с ним дальше, чем она может сказать, с игрой труб, весельем и хорошим угощеньем, а также, что она сопровождала их в Лотиан, где увидела бочки вина и кубки. Она заявила, что когда она говорила об этих вещах, то была сильно измучена и получила удар, после которого у нее отнялась левая сторона тела и слева у нее осталась безобразная отметина, которой она не чувствует. Она также призналась, что видела перед рассветом, как «добрые соседи» готовили свои мази в кастрюлях на огне. Иногда, сказала она, они приходили в таком страшном виде, что она очень пугалась. В других случаях они хорошо говорили с ней и обещали, что она никогда не будет нуждаться, если будет верна им, но если расскажет о них и об их делах, они грозились убить ее.

Она также хвасталась, что к ней благоволит королева эльфов и у нее есть хорошие друзья при дворе, несмотря на то что она иногда впадала в немилость и один раз не видела королеву целых семь лет. Она сказала, что Уильям Симпсон был связан с фейри и что он давал ей знать, когда они должны прийти, что он научил ее, какие составы использовать и как их применять.

Она заявила, что когда начинался ураган, фейри были обычно там, и что ее кузен Симпсон признался, что каждый год десятую часть из них забирают в ад. Знаменитый Патрик Адамсон, прекрасный богослов и ученый, получивший от Иакова VI пост архиепископа монастыря Сент-Эндрюс, принял все средства, предписанные этой бедной ипохондричкой с доброй верой и желанием, съел тушеную курицу и выпил за два глотка кварту кларета, сдобренного лекарствами, которые она рекомендовала. Согласно поверьям того времени, эта Алисон Пирсон перенесла недомогание епископа с него самого на белую лошадь, которая впоследствии пала. За это и другие действия, несовместимые с его положением, против него возникли серьезные улики, по которым он и был обвинен. Благодаря этому мы узнали, что госпожа Пирсон видела Летингтона и Боклю в Волшебной стране. Родственник этой бедной женщины Симпсон не больше помог ей, чем Том Рейд ее предшественнице.

В конце этого судебного дела опять содержится краткая и печальная запись: «Осуждена и сожжена» (Convicta et combusta).

Эти две бедные женщины, только что упоминавшиеся, вызывают сожаление, так как они не были ни фанатичками, ни мошенницами, они применяли свое предполагаемое искусство исключительно на благо человечества. Следующая необычная история касается людей намного более высокого ранга, которые стремились к таким связям с более губительными целями.

Кэтрин Монро, леди Фоулис, урожденная Кэтрин Росс из Балнагоуэна, высокопоставленная особа, занимавшая такое положение и благодаря собственной семье, и благодаря мужу, который был пятнадцатым бароном Фоулисом и главой воинственного клана Монро, враждовала со своим пасынком Робертом Монро, старшим сыном ее мужа, которого она «отблагодарила», разработав план свести его в могилу с помощью преступных методов. Предполагаемой выгодой леди Кэтрин в этом деле было то, что вдова Роберта, когда он будет устранен таким образом, выйдет замуж за ее брата Джорджа Росса из Балнагоуэна, и с этой целью ее сводная сестра, настоящая леди Балнагоуэн, также должна была быть устранена. Леди Фоулис, если в обвинительном акте есть хоть один слог правды, провела в жизнь все свои замыслы с предельно возможной маскировкой. Она собрала людей самого низкого пошиба, известных как колдуны. Помимо того, что она рисовала портреты или делала фигурки из глины, с помощью которых надеялась околдовать Роберта Монро и леди Балнагоуэн, они приготовили на всякий случай яд, такой сильный, что мальчик-слуга, попробовавший его, немедленно заболел. Другой глиняный сосуд (по-шотландски «пиг») с той же самой вредной жидкостью был приготовлен леди Фоулис и послан с ее собственной няней как лекарство Роберту Монро. Посланница споткнулась в темноте, разбила кувшин, и на месте, где он упал, выросла роскошная трава, к которой не любили прикасаться овцы и коровы, но няня, имевшая меньше соображения, чем грубые животные, и попробовавшая пролитую ею жидкость, вскоре умерла. Чтобы еще больше приблизиться к своей цели, леди Фоулис использовала «артиллерию» эльфов, чтобы уничтожить своего пасынка и сводную сестру. Лэски Лонкарт, одна из помогавших ей ведьм, сделала две вещицы, которые простые люди называют наконечниками эльфовых стрел, а на самом деле это куски кремня,, использовавшиеся в качестве наконечников стрел в древности. Суеверные люди считают их оружием, которым эльфы могли поразить и человека, и животное. Изображения намеченных жертв выставили у северного конца помещения, и Кристиан Росс Малкольмсон, помощник ведьмы, выпустил две стрелы в фигурку леди Балнагоуэн и три — в Роберта Монро; этими стрелами фигурки были повреждены, и леди Фоулис приказала сделать новые.

Против леди Фоулис было выдвинуто обвинение во многих подобных деяниях — и колдовстве, и приготовлении ядов.

Ее другой пасынок, Гектор Монро, один из обвинителей своей мачехи, был, по собственным причинам, активным участником заговора против своего брата. Обряды, которые он применял, были грубыми, варварскими и необычной природы. Гектор был болен и консультировался по своему случаю с колдунами и предсказателями, к которым его семья, видимо, была неравнодушна. Их мнение было единодушным: он должен умереть, если глава семьи не примет смерть вместо него. Было решено, что Гектора должен заменить Джордж Монро, брат со стороны одного из родителей (сын Кэтрин, уже известной нам леди Фоулис). Гектор послал по меньшей мере семь посыльных за этим молодым человеком, не принимая никого из друзей, пока не увидит того, кого он выбрал занять его место в могиле.

Когда Джордж наконец явился, Гектор по совету пользовавшейся дурной славой ведьмы по имени Марион Макингарех и своей приемной матери Кристиан Нил Далиэлл принял его с особенной холодностью и сдержанностью. Он не заговаривал в течение часа, пока брат не нарушил молчание и не спросил: «Как ты?» Гектор ответил, что ему было лучше, пока не пришел с визитом Джордж, и снова впал в молчание, которое казалось странным по сравнению с усилиями, которые он предпринял, чтобы увидеть брата, но это было необходимой частью задуманного. После полуночи колдунья Марион Макингарех — главная жрица (или Никневен, тоже из их компании) вышла вперед со своими сообщниками, неся с собой лопаты. Они начали копать могилу недалеко от берега моря, на кусочке земли, который образовывал границу между двумя владениями. Могила делалась как можно точнее по размерам Гектора Монро, выкопанную землю укладывали все время сбоку от неё. Убедившись в воздействии амулета на Джорджа Монро, намеченную жертву пока отпустили, чтобы избежать подозрений, заговорщики продолжали свой заговор особым, удивительным и уникальным методом.

Стоял январь 1588 года. Больного Гектора Монро, сопровождаемого всеми, кто был посвящен в эту тайну, несли на одеяле, пока главная колдунья не получила известия от «ангела», которому они служили.

Гектора Монро отнесли к могиле и положили в нее, сверху насыпали землю и могилу укрепили столбами, как на настоящих похоронах. Марион Макингарех, Геката этой ночи[176], села у могилы, в то время как Кристиан Нил Далиэлл, его приемная мать, отошла от могилы на девять ее длин, ведя за руку ребенка, потом вернулась обратно к могиле, где был заживо погребен Гектор Монро, и потребовала ответа у колдуньи, какую жертву она выбрала. Та ответила, что она выбрала Гектору жить, а Джорджу умереть вместо него. Эта форма заклинания была произнесена трижды перед тем, как мистер Гектор был вынут из своей леденящей январской могилы и отнесен домой, все остальные молчали, как прежде.

Последствия этого процесса, который, казалось, мало был предназначен к тому, чтобы дать ожидаемый эффект, тем не менее были следующие: Гектор Монро поправился, а по прошествии двенадцати месяцев Джордж Монро, его брат, умер.

Гектор одарил главную ведьму большими милостями, сделал ее хранителем своих стад и не дал, по слухам, передать ее в суд, когда в Абердине ее хотели осудить. Хотя один или два мелких участника были приговорены к смерти по доносу о ведьмах, действовавших в доме Фоулисов, леди Кэтрин и ее пасынок Гектор имели слишком большое состояние, и их признали невиновными. Мистер Питкерн считает, что суд присяжных, составленный из людей, стоящих ниже по сословной лестнице, чем обвиняемые, был, видимо, подобран так, чтобы вынести оправдательный приговор. Может быть также, что некоторые изменения настроения членов выездной сессии суда над Гектором Монро были вызваны победой здравого смысла, так как колдовство совершали в январе 1588 года, а умерший заболел смертельной болезнью только в апреле 1590 года, время между событиями могло показаться слишком большим, чтобы допустить, что последнее можно считать следствием первого.

Еще один пример искусства колдуна, следовавшего инструкциям эльфов, найден в признании Джона Стюарта, названного бродягой, мошенником, владеющим хиромантией и обвиненного в помощи Маргарет Беркли, или Дейн, которая решила устроить аварию на судне, принадлежавшем ее собственному зятю. По требованию признаться, какими средствами он владеет сам, чтобы узнавать о том, что может произойти, упомянутый Джон признался, что двадцать шесть лет тому назад он, путешествуя в ночь Всех Святых между городами Манигойф (так написано) и Клери, в Голуэе, встретил короля фейри и его свиту и что король фейри нанес ему удар белым посохом по лбу. Этот удар лишил его дара речи и ослепил на один глаз, заставив страдать от этих несчастий три года. Еще он заявил, что дар речи и зрение были возвращены ему королем фейри и его свитой в ночь перед днем Всех Святых в городе Дублине в Ирландии и что с этого времени он присоединялся к этим существам каждую субботу в семь часов и оставался с ними на всю ночь. Они встречались также каждую ночь перед днем Всех Святых, иногда на горе Ланарк (может быть, Тинток), иногда на горе Килморс, и там они его и научили всему. Он показал место у себя на лбу, куда, как он сказал, король фейри ударил его белым посохом, после чего он ослеп, ему ткнули в это место большим пером, и он ничего не почувствовал. Он сделал обычное заявление, что видел при дворе фейри много народу, чьи имена он повторил очень точно, и заявил, что все они были унесены внезапной смертью и ушли с королем эльфов. С этим свидетельством мы в настоящее время ничего не можем поделать, хотя можем вернуться к отвратительным процессам, которые потом имели место против этого несчастного мошенника и бедной женщины, обвинявшейся в таком же преступлении. Сейчас мы приведем еще один пример с предсказателем, касающийся Волшебной страны как источника его знания.

В Олдерне, приходе и городе барона, в графстве Наирн, казалось, очень далеко зашел заразительный страх перед ведьмами. Признание женщины по имени Изобель Гоуди, в апреле 1662 года, касается, как обычно, двора фейри и смеси случаев колдовства с успехами, достигнутыми фейри. Об этом здесь не стоит говорить, так как архидемон, а не эльфы, имеет непосредственное участие в мерзостях, о которых она рассказывает. Тем не менее она была, по ее словам, в горах Доуни и там от королевы фейри получила еды больше, чем могла съесть. Она добавила, что королева одета в нарядное льняное белье и белое с коричневым шерстяное платье, что король фейри — нарядно одетый мужчина, что там были эльфийские быки, ревевшие и кричавшие: «Скооль!»[177] при входе в королевский дворец, которые очень ее напугали. В другой раз эта искренне раскаивающаяся грешница призналась, что присутствовала на встрече ведьм на Ламмас[178] в 1659 году, где после того, как они пронеслись через всю страну, приняв самый разный вид — кошек, зайцев и тому подобных[179],— поедая, выпивая и портя вещи своих соседей, в чьи дома им удавалось проникнуть, они наконец приехали в горы Доуни, где одна гора вдруг открылась и пропустила их внутрь, они вошли в прекрасный большой зал, где было светло как днем.

При входе злобно косились и ревели большие быки эльфов, которых Изобель Гоуди всегда очень боялась. Эти животные — вероятно, водяные быки[180], известные по шотландским и ирландским поверьям и отнюдь не считающиеся животными тихими или безопасными. В своих пещерах эльфы делали наконечники стрел, с помощью которых они и демоны совершили столько ужасных поступков. Эльфы и демоны вместе трудились над этой задачей, эльфы придавали форму и оттачивали острие из необработанного кремня, а демоны доводили его и заканчивали. Потом на этом сборище начинались развлечения. Ведьмы садились верхом на пшеничные соломинки, стебли бобов или тростинки и кричали: «Лошадка, лети, во имя Сатаны!». Если маленький вихрь, сопровождавший их поездку, проходил над каким-либо смертным, который пренебрег благословением, тот обязательно попадал под власть колдунов, и они получали право стрелять в него. Раскаивающаяся грешница дает имена многих, кого она и ее сестры убивали таким образом.

Смерть, о которой она больше всего сожалеет, это смерть Уильяма Брауна в Милнтауне у Мейнса. Стрела была нацелена также на преподобного Харрье Форбса, священника, у которого Изобель была на исповеди. Стрела не долетела, и ведьма прицелилась снова, но ее хозяин запретил ей, сказав, что жизнь преподобного джентльмена не является препятствием для их власти. У нас еще будет случай вернуться к этому странному и очень личному признанию, когда колдовство будет более прямой целью рассмотрения. То, что рассказано выше, отмечает образ жизни, при котором вера была перепутана с суеверными представлениями о фейри.

Переходя к более современным историям людей, о которых можно предположить, что они попали под власть фейри, мы не должны забывать преподобного Роберта Кирка, священника-проповедника, первого переводчика Псалмов в стихах на гэльский язык. В конце семнадцатого столетия он был последовательно священником двух приходов в горной части Шотландии — Балкдере и Эберфойле, лежащих в самых романтичном округе Пертшира в пределах нагорья. Эти красивые дикие места, изобилующие озерами, скалами, уединенными долинами и туманными рощами, не были обойдены фейри, которые прочно обосновались в этом районе, так хорошо подходящем для их резиденции. Действительно, этот случай раньше был так известен, что мистер Кирк, до последнего выступления в Эберфойле, собрал материалы для своего эссе «Подземный и, для большинства людей, невидимый народ, прежде называемый эльфами, фавнами, фейри или аналогично»[181]. В этом трактате автор, «не сомневаясь», описывает фейри как своего рода астральных духов, нечто среднее между людьми и ангелами, говорит, что они имеют детей, нянек, браки, смерти и похороны, внешне они похожи на обычных смертных и в некоторых отношениях соответствуют им, что среди них есть отдельные духи, или двойники, простых смертных, существующих на земле. Мистер Кирк обвиняет их в краже молока у коров, в похищении, что более материально, беременных женщин и новорожденных у нянь. Средство от обоих случаев очень простое. Молоко не может быть украдено, если рот теленка, перед тем как ему позволят сосать, натереть определенным бальзамом, который легко приготовить, и женщина в родовых муках будет в безопасности, если в постель ей положить кусочек железа[182]. Мистер Кирк, рассказывая об этом, сообщает о больших железных рудниках на севере, лежащих рядом с местом вечного наказания, которые имеют запах, неприятный для этих «обаятельных созданий». «У них, — говорит преподобный автор,— чего никто не мог бы ожидать, много легкомысленных книг (рассказов и пьес), трудов розенкрейцеров, а также книг непонятного мистического характера, но нет Библии или работ по богословию». Эссеист упоминает о стрелах с эльфийскими наконечниками, которые чем-то похожи на «чертовы пальцы» и могут смертельно ранить жизненно важные органы, не пробивая кожу. Эти раны он, по его словам, сам видел у зверей и ощущал также смертельные рваные раны, которых не мог видеть.

Нет оснований считать, что эльфы, такие щепетильные и болезненно чувствительные по отношению к тем, кто раздражает их, упоминая под их настоящими именами, не должны быть смертельно обижены безрассудством преподобного автора, который так глубоко совал нос в их тайны с целью предать их гласности. Хотя, конечно, памятник ученому богослову с соответствующей надписью, выбитой должным образом, можно видеть на восточном краю церковного двора в Эберфойле, все-таки те, кто был знаком с его настоящей историей, не верили, что ему бы понравилось естественное спокойствие памятника. Его преемник, преподобный доктор Грэм, сообщил нам о распространенном поверье, что когда мистер Кирк шел однажды вечером в своей ночной рубашке на Дон-Ши, или гору фейри, в окрестностях усадьбы приходского священника, он почувствовал что-то, похожее на апоплексию, которую несведущий человек принимает за приближение смерти, тогда как более понимающие знают, что это обморок, вызванный влиянием сверхъестественных существ, чьи границы он нарушил. После церемонии показных похорон родственнику явился призрак в облике преподобного Роберта Кирка и приказал ему идти к Грэму из Дюкре, к предку нынешнего генерала Грэма Стирлинга: «Скажи Дюкре — он мой кузен, так же как и твой,— что я не умер, но захвачен в плен фейри и для моего освобождения остается только один шанс. Когда ребенок, которого моя жена родила после моего исчезновения, примет баптистскую веру, я появлюсь в комнате, и если Дачрей бросит мне в голову нож или кинжал, который у него в руке, я смогу вернуться в человеческое общество, но если этой возможностью пренебречь, я пропаду навсегда». Дачрей понял, что должно быть сделано. Церемония прошла, и, когда все сидели за столом, призрак мистера Кирка стал явственно виден, но Грэм Дачрей, к своему удивлению, не смог выполнить уговора, потому что боялся, что мистер Кирк спокойно «покорился своей судьбе в стране фейри», и эльфы заявили ему, как океан бедному

Фалконеру[183], который погиб в море, после того как написал знаменитую поэму о кораблекрушении:

Ты отрицал нашу мощь — будь же нашей добычей!

По этому поводу читатель может справиться в очень небольшом томе забавного содержания под названием, гласящим: «Очерки Пертшира», принадлежащем перу преподобного доктора Грэма из Эберфойла. Ужасный случай мести фейри, обрушившейся на мистера Кирка, не испугал его преемника, прекрасного человека и любителя древностей, и он позволил себе сообщить нам любопытные сведения о поверьях, связанных с фейри. Он написал нам, что эти капризные существа главным образом опасны по пятницам, когда, как в День Распятия, духи зла имеют большую силу, и упомянул об их недовольстве всяким, кто надевает одежду зеленого цвета, рокового для нескольких семей в Шотландии, всей семьи доблестных Грэмов, в частности, настолько, что, как мы слышали, в битве всякого Грэма обычно ранили в зеленую клетку пледа. Более того, когда этот старый заядлый спортсмен неудачно упал с лошади, он подумал, что достаточно поплатился за то, что держал кусок зеленой бечевки, чтобы перемотать свой охотничий кнут. Я помню также, что мой покойный хороший друг, Джеймс Грэм, автор «Шабаша», не шел против этого древнего суеверия своего клана, и на письменном столе у него всегда была черная или голубая суконная обивка, никак не рокового зеленого цвета, обычного в таких случаях.

Чтобы отвлечься от пертширских фейри, я могу пересказать историю, чем-то по природе своей похожую на то, что произошло с Робертом Кирком. Жизнь прекрасной женщины, которая рассказала это, была, к счастью ее друзей, необычайно долгой, так что это приключение, имевшее место в ее детстве, могло произойти до середины прошлого столетия. Она жила с родственниками около небольшого портового городка в Северном Бервике, как вдруг городок и его окрестности были встревожены следующей историей.

Трудолюбивый человек, ткач из маленького городка, женился на красивой женщине, которая, после того как выносила двух или трех детей, к несчастью, умерла во время родов четвертого. Ребенка спасли, но мать скончалась в конвульсиях, и так как она была после смерти сильно обезображена, среди кумушек появилось мнение, что из-за беспечности тех, кому следовало ухаживать за бедной женщиной, ее унесли эльфы и этот ужасный труп заменяет ее тело. Вдовец не обращал внимания на эти слухи и, после горького оплакивания в течение годичного траура, начал подумывать о новом браке, который был просто необходим бедному ремесленнику с малолетними детьми и без хозяйки. Он легко нашел соседку, вид которой его удовлетворял, а ее характер, казалось бы, гарантировал хорошее обращение с детьми. Он сделал предложение, которое было принято, и пошел к священнику (по имени Мэттью Рейд) для оглашения имен в церкви. Так как этот человек действительно любил свою покойную жену, очевидно, что предполагаемое решительное изменение состояния вызвало у него массу воспоминаний, касающихся их совместной жизни, и вместе с тем он припомнил необычные слухи, которые всплыли в день ее смерти. И вот ему приснился следующий, очень реалистичный сон.

Когда он спал в своей кровати и проснулся (как он думал), то заметил, в час призраков — полночь, фигуру женщины в белом, которая вошла к нему в дом, встала около постели и показалась очень похожей на его покойную жену. Он умолял ее сказать ему что-нибудь и с удивлением услышал, что она говорит, словно священник из Эберфойла, что она не умерла, но против ее желания захвачена «добрыми соседями». Как мистер Кирк, она также сказала ему, что, если ушла не вся любовь, которую он питал к ней, еще остается возможность вернуть ее, или отвоевать обратно, как это обычно называлось, из суровых сфер Волшебной страны. Она попросила его, чтобы в определенный день следующей недели он собрал всех самых уважаемых домохозяек в городе во главе со священником и выкопал гроб, в котором она, как считалось, была похоронена.

«Священник прочитает молитвы, — сказал призрак, — после которых я встану из гроба и понесусь с большой скоростью вокруг церкви, а ты должен пригласить самого быстрого бегуна в округе (она назвала фамилию человека, известного своим быстрым бегом), чтобы поймать меня, и еще одного, кузнеца, прославленного своей силой, чтобы крепко держать меня после того, как меня догонят. В этом случае я буду, молитвами церкви и усилиями моего любящего мужа и соседей, снова занимать свое место в человеческом обществе».

Утром бедный вдовец огорчился, вспомнив свой сон, но пристыженный и озадаченный, ничего не предпринял. На вторую ночь, как это ни было странно, визит повторился снова. В третью ночь она появилась со скорбным и недовольным выражением лица, укоряла его, говорила, что хочет любви и привязанности, и умоляла его, в последний раз, послушаться ее инструкций, что, если он теперь ими пренебрежет, у нее никогда не будет сил посетить землю или поговорить с ним еще раз.

Чтобы убедить его, что она не обманывает, как «он увидел в своем сне», она взяла маленького ребенка, при рождении которого умерла, и дав ему пососать грудь, она сцедила также каплю или две молока на простыни бедняги, словно хотела убедить его в реальности видения.

На следующее утро напуганный вдовец пошел рассказать о своем запутанном положении мистеру Мэттью Рейду, священнику. Этот святой отец, кроме того, что являлся превосходным во всех отношениях богословом, был в то же время человеком практического ума, который понимал человеческие страсти. Он не пытался оспорить реальность видения, которое ввергло в такое несчастье его прихожанина, но только утверждал, что это могут быть козни дьявола. Он объяснил вдовцу, что ни одно из земных существ не имеет права или силы, чтобы захватить или задержать душу христианина, умолял не верить, что его жена была захвачена иначе как в соответствии с желанием Бога, уверял, что протестантская доктрина категорически отрицает существование какого-либо среднего состояния в мире, объяснял, что он как священник шотландской церкви не осмелится разрешить раскапывать могилу или допустить участие священнослужителя в ритуалах подозрительного характера. Бедный человек, смущенный и запутавшийся в противоречивых чувствах, спросил пастора, что же ему делать.

«Я дам вам лучший совет, — ответил священник. — Добейтесь от вашей новой невесты согласия пожениться завтра или сегодня, если сможете, я разберусь с остальными условностями или сделаю объявление трижды за один день. У вас будет новая жена, и если вы думаете о прежней, будет так, словно это только одна из тех, с кем вас разлучила смерть и о ком вы можете думать с расстройством и сожалением, но как о святой на небесах, а не как о пленной в Волшебной стране». Совет был принят, и запутавшийся вдовец освободился от визитов своей бывшей супруги.

Пример, может быть, самый поздний, который стал широко известен, о связях с Неугомонным Народом (более соответствующий эпитет, чем Дини Ши[184], или Люди Мира, как их называют на гэльском языке) находим в заметке Пеннанта, написанной во время поездки наблюдательного путешественника в 1769 году. Поскольку это, может быть, самые последние сообщения о невидимом государстве, мы приводим собственные слова Пеннанта.

«Бедный мечтатель, работавший на своем капустном поле в Бредалбейне, вообразил, что был внезапно поднят в воздух и перенесен через изгородь на соседнее пшеничное поле, где оказался в окружении толпы мужчин и женщин, про многих из которых он знал, что они уже несколько лет как умерли, и которые явились ему, едва касаясь верхушек негнущейся пшеницы и смешиваясь между собой, словно пчелы, собирающиеся роиться. Они глухо переговаривались на незнакомом языке и очень грубо толкали его то туда, то сюда, но после упоминания имени Божьего все исчезли, кроме женщины-эльфа, которая, схватив его за плечо, заставила пообещать встретиться в тот же самый час через семь ночей. Он потом обнаружил, что его волосы связаны в двойные узлы (хорошо известные под именем «эльфийский локон»[185]), и почти потерял дар речи, но сдержал слово, данное духу. Вскоре он увидел ее летящей по воздуху в его сторону и заговорил с ней, но она сказала, что слишком спешит, чтобы уделить ему какое-то время, и просила его уйти, и после этого с ним не приключилось ничего плохого, и дело еще находилось в таком состоянии, когда я оставил страну. Но просто невероятно, какое плохое впечатление произвели эти agri somnia ( местные сны) на окружающих. Друзья и соседи покойных, которых назвал старый сновидец, очень обиделись, узнав, что они на том свете в таком плохом обществе, почти забытое поверье из старых ужасных сказок возродилось, и хорошему священнику предстоит много утомительных бесед и проповедей, прежде чем он сможет искоренить идеи, которые так оживила эта безобразная история».

Вряд ли необходимо добавить, что эта относительно недавняя история является просто дополнением рассказов о Бесс Данлоп, Алисон Пирсон и ирландском дворецком, который был чуть ли не унесен фейри, то есть всех, кто нашел в Волшебной стране друга из земных недр, привязавшегося к представителю рода человеческого и старавшегося защитить его от своих менее филантропических товарищей. Эти примеры могут показать, как суеверное представление о феях, которое в общем смысле почитания культа долинных богов было много старше двух других, имело связь с той ужасной верой в ведьм, стоило жизни стольким невинным людям и сумасшедшим самозванцам за якобы совершенные невозможные преступления. В следующей главе я предполагаю проследить, как возникло общее неверие в фейри, постепенно перешедшее в осуждение предполагаемых ведьм, что позволило найти предлоги для осуществления столь жестоких практических последствий.

Письмо VI.

Прямое влияние христианства на наиболее распространенные суеверия. — О римских католических священниках, запрещающих веру в фейри. — Епископ Корбетт оказывает такое же влияние на Реформацию; его стихи на эту тему; его путешествие на север. — Робин Добрый Малый и другие суеверия, упоминаемые Реджинальдом Скоттом. — Характеристика английских фейри. — Во времена этого автора традиция ус таревает. — То, что ведовство остается силой, опровергается различными авторами после Реформации, такими, как Вир, Нодий, Скотт и другие. — Демонологию защищали Боден, Ремигий и другие. — Их взаимные оскорбления. — Несовершенство физики как науки в этот период и преобладание в ней мистицизма.

Хотя влияние христианской религии распространялось среди народов Европы не с таким блеском, чтобы рассеять сразу все облака суеверий, которые продолжали мешать ее пониманию невежественными новообращенными, не могло быть сомнения, что начатая работа изменяла ошибочные и нелепые результаты доверчивости, которые притаились за старой языческой верой и которые отступали перед ним по мере того, как его свет становится более чистым и ярким благодаря усилиям людей.

Поэт Чосер действительно поклоняется римской церкви с ее монахами и проповедниками, их стремлению в ранний период изгнать с земли все низкое и порочное. Стихи его и любопытны, и живописны, и их нужно долго читать, чтобы обнаружить сомнения, касающиеся общей веры в фейри, среди хорошо образованных людей времен Эдуарда III.

Феи, о которых говорит «Вудстокский бард»[186], имеют древнее кельтское происхождение, и он, похоже, ссылается на героев своего рассказа в Бретани, или Арморике, старинной кельтской колонии:

Когда-то, много лет тому назад,

В дни короля Артура (говорят

О нем и ныне бритты с уваженьем).

По всей стране звучало эльфов пенье.

Фей королева со своею свитой,

Венками и гирляндами увитой,

В лесах водила эльфов хоровод

(По крайней мере, верил так народ).

Чрез сотни лет теперь совсем не то,

И эльфов не увидит уж никто.

Монахи-сборщики повсюду рыщут

(Их в день иной перевидаешь тысячу.

Их что пылинок в солнечных лучах).

Они кропят и крестят все сплеча:

Дома и замки, горницы и башни,

Амбары, стойла, луговины, пашни,

И лес кругом, и ручеёчек малый, —

Вот оттого и фей у нас не стало,

И где они справляли хоровод.

Теперь там сборщик поутру идет

Иль, дань собрав с благочестивой черни,

Вспять возвращается порой вечерней,

Гнуся под нос обедню иль псалмы.

Теперь и женщины с приходом тьмы

Без страха ночью по дорогам ходят:

Не инкубы — монахи в рощах бродят,

А если вас монах и обижает,

Он все благословеньем прикрывает.

( Д. Чосер, «Кентерберийские рассказы», рассказ Батской ткачихи, пер. И. А. Кашкина).

Когда мы сталкиваемся с мнением, которое Чосер высказывает об официальном духовенстве своего времени в некоторых из других рассказов, нас тянет заподозрить некую примесь иронии в его похвалах, приписывающих рвение и преданность ограниченным монахам при описании высылки фейри, «переполнявших» землю во времена короля Артура.

Среди ученых тогда могли существовать отдельные проявления скептицизма, но более современный поэт, с жилкой юмора, достойной самого Джеффри, с высокой вероятностью оттянул бы изгнание фейри из Англии от момента появления народного поверья до времени правления королевы Елизаветы и представил их высылку как следствие изменения религии.

Два или три стиха из этой живой сатиры могли бы очень понравиться читателю, который должен в то же самое время быть осведомлен, что автор, доктор Корбетт[187], был не кто иной, как епископ Оксфордский и Норвичский в начале семнадцатого столетия. Поэма называлась «Совершенно новая баллада, называемая “Прощание с феями”, которая должна напеваться или насвистываться на мотив «Мидоу Броу» людьми сведущими, а несведущими — на мотив «Судьбы»».

Прощайте, награды и феи!

Уж нет хозяйкам нужды

Блюсти чистоту в хоромах

Или в хлеву прибирать.

Ленивым служанкам отрада,

Добрым хозяйкам беда.

Гроша за свое усердье

Им больше не получить.

Оплачьте общее горе —

Ведь мы остались одни.

Бывало, детей подменяли,

А нынче сменили страну.

Детишки растут без боязни

И вырастут в пуритан,

А те, кто грозил им прежде,

Теперь в далеких краях.

И утром и вечером вместе

Нам было не до слез,

И не до сна нам было

По молодости лет.

Том возвращался с поля

Иль Мэри на дойку шла —

Их провожали фейри

Звонким смехом своим.

Казалось, еще недавно

Мы находили в полях

Огромные кольца фейри,

Вытоптанные в траве.

Но уж при Елизавете,

Тем более потом

Фейри забыли про танцы

На зеленой траве.

А как они танцевали!

Как веселились они!

Как пели «Аве, Мария!»,

Свой ведя хоровод!

Но нынче их не стало.

Они ушли за моря,

Или совсем далече —

Нареки скрылись из глаз.

Оставшаяся часть поэмы посвящена восхвалению и прославлению Уильяма Чорна из Стаффордшира, который остался верным и надежным сторонником исчезнувших эльфов и вел, хотя многим это казалось просто развлечением мудрого епископа, бесконечную летопись их проказ и выходок, заключая ее стихами:

Уильяма всяк слушать рад,

И ясно, отчего:

Ведь фейри что ни день спешат

К нам в дом со слов его.

Уильям Чорн, видимо, во время путешествия по северу доктора Корбетта составил ему компанию, «двое из которой были, а двое старались быть докторами», но был ли Уильям вожатым, другом или просто слугой, непонятно. Путешественники терялись в лабиринтах леса Чорли по пути к Босворду, и их путь становился таким запутанным, что они возвращались к своим порогам и труду:

Нашел Уильям способ — наизнанку

Он нам плащи велел надеть: ведь Пак

Поблизости среди дубов шныряет.

И всякий раз, — прибавил он, — когда

Вы в Босворде окажетесь, немедля

Плащ надевайте наизнанку — это

Одно способно фейри отпугнуть.

Но не успели мы его совету

Последовать, как нам предстал

Лесник, обычный с виду человек.

Кричит Уильям: «Что же вы стоите?

Креститесь трижды — и ногой его!

И он тогда растает на глазах!»

Но как ударишь этакого — он

В плечах из нас любого шире.

По счастью, оказался человеком

Наш встречник, и к дороге проводил...

В этом отрывке епископ ясно показывает, что фейри продолжают занимать воображение Уильяма, так как любезный хозяин ошибочно принял их за Пака[188] или Робина Доброго Малого. Заклинания, к которым прибегали, чтобы избавиться от предполагаемых заблуждений, противоположны процедуре заворачивания в плащ, рекомендованного при ложных видениях, «прозрениях» и тому подобных иллюзиях как средство достижения определенности восприятия существ, которые до этого плохо видели[189], и процедуре изгнания духа с помощью дубины; последнюю, как справедливо думает Корбетт, не следует использовать, если вы не уверены абсолютно, что изгоняющий более силен. Чосер, следовательно, не мог быть серьезен, утверждая, что вера в фейри в его время устарела, так как она сохранялась и тремя столетия позднее.

Не менее верно, что, поскольку знания и религия становятся все более широко и ярко представлены в любой стране, суеверные фантазии народа постепенно утрачивают уважение; и во времена королевы Елизаветы непрерывные старания многих популярных проповедников, которые выступали против «чудес» римской церкви, оказали влияние также и на другой род суеверий. «Конечно, — пишет Реджинальд Скотт, говоря о временах, предшествовавших его эпохе, — какой-нибудь мошенник в белой простыне обманывал и оскорблял многие тысячи людей, особенно когда Робин Добрый Малый устроил такую шумиху в стране. В нашем детстве служанки матерей так запугивали нас отвратительными дьяволами с рогами на голове, огнем во рту и хвостом сзади, с глазами-плошками, клыками, как у собаки, когтями, как у медведя, кожей, как у негра, и голосом, словно у льва, что мы вздрагивали и пугались, даже когда только слышали один крик ”у-у-у”; они запугивали нас привидениями, духами, колдунами, брауни, эльфами, ведьмами, феями, сатирами, Паном, фавнами, лесовиками, Киттом-с-под-свечником, тритонами, кентаврами, карликами, великанами, бесенятами, магами, перевертышами, инкубами, Робином Добрым Малым, спурном, дубовиками, адскими колесницами, огнедышащими драконами, мальчиками-с-пальчик, гоблинами, лилипутами, Бескостными и прочими страшилищами, так что мы пугались собственных теней. Некоторые никого не боялись днем, зато ночью и стриженая овца мнилась опасным животным и много раз принималась за души наших отцов, особенно в церковном дворе, где и у смелого человека, доведись ему пройти там ночью, волосы вставали дыбом. Но, слава Богу, это жалкое и трусливое неверие после изучения Библии частично забыто, и, без сомнения, остаток предрассудков через короткое время милостью Бога будет обнаружен и исчезнет».

Требуется лучший демонолог, нежели я, чтобы объяснить различные устарелые суеверия, которые Реджинальд Скотт в предыдущем отрывке представил как предметы культа старой английской веры. Я действительно могу подтвердить, что «пука» — кельтского происхождения, и именно от его имени возникли слова «роок» и «puckle», я также могу предположить, что наш Дубовик — то же, что лесной царь германцев, а хеллвейн — разновидность бродячего духа, потомок некоего рыцаря Хеллекина, который упоминается в романе Ришара сан Пье[190]. Но большинство знатоков старины будут в недоумении относительно спурна, Китта-с-подсвечником, Бескостного и некоторых других. Перечень, однако, служит для того, чтобы показать, какого прогресса достигли англичане за два столетия, забыв сами имена тех, что было источником ужасов для их предков елизаветинской эпохи.

Прежде чем оставить тему фейри, мы можем заметить, что они были более игривы и мягки, менее дики и имели меньшее отношение к черной магии, чем те духи, которые известны у соседних народов. Развлечения южных фейри были легки и забавны, их нападения ограничивались щипками или царапаньем объектов их неудовольствия, своеобразное чувство чистоты удовлетворялось тем, что они награждали домохозяек, пряча им в башмаки мелкие подарочки из серебра, привередливость была чрезвычайной во всем, что касалось любой грубости или небрежности, которые могли оскорбить их деликатность, и я не могу заметить, за исключением, может быть, намеков некоторых дотошных богословов, что они были вассалами или близкими союзниками дьявола, тогда как в случае их северо-британских родственников тому имеется слишком много подтверждений[191]. Нельзя забывать обычную детскую историю о том, как вскоре после смерти одной из тех, кого называют опрятной домашней хозяйкой, компания эльфов была шокирована, увидев, что женщина совсем другого характера, с которой вдовец связал свою одинокую жизнь, вместо приятно сервированного маленького белого хлебца и чашки сладких сливок, должным образом подаваемых им покойной для подкрепления, предложила черный хлеб с куском селедки. Рассерженные таким грубым обращением, эльфы вытащили плохую хозяйку из постели и столкнули ее вниз по деревянным ступеням, повторяя в то же самое время, в насмешку над ее скупым гостеприимством:

За черный твой хлеб и селедки кусок

На ляжках твоих мы набьем синяков!

Но кроме таких шутливых проявлений злобы они не имели желания выражать свое негодование и дальше.

Постоянным присутствующим при дворе английских фейри был знаменитый Пак или Робин Добрый Малый, который в компании эльфов в какой-то мере вел себя как шут (персонаж, который тогда был в свите каждого знатного человека) — или, если пользоваться более современным сравнением, напоминал Пьеро в пантомиме. Его фокусы были предельно просты, но весьма разнообразны, коронными шутками было отправить человека домой по неправильной дороге, притвориться табуреткой, чтобы спровоцировать старую сплетницу совершить грубую ошибку и сесть на пол.

Если он снисходил до того, чтобы устроить что-нибудь в спящем семействе, то изображал шотландского домашнего духа, прозванного брауни[192].

Эгоистичный Пак был далек от того, чтобы трудиться согласно бескорыстному принципу северного гоблина, который, если для него оставляли что-нибудь из одежды или еды, покидал семью с большим неудовольствием. Робин Добрый Малый, напротив, должен был иметь пищу и отдых, как сообщает нам Мильтон среди других своих заметок по поводу страны суеверий, в поэме «L’Allegro»[193]. И следует заметить, что он приводит сказки о фейри, рассказанные у домашнего очага, скорее с шутливым, чем с серьезным оттенком; это иллюстрирует то, что я сказал о более умеренном характере героев южных поверий по сравнению с шотландскими, рассказы о которых большей частью устрашающего и нередко омерзительного характера.

Бедный Робин, однако, между которым и королем Обероном Шекспир ухитряется выдерживать отчетливую субординацию, на какой-то момент обманывающую нас видимостью реальности, несмотря на уходы в остроумие и юмор, был покрыт забвением даже в дни королевы Елизаветы. Мы уже видели в отрывке, цитированном из Реджинальда Скотта, что вера пришла в упадок, как следует из слов того же автора, еще более решительно подтверждает, что время Робина кончилось.

«Знайте же, кстати, что в прежние времена Робин Добрый Малый и хобгоблин были так же ужасны и так же заслуживали доверие людей, как сейчас ведьмы и колдуны, и придет время, когда колдуна будут осмеивать и презирать и понимать его так же ясно, как иллюзии и мошенничество Робина Доброго Малого, про которого ходит столько же убедительных рассказов, сколько про ведовство; более того, переводчиков Библии не радует называть духов именем Робина Доброго Малого, так как колдунами называют пророков, предсказателей, отравителей и мошенников». В том же тоне Реджинальд Скотт обращается к читателю в предисловии: «Хочу сделать серьезное предупреждение тем, которые являются пристрастными читателями: отложите свою пристрастность, чтобы взяться за лучшую часть моего письма и непредубежденными глазами взглянуть на мою книгу. Обидно было бы потерять понапрасну труды и время, потраченные мною: боюсь, я бы здесь преуспел не больше, как если бы сто лет назад умолял ваших предков поверить мне, что Робин Добрый Малый — это великое и древнее пугало — не кто иной, как дурачащий всех торговец, а вовсе не сам дьявол. Но Робина Доброго Малого бояться теперь перестали и папизм полностью раскрыли, тем не менее чары колдунов и надувательство магов все еще действуют».

Этот отрывок, кажется, ясно показывает, что вера в Робина Доброго Малого и его компаньонов-эльфов сейчас устарела, в то время как вера в колдовство удерживает свое место, несмотря на все доказательства и противоречия, и эта вера выжила «до пролития большей крови» ( то есть до Английской революции или Гражданской войны ( «Великая смута»).

Мы должны будем оставить эту прелестную статью о популярном поверье, хотя в ней так много интересного для воображения, что мы почти завидуем доверчивости того, кто в мягком лунном свете английской летней ночи, среди заросших прогалин дремучего леса или на торфяных буграх романтических лугов мог представлять себе фейри, водящих забавный хоровод. Но напрасно сожалеть об иллюзиях, которые, когда-то появившись, должны по необходимости отступить перед растущим знанием, как сумерки перед наступающим утром.

Эти суеверия уже отслужили свое — и с наибольшей пользой, сохранившись в поэзии Мильтона и Шекспира, а также писателей, стоящих гораздо ниже этих великих имен. О Спенсере[194] мы не можем сказать ничего, потому что в его «Королеве фей» название является просто обстоятельством, которое связывает прекрасную аллегорию с популярным суеверием, и вместо него он вполне мог бы использовать слова «Утопия» или «Безымянная страна».

Вместе с народным поверьем о фейри, без сомнения, исчезли и многие связанные с ним предметы культа в Англии, но вера в колдунов продолжает сохранять под собой почву. Она укоренилась в головах простых людей как легкое решение многого, что иначе было бы трудно объяснить, как бы в соответствии со Священным Писанием, в котором слово «колдун», употребляемое в нескольких местах, передавало тем, кто не интересуется тонкостями перевода с восточных языков, мысль, что разновидности колдунов могут быть и теми, кого современное законодательство в большинстве европейских наций наказывает смертью. Эти два обстоятельства предъявляются многочисленными людьми, верящими в колдовство, с аргументами из богословия и закона, который они принимали беспрекословно. Они могли сказать богословам: «Вы не верите в колдунов? А Священное Писание утверждает, что они есть».

Они могли сказать юристу: «Вы оспариваете существование преступления, которое засвидетельствовано в нашем законе и своде законов почти всех цивилизованных стран, в сводах законов, по которым осуждены сотни и тысячи человек, многие или даже большинство из которых признали свою вину и справедливость наказания?»

«Какая подозрительная недоверчивость,— могут добавить они,— отвергающая свидетельства Святого Писания, законодательства и слов самих обвиняемых»!

Несмотря на эти резонные доводы, в века XVI и XVII развитие образования, изобретение книгопечатания, бесстрашные исследования церковных реформаторов, углубившихся в вопросы, до того считавшиеся доступными только духовенству, внесли дух сомнения и недоверия, непризнания авторитетов, мнения которых не подтверждены фактами и представляют собой безапелляционные суждения отдельных лиц о том, о чем в свое время говорили папские буллы и декреты римских консулов. Короче, дух времени мало способствовал возникновению новых иллюзий, каким бы уважаемым ни был мошенник, как бы ни принималось его поведение всем ходом времени и всеобщим молчаливым согласием. Ученые авторы в разных странах бросали вызов самому существованию этого воображаемого преступления, спасая репутацию великих людей, чьи знания, опережающие время, вместе с возрастом могли вызвать подозрения в их причастности к магии, и стремясь положить конец ужасному суеверию, чьими жертвами оказывались престарелые, невежественные и беззащитные, которых можно было сравнить только с теми, кто в старину сжигал людей в жертву Молоху[195].

Мужественное вмешательство философов, которые противопоставили науку и опыт предрассудкам и суевериям, навлекло на них непонимание и, возможно, послужило причиной многих неприятностей, хотя лишь в интересах правды и человечности они заявили о некоторых различиях в понимании демонологии. Представители точной науки с некоторыми оговорками были уверены: они первыми открывают тот факт, что самые замечательные явления природы регулируются определенными законами и не могут быть рационально отнесены к сверхъестественному миру, как это делалось в отношении всего, что находится за пределами собственных, по определению ограниченных человеческих способностей. Каждый успех в познании природы учит нас, что Создателю доставляет удовольствие управлять миром по законам, которые он сам установил и которые в наше время не нарушаются и не отменяются.

Ученый Вир, или Вирий[196], был великим исследователем в области естественных наук и работал под руководством знаменитого Корнелия Агриппы[197], против которого Павлом Иовием[198] и другими авторами неоднократно выдвигалось обвинение в колдовстве; в то же время он страдал от преследований церковных инквизиторов, которые обвиняли знаменитого человека в том, что он отрицает существование духов, — обвинение, несовместимое с обвинением в колдовстве, которое само подразумевает связь с ними. Вир, получив степень доктора медицины, стал врачом герцога Клевского, при дворе которого он практиковал в течение тридцати лет и имел самую лучшую репутацию. Этот ученый, независимо от скандала, который он навлек на себя, был одним из первых, кто напал на вульгарное суеверие и смело обличал его с серьезными аргументами в руках.

Габриэль Ноде, или Нодий, как он сам себя называл, был настоящим ученым и писателем, всю свою жизнь занимался сбором книг и составлением библиотеки нескольким высокопоставленным особам, среди которых была и королева Швеции Кристина. Он был, кроме того, и известным священником и вел жизнь столь безупречную, что никогда не пробовал никакой жидкости крепче воды; тем не менее все-таки он не избежал скандала, который обычно устраивают современники своим оппонентам, когда находят более легким опозорить их, чем ответить по существу. Он написал интересную работу, названную «Apologie pour les Grands Hommes Accuses de Magie» («Апологию высокопоставленных мужей, обвиняемых в колдовстве»), и, поскольку продемонстрировал довольно живой литературный талант и привел доводы, которые не пощадили некоторые из суеверий самого Рима, он был обвинен современниками в ереси и скептицизме, тогда как правосудие смогло обвинить его лишь в неосторожном стремлении привести хорошие доводы.

Среди тех, кто, касаясь этой темы, очищал свои глаза с помощью руты и очанки, кроме преподобного доктора Харснета и многих других (которые писали скорее об отдельных случаях демонологии, а не о проблеме вообще), следует выделить Реджинальда Скотта. Уэбстер[199] уверяет нас, что он был «личностью достаточно образованной, религиозной и из хорошей семьи». Он, видимо, был ревностным протестантом, и многие из его книг, как и у Харснета, рассчитаны на то, чтобы приписать папистам прежде всего те приемы, с помощью которых, путем сговора и обмана, популярные идеи, касающиеся ведовства, одержимости и других сверхъестественных фантазий, поддерживались в употреблении. Кроме того, он пишет об этом с силой и талантом, считая, что тема по своей природе не может быть сведена к обычной форме, которая особенно соблазнительна для непоследовательного гения. Он, видимо, изучал и фокусников, чтобы показать, как, хотя этого нельзя определить при внешнем наблюдении, их действия могут быть выполнены без вмешательства сверхъестественных сил, даже когда невозможно убедить простонародье в том, что по этому случаю дьявол не выступал консультантом. Скот также имел беседы с несколькими знаменитыми прорицателями, или филоматами, того времени, одного из них он процитировал, чтобы заявить о бессилии науки, которой он сам как раз и занимался.

Чтобы защитить народную веру в колдовство, поднялось несколько заступников, из которых Боден и некоторые другие не хотели учитывать ни знаний, ни логики. Они выступили против группы скептиков с обвинением, что те отрицают существование преступления, против которого законом предусмотрена смертная казнь. Поскольку было понятно, что этот закон исходит от самого короля Иакова, который правил в период самого горячего противостояния верующих и скептиков, английские авторы, защищавшие противную сторону, были вынуждены отступить, чтобы избежать продолжения спора, неприятного для тех, кто имеет власть. С определенной долей софистики они отвечали, что не сомневаются в возможности существования ведьм, но сомневаются лишь в том, что именно является их природой и как они стали такими. Иначе говоря — согласно схоластическому жаргону,— вопрос в отношении ведьм был не de existentia, но только de modo existendim[200].

Прибегая к такому шаткому аргументу, те, кто оспаривал популярное поверье, были вынуждены с некоторой непоследовательностью представить следующее: ведовство существовало и могло существовать только при условии, что это разновидность колдовства, состоящая из чего-то, чего они не знали, но, конечно, совершенно отличная от того, что законодатели, судьи и присяжные раньше рассматривали как подлежащее искоренению.

Тем временем (спор-то был о предмете, особенно трудном для понимания) спорящие партии разгорячились и начали называть имена. Боден[201], раздражительный француз, объяснил усердие Вира в защите колдовского племени тем, что магией, дескать, занимался и он сам, и Корнелий Агриппа, а следовательно, у них было сильное желание спасти жизни обвиняемых в том же союзе с Сатаной. Потому они и дали своим противникам обидные прозвища покровителей ведьм и их адвокатов, словно было невозможно для любого самому придерживаться мнения о Нодии, Вире, Скотте и других без помощи дьявола и ведьм.

Оскорбленные столь тяжелыми обвинениями, философы сами потеряли терпение и сразу перешли на оскорбления, в свою очередь называя Бодена, Дельрио[202] и прочих, кто использовал эти аргументы, защитниками ведьм и тому подобными именами, так как поддержка и признание существования преступления, похоже, увеличивают число ведьм и наверняка увеличивают список экзекуций. Но в течение определенного времени перевес в споре был на стороне демонологов, и мы можем кратко рассмотреть случаи, на которых основывались их представления в период преобладающего влияния на общественный разум.

Сначала следует заметить, что Вир, по причине, о которой мы не можем догадаться, вероятно, для того, чтобы показать размах своих каббалистических знаний, представил в своей работе против ведовства запись теории Тритемия[203], скопированную им в библиотеке Корнелия Агриппы. Было подозрительно и само место, где он это нашел, и длинный список ведьм, который там находился, вместе с амулетами для вызова духов и привлечения последних к служению смертным. Все это рассматривалось Боденом как доказательства того, что Вир сам был колдуном, не слишком могущественным, конечно, ибо никакой мало-мальски могущественный колдун не предоставит в распоряжение любого, способного купить книгу, все секреты, знание которых и составляло его капитал в этом деле.

Во-вторых, мы можем заметить, что естественные науки в период, когда Ван Хельмонт, Парацельс[204] и другие начали проникать в их тайны, были по большей части неизвестной, закрытой и плохо определенной областью знаний. Они не позволяли тем, кто трудился на их ниве, давать точный и скрупулезный отчет о своих открытиях, экспериментальных и аналитических, которые обеспечивали бы успех более поздних исследований.

«Естественная магия» — выражение, используемое для обозначения такого феномена, каковой может быть изучен благодаря знанию свойств материи, — столь многого достигла в том, что было, казалось бы, несочетаемо и неопределенно, что искусство химии стало считаться мистическим и возобладало мнение, будто результаты, ныне известные как следствие естественных законов, не могли быть прослежены через различные комбинации даже теми, кто знает сами эффекты. Естественные науки, коротко говоря, были ограничены рядом фантастических и неправильных мнений, главным образом мистического характера. Если, например, отмечалось, что папоротник и ирис никогда не растут рядом, данное обстоятельство вменялось в вину антипатии между этими растениями, пока по прошествии какого-то времени не был выявлен закон природы, согласно которому ирис лучше растет во влажной почве, в то время как папоротник любит суховатую. Люди полностью верили всем атрибутам магического жезла, открытие философского камня ожидалось со дня на день, а электричество, магнетизм и другие замечательные и непонятные явления вовсе не рассматривались как доказательство неразумности этих ожиданий. Пока такие явления не были прослежены до источников, им приписывались воображаемые, часто мистические причины, по аналогии с тем, как в диких, малоизученных странах, согласно сатирику[205],

Географы, пытаясь мир объять,

Слонов на карты стали помещать.

Такие примеры, когда мистические фантазии брались для экспериментального осмысления, в XVI и XVII веках привели к появлению среди сумрака и сомнений различных разделов натуральной философии. Здравомыслящий доктор Уэбстер, например, дающий определение предполагаемого ведовства, допускает целый ряд несомненных фактов, то бишь мнения, которые наш более опытный век отвергнет как фривольные фантазии — «эффекты излечения ран мазью, накладываемой на оружие, успокоительный порошок, исцеление от различных болезней амулетами или трансплантацией», — все эти чудеса, как он пишет, обвиняя то время, стараются приписать дьяволу (это, конечно, лишнее, поскольку такие вещи не существуют и, следовательно, напрасно стремиться найти за них ответственного). Следовательно, пока противники обычной теории могут наносить самые сильные удары по гипотезе о ведьмах, призывая к здравому смыслу, им самим мешают статьи по философии, которые, как они должны осознавать, оказывают почти такое же глубокое влияние на человеческую доверчивость, как и теории демонологов, против кого они протестуют. Эта ошибка имела двойной отрицательный эффект — и как деградация непосредственной отрасли, где все произошло, и как создание защиты против фальши в других направлениях науки. Рыцари, которые в своей собственной области науки были вынуждены, из-за несовершенства знаний того времени, допускать много мистического и непонятного — те, кто считал вместе с Бэконом, что бородавки могут быть вылечены состраданием; кто думал, как Нейпер[206], что спрятанные сокровища могут быть обнаружены с помощью математики; кто смазывал оружие вместо раны и искал убийц и источники воды с помощью магического жезла, не могли последовательно опровергать веру в ведьм, спор всегда утыкался в невозможность или неверие.

Таковы были обстоятельства, возникшие из-за тщеславия философов и несовершенства науки, которое ослабляло силу призывов к познанию и здравому смыслу, против осуждения ведьм на жестокую смерть за преступления, природа которых в наше время представляется абсолютно несовместимой с природой вещей. Мы не можем сомневаться, что они серьезно страдали в соперничестве, которое велось с гневом и пристрастием, но доброе семя, которое они заложили, осталось в почве целым, готовым дать плоды, едва лишь изменятся обстоятельства, которые сначала задерживали его рост. В следующем письме я рассмотрю причины, которые помогли удалить эти препятствия — кроме того, всегда надо помнить про общее увеличение количества знаний и развитие экспериментальной философии.

Письмо VII.

Законы о наказаниях за уголовные преступления непопулярны при жестком исполнении. — Ведение дел о ведьмах передано в руки членов специальной комиссии, ad inquirendum. — Судебное преследование за ведовство в последний период Римской империи проводилось не часто и в средние века тоже. — Некоторые случаи, однако, имели место. — Орлеанская дева. — Герцогиня Глостерская. — Ричард III и его обвинение вдовствующей королевы в связях с сатаной. — Но расследование дел против ведьм стало более обычным в конце четырнадцатого столетия. — Обычно они связаны с обвинением в ереси. — Рассказ Монстреле о деле против вальденсов. связан ном с колдовством. — Свидетельство Флоримонда по поводу увеличения числа ведьм в его время. — Булла папы Иннокентия VIII. — Различные судебные дела за рубежом в связи с этим строгим законом. — Судилища в Аабуре, учиненные инквизитором де Ланкром и его коллегами. — Волшебное превращение человека в зверя. — Колдуны в Испании, в Швеции, и особенно те, кто арестован в Море.

Уголовные законы, подобные тем, что были приняты в средние века против ведовства, сначала могли быть встречены с молчаливым одобрением и согласием, хотя более разумная часть публики воспринимала их одновременно с недоверием и обидой, когда наказания стали частыми и неумолимо карающими.

Те законы, которые были направлены против измены, не были исключением. Каждое думающее правительство будет стараться сократить это господство ужаса, который необходим для раскрытия заговоров или подавления мятежа. Им не следует ждать, пока голос нации позовет их, как Меценат Августа: «Surge tandem, camifex!» ( «Вставай же, мучитель»!) Удивительно, как часто в совершенно различных странах в отдельные периоды истории случались эпидемии страха перед ведьмами. Поскольку страх всегда жесток и легковерен, общество заливали морями крови невинных, и люди одинаково ненавидели кровь, наглотавшись ее, и из естественного для человека благоразумия желали отменить или ограничить те законы, которые явились причиной этой ужасной бойни, чтобы потомство не могло иметь ни желания, ни средств оказаться замешанным в подобных эксцессах. Короткий обзор положения в зарубежных странах, перед тем как мы перейдем к Британским островам и их колониям, докажет нам правоту этого заявления.

В католических странах на континенте разные королевства легко приняли часть гражданских законов, объявляющих колдунов и ведьм мятежниками против Бога и подстрекателями к бунту в империи. Они считались заслуживающими наказания как по церковному, так и по гражданскому закону, потому комиссии инквизиции были специально усилены, чтобы очищать землю от ведьм и от тех, кто общается с духами близких или в других отношениях попадает под запрет церкви, так же как еретики, которые распространяли или поддерживали ложную доктрину. Специальные судебные распоряжения представлялись время от времени таким инквизиторам и направляли их стопы в те провинции Германии, Франции или Италии, где какое-то сообщение, касающееся колдунов или магов, тревожило общественное сознание; эти миссионеры, гордые возложенным на них доверием, думали, как приложить максимальные усилия, чтобы мягкость допросов и строгость пыток, которые они применяли, могли вытянуть истину из всех подозреваемых, — вплоть до того, что превратить провинцию, где они проводили свое судилище, в пустыню, из которой исчезли все жители. Невозможно было бы поверить в пределы этих заблуждений, если бы некоторые из инквизиторов сами не сообщали о своих судебных подвигах: та же рука, которая подписывала приговор, описывала и казнь. В более ранний период существования римской церкви ведовство упоминается часто, и наказание смертью предусматривалось для тех, кто считался виновным в смерти других с помощью ведовства или пытался фальшивыми пророчествами или как-то иначе, под предлогом консультации с миром духов, произвести какие-то изменения в государстве. Но оказалось, что не общее обвинение самого ведовства в том, что оно — союз с врагом человечества — или отказ от Бога и преступление sui generis ( единственное в своём роде), действовали до последнего периода XVI века, когда папство достигло своего высочайшего уровня мощи и разложения.

Влияние церковных деятелей в ранние времена укрепилось, и они достаточно преуспели, устраивая мнимые чудеса, продолжая пользоваться слепым почитанием людей, а не раздражать других и утомляться самим секретными исследованиями в загадочных и мистических областях, в которые, вероятно, самые высокопоставленные и более образованные члены клерикального общества так мало верили в то время, как делают сейчас. Имелся ли в округе минеральный источник, известный своими исцелениями, огромный дуб или почитаемая всеми гора, которые за красоту и местоположение пользовались традиционным поклонением, отцы римской церкви вели жесткую политику на «искоренение» таких удивительных мест или представляли их исключительно как места встречи ведьм или злых духов. Напротив, приписывая достоинства источников или красоту дерева покровительству святого, они приобретали, как это и было, для укрепления своей доктрины пограничную крепость, которую защищали от врага и которую по крайней мере не было нужды срывать — снабди гарнизоном и обороняй.

Таким образом, церковь закрепила владение многими красивыми участками местности, как сказал мистер Уайтфилд, «из зависти к дьяволу за его монополию на все прекрасные мелодии». Конечно, политика проводилась не везде одинаково. История знаменитой Жанны д’Арк, названной Орлеанской Девой, сохраняет память о подобном обычае, в этом случае, обращенном во вред бедной женщине, которая его соблюдала.

Хорошо известно, что эта несчастная женщина попала в руки англичан после того, как своей смелостью и энтузиазмом она вдохнула мужество в армию французов и возродила в них надежду сделать свою страну более свободной. Английские простолюдины считали ее ведьмой, французы — воодушевленной на подвиги героиней, в то время как мудрецы с обеих сторонах не считали ее ни тем и ни другим, разве что лишь инструментом, на котором наигрывал знаменитый Дюнуа[207].

Герцог Бедфордский, когда родившаяся под несчастной звездой Жанна попала ему в руки, лишил девушку жизни, чтобы обесчестить ее память и разрушить репутацию, которую она приобрела среди французов. Обычный прием, хотя Жанну осудили и парламент Бордо, и Университет Парижа. В ее обвинительном акте говорилось о том, что она часто ходила к дубу и к бьющему из-под него источнику, названному «Обреченный», или Дуб Фей в Бурлемонте. Было заявлено, что она ходила сюда во время божественной службы, танцевала, скакала, кривляясь, вокруг дерева и источника, вешала на ветки венки и гирлянды цветов, собранные для этой цели, оживляла, без сомнения, заброшенное языческое капище, которое в древние времена существовало на этом самом месте и было посвящено Genius Loci ( Гениям места)[208]. Волшебный меч и счастливое знамя, которые она представила как знаки своей святой миссии, были в этом обвинении объявлены заколдованными орудиями, придуманными, чтобы обеспечить ей временный успех, и услужливо поднесенными ей демонами и феями, которым она поклонялась. Смерть невинной, возвышенной и, может быть, милой энтузиастки ( подвижницы) была не приношением суеверному страху перед колдовством, но жестоким примером безнравственной политики, смешанной с ревностью и ненавистью между народами. К тому же самому случаю примерно в то же самое время мы можем отнести суд над герцогиней Глостерской, женой доброго герцога Хамфри, обвиненной в сообщничестве с ведьмами и в доведении до смерти племянника ее мужа, Генриха VI. Герцогиня была приговорена к епитимье и потом выслана на остров Мэн, а некоторые из ее сообщников умерли в тюрьме или были казнены. Но и в этом примере приписываемое жертве ведовство было только кажущейся причиной процедуры, которая имела реальный источник в глубокой ненависти между герцогом Глостерским и кардиналом Бофортом, его сводным братом.

Тот же самый предлог использовал Ричард III, когда выдвинул обвинение в ведовстве против вдовствующей королевы Джейн Шор и ее родственника. На самом деле обвинение безнравственного принца было направлено против Мортона, впоследствии архиепископа Кентерберийского, и других приверженцев графа Ричмонда. Обвинение в обоих случаях было выбрано только потому, что его легко сфабриковать и трудно опровергнуть. Между тем, поскольку обвинение в ведовстве таким образом помогает тирании, являясь готовым средством нападок на людей, которым не может быть приписано какое-то другое преступление, клевета сама постепенно становится все более ужасной, так как распространяется все шире и становится все заразительней. Так, еще в 1398 году Университет Парижа, в изданных им правилах о судебном разбирательстве дел о ведьмах, выражает свое сожаление о том, что преступления происходят более часто, чем раньше. Более строгие расследования и частые наказания, казалось, увеличивали болезнь — так, действительно, всегда отмечалось, что эти ужасные болезни ума, которые зависят от воображения, наверняка становятся более обычными пропорционально тому, как общественное внимание сосредоточивается на рассказах, связанных с ними.

В том же самом столетии ересь, возникшая по разным причинам, сильно встревожила римскую церковь. Всеобщий дух подозрительности, который был в самом разгаре, в разных странах принимал разные направления и почти везде возбуждал скептическое недовольство догмами церкви. Такие взгляды пользовались большим доверием у бедных классов из-за разложения духовенства, слишком многие представители которого богатством и ленью демонстрировали пренебреженье к морали, столь рекомендованной религиозной доктриной. Почти в каждой стране Европы в перенаселенных городах или в диком безлюдье деревень таились секты, которые сходились главным образом в своей враждебности к верховенству Рима и желании сбросить его господство. Вальденсы и альбигойцы[209] были многочисленными партиями, действующими на юге Франции. Романисты ( то есть сторонники Рима, ромафилы) стремились объединить доктрину ереси с ведовством, которое, согласно их мнению, особенно широко распространено там, где были наиболее многочисленны протестанты, и, что тем более горько, они не колеблясь бросали обвинение в колдовстве, как само собой разумеющееся, тем, кто был не согласен с католическими канонами веры. Иезуит Дельрио называет несколько оснований сходства, которое он считает безусловным, между протестантом и колдуном: он обвиняет протестанта, принявшего мнение Вира и других защитников дьявола (как он называет всех, кто против его собственного мнения, касающегося колдовства), таким образом укрепляя королевство Сатаны против церкви.

Замечательный отрывок у Монстреле излагает точку зрения католиков, изложенную в виде очень бессвязных и путанных доктрин о ереси и практике колдовства, и рассказывает о том, как встреча безобидных протестантов могла быть самым изощренным образом объявлена шабашем ведьм и колдунов.

«В этом году (1459) в городе Аррас и графстве Артуа возникло, благодаря ужасному и грустному случаю, течение, названное, не знаю почему, религией вальденсов. Эта секта состояла, говорят, из определенных людей, мужчин и женщин, которые под покровом ночи с помощью дьявола восстановили некое уединенное место среди лесов и пустошей, где дьявол являлся им в человеческом облике, но при этом он никогда не был виден полностью, он читал собравшимся книгу своих законов, сообщал о том, как все они должны ему повиноваться, распределял между ними немного денег и большое количество еды, и все завершалось сценой общего распутства, после чего каждый из собравшихся доставлялся домой, где он или она жили. «По обвинениям в осуществлении таких актов сумасшествия, — продолжает Монстреле, — несколько доверчивых людей в городе Аррас были арестованы и помещены в тюрьму, среди них было несколько глупых женщин и недальновидных мужчин. Они были подвергнуты столь ужасным пыткам, что некоторые из них признали правоту всех обвинений и сказали, кроме того, что видели и опознали на этих ночных сборищах много высокопоставленных лиц, прелатов, крупных феодалов и мэров нескольких мелких городков и крупных городов, при этом были названы такие имена, что допрашивающие решили все как следует проверить, пока же ограничились тем, что пытками заставили допрашиваемых обвинить своих феодалов. Некоторых из тех, против кого была собрана такая информация, арестовали, бросили в тюрьму и столько времени пытали, что они тоже были вынуждены признать выдвинутые против них обвинения. После этого те, кто принадлежал к среднему сословию, были осуждены и самым жестоким образом сожжены, тогда как более богатые и влиятельные из обвиняемых откупились значительными суммами денег, избежав наказания и позора, сопровождающего его.

Многих из тех, кто также признался, допрашивающие убеждали держаться этих показаний и обещали сохранить жизнь и состояние. Были, правда, и такие, которые перенесли, с чудовищным терпением и упорством, применяемые к ним пытки и ничего не сказали по поводу предъявляемого обвинения, но они также должны были выплатить огромные суммы денег судьям, которые потребовали, чтобы те, кто, несмотря на плохое с ними обращение, еще мог двигаться, покинули страну». Монстреле пугает нас эти шокирующим рассказом, информируя:

«Не будем скрывать: все обвинение было уловкой хитрецов, использовавших ее для своих корыстных целей, чтобы путем этих фальшивых обвинений и вынужденных признаний разрушить жизнь, честь и состояние зажиточных персон». Дельрио сам признается, что Франсуа Боден сообщает о выдуманном наказании, но настоящем преследовании этих вальденсов, теми же словами, что и Монстреле, чьи подозрения отчетливо высказаны, и добавляет, что парламент Парижа, услышав об этом деле, объявил приговор незаконным, а судей — чудовищно несправедливыми своим постановлением от 20 мая 1491 года.

Иезуит Дельрио цитирует этот отрывок, но продолжает, явно упорствуя, считать обвинение правильным. «Вальденсы (альбигойцы являются их частью),— говорит он,— никогда не были свободны от самого гнусного избытка колдовства», и, наконец, хотя он позволяет судьям вести себя все более одиозно, но не может превозмочь себя и оправдать обвиняемых такими пристрастными обвинителями в ужасных преступлениях, которые едва ли будут когда-нибудь доказаны даже при самых убедительных уликах. Он апеллирует по этому случаю к работе Флоримонда об Антихристе. Введение к этой работе заслуживает того, чтобы ее процитировали, так хорошо она иллюстрирует условия, до которых была доведена страна, и производит впечатление, совсем противоположное тому, к которому стремился писатель. «Все те, кто подавал нам признаки прихода Антихриста, согласны, что увеличение количества колдунов и волшебников отличают грустный период его появления, а было ли время, столь омрачаемое ими, как наше? Места, отведенные для преступников перед нашими судами, заняты людьми, обвиняемыми в этом преступлении. Не хватает судей, чтобы судить их. Наши тюрьмы захлебнулись ими. Не проходит ни одного дня, чтобы мы не заливали наши трибуналы кровью приговоров, которые мы провозглашаем, или когда мы не возвращались в наши дома, обескураженные и напуганные; ужасными признаниями, которые мы обязаны были выслушать. И дьявол считается таким хорошим владыкой, что мы не можем отправить на костер столько его рабов, ибо из их пепла возникнет такое их количество, которого окажется достаточным, чтобы занять место ушедших».

Это последнее заявление, из которого видно, что наиболее активная и беспощадная часть инквизиции вышла на первые роли, соответствует заметкам историков о повторных преследованиях по ужасному обвинению в колдовстве. Булла папы Иннокентия VIII прозвучала как набат против этого страшного преступления и выставила его в самых мрачных тонах, в то же время она поощрила инквизиторов к безжалостному выполнению своих обязанностей, к поискам и наказанию виновных. «Дошло до наших ушей, — говорится в булле, — что многие из мужчин и женщин не избегают общения с дьяволом и что этими колдовскими занятиями они причиняют горе и людям, и животным, что они губят браки, вредят родам у женщин и не дают увеличиваться поголовью рогатого скота, они вредят зерну, виноградникам, плодам на деревьях, траве и посевам на полях». Для каждого такого случая у инквизиторов на вооружении была апостольская власть, они призывали «осудить, заключить в тюрьму, наказать» и так далее. Ужасны были последствия этой буллы на всем континенте, особенно в Италии, Германии и Франции. Около 1485 года Куманус сжег под видом ведьм сорок одну бедную женщину за один год в графстве Бурлиа (Пьемонт). В последующие годы он продолжал преследование с таким неослабевающим рвением, что многие бежали из страны.

Альциат[210] заявляет, что один инквизитор в тот же самый период сжег сотню колдунов в Пьемонте и продолжал упорствовать при расследовании до такой степени, что терпение людей кончилось, они собирались и уезжали из страны, после чего вся сфера полномочий перешла к архиепископу. Этот прелат консультировался с Альциатом, который тогда только получил докторскую степень по гражданскому праву, в области которого позднее прославился. Перед судом предстали несколько несчастных колдуний, которых, согласно гражданскому праву, приговорили к лечению чемерицей, а не к смерти на костре. Одни из них обвинялись в том, что насмехались над распятием и отрицали свое спасение во Христе, другие убегали, чтобы участвовать в шабаше ведьм, несмотря на все запреты, некоторые только присоединились к групповым танцам вокруг дерева ведьм. Мужья и родственники клялись, что эти женщины оставались в постели и спали во время предполагаемых экскурсий. Альциат рекомендовал мягкие и умеренные наказания, постепенно люди в стране стали успокаиваться.

В 1488 году сельская местность на четыре лиги вокруг Констанцы была превращена в пустыню ударами молний и ураганом, двух женщин теми или иными способами заставили признаться, что они виновны в опустошении местности и приговорили к смерти. Около 1515 года в Женеве были казнены пятьсот человек как «протестантские ведьмы», отсюда можно судить, что многие пострадали за ересь. Сорок восемь колдуний были сожжены в Равенсбурге за четыре года, как сообщает Хатчинсон, по распоряжению автора «Молота ведьм».

В Лоррене ученый инквизитор Реми хвастался, что отправил на смерть за пятнадцать лет девятьсот человек. Поскольку многие были изгнаны из страны, то целые города были на грани разорения. В 1542 году за один год в Комо, Италия, была отправлена на смерть тысяча человек и в течение нескольких лет ежегодно погибало около ста.

В начале следующего столетия преследование ведьм во Франции происходило с яростью, которая была непонятна, и среди этого веселого и живого народа были сожжены очень многие. Некоторое представление о предрассудках их судей можно получить со слов одного из самих инквизиторов, Пьера де Ланкра[211], королевского советника парламента Бордо, который был в комиссии под председательством Эспанеля по расследованию актов колдовства. Сообщения поступили из Лавора и его окрестностей у подножия Пиренеев в мае 1619 года. Некоторые выдержки из предисловия к отчету о процессе будут лучшей характеристикой состояния ума, в котором Ланкр приступил к оправдательным решениям своей комиссии. Его рассказ принимает форму повествования о прямой войне между, Сатаной, с одной стороны, и членами королевской комиссии — с другой. «Потому»,— говорит советник де Ланкр с большим самомнением,— что ничто не могло быть лучше предназначено для того, чтобы поразить ужасом демона и его владения, как комиссия с такими безграничными полномочиями». Сначала Сатана сумел сделать своих вассалов, которые предстали перед судьями, достаточно сильными, чтобы они могли выдержать допросы, так что если пытки на время прекращались, несчастные впадали в забытье, а потом заявляли, что глубокий ступор «таил в себе что-то от рая и был позолочен, — как говорил судья, — из-за присутствия дьявола», хотя, по всей вероятности, все это очарование, наваждение, скорее всего, возникает из-за естественного контраста бесчувственности в состоянии изнеможения и предшествовавшей агонии при пытке.

Судьи заботились о том, чтобы демон редко получал преимущество, не давая своим жертвам в большинстве случаев никакого перерыва для отдыха или сна. Сатана тогда начинал, бросая прямой вызов, не давать открываться рту обвиняемого и силой мешая говорить чем-то, почти видимым, в горле. Тем не менее, чтобы опозорить дьявола, некоторые из обвиняемых находили средства признаться и бывали повешены или, чаще всего, сожжены. В этом случае демон терял много к себе доверия. До приезда грозных членов комиссии он проводил свое «расширенное заседание» ( пленарное заседание) перед городскими воротами Бордо и в сквере перед дворцом Гальена, в то время как его публично оскорбляли собственные вассалы и в разгар шабаша дети и родственники осужденных ведьм не выдерживали и говорили ему: «Отстань! Ты обещал, что наши матери, которых арестовали, не умрут, и посмотри, как ты сдержал свое слово! Их сожгли, и они всего лишь горстка пепла». Чтобы прекратить мятеж, у Сатаны было два приема. Он зажигал воображаемые огни и уговаривал мятежников пройти через них, ободряя тем, что судейский костер так же холоден и безвреден, как и тот, что он продемонстрировал. Найдя свое спасение во лжи, которой он, как хорошо известно, приходился отцом, он снова решительно утверждал, что их родители, которые, казалось бы, пострадали, на самом деле были в безопасности за границей и что, если дети обратятся к ним, они получат ответ.

Те соответственно задавали вопрос, и Сатана отвечал каждому из них голосом, который напоминал покойного родителя почти также удачно, как это мог делать мсье Александр.

Приступая ко все более жестким нападкам, члены комиссии накануне одного из дьявольских шабашей поставили виселицу, на которой казнили жертв, прямо на то же самое место, где обычно располагалось позолоченное кресло Сатаны. Дьявол был возмущен этим оскорблением, но оказался настолько бессилен, что смог выразить свое возмущение лишь угрозами повесить мсье д’Амона и д’Уртуббе, джентльменов, которые ходатайствовали и помогали организовать комиссию, а также сжечь членов комиссии на их собственном костре. Мы с сожалением должны сообщить, что Сатана не смог выполнить ни одного из этих своих похвальных решений. Устыдившись собственных отговорок, он пропустил три или четыре шабаша, посылая своим представителем мелкого бесенка, в котором никто не чувствовал уверенности в себе. Когда он обрел мужество снова встретиться со своим парламентом, архилукавый скрыл поражение и уверил собравшихся, что вступил в судебное разбирательство с Богом, которое выиграл очень удачно, что сто двадцать малолетних детей переданы ему в возмещение убытков и что ведьмы отправлены за этими жертвами.

После такого крупного надувательства он ограничился мелкими пакостями, чтобы воспрепятствовать приближающейся передаче признавшихся в суд, который был более легким, так как некоторые из них могли говорить на баскском языке.

Недостаток места не позволяет детально объяснить тот остроумный метод, с помощью которого ученый советник де Ланкр объясняет, почему округ Лабур был особенно подвержен эпидемии ведовства. Главная причина, видимо, состояла в том, что это горный район, чистый, пограничная область, где все мужчины ловят рыбу, а женщины курят табак и носят короткие нижние юбки. Человеку, который в таком самонадеянном и причудливом состоянии духа составил громадный том a quarto ( в четверть листа), полный величайшего абсурда и самого большого цинизма, когда-либо выраженных на бумаге, была оказана милость христианнейшего монарха: он получил самую полную власть, какую только можно было продемонстрировать на этих бедных людях, и мог с таким же величайшим благоразумием направить прожорливого волка на беззащитное стадо, для которого это животное было естественным врагом, а они его естественной добычей. Священник, как и крестьянин, попадал под подозрение этой жестокой комиссии, и де Ланкр пишет с большим самодовольством, что обвиняемые доставлялись на судебное разбирательство по сорок человек в день; шанс спастись был невелик — ведь предубежденные судьи слышали доказательства невиновности только через переводчика. Понимающий читатель может легко это себе представить. Среди других крупных нарушений самых обычных правил можно отметить, что обвиняемые в своих признаниях противоречили друг другу при каждом случае, касающемся описания сказочного дворца, в котором, как считалось, они собирались и где председательствовал дьявол. Все говорили о позолоченном троне, но кто-то видел ужасного дикого козла, кто-то уродливого человека, распростертого, словно под пыткой, некоторые, с лучшим вкусом, замечали огромную расплывшуюся фигуру, напоминающую разбухший древесный ствол вроде тех, что находят иногда в древних чащобах. Но де Ланкр был не «Даниил, пришедший судить»[212], и несовпадение свидетельств, которое спасло жизнь и доброе имя Сусанны, не помогло колдунам Аабура.

В книге де Ланкра встречаются примеры судебных разбирательств и осуждения людей, обвиняемых в преступном превращении человека в зверя, то есть в суеверии, которое было распространено главным образом во Франции, но встречалось и в других странах и является предметом большого спора между Виром, Ноде, Скотом, с одной стороны, и их противниками-демонологами — с другой. «Идея,— говорила одна партия,— состояла в том, что человек при помощи колдовства приобретает возможность перекидываться в волка и в этом состоянии, будучи во власти наваждения, производит опустошение среди стад, убивая и калеча в количестве, намного большем, чем изображаемый им волк мог бы сожрать». Более недоверчивые ученые не допускали настоящего превращения, с заколдованной шкурой волка (которая в некоторых случаях, как предполагается, помогала метаморфозе) или без нее, и утверждали, что ликантропия есть только как ужасная разновидность болезни, меланхолическое состояние ума, нарушаемое случайными приступами безумия, при котором пациент представляет себе, что он совершил разрушения, в которых его обвиняют.

Один такой человек, простой юноша, допрошенный в Безансоне, представился слугой йомена, Хозяина Леса — так он называл своего господина, которого судили за то, что он дьявол. Он был по воле своего хозяина превращен в волка и вел себя соответствующим образом.

Его сопровождал еще более крупный волк, которым, как он предполагал, был сам Хозяин Леса. «Эти волки, — сказал он,— опустошали стада и душили собак, встававших на их защиту. Если они теряли друг друга из виду, он выл, как зверь, чтобы позвать своего товарища разделить с ним добычу, если же тот не приходил на сигнал, то закапывал добычу как можно лучше». Таково было общее расследование этого дела господами Эспанелем и де Ланкром. Много подобных сцен происходило во Франции, пока при Людовике XIV не был издан вердикт, отменяющий расследование случаев ведовства, после чего о самом преступлении больше не слыхали[213].

Пока дух суеверия творил такие ужасы во Франции, и в других странах Европы дело обстояло не менее ужасно. В Испании, в частности, долгое время в резиденции мавров, глубоко верующих во все фантазии ведовства, в добрых и злых гениев, в заклинания, в талисманы, ревностные и преданные старые христиане приказали вести тщательные поиски ведьм, а также еретиков, тайных иудеев и магометан. Известно, что в былые времена, когда в Испании династия мавров доживала последние дни, в Тобосе была школа для изучения, как говорилось, магии, но больше, вероятно, химии, алгебры и других наук, которые были неправильно поняты невежественными людьми и неверно истолковывались даже теми, кто изучал их и, как казалось, считался связанным с черной магией или, по крайней мере с магией природной. Задача инквизиции заключалась в том, чтобы такие занятия не бросали тени на католицизм; и их труды стоили столько же крови пострадавшим по обвинению в ведовстве и магии, как и по обвинению в ереси и тайном исповедании других религий.

Даже более спокойные народы Европы были подвержены той же эпидемии ужаса перед ведовством, и образец этого был продемонстрирован в такой умеренной стране, как Швеция, примерно в середине прошлого века. Отчет об этом случае, переведенный на английский язык уважаемым священнослужителем доктором Хорнеком, вызвал всеобщее удивление тем, как целый народ мог быть обманут до такой степени, что было пролито столько крови и допущено столько жестокости и несправедливости из-за безобразных нелепиц, распространяемых кучкой лживых детишек, бывших в данном случае и актерами, и зрителями. Грустная истина, что «сердце человека доверчиво сверх всякой меры и ужасно безнравственно», ничем не доказывается так сильно, как искаженным смыслом демонстрируемой детьми «святости». И джентльмены, и масса простых людей по мере взросления обучаются презирать и избегать фальшь, первые из гордости, сохранившейся со дней рыцарства и толкующей, что ложь — смертельная угроза чести, другие — из понимания необходимости вхождения в общее течение общественной жизни и во имя признания правоты поговорки «честность — лучшая политика». Но все это требует привычки размышлять. Ребенок не имеет естественной любви к правде, как это поняли на своем опыте все, кто имел близкое знакомство с самыми юными. Если ребенок кого-то ударил, пока он еще едва умеет говорить, первыми словами, которые он выдавит из себя, будет ложь с извинениями. Или все наоборот: искушение привлечь внимание, удовольствие от наслаждения собственной важностью, желание избежать неприятностей или провести каникулы в любой момент преодолеют правдивость, так слаба она еще у детей. Потому воры и взломщики с незапамятных времен находят средства привлекать детей, которые полезны в их тайных делах, а также уклоняются от правосудия с не меньшим проворством, чем более опытные мошенники.

Там, где множество детей касается одного и того же недоброго дела, возникает что-то, напоминающее верность, с которой сохраняется общая тайна. Детей в возрасте, когда им разрешают свидетельствовать в суде, по необходимости часто допрашивали при расследовании дел о ведьмах, и ужасно видеть, как часто маленькие обманщики, рассердившись или, наоборот, в веселом и беспечном расположении духа, своими хитростями и упорством рушили человеческие жизни. Но было бы трудно раскрыть дело, когда поддерживаемый исключительно свидетельствами детей (признание под пытками исключается) и, очевидно, существовавший только в воображении юных свидетелей случай сопровождается столь серьезными последствиями или служит столь крупным и роковым заблуждением, как тот, что произошел в Швеции. Дело происходило в шведской деревне Мора, в провинции Эльфландия, названной так, вероятно, из-за остатков древних верований. Заблуждение зашло очень далеко, прежде чем оно достигло правительства, и, как было принято, в Мору отправились члены государственной комиссии, люди, хорошо подготовленные для выполнения вверенных им обязанностей, т.е. со слухом, открытым для того, чтобы услышать невероятные вещи, которые им втолковывали, и сердцами, защищенными против всякой жалости к обвиняемым. Жалобы простых людей, поддержанных и более важными персонами, состояли в том, что люди, известные как колдуны и ведьмы, похитили не одну сотню детей из разных сословий и отдали их во власть дьяволу. Они требовали соответственно наказания этих посланцев ада, напоминали судьям, что провинция была очищена от ведьм после того, как нескольких сожгли по предыдущей жалобе. Обвиняемых было много, в деревне Мора схватили около семидесяти ведьм и магов, двадцать три человека признались в своих преступлениях и были сосланы в Фалун, где почти всех и казнили. Пятнадцать детей также приговорили к смерти. Шестьдесят три ребенка — из тех, что были помоложе,— были пропущены сквозь строй, как это тогда называлось, и, кроме того, их пороли еженедельно в течение года перед церковными дверьми. Двадцать самых маленьких приговорили к тому же наказанию только на три дня. Процесс, видимо, состоял в очной ставке детей с ведьмами и выслушивании необычайного рассказа, на котором настаивали дети.

Дети (их было до трех сотен человек), как было установлено, более или менее одинаково рассказывали историю, наиболее абсурдную из всех, которые когда-либо рассказывались у камина в детской. Они говорили следующее: ведьмы научили их выходить на перекресток и, соблюдая определенный ритуал, вызывать дьявола по имени Антецессор и просить его увезти их в Блокулу, подразумевая, возможно, Брокенберг, гору в Гарцском лесу, известную как обычное место встречи ведьм и на которую, согласно Гете, Мефистофель привел своего ученика Фауста.

Дьявол любезно являлся на детский зов в различных обличьях, но главным образом в виде сумасшедшего Веселого Андерса, в сером плаще, красно-голубых носках, с рыжей бородой, в шляпе с высокой тульей, разноцветной лентой вокруг нее и подвязками соответствующей длины. Он сажал каждого ребенка на приводимое им животное и смазывал их специально мазью, составленной из трухи и мусора от разломанных алтарей и пыли от церковных часов. Здесь имеется несоответствие свидетельств, которое в другом суде расстроило бы все дело. Большинство детей считало свое путешествие происходящим на самом деле, материальным и фактическим. Некоторые, однако, полагали, что с ведьмой путешествуют только души, а тела остаются дома. Очень немногие принимали эту последнюю гипотезу, хотя родители единодушно свидетельствовали, что тела детей оставались в постели и спали дети так крепко, что их невозможно было разбудить. Столь сильна была, тем не менее, вера нянь и матерей в путешествие детей с бесами, что здравомыслящий священник, упоминаемый в предисловии, решил, что будет следить за своим сыном всю ночь и увидит, что за ведьма или дьявол будет забирать его из рук; однако затем он испытал большое затруднение, пытаясь убедить мать ребенка, что того не уносили на Блокулу, так как всю ночи ребенок пролежал на руках священника. Ученый переводчик искренне допускает, что «из такого множества людей, которых обвинили, приговорили и казнили, наверняка были те, кто пострадал несправедливо и обязан своей смертью злобным намерениям своих врагов, а не черной магии. Не буду отрицать, — продолжает он, — что когда новости об этих действиях и известия о том, как одержимые бесами дети испытывали приступы и принимали необычные позы, широко распространились в королевстве, некоторые боязливые и легковерные люди, если видели, что их дети ведут себя непривычным образом, могли подумать, что и они тоже заколдованы или попали в лапы подручных дьявола». Ученый джентльмен здесь прерывает цепь своих рассуждений, которые, будь они продолжены до конца, лишили бы мир пользы от его перевода. Поскольку было возможно, что некоторые из этих несчастных людей пали жертвой злобы своих соседей или предубежденности свидетелей, не более ли резонно считать, что все обвиняемые были приговорены на одинаковых основаниях, чем допустить, что имела место хоть толика всех тех невероятных событий, из-за которых хотя бы одна казнь могла быть оправдана?

Блокула, которая была целью путешествия, представляла собой гору и дом с прекрасно раскрашенными воротами, с загоном, где оставляли пастись животных, доставивших путников к месту пиршества.

Если там работали люди, то они засыпали стоя около стены дома. Дворец дьявола состоял из одного большого банкетного помещения и нескольких гостиных. Пища была почти домашней, состояла из супа с капустой и беконом, хлеба с маслом, молока и сыра. В Блокуле совершались те же самые акты дикости и разврата, которые обычно, как считается, имеют место повсюду на дьявольских шабашах, но здесь была одна особенность: ведьмы имели сыновей и дочерей, которые переженились между собой, их потомство состояло из жаб и змей.

Эти признания были сделаны самими ведьмами; обвиняемые сначала решительно все отрицали, наконец, некоторые расплакались и нехотя согласились с ужасами, в которых их обвиняли. Они показали, что практика похищения детей распространилась недавно, и подтвердили то, что говорили дети, со многими другими невероятными подробностями, как, например, о способе удлинения спины козла с помощью слюны, в частности которого мы не будем вдаваться. Стоит упомянуть, что когда дьявол, желая насладиться своей репутацией среди приближенных, сделал вид, что умер, на Блокуле многие горевали; однако он вскоре ожил опять.

Эти ведьмы пытались повредить жителям земного мира, но с небольшим успехом. Одна старая ведьма действительно пыталась забить гвоздь, данный ей для этой цели дьяволом, в голову священника Эльфландии, но так как череп последнего оказался необычайной твердости, то почтенный джентльмен только почувствовал головную боль. Никак не удавалось убедить ведьм показать какой-либо из своих трюков перед членами комиссии: они отговаривались тем, что колдовство оставило их, и что дьявол сулил им яму огненную.

Общее число казненных в этом поразительном случае составило восемьдесят четыре человека, включая пятнадцать детей, и в этом море пролитой крови погасло пламя, которое поднялось столь внезапно, разгорелось столь яростно и иссякло столь быстро, как и всякое чудо такого рода в анналах суеверий. Члены комиссии вернулись ко двору и получили одобрение всему, что касалось их действий, в церквях были заказаны еженедельные молитвы с упоминанием о том, что небесам было угодно ограничить власть дьявола и отобрать у него бедных созданий, до тех пор стенавших под его игом, также и невинных детей, которых уносили сразу сотнями.

Если бы мы когда-нибудь смогли узнать подлинное объяснение этой истории, мы, вероятно, обнаружили бы, что все эти несчастья устроил некий умный и злой мальчик, хотевший оправдаться перед своими родителями за утреннюю ложь, что предыдущую ночь он был в Блокуле, и что желание выделиться, как и их товарищ, побудило наиболее смелых и умных его друзей на такую же ложь, пока те, кто послабее умом, соглашались либо из страха наказания, либо под действием приснившихся ночью ужасов, которые весь день лезли им в уши. Те, кто был умнее, получили похвалы и ободрение; те, кто все отрицал или молчал и, как считалось, не раскаялся, были уверены, что будут нести тяжкое наказание. Стоит также заметить, что более умные дети начали менять свои показания и добавлять отдельные подробности к общей картине Блокулы. «Некоторые из детей много говорили о белом ангеле, который запрещал им то, что заставлял делать дьявол, убеждал, что все эти дела долго не продлятся. И, — добавляли они, — это доброе существо располагалось иногда у дверей, между ведьмами и детьми, и, когда они пришли в Блокулу, пыталось оттянуть детей обратно, но ему мешали ведьмы».

Это дополнительное свидетельство говорит само за себя и показывает, что вся история была плодом детского воображения. О том, что случилось в королевстве Швеция в 1669 и 1670 годах, читатель может справиться в отчете, впоследствии переведенном с верхненемецкого на английский доктором Энтони Хорнеком, и опубликованном как приложение к Sadducismus Triumphatus ( «Торжеству саддукейства») Глэнвиля. Переводчик ссылается на свидетельство барона Спарра, посла шведского королевского двора при английском дворе в 1672 году, и барона Лионберга, чрезвычайного посланника того же ранга, оба они были свидетелями при допросах и казнях ведьм. Король Швеции сам ответил на чрезвычайный запрос герцога Холстейна с замечательной оговоркой. «Судьи и члены комиссии, — сказал он, — приговорили преступников, мужчин, женщин и детей, к сожжению и казни по тем убедительным доказательствам, которые были им представлены. Но были ли действия, в которых они признавались, и доказательства против них реальными или только результатами богатого воображения, суд не определил и до сих пор не может определить». Возможно, потому наказание и было отменено вмешательством короля. Теперь мы должны обратить взоры к Британии, наши знания о таких событиях в ней намного шире.

Письмо VIII.

Влияния веры в ведьм прослеживаются в законах королевства. — Обычно в Англии наказание за уголовное преступление связано с политическими целями. — Попытка убийства с целью колдовства еще не то преступление, которое карается смертью. — Судебное разбирательство по обвинению в ведовстве высокопоставленных особ, связанных с государственными преступлениями. — Статуты Генриха VIII. — Как относились к ведовству три ведущих религиозных течения в шестнадцатом столетии, первое — католики, второе — кальвинисты, третье — англиканская церковь и лютеране. — Обманы иногда неосторожно поддерживались отдельными католическими, а также пуританскими священниками. — Закон 1562 года и некоторые случаи, попадающие под его юрисдикцию. — Случай Дагдейла. — Случай с ведьмами Варбуа и казнь семейства Сэмюэла. — Кто такая Джейн Уэнхем, на казни которой настаивала англиканская церковь. — Упреки Хатчисона. — Мнение о колдовстве Иакова I. — Его знаменитый статут. — Закон, принятый Собором против одержимости. — Случай с детьми мистера Фэрфакса. — Ланкаширские ведьмы в 1613 году. — Другое открытие 1634 года. — Сообщение Уэбстера о том, как действуют мошенники. — Власть кальвинистов сопровождается строгим преследованием ведьм. — Казни в Саффолке и других местах достигают ужасного размаха. — Хопкинс, называющий себя охотником на ведьм, виновник этих зверств. — Его жестокость. — Письмо Хопкинса. — Казнь мистера Ловиса. — Наказание Хопкинса. — Реставрация. — Суд над Коксом. — Данни и Каландер перед лордом Хелсом. — Королевское общество и прогресс знаний. — Ведьмы Соммерсета. — Женщину в Окли испытывали водой на ведовство. — Убийство в Тринге. — Акт о преследовании за ведовство уничтожен, вера в преступление забывается. —Судебные разбирательства над ведьмами в Новой Англии. — Суд над госпожой Гловер. — Страдания Парвайзов и устрашающее учащение казней. — Их внезапное прекращение. — Наказание тех, кто замешан в судах над ведьмами.

Наш рассказ о демонологии в Англии должен, естественно, как и в рассказе о любой другой стране, зависеть от примеров, которые история дает в законах и порядке судебного расследования случаев ведовства. Другие суеверия возникали и пропадали, ими пугали или пренебрегали без особых затруднений; там, где они имели временный характер, они выражались в том, что трусы и дети реже выходили ночью из дома, когда появлялись сообщения о призраках и фейри. Но когда страх перед ведовством усиливался, суеверие погружало свои руки в кровь обвиняемых и в анналах юриспруденции появлялись записи о судах и свидетельствах, подтверждающих справедливость казни. Относительно других фантастических утверждений доказательства чаще не установленные или сомнительные, зависящие от неточного показания в невнятном рапорте. Но в случаях ведовства мы имеем перед собой письменное свидетельство, исходя из которого действовали судья и присяжные, и потому можем составить мнение с некоторой степенью определенности на основаниях, реальных или фантастических, по которым тогда оправдывали или обвиняли. Следовательно, прослеживая эту часть демонологии со всеми сопровождающими вопрос обстоятельствами, мы имеем возможность получить точное представление о нашей теме.

Существование ведовства, без сомнения, получило известность, и в него поверили в Англии, как и в странах на континенте, и первоначально оно не преследовалось. На исходе XIV столетия занятия, которые попадали под такое описание, не считались подлежащими какому-либо особому порицанию, если не были связаны с чем-нибудь, что само по себе считалось уголовным преступлением, какие бы средства при этом ни пробовались и ни применялись.

Предполагаемый сговор между ведьмой и демоном считался уже и сам по себе содержащим такие ужасы, каких было достаточно, чтобы пресечь его, дабы предотвратить неминуемо идущее за ним обычное преступление, и не был, следовательно, наказуем каким-либо образом в законодательном порядке. Но пытаться нанести другим физические повреждения с помощью злых духов или, другими словами, черной магией, было подсудным по обычному закону, как если бы обвиняемые нанесли тот же самый вред от обычной стрелы или пистолетной пули. Повреждение или уничтожение товаров подобными методами, если обвинение доказано, было точно так же наказуемым. С еще большим основанием советники-предсказатели, близкие духи или им подобные, получающие и распространяющие многозначительные пророчества, которые вели к нарушению положения дел в государстве и могли быть опасными королю, считались виноватыми в большей степени.

Можно также заметить, что запрос о сроке жизни королевских особ очень похож на стремление к достижению смерти своего сюзерена, что является основой самого опасного преступления.

По таким обвинениям, где связь между обращением к колдунам и намерением совершить преступление могут быть легко доказаны, в судах Англии проводятся неоднократные судебные разбирательства и выносятся приговоры с суровыми наказаниями. Мы не расположены на самом деле забираться так высоко, к таким авторитетам, как Селден[214], который говорит (в своей книге «Застольный разговор»), что если человек всей душой верит, что он может отобрать у другого жизнь, махнув три раза его шляпой и крича «Бац!», и будет, под влиянием этой своей навязчивой идеи, кричать «Бац!», то его следует наказывать как убийцу. Но ложные предсказания даты смерти короля не совсем совпадают с обычным принципом, потому что, пускай они праздны сами по себе, распространение таких предсказаний во времена, о которых мы говорим, имело сильную склонность к их осуществлению. Многие люди, в том числе и очень известные, пострадали от обвинения в общении с ведьмами из-за предрассудков властей. Мы уже упоминали герцогиню Глостерскую во времена правления Генриха VI и родственника вдовствующей королевы во время регентства Ричарда (впоследствии Ричарда III). В 1521 году герцог Бэкингемский был обезглавлен, в основном потому, что слушал советы некоего монаха Хопкинса. В то же самое правление девушка из Кента, которая считалась пророчицей, была приговорена к смерти как мошенница. Она пострадала от семи господ, которые использовали ее озарения в пользу католической религии и отправили ее на эшафот. Лет через семь после этого лорд Хенджефорд был обезглавлен за то, что советовался с неким предсказателем о том, сколько проживет Генрих VIII.

Но эти случаи скорее связаны с тем, для какой цели применялось колдовство, чем с самим его фактом.

В 1541 году вышли два замечательных статута, один — против ложных предсказаний, другой — против занятий магией, ведовством и волшебством и одновременно против повреждения и разрушения крестов. Первый статут был, конечно, издан для того, чтобы унять подозрительность и всевозможные страхи раздражительного короля Генриха. Запрет на ведовство мог быть также продиктован боязнью угрозы праву престолонаследия. Статут о разрушении крестов был, очевидно, задуман, дабы унять пыл реформаторов, которые в Англии, как и всюду, жаждали повсеместно «выкорчевать» папистов.

Этот последний статут отменили в первый год правления Эдуарда VI, может быть, как создающий ненужные ограничения усердию добрых протестантов в борьбе против идолопоклонства. Позднее, в 1562 году, был фактически принят формальный статут против ведовства как уголовного преступления, но так как наказание за первое преступление было ограничено выставлением к позорному столбу, этот статут, видимо, касался тех, кто мог быть представлен к судебному разбирательству скорее как мошенник, чем колдун.

Имеются примеры людей, которых пытали и осудили как плутов и мошенников и которые признались в этом перед судом и народом, но в расследованиях прелаты направляли следствие так, чтобы найти тех, кто использовал чары, колдовство, волшебство или любое аналогичное ремесло, изобретенное дьяволом.

Здесь стоит сделать паузу с целью разобраться в том, как велись религиозные диспуты о демонологии, охватившие всю Европу того времени в связи с появлением соперничающих течений. Католическая церковь долгое время гордо и абсолютно властвовала, поддерживая всякую доктрину, которую принимали в мрачные времена невежества, но эта настойчивость, в конце концов, сделала их цитадель слишком большой, чтобы защищать ее в каждой точке гарнизоном; благоразумие требовало оставить позиции, занятые во времена невежества и не приспособленные для ведения боевых действий в более просвещенную эпоху. Священное выражение Ватикана было «Vestigia nulla retrorsum» («Не обращай стопы вспять» (лат.)), и это относилось к невозможности уступать более мудрым и умеренным своим коллегам, которые, в противном случае, пожелали бы добиться либеральных уступок протестантам и, таким образом, создали бы препятствия расколу в христианском мире. Кальвинисты организовали оппозицию Риму, стараясь при каждом случае и по всем пунктам следить за порядком управления церковью и за проведением служб. Будучи хорошими протестантами, они преднамеренно старались быть во всем диаметрально противоположными католической вере и обрядам. Поскольку это течение создавалось в городах с республиканским строем, клерикальная дисциплина имела демократическую основу, а поскольку страны, принявшие эту форму вероисповедания, были преимущественно бедны, проповедники, потерявшие положение и богатство, которыми пользовалась римская церковь, постепенно заручились поддержкой народа. Незаметным образом они проникались идеями и принципами, свойственными простым людям, которые, хотя обычно и имели достоинство честно о чем-то думать и смело выражать свои мысли, тем не менее часто принимали многое на веру и пожинали плоды своих поступков. Англиканская церковь сумела пройти между этими крайностями, сохраняя часть ритуалов и обрядов Рима, так как они сами по себе прекрасны и слишком высоко ценились народом, чтобы их менять только в угоду оппозиции. Сравнительно хорошо сохранившиеся годовые сборы римской церкви, связь ее системы с государством, взгляды на цель жизни как на стремление к изобилию и готовность служителей церкви выполнять распоряжения Рима независимо от необходимости опекать свою паству, любыми средствами продолжая выполнять долг, и многочисленные усилия, предпринятые для получения образования, обеспечили священству знания для борьбы с невежеством и суевериями. Идейное сходство трех церквей, их вера и борьба с такими преступлениями, как ведовство и магия, вынудили каждую из них создать собственные догматы, приведшие к различным результатам в каждой из стран, где они в отдельности и появились.

Как мы видели, римская церковь в период своего расцвета не желала мирски наказывать людей за ведовство — преступление, которое особенно подпадает под юрисдикцию церкви и может, согласно ее вере, покоряться только духовной власти. Ученые мужи во главе церкви могли спокойно презирать попытки этих тайных искусств как бессильные или даже могли не принимать законы, которыми могут быть ограничены и их собственные исследования в области математики, алгебры, химии и других наук, так как те убедят простых людей в том, что они приближаются к границам магического искусства. Более эгоистическая часть священников могла думать, что вере в существование колдунов необходимо позволить остаться как источнику власти и дохода: если нет одержимых, то не может быть и доходов от исцеления, иначе говоря, вся вера черни в сверхъестественное была необходима, чтобы поддерживать влияние Дианы Эфесской.

Они терпели заклинания, так как каждый монах мог разрушить их; они позволяли получать яд, потому что каждый монастырь имел противоядие, которое было доступно всем, кто вздумал бы его потребовать. В конце XV столетия, еще до полного расцвета ереси булла папы Иннокентия VIII, уже цитированная, призвала порицать, заключать в тюрьму и судить колдунов. Целью при этом было, главным образом, одно — перенести ненависть к этим преступлениям на вальденсов, то есть возбудить и направить возмущение общества против новой секты, объяснив ее доктрины влиянием дьявола и его демонов. Булла папы Иннокентия была впоследствии, в 1523 году, поддержана Адрианом VI, который выпустил новую буллу, которой отлучение от церкви угрожало колдунам и еретикам.

В то время как Рим так решительно выступил против ведьм и магов, кальвинисты (в чьи ряды нужно включить и большую часть английских пуритан, которые, хотя и не были окончательно отделены от англиканской церкви, все-таки не одобряли ее ритуал и церемонии, как сохраняющие слишком заметный отпечаток папизма) выступили в соответствии со своей обычной политикой, в прямой оппозиции к доктрине церкви-матери. Они отвергали все, что бы ни представлял Рим в качестве доказательства своего могущества. Заклинания злых духов, церемонии обряды, которыми, как считали добрые католики, можно изгнать вселившихся в человека демонов и злых духов всякого рода, осуждались. К ним, как к святой воде, рясе священника и знаку креста, кальвинисты относились либо с насмешкой и презрением, как к инструментам умышленного шарлатанства и мошенничества, или с ненавистью, как к символам и орудиям идолопоклонничества. Те из них, кто не полностью отрицал сверхъестественные способности, которыми похвалялись сторонники римской церкви, считали, что успех изгоняющего демонов священника, в какой бы мере он сам не допускал это, лучше всего объясняется властью Вельзевула, князя бесов[215]. Они с горьким негодованием отмечали стремление приписать любой секте, отошедшей от доктрин Рима, склонность к потворству колдовским ритуалам.

В целом кальвинисты, вообще говоря, были самыми подозрительными в отношении колдовства, больше других верили в его существование и самым решительным образом требовали достойного наказания за страшные преступления. Ведущие богословы англиканской церкви были, без сомнения, столь же оппозиционны доктринам Рима, как и те, кто отвергал убеждения вместе с церемониалом. Но положение в обществе вынуждало их удерживаться (по причинам, которые мы здесь не обсуждаем) и от доверчивости простолюдинов, и от фанатической ярости кальвинистов. Мы не ставим себе целью обсуждать это в деталях; вероятно, достаточно было сказано, чтобы показать, почему паписты кричали о чудесах в случае, который сторонники англиканской церкви презрительно именовали мошенничеством, в то время как кальвинисты, вдохновленные более темной верой и, сверх того, постоянным желанием открытых противоречий с католиками, величали бы то же самое событие делом дьявола.

Следовательно, пока богословы англиканской церкви имели могущественную поддержку в королевстве, колдовство, хотя суды и даже приговоры за него иногда случались, не вызывало того всеобщего ужаса, какой распространялся повсеместно от одного только подозрения в его совершении. Так что, несмотря на сообщения Реджинальда Скотта и других, то были только напрасные претензии и пустые формальности римского вероучения, которое в целом допускало веру в колдовство или магию. Наказания за такие преступления часто не вели к смертной казни, если судьи были не слишком ретивы в получении доказательств обвинения и испытывали сильное подозрение, что законные основания для таких приговоров редко существуют на самом деле. С другой стороны, обычно бывало, что где бы в Британии ни начинали побеждать кальвинисты, сразу же как бы вследствие этого начиналось повсеместное преследование ведьм и колдунов. Кальвинисты боялись и ненавидели колдунов больше, чем другие протестанты, сохранившие обряды отвергнутой ими католической церкви, они были более энергичны в поисках следов преступления и, конечно, необыкновенно успешны в раскрытии преступлений и доведении виновных до искупления греха сожжением.

Словом, уже упомянутый доктором Френсисом Хатчисоном принцип управляет, видимо, увеличением либо уменьшением таких дел в зависимости от главенства той или другой церкви. Число ведьм и предполагаемых сделок с Сатаной будут увеличиваться или уменьшаться в соответствии с тем, будут ли такие дела признаваться возможными или невозможными. При первом предположении число обвинений и приговоров будет возрастать с ужасной скоростью. Когда обвинениям не верят и отвергают их как недостойные внимания, преступления становятся нечастыми, перестают занимать умы общественности и приносят мало беспокойства судьям.

Статут Елизаветы против ведовства в 1562 году, казалось, не должен был увеличить число разбираемых дел в судах или, по крайней мере, приговоров по ним, но фактически не сделал ни того, ни другого. Двое детей в 1574 году допрашивались по поводу мнимой одержимости и стояли у позорного столба для мошенников. Милдред Норрингтон, названная Девой Уэствелла, есть другой пример одержимости, но она также призналась в обмане и публично показывала свои уловки и трюки. Сильное влияние, которого уже добились пуритане, вероятно, могло быть достаточным, чтобы считаться причиной более суровых приговоров, в которых и присяжным, и судьям елизаветинского времени приходилось проявлять ужасающую суровость.

Эти случаи одержимости были в некотором отношении ловушками для священников римской церкви, которые, хотя и были слишком проницательны, чтобы понимать, что притворные припадки, вывихи конечностей, необычные звуки и другие странности, демонстрируемые в доказательство влияния демона на одержимых людей, были не чем иным, как результатом обмана со стороны всяких проходимцев, тем не менее часто испытывали соблазн принять их за реальность и поверить, что здесь требуется вмешательство. В этот период католическая церковь имела возможность собрать вокруг себя всех приверженцев, оставшихся у нее в государстве, где царили раскол и ересь; святые отцы и богословы заявляли о существовании ужасного недуга и о том, что сила молитв, святых мощей и обрядов может исцелять его. При этом священнику стало трудно, учитывая его большую приверженность интересам своего ордена, чем истине, избежать столь соблазнительной возможности, как предполагаемый случай одержимости, и не продемонстрировать преимущества, полученные благодаря профессии, чтобы обеспечить своей церкви авторитет изгнания демонов. Неудивительно, если служители церкви временами потакали обманщику, уличить которого препятствовали вышеизложенные мотивы. При этом им не приходилось прибегать к сомнительному курсу поддержания непосредственного общения с обманщиком, так как намек или два, оброненные в присутствии предполагаемого одержимого, могли дать тому необходимую информацию о правильном поведении; и если одержимый дьяволом был достаточно проницателен или ловок, ему не требовалось дополнительных инструкций, чтобы сыграть свою роль дальше.

Такое сообщничество иногда разоблачали, и оно приносило много вреда римской церкви. На эту тему читатель может просмотреть знаменитую книгу доктора Харснетта о папистах, где приводятся несколько известных случаев разоблачения мошенничеств, в которых наверняка были замешаны деятели римской церкви. Одно из крупных мошенничеств состояло в том, что Грейс Совербаттс, подученная католическим священником, обвинила в ведовстве свою бабушку. Такие случаи, однако, не были ограничены участием священников римской церкви.

Мы уже говорили, что как противоположности притягиваются друг к другу, так и сектанты в своей дикой ненависти к папистам приняли некоторые их идеи об одержимости и заявляли со всей страстью, что также могут изгонять дьяволов, которых сама римская церковь собиралась изгонять обрядами, церемониями и мощами. Памятен случай Ричарда Дагдейла, названного саррийским мошенником, который был одним из самых замечательных и всегда упоминался сектантами. Считалось, что этот юноша продал свою душу дьяволу с условием, что станет лучшим танцором в Ланкашире, и в состоянии одержимости Ричард исполнял массу фантастических трюков, не очень отличающихся от тех, которые демонстрируют опытные танцоры в наше время. Этот человек был отдан в руки сектантов, рьяно ухватившихся за возможность исцелить страдальца, чей случай католическим священникам казался пустяком. Они создали комиссию, которая еженедельно посещала одержимого и в назначенные дни в течение года мучила его. Все, что касалось демона, преподобными джентльменами было отставлено в сторону, они на какое-то время отпускали стражу и если и вспоминали про Сатану, то только смеялись над способами, которыми тот старался сдержать свое слово научить танцевать своего подопечного: «Что, Сатана? Это за такой танец Ричард тебе продался?», «Ты не можешь танцевать получше?», «Перебери в памяти все старые танцы: ты не можешь найти что-нибудь получше этого топтанья? Проверь: не может ли этот интриган придумать новый способ делать антраша? Разве это верх искусства и гордости волочить ноги, так сгибать колени, спотыкаться, как баба, и прыгать, как белка? И чем твои выпады отличаются от лягушиных, козлиных или собачьих или от ужимок обезьяны? А не паралич ли разбил твои дряблые ноги? Ты не кружишься ли, как теленок, которому приспело, и у тебя трясутся ли поджилки, как у больной лошаденки?»

Легко догадаться, что демон ответил на эту шутку словами доктора Джонсона: «Это веселье священников чрезвычайно оскорбительно». Сектанты, видимо, были слишком честны и просты, чтобы добиться полного излечения Дагдейла дружеским участием, поэтому через год они постепенно отказались от своей задачи. Дагдейл, изнеможенный болезнью, в это время уже почти не привлекал к себе внимания, лечился у обычного врача и был исцелен от той части своей болезни, которая поддавалась лечению обычным медицинским путем. Но преподобные джентльмены все еще верили, что вылечат его, и если что-нибудь могло заставить их петь «Те Deum» ( «Тебя, Бога»…), так это был как раз этот случай. Они заявили, что прекращают труд комиссии до тех пор, пока его не поддержат их личные молитвы!

Отцы англиканской церкви, хотя и благодаря своему образованию имевшие связь с миром и другие преимущества, были менее склонны к предрассудкам, чем представители других религиозных течений, но все-таки и их иногда можно было обвинить в особом рвении применительно к суевериям и ведовству. Доктор Хатчисон, даже отвечая на обвинение в том, что англиканская церковь должна по, крайней мере, сознаться в этом, вынужден признать, что некоторые официальные деятели церкви в стране замешаны в закоренелых предрассудках религиозных братств и правительства, установившего законы против них, и проявляют активность в расследовании подозрительных дел и даже в поддержке суеверий, с помощью которых простолюдины в то время считали возможным доказывать причинение вреда, наносимого с помощью колдовства, и узнавать имя преступника.

В одном необычном случае упоминались три женщины, названные ведьмами Варуа. Действительно их история представляет собой серьезное дело, достойное того; чтобы быть описанным; для сэра Сэмюэла Кромвелла, который, в качестве хозяина поместья, получил сумму в сорок фунтов из имущества пострадавших бедняков, это обернулось потерей сорока шиллингов в год за ежегодную лекцию на тему ведовства, читаемую доктором или бакалавром богословия Королевского колледжа в Кембридже. Обвиняемыми оказались некто Сэмюэл и его жена, старые и очень бедные люди, и их дочь, молодая женщина.

Дочь мистера Трогмортона, увидевшая бедную старуху в черном вязаном чепце в то время, когда ей нездоровилось, вбила себе в голову, что та заколдовала ее, и всем рассказывала об этом.

Другие дети этой капризной семьи услышали ее слова, и старшая из них наконец вмешалась в весьма пикантную драму, в которой она сама ставила все сцены и играла все роли. Такие воображаемые сцены или истории «понарошку» являются обычным развлечением шаловливых детей, и большинство читателей может припомнить некоторые фантазии своей собственной жизни.

Но детская драма мисс Трогмортон имела ужасные последствия. Эта молодая леди и ее сестры полагали, что их посещают девять духов, посланных злой тетушкой Сэмюэл. Мудрые родители слышали одну часть диалога, когда дети во время приступов отвечали, как они думали, духам, которые мучили их, и когда одержимые время от времени приходили в себя, они дополняли недостающее, рассказывая, что им говорили духи. Имена духов были Плак, Харднейм, Кетч, Блю и трое Смаков, которые были двоюродными.

Мисс Джоан Трогмортон, которая была старшей (подобно другим девушкам ее возраста, около пятнадцати лет), мечтала, конечно, о любви и ухаживании. У нее было какое-то нервное расстройство, и она считала, что один из Смаков ее любовник и сражается за нее с менее дружественно настроенными духами, причем обещает защитить ее от самой тетушки Сэмюэл. Следующий любопытный отрывок покажет, насколько дружески относилась девица к своему призрачному кавалеру:

«Откуда вы пришли, мистер Смак? — говорит одержимая молодая леди. — И какие новости вы принесли?» Смак, нисколько не конфузясь, сообщает ей, что он пришел после битвы с Плаком: оружие — клепки от большого ушата, место — развалины пекарни во дворе тетушки Сэмюэл. «И кто одержал победу? Я молюсь, чтобы вы»,— спросила девица. Смак ответил, что он разбил Плаку голову. «Я думаю,— сказала девица,— что он тоже повредил вам шею» «И какую благодарность я получил за свои труды?» — сказал разочарованный Смак. «Вы хотите благодарности из моих рук?»— спросила расстроенная девушка. «Я бы хотел, чтобы вы все были повешены друг против друга, с вашей старухой вместе, вы же все ничтожества!» — С этими словами Смак вышел, и вошли Плак, Блю, Кетч, первый с пробитой головой, другой хромал, а у третьего рука была на перевязи, все это были результаты встречи со Смаком. Они исчезли, пригрозив отомстить Смаку за его победу. Однако вскоре снова появился он, гордый своим триумфом. Он рассказал ей о своих драках. «Я удивляюсь, — сказала мисс Джоан, или Джейн, — что вы смогли поколотить их, вы маленький, а они очень большие». «Мне все равно, — ответил он, — я побил двух лучших из них, а мои кузены поколотили двух других».

Это было, конечно, горькое веселье, так как оно достаточно серьезно перемешалось с трагедией. Мисс Трогмортон и ее сестры издевались над госпожой Сэмюэл, и когда мистер Трогмортон силой привел ту в свой дом, маленькие ведьмы захотели пустить ей кровь, царапали и мучили ее — согласно тогдашним представлениям об обращении с ведьмами. А когда бедная женщина все-таки захотела уйти из дома, где с ней так жестоко обращались и высказывали такие ужасные подозрения, она вызвала еще большие недовольства. Напрасно эта несчастная старалась унять негодование, терпела, когда с ней плохо обращались, напрасно она безропотно выносила самое плохое отношение к ней леди Кромвелл, ее хозяйки, которая, обозвав ее последними словами, сорвала у нее с головы чепчик, вырвала прядь волос и отдала их миссис Трогмортон, чтобы сжечь для защиты от колдовства. Нет, жалобы тетушки Сэмюэл в последнем случае только привели к новому обвинению. Так случилось, что леди Кромвелл, вернувшись домой, задремала за своей дневной работой, и ей приснилась старуха со своей кошкой. И поскольку ее милость умерла через год с четвертью после этого самого дня, был сделан глубокомысленный вывод, что она должна была пасть жертвой колдовства ужасной тетушки Сэмюэл. Мистер Трогмортон заставил старуху и ее дочь сделать признания, которые отдали их жизни во власть этих злобных детей, продолжавших свой фарс так долго, что сами они уже не могли выбраться из сетей собственных интриг, иначе как после смерти беспомощных созданий: например, заключенная, тетушка Сэмюэл, была принуждена сказать предполагаемому духу: «Я, как колдунья и виновница смерти леди Кромвелл, приказываю тебе покинуть девушку». Девушка лежала неподвижно, и это установленным доказательством того, что раздавленная ужасом и тиранией бедная женщина, которая просто делала все, что ей приказывали,— ведьма.

К стыду английского судьи и суда присяжных свидетельства этих увлекающихся и пустоголовых девчонок оказалось достаточным, чтобы приговорить к смерти трех невинных людей. Добрая тетушка Сэмюэл действительно была измучена нападками на нее до такой степени, что в конце концов призналась в своей вине. Но ее муж и дочь продолжали настаивать на своей невиновности. Последняя продемонстрировала силу характера и гордилась этим. Она посоветовалась с кем-то, кто пожалел ее молодость, и сказал, что нужно добиваться снисхождения к ее беременности, на что она презрительно ответила: «Нет, я не буду отвечать и за ведовство, и за проституцию!» Мать ее, чтобы показать свое здравомыслие и настоящую цену признания, ухватилась за совет, данный дочери.

Поскольку годы служили ей оправданием, среди бесчувственной публики раздался смех, к которому весело и от всей души присоединилась бедная старушка. Но были и такие, кто думал, что это не шутка, и был склонен считать, что перед ними была Джоанна Саускот[216] и что отцом должен быть дьявол.

Несчастные Сэмюэлы были приговорены в Хантингдоне судьей мистером Феннером четвертого апреля 1593 года. Этот необыкновенный случай, упомянутый в ежегодной лекции, был связан с сэром Сэмюэлом Кромвеллом, правосудие никогда не было так извращено, и его меч не заносился для более ужасного убийства. Мы можем здесь упомянуть, в основном хотя бы для контраста, вызвавшее много споров дело Джейн

Уэнхем, колдуньи из Уокера, как ее называли, жившей много позже. Некоторые из деревенских священников были в этом случае также захвачены половодьем суеверий и не только одобряли обвинение, но и оказывали поддержку нелепым и подлым трюкам, к которым чернь прибегала как к доказательствам колдовства. Но правильное понимание правосудия, поддержанное мыслящими и разумными людьми, удержало страну от крайнего бесчестья, свойственного слишком многим из неправедных приговоров.

Против бедной женщины был выдвинут обычный набор улик с жалобами околдованных людей, извергающих огонь, уловка очень легкая для тех, кто предпочитает скорее поверить в такое жульничество, чем обнаружить мошенничество. Охотники за ведьмами показывали самые простые и нелепые трюки или чары и при изощренном допросе вытягивали из нее то, что называли признанием, хотя оно и было вынужденным.

В результате присяжные признали ее виновной, и она была обречена на смерть. Будучи более удачливой, однако, чем многие другие люди в таких обстоятельствах, Джейн Уэнхем попала к разумному и философски настроенному судье, который не мог смириться с тем, что английская женщина может быть лишена жизни в результате ряда варварских трюков и экспериментов, убедительность которых зависела от доверчивости общества. Он отложил дело о ведьме перед тем, как уехал из города, где шло это судебное разбирательство. Развязка истории в равной степени отличается от тех, о которых мы уже рассказали, и других, которые еще расскажем. Человечный и благородный джентльмен, полковник Пламмер из Гилстона, выступил против клеветы всего общества, поместил бедную старушку в маленьком домике возле своего собственного и взял под свою непосредственную защиту. Здесь она жила и умерла, пользуясь репутацией честного и верующего человека, показывая пример, наставляя своих посетителей к усердию в молитвах; избавленная от жестоких и злобных соседей, она уже никогда больше не давала малейших поводов к подозрению или оскорблениям до самого смертного часа. Поскольку это был один из последних случаев суда по таким делам в Англии, доктор Хатчисон распространялся о нем со всей силой своего красноречия и убедительности. Он таким образом спорил с представителями высшего общества, которые решительно настаивали на продолжении охоты на ведьм: «Какой же акт колдовства совершила Джейн Уэнхем? Какие чары она использовала, или какой акт колдовства вы можете ей предъявить? Существуют законы против злонамеренных действий, когда может быть доказано, что их совершил данный человек? Есть ли хоть один противозаконный факт, в котором можно обвинить ее? Я спрашиваю, произнесла ли она что-нибудь неблагоразумное или совершила какой-то безнравственный поступок, о котором вы могли бы рассказать? Когда она отрицала обвинения, то вела себя вполне благопристойно, когда ее называли ведьмой, она только пыталась защитить свое честное имя, когда осознала подступающую беду, то заперлась в собственном доме и пыталась вырваться из ваших жестоких рук, когда ей взломали дверь, она защищала свою невиновность, упала на колени и говорила, что не может пойти в тюрьму; в своей невинной простоте она позволила вам довести ее до слез и при объявлении ей приговора заявила, что она честная женщина. Таково было ее поведение, и что можно было еще сделать, возвращаясь к этому случаю, где она так много уступила и предложила испытать ее водой? Когда вы проявили самые заурядные языческие и папистские суеверия, когда вы рвали и калечили ее тело, загоняли в него булавки и применили чудовищную пытку с бутылкой и так далее, с кем вы советовались и от кого ожидали ответа? Кто был ваш отец и в чьи руки вы попали? И если истинный смысл закона обернется против вас, какой путь вы выберете для защиты? Осмелились бы вы действовать точно так же, если бы она была богатой, и не увеличивала ли ее бедность вашу вину за то, что вы сделали? И соответственно вместо того, чтобы закрыть вашу книгу с liberavimus animas nostras ( облегчением нашей души ( лат.)) и подумать о суде, я спрашиваю, нет ли у вас больше причин благодарить Бога за то, что вы встретились с мудрым судьей и разумным джентльменом, который удержал от пролития невинной крови и возрождения самого низкого и жестокого из всех существующих среди нас суеверий?»

Но хотя отдельные лица английской церкви могли быть в некоторых случаях справедливо обвинены во впадении в печальнейшие ошибки там, где ошибки столь обычны, нужно допустить, что самые строгие из законов против колдовства возникли при шотландском короле на английском престоле и что только значительное преследование колдунов, начавшееся вслед за изданным им законом, случилось во время гражданских войн, когда кальвинисты получили на короткий период преобладающее влияние в парламенте. Иаков пришел вслед за Елизаветой на фоне больших ожиданий со стороны народа, который, кроме общего удовлетворения от перехода под управление короля, был горд его знанием книг и языков и предполагал, естественно, хотя и неблагоразумно, вознаградить короля предоставлением ему права судопроизводства в тех областях, какие его интересовали. К несчастью, кроме самой безвредной прихоти стать подмастерьем в поэтическом искусстве, в котором пострадавшими были только слова и цифры, монарх составлял основательную работу по демонологии, охватывавшую в полном объеме самые абсурдные заблуждения людей. Он считал свою корону и жизнь нацеленными на верных рабов Сатаны. Несколько человек были казнены за попытку отравить его с помощью магических искусств, а неуравновешенный граф Босуэлл, чьи неоднократные покушения на королевскую особу долго пугали Иакова, начал свой путь к мятежу с консультаций с богинями судьбы и предсказателями будущего. Таким образом, король, который своим пером подтвердил, что предполагаемые колдуны являются прямыми врагами Бога, король, который, кроме того, на более простых случаях (как с Ворцием ( польским королём)) показал, что он без колебаний бросит свою королевскую власть на весы спора в помощь доводам, весьма естественно использовал свое влияние в том случае, когда это было особенно нужно, чтобы расширить и усилить законы против преступлений, которых он боялся и которые ненавидел.

Английский закон против колдовства, принятый в первый год его правления, соответственно имеет самую специфическую природу, описывая колдовство во всех различных способах и обрядах, в которых, согласно фантазии короля Иакова, это преступление могло бы совершаться, и каждый частный случай был объявлен уголовным преступлением. Это дало намного более широкое поле деятельности для выполнения закона, чем по сравнительно мягким актам Елизаветы. Человек теперь мог быть наказан за занятие колдовством как за воровство или убийство. Примечательно, что в тот же год, когда правоведение скорее приспособилось к страхам и пристрастиям короля, чем выразило свое собственное мнение по поводу этого рокового закона, церковный собор высказал совсем другие настроения. Увидев, к каким нелепостям приводят святую профессию развязные и претенциозные люди, пытаясь выгнать одержимость бесами при болезни, которая излечивается обычными средствами, священники приняли каноническое правило, устанавливающее, что в будущем не должно изгонять дьявола или бесов без позволения епископа, тем самым фактически поставив заслон обильному источнику жульничества среди мирских людей и проявлениям позорной глупости среди церковников более низкого положения.

Новый закон Иакова, однако, не увеличил количество обвинений. Один из самых замечательных прецедентов был спровоцирован джентльменом, ученым классического направления, и поэтом, пишущим красивые стихи, не кем иным, как Эдуардом Фэйрфаксом из Фейстона в Кнаресборогском лесу, переводчика поэмы Тассо «Освобожденный Иерусалим». Вспоминая о его доверчивости в таких вопросах, Коллинз[217] привел следующие элегантные строки:

Британский Фэйрфакс! Сладостно твои

Звучат слова, и ветер вторит им!

Поэт! Ты веришь чудесам великим,

Которые описывал для нас!

Как упомянутый выше мистер Трогмортон, мистер Фэйрфакс обвинил шестерых соседей в том, что они мучили его детей припадками необычайного свойства, и в том, что они появлялись перед околдованными в собственном виде в решающий момент этих действий. Принимая это последнее обстоятельство законным доказательством, сложилось важнейшее обвинение, так как оно, согласно идеям демонологов, не могло быть опровергнуто самым явным алиби.

В защиту было сказано, что зачарованный человек не видел настоящего колдуна, чье физическое присутствие должно быть действительно очевидным каждому в помещении, но что свидетельство пострадавших связано с появлением их духа, или призрака, и это считается надежным признаком вины у тех, чья одержимость столь ярко проявилась и кто жаловался и плакал. Отсюда вполне логично вытекает, что видение, или зрительное доказательство, должно было отдать жизнь обвиняемого во власть ипохондрического пациента, или злоумышленника, или мошенника, который утверждал, что видел призрак обвиняемого. Обвинитель наслаждался несчастным положением людей, которых обвинял, и, страшно сказать, роковой приговор выносили, основываясь не на истинности показаний свидетелей, но лишь на воображаемых явлениях.

Так случилось, к счастью для памяти Фэйрфакса, что люди, им обвиненные, были людьми добрыми, а судья оказался умен и так искусно представил дело присяжным, что те вынесли оправдательный вердикт. Известен также случай ланкастерских ведьм (это название запомнили из-за Шедвелла[218], но более — из-за искреннего и заслуженного комплимента красоте женщин этого графства). Возник ли он в ветреной голове злокозненного парнишки, сказать ныне сложно, однако слух было подхвачен и распространялся с несомненно корыстными целями. История была следующая: ланкастерские судебные разбирательства проходили в два цикла, один — в 1613 году, судьи сэр Джеймс Олсем и сэр Эдвард Бромли, чиновники министерства финансов, тогда в Ланкастере судили сразу девятнадцать ведьм; второй — под именованием «Престон в Йорке». Отчет об этом деле написан Томасом Поттсом. Любезный корреспондент прислал мне для ознакомления копию этой любопытной и редкой книги. Главный персонаж драмы — Элизабет Сауссэм, ведьма, по прозвищу Демдайк, сообщение о ней можно найти в книге мистера Роби «Древности Ланкастера», вместе с описанием замка Молкин, места встреч ведьм. Видимо, это далекое графство кишело противниками папства, странствующими священниками и так далее. Приведены несколько заклинаний, в которых упоминаются святые, образуя странный контраст с целью, ради которой заклинания применяли, например для успешного изготовления эля или чего-либо подобного. Публика приписала обвиняемым длинный список убийств, заговоров, заклинаний, несчастных случаев, дьявольских козней и прочих ужасных вещей, «установленных, — говорит редактор,— по допросам и признаниям» и, сказать правду, больше нигде не замеченных. Матушке Демдайк повезло умереть до вынесения приговора. Еще мы имеем рассказ о двух женщинах-дьяволицах по имени Фэнси и Тиб. Интересно, что некоторые несчастные женщины ухитрялись перевести обвинение на других, с кем у них были давние ссоры и чьи признания содержали веские доказательства против всех на свете. Некоторые женщины были признаны невиновными, к большому неудовольствию черни. Таково было первое «издание» о ланкастерских колдуньях.

В той истории, что приводится ниже, обвинение прослеживается более четко, до корней злодейского заговора. Около 1634 года мальчик по имени Эдмунд Робинсон, чей отец, очень бедный человек, жил в Пендл-Форест, месте, которое считалось населенным колдунами, заявил, что, собирая дикие сливы на одной из полян в лесу, он увидел двух грейхаундов, которые, как он подумал, принадлежали джентльмену, живущему неподалеку. Мальчик также сообщил следующее: увидев, что за собаками никто не идет, он пустил их по следу, но хотя заяц и выскочил, собаки бежать отказались. В тот момент, когда юный Робинсон готов был наказать их прутом, один грейхаунд обернулся госпожой Дикенсон, женой соседа, а другой — маленьким мальчиком. Свидетель утверждал, что матушка Дикенсон предложила ему денег, чтобы он скрыл то, что видел, но он от денег отказался и крикнул: «Нет, вы колдунья!» Видимо, она поняла, что мальчишка будет и вправду рассказывать о том, что видел, поэтому, как королева из арабских сказок, вытащила из кармана уздечку и потрясла ею над головой мальчика, который недавно еще был грейхаундом. Он тут же превратился в скакуна, матушка Дикенсон вскочила на него верхом и посадила Робинсона перед собой. Они приехали в большой дом (или сарай), называвшийся Хоурстоун, в который Эдмунд Робинсон вошел вместе с другими. Там он увидел шесть или семь человек, вытаскивавших на веревках большое количество готового мяса, вместе с кусками масла, чашками с молоком и всем, что могло, согласно детской фантазии, дополнять обычное праздничное угощение. Мальчик показал, что злодеи корчили такие безобразные рожи и выглядели при этом совершенными демонами. Было и еще кое-что в том же духе — к примеру, мальчик видел одну из этих ведьм рядом с дымоходом в доме своего отца. Все это закончилось, когда арестовали около двадцати человек; в результате молодого Робинсона водили по окрестностям от церкви к церкви, чтобы он опознал тех, кого видел на той встрече колдунов. Старший Робинсон, проходивший свидетелем обвинения в деле против ведьм на предыдущем процессе в 1613 году, сопровождал своего сына и, без сомнения, заботился о его и своей выгоде, а сын, вполне вероятно, заботился о том, чтобы не узнать тех, кто сулил ему приличествующее обстоятельствам вознаграждение. «Этого мальчика, — говорит Уэбстер, — привели в церковь Килдвикского прихода, где я был помощником священника, я как раз молился в это время и посмотрел на него, так как он мне помешал». Мистер Уэбстер увидел мальчика и двух очень неприятных людей, «которые,— говорит он,— сопровождали его и всем руководили; я хотел поговорить с мальчиком наедине, но они решительно это запретили. В присутствии множества людей я поставил его около себя и спросил: ’’Милый мальчик, скажи мне правду, ты на самом деле слышал и видел этих колдунов, или тебя подучили оклеветать честных людей”?

Те, кто был с ним, не дали мальчику ответить: мол, его допрашивали мировые судьи и все уже выяснили, и вообще, кто говорит о клевете? Я лишь сказал: ’’Обвинения часто несправедливы”».

Потом, уже в зрелом возрасте, мальчик признал, что его-таки подучили и склонили оговорить невинных — его отец и другие; на деле же в тот день, когда он якобы видел колдунов, он собирал сливы в соседском фруктовом саду.

Приближалось иное время, когда закон против колдовства, и сам по себе достаточно кровавый, толкал на все более жестокие крайности, неведомые прежде англиканской церкви.

Впереди была великая гражданская война, ей предшествовали яростные споры церковных партий. Поспешная и плохо продуманная попытка воздействия на шотландцев с целью добиться от них соглашения с правительством и принять обряды богословов Высокой церкви и строгие преследования в Звездной палате[219] и прерогативных судах обеспечили пресвитерианству популярность в Англии, а поскольку королевская партия во время гражданской войны пришла в упадок, государство же и управление церковью изменились, то увеличилось и влияние кальвинистских богословов. Можно только пожалеть, что строгая мораль и тщательное соблюдение религиозных обрядов все еще оттенялись неколебимой верой в существование ведовства и стремлением усилить официальные наказания против него. Вир считал духовенство слишком ретивым в этом преследовании ведьм: «Ad gravem hanc impietatem, connivent theologi plerique omnes» ( «Богословы в большинстве своем чрезмерно нетерпимы к нечестивцам» (лат.). Но нельзя отрицать, что пресвитерианцы-священники, которых в Шотландии часто назначали членами комиссии Тайного совета для расследования дел о ведовстве, проявляли в таких случаях необычайную степень доверчивости и что тогдашнее временное возвышение этой церкви в Англии было отмечено особенными жестокостями такого рода. Даже заведомо приличные люди, например Калами и Бакстер, должны были поддерживать такие процессы, на которых наглые и жестокие ничтожества, вроде, например, уже упомянутого Мэтью Хопкинса (такие, как он, в те смутные времена принимали самозванно титул охотников за ведьмами и, разъезжая по графствам Эссекс, Сассекс, Норфолк и Хантингтон, делали вид, что ищут ведьм) проводили допросы с неслыханными пытками и заставляли всеми покинутых несчастных признаваться в делах, столь же абсурдных, сколь и невозможных, признание в которых было равносильно лишению жизни. Перед разбором этих дел более подробно, я процитирую слова Бакстера, так как никто не может меньше желать зла благочестивому и совестливому человеку, каким, без сомнения, был этот богослов, несмотря на все его заблуждения и предубеждения: «То, что в 1645 и 1646 годах было отправлено на виселицу много ведьм, широко известно. Мистер Калами бывал с судьями на выездных сессиях по этим делам, слышал признания обвиняемых и видел, что с ними не совершалось никаких мошенничеств или несправедливостей. Я разговаривал со многими понимающими, набожными, учеными и внушающими доверие людьми, которые жили в этих графствах, посещали обвиняемых в тюрьмах и слушали их печальные признания. Среди прочих был повешен старый приходской проповедник по имени Ловис, живший недалеко от Фрамлингема. Он признался в том, что у него было двое бесенят и что один из них всегда подталкивал его на совершение какого-либо злодеяния; однажды он увидел парусный корабль, который бесенок заставил его потопить; он подчинился, и корабль на его глазах погрузился в море».

Мистер Бакстер переходит далее к другой истории — о матери, которая отдала своей дочери бесенка, обернувшегося кротом, и велела держать его в банке около печи, тогда, мол, тебе никогда не придется плакать. Интересно, что в этом отрывке Бакстер называет охотника за ведьмами довольно пренебрежительно — «некто Хопкинс», но все же не осуждает того, кто выследил более сотни ведьм и заставил их признаться в ведовстве. Может быть, ученый-богослов был одним из тех, кто верил, что охотник за ведьмами каким-то образом надул дьявола и подсмотрел его записную книжку, в которую Сатана, себе на память, занес имена всех ведьм в Англии, а Хопкинс ею поживился[220].

Можно заметить, что времена безвластия и насилия, казалось, порождали личностей, которые умудрялись получать от смут выгоду; характер этих людей соответствовал временам, которые их выдвигали и позволяли действовать, точно так же, как гибель какого-либо дерева или травинки вызывает к жизни определенное насекомое, питающееся продуктами гниения. Чудовище наподобие Хопкинса могло появиться лишь во времена беспорядков вроде раскола в обществе. Он был, вероятно, уроженцем Меннингтри в Эссексе, в любом случае он жил там в 1644 году, когда город охватила эпидемия гонений на ведьм. Подхваченный течением, он нашел себе занятие и, действуя более рьяно и с большим по сравнению с другими знанием дела, научился своему ремеслу — как он позволяет себе заявить, опытным путем. Позднее ему разрешили заниматься этим как законным ремеслом и переезжать из одного места в другое с помощником по имени Стерн и с некой женщиной. В защиту от обвинения в вымогательстве он заявляет, что плата за его услуги составляла двадцать шиллингов с города, включая расходы на проживание и переезды туда и обратно вместе с помощниками. Он также подтверждает, что никуда не ездил, если его не приглашали.

Главный прием Хопкинса состоял в раздевании обвиняемых донага и втыкании иголок в различные части тела, чтобы обнаружить колдовскую метку, которую, как считали, ставил дьявол в знак своего владычества и через которую подручные дьявола кормят своих отпрысков. Он также практиковал испытание водой, когда подозреваемую заворачивали в простыню, большие пальцы на руках и ногах связывали вместе, и бросали ее в пруд или реку. Если она тонула, это расценивалось в пользу обвиняемой, но если несчастная женщина плавала (а иногда она всплывала на поверхность до десяти раз), обвиняемая считалась виновной, по принципу короля Иакова, который, применяя такой способ дознания, заявлял, что поскольку ведьмы отказывались от крещения, то как раз вода и должна отторгнуть их (однако это красивый оборот речи, а не аргумент). В обычае у Хопкинса было держать бедных ведьм без сна, чтобы не дать им получить помощи от дьявола и ввергнуть слабых, напуганных и изнуренных бессонницей людей в состояние, близкое к сумасшествию; для той же самой цели тюремщики заставляли их ходить до тех пор, пока чрезвычайная усталость и боль в натруженных ногах не оказывали на них дополнительного воздействия, вынуждая к признанию.

Хопкинс сознается, что приемы выдерживания обвиняемых без сна и отдыха впервые стали использоваться как раз им. Но его трактат — ответ на обвинения в жестокости; поэтому он прибавляет, что впоследствии от обоих этих приемов отказались. Гордостью английской нации является мужественная независимость и здравый смысл, который не допустит длительной тирании. Многие священники и джентльмены выступили против действий этого жестокого преследователя беззащитных, хотя для того требовалось большое мужество, так как в гонениях на ведьм такой бессовестный злодей пользовался покровительством титулованных особ.

Мистер Гол, священник из Хогтона в Хантингдоне, имел смелость выступить в печати на стороне слабых, а наглый Хопкинс написал местным властям следующее письмо, в котором нас восхищает смесь бесстыдства, вызова и трусости:

«Предлагаю свои услуги. Я сегодня получил письмо с просьбой прибыть в город Хогтон для поисков одержимых дьяволом людей, называемых ведьмами (хотя и слыхал, что священник ваш погряз в невежестве и сильно против меня настроен). Я намерен приехать, если того пожелает Бог, поскорее, чтоб услышать, о чем он толкует. Один священник в Саффолке выступал с кафедры против моих поисков и вынужден был по решению Комиссии отречься от своих слов. Я очень удивляюсь таким злобным людям (много больше, чем какому-нибудь священнику, который ежедневно говорит ужасные вещи, чтобы привести к раскаянию преступников), каковые жалуются королю и сами страдают, рискуя жизнью, семьями и состояниями. Я намереваюсь нанести визит в ваш город внезапно.

На этой неделе буду в Кимболтоне, и десять к одному, что мне заранее будет ведомо, сколько найдется у вас защитников от меня или вы заручитесь благоразумием. Коли вы мои услуги отвергнете, я откажусь от вашего графства (хоть и не по своей воле) и отправлюсь в другие места, где меня ждут и труд мой вознаграждают. Так что выезжаю.

Засим остаюсь. Мэтью Хопкинс».

Мужественный мистер Гол описывает пытки, применявшиеся Хопкинсом, и сравнивает того с инквизиторами: «Подозреваемую, ее помещали в середине комнаты на табуретку или стол, со скрещенными ногами или в другом неудобном положении; если она сопротивлялась, привязывали веревками; здесь за ней наблюдали и держали без еды и сна двадцать четыре часа, так как считалось, что в течение этого времени приходит бесенок и сосет ее. Именно потому в двери делалась маленькая щель для бесенят, чтоб они входили, но чтоб это не случилось незаметно, те, кто следил за ведьмой, время от времени вскакивали и проверяли комнату. Если они видели паука или муху, то убивали их, а если не могли убить, то получали лишнее доказательство присутствия в комнате бесов».

Если пытка такого рода была применена к преподобному мистеру Ловису, чья смерть слишком мало освещена мистером Бакстером, мы можем понять его (как и любого человека, столь уставшего от своей жизни), можем понять, почему он признал, что с помощью бесенят потопил корабль без какого-либо вознаграждения для себя. В другом случае судья бы потребовал каких-нибудь доказательств, подтверждения, хотя бы пропажи корабля, сведений о том, откуда он шел и куда, короче, чего-то — подтверждающего, что вся история — не выдумка.

Джон Ловис стал викарием Брандистона, около Фрамлингема, в Саффолке, 6 мая 1596 года, прожил там около пятидесяти лет, пока не был казнен как колдун на основании улики, которую мы привели. Несмотря на историю с вынужденным признанием, он мужественно защищался на суде и был, видимо, приговорен скорее как роялист и злоумышленник, чем по какой-либо иной причине. Перед казнью он тщательно растолковал гробовщику, как распорядиться его телом, и по дороге на виселицу читал вслух свое завещание.

Мы видим, что в 1647 году Хопкинс умерил рвение и оставил некоторые свои жестокости. Примерно в то же время в руки этого злодея попала несчастная старая женщина из Хоксена, деревушки в Саффолке; она призналась, как обычно, в чудовищных преступлениях, после того как достаточно время просидела без пищи и сна. Ее фамильяра[221], как сказала она, звали Нэн. Живший по соседству джентльмен, чья вдова и рассказала эту историю, был так возмущен, что вырвал женщину из рук охотников за ведьмами, а бедная старушка, поев и отоспавшись, не смогла ничего припомнить из своего признания, кроме того, что дала своему фамильяру имя Нэн. Для подтверждения этого случая доктор Хатчисон ссылается на письмо вдовы добродетельного джентльмена.

В 1645 году была создана комиссия парламента, во главе которой встали два уважаемых священника, один из них, мистер Файрклоу из Келлара, проповедовал перед остальными на тему ведовства; и после этих разъяснений начались допросы и казни, как в прежнее время. Но народное возмущение против Хопкинса было столь сильным, что некий джентльмен схватил его и подверг испытанию водой, при котором тот, кто выплывает, признается виновным в колдовстве; таким образом стране и удалось избавиться от Хопкинса. Утонул он сразу или нет, точно не ясно, но его упомянул впоследствии автор «Гудибраса»[222]:

Из секты тех святош бродячих,

Что ощутить нам дали всласть

Воинствующей церкви власть,

Свои отстаивая взгляды

Патристикою канонады...

Всегда не по нутру им тот,

Кто не на их манер живет:

Они ведь сами так греховны,

Что все у них в грехах виновны.

Вражда ко всем в них так сильна,

Что и в молитвах их слышна.

Они чего себе желают,

Того другим не дозволяют:

Свободу совести им дай.

Но остальных ее лишай.

Они одни — господни чада.

Все прочие — исчадья ада.

Проницательный читатель легко догадается, что этот сдвиг в пользу тех, кто не одобрял преследования ведьм, должен был получить поддержку могущественных лиц; тем не менее может показаться достаточно странным, что дух терпимости возник в результате церковных разногласий, когда те религиозные течения, которые первоначально заигрывали с пресвитерианцами, как с более многочисленной и влиятельной партией, но потом освободились, стали, начали бороться и победили. Независимые[223] выделялись свободой религиозных догматов, смешанной с элементами мистики. Они отменили даже термин «черное духовенство» и позволили проповедовать любому, кто мог собрать прихожан, которые поддержали бы оратора, и кто безвозмездно удовлетворял духовные потребности своих слушателей. Хотя эта слабость дисциплины вызвала широкое проявление самого бурного энтузиазма и способствовала возникновению всевозможных новых доктрин, она имела, с другой стороны, неоценимое значение, ибо подарила обществу терпимость, неизвестную в то время ни одной другой христианской церкви. Самый дух религии, которая допускала разделение на секты до бесконечности, исключал официальное преследование какой-либо из них за ересь или вероотступничество. Если существовала даже секта манихеев, восхвалявшая мировое зло, то иные сектанты точно не были для господствующей церкви париями; к счастью, то же чувство заставляло сектантов с ужасом относиться к преследованию ведовства.

Таким образом, когда при Кромвеле независимые победили пресвитерианцев, до какого-то момента бывших их союзниками, они намеревались противостоять насилию под предлогом борьбы с ведовством, вроде того, что устроил гнусный Хопкинс в Эссексе, Норфолке и Саффолке за три или четыре года до 1647 г. Возвращение Карлу II короны и королевства послужило в некоторой мере ограничением широко распространенному обычаю, когда законы против ведовства соблюдались при общем смягчении нравов во время гражданской войны.

Первый закон короля Иакова все-таки действовал, но не очень похоже, учитывая характер принца, что он, чтобы спасти жизнь нескольких стариков и старух, рискнул бы навлечь на себя ненависть тех, кто одобрял преступления, все еще державшее в ужасе большую часть его подданных. Указ, однако, в целом исполнялся мудрыми и знающими судьями, и обвиняемые имели шанс спастись, шанс, который им давала суровость абсурдного закона.

Абсурд же, это очевидно, в некоторых случаях преобладал.

В 1663 году пожилая дама по имени Джулиана Кокс была осуждена главным образом на основании свидетельства охотника, который заявил под присягой, что он натравил своих гончих на зайца и, подойдя к тому месту, где, как он видел, собаки поймали зверя, нашел с другой стороны куста Джулиану Кокс, бьющуюся в конвульсиях; вид женщины убедил охотника, что перед ним ведьма, перекинувшаяся зайцем. Несчастную приговорили к смерти и казнили.

Мы должны с сожалением процитировать сэра Мэттью Хелса, председательствовавшего два года спустя на суде, по результатам которого Эми Данни и Роз Каллендер были повешены в Сент-Эдмундсбери. Нет человека, который при особых обстоятельствах не мог бы отмежеваться от предрассудков своего народа и своего времени. Доказательства против обвиняемых были представлены, во-первых, в виде заклинаний, применявшихся невежественными людьми против предполагаемого колдовства; их использование — согласно указу Иакова I — было таким же преступлением, как и самый акт колдовства, который они должны были нейтрализовать. Во-вторых, две старые женщины отказались даже от возможности купить селедки, отказались сердито и нетерпеливо, а сын торговца селедкой потом заболел. В-третьих, мимо домика несчастной Эми Данни ехала повозка. Старуха выбранила возницу, и вскоре после этого повозка (что хороший кучер вряд ли поймет) сильно ударилась о ворота, притом ни одно колесо не коснулось столбов, а затем ударилась о столб и потеряла колесо. В-четвертых, одна из околдованных, будучи тщательно связанной, внезапно почувствовала нечто, когда ее коснулась одна из предполагаемых ведьм. Правда, в другом судебном разбирательстве было установлено, что у некоего человека с завязанными глазами случился приступ ярости, когда до него дотронулся совершенно посторонний, никак не связанный с обвинением. Но сильнее всего, может быть, повлияло на судьбу подозреваемых свидетельство прославленного сэра Томаса Брауна[224]: «Приступы естественные, но усиленные могуществом дьявола, сотрудничающего со злонамеренными ведьмами».

Странное мнение для автора трактата о распространенных ошибках!

Впрочем, факел науки уже загорелся ярко и светил не в одном только королевстве, посылая лучи во все стороны и щедро рассыпая свой свет. Королевское общество, которое начало работать в Оксфорде, возникло из частной компании, собиравшейся у доктора Уилкинза[225], где-то в 1652 году; через год после реставрации монархии общество приобрело статус Королевского, начало публиковать свои труды и создало новые и более рациональные направления развития науки. Во Франции, где только воля правительства могла произвести большие изменения, следствием возросшей страсти к научным открытиям явилось то, что был положен решительный конец охоте на ведьм, которая раньше в этом королевстве, так же как и в Англии, была обычным делом. Около 1672 года в Нормандии арестовали очень многих пастухов и других лиц, и руанский парламент приготовился приступить к расследованию с обычной строгостью. Но король Людовик XIV воспретил дознание и посоветовал отпустить всех этих бедолаг и впредь защищать их от преследований. Была основана также французская академия наук и, в подражание, общество образованных германцев организовало подобный орган в Лейпциге.

Предрассудки, какими бы старыми они ни были, держали в благоговейном страхе и управляли людьми; многое из того, что раньше относилось к миру духов, теперь состояло в ведении закона. Все это, казалось, обещало, что дальнейший доступ к тайнам природы может быть обеспечен теми, кто ставит опыты и подходит к их результатам аналитически. Масса древних воззрений, в избытке встречавшихся в том темном вопросе, который мы рассматриваем, уже высмеивалась и отвергалась людьми образованными. Во многих случаях добычу теперь отбирали у охотника. Чрезмерно самоуверенный мировой судья в Сомерсете начал расследование по делу преступивших указ Иакова I, и ему было разрешено довести его до конца; так что мистер Хант мог бы заработать имя, прославившись, как охотник за ведьмами мистер Хопкинс, но его расследования были прекращены высокими властями, а жизни бедных арестованных (числом двенадцать) были спасены и в стране сохранен покой, несмотря на то что предполагаемые ведьмы остались в живых. Проверки выявили несколько любопытных деталей, которые можно найти в «Sadducismus Triumphatus». Так, у группы капризных, склонных к фантазиям, или, как их называли, одержимых, детей, когда их начали бить дубинкой за судороги, пристальные взгляды и вопли, появились совершенно замечательные признания, из которых мы узнали, что сомерсетский сатана записывал своих ведьм, как лукавый сержант рекрутов, держа шиллинг в руке и обещая еще двенадцать; что, когда компания предсказательниц судьбы собиралась на встречу, они произносили магические слова: «Thout, tout, throughout and about» ( «Хвалим, хвалим, вокруг и около») и что, когда расходились, они кричали; «Rentum, Tormentum ( воздаяние, страдание)!» Далее выяснилось, что его инфернальное высочество после своего ухода оставляет за собой запах (по выражению няни — нехороший). Относительно этого факта мы имеем любопытное толкование мистера Гленвиля: «Это, согласно столь уважаемому авторитету, похоже, придает реальность делу, те adscititious ( дополнительные (лат.)) частицы, которые он собирает вместе, когда принимает видимый облик, и которые высвобождает при своем исчезновении, так плохо действуют на обоняние при испарении или распылении в открытом воздухе». Право, жаль, что открытие судьей Хантом «этого дьявольского сорта ведьм», само по себе столь ясное и простое и содержащее столь ценные сведения, было замято оппозицией и неприятием человека, бывшего тогда в таком почете.

Лорд-хранитель Гилфорд также боролся с процессами против колдунов. Мы можем вообще заметить, что в последний период XVII столетия там, где судьи были образованными и мужественными людьми, владели последними новостями, они очень тщательно отслеживали вопиющую неграмотность и предубеждение присяжных, внушая тем более точное представление о малой ценности признания обвиняемых и доказательств, полученных в воображаемых видениях тех, кто считался околдованным.

Там, где, напротив, судьи разделяли с простолюдинами их представления о таком колдовстве или настаивали на том, что бы оставить свидетельство, принятое присяжными из опасения вызвать возмущение последних, часто следовал вердикт: «Виновен». Роджер Норд сообщил нам, что случай такого рода произошел при судебных разбирательствах в Эксетере, где его брат, лорд Верховный Судья, не вмешивался в работу государственных судей, а другой судья оставил в силе смертный приговор бедной старой женщине, приговоренной, как обычно, на основании собственного признания и показаний соседа, заявившего под присягой, что видел кота, прыгнувшего в окно дома старушки однажды в сумерках, и что упомянутый кот наверняка дьявол; на этом основании беднягу и повесили. С другой стороны, где-то в то же время страсти простых людей и высокородной черни были столь возбуждены оправданием пожилой деревенской женщины, для спасения которой судья приложил столько усилий, что сэр Джон Лонг, человек высокого положения и большого состояния, пришел к судье в величайшем смятении чувств и потребовал, чтобы ведьме не разрешали вернуться в ее жалкий домик на его земле, так как все арендаторы в противном случае угрожали уйти. Из-за джентльмена, который опасался разорения, опасную старуху определили на жительство в городе, где она была оправдана. Церковный приход, к которому она принадлежала, выплачивал ей содержание — полкроны в неделю. Но увы! В период между двумя судебными разбирательствами сэр Джон Лонг и его фермеры собрались с мужеством и заявили, что ведьму надлежит вернуть, так как они могут содержать ее у себя на шиллинг в неделю дешевле, чем должны платить городу за ее содержание.

В следующем судебном разбирательстве у самого лорда Верховного Судьи Норда был засвидетельствован обычный для того времени приступ одержимости. Женщина, которая считалась жертвой колдуна, во время суда извергла массу булавок; они были прямые, в отличие от обычных изогнутых, и не так легко прятались во рту. Судья, однако, открыл (путем перекрестного допроса честных свидетелей), что во время симуляции своих приступов женщина опускала голову на грудь и брала губами булавки, которые она держала наготове в верхней части корсажа. Мужчину, конечно, оправдали. Ужасная старая ведьма, которая присутствовала на суде, отличилась тем, что благословила судью, а когда судья справился, чем заслужил благословения, ответила: «Двадцать лет назад меня чуть не повесили за колдовство, но не смогли, и сейчас, только благодаря вашей светлости, не удалось повесить моего невинного сына».

На судебных заседаниях часто происходили любопытные сцены, например, когда в зал попадал какой-нибудь сельский житель, джентльмен, вроде благородного сэра Роджера де Коверли[226], тайком разделявший ужас, с каким его арендаторы, слуги и дворня относились к некоей старой женщине — Молл Уайт, якобы сбивавшей со следа гончих собак и опустошавшей поля, призывая на них град и бури. Сэр Джон Рересби, после рассказа о бедной женщине, допрашиваемой по поводу ведовства в Иорке в 1686 году и оправданной, как он считал, совершенно справедливо, повествует, что часовой в тюрьме видел свиток бумаги, выползающий из-под тюремной двери, и что этот свиток превратился сначала в обезьяну, потом в индейку; все это подтвердил и сторож. «Я говорил с обоими, — прибавляет сэр Джон, — они клянутся, что все так и было: верить им или нет — решать читателю».

Мы видим, что Рересби, чиновник и солдат, все-таки не «выбросил старуху из сердца». Даже сам Аддисон[227] не отважился на большее в своем неверии, нежели заявить, что колдовство, может быть, и существует, но нет ни одного современного тому доказательства.

Даже в 1682 году три несчастных женщины, Сьюзен Эдвардс, Мэри Трембл и Темперанс Ллойд, были повешены в Эксетере за ведовство — как обычно, на основании их собственных показаний. Считается, что это была последняя казнь такого рода в Англии, произведенная по постановлению суда.

Но старое суеверие, столь подходящее для доверчивых простолюдинов, подобно примеси в воде, опустилось более глубоко, к невежественным и самым низшим классам общества, соответственно тому, как более высокие слои очистились от его влияния.

Население, включая самых невежественных представителей каждого класса общества, было больше озлоблено против ведьм, причем страсти возбуждались тем сильнее, чем большую терпимость проявляли в отношении этого возмущения блюстители закона. Произошло несколько случаев, когда толпа, под впечатлением признания в виновности, взяла закон в свои руки и, применив методы Хопкинса, сразу же применила к старухам «заслуженное» наказание. Примером незаконных и негуманных действий являются происшествия в Окли, около Бедфорда, 12 июля 1707 года.

Одна шестидесятилетняя женщина, обвиненная в ведовстве, захотела избежать подозрения и помириться с соседями, позволив им испытать ее водой. Окружные чиновники настолько пошли ей навстречу, что разрешили провести этот «гуманный» эксперимент, пообещав бедной женщине гинею, если она очистится, погрузившись в воду. Несчастную женщину завязали в мокрую простыню, большие пальцы и пальцы на ногах связали, чепчик сорвали, а всю одежду проверили, нет ли булавок, так как считается, что даже одна булавка может помочь колдунье. После этого старуху протащили через реку Оус на веревке, обвязанной вокруг пояса. К несчастью для старой женщины, ее тело всплыло, хотя голова и осталась под водой.

Эксперимент был проведен три раза с одним и тем же эффектом. Крики с требованием повесить или утопить колдунью стали всеобщими, и, поскольку она лежала полумертвая на берегу, несчастную стали награждать упреками, с трудом удерживаясь от тумаков. Один добрый зевака принял в ней участие и выступил против грубого с ней обращения. К счастью, кто-то из толпы наконец предложил дополнительный эксперимент по сравнению веса ведьмы с церковной Библией.

Гуманный зевака всеми силами ухватился за попытку спасти женщину и поддержал это предложение, выставив аргумент, что Священное Писание, будучи делом рук самого Господа Бога, должно обязательно перевесить всех вассалов дьявола и их дела. Это соображение было принято с большой готовностью, так как обещало новое развлечение. Женщину взвесили и, так как она была значительно тяжелее церковной Библии весом в двенадцать фунтов, с почестями и отпустили. Но многие в толпе считали оправдание неправильным и говорили, что беднягу следует утопить или повесить.

Наконец, столь негуманный способ испытаний, который мог иметь самые печальные последствия, был окончательно запрещен за жестокость. Старый нищий по имени Осборн и его жена, которые проживали близ Тринга в Стаффордшире, попали под подозрение в ведовстве. Попечитель по призрению бедных в их приходе, понимая, что толпа настаивает на том, чтобы испытать водой этих бедолаг, пытался воспрепятствовать тому и запер несчастную пару в забаррикадированной ризнице. Но это не помогло. Толпа взломала дверь, схватила обвиняемых и с несказанной жестокостью продолжала таскать несчастных через пруд до тех пор, пока женщина не погибла. Зверь в человеческом облике, который руководил этим убийством, расхаживал среди зрителей и требовал денег за устроенное им развлечение. Жизнь другой жертвы удалось спасти с большим трудом. Троих допрашивали по поводу участия в этой жестокой акции, только один из них, по имени Колли, был осужден и повешен. Когда он явился на казнь, толпа, вместо того чтобы сгрудиться вокруг виселицы, как обычно, стояла вдалеке и ругала тех, кто, как говорили, обрек на смерть честного парня за избавление округа от колдунов. Это отвратительное убийство было совершено 30 июля 1751 года. Повторение подобных ужасов и склонность народа к жестокому и бессердечному суеверию были прослежены правоведами до самого источника, а именно все еще не отмененного статута Иакова I.

Король Георг II объявил, что ужасный закон, так долго бывший причиной страхов всех старых и бедных женщин в королевстве, отменяется и все уголовные преследования по поводу ведовства и магии по всей Великобритании запрещаются. Только тем, кто объявлял себя предсказателем судьбы, открывателем украденных вещей и тому подобным, назначалось наказание в исправительном доме — за жульничество и тунеядство. С этого времени в Англии мало что стали слышать о ведьмах, хотя вера в их существование в отдаленных местах пережила закон, который признавал реальность такого преступления и назначал за него наказание. Тем не менее поверье постепенно забывалось, так как чернь лишилась всех предлогов, чтобы разбудить его своими собственными буйными выходками. Случались редкие попытки, подобные той, когда пострадал Колли; я отметил один случай, сохранившийся в курьезном реестре знаний, «Народных развлечениях» мистера Хона, откуда я и узнал, что к концу прошлого столетия этой животный по своей жестокости обычай еще встречался, хотя и обходился без человеческих жертв.

В Ирландии, как нам кажется, закон против ведовства еще существует. Ничто на острове не давало поводов к его отмене, но он считается устаревшим, и в наши дни, разумеется, никому не придет в голову судить за ведовство. Если потребовалось бы чем-то подтвердить предположение, что эпидемия страха перед ведьмами растет и становится всеобщей пропорционально учащению случаев их преследования, достаточно процитировать сообщения о некоторых необычных происшествия в Новой Англии. Здесь может быть приведен только краткий отчет об ужасной галлюцинации, под действием которой колонисты этой провинции были какое-то время введены в заблуждение и охвачены непонятным ужасом. То, как внезапно и разом он пропал, несмотря на то что был очень силен, также служит веским доказательством того, что этот ужас вызван воображением и с помощью его может быть подавлен. Новая Англия, как хорошо известно, была заселена в основном эмигрантами, которые перед началом великой гражданской войны разуверились в правительстве Карла I. Многие из зажиточных поселенцев были пресвитериане и кальвинисты, другие, в меньшем количестве, квакеры, анабаптисты или члены других сект, которые назывались независимыми.

Кальвинисты принесли с собой религиозное рвение и строгие моральные устои, которыми они повсеместно выделялись.

К несчастью, они не были столь же умны, сколь религиозны, и сохраняли веру в сверхъестественное и в прямую личную связь дьявола с его вассалами; как мы пытались показать, подобная ошибка их братьев в Европе имела с самого начала особую причину. В стране совершенно дикой, где частично окультуренные участки расцветали среди нехоженых лесов, населенных многочисленными племенами дикарей, естественно было ожидать, что склонность к суевериям будет скорее усиливаться. К опасностям и ужасам, которыми они были окружены в действительности, колонисты добавили страх перед дьяволом не только потому, что дьявол склоняет человеческую природу к греху и таким образом подвергает опасности возможность нашего спасения, но и потому, что вместе с колдунами и магами ведет к смерти и пыткам детей и взрослых.

Первый случай, который я разбираю, касался четверых детей некоего каменщика по имени Джон Гудвин. Старшая девочка поссорилась с прачкой из-за пропавшего белья. Мать прачки, невежественная, раздражительная и холеричная старая ирландка, изругала обвинявшую их девочку, вскоре после этого сам Гудвин, старшая девочка, ее сестра и оба брата заболели такими странными болезнями, что все соседи решили, будто они заколдованы. Они вели себя именно так, как, по общему мнению, ведут себя в подобных случаях. В какой-то момент у них перестали двигаться шеи, затем все члены словно обрели собственную волю, во время конвульсий они клацали челюстями, щелкали с такой силой, как если бы то были не челюсти, а капканы. Те, кто «разбирался в чудесах», казались совершенно обескураженными. Между этими кривляньями Гудвины кричали, дружно обвиняя старуху Гловер в том, что она усиливает их муки. А несчастная ирландка, которая едва могла связать по-английски два-три слова, повторяла свои «Pater Noster» и

«Ave Maria», словно добрая католичка.

Поскольку дословно молитв она не помнила, посчитали, что она не в силах произнести все правильно, и приговорили ее к казни. Но дети Гудвина решили, что дело, в которое они оказались вовлеченными, слишком прибыльно, чтобы бросать его; старшая дочь в особенности продолжала сохранять все внешние признаки одержимости. Некоторые из этих признаков непременно должны были польстить самомнению и предрассудкам кальвинистских священников, которые опекали женщину, и тем самым она проявляла все признаки опытной и сознательной обманщицы. Молодая женщина, действуя, как предполагалось, под влиянием дьявола, читала квакерский трактат с легкостью и видимым удовлетворением, но книгу, написанную против бедных беззащитных друзей, дьявол своей жертве трогать не позволял. Она могла глядеть на молитвенник англиканской церкви и читать части Священного Писания, вставленные в него, без всяких препятствий, но дух, который овладел ею, повергал ее в судорожные приступы, если она пыталась читать те же самые части Священного Писания из целой Библии, словно страх, который предполагаемые ведьмы испытывают к Священному Писанию, зависел не от значения слов, но от размещения на страницах и типа печати.

Страдающая девица, казалось, была возлюбленной господ Смака, Плака, Кетча и компании и тоже переходила от приступов веселья к приступам меланхолии. Она часто воображала, что опекающие ее духи приводили ей красивую лошадь, чтобы она могла ехать на встречу с ними. В таких случаях она вскакивала, делала такие движения, словно садилась на лошадь, а потом, все еще сидя на стуле, изображала с ловкостью конский шаг, рысь и галоп, словно ребенок на нянином колене; но когда она таким же способом изображала легкий галоп вверх по ступеням, то делала вид, что не может войти в комнату священника, а когда ее втаскивали силой, то вдруг приходила в себя и начинала смущенно оглядываться. «Для этого были причины, — говорит простодушный священник, — которые кажутся скорее приятными, чем истинными». Вскоре после этого оказалось, что она ведет себя с бедным богословом столь любезно, что он становится сам не свой. А до того говорили, что одержимая привыкла мешать ему заниматься, докучала просьбами спуститься по лестнице и вмешивалась в его занятия, несомненно, помогая сатане соблазнить священника.

Гудвинов, наконец, вылечили, но пример был подхвачен, и кровь бедной тетушки Гловер, история которой была введением в этот рассказ, явилась предвестником новых ужасов, намного страшнее прежних. Новая история началась болезнью двух девочек, дочери и племянницы мистера Парвиса, священника в Салеме, с которым случилось нечто подобное тому, что было с Гудвинами. Они вдруг стали задыхаться, руки и ноги ломало, в тело словно втыкались колючки, а изо ртов выпадали булавки. Индеец и его жена, слуги этой семьи, пытались своими заклинаниями выяснить, какой роковой амулет действует на детей хозяина, но навлекли на себя подозрение и были повешены. Судьи и присяжные, обрадовавшись, что нашли виновников в лице бедных индейцев, продолжали трудиться, надеясь, что смогут изгнать из колонии всех виновных в таких занятиях. «Они действовали,— говорит Мэзер,— желая поступать по справедливости, но случаи колдовства и одержимости учащались, распространялись, словно заразная болезнь, и того же рода доказательства, которые послужили поводом для осуждения индеанки Титубы, становились роковыми для многих.

Одержимым являлись призраки людей, которые их мучили». Против свидетельств такого рода не может быть представлено алиби, поскольку допускалось, как мы уже говорили, что сами обвиняемые не присутствовали при проявлениях колдовства и что каждый случай был основан на допущении, будто околдованные говорили правду — до тех пор, пока эти свидетельства нельзя будет опровергнуть. Околдованные утверждали, что призраки обычно предлагали своей жертве книгу, после подписи на которой они будут освобождены от мучений. Иногда дьявол являлся собственной персоной и использовал все свое красноречие, чтобы подтолкнуть несчастного к согласию. Сначала, что кажется достаточно естественным, в это дело вовлекали бедных одиночек, но вскоре, после того как свидетельство о призраках стали воспринимать как неопровержимое, пострадавшим начали являться призраки людей более высокого ранга и безупречной жизни; некоторые из них были арестованы, некоторые сбежали, а нескольких казнили. Чем больше было наказанных, тем больше появлялось околдованных и тем шире и многочисленнее становились обвинения против предполагаемых колдунов.

Среди обвиняемых были люди разного возраста. Пострадавшие указывали даже на детей пяти лет от роду, воображая, что они видели юных колдунов участвующими в пытках, и демонстрируя следы маленьких зубов у себя на теле. Была повешена также бедная собака, так как утверждалось, что она тоже участвовала в этом адском заговоре. Эти вопиющие нарушения здравого смысла оказали сильное влияние на настроение общества, но не раньше, чем было принесено столько жертв. В общей сложности казнили девятнадцать мужчин и женщин, не считая бесстрашного мужчины по имени Кори, который отказался отвечать на обвинение и был, согласно старому закону, умерщвлен сдавливанием. В этой ужасной истории имелось одно обстоятельство, о котором нужно упомянуть, чтобы показать, как суеверие может ожесточить сердце человека к несчастью ближнего. Один из умирающих в агонии высунул язык, а шериф своей тростью запихнул его обратно в рот! Восемь человек были осуждены, кроме казненных, и не меньше двухсот побывали в тюрьме и под следствием. Позднее люди стали спрашивать, не может ли дьявол нарочно вводить в заблуждение околдованных, чтобы те обвиняли невинных и безупречных людей, представляя их колдунами и ведьмами, мучившими одержимых односельчан. Этот аргумент очень хорошо подходил к вере в ведовство и был с готовностью принят. Кроме того, обнаружили, что ни положение, ни состояние не смогут спасти от ужасного обвинения. Под влиянием таких размышлений поселенцы как бы пробудились ото сна, и голос общественности, который совсем недавно требовал смерти всем, кто подозревался в колдовстве, начал теперь оплакивать пролитую кровь — пролитую, как стали подозревать, несправедливо и безосновательно. По словам Мазера, которые мы воспроизводим, как слова человека, который глубоко осознал суть преступления, «опыт показал, что чем больше было арестованных, тем больше оказывалось вовлеченных в дела Сатаны, число признаний возрастало, увеличивая число обвиняемых, а казнь одних открывала путь к аресту других. Поскольку пострадавшие жаловались на то, что их мучают новые призраки после того, как старые устранялись, и поскольку у многих росло удивление от числа и положения обвиняемых и возникал страх, что Сатана своими кознями навлечет на невинных людей обвинение в этом преступлении, наконец, стало очевидно, что процесс необходимо остановить или будет осуждено все население Царства Божьего[228]».

Преследования прекратились, узников выпустили, перед осужденными извинились, и даже признавшие свою вину, а таких было очень много, тоже получили извинения, и автор, которого мы процитировали, таким образом подвел итог: «Когда преследования прекратились, Господь так приструнил Сатану, что пострадавшие поправились. Обвиняемые совершенно успокоились, и в течение пяти лет среди нас не было никаких тревог». К этому нужно добавить, что конгрегация Салема заставила мистера Парвиса, в чьей семье все это началось, — как указывают, пастор был в числе наиболее ревностных преследователей — покинуть поселение. Те из обвиняемых, кто признался в колдовских действиях, теперь вообще все отрицали и отказывались от своих признаний, утверждая, что они были сделаны под страхом пыток или других обстоятельств, исключающих свободную волю.

Некоторые из судей и присяжных раскаялись в казнях несчастных, и один из судей, самый уважаемый человек в колонии, соблюдал весь остаток своей жизни годовщину первой казни как день поста и покаяния за свое участие в этом деле.

Даже варвары-индейцы были поражены ослеплением английских колонистов и проводили невыгодное сравнение между ними и французами, которым, как они говорили, «Великий Дух не посылает колдунов».

Далее наше внимание должно привлечь ведовство, в которое верили в Шотландии, так как оно в некотором отношении отличается от ведовства английского и существовало до более поздних времен, а преследовалось с гораздо большей жестокостью.

Письмо IX.

Суды Шотландии. — Граф Мар. — Леди Глэммис. — Уильям Бартон. — Ведьмы Олдирна. — Их обряды и амулеты. — Превращение в зайцев. — Строгость Сатаны по отношению к ним. — Их преступления. — Мнение о ведовстве сэра Джорджа Маккензи. — Примеры признаний, сделанных обвиняемыми во избежание дальнейших неприятностей и преследований. — Испытание иглой. — Характер юридической процедуры против ведьм и природа приемлемого доказательства открыли дверь обвинителям и не оставили возможности спастись обвиняемым. — Суеверия среди шотландского духовенства во времена короля Иакова VI привели священников и короля на сторону охотников за ведьмами. — Дело Бесси Грэм. — Предполагаемый заговор, приведший судно Иакова к кораблекрушению во время путешествия в Данию. — Сборища ведьм и используемые ими ритуалы. — Суд над Маргарет Беркли в 1618. — Дело майора Вейра. — Сэр Джон Клерк бы одним из первых, кто отклонил предложение работать в судебной комиссии по делам ведьм. — Колдуны Пейсли и Питтенвин. — Расследование в Кайтнессе остановлено вмешательством королевского адвоката в 1718 году. — Последний смертный при говор за ведовство, вынесенный в Шотландии в 1722 году. — Остатки веры в ведьм. — Известный автору пример предполагаемого ведовства, случившийся в 1800 году.

Много лет шотландцы были известны тем, что верили в колдовство, и анналы кровавых экзекуций по этому печальному обвинению являют нам много тому примеров. Наше знакомство с обвинением, на котором Боэс и Бьюкенен построили свое повествование, вызывает значительные сомнения в том, правил ли в Шотландии когда-либо король по имени Дуфф и, более того, умер ли он от порчи, наведенной ведьмами, которые якобы терзали его портрет, чтобы приблизить королевскую смерть. В рассказе о Макбете, еще одном раннем примере демонологии в шотландской истории, богини судьбы, которые были исходно пророчицами, явились узурпатору во сне и описываются скорее как сивиллы, чем как ведьмы, хотя Шекспир называет последних именно так.

Один из самых ранних, реальных и достаточно серьезных, случаев, основанных на ведовстве, был, как и в случае герцогини Глостерской и других в соседней стране, связан с обвинением политического характера, которое скорее, чем ведовство, сыграло роковую роль в судьбе обвиняемого. Граф Мар, брат Иакова III Шотландского, попал под подозрение короля из-за того, что совещался с чародеями и ведьмами по поводу того, как сократить дни короля. По такому обвинению, очень неопределенно составленному, несчастный Мэр погиб у себя в доме, без суда и следствия. Сразу же после трагедии в Эдинбурге были сожжены двенадцать женщин низкого происхождения и три или четыре колдуна, или волшебника, как их называли, чтобы придать вине графа определенную окраску. В 1537 году пала жертвой подобного обвинения благородная матрона Дженет Дуглас, леди Глэммис, которая вместе со своим сыном, вторым мужем и еще несколькими людьми предстала перед судом по обвинению в попытке отравить Иакова с целью восстановления на троне семьи Дуглас, старшим в которой был брат леди Глэммис, граф Энгус. Она умерла, оплакиваемая простыми людьми, которые, видимо, считали, что все обвинения против нее были придуманы с целью лишить ее жизни; ведь ее род и само ее имя были ненавистны королю. До этой казни приговоренных к смерти за ведовство было, видимо, мало, хотя отсутствие судебных записей за тот период оставляет вопрос неясным. Но в конце XV и начале XVI столетия, когда подобные обвинения по всей Европе перестали быть редкостью, суды проходили в Шотландии очень часто и, как мы уже заметили, имели иногда специфический характер. В большинстве рассказов существует определенное сходство. Вассалов обычно заставляют продаваться за малую мзду Творцу Зла, который, имея дело, как правило, с женщинами, заключал сделки задешево.

Напротив, когда ему доставляет удовольствие изображать женщину, он выдает некоему красавцу Уильяму Бартону плату не менее чем пятнадцать шотландских фунтов — очень хорошую цену, особенно по сравнению с его скупостью по отношению к прекрасному полу. Он не пускал в ход фальшивые монеты, напротив, великодушно заплатил Бартону с лихвой. Описывая поведение Сатаны в этом случае, магистр Джордж Синклер замечает, что Сатана расщедрился, что позволял себе очень редко, и неудивительно, что Бартон не смог устоять против такой щедрости. Я смотрю на это свидетельство как на самое убедительное из известных мне доказательств бедности наших предков.

Во многих судах над шотландскими ведьмами при описании как дворца Сатаны, так и шабаша, который он устраивает, северные суеверия согласуются с английскими. Но некоторые признания подследственных выпадают из монотонных повторений и добавляют фантастические подробности к обычно встречающимся. Вспомним хотя бы признание Изобель Гоуди, уже упоминавшееся и чрезвычайно подробное. Ведьмы

Олдирна, по словам этой раскаявшейся грешницы, были столь многочисленны, что разделялись на группы, или ковены[229], как их называли, и каждой группе было назначено по две служанки. Одна из них называлась «девушкой ковена» и была, как Нэнни Тэма О’ Шентера, очень привлекательна; Сатана держал ее около себя и уделял ей особое внимание, вызывавшее злобу у старых ведьм, оскорбленных таким предпочтением.

Собравшись вместе, ведьмы раскапывали могилы и доставали скелеты (в особенности скелеты некрещеных младенцев), суставы и кости которых использовали в своих магических снадобьях. Когда хотели использовать в своих целях чей-либо урожай, то притворялись, будто пашут поле на паре волов (а на самом деле животными были их товарки). Плуг направлял сам дьявол, постромки и сбруя для пахоты были из травы, лемех и предплужник — из рога, и все в ковене очень старались и молили дьявола, чтобы тот отдал им плоды земли, которую они истоптали, оставив хозяевам только вереск и чертополох. Забавы ведьм со стрельбой из лука, как у эльфов, я уже отмечал ранее. Они заходили в дом самого графа Мюррея и другие поместья, остававшиеся незащищенными от них постами и молитвами, и пировали, поглощая найденные в домах яства.

Поскольку эти колдуньи были соотечественницами богинь судьбы в «Макбете», читателю, может быть, будет интересно прочесть некоторые из заклинаний и стихи, которыми сопровождались ведьминские ритуалы. Обычно ведьмы крошили мясо некрещеного младенца, смешивали его с собачьим и овечьим и клали в доме того, на кого собирались напустить порчу, и напевали:

В пламя это ставим.

Хозяина нашего славим.

Первый, кто прикоснется

К тебе, пускай обожжется.

Очаг и кров мы разрушим.

Сердце бедой иссушим.

Для ведьм, по словам Изобель Гоуди, были обычны всякие превращения в ворон, кошек, зайцев и других животных. В образе зайца сама Изобель пережила неприятное приключение. Дьявол послал ее в Олдирне в облике зайца с известием к соседям, но ей не повезло — она встретила некоего Питера Папли со слугами; с ними были гончие собаки. Гончие бросились на колдунью, «и я, — говорит Изобель, — бежала очень долго, но они меня нагоняли, загнали в мой дом, и я спряталась там за сундуком». Собаки забежали в дом и встали с другой стороны сундука, однако Изобель выскочила наружу и укрылась в соседнем доме, где, чтобы превратиться обратно, прочла следующий стих:

Постою, подвинусь,

В зайца перекинусь.

Стану женщиной опять!

«Такие случаи,— говорит Изобель,— не были чем-то особенным, собаки иногда кусали ведьм, и отметки эти оставались при возвращении в человеческий облик. Правда, никто не погибал».

Церемониал шабашей был весьма строгим. Дьявол требовал соблюдения всех знаков внимания со стороны своих приверженцев и настаивал, чтобы к нему обращались: «Господин». Иногда предсказательницы судьбы, перешептываясь между собой, непочтительно называли своего суверена Черным Джоном; в подобных случаях Дьявол обрушивался на них, как учитель, который обвиняет своих учеников в нарушениях правил и наказывает их без жалости, приговаривая: «Я слишком хорошо знаю, что вы обо мне болтаете». Отношение дьявола к его «подопечным» было неодинаковым. Александр Элдер из Эрлсета часто попадал в немилость к хозяину за пренебрежение обязанностями и, будучи человеком слабым, никак не мог удержаться от слез и просьб о пощаде, но некоторые женщины, судя по признаниям Изобель Гоуди, имели более твердый характер, который помог, например, пожилой даме Келлибарн Брайес. Маргарет Уилсон в Олдирне могла «прекрасно защитить себя сама» и закрывала голову руками, по старой шотландской привычке. Бесси Уилсон также могла разговаривать очень сварливо и «визжала как кошка», упорно препираясь с дьяволом. Другие главным образом просили пощады, крича «Пожалей! Смилуйся!» и тому подобное, а Сатана продолжал лупить их чесалками для шерсти и другими предметами, не обращая внимания.

Ведьмам были приданы демоны и бесенята, которые им прислуживали. Они обычно выделялись своими ливреями унылого серовато-коричневого или травянисто-зеленого цвета, а также цвета морской волны или желтыми. Ведьмы были приучены называть этих бесенят по именам, некоторые из них могли быть и человеческими, тогда как другие имели дьявольское звучание. Среди имен встречались, например, Роберт Джекис, Сандерс Красная Река, Томас Страшный, Свейн (возможно, скандинавский Дуэрг), Ревущий Лев, Адский Вор, Обслужи Себя Сама, Маккилер, Роберт Правило, Хендри Крейг и Рори. Эти имена, странные и грубоватые, по крайней мере, подходят для бесов более, нежели те, которые Хопкинс придумал для дьяволят, которых он якобы обнаружил, — например,

Пьевакет, Камушек-в-короне, Мешок-с-сахаром, Вестник, Уксусный Том и Гризелл Гридигут. Вульгарность эпитетов показывает, что в поддержку своим бесстыжим фантазиям Хопкинс призвал ограниченное воображение. Дьявол, который повелевал богинями судьбы, любил передразнивать обряды христианской церкви; он крестил ведьм их собственной кровью от своего имени. Высокомерная Маргарет Уилсон, которая не удержалась и дала сдачи самому Сатане, получила прозвище Подбери-на-ветру, ее подружка Бесси Уилсон стала Брошенная-на-току, Элспет Ниш — Лысой Бесс, Бесси Хей — Ловкая-и-Смелая, а Джейн Майртен, девушка ковена, — Хлоп-в-канаву.

Как уже упоминалось, Изобель Гоуди приняла на себя и своих сестер обвинение в причинении смерти нескольким людям, убитым стрелами эльфов, — эти люди не перекрестились, когда ведьмы проносились над ними. Сама она осмелилась выстрелить по помещику Парку, когда тот ехал на лошади через брод, но промахнулась; возможно, на нее повлияла проточная вода, за что она благодарит Бога в своем признании и добавляет, что в тот миг получила нахлобучку от Бесси Хей за свою неловкость. Ведьмы также обратили внимание на маленьких сыновей этого джентльмена (полагаю, речь о хорошо известной семье Гордона Парка) и изнуряли их болезнями, наведенными с помощью заклинаний. Читая заклинания, они одновременно расставляли перед огнем фигурки своих жертв, сделанные из глины, смешанной с клеем; заклинания звучали так:

Ставим воду на столы,

Чтобы порчу навести;

Ставим воду на столы,

Чтобы изнутри спалить.

Таково было признание Изабель Гоуди, сделанное добровольно, без какого-либо принуждения, юридически подтвержденное подписями нотариуса, священника и присутствовавших при этом джентльменов, приложенное к делу после отдельных листов с протоколами diets, как назывались однодневные заседания с допросами; эти протоколы не содержали никаких расхождений или противоречий. Каким бы ни было состояние ее ума в других отношениях, она казалась совершенно сознающей опасные последствия откровений для себя лично. «Я не заслуживаю, — говорит она, — того, как со мной обращаются; мне должно быть растянутой на дыбе; ничто не может искупить моих преступлений, даже пускай меня раздерут на куски дикие лошади». Остается только предположить, что это несчастное создание находилось в каком-то особом состоянии, путь к разгадке которого для опытного медика откроет внимательное изучение ее признания. Случай Изобель интересен тем, что проливает на ритуалы и обряды шотландских ведьм свет и сообщает подробности, которые мы напрасно стремились бы найти где-нибудь еще.

Прочие были выданы своими собственными признаниями, вызванными не повреждением рассудка, как, видимо, произошло с Изобель Гоуди, а какими-то иными обстоятельствами.

Некоторые, как мы видели, старались спастись от обвинения в ведовстве под тем предлогом, что общались с жителями Волшебной страны (это извинение никогда судом всерьез не принималось). Других подвергали жестоким пыткам, которые наши предки считали необходимыми для получения признания, но которые гораздо чаще вынуждали несчастных клеветать на себя самих. На эту тему знаменитый сэр Джордж Маккензи,

«благородный ум Шотландии», как отозвался о нем Драйден[230], имеет здравые суждения, которые мы постараемся здесь вкратце изложить; они бесценны как опыт человека, благодаря своей должности адвоката, участвовавшего во многих судах над ведьмами. Не сомневаясь в реальном существовании такого рода преступлений, Маккензи полагал, что, учитывая жуткий характер этих случаев, каждый из них требует самого тщательного разбора. Он настаивал на малой вероятности того, что дьявол, не имея серьезных средств для поощрения, мог собрать такое количество сторонников. Далее Маккензи пишет: «Люди, обычно обвиняемые в этом преступлении, бедны, невежественны и вообще не понимают природы того, в чем их обвиняют, чему я приведу два примера. Первый — пример бедного ткача, у которого после того, как он признался в колдовстве, спросили, каким он видел дьявола, и он ответил: “Словно муха, летающая вокруг свечи”. Другой пример — женщина, которая всерьез спросила, когда ее признали виновной, может ли женщина быть ведьмой и не знать этого? И как допрашивать этих простых людей о преступлениях, которые и для наиболее просвещенных из нас остаются самыми загадочными? Эти бедные создания, уже опороченные, так охвачены страхом перед судом и тюрьмой, где их содержат, и так изголодались по мясу и питью, что отсутствия чего-либо из перечисленного достаточно, чтобы лишить их возможности сопротивляться; а в заключении, постоянно испытывая страх, люди воображают себе вещи самые нелепые и абсурдные. Большинство этих бедолаг вытерпели пытки и унижения со стороны тюремщиков, которые, в убеждении, что несут угодную Богу службу, считают своим долгом мучить заключенных, переданных им в качестве восставших против Бога врагов человечества. Я знаю, — продолжает сэр Джордж, — ex certissima scientia (наукой удостоверено), что большинство из них были подвергнуты пыткам и что именно пытки послужили причиной всех признаний; тем не менее они не смогли доказать, что с ними дурно обращались, и их мучители выступали лишь как свидетели. Поэтому судье следует проявлять бдительность, особенно если он сразу получил признание, вызванное страхом, с которым жертва не сумела совладать».

Ученый автор дает нам пример того, как эти несчастные создания могут быть вынуждены к признанию самим позором, который бросает на них обвинение, позором, который наверняка приговорит их к нужде, тоске и подозрениям соседей до конца дней; любой человек с добрым именем пожелает сменить эту участь на быструю смерть, пускай даже болезненную. «Когда я был помощником судьи, то изучал признания ведьм, и одна из них (глупое создание) рассказала мне по секрету, что призналась не потому, будто и вправду была виновна, а из-за своей бедности. Когда ее оклеветали, назвав ведьмой, она поняла, что ей придется голодать, так как никто больше не даст ей ни еды, ни крова и что все будут бить ее и травить собаками, так что ей лучше уйти из этого мира. Поняв это, она горько заплакала и на коленях призывала Бога в свидетели своих слов. Другая ведьма рассказала мне, что хотела бы умереть, потому что боится дьявола, который предъявит на нее права после того, как она призналась, что была его служанкой, и будет часто являться ей. Так сказал священник, когда вынуждал ее признаться. И действительно, священники часто неумеренны в своем рвении заставить бедняжек признаться, и я посоветовал судьям посылать к заключенным самых умных священников; те, кого присылают, должны быть особенно осторожны».

В заключение этого трогательного рассказа позволю себе изложить дело из суда Лаудера, лежащее там вместе с делами других обвиненных в ведовстве. Компаньонки обвиняемой по заключению были приговорены к смерти, как и она, благодаря собственному признанию, более похожему на самооговор. Она послала в город за священником и умоляла казнить ее вместе с другими в следующий понедельник. Священник, однако, пришел к твердому убеждению, что она призналась в угоду гордыне, чтобы погубить свою жизнь. О дальнейшем мы сообщаем со слов священника: «На нее было потрачено много усилий и священнослужителями, и другими людьми в субботу, воскресенье и утро понедельника, дабы она отказалась от своего признания, в котором подозревали дьявольское искушение; более того, ей сказали, что есть основания сомневаться в искренности ее признания и что она обязана перед Богом сказать правду и не навлекать кару на собственную голову. Тем не менее она твердо держалась своего заявления и рыдала, когда ее пытались отделить от остальных. Поэтому в понедельник утром, на последнем заседании, она вновь повторила свои показания и была признана виновной и приговорена к смерти вместе с остальными в тот же самый день. По дороге к месту казни она хранила молчание, пока другие молили о пощаде, а потом, когда прочие были казнены и никого не осталось, кроме нее, подошла к столбу, выпрямилась и прокричала громким голосом: “Все, кто видит меня в этот день, знайте, что я умираю как ведьма по своему собственному признанию, и я освобождаю всех людей, особенно священников и судей, от вины за мою кровь. Я все беру на себя — моя кровь на моей совести, и так как я вскоре должна отвечать перед Богом на небесах, то заявляю, что не имею ничего общего с ведьмами, что невинна, как ребенок. Меня обвинили по доносу злой женщины, муж и друзья меня оставили; введенная дьяволом в соблазн, я призналась с целью погубить свою жизнь, ибо устала от нее и выбрала смерть”. И так она умерла. Никто из присутствовавших на месте казни не мог удержаться от слез при виде такого коварства Сатаны, который замышлял погубить все и вся, соблазняя многих людей самонадеянностью, а некоторых отчаянием». История эта подтверждается свидетелем, который был еще жив, благочестивым священником-проповедником.

Кажется странным, что из нее не сделали следующего вывода: если одна женщина в отчаянии оговорила себя, точно так же могли поступить и многие другие в тех случаях, когда признания обвиняемых составляют главное, если не единственное, доказательство их вины.

Известный метод испытания ведьм и одновременно известная пытка с целью получения признания состоит в прокалывании тела иглами — когда в тело втыкают иглы, отыскивая нечувствительные к боли участки, или печати дьявола, которыми последний якобы отмечает своих вассалов. Этот способ широко применялся мерзавцем Хопкинсом, а в Шотландии превратился в ремесло — молодой охотник за ведьмами, прозванный Укалывателем, имел разрешение мучить обвиняемых во исполнение требований закона, хотя сэр Джордж Маккензи и заклеймил прокалывание как омерзительный обман. Я нашел в архиве мистера Питкерна документы о том, как во время суда над Джанет Пистон из Далкейта судьи и священники этого торгового города вызвали некоего Джона Кинкейда, укалывателя, и предложили ему показать свое искусство на предполагаемой ведьме. «Он нашел две метки, дело рук дьявола, и эти метки и вправду были нечувствительны к боли, потому что не кровоточили, когда в них вонзались иглы, а обвиняемая сидела совершенно спокойно. Когда ее спросили, куда, по ее мнению, втыкали иголки, она показала место, отстоявшее от места укола на некоторое расстояние. Иголки были длиной в три дюйма». Против этого испытания можно сказать следующее: отдельные люди, особенно пожилые, иногда имеют на теле участки, лишенные чувствительности; есть также основание полагать, что опытные укалыватели использовали особые иглы, острие или нижняя часть которых, когда на них давили, уходили в верхнюю часть — полую, и потому только казалось, что игла входит в тело. Вдобавок можно заключить, что у человека, обвиняемого судом в столь гнусном преступлении и подвергаемого при расследовании различным оскорблениям кровь в буквальном смысле стынет в жилах, вследствие чего мелкая ранка от укола иглой может не кровоточить. В последние годы XVII столетия эта подлая и жестокая практика постепенно сошла на нет благодаря усилиям властей. Фаунтинхолл засвидетельствовал, что в 1678 году королевский Тайный совет получил жалобу одной бедной женщины, которую сельский суд обвинил в ведовстве и подверг испытанию иглами. Совет выразил крайнее недовольство самоуправством этого суда и привлек укалывателя к ответственности.

Из этого и других примеров следует, что чрезмерная вера в ведовство и склонность преследовать тех, кто обвинялся в причастности к нему, в Шотландии усиливается чрезмерной готовностью судей низших инстанций вмешиваться в дела, которые фактически находятся вне их юрисдикции. Разбираться в подобных вопросах должен был исключительно верховный суд.

Но на деле самый последний судья в самом крошечном городке, самый захудалый и невежественный барон на своей территории брали на себя право арестовывать, заключать под стражу, допрашивать и пытать тех, кого вообще не вправе были обвинять.

Копии допросов, вынужденных признаний и свидетельства малограмотных очевидцев — все это передавалось затем Тайному Совету, который имел обыкновение назначать в судебные комиссии известных в стране людей, особенно церковнослужителей, хотя существовали серьезные опасения, свободны ли они от предрассудков и не подвержены ли стороннему влиянию. В настоящее время хорошо известно, что подобная комиссия не может состоять из жителей графства, в котором, к примеру, произошло убийство. Похоже, в прошлые годы не было необходимости проводить суды над ведьмами, возбуждавшие народ, за пределами тех поселений, где эти ведьмы обитали, и при участии судей, которые не давали повод усомниться в своей беспристрастности. Наши предки устраивали все иначе, и в результате очень редко члены комиссии оправдывали несчастных женщин, заподозренных в ведовстве.

Не будем забывать, что доказательства, поддерживавшие судебное преследование, были весьма необычны для юриспруденции. Юристы принимали как свидетельство то, что называлось на их языке damnum minatum, et malum secutum (угроза проклятия и зло мирское) — то есть вред, который следует за угрозой или желанием мести, высказанными предполагаемой ведьмой; этот ущерб обязательно расценивается как следствие угроз обвиняемой, хотя он вполне может быть приписан естественному ходу событий. Иногда этот туманный вид доказательства толковался настолько широко, что принимались к рассмотрению намеки на угрозы, причем исходившие не непосредственно от обвиняемой. Так, 10 июня 1661 г., когда Джон Стюарт, один из жителей Далкейта, назначенный охранять старуху по имени Христиана Уилсон на пути от этого города до Ниддри, чистил свое ружье, другая ведьма, которая, возможно, знала, что их охранник трусоват, ехидно спросила: «А что, коли дьявол подымет ветер и унесет нас прямо с дороги?» Достоверно известно, что близ Ниддри арестованные в самом деле попали в ураган (достаточно распространенное явление в тех краях), доблестная охрана с трудом удержалась на ногах, а старуху Уилсон закинуло ветром в озерцо, откуда она едва выбралась. Есть, впрочем, некоторые основания полагать, что в данном случае суд не счел ураган вмешательством дьявола.

История о старом колдуне, настоящее имя которого было Александр Хантер, хотя он вообще был более известен под полученным от дьявола кличкой Хаттерейк, — эта история гласит, что Хантер лечил болезни людей и животных с помощью заклинаний и амулетов. Однажды в летний день на зеленом склоне холма перед ним появился дьявол. «Доктор, — вежливо обратился он к колдуну, — послушай, ты слишком долго занимаешься моим ремеслом, не признавая меня за хозяина. Ты должен сейчас поступить ко мне в слуги, и я буду учить тебя». Хаттерейк согласился; конец истории расскажет нам преподобный мистер Джордж Синклер.

«После этого он стал широко известен по всей стране благодаря своим чарам, покинул свой дом и превратился в jockie ( бродячего нищего ( шотл.)) и, так как невежественных людей хватало везде, неплохо зарабатывал своими заклинаниями. В какой бы дом он ни зашел, никто не осмеливался отказать Хаттерейку в милостыне, из опасения, что он сотворит какое-нибудь жуткое заклинание.

Однажды он подошел к воротам усадьбы Сэмюэлстон в тот самый миг, когда несколько человек, друзей хозяина, после обеда усаживались на лошадей. Молодой джентльмен, брат хозяйки дома, ударил его хлыстом со словами: ” Ты, колдун-деревенщина, что тебе нужно?” Оскорбленный Хаттерейк ушел, бормоча себе под нос: Нужно не мне, а вам, а то как бы поздно не стало”. Это был типичный damnum minatum.

Молодой человек проводил друзей и вернулся домой тем же путем. После ужина он отправился прогуляться, переехал реку Тина и очутился вдруг в Аллерсе, глухом местечке в пойме реки, где встретился с какими-то людьми, внушившими ему панический страх. Это был malum secutum.

Когда он возвратился домой, слуги заметили, что он сильно напуган. На следующий день юноша потерял рассудок, его даже пришлось связать. Его сестра, леди Сэмюэлстон, узнав об этом, сказала: ’’ Здесь наверняка не обошлось без мошенника Хаттерейка. Приведите его как можно быстрее”. Когда тот пришел к ней, она спросила: "Слушай, шотландец, что ты сделал с моим братом Уильямом?” — ”Я сказал ему — вы еще пожалеете, что ударили меня у ворот”. Леди принялась уговаривать Хаттерейка, посулила ему мяса и сыра и убедила вылечить брата. Он взялся за дело и потребовал одну из рубашек юноши, которую ему вскоре и передали. Что он с ней вытворял, никто не знает, но в течение короткого времени к джентльмену вернулось здоровье. Когда Хаттерейк пришел получить вознаграждение за труды, то сказал хозяйке усадьбы: ’’Ваш брат должен уехать из страны и никогда не возвращаться”. Она знала, что предсказания этого человека сбываются, поэтому заставила брата передать ей все права на родовое имение, лишив этих прав своего младшего брата Джорджа. Мошенник же еще долго дурачил людей, пока не был наконец арестован в Данбаре и перевезен в Дублин, где его и сожгли на Каслхилл”».

Если Хаттерейк действительно был приговорен к смерти по такому обвинению, необходимо разобраться в его сути.

Щеголеватый, излишне вспыльчивый молодой джентльмен ударил хлыстом по лицу пользующегося дурной славой нищего, без дела топтавшегося у ворот дома его сестры. Нищий огрызнулся, как поступил бы на его месте любой другой человек. Далее юноша, проезжая ночью, возможно в нетрезвом состоянии, через глухое место, испугался чего-то, о чем не рассказывал или не мог рассказать, и подхватил лихорадку. Его сестра наняла колдуна, чтобы тот снял болезнь заговором, как полагается при его профессии, и вот damnum minatum, et malum secutum, вот официальное основание для того, чтобы сжечь человека! Бродяга Хаттерейк, возможно, знал об этом вспыльчивом молодом человеке что-то такое, что могло вынудить последнего покинуть страну, а эгоистичная леди Сэмюэлстон поспешила незаконно завладеть имением, так что ее показания следовало бы признать недействительными.

Помимо суровостей, с которыми сталкивались по необходимости обвиняемые в ведовстве в Шотландии, помимо судебной процедуры, которой они подвергались, и улик, на основании которых они приговаривались, ситуация представляется невыносимой еще и из-за атмосферы ненависти, в которой они все оказывались. Нетитулованные дворяне, джентри243, равно как и невежественные простолюдины, ненавидели колдунов и ведьм потому, что тем вменялись в вину болезни и смерть людей — родственников, детей, знакомых. И среди этих естественных чувств находили себе приют и другие, менее простительные. В одном случае, как сообщает Маккензи, бедная девушка была казнена за колдовство, реальная же ее вина состояла в том, что она, по мнению дам, привлекала слишком пристальное внимание помещика.

Рассмотрев причины того, почему преследования ведовства в Шотландии были столь многочисленны и суровы, мы возвращаемся к общей истории судопроизводства, записи о котором сохранились со времен правления Иакова V до объединения наших королевств. Во время правления королевы Марии суды над ведьмами стали еще суровее по акту 73, принятому парламентом. Но когда престол занял Иаков VI, его интерес к потустороннему вызвало всплеск любопытства к деятельности ведьм и колдунов. Король изучал все сведения о ведовстве, какие только мог добыть, доверял всем, кто ему содействовал. Мало того, королевский интерес поддерживался церковью. Мы уже говорили, что священнослужители разделяли общее мнение и считали ведовство преступлением, которое подрывает устои государства; призывая ревностно служить небесам, они были обязаны противостоять нападкам Сатаны. Труды церковников свидетельствуют о непоколебимой вере в то, что они называли «промыслом Божьим», и это вера распространялась, в частности, на признание вмешательства духов зла в дела нашего мира. Хромоту лошади священники приписывали проискам дьявола и предлагали избавиться от нее исповедью и молитвой; приезд искусного кузнеца считался даром Провидения, расстраивающим план Сатаны. В известном смысле так оно, конечно, и было, ведь ничто не случается без предначертания и воли небес, но мы привыкли верить, что время сверхъестественных вмешательств давно закончилось и что Всевышний Творец руководит нами через те законы, которые действуют в природе. Однако древние шотландские богословы думали иначе. Окруженные, как они считали, ловушками и соблазнами ада, они вступили в войну с царством Сатаны, уповая на помощь неба, как крестоносцы в старину вторгались в Палестину с уверенностью в правоте своего дела и безразличием к чувствам тех, кого считали врагами Бога и человека.

Мы видели, что явная невиновность женщины не помешала почтенному священнику предать несчастную смерти; в той же книге[231] имеются убедительные рассказы о том, как провидение Божие, снизошедшее на благочестивого священника, дает ему «полную ясность» относительно Бесси Грэм, подозреваемой в ведовстве. Любопытная деталь — дух доверчивости, который даже доброжелательные люди привносили в такие расследования, способствовал устранению самых веских сомнений в виновности обвиняемых.

Бесси Грэм обвинялась, казалось бы, на основании мелких улик, так что священник наконец признал ее невиновной, посочувствовал тому, что с ней плохо обращались, и захотел освободить ее из тюрьмы, в особенности потому, что сомневался, поведет ли гражданский суд беспристрастное судебное расследование или будет сразу настроен обвинить ее. Пока священник медлил, некто по имени Бегг поработал как искусный укалыватель. Неизвестно, кто ему это позволил, но он загнал большую медную булавку по самую головку в бородавку на спине у женщины (он утверждал, что эта бородавка — дьявольская метка). Комиссия начала расследование, но епископ графства отказался присоединить свои усилия к ее деятельности, а сомнения нашего священника отнюдь не исчезли. Сей достойный пастырь обратился в своих молитвах к Богу: «если Господь подскажет способ отыскать убедительные доказательства вины женщины, это будет знак особого доверия». События, которые за этим последовали, священник посчитал ответом на свою молитву. Однажды вечером он, вместе с Александром Симпсоном, священником пресвитерианской церкви, и своим слугой посетил Бесси в камере, чтобы убедить ее исповедаться. Усилия святых отцов оказались тщетными. Когда они остановились на лестнице за дверью, то услышали, как заключенная, которую они оставили одну в камере, беседует с каким-то человеком, говорившим низким замогильным голосом, в котором священник мгновенно узнал мерзкий голос дьявола. (Заметим, что, по нашему мнению, Бесси Грэм разговаривала сама с собой, как это часто делают отчаявшиеся люди).

Поскольку Александр Симпсон заявил, будто понимает смысл того, что говорилось в камере, а наш священник сам был вполне уверен в том, что слышал два голоса одновременно, он посчитал, что Господь явил ему свою милость и дал знак — и потому отказался защищать Бесси Грэм, которая вскоре умерла, упрямо отказываясь признаться в связи с дьяволом, причем приняла смерть по-христиански, оправдав судей и суд присяжных в пролитии ее крови.

Священники, чье мнение оказалось роковым для несчастной женщины, в ранний период главенства церкви в общественной жизни стремились всячески обеспечить себе неприкосновенность и соответствующие привилегии, которые ограничивала королевская воля; и в первые годы правления Иакова, особенно когда король освободился от влияния своего распутного фаворита Стюарта, графа Арранского, церкви в значительной мере удалось воспользоваться королевскими милостями. Покидая Шотландию, чтобы сочетаться браком с наследницей датского престола, Иаков — в интересах государства — настойчиво рекомендовал духовенству применить все свое влияние для помощи гражданским судьям и тем самым сохранить спокойствие в королевстве. После возвращения король с благодарностью оценил усилия, проявленные духовенством. А церковь всемерно подчеркивала свои заслуги и при всяком удобном случае напоминала королю, что в его владениях никогда прежде не было так спокойно. Сердечное согласие церкви и короля между собой не смогло не привести к усилению преследований ведьм и колдунов. Священники полагали, что римская католическая церковь, их главный враг, предана дьяволу, мессе и колдунам, то есть трем грехам, каковые взаимосвязаны и одинаково тлетворны для общества.

С другой стороны, педантичный Иаков, выказывая недюжинные познания в области демонологии, воспринимал сожжение каждой ведьмы как необходимое следствие его собственных королевских силлогизмов. Члены суда присяжных боялись выносить оправдательные приговоры, так как это могло навлечь на них обвинения в чрезмерном милосердии; тем паче для приговора не требовалось, как мы уже не раз упоминали, ничего более серьезного, нежели донос или простое подозрение — каковые затруднительно отнести к веским доказательствам.

Поэтому казни ведьм в Шотландии распространились широко, причем король в какой-то мере становился участником процессов, а священники считались таковыми по самой природе профессии.

В основном злоба Сатаны и его приближенных, как предполагалось, была направлена против Иакова, из-за его брака с Анной Датской, — союз протестантских принцессы и принца, который был вдобавок королем Шотландии и наследником английской короны, вызывал изрядные опасения у значительной части населения страны. Иаков же настолько увлекся противостоянием Злу, что искренне воображал, будто соперничает не с одной Елизаветой Английской, но и с самим адом.

Когда его флот рассеяла буря, он, вполне естественно, предположил, что в случившемся замешан не кто иной, как Князь Тьмы.

Главной обвиняемой на шотландских процессах ведьм волею судьбы оказалась некая Агнес Сэмпсон, прозванная Мудрой из Кейта; архиепископ Споттисвуд отзывался о ней как о достойной матроне, образованной, глубокомысленной и весьма целеустремленной. Эта дама, согласно обвинительному заключению, была белой ведьмой246, то есть исцеляла всевозможные хвори заклинаниями и амулетами. В то время подобная профессия была достаточно опасна, тем более что Агнес далеко не всегда поступала в соответствии с буквой закона. Одна из статей обвинения утверждает, что Мудрая из Кейта получала выгоду от своего занятия: так, консультируя больную по имени Изобель Гамильтон, она заявила, что той уже ничто не сможет помочь, если не призвать дьявола; муж больной содрогнулся от столь гнусного предложения и не пожелал предпринять необходимых расходов, вследствие чего Мудрая отказалась вызывать дьявола и больная умерла. В обвинении также сказано, что Агнес Сэмпсон участвовала в заговоре против королевы — колдуны собирались поднять бурю и уничтожить королевский флот; а еще она хотела лишить жизни короля, пропитав его белье ядом и вылепив из глины фигурку Иакова, чтобы мучить ее, как это принято у черных магов.

Среди сообщников Агнес выделяется светская дама Юфимия Маккалзин, вдова члена совета юридического колледжа. Сложно представить, как столь высокопоставленная особа могла сойтись с ведьмами. Мистер Питкерн предполагает, что связь могла возникнуть из-за приверженности госпожи Маккалзин католической вере и ее дружбы с графом Босуэллом.

Третьим в этом диковинном колдовском союзе был доктор Джон Фиан, иначе Каннингэм, школьный учитель в Траненте, заслуживший опасную репутацию мага. Этот человек стал героем публикации, называвшейся «Новости из Шотландии» и позднее перепечатанной «Роксбургским клубом».

Замечательно, что издатель не считает шотландских ведьм очень страшными (если не принимать во внимание рассказ о приворотном зелье и проглотившей его корове — вместо молодой женщины, для которой оно было составлено, после чего животное пришло вслед за колдуном к двери его школьного класса, будто повторяя кавалера своей породы, что служил Пасифае; аналогичный случай описан у Апулея[232]),

Кроме этих людей, были еще некая Барбара Напье, в девичестве Дуглас, «женщина с положением», Джейллис Дункан, очень ретивая ведьма, и человек тридцать низкого звания, в том числе глупый старый пахарь по прозвищу Овсянка, которого дьявол избил за то, что он вдруг воскликнул: «Боже, храни короля!»

Когда монарх Шотландии вспугнул лакомую дичь, сразу собрался Тайный совет. Преследования ведьм продолжались почти до конца зимы. Король присутствовал на допросах, и потому обвиняемых старались одевать поприличнее.

Агнес Сэмпсон после часа пыток (ей по пиратскому обычаю закручивали вокруг головы веревку) призналась, что советовалась с неким Ричардом Грэмом о способах сократить жизнь короля. Но Сатана, к которому они вдвоем обратились за советом, сказал им по-французски, разумея Иакова: «Il est un homme de dieu ( это Божий человек)». Также она призналась, что, заодно с теми из своих товарок, кто мог зачаровывать кошек, достала четыре человеческих сустава, привязала кошке к лапам и бросила в воду, чтобы вызвать шторм. Еще ведьмы, по признанию Агнес, подобно богиням судьбы в «Макбете», с хохотом усаживались в решета, а дьявол несся перед ними по волнам, невидимый морякам, а в глазах его прислужниц похожий на огромный стог сена. Ведьмы взбирались на борт иностранных судов, груженных винами, и, невидимые для команды, пировали до тех пор, пока забава им не наскучивала; тогда Сатана топил судно вместе с экипажем.

Фиан, или Каннингэм, также был подвергнут двум очень тяжелым пыткам. С его пальцев кузнечными клещами были сорваны ногти, в места, которые обычно защищают ногти, загнали булавки, колени раздробили в «сапогах», а кости пальцев в тисках. Наконец упрямство Фиана, до тех пор поддерживаемое дьяволом, как считали присутствующие, было с успехом преодолено, и он сообщил о сборе колдунов в Северном Бервике: якобы колдуны там бегали вокруг церкви противосолонь, что считается дурной приметой. Затем именно он, Фиан дунул в замок церковной двери, после чего та открылась, толпа нечестивцев ворвалась внутрь, и дьявол явился перед своими слугами в обличье черного человека, стоящего на кафедре. Все разом воскликнули: «Славься, хозяин!», но когда выяснилось, что он не принес портрет короля, как неоднократно обещал, чтобы таким образом отдать его величество на милость своих присных, колдуны высказали недовольство. Особенно дьявола бранили женщины — конечно же, Юфимия Маккалзин, Барбара Напье, Агнес Сэмпсон и некоторые другие ведьмы. В итоге дьявол разозлился настолько, что назвал Фиана его настоящим именем, вместо клички «Роб Ровер», которая была дана ему как «повелителю громов». Это отступление от правил, принятых на подобных сборищах — например, у фальшивомонетчиков, «кузнецов» и прочих, — считается нарушением неписаного кодекса, ибо дает улику, которую возможно использовать на суде. Сатана, несколько смущенный, закончил вечер плясками и гнусными ритуалами. Из могилы выкопали свежеэахороненный труп и расчленили его, причем всем присутствующим досталось по куску мертвечины; а бал, на котором было почти две сотни человек, проходил под песенку:

«Кумушка, ступай вперед,

Кумушка, ступай вперед!

Если не пойдешь сама,

Пропусти тогда меня»!

После хорового выступления музыка внезапно утратила стройность, а из танцоров в кругу остались самые заядлые. Джейлис Дункан единственная продолжала играть — на еврейской арфе, называемой в Шотландии trump ( «трубой»). Доктор Фиан, принарядившись, вел хоровод и был очень польщен, ведь обычно ему доверяли быть разве что переписчиком собравшихся.

Король Иаков весьма заинтересовался этими загадочными встречами, о которых узнал из допросов обвиняемых. Он послал за Джейлис Дункан и заставил ее играть ту же мелодию, под которую Сатана проводил свое шумное сборище в церкви Северного Бервика[233]. Но королевский слух ублажили и другим способом: поскольку на своей встрече ведьмы якобы спрашивали у дьявола, почему тот так ненавидит короля, кто-то из придворных не упустил случая заметить, что Сатана считает короля самым главным своим врагом.

Почти всех ведьм казнили, и высокое общественное положение Юфимии Маккалзин не спасло ее от общей судьбы — она была задушена, а потом сожжена. Большинству членов суда присяжных, оправдавших было Барбару Напье, самим пригрозили судом за «пренебрежение обязанностями», и они поспешили исправиться и вынесли обвинительный приговор.

Жестокое и несправедливое поведение судей показывает, почему оправдательные приговоры были так редки в стране, где судьи полностью зависели от короля. Не будем приводить иные многочисленные случаи, когда доверчивость, вынужденные признания, предрассудки и сфабрикованные улики приводили к трагедии — куче хвороста и позорному столбу.

Земляные работы, проводившиеся недавно на Каслхилл в Эдинбурге, открыли взорам останки погибших, большая часть которых была казнена между 1590 годом (когда происходили судебные процессы над Юфимией Маккалзин и Мудрой из Кейта) и годом объединения королевств[234]. Переезд короля Иакова в Англию не смягчил ужасных преследований. По сообщению сэра Томаса Гамильтона, члены Тайного совета, в том числе граф Мар, отдавали себе отчет в крайней несправедливости и негуманности судебных преследований ведьм. Позволим себе привести фрагмент «Записок Гамильтона»:

«В 1608 году, 1 декабря, граф Мар заявил на совете, что некоторые женщины, арестованные в Браутоне за ведовство[235] и подвергнутые следствию, а затем осужденные, хоть и отрицали свою вину, но все-таки были сожжены (заживо), притом столь жестоким способом, что некоторые из них умирали, отрекаясь от Бога и богохульствуя, другие, полуобгоревшие, выскакивали из огня, но их заталкивали обратно».

Этот удивительный документ показывает, что даже во времена правления Иакова, как только король покинул Эдинбург, Тайный совет осознал, что успел пресытиться жестокостями. Впрочем, несмотря на изложенные в письме ужасные подробности, совет не предпринял (и не мог предпринять) никаких шагов по предотвращению подобных процессов, так как, к несчастью, общественное мнение было на стороне короля и судей. В течение всего XVI столетия и большей части XVII судопроизводство в области ведовства практически не смягчалось. Даже когда к власти пришли индепенденты и Кромвель, и его помощники вынуждены были потрафить простому народу и передать обвиняемых в ведовстве в руки гражданского суда, хотя в дневниках того времени нередко встречаются сетования английских соседей на неоправданную жестокость шотландцев.

Мы не станем углубляться в историю событий, вообще говоря, столь однообразных в подробностях и столь печальных; ограничимся изложением одного судебного разбирательства, в котором оказалась замешанной жена моряка. Надо сказать этот случай более трагичен, нежели описанный в «Макбете»[236].

Маргарет Беркли, жена Арчибальда Дейна, жительница Ирвина, была оклеветана в воровстве своей невесткой Джанет Лиэл, супругой Джона Дейна, брата Арчибальда и самим Джоном Дейном. Маргарет возбудила в ответ дело о клевете в церковном суде, где после разбирательства собрание решило, что стороны должны помириться. Женщины пожали друг другу руки на глазах членов суда, после чего упомянутая Маргарет заявила, что подала руку невестке только из уважения к собранию, а на самом деле все еще ненавидит Джона Дейна и его жену. Приблизительно в это время барк Джона Дейна должен был отплыть во Францию, и Эндрю Трейн, или Трен, мэр Ирвина, который был владельцем судна, отправился на нем, чтобы присмотреть за товарами во время плавания. Два других купца по некоторым причинам тоже отправились на этом судне. Многие — купцы и моряки — слышали, как Маргарет Беркли осыпала проклятьями судно мэра, моля Бога, чтобы море потопило этот корабль и чтобы на дне морском команду съели крабы. Когда корабль, напутствуемый таким образом, бесследно сгинул в море, мошенник по имени Джон Стюарт, заявлявший, что обладает ясновидением и умеет исцелять болезни, пришел к Трейну в дом и сообщил, что корабль погиб и что миссис Трейн осталась вдовой. Печальная истина позднее подтвердилась неоспоримыми фактами: в Ирвин прибыли два моряка с известием о том, что барк шкипера Джона Дейна потерпел крушение у берегов Англии, около Падстоу, при этом погибли все, кто был на борту, кроме них самих.

Сразу же возникло подозрение в колдовстве, которое пало на Маргарет Беркли, осыпавшую корабль проклятиями, и на Джона Стюарта, видимо знавшего об ужасном исходе плавания еще до того, как было получено известие. Стюарт, схваченный первым, признался, что Маргарет Беркли, другая подозреваемая, обратилась к нему с просьбой научить ее искусству магии, «чтобы получать одежду и еду, добиваться любви мужчин, которые ей нравятся и которые не обращают на нее внимания, и, наконец, чтобы получать все дары земли и моря». Стюарт заявил, будто говорил Маргарет, что он не обладает необходимыми познаниями, а потом прибавил, добровольно или под пытками, еще кое-что, и эти его слова позволили возложить вину за гибель барка на Маргарет Беркли. Он сказал, что пришел к дому этой женщины в Ирвине вскоре после того, как корабль отплыл из гавани, и нашел ее в компании двух товарок, занятую изготовлением глиняных фигурок; одна из них была очень красивой, с белокурыми волосами и вроде бы напоминала мэра Трейна.

Затем женщины вылепили из глины кораблик, и тут к ним присоединился дьявол в облике черной комнатной собачки, которых любят держать дамы[237]. Стюарт также сообщил, что затем вся компания вышла на улицу и направилась в заброшенный дом около порта. Из этого дома они двинулись в сторону берега вместе с упомянутой черной собакой и бросили глиняные фигурки в море, которое сразу забурлило и покраснело, словно сок марены в красильном котле.

Получив признание от несчастного Стюарта, его допросили затем относительно приятельниц Маргарет Беркли, помогавших ей в составлении заклинания. Он назвал женщину по имени Изобель Инш, или Тейлор; последняя, впрочем, решительно отрицала, что когда-либо видела его прежде. Ее, однако, заперли в подвале церкви. Вдобавок старуху Инш разлучили с ее дочерью, Маргарет Тейлор, ребенком восьми лет от роду, которая была служанкой у Маргарет Беркли, главной обвиняемой. Эта девочка, нянька грудного ребенка Маргарет Беркли, либо от страха, либо из любви ко лжи, которая, как мы видели, свойственна детям, заявила, что она присутствовала в мгновения, когда лепились роковые фигурки из глины, и что при кидании тех в море ее хозяйке Маргарет Беркли и матери помогали другая женщина и девушка четырнадцати лет от роду, которая жила у мэра.

Свидетельство этой девочки изобиловало противоречиями и не совпадало с признанием Стюарта, так как содержало иные подробности. Тем не менее, ее слова признали истинными, особенно потому, что девочка подтвердила присутствие в доме черной собаки. Собака, согласно ее показаниям, выпускала пламя из пасти и ноздрей, дабы светить колдуньям во время чтения заклинаний. Девочка подтвердила свои показания даже в присутствии матери, только утверждала, что Изобель Инш в заброшенном доме у порта стояла позади всех и не кидала глиняные фигурки в море. За помощь и сохранение всего в секрете хозяйка якобы обещала девочке пару новых туфель.

Джона Стюарта допросили заново, на очной ставке с ребенком он признал, что девчонка была с ними, и привел удивительнейший рассказ о своих связях со страной эльфов, подобного которому мы не встречали нигде.

Тайна, которую считали столь хорошо сокрытой, явилась на всеобщее обсуждение, судьи и священники взялись за Изобель Инш, принуждая ее сказать правду, и она наконец призналась, что присутствовала при уничтожении фигурок корабля и моряков, но постаралась обставить свое признание так, чтобы отвести от себя подозрения в деятельном участии. Эта старуха даже допускала, что на нее повлияли сверхъестественные силы. Она обещала Бейли Данлопу (также моряку), который ее охранял, что если он отпустит ее, во всех его делах на море и на суше ему будет сопутствовать успех. В конце концов ее вынудили подтвердить, что на следующий день она полностью признается во всем, что знает. Оказавшись в столь затруднительном положении, несчастная женщина воспользовалась темнотой, чтобы совершить побег. Для этой цели она выбрала заднее окно подвала, хотя, как гласит отчет, там были «железные засовы, запоры, а на ней самой — кандалы», выбралась на церковную крышу, где оступилась, упала с высоты и сильно покалечилась. На допросе Бейли Данлоп опять уговаривал ее признаться, но бедная женщина взывала к милосердному суду и настаивала на своей невиновности до последней минуты жизни, отрицая все, в чем призналась ранее, и умерла через пять дней после падения с церковной крыши. Жители Ирвина приписывали ее смерть отравлению.

Круг обвиняемых начал сужаться, остались только Стюарт и Маргарет Беркли. Наступил день суда, и произошли следующие события, которые мы приводим по судебному протоколу: «Мой господин граф и владелец Эглинтауна (который проживает в миле от упомянутого города), прибыв в упомянутый город по настоятельной просьбе упомянутых судей, для оказания им поддержки, сочувствия и помощи в расследовании упомянутых дьявольских козней, поместил вышеупомянутого Джона Стюарта для его собственной безопасности до дня судебного разбирательства в надежную камеру, где к нему никоим образом не мог иметь доступа ни один человек до самого заседания суда, а во избежание наложения на себя рук сей Джон Стюарт был строго охраняем и закован в ручные кандалы. И в самый день разбирательства, когда за полчаса до заседания суда мистер Дэвид Диксон, священник Ирвина, и мистер Джордж Дунбар, священник Эйра, пришли к Стюарту, чтобы усовестить его, дабы воззвал он к Богу и просил прощения за свою прошлую безнравственную жизнь и за многолетнее служение дьяволу, Джон Стюарт согласился и произнес следующее: “Господи, меня так сторожат, что я не могу снять шапку или взять в рот кусок хлеба”. Сразу же после ухода от него священников за мошенником по требованию моего господина Эглинтауна послали стражу для очной ставки с женщиной из города Эйр по имени Джанет Боус, которую допрашивали суд города Эйра по обвинению в ведовстве и отправил в город Ирвин по этому делу. Полицейские, посланные за ним, нашли его висящим на двери камеры, в петле из конопляной веревки, видимо служившей прежде подвязкой или шнурком, длиной не более двух пядей, так что ступни преступника не доставали до земли на полдюйма; когда его вынесли из камеры, он еще был жив. Несмотря на все возможные меры, принятые для возвращения его к жизни, он преставился и кончил жизнь столь нечестивым образом при пособии своего господина дьявола. И поскольку в живых осталась одна лишь упомянутая ранее Маргарет Беркли и потому, что люди, вызванные на суд над ней и мошенником, который с помощью своего господина дьявола наложил на себя руки, присутствовали в упомянутом городе, и чтобы избежать подобного исхода с упомянутой Маргарет, судьи нашего короля, особенно вышеупомянутые входившие в комиссию, после совещания с упомянутым благородным лордом, чьи совет и участие главным образом и требовались и были получены, после тщательного изучения дела решили перед заседанием суда подвергнуть упомянутую Маргарет пыткам, дабы выяснить роль дьявола, с позволения

Господа Бога свершившего такое с соучастниками преступления, которые были свидетелями в деле и стали своими собственными убийцами. Применялись пытки, признанные самыми безопасными (как упомянутый благородный лорд заверил упомянутых судей): зажав босые ноги ведьмы в деревянные колодки, накладывали сверху железные бруски по несколько штук, один на другой, потом снимали и накладывали снова, и так несколько раз подряд; а бруски эти не повреждали даже кожи на ногах. Когда пытка началась, упомянутая Маргарет стала кричать и умолять ради Бога снять с ног железо — мол, тогда она правдиво обо всем расскажет. Когда же бруски убрали, она, как и прежде, стала от всего отпираться, а когда ее вновь принялись пытать, то закричала: "Уберите, уберите! Клянусь Богом, я вам все скажу!” И когда упомянутое железо снова сняли, она пожелала, чтобы милорд Эглинтаун, упомянутые четыре судьи и упомянутый мистер Дэвид Диксон, священник города, мистер Джордж Дунбар, священник Эйра и мистер Митчелл Уоллас, священник Килмарнока, и мистер Джон Каннингем, священник Делри, и Хью Кеннеди, мэр Эйра, явились к ней сами и отослали всех остальных, и тогда она честно, как перед Богом, поведает обо всем. Ее желание было выполнено, и она так и сделала. Эта женщина истинно верила в Господа, хвалила имя Господне, облегчая свое сердце и радуясь тому, что она, говоря правду, может славить его святое имя и разочаровывать врага рода человеческого».

Маргарет Беркли, молодая и жизнерадостная женщина, вела себя до сих пор как вспыльчивая, почти истеричная особа. Ее обвиняли безосновательно, единственным признаком ее вины было то, что она носила рябиновые бусы, чтобы заставить свою корову давать молоко, когда оно стало пропадать. Но «мягкая пытка» — странное сочетание слов, — которую посоветовал благородный лорд Эглинтаун (а именно: помещение ног в колодки и накладывание сверху железных брусков), победила ее решимость отрицать свою вину. После того она поведала о гибели корабля Джона Дейна, причем утверждала что все было затеяно с целью убить только ее деверя и мэра Трейна, а команду губить не хотели. Одновременно она обвинила в колдовстве некую Изобель Кроуфорд, которую также вскорости допросили и которая от большого страха призналась во вменяемом ей преступлении, главную вину оставив за самой Маргарет Беркли.

Было назначено судебное расследование, когда в суде вдруг появился Александр Дейн, муж Маргарет Беркли, вместе с адвокатом, который защищал его жену. Очевидно, вид супруга пробудил в женщине некоторую надежду и желание жить, поскольку когда адвокат спросил заключенную, не желает ли она, чтобы ее защищали, она ответила: «Как вам угодно. Но все, в чем я призналась, вырвали у меня пыткой. Богом клянусь, все, что я говорила, ложь!» А затем с чувством добавила: «Вы слишком долго шли». Суд присяжных, ничуть не растроганный семейной сценой, придерживался мнения, что признание обвиняемой не могло считаться следствием пытки, так как железные бруски не воздействовали на ее тело в момент признания, хотя и лежали поблизости в качестве средства устрашения.

В итоге присяжные в один голос заявили, что Маргарет Беркли виновна. Удивительно, что она опять вернулась к своим показаниям после объявления приговора и умерла, подтвердив их,— это можно объяснить либо невежеством и глупостью предполагаемой ведьмы, и вправду бормотавшей какие-то невразумительные заклинания, либо тем, что притворное раскаяние в своем проступке, пусть даже воображаемом, было единственным способом получить хоть малую толику сочувствия ее смерти. Замечательно, что она умоляла судей, чтобы Изобель Кроуфорд, женщине, которую она сама и обвинила, не было причинено никакого вреда.

Маргарет Беркли задушили у позорного столба, а тело сожгли; перед смертью она полностью раскаялась. В те времена костер под очередной жертвой, как правило, разводили, раздувая тлеющие угольями костра жертвы предыдущей. До несчастной Маргарет Беркли сгорели в пламени уже три ведьмы, однако судьи, возмущенные природой преступления, столь гнусного для людей, чья жизнь связана с морем, не удовлетворились этим и привлекли к ответственности Изобель Кроуфорд, оговоренной Маргарет Беркли. Для суда над Изобель собрали новую комиссию, и после того, как священник Ирвина мистер Дэвид Диксон вознес прочувствованную молитву Богу, упрашивая вразумить грешницу, Изобель Кроуфорд подвергли пыткам железными брусками, как и в случае Маргарет Беркли.

Она выдержала пытку с невероятной стойкостью и «без малейшего стона или восклицания, выдержала более тридцати стоунов[238] железа, положенного ей на ноги, ничуточки даже не поморщившись». Но когда бруски переместили выше, вся ее стойкость мгновенно исчезла, и она разразилась ужасными криками (хотя на самом деле ей на ноги положили всего три бруска): «Уберите, уберите!» После прекращения пытки она призналась во всем, в чем ее обвиняли, а также в связи с дьяволом, длившейся несколько лет. Приговор был соответственным. На костре она отрицала все свои предыдущие признания и умерла без какого-либо признака раскаяния, несколько раз прерывая молитву священника и наотрез отказавшись простить палача.

Эта трагедия произошла в 1613 году и была записана во всех подробностях, вследствие чего мы сегодня имеем в своем распоряжении самый тщательный, самый детальный отчет о шотландских процессах над ведьмами, — и из этого страшного документа, в частности, видно, как обвиненные в ведовстве женщины, покинутые Богом и людьми, лишенные всякого сочувствия, подвергаемые пыткам, изничтожаемые презрением, отказывались от борьбы за жизнь, предпочитая во всем признаться и тем приблизить свою участь, нежели сражаться за жизнь и доброе имя. В упомянутом выше случае казнили четверых — по обвинению в кидании в море глиняных фигурок, несмотря на противоречия в свидетельских показаниях, невзирая на то, что по-прежнему оставалась неизвестной точная дата гибели корабля, то есть нельзя было провести прямой связи между ведьминским ритуалом и кораблекрушением. Едва ли человек, хоть сколько-нибудь разумный, прислушался бы к подобным обвинениям, а между тем схожие основания и по сей день служат основой для веры в существование колдовства.

Признания, добытые вышеупомянутыми методами, вызывают, пожалуй, наибольшее подозрение у непредубежденного судьи; даже если они даны добровольно, необходимо получить непротиворечивые свидетельские показания.

Здесь мы поставим точку в нашем изложении истории шотландского колдовства; прибавим лишь, что сотни, если не тысячи людей, на протяжении двух столетий расстались с жизнью по неподкрепленному обвинению в сношениях с дьяволом — иными словами, столь же безвинно, как ирвинские ведьмы. Впрочем, следует, наверное, вспомнить еще об одном случае, наиболее громком из всех, относящихся к этой области юриспруденции. Речь идет о знаменитом деле майора Вейра и его сестры.

Дело этого злодея-колдуна выделяется из общего ряда прежде всего тем, что обвиняемый был человеком достаточно высокого общественного положения (сын джентльмена, его мать принадлежала к благородному семейству из Клайдсдейла), а такие люди редко встречались среди колдунов. Еще замечательнее тот факт, что Вейр принадлежал к ковенантерам[239], причем к наиболее ревностной их части. В годы правления Кромвеля он пользовался доверием власть предержащих, и в 1649 году стал командиром городской стражи Эдинбурга и получил звание майора. На своем посту он проявил обычную для того времени жестокость, беспощадно казнив тех роялистов, которые оказались в пределах его досягаемости. У майора была сестра, старая дева, которая вела хозяйство и страдала лунатизмом (каковое обстоятельство он пытался скрыть своим служебным и религиозным рвением). Майор обладал даром составлять и читать проповеди, его нередко приглашали к больным, чтобы «отчитать» хворь; но некоторое время спустя стали подмечать, что он — это гораздо легче заметить, нежели объяснить — словно утрачивает свой талант, если у него в руке нет трости особой формы (а с этой тростью он почти не расставался). Отсюда было недалеко до подозрений в сношении с нечистой силой, якобы заключенной в упомянутой трости.

Майора арестовали на основании слухов, распространявшихся по округе и касавшихся постыдных занятий, в которых он признавался, похоже, без малейшего раскаяния. Отвратительные распутства, в которых этот злодей и лицемер признался, были таковы, что хотелось верить, будто большинство из них произведено на свет испорченным воображением. Когда он закончил свои признания, то заявил, что не поведал и о сотой части совершенных им преступлений. С того мгновения он не отвечал на вопросы и не думал молиться, утверждая, что не надеется когда-либо спастись от Сатаны, а потому не видит необходимости сердить последнего напрасными отречениями.

Колдовство майора, похоже, доказывалось только его признанием, так как обвинительный акт был основан главным образом на том же самом документе, в котором майор утверждал, что никогда не видел дьявола, так как все встречи происходили в темноте. Ему вынесли смертный приговор, который был приведен в исполнение 12 апреля 1670 года у Галлоу-хилл, между Лейтом и Эдинбургом. Он умер, не раскаявшись, словно хотел подтвердить мнение, что изнемог от своего рода меланхолического бешенства, последствия, может быть, угрызений совести, которые, впрочем, вынудили его не раскаяться, а отчаяться. Видимо, его сожгли заживо.

Его сестра, с которой майор, как предполагалось, имел кровосмесительную связь, также была приговорена к смерти; она рассказала намного больше, нежели удалось узнать от майора.

Прежде всего она поведала о своей связи с королевой фей и призналась, что та ей помогла спрясть огромное количество пряжи. По поводу своего брата показала, что однажды в полдень какой-то человек явился к ним на огненной колеснице и пригласил в гости к другу в Далкейт, где ее брат получил известия о битве в Ворчестере[240]. Никто, кроме них самих, не видел, какой у них был экипаж. На эшафоте эта женщина, собираясь, как она заявила, «умереть позорнее некуда», едва не обнажилась перед народом и без видимого страха поднялась по естнице к палачу. Ее последние слова были вполне в духе той секты, к которой так долго принадлежал ее брат. «Многие, — сказала она, — плачут и скорбят о бедных, старых и убогих, но увы, немногие оплакивают нарушенный Ковенант».

Шотландское прелатство, которое ковенантеры забрасывали обвинениями в связях с дьяволом, обрадовалось возможности ответить на обвинения в этой порочной связи.

Доктор Хайкс, автор «Thesaurus Septentrionalis» ( «Трактата о севере»), опубликовал книгу, рассказывающую о майоре Вейре и деле Митчелла, который стрелял в архиепископа Сент-Эндрюса. Эта книга под названием «Новый Равальяк»[241] была написана с недостойной целью выдвинуть против секты, к которой принадлежал колдун и убийца, обвинение в якобы совершенных ими преступлениях.

Конечно, ни одна из историй о колдовстве и черной магии, столь распространенных в Эдинбурге и окрестностях, не произвела такого сильного впечатления на умы, как история майора Вейра. Дом, в котором проживали он и его сестра, все еще показывают при въезде в Вестбоу; этот дом, как могут убедиться наши читатели, взглянув на фасад, имеет мрачный вид, очень подходящий для жилища некроманта. В разные времена он служил лавкой медника, складом корпии (и в моей юности использовался как раз для этого), ни одно семейство не занимало этот притон греха под жилье; разве что дерзкий мальчишка из Высшей школы, решился бы подойти к мрачным развалинам, рискуя увидеть былых сообщников майора, шествующих по апартаментам, или услышать шум колеса некромантов, которое обеспечивало его сестру пряжей. В то время, как я пишу эти строки, сей последний оплот суеверий готовится к слому — проводимая в квартале реконструкция придаст предместью безупречный вид и ликвидирует этот источник беспокойства местных жителей.

По мере того как общество становилось образованнее, дворянство и духовенство Шотландии начали стыдиться легковерия своих предков, и преследования колдунов хотя и не прекратились полностью, но стали редки. Сэр Джон Клерк, ученый и собиратель древностей, дед известного позднее Джона Клерка из Элдина, имел честь быть среди первых, кто уклонился от работы в комиссии по делам о колдовстве, куда его назначили в 1678 году; он сухо сослался на то, что не чувствует себя в достаточной степени колдуном, чтобы судить других. Аллан Рамсей[242], его друг, выразил мнение сэра Джона и многих других уважаемых особ в «Нежном пастушке» — стихотворении, основу которого составляет воображаемое колдовство Мауса.

Тем не менее проблески здравого смысла в одном более чем удивительном случае были затуманены древним суеверием.

В 1676 году сэр Джордж Максвелл из Поллока, видимо человек меланхолический и мнительный, уверил себя, что он околдован и приговорен к смерти шестью колдунами — одним мужчиной и пятью женщинами, которые сговорились истязать глиняную фигурку, похожую на него. Главным свидетелем по данному делу была девушка-бродяжка, притворявшаяся глухонемой. Но так как ее притворство позднее было раскрыто, а сама она наказана, логично сделать вывод, что она сама изготовила изображение сэра Джорджа, и так оно и оказалось — потом фигурку нашли по полученным от девушки признаниям. Тем временем пятеро обвиняемых были казнены, а шестая избежала наказания только из-за слишком юного возраста. Еще более замечательный случай произошел в Пейсли в 1697 году, когда главным свидетелем оказалась девочка лет одиннадцати от роду, дочь Джона Шоу из Баргаррана. Эта несчастная девчушка, поссорившись со служанкой, имитировала состояние одержимости — столь успешно, что по ее обвинениям были осуждены не менее двадцати человек. Из этих бедняг пятеро были казнены, не считая Джона Рида, который повесился в тюрьме или, как милосердно замечено в отчете, был задушен вселившимся в него дьяволом, дабы он не разоблачил дьявольских козней. Но даже те, кто верил в колдовство, начинали сомневаться в действенности преследований. «Я признаю, — говорит преподобный мистер Белл в своем “Трактате о колдовстве”, — что при охоте на ведьм и при поисках доказательств против этих несчастных и доведении дел до суда было нанесено много ущерба достойным и невиновным людям; часто преклонный возраст, бедность, особые черты характера, дурная слава и тому подобные основания, не заслуживающие упоминания в суде, тем не менее толкали многих на подозрительность по отношению к соседям, несмотря на общеизвестное христианское милосердие. Последний случай, о котором нам известно, произошел на западе и связан с процессом о колдунах, имевших дело с дочерью помещика Баргаррана в 1697 году, то есть тогда, когда люди более достойные и зажиточные, чем большинство их клеветников, объявлялись колдунами и обвинялись в нечестии в основном благодаря абсурдной доверчивости тех, кто в иных отношениях был достойным проповедником Евангелия, а также некоторых особо приверженных вере людей в городе Глазго и его окрестностях».

Те, кто сомневался в необходимости закона о преследованиях колдунов или разумности его применения, начали протестовать. В 1704 году в Питтенвиме произошел ужасный случай проявления народного фанатизма. Бродячий бездельник, подверженный припадкам, обвинил в колдовстве двух женщин, которых вследствие этого схватили и поместили под стражу с обычными строгостями. Одна из арестованных, по имени Джанет Корнфут, сбежала из тюрьмы, но, к несчастью, была схвачена и приведена обратно в Питтенвим, где попала в руки разъяренной толпы, состоявшей из рыбаков. Судьи не предприняли никаких попыток ее спасти, и толпа потешила душу, забросав несчастную камнями и протащив на веревке между кораблем и берегом. Когда же обессиленная Джанет очутилась на суше, ее накрыли досками и навалили сверху камни, так что она задохнулась. Поскольку расправа над Джанет Корнфут своей жестокостью превзошла даже бытовавшие в ту пору законы против колдовства, городские судьи и священники подверглись общественной обструкции. В ответ они ревностно защищались в печати. Власти выжидали, рассчитывая прикрыть дело, но случилось так, что во время мятежа, вызванного недовольством по поводу союза с Англией, убийцы избежали наказания, которого требовало это ужасное преступление. Все-таки было кое-что положительное в том, что этот жуткий случай стал известен повсеместно. Общественное мнение взывало к ценностям, о которых любят порассуждать адвокаты, — к здравому смыслу и человеколюбию. Высшие судейские чиновники воспользовались обстановкой, чтобы утвердить свою власть на местах и обеспечить себе право принимать решения по поводу преследований колдунов (ранее из опасения перед народным неодобрением это право передали низшим судебным инстанциям).

В 1718 году известный адвокат, Роберт Дандес из Арнистона, впоследствии королевский адвокат, написал резкое письмо-порицание шерифу Кайтнесса по поводу того, что последний пренебрегает официальными сообщениями о недавних случаях колдовства в своем графстве. Адвокат напомнил местному судье, что обязанность судей на местах в таких случаях — связаться с Тайным советом и выяснить, во-первых, являются ли эти дела предметом судебного разбирательства или нет, а если да, то каким судом и каким образом они будут разбираться. Он также привлек внимание судьи к сообщению, что тот собирается рассматривать одно дело, «которое слишком сложно, чтобы разбирать его без тщательного обсуждения, выходящего за пределы юрисдикции низшего суда». Шериф прислал свои извинения — и протокол предварительного допроса (precognition[243]) по делу, которое нам представляется одним из самых бессмысленных. Некий плотник по имени Уильям Монтгомери имел так много кошек, которые, как утверждала служанка, «разговаривали между собой», что впал в ярость от скопища животных у него в доме и, схватив нож (шотландский кинжал с широким лезвием) и свое профессиональное орудие (топор), напугал их так, что они успокоились на всю ночь. Как было сказано, погибли две ведьмы, перекинувшиеся в кошек. Дело третьей ведьмы, Нин Джилберт, завершилось иначе. У нее была сломана нога, поврежденная конечность усыхала и наконец совсем отвалилась, поэтому ведьму поместили в тюрьму, где она в конце концов и умерла; оставался вопрос о том, был ли возбужден какой-либо процесс против людей, которых она наверняка оговорила в своем вынужденном признании. Господин адвокат, как можно предположить, прекратил дальнейшие разыскания по этому делу.

В 1720 году несчастный юноша, третий сын лорда Джеймса Торфичена, вбил себе в голову, по наущению, как было сказано, мошенника-гувернера, что должен изображать одержимого, а вину за это возложил на нескольких старых ведьм из деревушке Калдер, около которой находилось имение его отца.

Женщин взяли под стражу, одна или две из них погибли в тюрьме, но королевский Тайный совет не начал судебного разбирательства. Благородная семья также начала догадываться об обмане. Юношу отправили служить во флот, хотя он утверждал, что на борту у него опять начнутся приступы; дисциплина на корабле оказалась слишком суровой для того, чтобы он мог пустить в ход свои хитрости; со временем он стал хорошим моряком, отважно помогал при обороне корабля от пиратов Ангрии[244] и кончил жизнь, утонув во время шторма.

В 1722 году помощник шерифа Сатерленда, капитан Дэвид Росс из Литтлдина осмелился, грубо нарушив установленные правила, вынести последний в Шотландии смертный приговор ведьме. Жертвой была безумная старуха, принадлежавшая к церковному приходу Лота, она настолько не отдавала себе отчета в своих действиях, что обрадовалась костру. У нее была дочь, хромая и увечная; это обстоятельство суд объяснил тем, что девочке было предназначено превратиться в лошадь и что ее подковал дьявол. Не похоже, чтобы кто-либо понес наказание за злую шутку закона над беспомощным созданием; впрочем, дочь старухи прожила столь долго, что получила благотворительное пособие от нынешней маркизы Стаффордской, урожденной графини Сатерлендской, в обширных владениях которой, как известно, жизнь бедняков более легка, чем везде.

Со времени этого прискорбного происшествия в Шотландии больше не было умышленного преследования ведьм, если не считать взрывов народного возмущения против людей, подозреваемых в колдовстве, чему можно было бы привести несколько примеров. Иногда еще встречаются остатки суеверий, чернь, несомненно, все еще соблюдает обычай ставить метку «выше дыхания»[245], как это называлось, и применять другие средства против наговоров, из чего следует, что вера в колдовство все еще дремлет в отдаленных уголках и может пробудиться с пролитием крови.

Приведем еще один или два примера, главным образом потому, что эти факты известны самому автору.

В отдаленном районе в горах на севере и северо-западе Шотландии невежественная и злая женщина, видимо, действительно замышляла уничтожить имущество соседа. Она подложила в коровник, или хлев, как мы его называем, горшок из обожженной глины, содержащий пучки волос, обрезки ногтей и прочий мусор. Страшный заговор был раскрыт, о замысле догадались, и ведьму разорвали бы на кусочки, когда бы не смелая и решительная дама, жившая по соседству, которая собрала своих людей (хотя им это и не очень понравилось) и вырвала несчастное создание из рук местных жителей. Упомянутый выше мусор теперь находится у меня.

Около двух лет назад были сломан коровник в городе Далкейт, и под каменным порогом нашли высушенное сердце какого-то животного, все истыканное булавками — для отвода колдовских заговоров против домашнего скота. Среди бесчисленных стад, спускающихся каждый год с северных нагорий Шотландии на южные равнины, всегда есть бычок с забавным узлом на хвосте; эта защита от сглаза или от дьявольского заговора.

Последний шотландский рассказ относится к 1800 году или вскоре после того, и мне хорошо известны все обстоятельства этого дела. Голод в последние годы XVIII столетия и в начале нынешнего отразился на всех, но особенно был тяжек для бедняков. Одинокая старая женщина, проживавшая в диком и почти безлюдном месте, выращивала цыплят, а это требовало так много времени и приносило столько хлопот, что джентри и даже жены фермеров часто покупали подросших цыплят, не желая возиться с их пестованием. Поскольку пожилая женщина, о которой идет речь, преуспела в этой жизни более соседей, завистники обвиняли ее в незаконных доходах; правда, она, по всей видимости, не очень встревожилась, узнав про такое обвинение. Но она предчувствовала приближающийся голод, главным образом потому, что фермеры не хотели продавать зерно даже в тех очень умеренных количествах, которые она могла оплатить и без которого ее маленький птичник неминуемо должен был опустеть. Расстроенная этим обстоятельством, женщина пошла к соседу-фермеру, добросердечному, разумному, честному человеку, и попросила у него продать ей ведро овса. «Соседушка, — сказал фермер, — я очень сожалею, что вынужден тебе отказать, но мое зерно замерено для ярмарки в Далкейте, повозки уже загружены, и снова открывать мешки ради такой мелочи значит нарушить все мои подсчеты. Это сплошные заботы и неудобства, так что мой тебе совет — попробуй купить у других». Получив такой ответ, старушка дала волю своему нраву, разбранила богатого фермера и пожелала всяческого зла его товару. Они расстались после сердитых пререканий, и, конечно же, когда фермерские повозки пересекали вброд реку ниже усадьбы, с одной из них соскочило колесо и пять или шесть мешков зерна пострадали от воды. Добрый фермер не знал, что и думать обо всем этом; были два обстоятельства, казавшиеся старику достаточными для обвинения в колдовстве — Damnum minatum et malum secutum. Он поспешил посоветоваться с шерифом графства, скорее как с другом, чем как с судьей. Шериф сообщил, что законы против ведьм отменены и трудно будет убедить суд в истинности обвинений. Как ни удивительно, сама обвиняемая долго отказывалась верить шерифу. Тому даже пришлось ее припугнуть: мол, если она не станет выбирать выражения, то соседи того и гляди примут ее за настоящую ведьму, а последствия этого могут быть самыми непредсказуемыми.

«В то же самое время, — прибавил он, — никто не думает, что вы и вправду навели на кого-то порчу». Женщину слова шерифа скорее раздосадовали, чем обрадовали. «Вам или вашим родственникам, сэр, я бы ничего дурного не пожелала, — заявила она, — но вот в чем беда: когда со мной плохо обращаются и я начинают злиться и говорю слишком быстро, что-то обязательно происходит».

В общем, она настаивала на том, что может влиять на судьбу других людей своими словами и пожеланиями; в другое время подобное заявление привело бы ее на костер. Ныне же времена, слава Богу, более спокойные, и эта история вряд ли бы заслуживала упоминания, когда бы она не сопровождалась теми же самыми обстоятельствами, которые оборачивались в предыдущие столетия роковой развязкой. В наше время вера в колдовство почти иссякла, поддерживают ее разве что те полубезумные личности, которые в ряду случайных событий и не менее случайных совпадений непременно находят закономерность. В прежние годы всем им был бы уготован позорный столб. Автору известен один ипохондрик, который верит, что является жертвой шайки ведьм, и приписывает свою болезнь их чарам, не желая ничего, кроме возвращения былых дней, когда ведьм преследовали по суду.

Письмо X.

Мистические искусства, не связанные с ведовством. — Астрология. — Ее значение в XVI и XVII веках. — Глубокое невежество тех, кто занимался ею. — Рассказ Лилли о своей жизни и том времени. — Астрологическое общество. — Доктор Лэм. — Доктор Форман[246]. — Создание Королевского общества. — Патридж. — Связь астрологов со спиритами. — Доктор Дан. — Ирландские суеверия (бэнши). — Те же суеверия в шотландских горах. — Брауни. — Призраки. — Представления древних философов по этому вопросу. — Расследования случаев настоящего времени. — Свидетельство призрака против убийцы. — Призрак сэра Джорджа Вильерса. — Рассказ о графе Сент-Винсенте, британском государственном чиновнике. — О привидении во Франции. — О втором лорде Литтлтоне. — О Билле Джонсе. — О Джарвис Метчем. — Суд над двумя шотландскими горцами за убийство сержанта Дэвиса, раскрытое призраком. — Беспорядки в Вудстоке в 1649 году. — Мошенничество со стоквеллским призраком. — Аналогичный случай в Шотландии. — Призрак является акцизному чиновнику. — Рассказ о беспокойном доме, умиротворенном благодаря настойчивости хозяина. — Призрак в Плимуте. — Клуб философов. — Приключение призрака у фермера. — Обман старого солдата. — Рассказы о призраках, рекомендуемые искусными авторами, которые их придумали. — Призрак мистера Вила. — Свидетельство призрака Дантона. — Влияние пейзажа на усиление способности видеть призраков. — Различия в разные периоды жизни. — Ночь в замке Глэммис в 1791 году. — Визит в Данвиган в 1814 году.

В то время как чернь пыталась заглянуть во тьму грядущего с помощью колдунов или предсказателей, люди высокого звания имели свою собственную, королевскую тропу на наблюдательный пункт в самой возвышенной части terra incognita ( неведомой земли).

Казалось, грядущее возможно познать несколькими путями. Физиогномика, хиромантия и другие фантастические искусства предсказаний предлагали свою мистическую помощь и советы. Но путь, наиболее льстящий человеческому тщеславию и в то же время наиболее приятный для людской доверчивости, рисовала астрология, королева мистических наук, которая говорила тем, кто верил в нее, что планеты и звезды влияют на будущее и определяют судьбу смертных и что мудрец, овладевший этой наукой, может предсказать довольно близко к правде грядущее, шансы человека на успех в жизни или в браке, расположение к нему сильных мира сего, а также ответить на любые другие сиюминутные, как их называли, вопросы, интересовавшие того или иного человека; требовалось только знать точный момент своего рождения. Последнее в XVI и большей части XVII века было необходимым условием, чтобы астролог мог создать схему положения небесных тел, которая открыла бы всю жизнь человека, со всеми событиями в его жизни, его прошлым, настоящим и тем, что еще произойдет.

Воображение человеческое подобная перспектива восхищала, и в XVI веке занятия этой фантастической наукой были уделом людей серьезных, людей, чьи представления о жизни и чьи достижения служили ориентиром для прочих. Сам Фрэнсис Бэкон верил в истину, которую можно обнаружить с помощью астрологии, если правильно применять последнюю, проводя таким образом различие между ремеслом и искусством, то есть между тем, чем занимались обычно, и тем, чем можно и должно заниматься. Но вдумчивое использование астрологии, даже научи ему Бэкон, не соответствовало характеру тех, кто, воспламененный надеждами на обретение преходящих благ, претендовал на толкование языка звезд. Почти все другие пути мистического знания вели к бедности, даже алхимик, хотя и говорил о бесконечных сокровищах, награде своим трудам, жил, перебиваясь надеждами, столь же невещественными, как дым над его тиглем.

А профессия астролога сулила немедленную оплату трудов. Астролог богател благодаря радужным надеждам и безрассудной доверчивости тех, кто советовался с ним, и жил, обманывая других, вместо того, чтобы голодать, обманывая себя.

И самые мудрые обманывались призрачной идеей сверхъестественного влияния, со времен Валленштейна[247] до Бонапарта. Успехи вселяли уверенность в фаталиста, вдохновленного верой во влияние своей звезды. Науке в подобном случае следовали мало; ремесленники, не сомневавшиеся в своих предсказаниях, постепенно начинали выказывать болезненное тщеславие, и место отважных борцов за истину было занято людьми пусть иногда гениальными, но склонными к обману, людьми, чьи ответы, как у оракулов во время оно, основывались на стремлении обмануть, людьми, которые, если им порой удавалось возвыситься и достичь благополучия, часто оказывались заодно с мошенниками и бездельниками. Достаточный запас нахальства и смутное знание необходимых терминов оказывались единственным багажом новоявленного «мага».

Естественным следствием деградации астрологов была деградация астрологии. Лилли220, который написал «Историю моей жизни и моего времени», описывает в своей любопытной книге самых выдающихся современников, имевших отношение к астрологии, и почти всех без исключения называет никчемными вымогателями, предающимися пороку и обманывающими ближних самым вопиющим образом. Из того что мы узнали о нем самом: Лилли, невежественный простолюдин, едва ли не фанатик по темпераменту, очень хорошо умел дурачить других, и, может быть, сам обманывал себя; быть может, он прочитал в наиболее удачный период своей жизни некоторые астрологические книги и счел себя достойным давать советы тем, кто был менее ловок. Публика проглатывала все эти астрологические надувательства, хоть они и исходили от никудышного авторитета.

Астрологи рассуждали о гражданской войне в Англии; и король, и лидеры парламента стремились узнать у Лилли, Уортона или Хедбери то, что те прочли в небесах. Лилли был осмотрителен, искусно правил своим пророческим судном, так чтобы всегда ловить ветер судьбы. Ни один человек не мог лучше него раскрыть по различным предзнаменованиям все злоключения короля Карла, сразу после того, как те происходили. Во времена республики он предвидел гибель монархии, а в 1660 году прежние пророчества не помешали ему возвестить о реставрации Карла II. Он пользовался доверием даже среди представителей высшего сословия — Обри и Эшмол,— оба называли себя его друзьями, будучи людьми, без сомнения, чрезвычайно доверчивыми в том, что касается мистических искусств.

Раз в год астрологи устраивали общественные обеды или банкеты, где мошенники повелевали компанией глупцов, которые ввели термин «филоматы», то есть любители математики; этим именем все еще называли тех, кто осмеливался следовать мистической науке предвидения, наиболее противоречащей точным наукам. Элиас Эшмол, «самый почетный эсквайр», которому посвящена «Жизнь» Лилли[248], редко пропускал эти мероприятия; более того, несколько здравомыслящих и образованных людей почитали за честь бывать на этих встречах. Форсайт Конгрива[249], невежа, изображающий провидца, посвященного в тайны астрологии и родственных ей наук, был в то время обычным явлением в обществе.

Но астрологи XVII столетия не ограничивались звездами. Не было такой области мошенничества, в которой бы они не подвизались. Они выступали как сводники и как знахари, продавали яд для самых низменных целей. По этим причинам простые люди не терпели астрологов, как и колдунов из своего окружения. Доктора Лэма, которому покровительствовал герцог Бэкингемский, как и другие потерявшие милость фавориты склонявшийся к астрологии, в 1640 году разорвала на куски разъяренная толпа в Лондоне, а его тринадцатилетнюю служанку позднее повесили в Солсбери. В истории с отравлением сэра Томаса Овербери во времена короля Иакова замешан доктор Форман, другой деятель того же сорта, что и доктор Лэм, который консультировал графиню Эссекскую — как ей лучше вести грязную интрижку с графом Сомерсетом.

Форман умер перед тем, как все открылось, иначе бы ему грозила виселица, как это случилось со всеми, кто был связан с этим делом, кроме самых главных участников, жестоких авторов преступления. При расследовании дела в суде было представлено несколько маленьких кукол. Часть публики рассматривала их с ужасом, как принадлежность самых страшных колдовских ритуалов. Было даже сказано, что в зал суда для их опознания едва не привели самого дьявола. А прочие присутствующие видели в них только детские игрушки, на которых портные, как и сейчас, показывали новые фасоны одежды.

Королевское общество, созданное совсем с иными целями, нежели преследование астрологов, всячески стремилось развеять астрологический миф и неявным образом дискредитировало эту профессию. Хотя люди невежественные продолжали доверять «филоматам», это прозвище постепенно стало вызывать насмешки и презрение. Когда сэр Ричард Стил[250] основал газету «Гардиан», то под именем Нестора Айронсайда, астролога, он публиковал в ней соответствующие прогнозы. Один прогноз предсказывал смерть человека по имени Партридж, который когда-то был сапожником, а потом выпускал «Астрологический альманах»; это пророчество привело к спору, подхваченному Свифтом и другими острословами. Элегия Свифта, посвященная тому же человеку, — один из последних случаев, когда астрология привлекла внимание лучших людей Англии.

Эта опозоренная наука имеет право быть упомянутой в «Трактате по демонологии», потому что первые астрологи, хоть они и отрицали применение некромантии, то есть незаконной, или черной, магии, претендовали на связь с различными духами в соответствии с принципами философии розенкрейцеров. Они утверждали, что могут привлечь и заточить в кольце, зеркале или камне фею, сильфиду или саламандру, заставить их являться по зову и давать ответы на вопросы, ответ на которые требуется клиенту. Любопытно, что сам мудрец не утверждал, что видит духов; клиент вынужден был доверяться третьей стороне, мальчику или девочке, обычно в возрасте половой зрелости. Доктор Ди[251], прекрасный математик, имел такой волшебный камень; говорят, что он был обманут насчет духов, якобы заключенных в этом камне, а обманул его некто Келли[252], ассистент доктора. Несчастный Ди разорился и опозорил свое имя. Его волшебный камень сохранился и среди других курьезов находится в Британском музее. Суеверие того же сорта было выказано знаменитым графом Калиостро во время интриги с бриллиантовым ожерельем, в которой так неудачно оказалась замешанной покойная Мария-Антуанетта.

Не останавливаясь на обычных мошенниках, о которых сейчас редко можно услышать, мы кратко упомянем теперь некоторые суеверия, распространенные некогда во всех странах Европы, но сейчас встречающиеся только там, где население осталось «чистокровным», то есть не смешалось с другими народами. Одним из самых красивых является ирландское, которое известно в древних семьях, находящихся под покровительством бэнши, или домашних фейри, чье предназначение, по-видимому, состоит в том, чтобы стенать, извещая о приближении смерти кого-то из домашних. О бэнши недавно в подробностях писал мистер Крофтон Крокер и другие, так что я позволю себе не повторяться. Если мои сведения верны, духи, извещающие стонами о приближении смерти, являются только в семьях чисто милезианского корня[253] и никогда не навещали никого из потомков гордых нормандцев или смелых саксов, которые последовали за знаменем графа Стронгбоу, а еще менее того авантюристам поздних времен, которые получили поместья на Зеленом острове.

Отдельные семьи в горных районах на севере и северо-западе Шотландии издавна утверждали, что им ведомы духи, подобные ирландским бэнши. Однако эти духи, чей облик и способ появления в разных случаях различны, не ограничивались оповещением о смерти тех, чьи дни сочтены. Горцы добавили к перечисленному иные «виды услуг» — предупреждение об опасности в битве, охрана и защита наследника от детских напастей; временами эти духи вмешиваются даже в забавы вождей и указывают наилучший ход при игре в шахматы или карты. Среди тех духов, которые соблаговолили удостоить людей своим появлением в последние годы, упомянем предка клана Маклинов из Лох-бея. Перед смертью кого-либо из членов рода призрак скачет вдоль берега моря у замка, предрекая печальное событие криками и жалобным плачем. Рассказывают, что призрак ездил кругами и издавал свои смертные крики в течение нескольких лет, после чего клан нисколько не удивился, узнав, что храбрый глава рода умер в Лиссабоне, где он служил под началом лорда Веллингтона. Более низкого происхождения и занятий был шотландский домовой — уже упоминавшийся родич Робина Доброго Малого из старой доброй Англии. Этого духа легко было изгнать; как говорилось, ему отказывали в найме предложением одежды или пищи, но многие из простолюдинов не спешили расставаться со столь полезным работником, который служил без платы или иного вознаграждения. И вообще, отказываться от помощи домашнего духа во все времена было небезопасно. Так, Бранд сообщил нам, что некий молодой человек с Оркнейских островов «привык готовить эль и одновременно читать Библию, на что некая старушка сказала ему — брауни недоволен, и если он не прекратит совмещать эти занятия, то больше не получит помощи от брауни. Однако юноша считал, что Библия для него важнее, и потому был для брауни все равно что бельмо на глазу, поскольку всякий раз забывал сделать домашнему духу какое-либо подношение. Из-за этого, когда он варил пиво, первая и вторая порции были обычно отвратительны на вкус, сусло теряло свои свойства, переставало действовать и остывало; тем не менее на третий раз эль получался отменный. Иными словами, святая книга оказалась сильнее нечисти, и с тех пор брауни уже никому не мешал».

Другой рассказ того же содержания касается леди из Уйста, которая по религиозным мотивам отказалась от обычного подношения домашнему духу. Первые две порции пива не получились, но третья удалась, и брауни потерял свой приработок, к которому привык за долгие годы; разочарованный, он покинул ставший негостеприимным дом, где его услуги так долго и добросовестно оплачивались. Последним местом на юге Шотландии, которое, как принято считать, почтил и облагодетельствовал пребыванием брауни, был Бодсбек в Моффатдейле. Этот случай стал темой занимательного рассказа мистера Джемса Хогга, гения-самоучки из Эттрикского леса[254].

Эти отдельные суеверия, однако, слишком случайны и уже стерлись в памяти, чтобы имело смысл их обсуждать. Веру простых людей в фейри мы уже рассмотрели, но нужно сказать и о других видах суеверий, свойственных человечеству повсеместно, столь глубоко укоренившихся в человеческой вере, что они уцелели, когда все прочие подобные фантазии полностью утратили свое влияние. Мистер Крабб[255], с его обычной меткостью в выражениях, назвал веру в призраков «последней затянувшейся фантазией мозга». Нет ничего, на первый взгляд, более простого и естественного, нежели то, что может восстановить человеческая память и представить нашему воображению в совершенном сходстве, даже фигуру и особенности человека, с которым мы долго общались или образ которого отпечатался в нашем сознании с неизгладимой силой благодаря каким-то особым обстоятельствам, сопровождавшим встречи с ним. Сын нелегко забывает внешность любимого отца; по совершенно противоположным причинам в памяти убийцы отпечатывается выражение лица убитого им человека. Тысяча дополнительных обстоятельств, слишком очевидных, чтобы их повторять, касающихся предполагаемого появления умершего — самый обычный пример призрака, который когда-либо появлялся среди живых. Все, что говорили мы ранее относительно сверхъестественных явлений вообще, особенно применимо к вере в призраков, будь это даже случай, когда заблуждение возникает либо в возбужденном воображении, либо при органических нарушениях. Поэтому Лукреций, величайший скептик, считает существование призраков и частое их появление фактом настолько неоспоримым, что приходится с ним соглашаться; правда, он помещает призраков в класс явлений, наиболее противоречащих его взглядам. Поскольку он не допускает существования человеческой души и в то же самое время не отваживается исследовать феномен, как предполагается, связанный с царством мертвых, Лукреций вынужден согласиться с представлением о том, что тело состоит из нескольких оболочек, как луковица, и что самая дальняя от центра и самая тонкая из оболочек, будучи отделена смертью, продолжает странствовать вокруг места погребения, сохраняя точное подобие того, каким человек был при жизни.

Мы уже упоминали, что существует много рассказов о призраках, которые не стоит огульно называть ложью, поскольку нет сомнений, что люди, связанные с призраками по собственной воле, на самом деле верят в то, о чем говорят, и могут иметь уважительную причину для этого (хотя, разумеется, призрак в действительности не существует). Мы далеки, следовательно, от утверждения, что подобные рассказы обязательно лживы.

Легко предположить, что видение было вызвано ярким сном, пробуждающейся мечтой, расшалившимся воображением или попросту обманом зрения; во всех случаях нельзя говорить об умышленном обмане, который, конечно, вероятен, и мы понимаем, что можно найти объяснение для всего того, что зовется истинными историями о призраках.

Поистине, свидетельства по поводу призраков очень редко подвергаются тщательному изучению. Рассказ о сверхъестественном явлении в большинстве случаев служит приятным способом развлечь общество. Недоверчивость в этой ситуации может стать нарушением приличий, чем-то наподобие сомнения относительно истинной ценности антиквариата, показываемого добродушным коллекционером любопытным гостям. Это затруднение становится тем более серьезным, если компании на редкость повезет встретить человека, который сам наблюдал чудеса, о которых он рассказывает; хорошо воспитанный или благоразумный человек в таких обстоятельствах будет воздерживаться от перекрестного допроса, уместного в зале суда, но отнюдь не в гостиной. Ведь ответы даже самых искренних и честных людей будут служить для того, чтобы поддержать доверие к рассказу, нежели восстановят неприкрашенную истину. Рассказчика спрашивают, например, о какой-то мелочи, он отвечает необдуманно, полагаясь на воображение, как бы окрашивая ответ своей верой в призраков, и часто приводит подробность, которая ранее отсутствовала, а теперь возникла помимо его желания, совершенно неосознанно. На самом деле редко удается поговорить с теми, кто действительно видел призраков; с такими очевидцами я, тем не менее, встречался, и это были разумные, искренние и решительные люди, в чьей правдивости я нисколько не сомневался. Но за видениями, как правило, следовали помрачения ума, существенно влиявшие на описание предполагаемого призрака и всегда вызывавшие у меня чувство тревоги по поводу состояния здоровья друга, которому самому требовалось разобраться, был ли он очевидцем этого явления.

Наибольшим приближением к достоверному свидетельству о призраках служит рассказ человека, который слышал историю от того, с кем это случилось, или, что более вероятно, от его семьи или от друга этой семьи. Чаще всего рассказчик имеет не больше возможности узнать что-то достоверное, чем все те, кто проживает в той местности, где случилось явление призрака, или хорошо знаком с окрестностями усадьбы, в которой призрак появлялся. В каждом случае свидетельство рассказчика, излагающего мистическую историю с чужих слов, должно рассматриваться подобно делу в суде. Судья остановил очевидца, который собирался свидетельствовать об убийстве со слов призрака убитого. «Подождите, сэр, — сказал судья, — призрак превосходный свидетель, и его показания весьма важны, но он не может быть выслушан в суде через доверенное лицо. Вызовите его сюда, и я его выслушаю, но ваши слова — только слухи, которые мне непозволительно принимать во внимание».

Когда кто-либо ручается за историю, которую три или четыре человека пересказывали друг другу, он выказывает свойственную роду человеческому веру в сверхъестественное, соответствующую нашей любви к удивительному и ужасному.

Правдивость таких рассказов спорна: мы не можем иметь доказательств, относящихся к тому периоду развития общества, когда человек верил решительно во все чудеса, которые только могли быть придуманы. Тот факт, что подобным историям верили, что их пересказывали серьезные историки, доказывает лишь, что и самые мудрые люди не могут во всем подняться выше общего невежества своего времени. По таким свидетельствам мы можем верить и в знамения древнего Рима или в чудеса современного.

Например, мы читаем у Кларендона о явлении призрака сэра Джорджа Вильерса его старому слуге. Этот рассказ достойного автора пришел из времен, когда схожим историям верили во всем мире, но должен ли наш разум молчаливо соглашаться со всеми заявлениями, столь решительно противоречащими Природе во всех ее проявлениях? Наш Спаситель отказал в чуде воскрешения евреям, которые требовали чуда как доказательства его слов; но у них и без того было достаточно оснований уверовать, а поскольку они не поверили, Бог, которого они просили, сказал, что они не поверят, даже если он воскресит кого-то из мертвых. Можем ли мы предполагать, что чудо воскрешения, в свершении которого отказали избранному народу, было явлено в тщетном намерении спасти распутного прожигателя жизни? Я отклоняю полностью необоснованное предположение, что Тауэрс, или как там звался человек, видевший призрака, желал произвести впечатление на Бэкингема, поскольку этот старый слуга мог соблазниться желанием дать ему совет, который сегодня не кажется нам важным, притворившись призраком его отца, и подтвердить рассказ упоминанием о примете, известной ему как давнему слуге семейства.

Герцог был суеверен и с легкостью поддавался на обманы астрологов и предсказателей. То, как он провоцировал гнев народа, позволяло человеку разумному предвидеть ожидающую его участь, а учитывая возраст, не было ничего неестественного в том, что преданный друг выбрал именно такой способ привлечь его внимание. Или же, если предположить, что все обстояло иначе, посланец мог быть обманут страшным сном — словом, можно придумать бесчисленное множество догадок для объяснения случившегося естественными причинами; и самая экстравагантная догадка будет более вероятной, чем нарушение законов природы ради бесполезного предупреждения честолюбивому фавориту.

То же самое относится и ко всем прочим историям о привидениях, рассказываемым у камина. Они нуждаются в доказательствах. Верно, что общее стремление верить дало таким историям определенное влияние в обществе. Могу упомянуть историю с покойным графом Сент-Винсентом, который, как говорят, всю ночь бодрствовал с друзьями, чтобы выяснить причину ночных беспокойств в некоем поместье. Дом арендовала миссис Риккетс, его сестра. Герцог слышал ночью какие-то шумы, не имея возможности определить их причину, однако настаивал на том, чтобы сестра съехала. Историю Сент-Винсента передают с тысячей различных подробностей. Но кто слышал подлинный рассказ графа Сент-Винсента, его «товарищей по вахте» или его сестры? Как и в любом другом случае, для того, чтобы доказать какие-то факты, необходимо столь надежное свидетельство, что кажется неразумным верить в подобную историю при недостатке подтверждений. Кто мешает нам предположить, что лорд Сент-Винсент, человек выдающихся достоинств и первоклассный моряк, имел склонность к суевериям? Не мог ли его светлость посоветовать сестре съехать вовсе не из-за непонятных ночных шумов, а из-за того, что ему попросту не нравился этот дом?

История о двух очень уважаемых офицерах британской армии, которые, как считается, видели призрак брата одного из них в хижине или казарме в Америке — также один из тех рассказов, которые считаются за правду, поскольку в них упоминаются имена людей высшего общества. Но мы оставляем без внимания условия, при которых начал свое хождение этот рассказ, равно как и то, кем и каким образом он впервые был изложен. И хотя все уверены в истинности описываемого события, едва ли найдутся двое таких, кто перескажет эту историю одинаковыми словами. Другая история, в которой фигурирует имя одной высокопоставленной дамы, видевшей призрак во французской деревне, подтверждается людьми, которые, по их утверждениям, общались с непосредственными участниками событий. На мой взгляд, обстоятельства происшествия (весьма любопытные сами по себе) не исключают того, что появление призраков было подстроено ловкими злоумышленниками.

Удивительна история Томаса, второго лорда Литтлтона, предсказавшего свою собственную смерть с точностью до нескольких минут на основании сведений, полученных от призрака. Но было доказано (и опубликовано в печати), что несчастный дворянин заранее решил принять яд и, конечно, он сам мог установить время смерти в своем предсказании. Без сомнения, странно, что человек, который замыслил уход из этого мира, решил сыграть с друзьями такую шутку. Но еще вероятнее, что подобную забаву измыслит человек капризный, нежели от мертвеца явится посланец, чтобы сообщить, в какой точно час следует умереть[256].

К этому перечню могут быть добавлены и другие рассказы. Но приведенных примеров вполне достаточно, чтобы усвоить: их принимают в обществе без подозрений, как долговые расписки, на которых стоят респектабельные фамилии, хотя подписи, быть может, подделаны. Существует нежелание тщательно исследовать такие темы, поскольку тайные суеверия, дремлющие в каждом из нас, получают удовлетворение, когда подтверждается их истинность. И, без сомнения, неизбежно, что упоминание случаев, когда человек видел (или предполагал, что видит) призраков, невидимых для других, сказывается на увеличении общего числа подобных историй.

Следующая история была рассказана мне моим другом мистером Уильямом Клерком, он работал в суде Эдинбурга, когда впервые услыхал ее, теперь уже почти тридцать лет тому назад, от пассажира в почтовой карете. С согласия мистера Клерка я передал этот рассказ бедному Мэтту Льюису[257], который опубликовал его вместе с сочиненной им балладой о призраке. Из-за оригинальной подробности рассказ лучше подходит для прозы, чем для стихов, и, более того, поскольку мой друг — один из самых толковых людей среди моих знакомых, я хочу изложить сюжет точно так, как рассказали его мне. Это было в богатом событиями 1800 году, когда русский император Павел наложил необдуманное эмбарго на торговлю с Британией.

В то время мой друг Уильям Клерк по дороге в Лондон оказался в почтовой карете в компании с человеком средних лет и приятной внешности, который сказал, что он — хозяин корабля, торгует на Балтике и пострадал от эмбарго. В ходе случайного разговора, который обычно возникает у путешествующих вместе, моряк заметил, уступая обычному суеверию:

«Дай Бог, чтобы поездка была удачной, — вон сорока».

«А почему она может быть неудачной?» — поинтересовался мой друг.

«Не могу сказать, — отвечал моряк, — но во всем мире согласны, что одна сорока предвещает неудачу, две беду, а три — катастрофу. Я никогда не видал трех сорок, только пару, и в первый раз чуть не потерял свой корабль, а во второй упал с лошади и ушибся». Этот разговор заставил мистера Клерка заметить, что он тоже верит в призраков и в предсказания. «И если я верю, — заявил моряк, — значит, я имею для того свои собственные причины».

Он произнес эти слова очень серьезно. Из дальнейших расспросов выяснилось, что он не единожды видел призраков — если, конечно, можно верить собственным глазам. После чего началась история, которую я и привожу ниже. Наш моряк ушел в плавание на корабле работорговцев из Ливерпуля, откуда, кажется, он и был родом.

Капитан был человек переменчивого нрава, добрый и любезный со своими людьми, но подверженный приступам дурного настроения и вспышкам гнева, во время которых он становился грубым и жестоким тираном. Он особенно невзлюбил одного моряка на борту, немолодого мужчину по имени Билл Джонс или что-то вроде того. Он редко разговаривал с этим человеком без угроз и оскорблений, на которые Джонс, привычный к вольному обращению на торговых судах, был готов и ответить. В одном случае Джонс, видимо, замешкался и не успел отпустить парус. Капитан оскорбил моряка, обозвал его неуклюжим плутом, который перекладывает на других свои обязанности. Матрос ответил дерзостью, на что разъяренный капитан метнулся в свою каюту, вернулся с мушкетом и выстрелил в бунтовщика, смертельно его ранив. Джонса спустили на палубу, очевидно, уже при смерти. Он поглядел на капитана и сказал: «Сэр, вы со мной разделались, но я вас никогда не покину!» Капитан вновь обругал его и заявил, что пусть скорей подыхает,— мол, брошу тебя в котел, посмотрим, сколько вытопим жира. Джонс умер, его тело вправду бросили в котел; далее рассказчик заметил с наивностью, которая подтверждала глубину веры в то, о чем он рассказывал: «А жиру вышло не так чтобы много». Капитан потребовал от матросов хранить молчание о том, что произошло; поскольку наш моряк не захотел давать обещание, его приказали запереть в трюме.

Через день или два капитан вошел к нему и спросил, нет ли у него намерения обратиться в суд, когда корабль вернется в порт. Моряк, изнемогавший в душном трюме, ответил, что нет, и вскоре очутился на свободе. Вернувшись в круг матросов, он обнаружил, что его товарищи находятся в полной уверенности, будто вахту вместе с ними несет призрак Билла Джонса — и всегда спешит помочь, когда нужно ставить парус. В последнем случае призрак появляется на рее. Сам рассказчик видел призрака несколько раз — и капитан тоже, но ничего никому не говорил, а команда, запуганная диким нравом этого человека, не осмеливалась задать вопрос. Так они и шли в сторону дома, в большом страхе и беспокойстве. Наконец капитан пригласил нашего моряка, который стал теперь своего рода любимчиком, спуститься к нему в каюту и выпить стакан грога. Во время разговора он произнес тревожную фразу: «Мне не нужно тебе говорить, Джек, что за матрос появился у нас на борту. Он сказал, что никогда не оставит меня, и держит свое слово. Вы видите его то тут, то там, но он всегда около меня и далеко не отходит. Я вижу его прямо сейчас — я не могу выносить этого. Мне нужно уйти». Моряк ответил, что уход капитана с корабля, пока в пределах видимости нет земли, невозможен, и посоветовал капитану, во избежание возможных официальных последствий расправы с Джонсом, направиться на запад — во Францию или Ирландию и там сойти на берег. «А я, — прибавил он,— отведу корабль в Ливерпуль».

Капитан мрачно покачал головой и повторил, что решил уйти. В этот момент моряка зачем-то позвали на палубу; когда он поставил ногу на трап, то услышал всплеск и, обернувшись на звук, увидел, что капитан бросился с мостика в море и его несет к корме со скоростью шесть узлов. Перед тем как погрузиться в море окончательно, капитан выпрямился, высунулся до половины из воды и, хлопнув в ладоши, чтобы привлечь внимание нашего моряка, крикнул: «Эй! Билл теперь со мной!», после чего погрузился и больше не показывался.

Услышав столь необычную историю, мистер Клерк спросил, не страдал ли капитан приступами помешательства. Моряк, казалось, был поражен вопросом и ответил, помолчав, что в общем капитан вел себя как подобает человеку в здравом рассудке. Конечно, хотелось бы знать, насколько достоверны изложенные события, но нехватка времени и другие обстоятельства не позволили мистеру Клерку уточнить имена и даты, которые могли бы до определенной степени удостоверить происшедшее. Допустим, убийство имело место и рассказ был передан верно, тогда вполне вероятно, что у команды корабля возникла вера в привидения; поскольку капитан был человеком вспыльчивым и склонным к раздражительности, никоим образом невозможно, чтобы он, жертва угрызений совести, делился ими с кем-либо из команды; катастрофа в таком случае была естественным следствием суеверного ужаса, который столь многих преступников приводил к самоубийству или на плаху.

Если что-то все же мешает нам полностью поверить спутнику мистера Клерка, по крайней мере, следует признать, что он проявил замечательный талант рассказчика страшных историй. Его рассказ, соответствующим образом обработанный, может стать кладом для романиста.

Не могу удержаться, чтобы не привести близкий по духу пример появления призрака, наделавшим много шуму около двадцати лет назад. Отчет о суде, к сожалению, мною утерян, но я хорошо его помню. Итак, Джервис Матчем — так, если не ошибаюсь, звали моего героя — служил кассиром в полку, где его высоко ценили за надежность и аккуратность, так что он получил возможность присвоить значительную часть денег, предназначенных для выплаты жалованья, для разовых выплат рекрутам, а также существенную сумму, выделенную для иных нужд. Возникли подозрения, и Матчема вызвали в полк из города, где он занимался набором новобранцев. Матчем понял, что его скоро раскроют; он бы дезертировал, когда бы не парнишка-барабанщик, сопровождавший его. В отчаянье он решил убить бедного мальчика и воспользоваться остатком денег, чтобы обеспечить бегство. Он легко решился на такое зло, потому что барабанщик, как он считал, был приставлен к нему шпионом. Осуществив задуманное и переодевшись, он совершил большой переход через всю страну. Добравшись до гостиницы на портсмутской дороге, он остановился на ночлег, попросив, чтобы его разбудили, когда придет первая почтовая карета на Портсмут. Слуга разбудил его вовремя, но еще долго вспоминал, что первыми словами гостя, когда того потрясли за плечо, было: «Боже мой! Я не убивал его!»

Матчем приехал в почтовой карете в морской порт и сразу же был принят то ли матросом, то ли в береговую команду — не знаю, куда именно. Здравомыслие и аккуратность при исполнении служебных обязанностей завоевали ему отличную репутацию. Он пробыл во флоте несколько лет и замечательно проявил себя в нескольких стычках. Наконец судно пришло в Плимут, с моряками расплатились, а нескольких человек из команды, и среди них Джервиса Матчема, уволили по возрасту. Вдвоем с еще одним моряком они решили погулять по городу; а затем отправиться в Солсбери. Случилось так, что на расстоянии двух или трех миль от этого знаменитого города их застигла буря, налетевшая внезапно, и сопровождалась она столь яркой молнией и столь сильным грохотом, что закоснелое воображение старого грешника начало пробуждаться. Он задрожал от ужаса, что не подобало человеку, привычному к битве стихий; его взгляд и речь сделались столь дикими, что спутник Матчема испугался за своего товарища. Наконец Матчем пожаловался, что с дороги поднимаются камни и летят за ним. Он хотел, чтобы второй перешел на другую сторону дороги и посмотрел, полетят ли камни, когда он останется один. Моряк согласился; Матчем горестно простонал, что камни все равно летят. «Но хуже другое, — прошептал он с дрожью в голосе, — кто этот барабанщик и зачем он идет за нами?» «Я никого не вижу», — отвечал моряк, на всякий случай оглядываясь. «Как? Не видишь маленького мальчика в окровавленных панталонах? » — воскликнул убийца, так напугав своего товарища, что тот уговорил его очистить душу.

Преступник издал глубокий стон и заявил, что не может больше выносить жизнь, которую ведет уже многие годы. Затем он признался в убийстве барабанщика и добавил, что поскольку за раскрытие этого дела предложена значительная сумма, он хочет, чтобы его товарищ по кораблю передал его судьям Солсбери и получил выгоду от наказания, которое, как он теперь убежден, неминуемо. Преодолев возражения приятеля по поводу такого образа действий, Джервис Матчем настоял на своем и был передан правосудию. Он полностью сознался в содеянном, но перед судом в нем вновь проснулась любовь к жизни; заключенный отказался от своих слов. К тому времени, однако, были получены доказательства его преступления.

Появились свидетели из полка, подтвердившие личность Матчема, а слуга из придорожной гостиницы припомнил зловещие слова, сказанные постояльцем. Соответственно Матчем был признан виновным и казнен. Перед самой казнью о поведал судьям о том, что видел на солсберийской равнине.

Другие схожие истории доказывают, что по воле небес влияние суеверного страха ведет преступника к раскаянию и наказанию на благо общества. Случаи такого рода многочисленны, их легко вспомнить, поэтому позволю себе долее на них не останавливаться и коснусь не менее распространенных рассказов, в которых призрак столь любезен, что не мучит настоящего убийцу, но принимается уклончиво излагать какой-нибудь невежественной старухе подробности его судьбы и направляет ее с фактами к судьям. Тут необходимо принять, что призраки имеют, как говаривал шутник капитан Гросс, свойственные им вид и привычки. Бывают случаи, в отношении которых, используя выражение Джеймса Босуэлла[258], «не знаешь, что думать». 10 июня 1754 года двух горцев, Дункана Терига, или Кларка, и Александера Бейна Макдональда, допрашивали в суде Эдинбурга по поводу убийства Артура Дэвиса (сержанта Гайского полка), случившегося 28 сентября 1749 года. Инцидент произошел вскоре после гражданской войны, угольки которой еще тлели, так что было много причин, по которым английского солдата, оказавшегося в одиночестве, могли прирезать обитатели диких шотландских гор. До той поры, очевидно, о сержанте Дэвисе никто не вспоминал. Но вот некий Александер Макферсон (горец, не говоривший ни на одном языке, кроме гэльского, и присягавший с помощью переводчика) сообщил об убийстве сержанта. По его словам, он лежал в своей постели, когда рядом внезапно появился призрак и потребовал, чтобы Макферсон встал и пошел с ним.

Приняв призрака за Фаркерсона, своего соседа и друга, свидетель сделал то, о чем его просили; когда они вышли из дома, призрак назвался сержантом Дэвисом и потребовал пойти и закопать его останки, спрятанные в месте, которое он указал, на поросшей вереском полосе земли, называемой холмом Кристи.

Причем, по настоянию призрака, свидетель взял себе в помощники Фаркерсона.

На следующий день свидетель пошел на указанное место и нашел там сильно разложившийся труп. Он не захоронил кости, и призрак сержанта снова явился ему и стал укорять, что он не выполнил обещание. Свидетель спросил у призрака, кто были убийцы, и получил ответ, что сержант был убит подсудимыми. После второго визита призрака свидетель обратился за помощью к Фаркерсону и похоронил тело. Фаркерсон был вызван в суд и подтвердил, что свидетель, Макферсон, обращался к нему по поводу захоронения костей. Изобель Макхарди, женщина, которая спала на одной из кроватей у стены, как принято у горцев, заявила, что в ту ночь, когда, по словам Макферсона, он видел призрак, она наблюдала обнаженного мужчину, вошедшего в дом и направившегося к постели Макферсона. И все-таки, хотя сверхъестественный инцидент был весомо подтвержден, хотя имелись другие доказательства не в пользу подсудимых, рассказ о призраке придал оттенок нелепости всему делу.

По требованию подсудимых адвокат провел перекрестный допрос Макферсона: «На каком языке говорил призрак?»

Свидетель, который сам не знал английского, ответил: «На самом хорошем гэльском, который я когда-либо слышал в Лохабере». «И где же английский сержант мог выучить этот язык?» — справился адвокат. Вывод был скорее остроумный, чем весомый, так как если признать за факт появление призрака, то можно признать и скудость наших знаний о мире ином; вполне возможно, для его обитателей все языки одинаковы.

Однако присяжные поддержали адвоката и признали обвиняемых невиновными, хотя и истец, и большинство судей, и даже адвокат почти не сомневались в том, что именно они совершили убийство. В этом случае вмешательство призрака, казалось, воспрепятствовало возмездию, которое несомненно желал осуществить убитый сержант.

Существуют различные способы объяснения этой загадочной истории; в частности, следующий. Читатель может предположить, что Макферсон был посвящен в тайну убийства, как исполнитель или как соучастник, можно также предположить, что из-за угрызений совести или из-за неприязни к тем, кто совершил преступление, он лелеял надежду передать их правосудию. Но в горах нет человека более ненавистного, чем доносчик или тот, кто получает награду за раскрытие преступления. Сведения, опасные для Терига и Макдональда, могли стоить Макферсону жизни, и, вполне возможно, он прибег к «помощи» призрака, хорошо зная, что подозрительные соотечественники простят признание суду со слов мертвеца, а вот если откроется факт добровольного доноса, он наверняка погибнет. Это объяснение сводит всю историю к ловкому ходу свидетеля.

Учитывая обилие рассказов о призраках и привидениях, надо принимать во внимание возможность умышленного обмана то ли со стороны тех, кто был участником предполагаемых событий, то ли автора легенды. Мы рассмотрим примеры того и другого случаев. Самый известный пример, в котором присутствует подмена действий человека «сверхъестественными» явлениями существа, относится к старинному дворцу в Вудстоке. 13 октября 1649 года в Вудсток, бывшую королевскую резиденцию, прибыли члены комиссии Долгого парламента[259], чтобы уничтожить очередную монархическую реликвию. Но, совершенно неожиданно, здесь они столкнулись с препятствиями, по всем признакам, потустороннего характера.

Их спальни часто посещали существа, похожие на собак, однако возникавшие словно ниоткуда и пропадавшие в никуда.

Деревянные колоды, остатки большого дерева, называемого Королевским дубом, расколотые на поленья для топки, сами собой раскидывались по дворцу; стулья оказывались то тут, то там; кровати приподнимались так, что ноги оказывались выше головы, а затем резко падали; доски для резки хлеба будто по своей воле плавали над головами. Затем вдруг ударил гром, сверкнула молния, призраки появлялись в разных обличиях; один из членов комиссии видел копыто, которое ударило по подсвечнику так, что горящая свеча отлетела на середину комнаты, а затем аккуратно растерло свечу до красного пепла. Над изумленными и напуганными людьми творились и иные, куда более злые шутки; наконец комиссия покинула Вудсток, не исполнив поручение парламента, и впоследствии заявила, что подверглась нападению инфернальных сил (отметим, что происходившее носило скорее характер жестокой шутки). Все раскрылось после Реставрации; выяснилось, что за инфернальные силы подвизался некто Джайлс Шарп, который сопровождал комиссию в качестве клерка. Этот человек, чье настоящее имя было Джозеф Коллинз из Оксфорда, по прозвищу Шутник Джой, оказался тайным роялистом, хорошо знакомым со старым поместьем Вудсток, где он бывал до гражданской войны. Будучи человеком отважным и решительным, Джой использовал свои знания о тамошних потайных дверях и секретных коридорах, чтобы с помощью слуг напугать комиссию.

Личное доверие членов комиссии облегчило его задачу; было замечено, что верного Джайлса Шарпа посещали самые необычные видения. Ужасы, пережитые членами комиссии, перечислены с должной серьезностью Синклером, а также доктором Плоттом.

Пока существует вера в подобные происшествия, пока их продолжают приписывать демонам, явления наподобие Вудстока будут случаться еще не раз. В этой истории не может не удивить тот набор средств, каким удалось вызывать такой ужас, охвативший даже умнейших и благоразумнейших членов комиссии. Полагаю, упомянутый Шутник Джой, забавляясь над парламентариями, испытывал чувство собственного превосходства, когда наблюдал их панику. Вообще в его фокусах прослеживается и самолюбование, сродни восторгу школьника, швырнувшего камень в витрину магазина, и ощущение собственной неуязвимости и удовлетворения оттого, что его не поймали с поличным.

В 1772 году ряд дел, начатых на Двенадцатый день[260], привел в ужас деревню Стоквелл близ Лондона и оставил у некоторых ее жителей непоколебимую уверенность в дьявольских происках. Тарелки, блюда, фарфоровые чашки, стеклянная посуда и прочие предметы движимого имущества, находившиеся в доме пожилой дамы миссис Голдинг, казалось, внезапно ожили, сдвинулись со своих мест, стали летать по комнате и разбиваться вдребезги. Подробности этой сумятицы были одновременно любопытны и тревожны, а потери невосполнимы.

Среди этой суматохи ходила взад-вперед служанка миссис Голдинг, молодая женщина по имени Анна Робинсон, которая славилась на всю деревню тем, что ни на миг не могла усидеть на месте, разве что на молитве в церкви. Эта Анна Робинсон состояла на службе у пожилой леди всего несколько дней; интересно, что она с замечательным спокойствием восприняла происходящее, тогда как все остальные паниковали и советовала своей хозяйке не тревожиться и не огорчаться, так как помешать этому все равно нельзя. Разумеется, возникло подозрение, что мисс Робинсон спокойна неспроста. Пострадавшая миссис Голдинг пригласила к себе соседей, но те долго не задержались — когда на их глазах вновь начала сама собой биться посуда, они поспешили покинуть странный дом. Миссис Г олдинг перебралась к приятельнице по соседству, однако выяснилось, что «пляску святого Витта» она принесла с собой, поэтому ей пришлось оставить гостеприимный кров. Подозрения насчет Анны Робинсон между тем крепли; наконец, миссис Голдинг рассчитала служанку — и буйство посуды прекратилось раз и навсегда.

Это обстоятельство ясно указывает на то, что Анна Робинсон и была причиной необычайных явлений; впоследствии некий мистер Брейфилд убедил Анну и стал ее доверенным лицом, благодаря чему нам теперь известны подробности случившегося. Всему виной оказалась любовная история; единственной магией служили ловкость Анны Робинсон и простодушие очевидцев. Она прикрепляла к посуде длинные конские волосы, а под некоторые предметы подкладывала куски проволоки, за которые дергала; другие предметы она сбрасывала на пол сама, незаметными быстрыми движениями, тогда как свидетели «бесовщины» проклинали нечистую силу. Когда в доме никого не было, Анна ослабляла веревки, на которых висели колбасы и сыры, так что продукты падали едва ли не от дуновения ветерка. Еще она использовала некоторые химические реакции и, восхищенная своими «достижениями», нечаянно зашла далее, чем собиралась поначалу. Таково объяснение стоквеллской загадки, которая напугала множество здравомыслящих людей и получила почти такую же известность, как загадка кокланская, еще один пример «потустороннего мошенничества».

Признаться, когда мне впервые попалась на глаза заметка об этом деле, я решил, что передо мной — эксперимент над доверчивостью публики в духе Свифта.

Многих мошенников разоблачили, многие, напротив, остались нераскрытыми, но достаточно знать, что случаи мошенничеств нередки, чтобы в очередном случае с привидениями заподозрить аферу. Припоминаю попытку обмана, совершенную в окрестностях Эдинбурга; ее сразу же пресек помощник шерифа, один из тех, чьи привычки — недоверчивость и подозрительность. Ныне покойный мистер Уолкер, прекрасный человек, священник в Дунотаре в Мирнее, сообщил мне любопытную историю о мошенничестве, которым занималась молодая деревенская девушка, настолько сноровистая в метании камней, кусков земли и других пригодных для этого предметов, что долгое время невозможно было установить причину суматохи, случившейся исключительно по ее желанию.

Вера в то, что подобные события возникают как следствие происков нечисти, покажется менее удивительной, если мы вспомним о ловкости рук, демонстрируемой фокусниками или мошенниками-профессионалами; лишь привычка к таким зрелищам примиряет нас с ними, а еще во времена наших отцов многие посчитали бы эти фокусы колдовством. Зритель, который оказывается одураченным, не слишком охотно убеждается в своей ошибке, и потому, когда он слышит о вероятном участии в событии сверхъестественных сил, ему тяжело выказать недоверие — гораздо проще воспарить в эмпиреи. Очень часто разоблачение обмана зависит от сочетания некоторых обстоятельств, которые, если к ним присмотреться, неминуемо раскроют тайну.

Например, однажды в компании я слушал своего знакомого, человека разумного, убеждавшего всех в подлинности замечательной истории о призраке, рассказанной ему его знакомым. Действие происходило в древнем замке на берегу Морвена, где человеку, видевшему призрак, случилось поселиться.

Когда он собрался прилечь, ему дали понять, что его спальню время от времени навещают призраки. Он не обратил внимания на предупреждение, поскольку не верил ни во что подобное, а в полночь проснулся оттого, что к нему кто-то притронулся. Открыв глаза, он увидел фигуру высокого горца в старинной живописной одежде и с окровавленной повязкой на лбу. Вне себя от страха, этот человек хотел было вскочить и убежать, но призрак встал перед ним в лунном свете, вытянув руку так, словно преграждал путь, а другой рукой сделал жест, означавший: лежи и не шевелись. Так прошло более часа, и наконец призрак удалился. Необычная история привлекла значительное внимание, ее обсуждали, пока в ходе перекрестного допроса домашних не выяснилось, что главное действующее лицо этой истории — акцизный чиновник. Именно в столь прозаической профессии и крылось объяснение: шотландцы напустили на чиновника призрак древнего героя, чтобы за его спиной пронести контрабандный спирт, с поставками которого чиновник, по всей видимости, боролся.

Бывает и так. что незначительная, пустая по своей сути причина дела, не слишком очевидная для стороннего наблюдателя, упускается из рассмотрения, так как никто не желает признать, что оказался участником событий, о которых стыдно вспоминать. Инцидент такого рода случился с джентльменом по рождению, отлично известным в мире политики и знаменитым точностью своих наблюдений. Вскоре после того как он унаследовал состояние и титул, среди его слуг пошли разговоры относительно странного шума, слышимого по ночам в семейном имении; причину шума выяснить никак не могли.

Джентльмен решил, что проследит за всем сам, вдвоем со старым слугой (который, собственно, и рассказывал про странный стук, упирая на то, что слышал нечто похожее незадолго до смерти прежнего хозяина). Среди ночи послышался шум, причем откуда он доносился, было, как заведено, не угадать. Лишь некоторое время спустя наблюдатели установили, что звук идет из маленькой кладовки, ключ от которой имел дворецкий.

В этом помещении звук поначалу было стих, но потом возобновился — правда, тише прежнего. Причина выяснилась немедленно. Крыса попала в ловушку и пыталась высвободиться: она поднимала дверцу ловушки до определенной высоты, но затем снова роняла ее. Оттого-то и раздавался звук, разносившийся по всем дому; не предприми молодой джентльмен свое хладнокровное расследование — пожалуйте, готов новый рассказ о призраке. Этот случай рассказал мне джентльмен, с которым все и случилось.

Имеются и другие случаи, когда рассказ о призраке представляется правдоподобным благодаря замечательной комбинации обстоятельств, которых никто не мог бы предположить, если бы не некая случайность, которая и помогает раскрыть все дело. Появление призрака в Плимуте хорошо известно, однако оно было связано с иными причинами, посему я хотел бы изложить эту легенду. В большом приморском городе, который мы назвали выше, возник клуб тех, кто имел отношение к науке и литературе. В летние месяцы общество встречалось в гроте на берегу моря, а осенью и зимой собиралось в таверне, причем не в общей зале, а в летнем домике, расположенном в саду, в некотором отдалении от главного здания. Отдельные члены общества, которым было удобно из-за близости к дому, носили при себе ключ от садовой калитки, через которую можно было попасть в сад и в летний домик, не попавшись на глаза никому из обычных посетителей. У клуба существовало правило: его члены председательствовали по очереди. Однажды зимой председательствующий на вечере сильно заболел, говорилось даже, что он покоится на смертном одре. Члены клуба встретились, как обычно, и из уважения оставили незанятым стул, который должен был занять председательствующий, если бы был в добром здравии; по понятной причине разговор перешел на обсуждение достоинств отсутствующего джентльмена и на тяжесть потери, которая ожидает общество в случае его смерти.

Тут дверь внезапно открылась, и в комнате появился призрак председателя. На нем было белое одеяние, ночной колпак охватывал чело; на вид сама смерть. Он вошел в комнату с необычайной серьезностью, занял свое место, поднял пустой стакан, который стоял на столе, поклонился всем окружающим и поднес стакан к губам, потом вернул его на место и вышел из комнаты молча, как и вошел. Компания осталась сидеть в полнейшем оцепенении; потом всех будто прорвало, посыпались вопросы, раздались недоуменные восклицания. На всякий случай решили направить двух членов клуба послами к председательствующему. Посланные вернулись с вестью, что их друг умер в этот вечер. Члены клуба решили молчать относительно того, что видели собственными глазами. Слишком просвещенные, чтобы считать, что они и вправду лицезрели призрак своего умершего собрата, и слишком мудрые, чтобы скоропалительными заявлениями подтверждать суеверия простолюдинов, члены клуба никому не рассказывали о случившемся — хотя кое-какие слухи в обществе и бродили. Несколько лет спустя старуха, которая выполняла обязанности сиделки у больных, смертельно заболела, и на смертном одре ее навестил медик — член того клуба. Ему, много раз высказывая свои сожаления, она призналась, что когда-то давно ухаживала за мистером *** (тем самым джентльменом, чье призрачное появление изумило клуб), и должна наконец признаться, как он в самом деле умер. Его болезнь сопровождалась умственным расстройством, поэтому ей наказали наблюдать за ним во время болезни как можно бдительней. К сожалению, она заснула, и во время ее сна больной проснулся и ушел из дома. Когда она, проснувшись, обнаружила его кровать пустой, то немедленно кинулась на поиски и встретилась с ним при его возвращении. Она впустила его, уложила в постель, но только для того, чтобы он там умер. И еще добавила, чтобы убедить слушателя в своей искренности, что сразу после кончины бедного джентльмена из клуба пришли двое и справлялись о его здоровье.

Признание старухи все объяснило. Больной в горячке отправился в клуб, вспомнив о своих обязанностях на этот вечер; вполне естественно, что при входе и выходе он воспользовался одним из уже упоминавшихся ключей от калитки, чем сократил свой путь. С другой стороны, джентльмены, посланные справиться о его здоровье, добирались до нужного дома кружным путем, так что у него было время опередить их, вернуться — и умереть. Узнав обо всем, члены клуба решили распространить свою историю как поучительный пример обмана чувств и взялись за это столь же рьяно, сколь прежде утаивали подробности.

Другое событие, хотя и не столь удивительное по своим обстоятельствам, если бы оно осталось необъясненным, могло бы считаться несомненным примером сверхъестественного явления. Тевиотдейлский фермер ехал с ярмарки, на которой он свел близкое знакомство с Джоном Ячменное Зерно, но не до такой степени, чтобы воевать с гоблинами, как это было у доблестного Тэма О’ Шентера. С некоторым беспокойством он размышлял о дороге домой в одиночку, да еще по дороге, проходившей мимо церковного двора, когда вдруг увидел прямо перед собой в лунном свете женскую фигуру на кладбищенской ограде. Дорога была очень узкой, пропустить фантом не представлялось возможным; моряки говорят про такой случай: «трудные роды». На самом деле то была даже тропинка, а не дорога, и вела она к дому фермера, решившего проехать мимо призрака. Он как можно медленнее приблизился к месту, где стоял призрак, а фигура тем временем то замирала в неподвижности, то начинала размахивать руками и что-то бормотать. Фермер пришпорил лошадь, пустил ее в галоп, но призрак все видел и все рассчитал: когда фермер огибал ограду, призрак одним прыжком очутился на лошади за спиной всадника и обхватил его руками за талию. Лошадь припустила, всадника пробрал озноб, ибо рука, коснувшаяся его, была ледяной, как у мертвеца.

Наконец фермер подскакал к своему дому и закричал слугам, вышедшим навстречу: «Уберите от меня этот призрак!»

Слуги поспешили снять «женщину в белом», а бедный фермер с грехом пополам дотащился до постели и пролежал в ней несколько недель, сраженный нервическим недугом. Женщина оказалась сумасшедшей, которая недавно осталась вдовой после болезни и смерти мужа; природа и причина ее болезни вынудили ее, когда она ускользнула из-под надзора, отправиться на церковный двор. Она то рыдала на могиле супруга, то взбиралась на ограду, смотрела вдаль и принимала каждого мужчину на лошади за своего покойного мужа. Если бы она, что было вполне вероятно, упала с лошади незаметно для своего невольного спутника, добрый фермер наверняка решил бы, что его в самом деле сопровождал призрак.

Существует также значительное число рассказов, в которых повествуется о намеренном или случайном обмане чувств с помощью химических средств, чревовещания и тому подобного. Вряд ли нужно приводить много примеров, но вот эта история может быть интересна, так как мне поведал ее иностранный дворянин, с которым я познакомился почти тридцать лет назад. Его жизнь, кончившаяся на службе господину, оказалась слишком короткой для многочисленных друзей и родины. В старинном замке на границе Венгрии некий вельможа решил устроить праздник, достойный его положения и славы древней усадьбы, в которой он обитал. Собрались многочисленные гости, среди которых был пожилой гусарский офицер, известный своей храбростью. Когда стали размещаться, офицеру сказали, что поскольку все прочие спальни заняты, ему придется ночевать в комнате, которую, как считается, посещают призраки. Его храбрость общеизвестна, посему эта комната и предлагается ему, но он рискует провести ночь без отдыха.

Офицер с благодарностью принял предложение и вечером веселился с другими гостями, а после полуночи отправился к себе, пригрозив отомстить любому, кто попробует нарушить его отдых; эта угроза, при его привычках, означала готовность убить наглеца. Вопреки обычаю, принятому в таких случаях, майор оставил гореть свечу и положил на столик у кровати свои пистолеты, которые тщательно зарядил. Он не проспал и часа, когда его разбудила торжественная мелодия. Выглянув из комнаты, он увидел в дальнем конце коридора трех дам в причудливых зеленых одеяниях. Дамы пели реквием. Офицер некоторое время послушал пение, а потом сказал: «Сударыни, все это очень хорошо, но несколько однообразно, не будете ли вы столь добры сменить мелодию?» Дамы продолжали петь, он попенял им, но пение не прерывалась. Офицером начал овладевать гнев: «Сударыни, по-моему, вы хотите меня напугать: по-моему, это наглость, и я не намерен вам потакать». Он взялся за пистолеты. Дамы продолжали петь. Тут он разозлился всерьез. «Жду еще пять минут, сударыни, а потом выстрелю, не раздумывая». Песня не прекратилась; пять минут прошли. «Считаю до двадцати!» — воскликнул офицер и начал считать, перемежая счет фразами «Буду стрелять» и «Курки взведены». Дамы продолжали петь. На счет «двадцать» он выстрелил из обоих пистолетов — но дамы по-прежнему пели!

Вот тут офицер испугался — и на три недели слег с нервным расстройством. Между тем поразившее его явление объясняется крайне просто: певиц устроили на ночь в соседней с ним комнате, они пели у себя, а он стрелял в отражение в зеркале.

Другие рассказы такого рода хорошо известны. Призрак горы Брокен, которому поклонялись долгие годы, теперь признан учеными гигантским отражением тени путешественника на облаках, из-за чего над горой возникает фигура почти исполинских размеров. Тому же оптическому обману обязано появление в Уэстморленде и других горных областях марширующих по небу войск и кавалерии, которые на самом деле всего лишь тени лошадей, пасущихся на противоположном склоне, или мирные путники. Об очень любопытном случае такого рода сообщил мне сын дамы, серьезно увлеченной всем, что связано с призраками. В молодости эта дама жила со своим отцом, здравомыслящим и решительным человеком. Их дом находился на главной улице небольшого города. Задняя часть дома стояла под прямым углом к церкви анабаптистов, отделенной небольшим огородом, где росла капуста. Молодая дама иногда позволяла себе романтическую любовь к одиночеству и сидела до сумерек в своей комнате. Однажды вечером она вдруг с удивлением увидела слабо различимую человеческую фигуру, будто бы парившую напротив арочного окна анабаптистской церкви. Голову фигуры окружал ореол наподобие того, какой художники рисуют католическим святым; пока внимание юной дамы было поглощено столь необычным явлением, фигура несколько раз изящно поклонилась, словно давая понять, что заметила ее, а потом исчезла. Видение было столь живым, что дама никак не могла от него отделаться; ее беспокойство не укрылось от отца. Он выслушал рассказ дочери и заявил, что намерен прокараулить в ее комнате весь следующий вечер. Наступили сумерки, никто не появлялся, разве что в темноте проглядывало что-то серое; затем в окне появилась парящая фигура — та же самая туманная форма, то же самое легкое сияние вокруг ее головы, те же поклоны, как и прошлым вечером. «Что ты думаешь об этом?» — спросила дочь у отца. «Не знаю, милая, — отвечал тот, — пожалуй, только то, что ничего сверхъестественного тут нет». Строгое расследование установило истинную причину явления. У старой женщины, арендовавшей огород, была привычка выходить вечерами и собирать капустные кочаны. Фонарь, который она несла в руке, отбрасывал искаженную тень на окно церкви. Когда старуха наклонялась, чтобы сорвать кочан, отражение тоже кланялось.

Другой пример обмана объясняется ловкостью авторов, которые извлекают выгоду из распространения историй о привидениях. Дефо, которому способность внушать доверие была столь присуща, что неудача оказалась особенно заметной, не упускал возможности выказать свое превосходство в сочинении произведений подобного рода. Его знакомый книготорговец имел, по выражению торговцев, запас книги «Дрелинкорт о смерти» и пожаловался Дефо на убытки, которые ему наверняка придется понести. Писатель по просьбе знакомого поместил в качестве предисловия к этой книге знаменитую историю о призраке миссис Вил; публика жадно расхватывала труд Дрелинкорта с предисловием Дефо, якобы рекомендованный для чтения духом некоей приятельницы миссис Баргрейв. Рассказ, невероятный сам по себе и не подтвержденный ничьими свидетельствами, был принят за истину благодаря мастерству рассказчика и введению в текст убедительных подробностей — тоже, разумеется, вымышленных.

Не требуется талантов Дефо, хотя в подобного рода сочинительстве он не имел себе равных, чтобы привлечь внимание публики к рассказам о призраках. Джон Дантон, известный в свое время писака, в значительной степени преуспел в обмане публики рассказом, который назвал «Свидетельство призрака». По крайней мере, начало этого произведения содержало мало нового. В Майнхэде, графство Сомерсет, проживала старая дама по имени миссис Леки, чьи сын и дочь жили с ней вместе. Сын торговал с Ирландией, считалось, что он имеет восемь или десять тысяч фунтов дохода. У него была семья — жена и ребенок пяти или шести лет. В Майнхэде все уважали эту семью, а особенно миссис Леки, ведь со старой леди было очень приятно разговаривать. Подруги шептались между собой и даже говорили ей, что будет крайне жаль, когда такая милая женщина оставит этот свет, на что миссис Леки отвечала несколько настораживающе: «Вы, кажется, меня любите; боюсь, вам не стоит беспокоиться о том, как поболтать со мной после моей смерти, — мы непременно встретимся снова». Когда же она умерла, миссис Леки по-прежнему видели в ее доме, встречали ночью и в полдень, в поле и в лесу. Некий доктор философии, прогуливаясь в полях, столкнулся с призраком; миссис Леки сперва приветствовала его очень вежливо, на что он помог ей перебраться через перелаз, и тут заметил, что она не шевелит губами при разговоре и зрачки у нее тоже неподвижны, заподозрил неладное и поспешно попрощался. Обидевшись, миссис Леки прыгнула на него сверху и повалила часть изгороди. Доктор едва сумел улизнуть; в качестве напутствия его наградили подзатыльником и пожеланием быть повежливее с пожилыми дамами.

«Но это, — говорит Джон Дантон, — была лишь мелкая выходка. Она устраивала и другие — в доме своего сына и вообще повсюду. В полдень она выходила на отмель Майнхэда и кричала: “Лодку, лодку, эй, лодку, лодку, эй!” Лодочники и рыбаки не спешили откликаться, так как были уверены, что навлекут на себя беду; а с теми, кто все же отзывался, непременно случалась беда. Одинаково опасно было и угодить, и не угодить ей. У ее сына было несколько кораблей, курсировавших между Англией и Ирландией; как только на горизонте появлялась Англия, тут же возникал этот самый призрак и, стоя на грот-мачте, дул в свисток. И хотя море там никогда не бывает спокойным, после свистка начиналась страшная буря, которая ломала, корежила и топила корабли с товарами, только моряки оставались в живых — дьявол не имел разрешения от Бога забрать их души. Своими частыми появлениями миссис Леки разорила собственного сына, его состояние сгинуло в море, он когда-то имел тысячи фунтов, а стал нищим из нищих, ведь призрак не давал ему покоя, пока не разорил вконец. Дошло до того, что он не мог уже ни получить корабля, чтобы загрузить его товарами, ни найти моряков, чтобы собрать экипаж, так как все уклонялись от встречи с призраком. Мать днем и ночью появлялась в доме сына и всячески его дразнила и изводила. Иногда, когда он был с женой в постели, жена говорила: «Муженек, смотри, вот твоя мать!» И когда он поворачивался направо, она оказывалась слева, а когда он был слева, она переходила направо.

И вот однажды вечером их единственный ребенок, девочка лет пяти или шести, лежа в низенькой кроватке на колесиках, вдруг закричала: «Ой, помоги, папа, помоги, мама, бабушка меня душит!» И, прежде чем они пришли на помощь дочери, старуха задушила ее. Они нашли бедную девочку мертвой.

Утром, после похорон девочки, когда муж был в порту, молодая миссис Леки вошла в комнату, чтобы одеться, и, бросив взгляд в зеркало, заметила в нем свою свекровь. Она до полусмерти перепугалась, но собралась с духом и, призвав на подмогу разум, веру и надежду, прочитав про себя короткую молитву, обратилась к старухе: «Ради Бога, матушка, почему ты преследуешь нас?» «Успокойся, — сказал призрак, — я не сделаю тебе ничего дурного». «Чего ты хочешь?» — спрашивает дочь, и так далее. Далее Дантон рассказывает о поручении, которое жена мистера Леки получила от призрака, чтобы передать Атертону, епископу Уотерфордскому, несчастному человеку, который позднее умрет от рук палача, но эта часть повествования слишком скучна, чтобы излагать ее в подробностях. Впечатление от книги Дантона было столь велико, особенно в Майнхэде, что, говорят, в этом порту все поверили в миссис Леки; моряки до сих пор в штормовую погоду клянутся, что слышат свист боцманской дудки. Однако чем далее, тем отрывочнее и скучнее становится повествование, теряя то особое настроение, в котором только и могут существовать истории подобного рода.

Могу добавить, что очарование рассказа зависит во многом от возраста того, кому он излагается, и что живость фантазии, которая владеет нами в юности, терпеливо сносит разные глупости, чтобы насладиться единым штрихом воображения, — эта живость умирает в нас, когда мы достигаем зрелости, а уж тем более печального возраста за нею. Я все более сознаю это, потому что сам, в два разных периода своей жизни, отдаленных друг от друга, был связан с местами, в значительной степени располагающими к суеверному страху, который мои земляки выразительно называют cerie ( суеверный страх ( шотл.).

В первый из упомянутых периодов жизни, когда мне было всего девятнадцать или двадцать лет от роду, я провел ночь в величественном баронском замке Глэммисов, наследственном владении графов Стратморских. Старинное здание выглядело внушительно, потрясая воображение. Здесь в древности убили шотландского короля — нет, не Малькольма II, а грациозного Дункана[261]. Кроме того, этот замок — замечательный памятник конца феодальных времен, имеет тайный ход, дорогу в который знали, по обычаю тех лет, только три человека одновременно — то есть граф Стратмор, его предполагаемый наследник и еще один человек, которого они выбирали доверенным лицом. Чрезвычайная древность строения подтверждалась огромной толщиной стен и диким, хаотичным расположением помещений. Поскольку покойный граф Стратмор редко жил в своем древнем имении, во время моего там пребывания замок был обставлен только наполовину; вся обстановка неизмеримо древняя, как и рыцарские доспехи на стенах. После весьма радушного приема, оказанного покойным Питером Проктором, эсквайром, сенешалем замка в отсутствие лорда Стратмора, меня повели в отведенное мне помещение в дальнем углу здания.

Должен признаться, что лязг дверей, когда мой провожатый закрывал их одну за другой, словно отрезал вашего покорного слугу от живых людей и как бы приближал к смерти. За спиной осталась «королевская комната» — сводчатые апартаменты, украшенные оленьими рогами и другими охотничьими трофеями, про них говорили, что здесь погиб Малькольм, и у меня возникла мысль, что где-то поблизости должна быть часовня. Ночная сцена в макбетовском замке сразу явилась моему воображению куда отчетливее, нежели даже на сцене, в исполнении покойного Джона Кембла и его замечательной сестры[262]. Словом, я пережил ощущения, которые, хотя и не удивительны для человека робкого или суеверного, но для меня были непривычны и неприятны, хотя к ним, как ни странно, примешивалось что-то вроде удовлетворения.

Вспомнился 1814 год, когда случай занес меня в схожее место. Я с друзьями путешествовал по северному побережью Шотландии; однажды мы очутились у соленого озера близ замка Данвеган, чьи башни, расположенные на нависающей скале, словно вырастали из водной глади. Так как большая часть нашей компании, и сам я в том числе, случайно оказались хорошими знакомыми помещика Маклауда, нас пригласили в замок со свойственным горцам гостеприимством, и мы обрадовались изысканному обществу после довольно длительного путешествия. Самая современная часть замка была построена в дни Иакова, более древняя относилась к периоду, «не отмеченному в преданиях». До тех пор пока нынешний Маклауд не соединил подъемным мостом замок с материком, доступ сюда был затруднен. Действительно, считалось, что безопасность намного дороже удобства, поэтому в древние времена единственный доступ в замок вел через сводчатую пещеру, до которой по лестнице поднимались с берега моря; о подобных строениях мы читали только в романах миссис Радклиф[263]. Такой замок на краю Шотландского нагорья был, конечно, окутан многими преданиями и суеверными легендами, заполнявшими случайные промежутки между музыкой и пением, как это свойственно залам Данвегана со времен, когда здесь пировал Джонсон. Мы осмотрели оружие и древние драгоценности этой удивительной семьи — видели кинжал и меч Рори Мора[264] и рог, который служил для вливания лекарств трем вождям тех дней вырождения. Не забудем еще кубок королей и знамя фейри, данное Маклауду королевой фей: этот волшебный стяг, победоносный в двух битвах, вновь взовьется в третьей, самой кровавой и последней, и будет реять на поле брани, пока владычица эльфов, после завершения битвы, не вспомнит о нем и не заберет.

Я получил от Маклауда и его супруги любезное предложение остановиться в помещении замка, которое связано с призраком, которым я, как посторонний человек, видимо, должен был заинтересоваться. Примерно в полночь я занял это помещение. Если не считать, может быть, свисающих драпировок и необычайной толщины стен, что говорило о глубокой древности, ничто не могло быть удобнее этого помещения, а из окон открывался вид, вполне соответствующий классическим шотландским суевериям. Осенний ветер, разрывавший в клочья туман, летел вдоль бушующего озера, которое то скрывалось во мгле, то возникало снова. Волны обрушивались на берег, покрывали пеной круто вздымающиеся нагромождения камней; последние, заодно со скалами, чем-то напоминающими человеческие фигуры, получили прозвище Служанок Маклауда и в такую ночь казались олицетворениями северных богинь, прозванных Подбирающими убитых или Всадницами бури[265].

В суровости пейзажа было какое-то особое достоинство, на площадке под окнами располагалась батарея старинных пушек, из которых иногда палили по пиратам. Вдалеке виднелись вершины Квилланских гор, за свою форму получивших прозвище Обеденных Столов Маклауда. Яростный шум водопада, названного Нянькой Рори Мора потому, что глава рода лучше всего спал около него, доносился время от времени, смешиваясь с шумом ветра и волн. Такова была комната призраков в Данвегане, и она заслужила, чтобы ее предоставляли не всем подряд; в такой комнате грешно просто спать. Доктор Джонсон оставил такую запись об этом отдаленном местечке: «Я огляделся и подумал, не будут ли мне докучать; но разум не всегда готов трудиться». Короче, надо признаться: из всего, что я видел или слышал там, самым очаровательным зрелищем была уютная кровать, в которой я надеялся отоспаться за бессонные ночи на борту корабля и в которой спал, забыв о призраках, пока утром меня не разбудил слуга.

Из всего этого я понял, что рассказы о колдовстве и демонологии устарели лет на сорок и даже более, что только на заре жизни это суеверие «проходит над нами, как летнее облако», вселяя страх скорее торжественный, чем болезненный; и я готов считать, что если мне вообще стоило браться за перо и рассуждать о демонах, это нужно было предпринять в ту самую пору, когда я был забавен и еще не стал занудлив и высокомерен. Даже современный образ мира кажется мало пригодным для изучения этой фантастической природы, и самый обычный механик достаточно образован, чтобы посмеяться над вымыслами, которым в прежние времена верили люди, намного более осведомленные в знаниях своего времени. Не могу, однако, примириться с отсутствием здравого смысла моих соотечественников, не могу снять с них обвинение в доверчивости. Они по-прежнему помешаны на суевериях, по-прежнему верят мошенническим трюкам и по-прежнему предпочитают закрывать глаза на очевидное. У моряков есть поговорка:

«Каждый человек в своей жизни должен съесть кусок грязи» — становится все очевиднее, что каждое поколение людей должно проглотить определенное количество вздора.

Однако остается надежда, что заблуждения наших предков уже устарели и что в каких бы глупостях не было виновно современное человечество, здравый смысл не позволит ему всерьез размышлять о том, как пытать колдунов до тех пор, пока те не признаются в невозможном, а потом сжигать их за эти муки.

1830 г.

Notes

1

«Письма о демонологии» адресованы зятю Вальтера Скотта, английскому адвокату, литературному критику и писателю Джону Гибсону Локхарту (Lockhart, 1794 — 1854 гг.). В историю литературы Локхарт вошел как автор жизнеописаний Наполеона, Роберта Бернса и своего тестя.

2

Английский издатель и книготорговец Джон Мюррей ( 1778 — 1843 гг.) издавал знаменитый литературно-критический журнал «Quarterly Review», основанный при участии Вальтера Скотта в 1808 г. Более всего, впрочем, Мюррей известен как издатель произведений Дж. Г. Байрона (с 1811 г.).

3

Английский книготорговец, журналист и издатель Чарлз Найт (Knight, 1791—1873) в 1828 г. основал Общество полезных знаний, по поручению Общества выпускал «Журнал образования». Также издавал «Библию в картинках», «Историю Англии в картинках», «Шекспира в картинках», «Биографический словарь» и «Дешевую энциклопедию» (буквально — «Энциклопедию за пенни»),

4

Имеется в виду Билль о правах (или о реформе) 1832 г., по которому была осуществлена парламентская реформа, позволившая партии вигов одержать победу над партией тори в английском парламенте.

5

Английский адвокат и печатник Джеймс Баллантайн (1772—1833) организовал, вместе со своим братом Джоном и Вальтером Скоттом, типографию в Эдинбурге. Несмотря на процветание типографии, в 1826 г. она неожиданно обанкротилась. Скотт именовал Дж. Баллантайна ученым словом Aldiboronti phoscophoria — по аналогии с персонажем бурлеска «Chrononhotonthologos», принадлежащего перу Г. Кэри ( 1687—1743 гг.).

6

Цитата из стихотворной драмы «Прекрасная доблесть, или Страждущий безумец» ( «Nice valour, or The Passionate madman», 1615 г.) английских драматургов Джона Флетчера (Fletcher, 1579 — 1625 гг.) и Томаса Миддлтона (Middleton, 1580 – 1627 гг.).

7

Цитата из стихотворения «Возвращение в Ярроу» английского поэта-романтика Уильяма Вордсворта (Wordsworth, 1770 — 1850 гг.)

8

Испанский историк и конкистадор Берналь Диас дель Кастильо ( 1492 — 1584 гг.) с 1514 г. находился в Америке — на полуострове Юкатан и в Мексике; за доблесть в сражениях бы назначен губернатором поселения Santiago de los Caballeros в Гватемале. Его перу принадлежит книга «Verdadera Historia de la Conquista de Nueva Espaça» («Истинная история завоевания Новой Испании», 1568 г.

9

Речь идёт о шотландском священнике Патрике Уолкере (Уокере), который публиковал в 1827 г. «Жизнеописания» — многотомный труд эссеистического свойства. По мнению Скотта, Уолкер искренне верил в призраков — «не потому, что боялся их сам, а потому, что Дэвид Гаррик ( 1717 – 1779 гг.), игравший Гамлета, так замечательно изображал страх на сцене».

10

Имеется в виду Кристоф Фридрих Николаи ( 1733 — 1811 гг.), немецкий философ и книготорговец, друг Г. Э. Лессинга, основатель «Всеобщей немецкой библиотеки».

11

Французский философ и естествоиспытатель Пьер де Мопертюи (1698—1759), президент Немецкой Академии наук.

12

Фундаментальная работа Роберта Питкерна (Pitcairn) была опубликована в 1833 г. В ней собраны самые подробные сведения о судебных процессах в Шотландии с 1487 по 1624 год.

13

Цитата из стихотворения древнеримского поэта Квинта Горация Флакка ( «Оды», 3, ст. 3).

14

Марк Юний Брут ( 79 до н. э. — 42 н. э.) — римский государственный деятель и полководец, близкий друг Юлия Цезаря. Явное стремление Цезаря к диктаторству побудило Брута вступить в антицезарианский заговор, результатом которого стала смерть Цезаря в 44 г. до н.э. По легенде, именно Брут нанес Цезарю первый удар кинжалом.

15

В древнеримском календаре идами называли середину месяца, причем отсчитывали ее от полнолуния, поэтому в марте, мае, июле и октябре иды приходились на 15 число, а во все остальные месяцы — на 13. Цезарь был убит в мартовские иды 44 г. до н. э.

16

В 42 г. до н.э. при Филиппах в Македонии Брут победил триумвира Октавиана, а его товарищ Кассий был разбит Антонием. По настоянию своего войска через 20 дней Брут дал сражение обоим триумвирам, был наголову разбит и покончил жизнь самоубийством.

17

Последователи учения древнегреческого философа Платона. Брут был приверженцем этого учения. По словам Плутарха, «среди греческих философов не было, вообще говоря, ни одного, совершенно Бруту незнакомого или же чуждого, но особенную приверженность он испытывал к последователям Платона. Не слишком увлекаясь учениями так называемой Новой и Средней Академии, он был поклонником Академии Древней...»

18

В греческой мифологии Кастор и Поллукс (Полидевк), иначе Диоскуры — сыновья Зевса, участники похода аргонавтов, покровители воинов.

19

Речь идёт о валькириях — девах-воительницах, которые подбирают воинов, павших на поле брани, и переносят их в небесный чертог Валгаллу.

20

В христианской традиции эти святые считались покровителями воинов: например, «аристократ» Георгий стал покровителем рыцарей и во время штурма Иерусалима в 1099 г. сражался вместе с крестоносцами.

21

Испанский конкистадор Эрнандо Кортес (Cortès, 1485 — 1547 гг.) в 1519 — 1521 годах покорил Мексику, генерал-губернатором которой стал в 1522 г.

22

Эта хроника принадлежит перу испанского историка Франсиско Лопеса де Гомары ( 1511 — 1560), от имени которого она и получила свое название. Гомара был домашним священником Эрнана Кортеса. Его перу принадлежит исторический труд «Испания-по- бедительница: общая история Индии» (1552), в котором прославляется Кортес.

23

Любопытно, что происхождение северного сияния в горной Шотландии приписывалось «фир хлис», иначе «веселым плясунам», которых, пожалуй, можно сопоставить со стихийными духами.

24

Стрэнд – одна из главных улиц в центральной части Лондона, соединяет район Вест-Энд с Сити.

25

Имеется в виду персонаж «Сказки о бочке» Джонатана Свифта, накормивший своих братьев хлебом, но утверждавший, что это не хлеб, а сочное мясо.

26

Речь идёт о Джордже Гибберте (1757 — 1837 гг.), известном английском торговце и антикварии.

27

Имеется в виду купец Абд-ар-Рахман, герой «Повести о Камар-аз-Замане и жене ювелира» из сказок «Тысячи и одной ночи», строгий ревнитель морали и гневливый отец.

28

В средневековой западноевропейской традиции ночные кошмары приписывались демону Эфиальту, который будто бы насылает на людей дурные сны.

29

Согласно Корану, пророк Мухаммад (Магомет) после ночного путешествия в Иерусалим был возведен ангелом Джибрилом ( Гавриилом) на вершину небес, где предстал перед Аллахом, посетил рай и ад, увидел блаженную жизнь праведников и муки грешников, после чего был возвращен в Мекку.

30

Имеется в виду роман французского писателя Рене Лесажа ( 1668 — 1747 гг.) «Похождения Жиль Бласа из Сантильяны» (1707 г.).

31

В Ирландии до 1922 г. во времена английского господства существовала должность лорда-наместника Британского королевства.

32

Пресвитерианство — разновидность кальвинизма, направления протестантского вероучения, на английской почве воплотившегося в пуританстве.

33

Лондонский денди, полное имя — Ричард Бо Нэш (1674—1762). Он начинал светскую карьеру как игрок, но в 1704 г. был назначен распорядителем балов на курорте Бат, в каковом качестве и получил всеобщее признание. Его усилиями Бат превратился в фешенебельный курорт

34

Подразумевается, очевидно, Дьедонне Тибо (1733—1807), профессор Военной школы в Берлине и друг Фридриха Второго. Любопытно, что сын этого Тибо, Поль-Шарль-Франсуа-Адриан-Анри-Дьедонне Тибо, был генералом наполеоновской армии.

35

Немецкий ученый Иоганн Готтлиб Гледич (Gleditsch, 1714—1786) был директором берлинского Ботанического сада.

36

Из швейцарской семьи Бернулли (Bernulli) вышли такие ученые, как математики Якоб (1654—1705), доказавший простейший случай закона простых чисел ( теорема Бернулли), Иоганн (1667—1748), занимавшийся исчислением бесконечно малых величин, и физик Даниил (1700—1782), сын Иоганна, изучавший механику жидких и газообразных тел (уравнение Бернулли).

37

Франсуа Мари Аруэ, известный всему миру под псевдонимом Вольтер (1694—1778), отличался вольнодумством и язвительностью, которая нажила ему много врагов — и осложнила жизнь многим его идейным противникам. В частности, из-за постоянных публичных насмешек Вольтера Мопертюи был вынужден оставить пост президента Академии наук.

38

Образ, отражение ( греч.).

39

Ирландцы составляли до трети британской армии времен империи; существовала даже поговорка, что империя была завоевана ирландцами, управлялась шотландцами и валлийцами, а выгоды приносила англичанам. Собственно Ирландская бригада была выделена в отдельную войсковую часть в 1792 г. и получила название «Ирландской католической бригады». Это подразделение, состоявшее из 6 полков, несло службу за пределами Великобритании и было своего рода английским Иностранным легионом.

40

Сэмюель Джонсон (Johnson, 1709 — 1784 гг.), более известный как доктор Джонсон, — английский лексикограф, автор «Словаря английского языка» (1755) и «Жизнеописаний наиболее выдающихся английских поэтов» ( 1779 — 1781 гг.), признанный современниками образцом литературного вкуса.

41

Джон Мильтон (1608—1674) — великий английский поэт, творчеству которого, наряду с творчеством

Шекспира и Спенсера, Скотт следовал в своих стихах. В данном случае Скотт цитирует пьесу Мильтона «Комус» ( 1634 г.), монолог Леди.

42

В фольклоре африканских народов (йоруба, фон и др.) оби — колдовство, то есть женщины Оби — колдуньи. Впоследствие этот термин, вместе с культом и пантеоном йоруба, проник в гаитянскую мифологию вуду.

43

Иначе говоря, валлиец, то есть житель Уэльса. В древности, до англосаксонского завоевания (5—6 вв.), территорию этого полуострова на юго-западе Англии населяли племена кимров, которые были частично вытеснены бриттами, бежавшими от саксов и норманнов.

44

Дикая Охота — в фольклоре народов Западной Европы процессия мертвецов, которая мчится по небу. Когда с неба доносится чудовищный рев, в лесу начинают гнуться и падать наземь деревья, с домов срывает крыши — значит, началась Дикая Охота. По небу мчится кавалькада призрачных существ со сворой собак; возглавляет кавалькаду Дикий Охотник — его нередко отождествляют со скандинавским богом Одином. Дикий Охотник известен также под именем Черного Всадника и под многими другими именами. Встреча с Дикой Охотой предвещает несчастье и даже смерть.

45

Английская позднесредневековая анонимная поэма «Альбания» уже во времена Скотта была почти забыта, вследствие чего Скотт счел необходимым дать к упоминанию о ней следующее пояснение: «Первое издание этой поэмы ныне — невероятная редкость, у меня ее нет, я владею оттиском начала нашего столетия, а копию первого издания показывал мне щедрый доктор Битти. Мой покойный друг доктор Лейден опубликовал “Альбанию” в маленьком томике, озаглавленном “Описательные шотландские стихотворения". Надо признать, что в этой поэме немало мест, достойных считаться шедеврами».

46

Древнеримским поэтом Титом Лукрецием Каром в поэме «О природе вещей».

47

Тэм О’Шэнтер — главный герой одноименной поэмы Роберта Бернса (Burns, 1759 — 1796 гг.), бражник и гуляка, однажды ночью повстречавший ведьму.

48

Английский антиквар Джон Обри (Aubrey, 1626—1697 гг.), автор «Естественной истории Суррея» и многотомного труда «Hypomnemata Antiquaria» («Заметки о древностях»).

49

Древнееврейское слово «чазаф», буквально — «отравительница», в Библии короля Иакова переведено как «ведьма, колдунья». По замечанию преподобного Нормана Фогеля, «король Иаков испытывал панический страх перед ведьмами... и заставил переводчиков Библии изменить оригинальный текст таким образом, чтобы спровоцировать охоту на ведьм».

50

Коттон Мэзер (Mather, 1663—1728) — американский богослов-пуританин, инициатор процессов над «Салемскими ведьмами». Среди написанных Мэзером книг выделяются «Чудеса незримого мира» (1693) и «Magnalia Christi Americana» ( «Американские христианские деяния») (1702 г.).

51

В мусульманской мифологии Азраил (Израил) — один из четырех главных ангелов, ангел смерти. У Азраила четыре лица, а тело состоит из глаз и языков, количество которых соответствует числу живущих на земле.

52

Имеются в виду десять заповедей, полученных Моисеем от Бога на горе Синай

53

Восемнадцатый.

54

Английский придворный и поэт сэр Томас Овербери (Overbuy, 1381—1613) поссорился со своим друг ом Робертом Карром, причем ссора зашла столь далеко, что в разногласия придворных был вынужден вмешаться король Иаков I, который заточил Овербери в Тауэр, а потом приказал его отравить. В отравлении Овербери общественное мнение обвиняло Карра, но за последнего вступился король.

55

В синодальном переводе это место звучит так: «И сказал Господь: Симон! Симон! се, сатана просил, чтобы сеять вас как пшеницу, но Я молился о тебе, чтобы не оскудела вера твоя; и ты некогда, обратившись, утверди братьев твоих» (Лк., 22:31).

56

В западносемитской мифологии Ваал — одно из наиболее употребительных прозваний для богов конкретной местности или «родов деятельности». В иудейской традиции и в Ветхом Завете Ваал — «чужой», враждебный бог.

57

Ср. в синодальном переводе: «Не обращайтесь к вызывающим мертвых, и к волшебникам не ходите, и не доводите себя до осквернения от них. Я Господь, Бог ваш» (Лев., 19:31), «Мужчина ли или женщина, если будут они вызывать мертвых или волхвовать, да будут преданы смерти: камнями должно побить их, кровь их на них» (Лев., 20:27).

58

В Библии израильский царь, грешивший перед Господом. Во второй книге Паралипоменон говорится: «Двенадцати лет был Манассия, когда воцарился, и пятьдесят пять лет царствовал в Иерусалиме, и делал он неугодное в очах Господних, подражая мерзостям народов, которых прогнал Господь от лица сынов Израилевых, и снова построил высоты, которые разрушил Езекия, отец его, и поставил жертвенники Ваалам, и устроил дубравы, и поклонялся всему воинству небесному, и служил ему, и соорудил жертвенники в доме Господнем, о котором сказал Господь: в Иерусалиме будет имя Мое вечно; и соорудил жертвенники всему воинству небесному на обоих дворах дома Господня. Он же проводил сыновей своих чрез огонь в долине сына Енномова, и гадал, и ворожил, и чародействовал, и учредил вызывателей мертвецов и волшебников; много делал он неугодного в очах Господа, к прогневлению Его. И поставил резного идола, которого сделал, в доме Божием, о котором говорил Бог Давиду и Соломону, сыну его: «В доме сем и в Иерусалиме, который Я избрал из всех колен Израилевых, Я положу имя Мое навек; и не дам впредь выступить ноге Израиля из земли сей, которую Я укрепил за отцами их, если только они будут стараться исполнять все, что Я заповедал им, по всему закону и уставам и повелениям, данным рукою Моисея». Но Манассия довел Иудею и жителей Иерусалима до того, что они поступали хуже тех народов, которых истребил Господь от лица сынов Израилевых. И говорил Господь к Манассии и к народу его, но они не слушали. И привел Господь на них военачальников царя ассирийского, и заковали они Манассию в кандалы и оковали его цепями, и отвели его в Вавилон» (2 Пар., 33:1—11).

59

Жрица храма Аполлона в Дельфах; в «миг пророчеств» усаживалась на треножнике над расщелиной в скале, откуда поднимались ядовитые испарения, и под воздействием последних изрекала туманные прорицания, которые затем «расшифровывали» жрецы.

60

Римский поэт Марк Анней Лукан в своей поэме «Фарсалия» рассказывает о фессалийской волшебнице Эрихто, которая воскрешала мертвых и заставляла их предсказывать будущее.

61

В иудейской традиции Валаам — иноплеменный маг, который по просьбе царя моавитян согласился произнести заклинание против иудеев и, несмотря на Божественное воспрещение, отправился в Иерусалим. По пути ослица Валаама увидела незримого для мага ангела и на мгновение обрела дар речи, чтобы предупредить хозяина о воле Бога. В Иерусалиме Валаам вместо проклятия произнес благословение, т. е. стал пророком Яхве (Чис., 22—24). По другой версии легенды, Валаам — злой маг, убитый израильтянами ( Иис. Нав.,13:22).

62

Сир. 46: 23.

63

По Библии, левиты — потомственное священство иудеев. Храмовое священство, по традиции, ограничивалось кругом левитов, являвшихся прямыми потомками Аарона.В священные обязанности левитов входило служение Яхве, истолкование пророчеств, совершение всесожжений (жертвоприношений) и обучение народа закону Яхве (Втор., 33:10). Под законом Левита подразумевается так называемый «кодекс святости», изложенный в Книге Левит (17 — 26).

64

В Новом Завете Елимас (Елима) — языческий колдун, восставший против христиан и побежденный апостолом Павлом. Ср.: «А Елима волхв (ибо то значит имя его) противился им, стараясь отвратить проконсула от веры. Но Савл, он же и Павел, исполнившись Духа Святаго и устремив на него взор, сказал: о, исполненный всякого коварства и всякого злодейства, сын диавола, враг всякой правды! перестанешь ли ты совращать с прямых путей Господних? И ныне вот, рука Господня на тебя: ты будешь слеп и не увидишь солнца до времени. И вдруг напал на него мрак и тьма, и он, обращаясь туда и сюда, искал вожатого» (Деян., 13: 8 — 11).

65

Философ и чародей, упомянутый в деяниях апостолов, возможно, из среды эллинизированных иудеев (Деян. 8:9—24).

66

Ср. в синодальном переводе: «И дух Египта изнеможет в нем, и разрушу совет его, и прибегнут они к идолам и к чародеям, и к вызывающим мертвых, и к гадателям» (19:3).

67

Ср. в синодальном переводе: «Кто сделал бога и вылил идола, не приносящего никакой пользы? Все участвующие в этом будут постыжены, ибо и художники сами из людей же; пусть все они соберутся и станут; они устрашатся, и все будут постыжены. Кузнец делает из железа топор и работает на угольях, молотами обделывает его и трудится над ним сильною рукою своею до того, что становится голоден и бессилен, не пьет воды и изнемогает. Плотник [выбрав дерево], протягивает по нему линию, остроконечным орудием делает на нем очертание, потом обделывает его резцом и округляет его и выделывает из него образ человека красивого вида, чтобы поставить его в доме. Он рубит себе кедры, берет сосну и дуб, которые выберет между деревьями в лесу, садит ясень, а дождь взращивает его. И это служит человеку топливом, и часть из этого употребляет он на то, чтобы ему было тепло, и разводит огонь, и печет хлеб. И из того же делает бога, и поклоняется ему, делает идола, и повергается перед ним. Часть дерева сжигает в огне, другою частью варит мясо в пищу, жарит жаркое и ест досыта, а также греется и говорит: “ Хорошо, я согрелся; почувствовал огонь”. А из остатков от того делает бога, идола своего, поклоняется ему, повергается перед ним и молится ему, и говорит: “Спаси меня, ибо ты бог мой”. Не знают и не разумеют они: Он закрыл глаза их, чтобы не видели, и сердца их, чтобы не разумели. И не возьмет он этого к своему сердцу, и нет у него столько знания и смысла, чтобы сказать: “ Половину его я сжег в огне и на угольях его испек хлеб, изжарил мясо и съел; а из остатка его сделаю ли я мерзость? Буду ли поклоняться куску дерева?” Он гоняется за пылью; обманутое сердце ввело его в заблуждение, и он не может освободить души своей и сказать: “Не обман ли в правой руке моей?"» (44: 10—20).

68

Гадание на внутренностях жертвенных животных и предсказание будущего по полетам птиц были широко распространены как на Ближнем Востоке, так и в европейской части Средиземноморья.

69

Имеются в виду библейские пророки, «авторы» девятнадцати книг Ветхого Завета — от книги пророка Исаии до книги пророка Малахии.

70

Ср. в синодальном переводе: «Услышав это, они умилились сердцем и сказали Петру и прочим апостолам: «Что нам делать, мужи братия»? Петр же сказал им: «Покайтесь, и да крестится каждый из вас во имя Иисуса Христа для прощения грехов; и получите дар Святого Духа. Ибо вам принадлежит обетование и детям вашим и всем дальним, кого ни призовет Господь Бог наш». И другими многими словами он свидетельствовал и увещевал, говоря: «Спасайтесь от рода сего развращенного». И так охотно принявшие слово его крестились, и присоединилось в тот день душ около трех тысяч» (Деян., 2: 37—42) . Так же см. Деян. 2: 16.

71

В Библии Ахав — царь Израиля, «отложившийся» от Яхве. В 3 книге Царств о нем говорится: «Ахав, сын Амвриев, воцарился над Израилем в тридцать восьмой год Асы, царя Иудейского, и царствовал Ахав, сын Амврия, над Израилем в Самарии двадцать два года. И делал Ахав, сын Амврия, неугодное пред очами Господа более всех бывших прежде него. Мало было для него впадать в грехи Иеровоама, сына Наватова; он взял себе в жену Иезавель, дочь Ефваала царя Сидонского, и стал служить Ваалу и поклоняться ему. И поставил он Ваалу жертвенник в капище Ваала, который построил в Самарии. И сделал Ахав дубраву, и более всех царей Израильских, которые были прежде него, Ахав делал то, что раздражает Господа Бога Израилева, [и погубил душу свою]» (3 Цар., 17:28—33). Покаранный Богом за свою дерзость, он «умилился пред Господом, ходил и плакал, разодрал одежды свои, и возложил на тело свое вретище, и постился, и спал во вретище, и ходил печально. И было слово Господне к Илии Фесвитянину [об Ахаве], и сказал Господь: видишь, как смирился предо Мною Ахав? За то, что он смирился предо Мною, Я не наведу бед в его дни; во дни сына его наведу беды на дом его» (3 Цар., 21:27 —29).

72

В синодальном переводе этот отрывок звучит следующим образом: «В тот самый день случилось и Сарре, дочери Рагуиловой, в Екбатанах Мидийских терпеть укоризны от служанок отца своего за то, что она была отдаваема семи мужьям, но Асмодей, злой дух, умерщвлял их прежде, нежели они были с нею, как с женою. Они говорили ей: разве тебе не совестно, что ты задушила мужей твоих? Уже семерых ты имела, но не назвалась именем ни одного из них». (Тов. 3, 7—8); «И сказал юноша Ангелу: брат Азария, к чему эта печень и сердце и желчь из рыбы? Он отвечал: если кого мучит демон или злой дух, то сердцем и печенью должно курить пред таким мужчиною или женщиною, и более уже не будет мучиться; а желчью помазать человека, который имеет бельма на глазах, и он исцелится» (6, 7—9); «Ангел сказал ему: разве ты забыл слова, которые заповедал тебе отец твой, чтобы ты взял жену из рода твоего? Послушай же меня, брат: ей следует быть твоею женою, а о демоне не беспокойся; в эту же ночь отдадут тебе ее в жену. Только, когда ты войдешь в брачную комнату, возьми курильницу, вложи в нее сердца и печени рыбы и покури; и демон ощутит запах и удалится, и не возвратится никогда». (6.16-18).

73

Имеется в виду «Ода природе» Дж. Мильтона, другое название «На утро Рождества Христова».

74

Ср. в синодальном переводе: «Вас постигло искушение не иное, как человеческое; и верен Бог, Который не попустит вам быть искушаемыми сверх сил, но при искушении даст и облегчение, так чтобы вы могли перенести». (1 Кор., 10 — 13).

75

Очевидно, речь о Константине I Великом (ок. 285—337) — римском императоре, в правление которого на христианские церкви были распространены привилегии языческих храмов и разрешены вклады в церковь. Впрочем, сам Константин принял христианство лишь перед смертью. Церковная традиция называет Константина равноапостольным и связывает с ним переход от преследования новой религии к покровительству ей.

76

В европейском фольклоре эти имена давались архидемонам, предводителям адским полчищ. Любопытно, что Аполлиона Скотт называет Аполлоном (как известно, в средние века языческих богов прошлого стали причислять к бесам).

77

Английский король из династии Плантагенетов Ричард I Львиное Сердце (Coeur de Lion, 1157—1199 гг.) большую часть своего правления вел войны за пределами Англии, принимал участие в крестовых походах; во время Третьего крестового похода захватил остров Кипр и крепость Акра в Палестине.

78

Султан Египта Салах-ад-Дин, Саладин, Юсуф ибн Айюб (1138 — 1193 гг.) вошел в историю как полководец, долго и успешно воевавший с крестоносцами. В 1187 году войско Саладина разгромило крестоносцев под Хитгином (Палестина) и взяло Иерусалим, после чего крестоносцы были вынуждены оставить большую часть Сирии и Палестины.

79

Английский драматург, современник Шекспира Бен Джонсон (Jonson, 1572 — 1637), инициатор знаменитой «войны театров», прославился своими «характеристическими» пьесами — «Всяк в своем нраве» (1598), «Всяк не в своем нраве» (1600), «Сеян» (1603), «Эй, к востоку» (1604) и др., а также пьесами-масками для придворного театра. Комедия «Чёрт, выставленный ослом» (1616) была принята публикой настолько прохладно, что прошло целых девять лет, прежде чем появилась новая пьеса Джонсона.

80

Греческий бог Пан имел козлиные ноги и рога и был весь покрыт шерстью.

81

Имеется в виду эгида — щит из козьей шкуры, атрибут богини Афины (римская Минерва). На этом щите была голова Медузы со змеями вместо волос.

82

Поминаемая карта является одним из факсимильных изображений древней планисферы ( планисфера — изображение сферы на плоскости в полярной стереографической проекции. Планисфера употреблялась вплоть до XVII в. для определения моментов восхода и захода небесных светил. Как правило, она представляла собой координатную сетку, нанесенную на металлический диск, около центра которого вращалась облегчавшая отсчеты алидада ( полукруглая подвижная планка)), гравированной на бронзе в конце XV века и названной таблицей Борджиа по имени ее обладателя, кардинала Стефано Борджиа ( итальянский духовный деятель, коллекционер и просветитель ( 1731 — 1804 гг.)), она хранилась в его музее в Велетри ( прим. авт.).

83

Очевидно, речь о Васко да Гама (da Gama, 1469—1524), португальском мореплавателе, завершившем поиски морского пути из Европы в Индию. В 1497 г. экспедиция Васко да Гамы обогнула мыс Доброй Надежды и, следуя вдоль восточного побережья Африки, на следующий год прибыла в сомалийскую гавань Малинди, а оттуда — в индийский город Каликут. В сентябре 1499 г. экспедиция возвратилась в Лиссабон; из 168 ее участников вернулись только 55 (остальные погибли в пути). Васко да Гама оставил записки об этом путешествии, на которые и ссылается Скотт.

84

Имеется в виду Кецалькоатль — бог-творец мира, владыка стихий, покровитель мудрости в мифологии индейцев Центральной Америки. Обычно этого бога изображали в виде бородатого человека в маске или в образе пернатого змея; само его имя означает «змей, покрытый зелеными перьями». Когда в 1519 г. испанский конкистадор Эрнан Кортес высадился на побережье Мексики, ацтеки из-за бороды приняли его за Кецалькоатля.

85

Речь идёт о 26-м пехотном полке английской армии, получившем свое прозвище по имени основателя полка, ковенантера Ричарда Камерона. Этот полк под началом Камерона первоначально воевал против англичан, но после захвата и смерти Камерона перешел на сторону противника и впоследствии участвовал во многих кампаниях. Расформирован этот полк был только в 1968 г.

86

«Магналия», книга VII, глава XVIII. Этот факт также упоминается в «Жизни сэра Уильяма Фиппса» (прим. авт.).

87

Зороастр (Заратустра) — легендарный пророк, основатель религиозного учения, позднее получившего имя зороастризма и распространившегося в Персии, части стран Ближнего Востока и Закавказья. Важнейшая особенность зороастризма — синтез монотеизма и ярко выраженного дуализма, представления о противоборстве доброго и злого начал.

88

«О людях с Песчаного Берега», исландская родовая сага. См. Исландские саги / Циммерлинг А. В., Агишев С. Ю. — М., 2004 г. — Т. 2.

89

В иранской ( персидской) мифологии Ариман (Ангромайнью) — бог зла, тьмы и смерти, противник Ахурамазды (Ормазда, Ормузда), верховного божества, сотворившего бытие.

90

Скотт ссылается на книгу члена Королевского общества, натуралиста Томаса Пеннанта (Pennant, 1726 –1798 гг.) «Scottish Tour» ( «Шотландское путешествие»), в которой собраны впечатления автора от пятимесячной поездки по северу Англии и Шотландии и Гебридским островам.

91

В кельтской традиции Белтейном (Белтаном) зовется один из древнейших праздников, отмечаемый 1 мая. На Белтейн среди людей появляются фейри: они пируют со смертными и похищают красивых девушек, на которых впоследствии женятся. Чтобы уберечься от проказ фейри, люди в этот день носят с собой и развешивают в домах веточки рябины. Главное событие Белтейна — большой костер, который разжигают на вершине холма. Пламя костра уничтожает все злые чары и отпугивает фейри. Что любопытно, Белтейн по времени совпадает со знаменитой Вальпургиевой ночью. В ночь с 30 апреля на 1 мая проходит ежегодный шабаш ведьм, которые слетаются на гору Брокен в Германии вместе с другой нечистью. В эту ночь люди во многих местностях устраивают изгнание нечистой силы.

92

См. «Очерки подземного мира» мистера Роберта Кирка, священника из Эберфойла.

93

Ср. в синодальном переводе: «Некоторый же муж, именем Анания, с женою своею Сапфирою, продав имение, утаил из цены, с ведома и жены своей, а некоторую часть принес и положил к ногам апостолов. Но Петр сказал: «Анания! Для чего ты допустил сатане вложить в сердце твое мысль солгать Духу Святому и утаить из цены земли? Чем ты владел, не твое ли было, и приобретенное продажею не в твоей ли власти находилось? Для чего ты положил это в сердце твоем? Ты солгал не человекам, а Богу». Услышав сии слова, Анания пал бездыханен; и великий страх объял всех, слышавших это. И встав, юноши приготовили его к погребению и, вынеся, похоронили. Часа через три после сего пришла и жена его, не зная о случившемся. Петр же спросил ее: «Скажи мне, за столько ли продали вы землю»? Она сказала: «Да, за столько». Но Петр сказал ей: «Что это согласились вы искусить Духа Господня? Вот, входят в двери погребавшие мужа твоего; и тебя вынесут. Вдруг она упала у ног его и испустила дух». И юноши, войдя, нашли ее мертвою и, вынеся, похоронили подле мужа ее. И великий страх объял всю церковь и всех слышавших это». (Деян., 5:1—11).

94

Этот древний кодекс наказывал смертью тех, кто губил посевы, вызывал бури или наводил их на амбары и сараи с плодами земными, но он же предоставлял земледельцам того времени свободу пользоваться различными средствами, которые, как они думали, способны были сделать их поля плодородными и изобильными. Плиний (Гай Плиний Секунд (Старший, Gaius Plinius Secundus, 23/24 — 79 гг. н. э.) — римский ученый, автор «Естественной истории», энциклопедического свода естественнонаучных представлений античности) сообщает нам, что некий Кай Фурий Кресин, римский помещик среднего уровня, получал со своего маленького поля урожаи больше, чем его соседи могли получить со своих обширных владений. Он был приведен к судье по обвинению, что он заколдовывает плоды земные, выращиваемые на соседних фермах, и получает их в свое пользование. Кресин явился в суд и, доказав, что добился всего на ферме своим тяжелым и упорным трудом, а также и высоким искусством земледелия, был отпущен с большими почестями.

95

Ссылка на «Оды» Горация (III, 23).

96

Имеется в виду стена, построенная в Великобритании по приказу римского императора Адриана для защиты от северных кельтов; пересекает эту страну от реки Тайн до реки Солуэй. Длина вала составляет около 120 км.

97

Легенда из ранней истории Рима повествует о том, как основателю города Ромулу удалось обеспечить прибавление городского населения. Он устроил празднество, на которое были приглашены жители соседних поселений, включая сабинян с их женами и детьми. Во время празднества по условленному знаку римские юноши бросились в толпу и похитили незамужних сабинянок. По Плутарху, «замужних женщин не взяли ни одной»; более того, «похитители руководились не дерзким своеволием, не желанием нанести обиду, но мыслью соединить оба племени неразрывными узами, слить их воедино». С похищением сабинянок связан обычай на руках переносить новобрачную через порог дома мужа.

98

В западноевропейской традиции май считается неудачным месяцем, в особенности для начала новых дел или для свадеб. Это представление восходит к античным временам. Ср. также русское присловье: «В мае жениться — всю жизнь маяться».

99

Шотландский аристократ Джеймс Хепберн, четвертый граф Босуэлл (Bothwell, 1536 — 1578), стал третьим мужем королевы Марии Стюарт. Его брак с королевой вызвал возмущение шотландской аристократии, вследствие чего Мария была вынуждена развестись с Босуэллом. Граф бежал в Данию, где был арестован и умер в тюрьме.

100

В фольклоре скандинавских народов никсы — водяные фейри (никак не боги), живущие в реках и ручьях, а также в прибрежных морских водах. Как правило, они доброжелательны к людям, но иногда, по причине переменчивого нрава, могут сыграть с человеком злую шутку.

101

Баргест — в английском фольклоре оборотень, чаще всего принимающий вид косматого черного пса с глазами-плошками, пышущими пламенем. Встреча с баргестом обычно предвещает несчастье и даже смерть. Доби — в шотландском фольклор«простоватые фейри, состоящие в родстве с брауни. Доби берутся за любую домашнюю работу, но портят все, что только можно, — бьют яйца, проливают молоко и так далее. В некоторых районах считается, что доби — не столько фейри, сколько духи отвергнутых женщин, которые бродят по людским домам, стараясь доказать, что они еще на что-то годятся.

102

Подобный девиз приписывается, по той же причине, тем, кто имеет фамилию Фантом и в гербе которых изображен старый гоблин, или фантом, в голубом поле с идущим соболем. Оба девиза основаны на представлениях так называемой жаргонной геральдики — вида искусства, не признаваемого писателями за науку, тем не менее, широко используемого специалистами по ней.

103

Традиция приписывает фейри «делание наоборот» — во всяком случае, в одежде и в поступках: как правило, если у человека пуговицы пришиты справа, то у фейри слева и так далее.

104

В пятом эподе Горация упоминается ведьма Канидия, которая использовала самые разные снадобья, чтобы приворожить возлюбленного. К примеру, она по самый подбородок закапывала в землю похищенного мальчика, клала перед его лицом на землю еду и оставляла его умирать голодной смертью. Костный мозг и печень умершего мальчика Канидия использовала для приготовления приворотного зелья.

105

Лукиан из Самосаты — древнегреческий писатель-сатирик (ок. 120—ок. 190), некоторые его произведения вполне подпадают под современное определение фантастики как литературного жанра. Апулей (ок. 125 — ок. 180) — древнеримский писатель, автор авантюрно-аллегорического романа «Метаморфозы» («Золотой осел»), в котором присутствуют элементы религиозной мистики, «Апологии» — речи в собственную защиту против обвинения в магии, и трактата «О Сирийской богине».

106

В римской мифологии стриги — ведьмы, потомки греческих гарпий, нападающие ночами на младенцев в обличье сов-сипух. Овидий в «Фастах» говорит:

«Хищных порода есть птиц, не тех, что томили Финея

Голодом жутким, но тех, что происходят от них:

Головы их велики, очи зорки, а клюв беспощаден,

В крыльях видна седина, крючьями когти торчат.

Ночью летают, хватают детей в пеленах колыбельных

И оскверняют тела этих младенцев грудных.

Клювами щиплют они, говорят, ребячьи утробы

И наполняют себе выпитой кровью зобы»

(Перевод Ф. Петровского).

107

Один ( Вотан) — верховный бог германо-скандинавской мифологии Один считался также носителем и покровителем мудрости. Согласно мифу, он принес себя в жертву — провисел девять дней на мировом древе Иггдрасиль, — после чего утолил жажду священным медом и получил от великана Бельторна руны мудрости. Кроме того, он отдал свой глаз великану Мимиру в залог за право напиться из медового источника мудрости; эддическая песнь «Прорицание вельвы» гласит:

«Я знаю, Один,

Где твой заложен

Глаз — у Мимира

В чистом источнике,

Пьет мудрый Мимир

Мед ежеутренне

С Одинова заклада»

(Перевод В. Тихомирова).

Еще Один, как упоминается в другой песни, советуется с головой великана Мимира и получает от нее мудрые советы. Он также наделен магической силой seidr, позволяющей ему провидеть грядущее.

108

Скотт ссылается на сведения, которые римский историк Публий Корнелий Тацит (Publius Cornelius Tacitus ок. 58 — ок. 117) приводит в своем трактате «Германия».

109

Может быть, следует здесь заметить, что слово «haxa» все еще используется в Шотландии для обозначения женщин-друидов или главных жриц, а также мест, где такие женщины отправляют свой ритуал. Есть целая серия маленьких окопов на западном склоне холмов Эйлден, про которые мистер Милн в своем отчете о церковных приходе Мелроуза, составленном около восьмидесяти лет назад, говорит, что их называли «боурджо» — слово неведомого происхождения, по которому это место столь известно. Здесь сохранялась еще действующая традиция: во время жертвоприношения помощники могли видеть церемонию с переднего ската бруствера. От этого места жертвоприношения тропинка, все еще заметная, прозванная Хаксельгейт, ведет к маленькой долине — Хаксельклеух (оба слова, возможно, имеют происхождение от «хаксы», главной жрицы язычников).

110

Драукансир — персонаж пьесы Дж. Вилльерса, герцога Бэкингема «Репетиция» (1672), тиран и самодур, который правит, «не щадя ни друга, ни врага».

111

Имеется в виду скандинавский бог Хед (Hodr), невольный убийца светлого Бальдра. В «Деяниях данов» Саксона Грамматика он зовется Хотером и соперничает с Бальдром за любовь Нанны, дочери конунга Гевара. Он вынуждает Бальдра бежать, и тогда за своего сына и брата вступаются отец Бальдра Воден и его второй сын Тор. В поединке Хотер одерживает верх, а впоследствии находит Бальдра и убивает его.

112

Олав, сын Трюггви (ум. 1000) — норвежский конунг, Кьяртан — его сын. Разговор между Олавом и Кьяртаном описан в «Саге об Олаве сыне Трюггви» из книги «Круг земной» средневекового исландского скальда Снорри Стурлусона.

113

Олав Харальдсон, прозванный Святым (995 — 1030 гг.), — конунг Норвегии, организовал набег на Британские острова, после чего осел в Нормандии, где и принял христианство. Впоследствии стал огнем и мечом насаждать новую веру среди своих соплеменников. Гаукатер, о котором упоминает Скотт, — персонаж «Деяний данов» Саксона Грамматика, откуда Скотт черпал свои познания в скандинавской истории и мифологии.

114

В римской мифологии Мезенций — царь этрусского города Цере, противник Энея, «враг богов» (он требовал, чтобы ему приносились предназначавшиеся богам первины урожая). Был убит Энеем в поединке. Приведенная цитата — из «Энеиды» Вергилия (X, 773).

115

Саксон Грамматик (Saxo Grammaticus, 1140 — ок. 1208) — датский хронист. Автор «Деяний данов», в которые включены древние скандинавские сказания (в том числе и легенда об Амлете [Гамлете], использованная впоследствии Шекспиром). «Деяния» впервые изданы в Париже в 1514 году.

116

Правильнее – Снорри.

117

Фрейя — в скандинавской мифологии Фрейя — богиня любви и красоты, знаток магии сейд (seidr). Вместе с Одином она ежедневно отбирает среди павших в битве воинов тех, кто был наиболее воинственен, чтобы переправить их в Валгаллу.

118

В римской мифологии Веста богиня священного очага общины, покровительница девственности (и потому вряд ли правомерно сравнивать ее с Фрейей, богиней любви).

119

Виктор Франкенштейн — персонаж романа Мэри Шелли (1797 — 1851 гг.), «Франкенштейн» ( 1818 г.), изобретатель, создавший «чудовище Франкештейна», механического человека, обратившегося против своего создателя.

120

По преданию, изложенному в Младшей Эдде, асы были не богами, а «первопредками» скандинавов и пришли в Скандинавию из Малой Азии. Схожее предание присутствует в «Саге об Инглингах», но, вероятнее всего, оно не имеет под собой реальной исторической основы. По всей видимости, асы оказались связаны с Азией по созвучию.

121

В свиту греческого бога Пана входили сатиры, фавны и силены, все имевшие тот же облик, что и их «господин» — косматые шкуры, козлиные ноги с копытами и козлиные рожки.

122

Александер Поуп (Pope, 1688—1744) — английский поэт-классицист, автор поэм «Виндзорский лес» (1713), «Похищение локона» (1714), «Дунсиада» (1728) и «Новая Дунсиада» (1742); ратуя за «хороший вкус», исправлял «грубость» Гомера (перевод на английский «Илиады» и «Одиссеи», «очищал от вульгарности» сочинения Шекспира. Приведенная цитата — из поэмы «Дунсиада»).

123

В шотландском фольклоре уриск — фейри наподобие славянского домового, наполовину человек, наполовину козел, предпочитает жить не в доме, а в пещере близ водопада. Уриски скучают по человеческому обществу, а потому частенько преследуют запоздалых путников — с тем, чтобы просто поболтать

124

В фольклоре жителей равнинной Шотландии (Пограничье) темный карлик — фейри, весьма недоброжелательный к людям; его еще называют Бурым-с-Болот (Brown Man of the Muirs). Дж. Хендерсон упоминает о некоем Сартри, авторе «Истории Дарэма», корреспонденте Вальтера Скотта. Этот Сартри прислал Скотту историю о двух молодых людях, которые охотились на болотах и увидели вдруг Бурого-с- Болот: маленького, со спутанными рыжими волосами и глазами как плошки, в одежде цвета засохшего папоротника. Фейри гневно упрекнул охотников том, что они забрались на чужую территорию, а потом пригласил одного из них к себе. Если бы охотник принял приглашение, он бы уже не вернулся домой — Бурый разорвал бы его на куски.

125

Имеется в виду рассказ о пленении Одиссея и его спутников циклопом Полифемом и о бегстве людей благодаря хитрости Одиссея («Одиссея, IX, 180— 545).

126

Сходство сюжетов в данном случае объясняется «миграционной теорией»,

127

Фингал — герой одноименной героической поэмы Дж. Макферсона, король земли Морвен, отец барда Оссиана и воителя Фергуса.

128

Оружие часто упоминается в рассказах мистера Макферсона, но в ирландской балладе, которая повествует о споре между рыцарем и оружейником, эта история не описана (прим. автора). Джеймс Макферсон (Macpherson, 1736—1796) — шотландский поэт и историк, в 1760 году опубликовал «Отрывки старинных стихотворений, собранных в горной Шотландии», якобы переведенные им с гэльского языка.

Позднее были опубликованы героические поэмы «Фингал» и «Темора», предположительно сложенные ирландским певцом Оссианом в III в. Со временем мистификация Макферсона раскрылась, однако эти стихотворения и по сей день остаются популярными.

129

Гвидо — имеется в виду Гвидо Кавальканти (Cavalcanti, 1255 — 1300 гг.), итальянский поэт, друг Данте Алигьери, глава поэтической школы «Дольче стиль нуово» («сладостный новый стиль»), Торквато Тассо (Tasso, 1544 — 1595 гг.) — великий итальянский поэт, автор знаменитого романа в стихах «Освобожденный Иерусалим» (1580 г.).

130

Реджинальд Скот (Scot, 1535—1599) — средневековый английский историк, автор трактата «По разысканию ведьм» (The dicoverie of Witchcraft, 1584), в котором излагаются и опровергаются суеверия, связанные с ведьмами

131

Другой алтарь, элегантной формы и совершенно сохранившийся в течение нескольких веков, был выкопан у слияния Лидера и Твида, вблизи деревни Ныостид, восточнее Мелроуза. Он посвящен Каррием Домицианом, префектом двадцатого легиона, богу Сильвану, и являл собой другой пример того, насколько дикость и лесистость страны отвечали чувствам римлян, признававших присутствие сельских богов. Алтарь хранится в Дригранже. в римской мифологии Сильван — бог лесов и дикой природы, отождествлявшийся с греческим Паном, божество-покровитель растительности и животных, впоследствии бог рабов, которые противопоставляли Сильвана богам «официального» пантеона.

132

Роксбургский замок (Roxburgh Castle) впервые упоминается в летописи 1107 г. как резиденция графа Нортумберленда. Впоследствии этот замок стал резиденцией шотландских королей. Был разрушен в 1550 году в ходе войны между англичанами и шотландцами.

133

В английском фольклоре Оберон и Титания — король и королева фейри ( эльфов).

134

См. эссе о «Фейри и сверхъестественном» в «Творчестве менестрелей шотландской границы», откуда многие материалы и были позаимствованы доктором Лейденом; в современную форму они были приведены автором. В фольклоре жителей северной Англии упоминаются дуэргары — наиболее злобные и жестокие из всех одиноких фейри. Они живут в холмах, славятся своей силой, познаниями в магии и искусством обращения с металлами. Подобно скандинавским цвергам, которым они приходятся родичами, дуэргары возникли из личинок, пожиравших плоть великана Имира; когда впервые появился дневной свет, они спрятались под землю.

135

В шотландском фольклоре богл — близкий родич гоблина, существо добродушное, однако весьма суровое к тем, кто обманывает вдов и сирот. Прогнать богла можно, показав ему Библию.

136

Дитрих (Дидрих) Бернский — герой германского эпоса, фольклорная «трансформация» Теодорика Великого, короля остроготов (правил с 493 по 526). Подвигам Дитриха посвящены поэмы «Битва у Равенны», «Смерть Альпгарта», «Бегство Дитриха» и др., а также скандинавская «Сага о Тидреке». Прозвище «Бернский» связано со старинным названием итальянского города Верона — Берн.

137

В фольклоре жителей Оркнейских и Шетландских островов фейри, которые, подобно карликам и троллям, боятся солнечного света. Правда, трау, которого застал рассвет, в отличие от тролля, не превращается в камень, а всего лишь теряет способность двигаться и вынужден, чтобы сойти с места, дожидаться вечера. Среди трау нет ни единой женщины, поэтому они женятся на смертных, причем всякая женщина, у которой рождается ребенок от трау, умирает сразу после родов. Существуют как морские трау, так и наземные. Трау — искусные кузнецы; в одном из произведений Вальтера Скотта говорится ( Роман «Пират», гл. 9): «Я надела тебе на шею эту волшебную цепь. Не руки смертных выковали ее — то знают все на островах. Нет, выкована она руками трау ( драу) в тайниках их глубоких пещер» ( Пер. В. Давиденковой)…

138

Средневековая христианская традиция относила к «бесам» как языческих божеств, так и, разумеется, персонажей «низшей мифологии», которые отождествлялись с бесами.

139

В греческой мифологии Элизиум — счастливое место, куда после смерти попадают достойнейшие из людей.

140

Одна из наиболее известных, наряду с Изобель Гоуди, шотландских ведьм. Если можно так выразиться, процессы над Алисон Пирсон и Изобель Гоуди стали «хрестоматийными» в судебной практике тех лет.

141

Ричард Мейтленд Лесингтон (Lethington, 1496—1586), королевский советник и хранитель печати при дворе шотландских королей. К середине жизни ослеп, что вынудило его отказаться от должности; на покое он занялся стихотворством и составил знаменитый сборник «Maitland Folio Manuscript», куда вошли его собственные сочинения, а также сохранившиеся отрывки из произведений более ранних поэтов, в том числе Уильяма Данбара.

142

Боклю (Buccleuch) — шотландский клан, традиции которого «перешли по наследству» к клану Скоттов в XIV в., когда Роберт Скотт присоединил к своим владениям замки Боклю и Мэрдокстон.

143

Поверье гласит, что фейри не могут умереть от старости, но их можно убить; также они подвержены болезням, которые способны привести к летальному исходу.

144

Томас Крофтон Крокер (Croker, 1798—1854) — ирландский антикварий, автор книги «Fairy Legends and Traditions» («Легенды и предания о фейри», 1825 г.).

145

Имеется в виду Джордж Уолдрон (Waldron, 1690 – 1730 гг.), автор книги «Описание острова Мэн» (1736 г.). Уолдрон поселился на острове в 1710 году и прожил на Мэне двадцать лет. В своей книге он весьма подробно описал жизнь обитателей острова во всех ее проявлениях.

146

В английском фольклоре Маб — королева фейри, «ведущая свой род» от легендарной ирландской королевы Медб. Шекспир во «Сне в летнюю ночь» посвятил Маб такие строки:

«Она родоприемница у фей,

А по размерам — с камушек агата

В кольце у мэра. По ночам она

На шестерне пылинок цугом ездит

Вдоль по носам у нас, пока мы спим.

В колесах — спицы из паучьих лапок,

Каретный верх — из крыльев саранчи,

Ремни тужей — из ниток паутины.

И хомуты — из капелек росы.

На кость сверчка накручен хлыст из ленты.

Комар на козлах — ростом с червячка.

Из тех, которые от сонной лени

Заводятся в ногтях у мастериц.

Ее возок — пустой лесной орешек.

Ей смастерили этот экипаж

Каретники волшебниц— жук и белка...

Она в конюшнях гривы заплетает

И волосы сбивает колтуном,

Который расплетать небезопасно...»

(Перевод Т. Щепкиной-Куперник).

147

В шотландской демонологии Никневен — богиня праздника Самайн, известного ныне под названием Хэллоуин. Ночь Никневен — когда эта богиня наиболее сильна — наступает 10 ноября.

148

Уильям Данбар (Dunbar, ок. 1460—ок. 1520) — шотландский поэт, прозванный Шотландским Чосером, автор поэмы «Шип и роза» и других стихотворений.

149

Иродиада — в библейской традиции жена царя Ирода II Антипы, которую приблизительно с XI столетия стали отождествлять с античной богиней луны Дианой как повелительницей темных сил. Существует также легенда, записанная американским фольклористом Ч. Аеландом в 1889 г. По этой легенде, у Дианы была дочь Аралия, которую отправили к людям, дабы она распространяла колдовство и научила ему ведьм. Леланд полагал, что «Арадия» — измененная форма имени «Иродиада».

150

Последняя битва короля Артура состоялась у городка Камлан в 542 г. (эту дату приводит Гальфрид Монмутский). Артуру противостоял его заклятый враг Модред, сын короля Лота. В битве Артур был смертельно ранен Модредом.

151

Епископ Томас Перси (Percy, 1729 — 1811 гг.) прославился трехтомным трудом «Реликвии древней поэзии» (1765), куда вошли баллады и другие средневековые стихотворные тексты. В основу этого труда легла рукопись, спасенная Перси от уничтожения в пламени, — служанки того дома, где рукопись хранилась, использовали ее листы, чтобы разводить огонь в печи.

152

Согласно легенде, изложенной у Гальфрида Монмутского (средневековый английский хронист Гальфрид Монмутский (XII в.) едва ли не первым из «артуроведов» собрал воедино предания о короле Артуре и маге Мерлине в своей «Истории бриттов» и в стихотворной «Жизни Мерлина»), мать Мерлина понесла от «прелестного юноши», появившегося словно из ниоткуда и исчезнувшего сразу после завершения любовных ласк. Логично предположить, что этим юношей был не кто иной как инкуб.

153

Томас из Эрсилдуна, иначе Томас-Рифмач или Верный Томас — средневековый английский поэт (род. ок. 1225). После его возвращения от фейри, как писал фольклорист Роберт Чамберс, все люди в округе относились к Томасу с величайшим почтением и сохранили значительно число его «предсказаний» (рукопись датируется временем до 1320 г.). Верному Томасу посвящена известная баллада. Легенда гласит, что Рифмач по сей день состоит в советниках у королевы эльфов.

154

Тристан и Изольда — одни из главных героев средневекового рыцарского эпоса. История несчастливой любви рыцаря Тристана к благородной Изольде представляет собой «мигрирующий сюжет», распространившийся по всей Европе.

155

С историей Томаса-Рифмача совпадает во многих деталях история другого средневекового барда — Тангейзера из рода Тангузенов ( ум. до 1273 г.), похищенного богиней Венерой и много лет пробывшего «в плену любви» в подземном гроте.

156

Нума Помпилий — второй, после Ромула, из легендарных царей Древнего Рима. Традиция приписывает ему учреждение жреческих коллегий и религиозные реформы. Советницей и возлюбленной Нумы была нимфа Эгерия, которая в ночных беседах открывала царю волю богов.

157

Это последнее обстоятельство, кажется, повторяет отрывок из «Жизни Мерлина» Гальфрида Монмутского.

158

Традиция утверждает, что излюбленное место обитания фейри — холмы, которые называются «ноу» и как бы делятся на две части — наружную («шийн») и внутреннюю («бру» или «тулмен»), Шийн представляет собой пещеру, а бру — залу с высоким потолком, который опирается на колонны. В бру обычно проживает сразу несколько семейств фейри, а в тулменах селятся фейри-одиночки. Поскольку фейри обладают способностью «отводить глаза», им ничего не стоит скрыть вход в такой холм от людских взоров. Вход в холм можно увидеть в определенные дни — например, в канун Ламмаса (7 августа). Существует и иной способ: в полнолуние обойти вокруг холма девять раз — и взгляду предстанет происходящее внутри.

159

Шекспировский король Лир имеет богатую «родословную». Впервые о короле Лире и грех его дочерях упоминает Гальфрид Монмутский, это имя встречается также в стихотворных хрониках XIV в., в прозаических анналах XV и XVI столетий, у Рафаэля Холиншеда и Эдмунда Спенсера. Кай — у Шекспира слуга Лира. Ср.:

«Лир.

Тут темно.

Скажите, вы не Кент?

Кент.

Ну да, он самый.

Слуга ваш Кент. А где слуга ваш Кай?

Лир.

Он славный малый, был, скажу вам прямо,

Храбрец, рубака. Умер и истлел.

Кент.

Нет, государь. Я — это Кай.

Лир.

Посмотрим.

Кент.

Я с первых ваших злоключений шел

За вами по пятам».

(Пер. Б. Пастернака).

160

В этом автор также невежественен, как его тезка Реджинальд, хотя и имевший, по крайней мере, много возможностей для получения надлежащих сведений.

161

В народной традиции Томас Рифмач получил фамилию Лермонт ( к легендарному Томасу Рифмачу, владельцу замка Лермонт, возводил свой род выдающийся русский поэт Михаил Лермонтов ( 1814 – 1841 гг.)), хотя сам он им не пользовался, а сын Тома называет отца не иначе как Ле-Римор. Лермонты из Дайрси в Файфе именуют себя потомками Верного Тома.

162

Одно из значений слова «fairy» в английском языке — милый, симпатичный, приятный.

163

Английское название пролива Ла-Манш.

164

Этимологические изыскания о происхождении слова «fairy» тесно связаны с вопросом о происхождении самих фейри. По одной из теорий, фейри — духи умерших; по другой — первонасельники тех или иных краев, вынужденные отступить перед захватчиками и со временем утратившие даже собственные воспоминания о былом; по третьей, фейри — бывшие языческие боги, «измельчавшие» с торжеством христианства. Единого мнения на сей счет до сих пор не существует ( и вряд ли оно когда-либо сложится). Что же касается этимологии, принято возводить слово «fairy» к бретонскому «fay».

165

Одна из наиболее известных, наряду с Алисон Пирсон, шотландских ведьм. Если можно так выразиться, процессы над Алисон Пирсон и Изобель Гоуди стали «хрестоматийными» в судебной практике тех лет.

166

«Гудкин — очень близкий нам демон, который не делает никому вреда, если его не обижают, но он не может вытерпеть ни обид, ни насмешек. Он говорит с людьми дружески, иногда его видно, иногда нет. Ходит много рассказов об этом Гудкине в некоторых местах Германии, как в Англии — о Робине Добром Малом». «Лекция о дьяволах», приложение к «Открытию ведовства» Реджинальда Скота. (Прим. авт).

167

Монах Раш — в английском фольклоре демон, получивший от Сатаны задание ввести в искушение братию некоего монастыря. После того как его разоблачили и изгнали из монастыря, он жил в пещере и шутил над людьми, которым случалось оказаться поблизости. Когда же монах Раш вернулся в преисподнюю, выяснилось, что он «заразился» от людей добродетелью и потому уже не подходит для ада, рай же ему недоступен по его демонической природе; от огорчения Раш истаял и превратился в блуждающий огонек.

168

Самый известный хобгоблин в английском фольклоре. В «Сне в летнюю ночь» Шекспира фея, с которой беседует Робин, говорит:

«Ну да... не ошибаюсь я, пожалуй:

Повадки, вид... Ты — Робин Добрый Малый?

Гот, что пугает сельских рукодельниц.

Ломает им и портит ручки мельниц,

Мешает масло сбить исподтишка.

То сливки поснимает с молока,

То забродить дрожжам мешает в браге,

То ночью водит путников в овраге;

Но если кто зовет его дружком —

Тем помогает, носит счастье в дом»

(перевод Т. Щепкиной-Куперник).

В анонимной средневековой книге «Робин Добрый Малый, его безумные шутки и веселые проказы», утверждается, что Робин — сын короля Оберона и деревенской женщины. От отца он получил дар оборотничества.

169

В английском фольклоре наиболее злобные из гоблинов, обитающие на границе Англии и Шотландии. Свои шапки эти существа красят человеческой кровью.

170

Любопытная подборка судебных дел из «Уголовных записок Шотландии» сейчас готовится к публикации Робертом Питкерном, эсквайром. Она является единственной картиной нравов и привычек наших предков, этих полуварваров, которые в равной степени достойны внимания историков, археологов, философов и поэтов (прим, автора).

171

В битве при Пинки на берегах реки Эск 10 сентября 1547 г. англичане под командованием графа Сомерсета наголову разбили шотландское ополчение. В этом сражении шотландцы потеряли до пятнадцати тысяч убитыми против пятисот у врага.

172

Черной субботой в истории Шотландии стал день битвы при Пинки ( см. примечание 171).

173

Реформация — общественное движение XVI в. в Западной и Центральной Европе, принявшее форму борьбы против католической церкви. Начало Реформации положил в 1517 г. немецкий священник М. Лютер. Идеологи Реформации отрицали необходимость католической церкви с ее иерархией и необходимость духовенства вообще, равно как и католическое Священное Предание, а также отрицались права церкви на земельные владения. В Великобритании Реформация затянулась на несколько столетий.

174

Даппер — персонаж пьесы Бена Джонсона «Алхимик», клерк адвоката. Как правило, все персонажи Джонсона носили «говорящие» фамилии, и Даппер — не исключение: его фамилия означает «юркий, вертлявый, пронырливый». Имеется в виду сцена 2 III акта.

175

Персонаж пьесы Шекспира «Укрощение строптивой», нетрезвый медник, для которого якобы и разыгрывается эта пьеса.

176

В греческой мифологии Геката — богиня мрака, ночных видений и чародейства.

177

Восклицание, означающее «За ваше здоровье!»

178

В кельтском земледельческом, а затем и оккультном календаре — праздник конца лета, один из тех дней, когда открываются «двери между мирами», отмечался 7 августа (точнее, с 1 по 7 августа, поскольку на 1 число выпадает праздник Лугнасад в честь бога Луга, также отмечающий завершение летней страды). На этот праздник обычно устраивают большую ярмарку.

179

Одной из особенностей ведьм — одним из даров, полученных ими от Сатаны — была способность перекидываться в различных животных и птиц, чаще всего в кошек.

180

Очевидно, речь об особой разновидности британских фейри — водяных лошадках, к числу которых относятся келпи, ракушники, кабилл-ушти, эх-ушки, аванки и брэги. У каждой из них свой нрав, но объединяет их одно — все они заманивают людей покататься и прыгают вместе с доверчивыми седоками в воду. Для людей это катание заканчивается в лучшем случае купанием в холодной воде, а в худшем — смертью.

181

Заголовок продолжается так — «Среди низменной части Шотландии, как они описываются теми, кто видел их неоднократно, и теперь, по случаю дальнейшего исследования, собраны и сравниваются осторожным исследователем, живущим среди шотландцев и ирландцев (т.е. гэлов или горцев) в Шотландии». Было напечатано под именем автора в 1691 году и перепечатано в Эдинбурге в 1815 г.

182

Традиция утверждает, что фейри боятся «холодного железа», то есть железа, которое подвергали ковке.

183

Уильям Фалконер (Falkoner, 1732 — 1769) гг. — шотландский поэт, описавший свои впечатления от кораблекрушения у берегов Греции в поэме «Кораблекрушение» (1762 г.).

184

В ирландском и шотландском фольклоре Дини Ши — «аристократические» фейри, которые ведут образ жизни средневековых рыцарей, проводят время в пирах и сражениях. Эти фейри могут по желанию менять облик — порой становятся ростом с взрослого человека и даже выше, а порой словно превращаются в детей. Обитают они под землей или под водой. Подводные дини ши, как гласит легенда, суть падшие ангелы, которые слишком добродетельны для ада.

185

Так называется колтун на лошадиной гриве. Считается, что фейри по ночам спутывают лошадям волосы.

186

Имеется в виду Джефри Чосер (Chaucer, 1340 — 1400 гг.), великий английский поэт, основоположник английской поэзии, член парламента. Первым из поэтов своего времени стал писать на родном языке, а не на латыни или старофранцузском. Автор поэм «Книга герцогини», «Птичий парламент», «Дом славы», «Троил и Хризида», а также широко известных «Кентерберийских рассказов».

187

Имеется в виду английский богослов и поэт, епископ Ричард Корбетт (Corbet, 1582 — 1635 гг.)

188

Пак, или Пэк, — самый известный из английских хобгоблинов. Он обладает способностью к оборотничеству; кроме того, охотно помогают людям, выполняя ту же работу, что и брауни. Тем не менее, паков нередко отождествляли с бесами: так, например, Уильям Лэнгленд, автор «Видения Петра Пахаря» называет преисподнюю «паков загон», разумея, по-видимому, что дьявол сгоняет туда, как овец, души грешников. Любимая забава паков — сбивать с дороги путников. Характер пака замечательно описан Шекспиром:

«То перед сытым жеребцом заржу,

Как кобылица; то еще дурачусь:

Вдруг яблоком печеным в кружку спрячусь,

И лишь сберегся кумушка хлебнуть.

Оттуда я к ней в губы — скок! И грудь

Обвислую всю окачу ей пивом.

Иль тетке, что рассказ ведет плаксиво.

Трехногим стулом покажусь в углу:

Вдруг выскользну — трах! — тетка на полу.

Ну кашлять, ну вопить! Пойдет потеха!..»

(«Сон в летнюю ночь», перевод Т. Щепкиной-Куперник).

Подобно другим хобгоблинам, паки не терпят неверных влюбленных. Как и брауни, пака можно прогнать, предложив ему в дар новую одежду.

189

Обычен случай, когда человека часто посещает призрак знакомого, но разглядеть его лицо он не может. Если он заворачивается в плащ или плед, то увидит того, кого хочет, или, может быть, поймет, что это был его собственный призрак, привидение или двойник.

190

Ришар сан Пье (Richard sans peur, ок. 933 — 996 гг.) — герцог Нормандский и граф Руанский, со временем ставший фольклорным персонажем. Ришар — главный герой одноименного рыцарского романа.

191

Доктор Джексон в своем «Трактате о неверии» высказывает более резкое мнение. «Таким образом, фейри, исходя из разнообразия приписываемых им привычек, делятся на хороших и плохих, тогда как это один и тот же злой дух, который суется в дела всех, стремясь иногда устрашить, иногда быть любимым и почитаемым, как Бог, принося ущерб здоровью или совершая добрые дела, которые, как считается, он может совершать». Издание 1625 г.

192

В английском и шотландском фольклоре домашние фейри. Ростом с ребенка, они одеты в лохмотья коричневого цвета. Обликом брауни несколько странны: у многих нет носа, точнее, переносицы — только две ноздри, у некоторых отсутствуют пальцы рук и ног, у других ладони только с одним, большим пальцем. В горной Шотландии брауни помогают крестьянам варить пиво. А некий камень, называемый камнем брауни, ускоряет процесс варки. Брауни появляются по ночам и выполняют работу, недоделанную прислугой, рассчитывая на самое скромное вознаграждение — миску сливок и коврижку с медом. Стоит предложить брауни новую одежду или какое-либо угощение кроме сливок, как он тут же покидает дом и уже не возвращается, ибо считает, что его пытаются подкупить. Брауни не прочь поозорничать, а если его рассердить, он может и погубить хозяев дома. Брауни очень легко обидеть — достаточно похулить работу, которую он сделал.

193

Затем косматый гость наелся,

У очага чуть-чуть погрелся,

Шмыгнул за дверь и был таков

Еще до первых петухов.

Стихотворение Мильтона «L’Allegro» ( «Весёлый») написано Мильтоном в 1631 г.

194

Эдмунд Спенсер (Spenser, ок. 1552—1599) — английский поэт, автор пасторалей, сатир, гимнов и сонетов, а также знаменитой, оставшейся незаконченной аллегорической поэмы «Королева фей» (1590—1596), сюжет которой основан на легендах Артуровского цикла. Английское стихосложение Спенсер обогатил так называемой спенсеровой строфой.

195

В Библии Молох — ближневосточное божество, которому совершались человеческие жертвоприношения. Согласно современным исследованиям, «молох» — название ритуала сожжения жертв.

196

Иоганн Вейер ( Weyer, также Weier и Wier; 1515 — 1588 гг.) - голландский и немецкий врач и оккультист.

197

Агриппа Корнелий Генрих Неттесгеймский (1486—1535) — немецкий ученый, маг, эзотерик и философ эпохи Возрождения, автор «Оккультной философии» (1533), трактата «О недостоверности и тщетности научного познания» (1527) и других работ, оказавших большое влияние на эзотерическую и алхимическую традицию.

198

Паоло Джовио, он же Павел Ио́вий Новокомский ( 1483 — 1552 гг.) — епископ Ночерский, итальянский учёный-гуманист, придворный врач римских пап, историк, биограф, географ, коллекционер.

199

Ной Уэбстер (Вебстер, Webster, 1758—1843) — американский лексикограф, автор широко известного «Словаря английского языка» (1806 г.) и «Американского словаря английского языка» (1828 г.).

200

Не «решён», но только «как бы решён» ( лат.).

201

Жан Боден (Baudin, 1529—1596) — французский политический мыслитель и демонолог, выступавший за повсеместное преследование ведьм; он утверждал, что те, кто отрицает существование колдовства, сами являются колдунами, и что ни один человек, обвиненный в колдовстве, не должен остаться безнаказанным.

Автор «Шести книг о Республике» (1576) и других политических трактатов, а также знаменитой книги «О демонической одержимости ведьм» (1580). В этой книге описаны ведьмы, их методы и возможности, договоры с Сатаной, полеты по воздуху и шабаши, соитие с инкубами и суккубами, произнесение заклинаний. За исключением «Демонической одержимости», все прочие, политические книги Бодена были признаны инквизицией неблагонадежными.

202

Мартин Антон Дельрио (Delrio, 1551 — 1608 гг.) — голландский монах-иезуит, теолог, «чудо своего времени» (Ю. Липсиус), полиглот, знавший минимум девять языков, автор многочисленных комментариев к античным авторам. «Истории Бельгики», памфлетов, толкований Библии — и трактата о магии, озаглавленного «Disquisitionum magicarum libri sex» ( «Исследования магии в шести книгах»).

203

Иоанн Триттенгеймский ( Хайденберг) ( 1462 — 1516 гг.) – выдающийся немецкий натурфилософ и богослов.

204

Ян ( Иоганн) Баптист ван Гельмонт ( Хельмонт) ( Helmont, 1580 — 1644 гг.) — химик, физиолог, врач и мистик. Наряду с Парацельсом и Сильвиусом, является виднейшим представителем «ятрохимиков». Парацельс (Paracelsus) (псевдоним; настоящее имя Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм, Hohenheim, 1493 — 1541 гг.) — врач и философ-мистик эпохи Возрождения, «первый профессор химии от сотворения мира» (А. Герцен). Создал учение об «архее» — высшем духовном принципе, регулирующем жизнедеятельность организма.

205

Имеется в виду Джонатан Свифт ( 1667 – 1745 гг.). Скотт цитирует его стихотворение «О поэзии; рапсодия».

206

Джон Нейпер (Непер, Napier, 1550 — 1617 гг.) — известный шотландский математик, изобретатель логарифмов.

207

Жан Орлеанский, граф Дюнуа и Лонжевиль, известный также как Бастард Орлеанский (1402 — 1468 гг.) — французский аристократ, незаконнорожденный сын герцога Орлеанского. Отличился в войне с англичанами, оборонял Орлеан, одним из первых оказал поддержку Жанне д'Арк.

208

В римской мифологии каждое место обладало своим собственным гением, то есть локальным божеством.

209

Вальденсы — приверженцы средневековой ереси, зародившейся в последней четверти XII в. в Лионе. Зачинателем этого еретического движения был лионский купец Пьер Вальдо, который, согласно преданию, раздал свое имущество и провозгласил бедность и аскетизм жизненным идеалом.

Члены секты вальденсов давали обет не владеть собственностью, не иметь семьи. Ересь вальденсов распространилась в Южной Франции, Испании, Северной Италии, Германии, Чехии, Швейцарии, в основном — среди ремесленников и крестьян; она неоднократно осуждалась католической церковью. В начале XIII века часть вальденсов отошла от движения на условиях признания католической церковью некоторых особенностей их культа и права на проповедь «евангельской бедности». Крайнее крыло вальденсов слилось с катарами.

Альбигойцы — последователи христианского еретического движения во Франции, Италии и Германии в XII—XIII веках. Одним из центров движения был город Альби в французской провинции Лангедок (отсюда название). Движение альбигойцев было направлено против официальной католической церкви, которая именовалась «дьявольской силой». Альбигойцы отвергали догмат о триединстве бога, церковные таинства, почитание креста и икон, не признавали власть папы. Преданные анафеме, они создали собственную церковь, объявив ее независимой от католицизма. Папа Иннокентий III в 1209 году созвал крестовый поход против альбигойцев, который завершился разгромом последних. В конце XIII века альбигойцы были окончательно истреблены.

210

Джованни Андреа Альчато ( Alciato, 1492 — 1550 гг.) — итальянский юрист, один из основател средневековый итальянский гуманист, ученый, автор «Книги эмблем» — основополагающего труда тех времен по эмблематике.

211

Пьер де Ланкр (Lancre, 1550 — 1631) — французский инквизитор, отправивший на костер по обвинению в ведовстве более шестисот человек. Историк Жюль Мишле называл Ланкра «гасконцем, хвастливым и самодовольным, гордым своими достижениями...»; это, прибавляет Мишле, «человек остроумный и проницательный, и поскольку он демонстративно заявлял, что имеет дело с молодыми ведьмами, то мог, таким образом, знать всю правду».

212

Скотт цитирует «Венецианского купца» В. Шекспира; ср.:

«Шейлок.

О, Даниил здесь судит! Даниил!

Почет тебе, о мудрый судия!»

(перевод Т. Щепкиной-Куперник).

Известны также карикатуры с теми же словами, опубликованные в журнале «Панч» в 1842 г.

213

Читатель сам может вдосталь насытиться такими дикими ужасами в «Causes Célébrés».

214

Джон Селден (Seiden, 1584—1654) — английский юрист и политик, заседал в парламенте и был ярым противником короны, из-за чего на два года оказался в тюрьме. Считался одним из самых образованных людей своего времени, опубликовал несколько книг по юриспруденции и ориенталистике, которой увлекся уже в зрелые годы. Многие высказывания Селдена вошли в книгу «Беседы за столом» (1689) Ричарда Милуорда, многолетнего секретаря этого влиятельного человека.

215

В христианской и иудаистической традициях Вельзевул — архидемон, повелитель адских полчищ; евангелисты называют его князем бесов. Этимологически имя восходит к семитскому богу Ваалу, который в Библии выступает как «чужой» бог.

216

Английская «кликуша» Джоанна Саускот (Southcote, 1750 — 1814) утверждала, что беременна через непорочное зачатие новым мессией. В конце концов была помещена в клинику для душевнобольных, где ей поставили диагноз «водянка».

217

Уильям Коллинз ( Collins, 1721— 1759) — английский поэт, автор «Персидских эклог» (1742) и «Од на различные описательные и аллегорические поводы» (1746 г.).

218

Томас Шедвелл (Shadwell, 1642 — 1692) — английский драматург и поэт, подражатель Шекспира, автор нескольких комедий. В 1689 г. стал поэтом-лауреатом, то есть придворным поэтом английского королевского двора.

219

Звездная палата — помещение для советов в Вестминстерском дворце, названное так по звездам, которыми украшен его потолок. Суд Звездной палаты возник из королевских процессов, когда решение о виновности или невиновности принимали король и его советники. Со временем, особенно при кардинале Т. Вулси (1515—1529), суд Звездной палаты сделался политическим инструментом и был отменен Долгим парламентом в 1641 г.

220

Этот упрек замечен в одном из редких трактатов, купленном на распродаже у мистера Лорта знаменитым собирателем мистером Биндли и сейчас находящемся у меня. Его полное название следующее: «Поиски ведьм, ответ на несколько вопросов, недавно заданных судье Ассайзу от имени графства Норфолк и публикуемых Мэтью Хопкинсом, охотником за ведьмами, для пользы всего королевства». 1647 год.

221

Фамильяр — животное-помощник ведьмы, чаще всего черный кот, филин, жаба или крыса.

222

Имеется в виду английский поэт Сэмюэл Батлер (Butler, 1612 — 1680), также известный как Гудибрас Батлер, автор сатирической поэмы «Гудибрас» (1662 — 1678 гг.).

223

В Англии и Шотландии радикальные пуритане. Как политическая парты, независимые ( индепенденты) возглавили восстание против Стюартов. После военной победы над королем в рядах индепендентов произошёл раскол. Часть во главе с О. Крюмвелем («шелковые», как их называли по одежде) считала революцию в основном завершенной. Не согласные с этим воззрением, идейные противники Кромвеля, образовали партию левеллеров.

224

Томас Браун ( Browne, 1605 — 1682) — английский врач, мыслитель и писатель, возведенный королем Карлом Вторым в рыцари. Автор ряда книг, в том числе знаменитой «Погребальной урны», книги, посвященной смерти.

225

Джон Уилкинз (1614 — 1672) — английский гуманист, естествоиспытатель, астроном логик, автор интерлингвистического труда «Опыт об аналитическом языке», в котором предложен вариант искусственного языка.

226

Сэр Роджер де Коверли — вымышленный персонаж, придуманный Дж. Аддисоном, добродушный помещик, размышления которого печатались в литературных журналах Аддисона.

227

Джозеф Аддисон (Addison, 1672 — 1719) — английский эссеист, издатель, переводчик Вергилия, основатель литературных журналов «Зритель» и «Болтун».

228

Усердный автор, однако, сожалеет о количестве брошенных в тюрьму ведьм и думает, что, когда времена станут спокойнее, случай может потребовать дальнейшего расследования и что в целом дело закончилось слишком поспешно. Но, учитывая нравы того времени, он искренне допускает, что лучше действовать умереннее и давать виновным спастись, чем рисковать погубить невинного.

229

Слово «coven», по-видимому, обозначает подразделение или группу. Дерево перед древним замком было названо деревом ковена, вероятно, потому, что Господь собрал там своих учеников:

Он — рода повелитель

И дерева ковен,

Он в море и на суше,

И он всегда со мной.

230

Джордж Маккензи (Mackenzie, 1630 — 1714) — английский придворный, юрист и политик, во многом способствовал заключению союзного договора между Англией и Шотландией в 1707 г. Джон Драйден (Dryden, 1631 — 1700 гг.) — английский поэт и драматург, основоположник английского классицизма.

231

«Незримый мир Сатаны» мистера Джорджа Синклера. Автор был профессором философии этики в Университете города Глазго, а впоследствии священником в Иствуде, Ренфревшир.

232

Скотт ссылается на третью книгу романа Л. Апулея «Метаморфозы».

233

Эта мелодия, к сожалению, утеряна. Но зато сохранилась другая, не менее популярная на сборищах ведьм и колдунов:

Глупый маленький цыпленок.

Тебе бросили зерна.

И ты вырастешь красавцем,

Станешь больше каплуна.

234

Законодательное объединение королевств Англии и Шотландии произошло в 1707 г.: по акту об объединении (Унии) они создали новое, «совместное» государство — Великобританию.

235

Я признателен мистеру Питкерну, предоставившему мне это письмо, за любезность. Житель юга Англии должен знать, что в приход Браутона входили Холируд, Канонгейт, Лейт и другие пригороды Эдинбурга, которые состоят с Эдинбургом в таком же отношении, как Саутворк с Лондоном.

236

Копию отчета об этом расследовании, имевшем место в Эйршире, мне прислал мой друг, который скрывает свое имя, так что я могу поблагодарить его только общим выражением признательности.

237

См. «Влюблённый дьявол» ( 1772 г.) Ж. Казота ( 1719 — 1792 гг.).

238

Стоун — английская мера веса — 14 английских фунтов или 6,33 кг.

239

Ковенант (англ, covenant — договор) — союз сторюнников Реформации в Шотландии, заключенный для защиты кальвинистской церкви и независимости страны. Первый ковенант относится к 1557 г.; ковенант 1581 г. утверждал кальвинистскую церковь в качестве государственной церкви в Шотландии. Подписание в 1638 г. шотландскими пресвитерианами Национального Ковенанта послужило началом борьбы шотландцев против Стюартов. В 1643 г. английский парламент и шотландские пресвитериане заключили союзный договор, «Торжественную лигу и Ковенант»: этот договор предусматривал введение в Англии пресвитерианства и совместную борьбу с роялистами. Впоследствии англичане сурово преследовали сторонников Ковенанта.

240

В битве при Ворчестере 3 сентября 1651 года армия парламента под командованием Оливера

Кромвеля разгромила королевскую армию Карла II, после чего король был вынужден бежать во Францию.

241

Франсуа Равальяк (Ravaillac, 1578 — 1610) — католический фанатик, 14 мая 1610 г. нанесший смертельный удар ножом французскому королю-гугеноту Генриху IV.

242

Шотландский поэт Аллан Рамсей (Ramsay, 1686—1758) начинал как мастер по изготовлению париков, затем стал книготорговцем; опубликовал сборник стихов, в основном пасторального характера.

243

Precognition — запись доказательств, собранных на предварительном следствии; на основании этих записей судейские чиновники в Шотландии выносили обвинение (в Англии это вменено в обязанности присяжных), а также направляли обвиняемых на расследование.

244

Канходжи Ангрия (Angria, ум. 1729) — индийский пират, первым ставший нападать на английские корабли у западного побережья Индии в начале XVIII в.

245

Рисунок кровью, то есть два разреза в форме креста на лбу колдуна, считается по всей Шотландии самым надежным средством против колдовства.

246

Саймон Форман ( Forman; 1552 — 1611 гг.) — известный английский астролог и мистик.

247

Альбрехт Венцель Валленштейн (Wallenstein, 1583—1634, Эгер) — австрийский полководец, имперский главнокомандующий в Тридцатилетней войне 1618 — 1648 гг. В 1625 г. император «Священной Римской империи» Фердинанд II назначил Валленштейна имперским главнокомандующим с правом сформировать на свои средства 40-тысячную армию, которая содержалась в значительной мере за счет реквизиций у населения. За победу над армией протестантов император подарил Валленштейну герцогство Мекленбург, княжество Заган и титул генерала «Океанического и Балтийского морей». Затем Валленштейн на время оказался в немилости, но в 1632 г., в связи с победами шведской армии, был вновь назначен верховным главнокомандующим имперской армии и получил почти неограниченные полномочия. 16 ноября того же года он потерпел поражение от шведских войск при Лютцене и был обвинен императором в измене, отстранен от командования и убит группой офицеров.

248

Уильям Лилли (Lilly, 1602 — 1681 гг.) — наиболее известный и влиятельный английский астролог XVII в. Его альманахи пользовались популярностью и у роялистов, и у сторонников Кромвеля; среди клиентов Лилли числились многие политики и военные.

249

В пьесе английского драматурга Уильяма Конгрива (Congreve, 1670—1729) «Любовью за любовь» (1695 г.) выведен некий мистер Форсайт (буквально «Предусмотрительный») — необразованный и чванливый старик, кичащийся своими мнимыми познаниями в астрологии, физиогномике и толкованиях сновидений и знамений.

250

Ричард Стил (Steele, 1672—1729) — английский писатель, журналист, драматург, автор нескольких комедий. Вместе с Дж. Аддисоном издавал сатирические журналы «Болтун» и «Зритель».

251

Джон Ди (Dee, 1527—1608), выдающийся английский математик, механик и философ, увлекался астрологией, общественное мнение также приписывало ему занятия магией.

252

Не смешивать с Эдвардом Келли ( 1555 — 1597 гг.) – другим английским мистиком и эзотериком, учителем Д. Ди.

253

То есть прямые потомки первопоселенцев — спутников легендарного Миля ( Миледа), иберийского военачальника, который, согласно легендам, одним из первых высадился в Ирландии.

254

Джеймс Хогг (Hogg, 1772—1835) — шотландский поэт, прозванный «эттрикским пастухом», также сочинял прозу и религиозные трактаты; опубликовал «Жизнеописание Вальтера Скотта».

255

Джордж Крабб (Crabbc, 1754—1832) — английский священник и поэт, автор бытописательной поэмы «Деревня» ( «Городок») (1783 г.).

256

После выхода первого издания этой книги я получил следующее сообщение от друга, на которого могу совершенно положиться: «История о призраке лорда Литтлтона не выдерживает критики. Я слышал, как лорд Фортескыо однажды сказал, что был с ним (лордом Литтлтоном) в доме во время предполагаемого явления призрака, и упомянул следующие подробности истории, которой дивится весь мир: женщина из числа общих знакомых однажды потеряла любимую птицу, и все мужчины пытались найти ее. Вскоре после этого за завтраком лорд Литтлтон пожаловался, что очень плохо провел ночь и видел беспокойные сны, с повторением охоты за птицей. За этим последовала его смерть, как и говорится в рассказе. И если зерно истории и вправду таково, отсюда убедительно следует, на каком шатком основании возник один из самых известных рассказов подобного типа».

257

Имеется в виду Мэтью Грегори Льюис (Lewis, 1775—1818), английский писатель, поэт и драматург, известный также под прозвищем «Монах Льюис» — по названию самого известного из его романов, «Монах» (1796). Среди многочисленных мелодраматических пьес Льюиса более всего известна пьеса «Замок Призрачный» (1797). Баллады Льюиса оказали некоторое влияние на ранние стихотворные опыты Вальтера Скотта.

258

Джеймс Босуэлл (Boswell, 1740—1795) — английский писатель, эссеист, друг и биограф Сэмюэла Джонсона. В историю литературы он вошел прежде всего как автор «Жизнеописания Сэмюэла Джонсона» (1791), содержащего множество высказываний этого признанного законодателя мод в литературных кругах Англии XVIII столетия.

259

Долгий парламент — парламент, созванный английским королем Карлом I Стюартом в ноябре 1640 года, фактический законодательный орган Английской буржуазной революции. Просуществовал более 12 лет (отчего и получил свое прозвище). Разогнан Оливером Кромвелем в апреле 1653 г.

260

То есть на двенадцатый день после Нового года.

261

Король Шотландии Малькольм II (ок. 954 — 1018) был убит в замке Глэмис баронами, обеспокоенными тем, что король притязал на их земли. Малькольму наследовал его внук Дункан (ок. 1010 — 1040), так же нашедший свою смерть в замке Глэмис. Дункана убил правитель области Морэй Макбет, притязавший на шотландский трон ( сам Макбет пал от руки старшего сына Дункана, впоследствии короля Малькольма III).

262

Джон Кембл (КешЫе, 1757— 1823) — английский трагический актер, дебютировал на сцене в роли Гамлета, сыграл также кардинала Вулси в «Генрихе VIII», Брута в «Юлии Цезаре», Кориолана, аддисоновского Катона, Роллу в пьесе «Писарро» Р. Шеридана. Сестра Д. Кембла, Сара Кембл, более известна как миссис Сиддонс (1755 — 1831) считается одной из величайших английских театральных актрис.

263

Радклиф Анна (Radcliffe, 1764— 1823) — английская писательница, мэтр готического романа, автор таких произведений, как «Сицилийский роман» (1790), «Роман о лесе» (1791), «Удольфские тайны»

(1794), «Итальянец» (1797).

264

Рори О' Мор — имя нескольких вождей освободительного движения шотландцев против англичан в XVI – XVII вв. Все они слились в народном творчестве в образ одного человека, наделенного огромной силой и храбростью.

265

Имеются в виду валькирии, девы-воительницы скандинавской мифологии, доставлявшие в загробный мир души павших в бою воинов.

Content

Письма о демонологии и колдовстве

Письмо I.

Письмо II.

Письмо III.

Письмо IV.

Письмо V.

Письмо VI.

Письмо VII.

Письмо VIII.

Письмо IX.

Письмо X.

Notes