Ирада Нури

Шанталь. Против течения

© Эксмо, 2020

Часть 3

Фаворитка

Глава 17

Париж, Дворец Тюильри

Шёл тысяча шестьсот восемьдесят третий год. Морозным мартовским утром, вспугнув стаю ворон, с недовольным карканьем взметнувшуюся ввысь, два всадника пронеслись во весь опор по обледенелой дороге. Низко пригнувшись к шеям лошадей, они, казалось, полностью слились с ними, став единым целым. Словно два кентавра, ожившие и каким-то чудесным образом спустившиеся с картины античного мастера, они, радуясь желанной свободе, неслись вперёд.

Куски замёрзшей тёмной грязи вылетали из-под копыт, издающих гулкий, местами чавкающий звук. Казалось, всадников вовсе не заботят собственные жизни, потому что вместо того, чтобы попридержать коней, они то и дело пришпоривали их и подбадривали криками.

Восторженная толпа, собравшаяся по такому случаю на широком конюшенном дворе, аплодисментами поддерживала своих фаворитов. Прошло уже больше четверти часа, а лидер до сих пор не был выявлен.

Но вот дистанция между несущимися бок о бок всадниками стала увеличиваться. Тот, кто был поменьше ростом и более хрупкого телосложения, не желая мириться с ничьей, поднял хлыст, посылая скакуна вперёд. Это было сродни самоубийству. Толпа, как завороженная следившая за каждым его движением, пораженно ахнула, а две особо чувствительные дамы, потеряв от волнения сознание, весьма удачно упали прямо в объятья сопровождавших их кавалеров.

Не желая уступать, второй всадник последовал его примеру, но то ли первый скакун оказался выносливей, то ли второй – менее резвый, только его миниатюрный соперник легко преодолел последний рубеж и под ликующие вопли собравшихся первым ворвался во двор конюшни.

Не сбавляя хода, победитель, чуть перегнувшись через луку седла, выхватил из рук распорядителя главный приз – перстень с огромным, величиною с голубиное яйцо бирманским рубином и под радостный хохот присутствующих стащил с головы плотно сидевшую и завязанную под подбородком простую фетровую шляпу без каких-либо украшений. Каскад золотистых локонов густым водопадом опустился до самой талии, вызвав очередной шквал аплодисментов и восторженных восклицаний. Надев кольцо на указательный палец, победитель, а точнее сказать – победительница, подняла правую руку вверх, демонстрируя всем свой трофей.

– Вы проиграли, Веренн, – не сходя с коня, насмешливо обратилась она к заметно поникшему сопернику.

Тому оставалось лишь скрипеть зубами от досады. И дело было вовсе не в том, что ему, опытному наезднику, не удалось обскакать дерзкую девчонку, а в том, что в случае победы ему был обещан поцелуй, о котором, к вящему сожалению, теперь придётся навсегда забыть.

Ах, этот поцелуй! О нём мечтали все, кто хоть раз имел счастье повстречать юную принцессу Шанталь, три месяца назад самым чудесным образом воскресшую из мёртвых и появившуюся при французском дворе. Скольких свели с ума её свежесть и непревзойденная красота! Поэты наперебой посвящали оды сражающим наповал прекрасным глазам принцессы; придворный композитор месье Люлли отличился тем, что посвятил ей целую увертюру, которую обещал включить в одну из своих новых опер; лучшие живописцы Лебрён и Миньяр бились за право писать её портрет, а знаменитые куафёры мечтали создавать шедевры парикмахерского искусства из её шелковистых волос.

Что же касается придворных, то пределом мечтаний для них было слегка дотронуться до края её платья во время танцев, что уж говорить о величайшей чести поцеловать ей руку или хотя бы заговорить о погоде!

Она же, подобно загадочной луне на темном небосклоне, то появляясь, то скрывая свой лик за облаками, по-прежнему оставалась недосягаемой для них, простых смертных. Покровительство первых лиц государства давало Шанталь просто неограниченные возможности, которыми она вовсю пользовалась. То, что для других считалось недозволенным, могущим вызвать порицание, принцессе тотчас же прощалось. Стоило ей только невинно похлопать густыми ресницами или обнажить в улыбке жемчужные зубки, как все вокруг без исключения падали к её ногам. Задумай другая устроить в начале марта скачки на пари, её давно бы объявили парией и предали анафеме за недостойное поведение. Зато, когда юная Шанталь прилюдно бросила вызов похваляющемуся своей ездой герцогу Веренну, её не только никто не осудил, напротив, каждый выказал желание лично присутствовать на состязании, чтобы иметь удовольствие лицезреть, как принцесса поставит на место зарвавшегося придворного.

Её очередная выходка, о которой тотчас же доложили королю, вызвала столь явный интерес у монарха, что он пожелал самолично выбрать для неё приз, для чего распорядился принести из своей сокровищницы огромный квадратный рубин, преподнесённый ему в дар послами одного восточного владыки.

Казалось бы, чего ещё может желать душа? Но ей, видимо, и этого было мало, ибо она во всеуслышание заявила, что в случае проигрыша подарит победителю поцелуй. Мало кто заметил, как омрачилось в этот миг лицо короля. Нервно теребя манжету, он с такой силой ее дернул, что та немедленно оторвалась. Раздраженно отмахнувшись от подбежавшего камердинера, Луи поспешил покинуть оживленное общество, сославшись на важные государственные дела, не терпящие отлагательств и требующие его личного вмешательства.

Король так быстро покинул общество, что не успел услышать об условии, которое поставила принцесса в случае своего выигрыша. А она, бросив ободряющий взгляд на стоящего несколько в стороне Ренарда де Сежена, с которым в последнее время проводила все свободные часы, потребовала от герцога Веренна все долговые расписки, полученные им от графа де Ламмера, так неосторожно проигравшего ему своё состояние в карточной игре.

Поцелуй и расписки! Каждая из сторон мечтала о выигрыше и ни в коем случае не собиралась проигрывать.

Теперь же, когда победитель был объявлен, девушка легко соскочила с седла, отмахнулась от протянутого ей камзола и как была, в белоснежной сорочке и в мужских бриджах, плотно обтягивающих её ягодицы, поигрывая хлыстом, почти вплотную приблизилась к проигравшему:

– Расписки, Веренн, – протянув руку, потребовала она.

Как же она была прекрасна! Разгоряченная после бешеной скачки, с порозовевшими щёчками и блестящими изумрудами глаз, она являлась живым воплощением богини Дианы, дразнящей и сводящей простых смертных с ума своей недосягаемой красотой.

Упругая девичья грудь, надёжно укрытая от посторонних глаз под большим количеством кружев, тяжело вздымалась и опадала, невольно приковывая к себе внимание. Веренн судорожно сглотнул.

Заметив, куда направлен алчущий взгляд мужчины, принцесса перекинула распущенные волосы на грудь, прикрывшись ими, как плащом, и скрыв от посторонних глаз то, что им видеть не следовало.

– Бумаги, месье, – девушка нетерпеливо постукивала кончиком хлыста по высокому ботфорту.

Герцогу не оставалось ничего другого, как, распрощавшись с мечтой о поцелуе этих божественных губ, кивком головы подозвать своего слугу. Выхватив у него из рук свёрнутую пачку бумаг, под одобрительные крики и смешки, Веренн, тяжело вздохнув, вручил их победительнице.

Получив выигрыш, принцесса смилостивилась над проигравшим и в качестве поощрения протянула ему руку для поцелуя, к которой он в почтительном благоговении припал. Смеясь и гогоча, получившая свою порцию зрелищ толпа поспешила вернуться во дворец.

* * *

– Клод, у меня всё получилось! Я выиграла!

– При этом чуть не свернув себе шею! – проворчал мой телохранитель, как всегда, недовольный тем, что я делала. – Ты всего три месяца в седле, а уже осмеливаешься бросать вызов одному из лучших наездников королевства.

Не переставая ворчать, он, несмотря на протесты, завернул меня словно младенца, в подбитую мехом накидку и силком запихнул в ожидающий портшез:

– Марш домой! Ещё не хватало простуду подцепить, хлопот потом не оберешься!

Не желая спорить с тем, кому всегда проигрывала в словесных поединках, я в знак протеста плотнее задернула шторки и, откинувшись на мягкие, специально нагретые для меня подушки, блаженно вздохнула, представляя себе лицо Ренарда, когда сообщу ему, что отныне с его долгами покончено.

Я бросила взгляд на покрасневшие руки. Да, досталось им сегодня, как, впрочем, и ногам. Болеть будут несколько дней, но оно того стоило. Впервые сев в седло всего лишь несколько месяцев назад, я сразу же почувствовала себя так, словно родилась в нём. По словам бабушки, герцогини д’Одемар, все дело было в генах, доставшихся мне от родителей – заядлых любителей лошадей и непревзойденных наездников.

Может, и так, потому что я без чьей-либо помощи точно знала, что и когда нужно было делать. Это не могло не радовать меня, как и то, что после того, как Клод полностью поправился, мы возобновили с ним ежедневные тренировки, фехтуя и бросая кинжалы дни напролёт.

Хотите спросить, к чему такая подготовка? А как бы вы поступили на моём месте, если бы на вашу жизнь попытались покушаться уже четырежды за три месяца? Удивлены? Представьте же, каково пришлось мне!

В первый раз это произошло через несколько дней после моего триумфального появления при дворе. Войдя в отведённые покои, я чуть из кожи вон не выпрыгнула при виде картины, вызвавшей во мне леденящий ужас: повсюду кровь и выпотрошенные внутренности какого-то несчастного животного, пострадавшего от жестокой руки палача.

Придя в себя от истошного крика горничной, не придумавшей ничего более умного, чем сразу же хлопнуться в обморок, я немедленно вошла внутрь и заперлась.

Стараясь не глядеть по сторонам и зажав нос платком, я, мужественно борясь с собственными страхами и стоически превозмогая отвращение, дожидалась Клода, который прибежал сразу, как только узнал о случившемся.

Он впервые одобрил мои действия. Что бы ни случилось, нельзя было показывать своего страха. Те, кто устроил бойню в моих покоях, только этого и добивались. Они надеялись, что я струшу? О, они плохо меня знали!

Любой ценой необходимо было дать всем понять, что угрозы на меня не действуют. Переодевшись с помощью ни на мгновение не перестающей рыдать горничной, я, словно ничего странного не произошло, отправилась с визитом к герцогине Орлеанской, с которой сблизилась в последнее время, тогда как в моих апартаментах была спешно организована генеральная уборка.

Но на том злоключения не закончились. Кто-то всерьёз задался целью уничтожить меня, несмотря ни на что. Самым таинственным образом в покоях появлялись кровавые надписи с угрозами, исчезали личные вещи, которые вскоре вновь оказывались на прежних местах, но в совершенно плачевном состоянии. Голуби со свёрнутыми шеями, казалось, навеки поселились на моём окне. Стоило прислуге избавиться от тушек, как через некоторое время на их месте появлялись новые. Самое странное, что ни часы слежки, ни личное вмешательство короля не могли изменить ситуацию.

Не желая показывать свою слабость, я ежедневно как ни в чем не бывало появлялась на публике, всем своим видом демонстрируя, что это ни в коей мере меня не касается. Желание доказать всему свету, что не боюсь, заставляло раз за разом бросаться во всякие крайности: устраивать дикие пляски возле костра с заезжими цыганами, бесконечные розыгрыши придворных, шуточные поединки и бешеные скачки по обледенелым дорогам.

Со стороны могло показаться, что я настолько самоуверенна, что мне всё нипочём. На самом же деле я просто умирала от страха, каждую ночь с головой забираясь под нагретое одеяло, судорожно прижимая к себе подушку, возле которой неизменно находился остро заточенный стилет.

А затем были те орешки…

Зная мою слабость к засахаренным орешкам, кто-то подмешал к излюбленному лакомству смертельную дозу яда. И всё закончилось бы невероятно трагично для меня, если бы не Мишу – любимая обезьянка дофина, повадившаяся таскать у меня сладости.

В тот злополучный день, зная точное время, когда по приказу повара мне приносили угощение, она, как обычно, пробралась в мои комнаты и, усевшись прямо на чайном столике, протянула лапку к вазочке из венецианского стекла. Ничего не подозревая, я, вертясь перед зеркалом, обозвала её жадиной и воришкой.

Но уже после нескольких кусочков с несчастным животным стали происходить странные вещи. Ей стало не хватать воздуха. Резко взмахивая лапками, она пыталась искать помощи у меня. Сжимая в руках бьющееся в конвульсиях маленькое тельце, из которого прямо на мой новый наряд извергалось содержимое желудка вперемешку с кровью, я, как никогда раньше, была близка к истерике. Застывший взгляд зверька гипнотизировал меня. И даже тогда, когда Клод вырвал обезьянку из моих одеревеневших рук, я до последнего мига не могла найти в себе сил отвести от неё глаз.

Если что-то и не давало мне окончательно сломаться и очертя голову бежать прочь из этого проклятого места, то это были праведный гнев и мстительность, выработавшаяся за время жизни в банде Фонтаны. Я не могла оставить подобное безнаказанным, слишком уж часто мне приходилось сносить обиды и издевательства. Но только не в этот раз! Сейчас я была решительно настроена найти виновного и наказать так, чтобы впредь другим неповадно было.

Следующее происшествие произошло две недели назад, когда во время уроков верховой езды я, как обычно, пустила коня в галоп, преодолевая небольшие препятствия, установленные на манеже. Я даже не сразу поняла, что произошло, как вдруг на полном скаку слетела вниз. Меня спас снег, который работники, расчищавшие манеж, сгребли в большие кучи по краям ограждений. С силой влетев в один из таких сугробов, я, оглушенная и едва дышавшая, осталась лежать в ожидании помощи.

И если изначально произошедшее с большой натяжкой можно было списать на несчастный случай, то дальнейшее, более детальное расследование показало, что стремена были специально кем-то подрезаны. Смертельно бледные от страха работники только пожимали плечами, теряясь в догадках – когда и кем это было сделано, ведь никого из посторонних на территории конюшен никто не видел.

Маркиз де Розен, получивший в знак благодарности от короля вожделенный замок в Нанте, до сих пор не вернулся. Бабушку волновать тоже было нельзя: сердце несчастной женщины могло попросту не выдержать новых потрясений. Выходило так, что спрашивать совета мне, фактически, было не у кого. Не зная, кто друг, а кто враг, доверять при дворе я никому не могла. Оставался только один человек, до сих пор совершенно позабытый мной, но, как оказалось, очень нужный – заместитель главы полиции Жюстен де Кресси. После того случая в Шатле я больше не встречалась со своим воздыхателем, теперь же мне не оставалось ничего другого, как самой искать его общества.

Не доверяя слугам и не откладывая на потом, так как каждая минута была на счету, я в сопровождении лишь Клода отправилась по адресу, по которому, как мне было известно, проживал шевалье.

В те времена, когда де Кресси, как и все окружающие, считал меня воспитанницей маркиза де Розена, он, неоднократно сопровождая меня на утренних прогулках, приглашал посетить его холостяцкое жилище, а я каждый раз выдумывала совершенно невероятные предлоги, чтобы отказаться от столь сомнительной чести. Теперь же обстоятельства изменились настолько, что я вынуждена была сама искать его общества.

Жилище помощника месье де ла Рейни располагалось на втором этаже ничем не примечательного дома из серого камня, расположенного на улице Байель. Велев кучеру ждать, я в сопровождении своего верного телохранителя поднялась по ступенькам и постучалась в обитую железом дверь.

Вас, наверное, интересует, а не было ли опрометчиво с моей стороны взять на встречу Клода? Что, если де Кресси узнает его?

Смею вас уверить, это было бы очень сложно. Никто, глядя на выздоровевшего и нарастившего жирок, сбрившего бороду и опрятно одетого Клода, не смог бы признать в нём изможденное, поросшее коростой существо, которое ещё совсем недавно «умирало» на грязном тюремном полу. Военная выправка и осанка, а также огромная шпага, висевшая на вышитой серебром перевязи, сразу выдавали в нём бывалого вояку, конфликтовать с которым мог решиться лишь выживший из ума.

Пройдя в небольшую приёмную и назвавшись первым попавшимся именем, я в ожидании хозяина встала за портьерами и, осторожно разглядывая улицу, пыталась определить за собой слежку. Но, сколько бы я не вглядывалась в темноту, ничего подозрительного так и не заметила.

– Гм… Чем могу… Шанталь? Ох, простите… я должен был сказать – ваше королевское высочество! Вы здесь? Что привело вас в столь поздний час в мою скромную холостяцкую обитель?

Де Кресси ничуть не изменился. Тот же щенячий взгляд карих глаз, готовых мгновенно превратиться в ледяные клинки, когда он вел допрос какого-нибудь обвиняемого, та же слегка сутулая от частого сидения за рабочим столом фигура. Бросив беглый взгляд на несколько стушевавшегося Клода, он тут же позабыл о нём, сосредоточившись на моей персоне:

– Ну что же вы стоите? – растерянно оглядываясь по сторонам, он поспешил предложить мне стоявший возле стены стул. – Прошу вас, присаживайтесь.

Бросив на Клода многозначительный взгляд, призывающий его занять наблюдательный пост возле окна, я, сняв плащ и небрежно бросив его на спинку стула, грациозно присела на самом его краешке. Заметив, что де Кресси по-прежнему стоит, не осмеливаясь присесть в присутствии королевской особы, я милостиво предложила ему занять стоявший рядом свободный стул.

– Жюстен, – начала я, давая понять, что по-прежнему отношусь к нему как к другу, – как вам известно, с недавних пор моя жизнь кардинально изменилась, но, – я потянулась и взяла его ладони в свои руки, – я хочу, чтобы вы знали, что ни мои чувства, ни расположение к вам не изменились. Могу ли я рассчитывать на то же самое с вашей стороны?

Восторг, отразившийся на его лице, говорил яснее любых слов, что могу, разумеется.

– Ах, мадемуазель… ой, простите, ваше высочество! Никак не привыкну к вашему новому статусу…

– Вам и не нужно, шевалье. Статус друга важнее всего остального, – я старалась говорить как можно убедительней, но де Кресси не был бы опытным сыскарем, если бы не заподозрил меня в неискренности.

Пристально вглядываясь в моё лицо, он задал мучавший его вопрос:

– Что происходит? Мне глубоко льстят ваши слова, принцесса, но признайтесь, вы ведь чего-то не договариваете?

Итак, вот он, момент истины. Бросив нервный взгляд на Клода, делающего вид, что сосредоточенно смотрит в окно, а на самом деле вовсю прислушивающегося к нашему разговору, я, нервно облизав губы, которые независимо от меня начали дрожать, произнесла:

– Жюстен, помогите, меня хотят убить!

* * *

Мужчина с нетерпением приник к маленькому отверстию в стене, пытаясь разглядеть всё, что происходило в комнате. Девчонки не было, её по обыкновению где-то черти носили, лишь прислуга, терпеливо дожидающаяся хозяйку, завершала последние приготовления ко сну.

На лице следившего промелькнуло жестокое выражение. Как же хорошо, что никто так и не догадался о том, что за каждым их шагом следят.

Эти покои когда-то принадлежали бывшей королевской фаворитке Анжелике де Фонтанж. Мало кто знал, что в комнату девицы вёл потайной ход, по которому к ней в своё время частенько наведывался его величество. Со смертью фаворитки апартаменты по желанию короля долгое время пустовали, и многие попросту позабыли об их «секрете». Но только не он. Узнав, где Людовик поселил свою юную протеже, Клермонт, знавший о тайном ходе, лишь довольно улыбнулся и потер руки.

Не проходило и дня, чтобы он не наведывался туда в отсутствие хозяев, чтобы оставить очередной кровавый «сюрприз» для новоявленной принцессы. Ему доставляло невероятное удовольствие наблюдать за тем, как бледнело её лицо и расширялись от ужаса глаза, когда она натыкалась на его «гостинцы». Она не кричала, не жаловалась, но он всем своим существом ощущал явный страх, исходящий от неё.

Подобно опытному охотнику, граф сутками напролёт следил за каждым шагом своей жертвы, готовясь нанести решающий удар. Не далее как вчера он получил очередное послание: люди генерала Айвана ждать больше не могли. Всё должно было решиться в кратчайший срок.

Вытащив из-за обшлага простого серого камзола без украшений припрятанный кинжал, он любовно провёл пальцем по идеально острому лезвию. Лёгкая боль – и на коже, где только что прошелся металл, проступила тонкая кровавая полоса. Поднеся палец ко рту, он почти любовно слизнул алую каплю, грозящую скатиться вниз.

Сегодня! Это произойдёт сегодня ночью, когда несносная выскочка заснёт. У него есть пара часов, чтобы как следует всё спланировать. Осечки произойти не должно!

Улыбаясь собственным мыслям, которые наверняка ужаснули бы любого, сумевшего в них проникнуть, де Клермонт, осторожно пятясь, шаг за шагом отступал по длинному тёмному туннелю.

Глава 18

Несмотря на простоватый внешний вид, одного у де Кресси было не отнять: шевалье был прирожденным ищейкой. Весь подобравшись и превратившись в слух, он ни разу не перебил, пока я, задыхаясь от волнения, рассказывала о том, с чем пришлось столкнуться в последнее время. С Жюстеном не нужно было притворяться, делая вид, что меня ничего не пугает. Слёзы страха текли беспрерывным потоком по моим щекам, в глазах застыла мольба о помощи.

Слегка кивая, поощряя меня продолжать, де Кресси, постукивая кончиками пальцев по подбородку, казалось, весь погрузился в собственные мысли. Только тогда, когда я закончила своё повествование, он задал мне всего один- единственный вопрос: «Где расположены ваши покои?»

Получив ответ, полицейский коротко кивнул, неожиданно заявив, что уже поздно и мне пора возвращаться домой. Пообещав завтра навестить меня во дворце, он чуть ли не силком поспешил распрощаться.

Признаться, подобной реакции я не ожидала. Нет, я, конечно, понимаю, что в своё время могла его поставить в неловкое положение и даже обидеть, но ведь я только что рассказала ему о покушениях. Неужели то, что меня в любой миг могут убить, его совершенно не интересует?

Забравшись в карету, вне себя от отчаяния, я велела кучеру трогать, как вдруг к дверце подбежала служанка де Кресси, которая, морща лоб от напряжения и пытаясь не забыть ни слова из переданного хозяином, шепнула, чтобы я не оставалась на ночь в своей комнате. По её словам, хозяин настоятельно рекомендовал мне провести ночь в покоях моей приятельницы герцогини Орлеанской. По-прежнему ничего не понимающая, я кивнула, давая понять, что услышала каждое слово. Отпустив девушку, я кивнула Клоду, подтверждая, что готова ехать.

Едва сдерживая слёзы, не желая показывать, насколько расстроена, я в полном молчании возвращалась домой. Но дома, как оказалось, ждал очередной сюрприз. Едва я, миновав охрану, осторожно пробралась во дворец, как ко мне подошел камердинер его величества Блуэн, шепотом велев следовать за ним.

Час от часу не легче! Была уже половина второго ночи. Что могло понадобиться монарху в столь поздний час?

Ответ не заставил себя долго ждать. Не успела я переступить порог кабинета, в который меня любезно препроводили, как столкнулась с ледяным взглядом короля:

– Где вы были, мадемуазель? По нашему приказу вас больше трёх часов разыскивали по всему дворцу. Неужели события последних дней не стали для вас предостережением вести себя более осторожно?

Осторожно? Как это понимать? Сидеть тихо, как мышка, и ждать, когда убийцы доберутся до меня? То, что обо всём происходящем было известно королю, их ни разу не остановило, значит либо у них уже давно всё спланировано и они ждут подходящего момента, либо…

Капельки холодного пота выступили на висках. Верить в то, что в покушениях был замешан сам его величество, мне не хотелось. И тем не менее…

Чувствуя, что ещё немного и я просто взорвусь, я решилась задать королю давно мучавший меня вопрос:

– Ваше величество, ответьте, почему я здесь? Вы могли бы отослать меня в самый отдалённый монастырь или же позволить жить у герцогини д’Одемар. Могли бы, на худой конец, вспомнить обещание, данное у смертного ложа моей покойной матери – вернуть трон моих предков, но нет, я до сих пор тут, в роли приживалки, этакая «королева без королевства». Почему? Неужели вам настолько безразлична моя судьба? Если так, то позвольте мне не докучать вам больше своим присутствием и без промедления покинуть двор.

Какое-то странное чувство промелькнуло на лице короля, но что именно – понять не удалось, лицо в ту же секунду вновь приняло каменное выражение. Что-что, а скрывать свои эмоции он умел как никто другой. Подойдя к окну и задумчиво всматриваясь в ночь, он спросил:

– Вы уже не впервые выражаете желание покинуть нас. Отчего? Вам скучно?

Какая глупость! Чувствующий себя виноватым из-за того, что в зимний период лишал придворных возможности любоваться красотами Версальского замка, король постоянно придумывал развлечения для своего двора: балы, спектакли, музыкальные вечера, игры в шарады – лишь малая толика того, что чуть ли не ежедневно происходило в Тюильри. Разве оставалась хоть малейшая возможность заскучать?

Тем не менее я просто из-за детского упрямства буркнула:

– Да, ваше величество. Простите мою откровенность, но я здесь действительно скучаю. Будет ли мне в таком случае позволено уехать?

– Нет, мадемуазель, – не оборачиваясь, тихо, но твёрдо произнёс король. – Отныне забота о вас лежит на наших плечах, и мы сделаем всё, что будет необходимо, для того чтобы ваше пребывание при французском дворе было максимально комфортным и приятным.

Комфортным и приятным? Это когда моя жизнь висит на волоске? Интересно, этот человек сам себя слышит?

А Луи тем временем отошёл от окна и, подойдя к затухающему камину и поворошив кочергой тлеющие угли, как ни в чём не бывало отряхнул руки и повернулся ко мне:

– Через три дня в городской ратуше в вашу честь состоится бал-маскарад. Надеюсь, нам не нужно объяснять, что ваше присутствие на нем обязательно?

Боже! Ну почему он меня не слышит? Этот человек вообще способен слышать кого-либо, кроме собственной персоны?

– Ваше величество…

Слова замерли в горле при взгляде на то, как изменилось лицо короля, с которого мгновенно слетело любезное выражение. Оно словно окаменело. Тёплые карие глаза сузились и превратились в острые льдинки. В голосе, когда он заговорил, не было и намека на обычно вежливого и мягкого Луи. Это был могущественный монарх европейской державы, не терпящий ни малейшего возражения своей воле:

– Вы забываетесь, мадемуазель! Приглашение на бал отнюдь не просьба, а приказ! Мы уже выбрали для вас подходящий костюм. Будучи самой блистательной дамой на маскараде, вы будете веселиться до упаду и навсегда выбросите из головы блажь об отъезде. Однажды по вине Боравии мы потеряли прекрасную Клоранс – главное украшение королевского двора, и сердце наше было разбито. Мы не позволим, чтобы Боравия отняла и её дочь! Отныне ваше место подле нас! Если вам угодно царствовать, делайте это во Франции, рядом с нами.

Что?! Я не ослышалась? Нет, это не может быть тем, о чём я подумала! Боже, какая же я глупая! Придёт же такое в голову… А если нет? Решимость на лице короля…

Я поспешила отвернуться, чтобы он не заметил замешательство, отразившееся на моём лице. Как понимать его слова? Нужно было убедиться, что я расслышала всё правильно.

– Ах, ваше величество, боюсь, что место рядом с вами давно и прочно занято её величеством королевой.

Снова этот взгляд…

Да что же это такое?! С тех пор, как я покинула монастырь, моя жизнь превратилась в сплошной непреходящий кошмар. Что ни день – то очередной стресс. Я забыла про еду и почти не сплю, вздрагивая от малейшего шороха. Так нет же, небесам, видно, и этого мало, если они в довершение ко всем моим несчастьям добавляют и это. Сейчас два часа ночи, а вместо того, чтобы попытаться заснуть, я вынуждена выслушивать от короля всякий бред.

– Вам известно, какие отношения связывают нас с королевой, ей принадлежит государство, но не сердце его короля.

– Но есть ещё мадам де Монтеспан и мадам де Ментенон! Обе дамы любят вас, ваше величество, ибо вы – солнце, освещающее и согревающее их своими лучами.

– Мадам де Монтеспан – в прошлом. Ей уже давно было дано понять, что воздух провинции был бы куда более полезным для её хрупкого здоровья, нежели парижский. Не беспокойтесь о герцогине, очень скоро она покинет двор. Что же касается мадам де Ментенон, то боюсь, что вы несколько преувеличиваете её влияние на короля. Мы – друзья, и только.

– А разве мне вы не друг? Неужели я чем-то провинилась и лишилась вашей дружбы?

Ну кто меня за язык тянул? Улыбнулась бы, замяла разговор, сославшись на усталость. Зачем, спрашивается, нужно было задавать вопросы, ответы на которые не хочу знать? Но было уже поздно.

Он подошёл совсем близко, почти нависнув надо мной, пугая своим выражением лица и вызывая жгучее желание выбежать из кабинета, забыв обо всем. Но бежать было нельзя. Любое проявление неуважения к его августейшей персоне могло вызвать просто необратимые последствия.

Борясь с неожиданно подкатившей тошнотой, я беспомощно наблюдала за тем, как он, положив руки мне на плечи, склоняется все ближе к моему лицу.

* * *

«Тысяча чертей!» – де Клермонт со злостью топнул обмотанным тканью сапогом. Он тщательно подготовился к ночному визиту, всё предусмотрел. Но провидение вновь сыграло с ним злую шутку: девчонки в комнате не было.

Борясь с желанием кромсать и убивать, с налившимися кровью глазами, он возвращался по туннелю, проклиная всех и вся, когда, внезапно, приглушенные голоса, доносящиеся из кабинета короля, мимо которого он как раз проходил, привлекли его внимание. Найдя широкую щель в одной из скрытых панелей, он осторожно заглянул внутрь.

Сказать, что увиденная картина потрясла его, это ничего не сказать. Граф был в шоке.

Соплячка, за которой он гонялся целый день, как ни в чём не бывало находилась в кабинете. Более того, она стояла в объятиях короля и, судя по тому, что он видел, между этими двоими была любовная связь.

Чёрт! Это всё усложняло! Убрать с дороги какую-то приживалку, пусть даже и дальнюю родственницу короля, было делом несложным, но, если речь шла о фаворитке, тут нужна была более тщательная подготовка. Король этого так не оставит, и если станет известно о том, кто приложил к этому руку… Де Клермонт невольно потер шею. Да, тогда пыток ему не избежать.

Стараясь не пропустить ни малейшей подробности, он с жадностью вслушивался в каждое произнесенное любовниками слово, чтобы понять, как ему действовать дальше.

* * *

Лицо короля было так близко от моего, что я вполне могла сосчитать каждую оспинку на нём. Крепко обнимая мои плечи, он склонялся всё ниже. Ещё немного – и его губы коснутся моих…

Перед внутренним взором появилось другое лицо. Тёмно-синие глаза с немым укором смотрели на меня.

Нет! Этого нельзя было допустить! Меня мутило от одной только мысли о том, что мой первый, настоящий поцелуй может быть с человеком, которого я никогда не смогу полюбить и который по возрасту годится мне в отцы. Но как этого избежать, не оскорбив чувств великого монарха? Ведь он, восхваляемый со всех сторон, был просто уверен в своей неотразимости. Каждая вторая, если не первая дама королевства готова была на всё, лишь бы стать одной из избранных. Но только не я!

– Ваше величество, что вы делаете? – пискнула я, вырываясь из довольно крепких рук. – Не смейте дотрагиваться до меня!

Не ожидавший сопротивления король в удивлении отступил.

– Мадемуазель, вы забываетесь! Я – король! А поцелуй короля-солнца – божественная честь, которой жаждут удостоиться все придворные дамы!

– Нет, ваше величество, это вы забываетесь! Я не постельная девка, а дочь короля! Я не принадлежу французскому двору, и однажды – с вашей помощью или без – я верну себе принадлежащий по праву трон, и вы будете первым, кто пришлет к моему двору своих послов с предложением мира! Не стоит портить отношения с будущим союзником!

О, я прекрасно понимала, что своими неосторожными словами могу настроить против себя всесильного монарха. Впрочем, у меня уже столько врагов, что если их станет на одного больше, то я, пожалуй, уже и не замечу.

– Вы… вы…

Что это? У смелого в обращении с дамами короля отнялся язык? Неужели нашлась такая, которая посмела ответить отказом на притязания любвеобильного монарха?

– Ваше величество, простите мне мою резкость, просто я…

Договорить мне не дали. Жестом король велел мне замолчать. Багровый румянец разлился по его лицу и шее, видневшейся в чуть распахнувшемся вороте парчового халата, накинутого на сорочку и простые коричневые панталоны.

Испугавшись, что его по моей вине хватит удар, я невольно сжалась и стала прикидывать пути отступления. Однако в этом уже не было необходимости: рождённый испанкой, он впитал в себя все качества, присущие ей – сдержанность и жёсткий контроль над эмоциями.

Румянец исчезал буквально на глазах, уступая место смертельной бледности. Лицо застыло, превратившись в ледяную маску. Признаюсь, таким Людовик страшил меня гораздо больше, чем если бы метал громы и молнии. Теперь же я просто не знала, чего от него ожидать.

Отвернувшись к столу и взяв в руки какие-то бумаги, король сделал вид, что увлечен их прочтением. Заставив меня простоять таким образом минут десять, которые показались годами, он, наконец, соизволил обратить на меня внимание:

– Вы можете идти, мадемуазель. Монархи, в отличие от простого люда, не могут позволить себе такой роскоши, как праздные разговоры. Боюсь, более важные дела требуют нашего повышенного внимания. Мы выслушали вас, и вот вам наш ответ: через три дня вы будете присутствовать на балу. На вас будет надет костюм, который мы посчитали нужным выбрать. Вы будете радостной и счастливой, а затем… – он сделал паузу и взглянул мне прямо в глаза, – мы забудем о проявленной вами дерзости, и будет лучше, если и вы навсегда позабудете о троне Боравии. Хотите царствовать? Одно ваше слово, и мы сделаем вас большей королевой, чем сама королева, но только здесь, во Франции!

Я задохнулась от негодования. Дерзкий ответ уже вовсю крутился на языке, но меня опередили. Подойдя к двери, король распахнул её, давая понять, что аудиенция окончена. В темноте коридора маячила чуть заспанная физиономия камердинера, терпеливо дожидающегося приказа от своего сюзерена. Подобострастно склонившись в поклоне, он, держа высоко в руке канделябр, последовал вперёд, освещая путь.

Мне не оставалось ничего другого как замолчать и следовать за ним. За спиной с грохотом захлопнулась дверь. Вздрогнув от неожиданности, слуга лишь на миг замер, втянув голову в плечи. Впрочем, он тут же овладел собой и продолжил степенное шествие.

Пламя свечей весело играло, отражаясь на тёмных стенах, но мне было не до смеха. Людовик только что ясно дал понять, что в ближайшем будущем планирует сделать меня своей любовницей. Нет, лучше смерть!

Возле дверей, ведущих в мои покои, подобно зверю в клетке метался Клод. Читая моё лицо как книгу, он сразу же понял, что произошло что-то неладное. Дождавшись, когда камердинер, поклонившись, уйдёт, старый вояка подскочил ко мне:

– Что произошло? Чего от тебя хотел король?

Ах, Клод, лучше тебе этого не знать. Да и мне, в общем-то, тоже. Нужно было срочно придумать, как избежать сомнительной чести превратиться в королевскую подстилку.

Я уже сделала было шаг в открытую дверь покоев, где горничные раскладывали мой ночной наряд, когда внезапно вспомнила совет де Кресси, переданный мне через прислугу. Молниеносно приняв решение, я развернулась и поспешила в крыло, где располагались комнаты Мадам. Лизелотта Пфальцская была единственным человеком, кому я могла хоть немного доверять. Переночую в покоях принцессы, а завтра постараюсь заручиться её поддержкой в борьбе против королевской тирании.

Де Клермонт довольно ухмыльнулся. Через три дня на маскараде с выскочкой будет покончено навсегда! Она умрёт на глазах у многочисленной толпы, и её смерть спишут на несчастный случай. Никто никогда не догадается о его причастности к этому делу. О да, он отомстит им всем!

Глава 19

Море… В последние годы оно стало единственным домом, пристанищем, где Патрис наконец смог обрести самого себя. Всматриваясь в его бескрайний горизонт – такой необъятный, такой далекий, он не чувствовал себя одиноким. Море всегда было с ним.

Изменчивое по своей природе, море, словно дивная кокетка, осознающая свою манящую красоту, никогда не бывает одинаковым. То оно спокойное и тихое, как будто нет ничего более ласкового, чем его легкие волны. Вода отражает теплые солнечные лучи и слепит не привыкшие к яркому свету глаза. Но уже через мгновение оно всколыхнётся от резко налетевшего откуда-то сильного ветра, а величественные волны, совсем недавно казавшиеся мягче ласкового котенка, будут биться о берег с силой огромного разбушевавшегося зверя.

Голубое, без единого облачка небо станет серым и грозовым. Надвинется шторм, заставляя рыбаков, оказавшихся в море, искать спасения на берегу, а морских обитателей, напротив, погонит на самую глубину, где они смогут переждать разыгравшуюся стихию. Однако и в этом есть своя прелесть – красота необузданности и силы, той самой, что так манила его.

Три месяца назад он, лишенный всех прав изгнанник земли родной, точно так же возвращался к знакомым берегам, куда, казалось, доступ был ему навсегда закрыт. Тогда письмо месье Кольбера, министра его августейшего величества, заставило Патриса пересечь море и согласиться на тайное свидание с всесильным министром.

Патрис хорошо помнил эту встречу. Сначала ему с командой, практически замерзая от зимнего холода, пришлось около недели дожидаться назначенного рандеву, откладывающегося по не совсем понятным причинам. Затем, когда встреча, наконец, состоялась в одном из питейных мест, которые, словно грибы после дождя, в огромном количестве разрослись на всём побережье, он был поражен тем, как быстро согласился на авантюру, предложенную ему этим уже далеко не молодым человеком. Хотя какие могли оставаться сомнения, когда в обмен на предоставленную услугу ему обещали вернуть земли и титулы, принадлежащие ему по праву?

Он согласился. Для пирата, которым он, по воле судьбы, стал, это было по сути увеселительной прогулкой. Нужно было всего-то перехватить в море галеон, везущий испанского посла, и доставить всю корреспонденцию, содержащую просто бесценную информацию, а также бесчисленные сундуки с золотом и драгоценными камнями, которые тот с таким рвением стремился доставить к испанскому двору, к другому двору – французскому.

Просто, как отнять конфету у ребенка. Благодаря гениальному плану, который его вымуштрованная команда в точности выполнила, они с самыми минимальными потерями смогли захватить корабль. Вожделенный Кольбером приз сейчас был уютно расположен в корабельном трюме, ожидая, когда его обменяют на драгоценную для Патриса бумагу, дающую ему прощение самого монарха и право на возвращение долгожданного наследства.

– Капитан, берег близко! – крик впередсмотрящего прозвучал волшебной музыкой для его ушей. Улыбнувшись собственным мыслям, он, сбежав с капитанского мостика, на котором до этого предавался мечтам, поспешил в свою каюту, где, собрав за большим столом своих помощников, дал точные инструкции относительно того, что им предстояло сделать в самое ближайшее время, если окажется, что всесильный министр передумал выполнять собственные обещания.

* * *

– Бросьте, милочка, не стоит портить себе настроение в такой чудесный день, – я в очередной раз была поражена тем, как её высочество принцесса Елизавета-Шарлотта Баварская, или же по-домашнему Лизелотта, отмахнулась от очередной проблемы, которой я пыталась с ней поделиться.

О, это была поистине гениальная женщина! Не обладающая блестящей красотой и владеющая более чем скромным по любым меркам приданым, она, благодаря острому уму, живому доброжелательному характеру и крайней весёлости, смогла не только закрепиться при дворе, но и подружиться с собственным супругом, который, несмотря на то, что предпочитал мужское общество женскому, всё же находил определенное удовольствие в общении с нелюбимой супругой, навязанной ему непреклонной волей его августейшего брата, считающего, что брак с европейской принцессой сможет хоть как-то удержать его от беспутного образа жизни.

– Боюсь, Мадам, ваш деверь сделал всё, чтобы окончательно испортить не только сегодняшний день, но и всё моё дальнейшее пребывание при дворе, – я с такой силой сжала в руках веер, что несчастная безделушка не выдержала и треснула, громким звуком привлекая к нам всеобщее внимание.

А публика нынче собралась весьма многочисленная. Все ждали короля, который по настоянию медиков, в один голос утверждавших, что свежий воздух способствует улучшению цвета лица, изъявил желание прогуляться сегодняшним солнечным утром по огромному саду.

Нарядно одетая толпа, издали напоминающая райских птичек, собранных в одной общей клетке, с определённой долей зависти ожидала, кого же из двух фавориток его величество пригласит составить ему пару на этой прогулке. Уже через десять минут ожидания стало ясно, что придворные разделились на два лагеря: одни делали ставки на мадам де Монтеспан, чья эпоха медленно, но верно шла к закату, другие предпочли отдать свои голоса мадам де Ментенон, чьё влияние при дворе увеличивалось день ото дня. Противостояние этих женщин, в прошлом бывших подруг, было столь велико, что однажды Луи даже высказался по этому поводу: «Мне было бы легче примирить всю Европу, чем нескольких женщин. Чью бы сторону я ни принял, одно неизменно – меня упрекнут в предвзятости». Его фразу тут же подхватили остальные придворные, превратив её в крылатую.

Бедный монарх, он уже и сам был не рад той власти, которой некогда наделил своих фавориток. Впрочем, вернёмся к сегодняшней прогулке…

Послышался стук каблуков, и на одной из дорожек появился король. Безупречно одетый, с чуть растянувшей уголки губ полуулыбкой, он, держа в руках трость, украшенную широким бантом того же цвета, что и его нарядный камзол, с величественным видом приближался к тем, кто, без ложной скромности можно утверждать, жил такими моментами, как этот.

Все затаили дыхание. Мадам де Монтеспан, вся в голубом, и мадам де Ментенон, вся в чёрном, с одинаковыми почтительными улыбками склонились в реверансе перед приближающимся сюзереном. Но Луи удивил всех. Не останавливаясь, он прошёл мимо двух вражеских лагерей и остановился напротив нас с Мадам.

Ну что же, в прогулке с супругой брата не было ничего зазорного. Все знали, что между этими двумя, в отличие от отношений, связывавших короля с первой Мадам – ныне покойной Генриеттой Английской, никогда не сможет быть ничего иного, кроме дружбы. Подмигнув подруге, я уже собиралась отойти, чтобы не мешать ей принять предложение короля, когда внезапно поняла, что протянутая рука его величества предназначалась не ей, а мне.

Внутри всё похолодело. Поступая таким образом, король открыто выражал мне своё благоволение. Учитывая и без того расползающиеся по двору слухи, распускаемые недоброжелателями, приняв его приглашение, я немедленно подтвердила бы статус его новой фаворитки.

Это был вызов. Я явно читала его в чуть прищуренных карих глазах короля. Своим поступком Луи давал понять, что вчерашний разговор не был шуткой и что настроен он был крайне серьёзно. Принимая условия его игры, я тем самым ставила себя в весьма щекотливое положение.

Рядом ахнула Лизелотта. До нее только сейчас начал доходить смысл того, что я ей ранее говорила. Отказать королю было невозможно, а согласиться – значит подписать себе приговор.

И я сделала единственное, что пришло мне в голову в тот момент: виновато улыбнувшись, я прибегла к уже проверенному способу – закатила глаза и благополучно упала в обморок.

* * *

– Это было глупо! Думаете, король настолько наивен, чтобы не понять вашей уловки? – в голосе Мадам сквозило беспокойство. – Да, он, конечно же, сделал вид, что поверил в то, что счастье ваше было настолько велико, что вы в прямом смысле «пали к его ногам», но, Шанталь, милая моя, по-моему, вы его только ещё больше разозлили.

Покачав головой, моя единственная союзница, сославшись на то, что ей нужно написать несколько писем домой, в спешке покинула мои покои, оставив меня одну.

Её беспокойство было понятным, более того, я так же, как и она, отнюдь не питала иллюзий относительно того, что моя выходка останется незамеченной королём.

Но что прикажете мне было тогда делать?

То, что Луи всерьёз решил меня наказать, стало ясно, когда четверть часа спустя прислуга доложила, что за дверью по величайшему приказу его величества ожидает его личный лейб-медик, чтобы самым внимательнейшим образом меня осмотреть и в случае необходимости пустить мне кровь.

Увидев, как побледневший Клод схватился за шпагу, я испугалась не на шутку. Впрочем, благодаря богатому опыту, накопившемуся за годы жизни в монастыре, когда приходилось постоянно выкручиваться, чтобы избежать очередной порки от сестёр, мне, как всегда неожиданно, но весьма своевременно в голову пришла идея, каким образом повернуть неприятную ситуацию в свою пользу. Улегшись поудобнее на подушках, я велела Клоду впустить эскулапа, после чего оставить нас одних.

Старый солдат, за время знакомства успевший уже достаточно меня изучить, без тени улыбки, так красящей его суровое лицо, кивнул и поспешил выполнить приказание.

А к власти, оказывается, очень быстро привыкаешь. Ещё совсем недавно я влачила совершенно ужасное существование во «дворе чудес», а теперь сама с видом королевы раздаю приказы направо и налево.

Заслышав чуть шаркающие шаги пожилого медика, я приготовилась к осуществлению своего плана. Как-то я уже проделывала похожий трюк в доме де Розена, пора было показать самонадеянному монарху, что я не из тех покорных и беспомощных женщин, с которыми он привык иметь дело.

* * *

Де Клермонт осторожно крался по тайному ходу. Нужно постоянно следить за девчонкой, чтобы точно знать обо всех её планах. Чем больше подробной информации он о ней узнает, тем легче ему будет её ликвидировать.

Лелея радужные планы, он завернул за угол и… внезапно наткнулся на кирпичную стену. Ничего не понимая, граф протянул руку и пощупал ещё чуть сыроватую кладку.

Откуда она здесь? Неужели кто-то смог узнать о его тайных визитах? Страх ледяной рукой схватил его за горло. Боясь, что тот, кто это сделал, может вернуться и застать его здесь, де Клермонт, проклиная всех и вся, поспешил поскорее покинуть ставший уже бесполезным тоннель.

Теперь у него оставался только единственный путь. На маскараде осечки быть не должно.

В панике спасаясь бегством, он не заметил пару глаз, внимательно следившую за каждым его шагом. Преследователь сам постепенно превращался в преследуемого.

* * *

– Не сочтите за дерзость, ваше высочество, – голос врача чуть дрожал от волнения, – но по строжайшему приказу его величества мне надлежит тщательно осмотреть вас.

То, что король прислал именно личного медика д’Акена, обычно находящегося в постоянном его распоряжении, а не врача королевы – Фагона, говорило о степени его заинтересованности в столь щекотливом деле.

Это был ничем не примечательный мужчина старше средних лет, с головы до ног одетый во всё чёрное. Серый простой парик, маленькие тёмные глазки под густыми, чуть нависшими на них бровями, большой нос с характерной горбинкой… Чувствовалось, что ему самому не особенно приятна роль, навязанная пребывающим в крайнем раздражении государем.

О происхождении его семьи ходило немало толков, и придворные, не питавшие к д’Акену нежных чувств, с особым удовольствием подчеркивали низость его происхождения. Было известно, что дед его был раввином в местечке, именуемом Карпантра, и звался Мардохеем. Однако этот раввин проявил невероятную дальновидность, внезапно почувствовав непреодолимую тягу к христианской религии. Презираемый и гонимый собратьями по вере, он был вынужден бежать из родного города и нашел убежище в Неаполитанском королевстве – в Аквино, где окончательно отрекся от веры предков и был крещен по всем законам католической церкви. По возвращении во Францию он стал называть себя д’Акеном, что в дословном переводе означало «из Аквино», дабы подчеркнуть, что заново родился в христианской вере.

Бывший раввин поселился в Париже, где его глубокие познания в иврите привлекли внимание Людовика XIII, повелевшего сделать его профессором в Коллеж де Франс – знаменитом учебном заведении, основанном ещё в 1530 году королём Франциском I. Восхождение на Олимп продолжил сын д’Акена, а затем и внук, сумевший добиться невероятного положения при Людовике XIV. Дослужившись до должности личного лейб-медика, д’Акен-младший стал одним из самых влиятельных лиц при дворе.

Час назад призвав медика к себе, Луи подробнейшим образом проинструктировал его о том деликатном деле, в котором тому придётся сыграть немаловажную роль.

Стоя в изножье моей кровати, исполненный важности эскулап дожидался моего покорного согласия на все его дальнейшие действия зря, так как покорность никоим образом не была мне присуща. Так и не дождавшись ответа, медик сделал пару шагов вперёд:

– Ваше высо…

– Ни шагу более, месье! – я старалась изо всех сил, чтобы голос не дрожал. – Передайте королю, что я чувствую себя гораздо лучше, и единственное, что мне сейчас необходимо, это просто хорошенько отдохнуть.

– Мне радостно слышать об этом, ваше высочество, но боюсь, что этот ответ не удовлетворит его величество, велевшего мне наивнимательнейшим образом осмотреть вас и пустить немного крови для улучшения цвета лица, – врач был настроен крайне решительно. Приблизившись ко мне почти вплотную и схватившись за одеяло, в которое я завернулась по самую шею, он со словами: «Позвольте!» – попытался его откинуть.

– Не позволю! – вцепившись в несчастный кусок ткани, я подтянула его ещё выше, к самому подбородку. – Немедленно покиньте мои комнаты!

– Это приказ короля, – последователь Гиппократа не собирался сдаваться, – даже её величество королева, храни её Господь, не смеет его ослушаться.

– Вот и отправляйтесь к королеве, а меня оставьте в покое, – я с такой силой дёрнула одеяло на себя, что несчастный д’Акен не удержался на ногах и полетел на пол.

В другое время меня наверняка рассмешил бы вид лежащего на ковре человечка, смешно дрыгающего в воздухе ногами, обутыми в чулки и туфли с огромными бантами вместо пряжек, но, к сожалению, дело стало заходить слишком далеко. Неловко перевернувшись и встав на колени, с побагровевшим лицом и в съехавшем набекрень парике, лейб-медик Луи XIV двинулся на меня.

Настало время и мне принять более решительные меры. Вскочив на постели, я выставила руки вперёд:

– Послушайте, месье, давайте договоримся. Вы немедленно оставляете меня в покое и передаёте королю, что мне необходимы покой и сон, или я буду вынуждена во всеуслышание заявить, что вы пытались меня убить.

– Убить?! Помилуйте, в мои обязанности входит спасать жизни, а не лишать их! – он даже фыркнул от возмущения.

– Ну, это с какой стороны посмотреть, – хмыкнула я, глядя, как самоуверенное выражение покидает его лицо, уступая место растерянности. – Всем известно, месье д’Акен, что свою должность вы получили благодаря протекции мадам де Монтеспан, а ни для кого не секрет, как ваша покровительница расправляется со своими соперницами. Могу поклясться, что не я одна заметила убийственные взгляды, бросаемые ею в мою сторону, особенно когда стало известно, что именно моё общество король предпочёл всем остальным.

Бедняга д’Акен! Смертельная бледность, разлившаяся по его лицу, яснее всяких слов показала, насколько сильно он испугался. Позиции его покровительницы слабели с каждым днём, тогда как связи её соперницы, мадам де Ментенон, напротив, укреплялись. Её протеже Фагон и так вовсю наступал ему на пятки, претендуя на должность главного личного лейб-медика. Случись что, голова д’Акена полетит первой…

Всё ещё стоя на постели с вытянутыми руками, я остолбенела, когда, едва поднявшись с четверенек, врач вновь рухнул на колени. Заламывая руки, он неожиданно высоким голосом заверещал:

– Умоляю, не губите меня, ваше высочество! Клянусь, что всего лишь выполнял распоряжение короля!

– Что здесь происходит? – грозный окрик заставил меня вздрогнуть и перевести взгляд на дверь. – Шанталь, потрудись объяснить, что делает этот старый таракан на полу твоих апартаментов? Надеюсь, он не просит твоей руки?

На пороге, горя праведным гневом, стояла моя бабушка.

Глава 20

Родная моя! Как же я рада была её видеть, хотя не могу не признать, что ещё большую радость мне доставил совершенно стушевавшийся д’Акен. Что-что, а связываться с чрезвычайно острой на язык герцогиней д’Одемар не решался никто, даже король.

– Абелла, дорогая, как же ты вовремя! – с визгом восторга я соскочила с кровати и обняла единственного родного человека. – Я так тебе рада!

– И я тебе, любимая. Только умоляю, отошли этого сатира подальше. От его постной физиономии у меня усиливаются головные боли, – пренебрежительно махнув в сторону пораженно застывшего медика, грозная дама поспешила усесться в кресле.

– Тогда, может, я вам клистиров назначу… – открыл было рот д’Акен, но герцогиня быстро его оборвала:

– Я сама тебе сейчас столько клистиров назначу, до конца жизни с горшка подняться не сможешь! – Да, бабушка могла нагнать страху. – Но вы мне так и не ответили, что он здесь делает? Ты заболела? – она с беспокойством приложила ладонь к моему лбу.

– Ну, не стану вам больше мешать. Я, пожалуй, пойду, – врач попытался улизнуть, когда властный окрик: «Стоять!» – пригвоздил его к месту.

Не оборачиваясь в сторону медика, бабушка взяла мои руки в свои, напряженно высматривая признаки недомогания на моём лице. Самое время было её успокоить, разумеется, с пользой для себя.

– Ничего страшного не произошло, родная. Просто сильно перенервничала, когда король пригласил меня составить ему пару на утренней прогулке, и потеряла сознание. А его величество, обеспокоенный состоянием моего здоровья, оказался настолько любезен, что прислал месье д’Акена пустить мне кровь. Вот только я никак не могу объяснить врачу, что пускать мне кровь накануне бала-маскарада совершенно нельзя, так как, ослабев от потери крови, я не смогу присутствовать на столь грандиозном мероприятии, которое, кстати говоря, король устраивает в мою честь.

– Ты абсолютно права! – бабушка ободряюще похлопала меня по руке, а затем повернулась к эскулапу:

– Всё слышали? Так и передайте его величеству.

Облегченно вздыхая, стараясь незаметно утереть концами парика стекающие по лбу крупные капли пота, медик, пятясь задом, подобострастно пролепетал:

– Всё слышал, всё запомнил! Не извольте беспокоиться, передам всё слово в слово! Доброго вам здоровья. С вашего позволенья…

Никто уже не обращал на него никакого внимания. Позабыв о нём, я опустилась на колени перед креслом, в котором сидела бабушка:

– Как же я счастлива, что ты у меня есть!

Она обняла меня, прижавшись тёплой щекой к моей макушке:

– Не устаю благодарить Господа, что сжалился над бедной старухой и вернул мне тебя. Впрочем, – утерев слезинку, едва не скатившуюся прямо мне в волосы, она быстро выпрямилась, – у меня для тебя подарок.

Подарок?! Для меня? Не зная, что и ответить, я, затаив дыхание, следила за тем, как она, вытащив из кармана крошечную, украшенную драгоценными камнями миниатюру, протянула её мне:

– Это портрет Клоранс работы Шарля Лебрёна, написанный по случаю твоего рождения. Погляди, ты – её точная копия.

Мама! Я совершенно не помнила её лица. Трясущимися руками я потянулась и бережно взяла портрет. На нём была изображена самая красивая женщина из когда-либо виденных мной. Художник не поскупился на краски, описывая цветущий вид и блеск счастливых глаз боравийской королевы. В великолепном серебристом платье, украшенном тончайшей паутиной венецианского кружева, она была царственно прекрасна. Роскошные белокурые волосы были уложены в затейливую причёску, оставляя на высоком лбу и на висках лёгкие завитки. По моде того времени волосы, изящные ушки и белоснежная шея были украшены нитями редчайшего жемчуга, подчёркивающего статус его обладательницы.

Я так пристально всматривалась в изображение, что совершенно не замечала катящихся по щекам слёз.

– Абелла, я…

– Не надо, милая, не плачь. Твоя мама мечтала видеть тебя счастливой, поэтому утри свои прекрасные глазки и расскажи мне обо всём, что происходит в этом змеином питомнике.

* * *

– Ах, Ренард, мальчик мой! Кто бы мог подумать, что все наши проблемы разрешатся сами собой? Я всегда говорила, что хорошие связи – залог успешных дел! Только представь, как мы заживём, когда ты женишься на своей принцессе! Боже! Я предвкушаю постные физиономии здешних кумушек, осмеливающихся воротить свои длинные носы от семейства де Ламмер. После того, как мы породнимся с домом д’Арси, мы будем приходиться роднёй самому королю!

Ренард де Сежен почти с ненавистью посмотрел на свою ни на миг не прекращающую глупую болтовню мать. Погрязшая в собственном эгоизме, она не желала слышать ничьих доводов, кроме своих собственных. Вбив в голову, что непременно должна устроить брак своего сына с особой королевской крови, она не могла думать ни о чём ином.

Шанталь… Юная прекрасная фея, вихрем ворвавшаяся в его никчемную, бездарно прожигаемую жизнь. Рядом с ней мир снова начинал обретать краски и появлялась крошечная надежда на долгожданное, когда-то кажущееся эфемерным, счастье. Но он не имел права надеяться. Ренард не был ребёнком и понимал, что чувства, которые они испытывают друг к другу, разнятся между собой, как день и ночь.

Он любил её! Любил так, что становилось трудно дышать, представив рядом с ней кого-то другого. В те минуты, когда она была возле него, он с трудом заставлял себя сдерживаться, чтобы ненароком не оскорбить её своими чувствами, не испугать. А она? В её глазах, в которых плескалась вся зелень мира, он явно читал нежность, симпатию, дружбу, но только не любовь. Да, они проводили много времени вместе, смеялись, шутили, разыгрывали окружающих. Он стал верным наперсником во всех её играх и проказах, но чем ближе он пытался стать, тем отчётливей видел, что чувства, которые она испытывает к нему, больше напоминают сестринские, нежели любовные.

Пару раз, когда они прятались за огромными портьерами, разыгрывая придворных, он пытался её поцеловать, но каждый раз она со смехом уворачивалась от него, предлагая бежать наперегонки на кухню, чтобы стянуть у повара что-нибудь вкусненькое.

Она была шаловливым милым ребёнком, рядом с которым он чувствовал себя мерзким похотливым чудовищем. Множество раз он давал себе слово держаться от неё подальше, но стоило только увидеть её светлую улыбку с милыми ямочками на щёчках, как все стены, которыми он пытался оградиться от неё, рушились буквально на глазах.

Ситуацию усугублял тот факт, что матушка, не желающая видеть очевидного, с упорством мула подогревала слухи о том, что между её единственным сыном и принцессой существует любовная связь.

Проклятье! Выносить бесконечные разглагольствования матери о всех выгодах будущего брака становилось просто невыносимым.

Поднявшись из-за стола, за которым он надеялся мирно отужинать в тишине и покое, Ренард стремительно вышел вон.

* * *

– Ну вот, теперь вы знаете всё. Я старалась, как могла, оберегать вас от всего происходящего, но боюсь, что сейчас у меня просто нет другого выхода, как открыться вам. Поверьте, если бы дело касалось одних лишь покушений, я ещё смогла бы хоть как-то защититься, но боюсь, что справиться с королём мне просто не по силам.

Застывшая в кресле герцогиня настолько ушла в собственные мысли, что в какой-то момент мне начало казаться, что она уснула. Но вот веки её дрогнули, и, глубоко вздохнув, она обернулась ко мне:

– Ты правильно поступила, не став скрывать от меня столь мерзкой и унизительной правды. Подумать только, моя внучка, дочь короля вынуждена выслушивать отвратительные признания старого развратника. Не бывать этому! Тебе нужно бежать и как можно скорее! – взяв в ладони мои ледяные руки, она заглянула мне в глаза. – Ничего не бойся, я всё устрою. Ты немедленно соберёшься, и я лично вытащу тебя отсюда. Мне нужно лишь немного времени, чтобы найти для тебя подходящее судно с надёжной командой, которое вывезет тебя из Франции.

– Куда же я поплыву? – мне было страшно терять то, что я совсем недавно обрела, и в первую очередь меня страшило расставание с бабушкой.

– В Италию. У нас там многочисленная дальняя родня, которая, уверена, просто счастлива будет приютить тебя на некоторое время.

– А вы?

– Не волнуйся, я присоединюсь к тебе чуть позже. А теперь не медли, зови горничную, пусть поможет тебе со сборами.

К сожалению, всё оказалось не так просто, как нам представлялось. Уже через пять минут нам стало известно, что строжайшим указом его величества мне запрещалось покидать пределы дворца. Король лично поручил своему камердинеру Блуэну присматривать за мной, а это значило, что ни единого шанса на побег у меня больше не было.

Блуэн, в отличие от своего предшественника Бонтана, считался лучшим из главных камердинеров короля. Пользующийся неограниченным доверием монарха, он был самым умным, смелым, воспитанным и самым осмотрительным из всех, кто имел доступ в привилегированное общество.

Помимо обязанностей главного камердинера, он имел возможность ежедневно видеться с королем и занимать его бесконечными подробностями, касающимися Версаля и Марли, управляющим которыми он являлся. Желая знать всё обо всём, он имел в своем подчинении всех камердинеров короля, всю дворцовую прислугу, шпионов и доносчиков. Если верить слухам, Блуэн имел во дворце собственную тайную полицию, состоящую из специально обученных швейцарцев. Его прихвостням было поручено с вечера до утра патрулировать все лестницы, коридоры, потайные ходы и переходы, дворы и сады, устраивать засады, замечать посторонних и следить за ними, отмечать, когда и куда они входят и откуда выходят, и немедленно докладывать обо всем увиденном.

Шпионская деятельность главного камердинера не могла не беспокоить придворных, рискующих попасть в его черный список. Блуэн был крайне опасен и мог запросто навредить любому, кому посчитал бы нужным.

Всё это ставило жирный крест на всех моих попытках незаметно улизнуть из дворца. С другой стороны, это давало хоть какой-то шанс на то, что, зная о слежке за мной, убийцы хоть на какое-то время оставят меня в покое.

До бала в ратуше оставался один день. Всё это время от де Кресси не было никаких вестей, пока сегодня, наконец, он не объявился. Его таинственное появление прямо из стены в моих апартаментах стало последним ударом, вбившим гвоздь в крышку моего гроба.

Я как раз собиралась принять душистую ванну, которую наполнили по моему приказу горячей водой, когда стенная панель внезапно отодвинулась в сторону и из-за неё показалась довольная физиономия моего бывшего ухажера.

– Вы с ума сошли? Что вы здесь делаете? – мой голос едва не сорвался на крик, когда месье полицейский, проявив завидную прыткость, успел подскочить ко мне и рукой, затянутой в перчатку, зажал рот:

– Тише, ваше высочество, умоляю вас не поднимать шума, не то я просто не успею передать вам то, что было мне поручено.

Кивнув, я дала понять, чтобы он меня отпустил. Поймав его горящий взгляд, устремленный на мою грудь, чуть прикрытую пеньюаром, я схватила со спинки стула плащ, который не успела убрать горничная после моей короткой прогулки по саду, и поспешила в него завернуться.

– Что это значит, месье? Как вы здесь очутились?

Хитро улыбнувшись, помощник начальника полиции предложил мне присесть в кресло, в то время как сам опустился на пушистую банкетку, стоявшую напротив.

– Всё очень просто, принцесса. Я пришёл по секретному ходу, по которому к вам ранее наведывался ваш тайный враг.

– Потайной ход? Вы серьёзно? – потрясенно спросила я. – И куда он ведёт?

– Уже никуда. Как вам наверняка известно, ни одна мышь не способна проскочить незамеченной мимо людей месье Блуэна. Но и ваш покорный слуга, – де Кресси слегка поклонился, – тоже не лыком шит. После вашего ночного визита в мою скромную обитель мне удалось связаться с информатором, находящимся на секретной службе у главного камердинера. Именно от него-то мне и удалось узнать, что уже неоднократно был замечен мужчина, регулярно наведывающийся к вашим покоям. После щедрого вознаграждения и обещания повышения я смог узнать имя этого человека.

– Кто же он? – вцепившись в подлокотники кресла, я подалась вперёд.

– Не кто иной, как ваш старый знакомый – граф де Клермонт.

– Клермонт?!

– О, вы удивитесь ещё больше, когда узнаете, с кем водит шашни ваш бесценный бывший опекун. Впрочем, не стану вас томить, так как уверен, что вам самой ни за что не догадаться, – чуть виновато улыбнувшись, он пожал плечами. – Так вот, шпионы неоднократно видели его с человеком, который, как нам известно, находится на службе у мятежного генерала Айвана, мечтающего видеть вас в гробу в семейной часовне Баттиани.

– Боже! – только и оставалось произнести мне.

Я уже совершенно ничего не понимала. Каким образом де Клермонт, которого бросил Розен и прогнал король, смог примкнуть к боравийским мятежникам, жаждущим моей смерти, и получить возможность свободно разгуливать по дворцу под самым носом у знаменитых ищеек Блуэна? Я так об этом и спросила де Кресси.

– Видите ли, – сбив воображаемую пылинку с рукава своего камзола, де Кресси потёр виски, как если бы у него болела голова, – вы совсем недавно при дворе, поэтому совершенно не искушены в придворных интригах, ваше высочество. Возможно, вам об этом неизвестно, но главный камердинер короля – самый настоящий слуга двух господ. Будучи невероятно преданным королю, он не менее предан и мадам де Ментенон, имея привычку каждое утро докладывать ей обо всём, что происходит при дворе.

– Мадам де Ментенон? – теперь голова начала болеть и у меня.

– Абсолютно верно, принцесса. Думаю, вы и сами должны понимать, как ей невыгодно, чтобы об этом стало известно королю, ведь случись что с вами, подозрение тут же падёт на её оппонентку мадам де Монтеспан, в прошлом известную своим пристрастием устранять нежелательных соперниц с помощью яда и кинжала. Таким образом, наша «святоша» в истинном благочестии которой лично я сильно сомневаюсь, сможет убить одним выстрелом сразу двух зайцев: устранить вас и избавиться от ненавистной фаворитки. Вуаля!

Под грузом обрушившейся на меня информации я совершенно наплевала на правила этикета и устало откинулась на спинку кресла:

– Что же мне теперь делать?

– В данный момент вам следует отдохнуть, привести себя в порядок и постараться наладить отношения с королём, так как именно от его благоволения будет зависеть успех всех ваших дальнейших действий.

– Но де Клермонт…

– Не беспокойтесь, здесь он вас больше не потревожит. Моим людям было поручено заделать ход с одной стороны и постоянно следить за тем, чтобы никто не приблизился к нему с другой.

Моему разочарованию не было предела:

– Выходит, сбежать отсюда мне не удастся?

Он лукаво улыбнулся и вытащил из обшлага камзола письмо, скреплённое бабушкиной печатью:

– Отсюда – нет, но вот из ратуши, в которой будет проходить празднество, вполне…

Глава 21

Король, как обычно, завтракал в одиночестве ровно в двенадцать часов пополудни. Его прибор был сервирован на квадратном столе, стоявшем напротив центрального окна.

Согласно заведённому порядку, никто и никогда не разделял с ним трапезу. Только на торжественных обедах или в пору его пребывания в армии монарх по своему желанию мог нарушить регламент и пригласить к столу членов своего семейства. Примечательным было то, что принцы крови оставались во время трапезы в шляпах, тогда как сам король был без головного убора. Сей «перевернутый» этикет, придуманный и введённый в моду Луи, означал, что только единственный хозяин – король находится у себя дома, все же остальные – лишь его гости.

Обилию и разнообразию утреннего королевского стола можно было позавидовать. Чего здесь только не было! Суп из двух каплунов, суп из четырех куропаток, бульон из петушиных гребешков, бульон из голубей, четверть теленка, паштет из тринадцати голубей. На закуску предлагались жареные индюки, куропатки, цыплята. На десерт перед королем стояла огромная ваза со свежими фруктами, а рядом – миска поменьше с сухофруктами. Почти четверть стола занимали всевозможные варенья и компоты.

Несмотря на сводящие с ума ароматы, парящие в воздухе, у Луи не было аппетита. Лениво ковыряясь ложкой в тарелке, он, казалось, был глубоко погружен в собственные мысли.

Придворных, присутствовавших в комнате, невероятно тревожило подавленное настроение монарха, в последнее время пребывающего в глубокой меланхолии.

Внезапный громкий стук в дверь заставил присутствующих подпрыгнуть на месте. Это было грубейшим нарушением этикета, и все ждали реакции короля, удивленно уставившегося на дверной проем, в котором появилась хрупкая фигурка его недавно обретённой юной родственницы.

Ничуть не смущаясь присутствующих, она смело прошествовала прямо к столу и, опираясь обеими руками о его край, слегка наклонилась вперёд к сидящему напротив королю.

– Вы выиграли, – понизив голос, чтобы её услышал лишь Луи, она продолжила, – завтра ночью после маскарада я буду иметь честь передать себя в распоряжение короля.

Не дожидаясь ответа, она, взметнув юбками, покинула комнату так же внезапно, как и появилась.

Взгляды всех присутствующих обратились к его величеству, который, довольно улыбаясь, с появившимся наконец-то аппетитом потянулся за первым блюдом.

* * *

– Мне следовало свернуть его тощую шею ещё тогда, когда для этого была возможность! – Клод с такой силой ударил по оконной раме, что треснуло стекло. – Вот же гнида! Я так и знал, что с ним бед не оберешься!

– Успокойся, Клод. Не стоит тратить нервы на того, от кого мы и так в скором времени избавимся. Как только сможем попасть на судно, следующее в Италию, ни король, ни де Клермонт нам не будут страшны.

– Для этого ещё нужно суметь сбежать. Ты уверена в этом своём полицейском? – он подошел совсем близко и, положив руки на мои плечи, с тревогой заглянул мне в глаза.

Старый друг, тот самый, который в наиболее сложные моменты находился со мною рядом, он готов был с честью отдать за меня свою жизнь. Преданный до мозга костей, по-отечески заботливый, он не меньше меня самой был обеспокоен моей дальнейшей судьбой.

Порой, когда он думал, что я этого не замечаю, я ловила на себе его странные взгляды, но стоило только обернуться, как выражение его лица тотчас менялось. Необъяснимая нежность в его глазах исчезала с такой скоростью, что мне порой начинало казаться, что это лишь плод моего воображения.

Малыш Арно – единственный, к кому Клод не относился с подозрением. В эти дни на него посыпалось столько поручений, что я поражалась тому, как он со всем справляется и повсюду успевает. Пострелёнок был единственным связующим звеном и посредником между мной, бабушкой и де Кресси. Именно от него я узнавала все последние новости о приготовлениях к побегу.

Вынужденная жить затворницей, я очень скучала по графу де Ламмер. Мне не хватало его поддержки, дерзких шуточек и эскапад в адрес придворных. Если не брать в расчёт бабушку, которая вскоре присоединится ко мне в моём убежище, Ренард – единственный, по ком я действительно буду тосковать. Мне льстили его внимание и преданность. Уж не знаю, общение ли со мной способствовало улучшению его репутации, или была какая-то иная причина, но с тех пор, как я появилась при дворе, слухи о распутстве графа значительно поутихли. С Ренардом действительно было легко и спокойно. Поэтому я очень обрадовалась, когда мне доложили о его визите.

Воспользовавшись тем, что предвкушающий победу монарх несколько ослабил строгий надзор, я, подхватив под руку своего приятеля, спустилась в сад.

Стояла замечательная погода. Весеннее солнышко приятно ласкало моё лицо, которое я, откинув голову, с удовольствием подставляла тёплым лучам. В отличие от большинства дам, прогуливающихся под руку со своими кавалерами, я не пряталась под ажурным зонтиком из страха загореть.

Для благородных дам даже легкий загар означал позор, ибо таким образом они приравнивались к черни. Белизна кожи, которую они всячески усиливали большим количеством белил и пудры, была признаком благородной крови и аристократизма.

Я была, пожалуй, единственной дамой, кого это совершенно не заботило. Выросшая в сельской местности, привыкшая проводить время на свежем воздухе, я не боялась показаться неотёсанной крестьянкой, в которую тычут пальцем.

Заметив, какими удивлёнными взглядами провожают меня придворные, я лишь весело рассмеялась, чего нельзя было сказать о моём спутнике. С ним что-то происходило, но все мои попытки вытянуть из него правду разбивались о ледяное молчание. Будь у меня больше времени, я непременно заставила бы его поделиться своими тревогами, притворно насупившись и не общаясь с ним несколько дней, но такой роскоши, как время, у меня почти не было. Утром я получила весточку от бабушки, что последние приготовления к завтрашнему побегу завершены, и как мне не было жаль, с ним нужно было проститься уже сегодня.

– Ренард…

– Шанталь, – перебил он меня, – я пришёл попрощаться.

«Попрощаться? Как он узнал? Неужели о наших планах стало известно?» – не зная, что ответить, я растерянно остановилась, удивленно хлопая ресницами.

– Да… я…

– Прошу, не говорите ничего, просто выслушайте меня, – оглянувшись, он заметил одиноко стоящую пустую беседку, густо увитую плющом, и поспешил увлечь меня к ней. В то время как я, расправляя пышные юбки, пыталась усесться поудобней, он, будучи мрачнее тучи, практически нависая надо мной, продолжил. – Я понимаю, что моё решение уехать может показаться вам спонтанным, но поверьте, я уже давно всё обдумал и решил покинуть Францию.

– Но почему? – в голове не укладывалось, что такого могло произойти, чтобы заставить его уехать. – Ренард, что случилось? Вы опять проигрались? Пустяки! Я дам вам денег, чтобы погасить долги…

– Нет, Шанталь, я не играл. Дело в другом.

– В чём же? Не томите, мы ведь друзья, вы можете рассказать мне всё без утайки! – от волнения я вскочила, взяв его руки в свои.

– В том-то всё и дело, – в отчаянии вскричал он, – что я не могу, не хочу быть вам просто другом. Я люблю вас, Шанталь! Люблю так, что живу лишь мгновениями встречи с вами. О, я боролся как мог, но чувства сильнее меня! Невыносимо видеть вас и не иметь возможности прикоснуться, признаться в своих чувствах. Я понимаю, что между нами непреодолимая пропасть. Вы – принцесса, а я простой дворянин, не заслуживающий права даже дышать с вами одним воздухом, но сердцу ведь не прикажешь! Оно бьётся ради вас, – он схватил мою ладонь и прижал к своей груди, где в бешеном ритме билось его сердце.

– Ренард…

– Не надо, дорогая, всё уже решено, волноваться не о чем, я уеду и больше никогда не потревожу ваш покой. Простите, что напугал. Прощайте.

Мною овладело смятение. Я и понятия не имела о его чувствах ко мне, принимая их за проявление дружбы. Теперь же, чувствуя странный жар, разливающийся внутри меня от его признаний, я сделала то, что было, на мой взгляд, единственно верным: взяв в ладони его лицо, я притянула его к своему и, прежде чем подарить свой самый первый поцелуй, тихо прошептала ему прямо в губы:

– Не покидайте меня, Ренард. Мы сбежим вместе…

* * *

Патрис был доволен. Улыбнувшись, он бросил взгляд на помощника, терпеливо дожидающегося, пока капитан закончит читать письмо, только что срочно доставленное курьером:

– Пусть готовят шлюпку, Саид. Господин Кольбер назначил встречу. Обмен состоится через несколько дней в Париже во время маскарада в городской ратуше. Ха, с нетерпением жду часа, когда взгляну в лживые лица мачехи и брата, прежде чем вышвырну их на улицу без гроша в кармане.

– А что потом, капитан? Вы покинете нас?

– Пока не решил, Саид. Море – любовница, с которой не так-то легко расстаться. Лишь однажды вкусив прелестей этой страстной красотки, уже никогда не сможешь позабыть о ней. Понадобится какое-то время, чтобы привести в порядок все свои дела, пока же буду время от времени наведываться в имение, чтобы проверить, как идут дела, и отдохнуть.

– И завести наследника, – Саид не удержался и подмигнул капитану.

– Наследника? Гм… возможно, когда-нибудь и женюсь на какой-нибудь дочери барона или графа, которая подарит роду де Сежен наследника, но не сейчас. Жизнь даётся нам лишь раз, и я намерен урвать от неё всё, что смогу! А теперь собирай команду. Прежде, чем сойду на берег, хочу оставить распоряжения.

* * *

Гревская площадь – самая старая и самая знаменитая площадь Парижа, возникшая ещё в те древние времена, когда Париж назывался Лютецией и ничто не указывало на то, что он когда-нибудь станет великой судьбоносной столицей одного из могучих европейских государств. Эта площадь являлась самым публичным и самым жутким местом в городе, где народные гуляния и праздники подчас соседствовали с кровавыми экзекуциями и казнями. Именно здесь, на этом символическом месте, располагалась городская ратуша, в которой были размещены муниципальные органы власти.

Известно, что до XIII века управление Парижем было возложено на наместника короля Франции, но потом, по мере того, как развивались и укреплялись то и дело возникающие торговые гильдии, вся власть сосредоточилась в крупнейшей и сильнейшей из них – купеческой, которая и решила разместить в районе Гревской площади здание городского управления.

Городская ратуша была построена в довольно быстрые сроки и представляла собой синтез двух ведущих архитектурных школ – французской готики и итальянского Возрождения. Фасад здания, по примеру Лувра, украшало большое количество ниш, в которых были установлены многочисленные скульптуры политиков, учёных, художников – всех тех, кто заслужил право быть увековеченным, сыграв определённую роль в истории страны.

Бал в городской ратуше несколько отличался от традиционных празднеств и гуляний, обычно устраиваемых для увеселения светского общества. Здесь, в отличие от торжеств в королевской резиденции, не было строжайшего подчинения регламенту, несоблюдение которого могло повлечь необратимые последствия для всех нарушителей, включая членов августейшей семьи. Более того, для остроты ощущений сюда в виде исключения допускались представители мелкопоместного дворянства и буржуа. И если «низы» могли прийти в простой одежде, ограничившись лишь наличием маски, то представителям высшего света предписывался полный маскарадный костюм с определёнными, свойственными лишь ему одному признаками.

В специальной церемониальной тетради указывались лица, принимающие участие в торжестве, и подробнейшим образом описывались костюмы, в которых они будут. Так, к примеру, было известно, что маркиза де ла Круа, одетая пастушкой, с посохом и шляпкой, украшенными розовыми лентами, посетит бал вместе со своим любовником – виконтом де Марни, переодетым в костюм серого волка с лазурным бантом на шее.

Его величество король, решивший ненадолго отойти от образа «солнца», в этот раз проявил крайнюю изобретательность, решив появиться на маскараде в костюме не кого иного, как Александра Великого. В графе же напротив имени боравийской принцессы Шанталь, в честь которой и был организован приём, чёрным по белому значилось, что она будет на маскараде в костюме троянской Елены, которая своей божественной красотой, доставшейся ей в наследство от отца Зевса, свела великие народы в разрушительной и кровопролитной войне.

К шести часам вечера возле ратуши было не протолкнуться. Простой люд, теснимый королевскими гвардейцами, развлекался тем, что пытался угадать, кто из гостей, то и дело спешно покидающих подъезжающие кареты, мог скрываться под той или иной маской.

Закутанная в накидку, в сопровождении Клода, переодетого в костюм священника, я поспешила покинуть экипаж и войти в огромный зал, где уже вовсю веселилась ярко разодетая публика. Кого здесь только не было: менестрели и средневековые рыцари, рогатые ведьмы и восточные одалиски в полупрозрачных одеяниях, сквозь которые просвечивали части их тел, пастушки, инквизиторы, черти, греческие и римские божества, короли и королевы… Были приглашены акробаты и танцоры, призванные развлекать публику. Струнный оркестр, помещённый на импровизированной галёрке, должен был беспрерывно играть до самого утра.

Тысячи свечей на люстрах и в канделябрах ярко освещали помещения, оставляя в тени лишь альковы, специально установленные для гостей, желающих немного отдохнуть от суеты и уединиться, причём некоторые из них всему остальному предпочитали именно их для уединения в приятной компании с любовниками, узнать которых в маскарадных костюмах было крайне затруднительно.

Сотни вышколенных слуг обходили с подносами всё прибывающих гостей, предлагая им прохладительные напитки и лёгкие закуски.

Передав плащ слуге, я, слегка поёживаясь от лёгкой прохлады, продолжила шествие к самому центру, где уже скоро должен был появиться король. Признаюсь, проталкиваться через битком набившуюся толпу было не так-то просто. Энергично работая локтями и кулаками, Клод шаг за шагом освобождал мне проход. Когда до центральной части оставалось не более нескольких шагов, заиграли трубы. Церемониймейстер, трижды ударив жезлом о пол, зычным голосом провозгласил о прибытии великого царя, тем самым официально объявляя об открытии праздника.

* * *

Под громкие овации в сопровождении разношерстной свиты в зал ступил сам «Александр Македонский». Несмотря на пристрастие к экспериментам, на этот раз уже немолодой Людовик предпочёл отказаться от обнажающей бёдра короткой туники, полагающейся македонскому правителю, а ограничился белоснежным хитоном длиною до лодыжек, уложенным красивыми складками и подпоясанным золочёным кожаным ремнём. Поверх хитона на монархе была ярко-красного цвета накидка – гиматион, также уложенная с помощью крохотных грузиков, подвешенных изнутри, красивыми складками и скреплённая на плечах фибулами, служащими в древние времена одновременно и пряжками, и украшением. Запястья государя были украшены массивными золотыми браслетами, а ноги обуты в кожаные сандалии, на которые была нанесена специальная позолота. Но, пожалуй, самым впечатляющим в костюме были венок, сплетённый из золотых лавровых листьев, и золотая маска на пол-лица, изображающая льва.

Принимая комплименты от экзальтированного окружения, не перестающего восхвалять его красоту и грацию, монарх всё время поворачивал голову по сторонам, словно выискивая кого-то. Но вот его напряжение начало спадать, ибо цепкий взгляд выхватил из огромной толпы ту, ради которой и было задумано сегодняшнее празднество. Ради одной-единственной мимолетной улыбки прелестных уст он готов был сразиться с целым королевством.

Под восторженные аплодисменты, на которые не скупились дворцовые подхалимы, он вытянул вперёд унизанную драгоценными перстнями правую руку, приглашая только что прибывшую гостью присоединиться к нему.

Словно повинуясь какой-то магической силе, взгляды всех присутствующих обратились в её сторону. Шёпот восхищения прокатился по рядам придворных подобно несущейся лавине, перерастая в бурные овации, когда из расступившейся толпы появилась прекраснейшая из дев, заставляющая саму богиню любви и красоты Афродиту скрипеть зубами от досады и прятаться на другом конце земли.

«Прекрасная Елена», супруга спартанца Менелая и возлюбленная троянца Париса – это была именно она. А как же иначе? Разве мог хоть кто-нибудь из простых смертных соперничать с ней красотой?

Словно впервые влюблённый школяр, Луи с замиранием сердца следил за тем, как Шанталь шаг за шагом, не спеша приближалась к нему. Казалось, что сама юная красота во плоти явилась взорам всех присутствующих. Одетая в роскошные бело-золотые одежды древнегреческой царицы, она ступала с такой грацией и величием, с какой это могла делать только та, в чьих жилах текла царская голубая кровь. Роскошные волосы цвета золотистого мёда были уложены в красивый греческий узел, несколько выпущенных локонов, завиваясь, опускались до самой талии, подчёркнутой широким плетёным поясом. Венчала изумительное творение парикмахерского искусства стефана – небольшая корона, усыпанная бриллиантами и редчайшими изумрудами, подчёркивающими необычный цвет глаз красавицы. Маленькие, аккуратные ступни, едва выглядывающие из-под платья, были обуты в специально созданные для такого случая сандалии наподобие тех, которые когда-то носили знатные гречанки.

Да, его решение было верным. Выбирая среди сотен других костюм «Елены» для своей протеже, Луи ничуть не сомневался в том, что только он, подобно драгоценной оправе, сможет подчеркнуть всё великолепие боравийской принцессы. Обнаженные руки по моде того времени были схвачены на запястьях и повыше локтей золотыми браслетами, изображающими змей и химер. Такие же серьги, скреплённые длинными перевитыми золотыми цепочками, спускались вниз от мочек изящных ушек до плеч, слегка позвякивая при каждом движении девушки. Но самым примечательным в костюме всё же была полумаска. Выполненная из греческой тиснёной парчи и расшитая золотой и серебряной канителью, она приковывала внимание к изумрудам глаз, сияющих в её прорезях, и алым губам, так и зовущим к поцелуям.

Вынужденная играть навязанную ей роль, девушка приняла длань монарха и, в знак покорности приложившись к ней губами, встала рядом с ним, принимая его приглашение открыть первый танец.

Глава 22

Хмельное вино лилось рекой. Прошло совсем немного времени, и те, кто ещё совсем недавно робко оглядывался по сторонам, боясь поставить себя в неловкое положение в присутствии первых лиц государства, теперь лихо отплясывали гавот, поддавшись всеобщему настроению. Тут и там раздавались взрывы смеха, перерастающего в не совсем приличный пьяный хохот. Народ, позабывший о сословном неравенстве, веселился вовсю.

Но была среди общего сумасшествия пара глаз, которая ни на миг не упускала из виду спутницу короля, которую тот в этот самый момент изящно вёл в танце.

Переодетый в символические плащ и маску, изображающие смерть, де Клермонт заскрипел зубами. Как же он ненавидел эту выскочку!

Рука неосознанно потянулась к груди, где в потайном кармане широкого плаща был спрятан остро заточенный стилет.

Тщеславная глупышка поступила не слишком мудро, выбрав слишком заметный костюм. Он не спустит с неё глаз и, как только выдастся подходящий момент, нанесёт смертельный удар прямо ей в сердце. В многочисленной и разношёрстной толпе, собравшейся нынче вечером, не сразу смогут понять, что произошло, и у него будет время, чтобы незаметно исчезнуть с места преступления.

Сегодня! Бедняжка Шанталь… пора ей занять своё место рядом с родителями в усыпальнице боравийских королей. Ну а он, благополучно выполнив поручение генерала Айвана, сможет получить высокий офицерский чин, о котором столько времени мечтал.

* * *

– Держись всё время неподалёку, Саид, – прежде чем войти внутрь, приказал Патрис, – я не слишком склонен доверять обещаниям мессира Кольбера. До тех пор, пока я не получу от него подписанное королём помилование, расслабляться будет нельзя. Если заметишь что-то подозрительное, ты знаешь, что нужно делать.

Переодетый в трофейный костюм, доставшийся ему в недавней жесточайшей схватке с маврами, Саид коротко кивнул, давая понять, что согласен со своим господином. Темнокожий, с короткой курчавой бородкой и тёмными волосами, нынче скрытыми под шелковым тюрбаном, с массивной золотой серьгой в левом ухе, одетый в кафтан и шаровары, за широким поясом которых были заткнуты изогнутый кинжал и абордажный палаш, Саид своим свирепым видом внушал настоящий страх каждому, кто, поддавшись всеобщему безумству, пытался заигрывать с ним.

– Не беспокойтесь, раис, – внимательно оглядываясь по сторонам, коротко ответил помощник, – моя сабля, как и моя жизнь, без остатка принадлежат вам.

– Знаю, друг мой, и благодарен тебе за это, – улыбнувшись, Патрис похлопал его по плечу.

В отличие от своего капитана, всегда пытающегося найти в людях что-то хорошее, Саид совсем не доверял обещаниям всесильного министра. С самого рождения привыкший чуть ли не ежедневно сталкиваться с людской подлостью и предательством, он не ждал от тайной встречи с министром короля ничего хорошего. Если бы речь шла о безопасности любого другого человека, он не принимал бы всё так близко к сердцу, но это был капитан Патрис, тот самый, что, рискуя собой, дважды спасал ему жизнь, заслоняя собственной грудью, как щитом, от жестоких ударов вражеских клинков. Что ни говорите, но такое не только не забывается, но и накрепко связывает судьбы между собой. Саид никогда не подведёт своего капитана, и если он когда-нибудь получит возможность сложить голову ради него, то пойдёт на это с радостью.

Безудержное веселье, окружающее их, разрасталось с головокружительной скоростью. Проносясь мимо них в сумасшедшем хороводе, кто-то схватил Патриса за руку и увлёк в танце за собой.

– Раис! – Проклятье! Как бы письмо от Кольбера не оказалось ловушкой, в которую враги желают заманить его господина.

С отвращением отталкивая от себя подвыпившего сатира, бесстыдно пытающегося поцеловать его в губы, Саид, оглядываясь, с нарастающей тревогой выглядывал в толпе знакомую фигуру.

* * *

Кружась в танце со столь блестящим партнёром, как его величество, я, пользуясь тем, что мое лицо было частично скрыто под маской, старалась незаметно оглядеться, выискивая в толпе Ренарда. Сегодняшняя ночь грозила стать судьбоносной не только для меня, но и для него, так как, решаясь на побег со мной, он сознательно обрекал себя на вечные скитания вдали от всего, что могло быть ему дорого.

Однако подобная перспектива, похоже, моего поклонника не страшила, ибо он с радостью ухватился за возможность не только навсегда покинуть родину, где оставалась его мать, но и отказаться от доставшегося ему в наследство графского титула.

Я увидела его почти сразу. Согласовывая план сегодняшнего побега, мы, с целью избежать любой путаницы, договорились, что он оденется средиземноморским пиратом. Согласно списку, в который нам посчастливилось заглянуть одним глазком, никого другого в костюме «грозы морей» на маскараде заявлено не было, а значит, можно было не опасаться того, что мы можем друг друга не узнать.

Облегчённо вздохнув, я немного расслабилась, не переставая следить глазами за алым плюмажем, мелькающим в толпе.

Король, обладающий весьма чувствительной натурой, тотчас уловил изменения в моём поведении. Улучив момент, когда во время очередной фигуры наши пальцы соприкоснулись, он прошептал:

– Мы счастливы видеть, как улыбка вновь возвращается на ваши прелестные уста, мадемуазель. Приняв наше предложение, вы проявили поистине королевскую мудрость. Даём своё слово, что вы никогда не пожалеете о том, что согласились принять столь великую честь, как стать возлюбленной короля Франции.

«Великую честь?!» От возмущения я перепутала па и едва не растянулась на полу, чудом умудрившись сохранить равновесие. «Нет, так не пойдёт! Нужно под любым предлогом избежать дальнейшего общения с «царственным возлюбленным», пока я не ляпнула что-нибудь такое, последствия чего могут оказаться для меня крайне нежелательными».

Сославшись на внезапно возникшее от страшной духоты головокружение, я извинилась и, попросив позволения удалиться, чтобы немного освежиться и привести в порядок костюм, поспешила туда, где в последний раз видела Ренарда. Увидев его поднимающимся по широкой лестнице, я подобрала юбки и устремилась следом. Однако это оказалось делом крайне непростым. Мне то и дело преграждали путь какие-то типы, совершенно бесцеремонно хватающие за руки и пытающиеся увлечь за собой в безудержном хороводе. Когда, наконец, мне удалось высвободиться, оказалось, что Ренарда уже и след простыл.

– Он наверху, – незаметно подошедший Клод заставил меня подскочить на месте. С благодарностью вцепившись в его рясу, я позволила ему вести меня за собой.

Преодолев бесчисленное количество ступенек, мы очутились на верхней галерее. Здесь располагались рабочие кабинеты, и в этот час, когда всё веселье было сосредоточено внизу, встретить кого-либо наверху было почти невозможно. В поисках графа мы с Клодом договорились разделиться и на разных этажах осмотреть поочередно все помещения. Одну за другой я открывала каждую дверь только для того, чтобы убедиться, что за нею никого нет.

Открыв очередную и осторожно позвав Ренарда, я уже собиралась её прикрыть, когда чья-то невидимая рука с силой втолкнула меня внутрь, не дав и пикнуть. Дверь захлопнулась, я оказалась в темноте, а чей-то до боли знакомый голос издевательски пропел над самым моим ухом:

– Ну вот и попалась, мышка. Отбегалась.

Этот голос… Его узнать не составляло большого труда. Характерный нервный смешок, сопровождающий речь, мог принадлежать только одному человеку – графу де Клермонту.

Двигаясь на ощупь, я попыталась отойти как можно дальше, но его мои жалкие потуги спастись лишь веселили:

– В чём дело, маленькая дрянь? Дара речи лишилась? – снова это противное, несколько жеманное хихиканье, – вынужден тебя огорчить, дитя, но в этот раз спастись не удастся. – Похоже, он продумал всё до мелочей.

Я испугалась. Впрочем, ненадолго. Как всегда в таких случаях, сработал инстинкт самосохранения, и на смену испугу пришла ярость. Кровь бросилась в голову, прогоняя остатки страха и слегка туманя разум.

Да кто он такой? Что о себе возомнил? И как смеет вот так запросто угрожать принцессе крови?

Шаг за шагом, теснимая убийцей, я продолжала осторожно пятиться назад, стараясь нащупать хоть что-нибудь, что можно было бы использовать в качестве оружия, в то время как он, абсолютно уверенный в собственной победе, разглагольствовал о том, какую выгоду принесёт ему моя смерть.

Успев в своё время неплохо изучить характер графа, я нисколько не сомневалась в том, что как только словесный поток иссякнет, он приступит к практическим действиям и не замедлит нанести мне смертельный удар.

В каком бы большом помещении не пришлось передвигаться, все равно рано или поздно ты упираешься в какую-нибудь преграду. Так и я, продолжая пятиться назад, в то время как абсолютно уверенный в себе де Клермонт загонял меня в искусно расставленную ловушку, в какой-то момент упёрлась спиной в стену. Дальше двигаться было некуда.

– Вот ты и попалась, – едва не промурлыкал довольный граф, когда понял, что жертва полностью в его власти.

Я была зажата в углу возле самого окна, о чём могла судить по тяжёлым бархатным портьерам, которые ощущала полуобнажённой спиной.

Ах, если бы их хоть немного раздвинуть, чтобы можно было осмотреться при отблесках света факелов, горящих на улице.

Я вздрогнула, когда ледяные пальцы де Клермонта с неожиданной силой сжали моё горло:

– Я же предупреждал, что расквитаюсь с тобой, – зловеще прошептал он мне на ухо, а затем с силой ударил о стену.

Плотные портьеры смягчили удар, в то время как в голове блеснула молния. Минуточку… А что если?..

Решив, несмотря ни на что, бороться до конца, я, почти задохнувшись, собралась с силами и, резко вскинув ногу, обутую в сандалию, ударила его по лодыжке. Он вскрикнул и от неожиданности ослабил хватку. Этого оказалось достаточно для того, чтобы я, ухватившись за тяжеленные занавеси, резко дёрнула их вниз. Карниз треснул, и душная, невероятно пыльная ткань обрушилась прямо на Клермонта. Успев вовремя отскочить, я чудом избежала возможности остаться погребённой под грудой бархата.

Пока де Клермонт, барахтаясь и ужасно сквернословя, пытался выбраться из неожиданной ловушки, я не мешкая поспешила туда, где, по моим приблизительным расчётам, должен был находиться выход.

Распахнув дверь, я выскочила в коридор, но не успела сделать и пары шагов, как рука убийцы, чудом успевшего очень быстро освободиться, вцепилась мне в волосы и с силой потащила назад. Я закричала. В конце коридора послышался стук тяжелых сапог со шпорами, стремительно приближающихся к нам. Я едва не расплакалась от облегчения, когда разглядела своего спасителя. Это был тот самый «пират». Ренард. Слава богу!

Мгновенно оценив обстановку, де Ламмер, выхватив из висевших на боку ножен шпагу, которая, к моему удивлению, оказалась не бутафорской, а самой настоящей и невероятно острой, бросился на убийцу.

Чтобы защититься от неизвестно откуда появившегося спасителя, Клермонту пришлось выпустить меня из рук. Этого оказалось достаточным, чтобы я немедленно забежала за спину своего вовремя появившегося союзника.

Беру обратно свои слова о том, что Ренард слишком изнежен. Только сейчас, в пылу боя, я в самом выгодном свете смогла разглядеть крепость его мышц и силу натренированных ног. В моих глазах он, сражающийся как лев, вырос настолько, что стал казаться гораздо выше ростом, чем я помнила.

Де Клермонт был опытным противником, но, признаться, у него не было никаких шансов против моего защитника. Уверенно фехтуя, тот теснил соперника до тех пор, пока, сделав ложный выпад, не заставил совершить ошибку и раскрыться, чтобы точным ударом пронзить его грудь.

Клермонт удивлённо крякнул, ещё не до конца понимая, что произошло. В следующий миг его глаза закатились, и он упал прямо к нашим ногам.

Крик рвался из моего горла. Чтобы не произнести ни звука, я зажала ладонью рот. Хладнокровие Ренарда меня поражало и восхищало. Словно ничего особенного только что не произошло, он выдернул окровавленный клинок и, вытерев его об одежду графа, спокойно засунул обратно в ножны.

Однако хладнокровным ему долго оставаться не удалось. Покончив с врагом, он повернулся ко мне и удивлённо застыл, с интересом разглядывая так, будто встретил впервые. Я видела, как блестят его синие глаза в прорезях маски. Он уже было открыл рот, чтобы что-то сказать, но тут послышались чьи-то голоса.

О нет! Не хватало ещё, чтобы к довершению ко всем моим бедам нас застали над телом мёртвого де Клермонта. Тогда можно смело ставить жирный крест на всех наших попытках спастись.

Вцепившись в рукав расшитого серебром камзола, я потащила его в сторону лестницы для прислуги, не давая и рта раскрыть:

– Обсудим всё, когда покинем это проклятое место.

– Как скажешь, красавица, – не говоря больше ни слова, он последовал за мной.

* * *

– Ренард! Мне необходимо срочно с вами поговорить! Дело совершенно не терпит отлагательств!

Юный де Сежен был на середине лестницы, когда его окликнули. Истеричные нотки, явно слышавшиеся в голосе матери, не предвещали ничего хорошего. Прекрасно зная её нрав, он не сомневался в том, что сейчас начнётся бесконечный и совершенно бессмысленный поток жалоб, выслушивать которые у него не было ни времени, ни желания. Они с Шанталь договорились встретиться в половине восьмого, и он и так уже немного запаздывал. А всё потому, что для того, чтобы сохранить свой отъезд в секрете, приходилось всё делать самому. Он самолично собрал и упаковал свой багаж, который незаметно вынес по его приказу старый, служивший ещё его отцу лакей, и спрятал от любопытных глаз в карете. Его отъезд станет для всех неожиданностью. Когда домашние хватятся, он будет уже далеко. Огромный корабль с распущенными по ветру парусами унесёт их с Шанталь на край земли, где они смогут начать новую жизнь. Вместе.

Шанталь… Стоило только подумать о ней, как внутри всё замерло от сладостного предвкушения встречи с той, которая уже давно занимала прочное место в его мыслях и сердце.

– Ренард! – он так погрузился в себя, что вздрогнул от неожиданности, когда мать (и откуда только такая резвость в её-то годы?) схватила его за ворот камзола пиратского костюма и потянула за собой в гостиную, – вы и представить себе не можете, что я только что узнала! Один очень важный и очень преданный нам человек сообщил, – при этих словах мадам графиня залилась лёгким румянцем, – что этот проклятый Патрис, ваш брат, будь он неладен, оказался жив и здоров! – Она была столь возмущена, что совершенно не обратила внимание на то, какой радостью озарилось лицо её сына при этой, казалось бы, ужасной новости.

– Патрис жив? Мадам, вы уверены?

– Да, мой дорогой, к сожалению. Но это ещё не самое неприятное! Как стало известно, негодяй за нашей спиной заключил сделку с Кольбером, который в обмен на некую важную услугу обязался не только получить для него прощение короля, но и восстановить титул и вернуть все земли.

– Это справедливо, я рад за него, – Ренард облегчённо улыбнулся. Что же, всё честно – земли и титул вернутся к истинному хозяину, ну а он с чистой совестью сможет покинуть эти края навсегда.

– Вы в своём уме? Ренард, я вас не узнаю, вы неважно выглядите. Вы больны? Неужели вы совершенно не понимаете масштабов надвигающейся катастрофы? Нас без денье в кармане выкинут на улицу, и что нам, по-вашему, потом делать? Побираться вместе с нищим сбродом? Нет уж, благодарю покорно! Я этого так не оставлю! Не для того я столько лет терпела вашего безвольного пьяницу отца, чтобы в итоге остаться ни с чем. Я…

– Матушка, перестаньте! Однажды по глупости я согласился стать вашим невольным соучастником, но больше на такое не пойду. Хотите совет? Покайтесь. Попросите прощения у Патриса. У него доброе сердце, и я уверен, он сможет вас простить.

– Никогда! Вы предлагаете мне склонить голову перед каким-то сопливым мальчишкой? Ни за что!

– Что ж, мадам, это ваш выбор. Впрочем, вы всегда сможете удалиться в монастырь. Не сомневаюсь, что пост и молитвы пойдут вам только на пользу.

– Вы несёте чушь, Ренард. Я даже слушать вас не буду, – женщина закрыла ладонями уши, – прошу вас, удалитесь с глаз моих! Не понимаю, что за радость вечно выводить меня из себя?

Ну вот и всё. Пора. Он уходит с лёгким сердцем. Всевышний пощадил его, сняв с души тяжкое бремя, которое он нес целых пять лет, кляня себя за смерть любимого брата.

Окинув прощальным взглядом дом, он произнёс в спину удаляющейся в свою комнату матери:

– Прощайте, мадам! – щелчком расправив белые перья на плюмаже шляпы, он принял из рук горничной шёлковую маску и, завязав её на затылке, уверенным шагом и не оглядываясь вышел во двор.

Глава 23

Патрис не без удовольствия разглядывал изящную полуобнаженную спину незнакомки, спускающейся по лестнице немного впереди него. Определённо, сегодняшний день был удачным во всех отношениях. Всего несколько минут назад он расстался с Кольбером, честно выполнившим своё обещание: письмо, подписанное самим королём, было лучшим доказательством тому, что он мог теперь свободно передвигаться по стране, не волнуясь о том, что будет пойман и повешен, как какой-нибудь преступник, на Гревской площади. Кстати, о преступниках… Любуясь поразительной грацией незнакомки в маске, он совершенно позабыл о том, что ещё совсем недавно пронзил шпагой негодяя, пытавшегося её убить. Интересно, чем ему не угодила эта крошка?

Он вновь перевёл взгляд на девушку, которая отчего-то резко встрепенулась и поспешила спрятаться в одном из завешенных альковов, увлекая за собой и его.

Если у Патриса и были какие-нибудь сомнения относительно того, следует ли уединяться с незнакомой девушкой, то они очень быстро исчезли в тот самый миг, когда она со вздохом облегчения стянула с лица мешающий нормально дышать кусок блестящей ткани и улыбнулась ему, как старому знакомому.

Улыбка на невыразимо прекрасном лице, которое не могло принадлежать простой смертной, подействовала на него, как удар под дых. Нет, она просто не может быть настоящей! Не доверяя собственным глазам и не совсем понимая, что делает, он протянул руку к самому красивому лицу из когда-либо виденных им лиц и провёл по атласной коже кончиками пальцев, которые отчего-то начало покалывать.

Что происходит? Он не был сопливым желторотым юнцом, впервые повстречавшим женщину. За прошедшие годы в его постели сменилось невероятное количество привлекательных обольстительниц, способных увлечь любого, но эта… эта была особенной. Ее глаза, словно драгоценные камни, чистые и яркие, горели на нежном личике в форме сердечка. Алые губы, раздвинутые в улыбке, манили к поцелуям, в то время как его руки мечтали распустить растрепавшиеся в причёске золотистые локоны и зарыться в их шёлке. Хотя нет, одной рукой он зарылся бы в шелк волос, а другой непременно сжал бы упругую девичью грудь, угадывающуюся под обтягивающей тканью.

Он бы долго ещё мог фантазировать, но она прервала поток его не слишком приличных мыслей тем, что, чуть смущаясь, приподнялась на цыпочках и, обняв обеими руками за шею, притянула к себе. Нежные губы, осторожно, словно крылья бабочки, коснулись его губ и собирались упорхнуть прочь, но он не дал им такой возможности. Положив руку на затылок девушки, он склонился к удивлённо раскрывшемуся ротику и впился жгучим поцелуем в её губы.

* * *

Странное чувство, охватившее меня в тот момент, когда я увидела Ренарда, сражающегося за мою жизнь, не оставляло ни на минуту. Более того, навязчивое желание ощутить под руками твёрдость его каменных мышц сводило с ума. Поединок с де Клермонтом изменил всё. После случившегося я смотрела на Ренарда совершенно по-другому. Он всё ещё был в маске, скрывающей добрую половину лица, но его необыкновенные тёмно-синие глаза я узнала бы из тысячи других.

Как же слепа была я прежде! Мой спаситель был не мальчик, но муж, способный защитить жизнь той, которой клялся в любви. Да, теперь, когда последние сомнения отпали, я могла с уверенностью сказать, что готова бежать с ним не только в Италию, но и вообще куда угодно.

Боже, какая же я дурочка! Как можно было когда-то считать этот волевой подбородок женственным? А его плечи? Таких широких и сильных плеч мне никогда прежде видеть не приходилось.

Не в силах сопротивляться жару, разливающемуся внутри меня, я сделала то, о чём мечтала с той минуты, как увидела его над поверженным противником. Он уже признался мне в своей любви, теперь была моя очередь рассказать о своих чувствах. Притянув к себе, я прижалась губами к его рту.

Губы у Ренарда были тёплыми и твёрдыми. Робко и не слишком умело прикоснувшись к нему губами, я поспешила было отстраниться, когда он, не желая отпускать, крепко обхватил меня и прижал к себе. В следующую секунду его твёрдые губы стали мягче пуха и завладели моим ртом.

Мой первый настоящий поцелуй… В наивных девичьих мечтах я представляла его несколько иным, но действительность оказалась куда более волшебной. По мере того, как губы мягко, но настойчиво пробовали на вкус мои, его руки жили какой-то совершенно самостоятельной жизнью. Они то ласкали мне спину, то зарывались в волосы, то рождали совершенно волнующие ощущения, сжимая мою грудь. Кровь, бурля и кипя, бежала по венам с такой скоростью, будто собиралась устроить внутренний пожар. Я настолько увлеклась поцелуем, что совершенно растерялась, когда он слегка отстранился и со страстью заглянул мне в глаза. Почувствовав странное одиночество, я невольно вновь потянулась к нему:

– Ренард, я… я…

Он дёрнулся, как от удара. Оттолкнув от себя, он сначала пораженно, а затем почти с ненавистью уставился на меня, словно я совершила что-то невыразимо ужасное.

– Ренард?! Жаль тебя разочаровывать, крошка, но ты спутала меня с кем-то другим! – с этими словами он протянул руку к своему лицу и рывком стянул маску.

Боже правый! Это был не граф де Ламмер, а совершенно чужой человек, которого, клянусь, я видела впервые в жизни.

В своё оправдание могу сказать, что в его чертах определённое сходство с моим другом всё же было, а глаза так вообще были точно такого же невероятного кобальтового оттенка, но на том дальнейшее сходство заканчивалось.

Незнакомец был высок, широкоплеч и по-мужски красив. Костюм пирата, в котором он появился на маскараде, сидел на нём так лихо, будто он носил его всю жизнь. Внимательно приглядевшись, я поняла, что длинные тёмные волосы, которые я изначально приняла за парик, в действительности были его собственными. С лёгкой руки герцога Лотарингского Канденетта, причёска, носящая одноименное название а ля «канденетт», которая приобрела невероятную популярность во всей Европе, очень ему шла. Ровно разделённые пробором на две части волосы длиною ниже плеч были аккуратно подстрижены лесенкой, оставляя на лбу небольшую ровную чёлку. Согласно последней моде, небольшой локон с левой стороны был заплетён в кокетливую косичку и завязан бантом с крупным сапфиром. Причёска, равно как и золотая серьга в ухе, очень шли незнакомцу, придавая его образу некую загадочность и дерзость одновременно.

Совершенно растерявшись, я всё еще не знала, как реагировать на то, что он оказался другим, незнакомым мне человеком, когда его губы, ещё совсем недавно ласкавшие мои, скривила неприятная усмешка, а затем он произнёс:

– Твоему любовнику повезло, малышка. Подумать только, сорвал такую розу! Надеюсь, он щедро оплачивает твои услуги?

Что он несёт? Откуда вдруг такая агрессия? Я не понимала, чем могла вызвать в нём такую перемену. От несправедливой обиды заныло в груди сердце и защипало глаза. Но признаваться в слабости я не собиралась. В конце концов я – принцесса крови, наследница знатного королевского рода, а не какая-нибудь уличная девка, с которыми, судя по всему, он привык иметь дело. Не желая показать, как меня задели и оскорбили его слова, я с достоинством ответила:

– Месье! Возможно, своим поведением я дала вам повод судить обо мне превратно, но уверяю, что всё совсем не так, как вы могли подумать. Меня ввела в заблуждение ваша одежда. Дело в том, что точно в таком же костюме на балу должен был появиться мой жених – граф де Ламмер. Мне жаль, что я, взволнованная и шокированная покушением на мою жизнь, не смогла сразу понять, что передо мной не высокородный дворянин, а неотёсанная деревенщина, понятия не имеющая о том, что следует проявлять почтение, обращаясь к благородной даме. Надеюсь, вы понимаете, что не стоит предавать огласке это досадное недоразумение, которое может обернуться для нас обоих не слишком приятными последствиями?

– Вы – благородная дама? Не смешите меня! – за его неловкой попыткой оскорбить меня скрывалась внутренняя неуверенность. Так капризный ребёнок, видя, что никто не обращает на него внимания, пытается привлечь его к себе, ломая игрушки и огрызаясь на всех подряд.

– Ну что же, раз нам, наконец, удалось выяснить, что мы с вами оба относимся к отбросам общества, не самое ли время распрощаться и разойтись по тем помойкам, из которых мы вылезли?

Он молча кивнул, продолжая сверлить меня злым взглядом. В какой-то момент его губы зашевелились, будто он собирался что-то сказать, но в следующий миг, очевидно, передумав, он лишь горько усмехнулся и, приподняв занавес, вышел к танцующим.

Оглушенная тем, что со мной произошло, я присела на банкетку, стоящую в углу. Лицо горело, как в огне, сердце колотилось, как сумасшедшее, грозясь выскочить наружу, ну а губы… Губы всё ещё ощущали на себе то нежные, то жгучие поцелуи незнакомца, и от этого мне лишь сильнее хотелось закрыть лицо руками и разрыдаться.

Я всё ещё сидела, обхватив себя руками, когда в щель занавески просунулось курносое личико молоденькой служанки:

– Ой, простите, госпожа, я не знала, что здесь кто-то есть! – увидев меня, она поспешила извиниться и исчезнуть, но я успела её окликнуть:

– Постой-ка, поди сюда. Можешь оказать мне одну услугу?

Она с готовностью кивнула и, повинуясь знаку войти внутрь, сделала книксен:

– Всё что угодно, госпожа.

Мне понравилось её открытое честное лицо сельчанки, ещё не испорченной жизнью в столице. Не красавица, но не лишенная некоторой привлекательности, стройная, светловолосая, она идеально подходила для исполнения моего плана.

– Вот что нам нужно сделать…

Уже через четверть часа мы обе покидали альков: она – в костюме Елены Троянской, я – в грубом платье служанки. Дав последние наставления и поправив маску на её испуганном личике, я поспешила надвинуть чепец, скрывающий мои волосы, пониже на лоб и смешаться с толпой. Это оказалось весьма своевременным, так как именно в этот самый момент церемониймейстер объявил любимую сарабанду короля.

Жадная до зрелищ толпа хлынула к центру, в то время как я, стараясь держаться ближе к стенам, осторожно протискивалась к выходу. Очутившись на воздухе, я поспешила осмотреться. По счастливой случайности рядом со мной остановилась карета, из которой вышел сильно запоздавший Ренард. В том, что на этот раз это был именно он, а не тот, другой, я уже не сомневалась. Ещё не успевший надеть маску граф де Ламмер был достаточно узнаваем в свете фонарей, освещающих площадь перед ратушей. Не теряя времени, я схватила его под локоть и увлекла обратно к карете. Узнав меня, Ренард окликнул возницу и велел ему трогать.

План, придуманный нами, был неидеален, так как у нас практически не было времени как следует ко всему подготовиться, но тем не менее он был достаточно прост и оставлял возможности для импровизации.

Бабушку от участия в нем мы исключили сразу же. У нее было надёжное алиби: она играла в карты с её величеством королевой, пожелавшей прислушаться к настоятельному совету своего августейшего супруга не принимать участия в маскараде и остаться в Тюильри. Малышу Арно, которого я определила к ней пажом, было велено не отходить от её светлости ни на шаг.

За то, чтобы мы смогли безопасно миновать посты, отвечал де Кресси, который поставил туда своих самых надёжных людей, умеющих держать язык за зубами. Единственным минусом было то, что судно, на котором мы собирались отплыть, отходило только через четыре дня, так что до этого времени нам предстояло где-то скрываться.

Решить эту проблему взялся Ренард, заявивший, что знает место, в котором нас никто не станет искать, и сейчас вознице было приказано отвезти нас к дому № 36 на улице Турнелль, где в знаменитом отеле Сагонь, известном всему парижскому обществу, проживала его приятельница, знаменитая своими причудами куртизанка Нинон де Ланкло.

* * *

«О боже, он мёртв?» – граф де Клермонт начал приходить в себя от звука визгливого голоса, раздавшегося над самым его ухом. Кто-то, желая проверить свою догадку, вытянул ногу и ощутимо пнул его под рёбра.

Тело пронзила мучительная боль. Перед глазами пронеслись последние воспоминания: девчонка прячется за спиной неизвестно откуда появившегося «пирата», который, виртуозно владея шпагой, наносит ему тяжелейшее ранение, на некоторое время лишившее его сознания.

Ад и пламень! Они оставили его умирать здесь, как бешеного пса, даже не убедившись в том, что он ещё жив. Что ж, роковая ошибка обернётся для них же самих катастрофой, когда они поймут, как сглупили, не удостоверившись в его смерти. Теперь его черёд. Плевать на рану! Смерть его не страшит, и он готов отправиться прямиком в ад, прихватив с собой юную ведьму, разрушившую все его мечты о славной карьере маршала Франции.

Закусив губу, чтобы приглушить невольно вырвавшийся стон, зажимая одной рукой рану на груди, из которой сочилась кровь, он, преодолевая тошноту и головокружение, подхватил лежащую рядом шпагу и, опираясь на нее, как на трость, осторожно поднялся под удивлёнными взглядами нашедших его людей.

Внизу громко играла музыка. Придворные кружили в танце вокруг короля, который, судя по его напряжённой, позе был явно чем-то недоволен. Но вот он оживился, заметив кого-то, двигающегося в толпе. Клермонт проследил за направлением его взгляда и жестоко ухмыльнулся. Из-за ужасной боли ухмылка его больше напоминала гримасу, но что значат такие пустяки по сравнению с возможностью отомстить?

Словно перст судьбы, шаг за шагом он приближался к фигуре, закутанной в бело-золотой хитон. Когда до «прекрасной гречанки» оставалось не более пары шагов, он вытянул шпагу и с возгласом: «Умри, дрянь!» – вонзил холодный клинок в тонкую спину.

Девушка вскрикнула и, неловко взмахнув руками, начала оседать на пол. Кто-то завопил от ужаса. Музыка разом смолкла, заставляя кружащиеся в танце пары от неожиданности налетать друг на друга.

Силы были на исходе, ведь противник нанес ему смертельный удар. Испытывая почти сумасшедшее желание видеть агонию в глазах умирающей жертвы, он, собрав остатки сил, наклонился и сорвал маску с её лица.

Проклятье! Громкий хохот, вырвавшийся из груди убийцы, заставил присутствующих похолодеть от ужаса.

Да, судьба осталась верной себе, старой злобной ведьме! Даже сейчас, когда жить ему оставалось совсем чуть-чуть, она вновь сыграла с ним злую шутку. Это была не Шанталь! Словно оберегаемая какими-то потусторонними силами, девчонка вновь сумела избежать возмездия.

Истерический хохот перерос в рыдания, когда до графа дошло, что его время истекло и что в ад он отправится один. Не обращая внимания на расступившуюся толпу, пропускающую вперёд короля, он на подкосившихся ногах рухнул возле тела незнакомой девушки, виноватой лишь в том, что поменялась с боравийской принцессой одеждой.

Король, не выносивший вида крови и страданий, прикрывая лицо надушенным кружевным платком, облегченно вздохнул, когда убедился, что его протеже тут нет. Впрочем, выражение его лица тут же изменилось, когда он понял, что с ним осмелились сыграть дурную шутку. Велев во что бы то ни стало разыскать исчезнувшую бунтарку, он с жестким выражением лица повернулся к де Клермонту, которого уже взяла в кольцо стража. Подумать только, осмелиться на подобное чудовищное преступление, да ещё и в присутствии его величества! Впрочем, в аресте убийцы уже не было никакой необходимости. Испуганно озираясь обезумевшими глазами, будто внезапно обнаружив рядом с собой нечто, видимое лишь ему одному, де Клермонт, теряя последние силы, отчаянно закричал, в ужасе замахав руками. Дёрнувшись несколько раз, как от ударов, он затих, уставившись куда-то вверх остекленевшим взором, из которого с каждым мигом уходила жизнь.

Король побледнел. Вот и не верь после этого в ангелов смерти, которые приходят за душами умирающих и которых, кроме них, не может видеть больше никто.

Стараясь, чтобы голос его не дрожал, монарх коротко бросил:

– Уберите «это», – он брезгливо указал на тело бывшего придворного, – и немедленно разыщите её высочество Шанталь!

Грандиозный вечер был окончательно испорчен. Дав знак придворным, Людовик покинул ратушу.

Лишившись порции зрелищ, разочарованная публика начала в спешке расходиться, а на полу остались только два трупа, которые спешно погрузили на импровизированные носилки и унесли прочь.

Торопясь поскорее покинуть ставшее мрачным место, никто не обратил внимание на странного монаха с обнаженной шпагой в руке, внимательно оглядывающегося по сторонам. Приняв, видимо, какое-то решение, он сунул оружие обратно в ножны и тяжёлым твёрдым шагом, выдающим в нём бывшего солдата, стремительно вышел на улицу.

Глава 24

Отель Сагонь, расположенный в престижном районе Парижа, привлекал к себе не только представителей высшего света и богемы, но и полчища нищего сброда, надеявшегося сорвать куш, обворовав или облапошив очередного гостя, посетившего салон знаменитой куртизанки.

Остановив карету чуть поодаль, на противоположной стороне улицы, мы вместе с моим спутником, стараясь не привлекать к себе излишнего внимания, медленно направлялись к заднему входу, когда совершенно неожиданно в ноги к нам бросилась чумазая нищенка:

– Подайте, ради Христа, на пропитание бедной несчастной заблудшей душе, у которой уже три дня маковой росинки во рту не было, – канючила она, крепко обхватив мои колени.

– Поди прочь, ведьма! – замахнулся на неё натянутый от волнения, как струна, и совершенно потерявший терпение Ренард.

Но ударить несчастную я ему не позволила. Слишком уж были ещё свежи в памяти воспоминания о моём недолгом пребывании во «дворе чудес». Правда, побираться мне не приходилось, ни Жиль, ни Клод этого просто не позволили бы, но зато мне прекрасно было известно, как туго приходилось тем, кому не удавалось заработать ни гроша. Считалось, что они недостаточно усердны, а отлынивать во владениях короля бандитов не позволено было никому. Женщин жестоко избивали, а если они были ещё достаточно молоды, то отработать свой хлеб заставляли «иным» путём, но вот старым и беспомощным приходилось куда хуже: их либо безжалостно прогоняли, лишая последнего, хоть какого-то подобия крыши над головой, либо…

Тело пронзила дрожь, когда я вспомнила, как однажды по приказу Фонтаны для того, чтобы избавить себя от ставших бесполезными лишних ртов, около дюжины старых больных нищенок, от которых уже практически не было никакого толку, забили камнями на кладбище Невинных или, как его ещё называли в народе, «Святых мучеников».

Это было поистине ужасное место. Поначалу на кладбище хоронили бедняков, душевнобольных и ещё не крещённых младенцев. Но затем, по мере того, как народ продолжал умирать, а места для захоронений катастрофически не хватало, сюда принялись сносить всех подряд. Вскоре на сравнительно небольшом участке болотистой земли в самом чреве Парижа, за довольно большой промежуток времени было кое-как погребено около двух миллионов тел. Слой захоронения в этом жутком месте иногда уходил в глубину на десятки метров, так как в одной могиле порой помещалось до полутора тысяч гниющих и разлагающихся останков. Когда яма наполнялась, рядом выкапывали другую, и всё начиналось заново. Кладбище Невинных было самым настоящим рассадником инфекции, испускавшим столь чудовищный запах, что от него, как говорили в народе, скисали молоко и вино.

Мне было невыразимо жаль бедняжку, вынужденную просить милостыню столь унизительным для любого живого существа способом. Умоляюще взглянув в глаза Ренарда, я попросила его дать несчастной немного денег. Торопясь поскорее избавиться от неприятного общества, Ренард бросил на землю рядом с нищенкой несколько мелких монет. Жадно оглянувшись и убедившись, что никто из товарок, занятых тем же, чем и она, не заметил произошедшего, женщина поспешила отпустить меня и бросилась к деньгам.

Освободившись из рук женщины, я лишь плотнее прижалась к своему спутнику и, поправив чуть съехавший в сторону чепец, позволила ему без дальнейших происшествий проводить меня внутрь нужного нам дома.

Эх, кабы я знала тогда, к чему может привести моя доброта!..

Торопясь поскорее покинуть оживленное место, где меня мог кто-нибудь увидеть и узнать, я не заметила, каким взглядом проводила меня только что облагодетельствованная Ренардом оборванка. А она, как только я скрылась за массивной деревянной дверью, крепко сжимая в грязной ладони полученные монеты, с ненавистью плюнула нам вслед.

* * *

О, она узнала бы эту проклятую девчонку в любом обличье даже из тысячи! Какое счастье, что провидение дало ей такой прекрасный шанс отомстить той, которую она ненавидела всем своим естеством. Негодяйка так сильно липла к своему богатому кавалеру, что не узнала в грязной нищенке сестру Аньес, ту самую, с которой у неё была непримиримая вражда, длившаяся долгие годы.

Той роковой ночью, когда монастырь сгорел дотла, Аньес, как обычно, встречалась со своим любовником – мельником из соседней деревушки. Только благодаря тому, что её не было на территории монастыря, она не пострадала от пожара, как остальные. Но её отсутствие было замечено матерью-настоятельницей, давно подозревающей свою послушницу в грехопадении, но не имеющей на руках прямых доказательств. В этот раз всё было иначе. С позором изгнанная из ордена, Аньес вместе со своим любовником, которому грозило серьёзное наказание за совращение монахини, была вынуждена бежать в Париж. Но удача по-прежнему не желала поворачиваться к ней лицом. Скоро деньги, которые мельнику удалось в спешке прихватить из дома, закончились. Не желая дольше содержать опостылевшую и вечно жалующуюся на жизнь подругу, он в один прекрасный день выставил её прямо на улицу. Оставшись совершенно одна в незнакомом городе, где никому не было до неё никакого дела, она пыталась крутиться, как могла: торговала собой, просила милостыню, воровала. Попав в одну из банд, контролирующих этот район, она приложила все усилия, чтобы привлечь внимание главаря. Став его любовницей, она смогла немного передохнуть: новый статус позволял ей, в отличие от остальных товарок, не бояться наказания за любую провинность.

Увидев выходящую из экипажа Шанталь, она поначалу не поверила собственным глазам. Желая убедиться, что её догадка верна, она разыграла целый спектакль со слезами и причитаниями. Ее и без того грязное платье пострадало ещё больше, но дело определённо того стоило. Теперь, когда ей выпал шанс отомстить маленькой негодяйке, которая, судя по ее виду, жила вполне припеваючи под крылом богатого покровителя, Аньес решила сделать всё, чтобы разрушить той жизнь.

Злобно улыбнувшись щербатым ртом, она сунула полученные деньги за разорванный корсаж платья и поспешила к Франко, своему дружку, чтобы поделиться с ним чудным планом, только что пришедшим ей в голову.

* * *

Саид бросил обеспокоенный взгляд на дверь каюты, за которой вот уже второй час кряду раздавался грохот рушившейся мебели, битой посуды и слышалась нецензурная брань. Помощник никак не мог понять, что стало причиной столь внезапной и сильной ярости, овладевшей капитаном. После встречи с Кольбером, когда молодой капитан, или раис, как звал его по-арабски Саид в знак своего самого величайшего почтения, получил вожделенную бумагу о помиловании и восстановлении титула, он был сам на себя не похож. Разыскав помощника в толпе, капитан кивком велел следовать за ним к наёмной карете. Проделав в полном молчании неблизкий путь до гаврского порта, где их дожидалась шлюпка с частью команды, он, полностью погруженный в какие-то свои мысли, по-прежнему не произнеся ни звука, поднялся на палубу. Лишь оставшись один, капитан Патрис позволил себе дать выход охватившему его гневу.

От очередного грохота в каюте капитана вздрогнули все, кто находился поблизости. Зная непростой характер своего начальника, все – от боцмана до простого матроса – старались заняться любым делом, лишь бы не попадаться ему на глаза.

Саид был единственным, кого не страшили странные метаморфозы в настроении капитана. За годы, что они провели бок о бок на борту этой трёхпалубной красавицы, он к ним привык. Осторожно приоткрыв дверь каюты, он спросил:

– Позволите войти, раис?

Патрис, который в этот самый миг наливал себе очередную порцию контрабандного ямайского рома из зажатой в руке полупустой бутылки, не оборачиваясь, буркнул:

– Передай команде, чтобы готовились к отплытию. Послезавтра вместе с приливом выйдем море.

– Послезавтра?! Но разве вы не собирались навестить своё поместье? А как же желание вышвырнуть на улицу предателей-родственников?

– К чёрту родственников, Саид, я задыхаюсь! Если не выйду в море сейчас, сдохну прямо на берегу.

– Раис, не сочтите за дерзость, но позвольте напомнить вам, что указанная вами дата попадает на пятницу, да ещё и тринадцатое! Вы же знаете, что выходить в море в такой день – не к добру. Даже чёртовы набожные испанцы, которые наотрез отказываются верить в приметы и суеверия, никогда не покидают берегов в этот день. А помните, что произошло, когда старый пират Макнаббс решил доказать всем абсурдность этого высказывания? Он вместе со всей командой и кораблём попросту сгинул, едва выйдя в море!

– Мне наплевать, что произошло с теми, кого я даже не знал! Передай всем, что я заплачу втрое каждому, кто не испугается старых морских баек и рискнет выйти вместе со мной. Что до остальных, то пусть остаются в порту, если хотят. На Тахмиле я наберу вместо них кучу бесстрашных головорезов, готовых под моим командованием отправиться хоть морскому дьяволу в пасть.

– Воля ваша. Будут ещё какие-нибудь распоряжения, капитан? – поняв всю бесполезность уговоров, Саид вновь превратился из друга в почтительного первого помощника.

– Будут… Принеси ещё выпить!

Тысяча чертей! Как же он был наивен, полагая, что судьба, которая никогда ранее не была милостива к нему, в этот раз повернётся лицом и даст шанс на новую жизнь! Было глупейшей ошибкой считать, что он, добившись помилования, навсегда сможет покончить с пиратским прошлым и начнет совершенно новую жизнь, возделывая землю, доставшуюся ему в наследство от славных предков.

Бред! Несмотря на все усилия, прошлое никак не хотело его отпускать, вцепившись в глотку клыками и когтями! Те, о существовании которых он так долго пытался забыть, не оставляли на это ни малейшей надежды. Проклятый младший братец даже теперь, когда, казалось бы, проиграл и потерял всё, каким-то непостижимым образом умудрился испортить победителю всю радость от победы. Изнеженный и развращенный придворной жизнью, сытый и довольный, понятия не имеющий о том, как тяжело живётся простому люду, не имеющему ни крыши над головой, ни куска чёрствого хлеба на обед… Что этот маменькин сынок мог знать о сражениях, в которых на твоих глазах один за другим верные товарищи складывают головы, защищая то, что по-настоящему дорого всем – свободу? Чувствовал ли он когда-нибудь ледяной, пронизывающий до костей холод, когда перестаёшь чувствовать обмороженные конечности, а корабельный врач, чтобы спасти твою жалкую, никому не нужную жизнь, пытается отпилить их ножом, чтобы гангрена не распространилась по всему телу?

Нет! Ни о чём этом, Патрис был уверен, Ренард даже и не догадывался. Тем не менее для той девицы на маскараде он был эталоном мужества и благородства! С каким презрением она глядела на Патриса, называя его неотёсанным деревенщиной! Видит Бог, как ему хотелось стереть эту презрительную гримасу с её лица, заявив, что титул графа де Ламмер, которым она так восхищалась, на самом деле принадлежит не её никудышному поклоннику, а ему, Патрису! Стоило раскрыть ей глаза на то, какое Ренард жалкое ничтожество. Но он не смог…

Глупец! Зря он поддался гневу и ушёл, оставив ту девицу одну. Нужно было непременно попробовать всех её прелестей, предназначавшихся младшему братцу. Ренард когда-то лишил его всего, теперь самое время было вернуть всё обратно, и начать нужно было с таинственной зеленоглазой богини, при одном воспоминании о которой по жилам вновь начинала бежать не кровь, а раскалённая лава. О, этот её обманчиво невинный взгляд! А губы, сладость которых он ощущал до сих пор…

Нет, к чёрту их всех! Он отправится на Тахмиль и в объятьях какой-нибудь красотки с пышным бюстом забудет о нежных прелестях незнакомки, которая, не моргнув глазом, сравняла его с грязью под ногами.

Опрокинув в себя очередную порцию горячительного, Патрис поморщился. Гм, зря он надеялся на то, что алкоголь поможет ему стереть болезненные воспоминания о недавнем унижении. Даже после целой бутылки рома девчонка никуда не исчезла, а превратилась в морскую сирену, которая, нежась и плещась на самом донышке, сладко манила, зовя его за собой.

– Да пропадите вы все пропадом! – хриплый стон вырвался из груди, и тишину вновь нарушил звон разбившейся о стенную панель бутылки.

* * *

Знаменитая Нинон оказалась именно такой, какой её описывала молва: красивая, самостоятельная, невероятно уверенная в себе. Встречая нас с Ренардом в малой гостиной, где принимала только особых своих гостей, она была сама любезность и очарование. Выказывая почтительность и уважение к моей персоне, она тем не менее не забывала странным образом переглядываться с моим спутником, тем самым создавая на уровне подсознания впечатление, что между ними, возможно, были более тесные отношения, чем они пытались мне продемонстрировать. Каменное выражение, застывшее на лице Ренарда с тех самых пор, как мы переступили порог этого дома, лишь усиливало невольно возникшее подозрение, рождая во мне не слишком приятные ощущения.

Побеседовав на общие темы и заверив нас в своей дружбе и всесторонней поддержке, любезная хозяйка дома удалилась, чтобы дать указание прислуге приготовить для нас гостевые комнаты.

С её уходом странные подозрения, терзающие мою душу, не исчезли, а лишь усилились. Почему мне кажется, что улыбка Нинон не столь искренняя, как она пытается продемонстрировать? Может, вследствие треволнений последних дней моё воображение несколько разыгралось, но я явно чувствовала хоть и тщательно завуалированное, но всё же осуждение, исходившее от неё. Похоже, она искренне не могла понять, как можно оказаться такой глупой и непрактичной, чтобы отказаться от столь лестного предложения короля? В то время как все мечтали добиться расположения могущественного монарха, я готова была пожертвовать всем – попасть в опалу и стать изгоем, лишь бы избежать высокой чести стать очередной королевской подстилкой.

– Ты сегодня прямо сама не своя. Что-то произошло на балу? – воспользовавшись уходом хозяйки, Ренард остановился рядом со стулом, на котором я сидела.

Милый Ренард! Как объяснить ему то, что я сама постичь не могу? Со мной действительно происходило что-то странное, как будто с недавнего времени внутри меня всё бесповоротно изменилось. Глядя на него, всё ещё переодетого пиратом я видела перед собой того, другого… И это сравнение, увы, было не в пользу первого. Всё, что раньше привлекало и восхищало в нём, теперь, после мимолетной встречи с незнакомцем, казалось блеклым и неинтересным: глаза были недостаточно синими, подбородок – не слишком мужественным, губы – не такими чётко очерченными, ресницы – не такими длинными и пушистыми… Этот список мог продолжаться до бесконечности. Даже мягкий голос, который раньше звучал сладкой музыкой, рождающей трепет, теперь раздражал и вызывал желание закрыть уши руками.

Что же происходит? Неужели я настолько ветрена, что готова напрочь позабыть прежнего поклонника всего лишь после минутного общения с новым? Это казалось странным и совершенно нереальным, так как при дворе я постоянно была окружена толпами воздыхателей, но ни разу ничего подобного за собой не замечала. Означает ли это, что та встреча с пиратом была особенной? Если это так, то мне жаль, потому что скоро я покину берег Франции, а после того, как мы наговорили друг другу гадостей, вряд ли мы с ним ещё раз когда-нибудь встретимся.

Какой-то непонятный комок в горле и слёзы, резко подступившие к глазам, мешали сосредоточиться на разговоре с Ренардом. Их природа так же, как и непонятно откуда взявшиеся огорчение и странное чувство потери, не были мне ясны.

К счастью, в этот самый момент в комнате появилась служанка, избавившая меня от необходимости отвечать на вопросы, к которым я никак не была готова. Залившись густым румянцем при мимолетно брошенном на моего спутника взгляде, чуть заикаясь от волнения, она доложила, что по приказу своей хозяйки поступает в полное моё распоряжение на всё то время, которое я буду гостить в их доме.

Ободряюще улыбнувшись так вовремя появившейся девушке, я, сославшись на усталость, поднялась со стула и проследовала в отведённую мне комнату, куда уже успели тайно доставить некоторые вещи, собранные бабушкой. Как же мне сейчас не хватало её поддержки! С присущей ей прямотой она наверняка бы отмела все мои сомнения, назвав их глупыми и бессмысленными, недостойными дочери своих родителей.

Не имея сейчас возможности обнять бабушку и сказать о своей любви к ней, я прижала к груди портрет мамы, который герцогиня заботливо положила среди моих немногочисленных пожитков. Глядя на застывшее в своей величественной красоте лицо, так напоминающее моё собственное, я делилась с ней своими переживаниями, чувствуя, как нелепые сомнения и страхи рассеиваются самым волшебным образом.

Была уже глубокая ночь, когда мне, мучающейся от бессонницы из-за громких разговоров гостей, постепенно покидающих салон Нинон, показалось, что кто-то крадучись двигается по коридору. На какой-то миг шаги замерли возле моей двери, и я уже было решила, что пришли по мою душу, но ошиблась. Вскочив с кровати и вся превратившись в слух, я смогла понять, что конечным пунктом таинственного гостя была соседняя спальня, в которой, по моим предположениям, спал граф де Ламмер.

Не передать словами, какой сильный страх сковал моё сердце, когда я представила, как над спящим Ренардом склоняется убийца с зажатым в руке острым клинком. Сходя с ума от ужаса и раскаяния от того, что, поддавшись минутной слабости, предала его, поцеловав незнакомца на маскараде, я собиралась сделать всё возможное, чтобы спасти ему жизнь. Схватив серебряный канделябр, в котором догорали свечи, я как была – босая, в тонкой батистовой ночной сорочке, надетой на нагое тело, сломя голову бросилась ему на помощь.

Чуть замешкавшись возле двери, из-под которой едва заметно струился свет, я, мысленно велев себе перестать быть трусихой, широко распахнула её и ворвалась внутрь.

В комнате горела всего одна свеча, чей огонек отбрасывал размытые тени на стены, драпированные тёмно-красным шёлком. Глаза, непривыкшие к темноте, не сразу разглядели то, что происходило на кровати со слегка спущенным балдахином, но зато, когда до меня дошел смысл увиденного, я покраснела до корней волос. На широкой, тускло освещённой постели в страстных объятиях сплелись два обнажённых тела, резко оторвавшиеся друг от друга при моём внезапном появлении.

Ругая себя последними словами за глупость и чересчур разыгравшееся воображение, я уже собиралась извиниться и убраться восвояси, когда неожиданно до меня дошло, кто были те двое. На меня с ужасом смотрел Ренард и с некоторой насмешливой снисходительностью сама Нинон де Ланкло.

Глубоко шокированная, испытывающая единственное желание – бежать как можно быстрее и дальше от тех, кто так беззастенчиво меня предал, я, резко развернувшись, выбежала прочь.

Влетев в свою комнату и заперев дверь, в которую уже через несколько минут начал нерешительно скрестись Ренард, я носилась как фурия, собирая разобранные ранее вещи. Мне было уже всё равно, куда бежать, лишь бы поскорее оказаться подальше отсюда.

Подумать только! В то самое время, как я места себе не находила от раскаяния за то, что предала человека, который любил меня столь самозабвенно, что готов был, презрев всё, бежать со мной на край света, он, ничуть не смущаясь моим присутствием в соседней спальне, предавался разврату, да ещё с кем! С Нинон, женщиной, по возрасту годящейся ему в бабушки!

Какое унижение! Если бы я была мужчиной, то за преданное доверие вполне могла бы вызвать его на дуэль, но я была женщиной, к тому же той самой, которой хватило неосторожности нажить себе столь могущественных врагов, которые наверняка не упустили бы возможности забить гвозди в мой гроб, если бы у них появилась такая возможность. Оставалось только одно – бежать! Бежать не только от могущественных и многочисленных врагов, но и, как оказалось, от друзей, доверять которым больше не могла.

Стараясь не обращать внимания на причитания пытающегося объясниться Ренарда, я быстро переоделась в мужской костюм, предназначенный для того, чтобы сбить со следа королевских ищеек. Обрезать волосы я не стала, а затянув потуже, спрятала их под простым париком, который до неузнаваемости изменил мою внешность, превратив в симпатичного юношу.

Перетряхивая содержимое небольшой дорожной сумки, которую собиралась взять с собой, я с некоторым удивлением обнаружила на самом её дне подарок Фонтаны – ту злосчастную серебряную монету, причудливо перевязанную шнурком. Повинуясь какому-то внезапному порыву, я надела его на шею, сразу же почувствовав себя прежней Розой, обитательницей парижского дна, которую опекал сам «Король Тюн» – великий и ужасный Жиль Фонтана. Сожалея лишь о том, что со мной не было никакого оружия, я, закинув сумку за спину, вскочила на подоконник.

Окно гостевой спальни находилось на втором этаже и выходило прямиком на улицу. Оглядевшись в поисках того, что могло бы помочь мне спуститься с весьма ощутимой высоты, я улыбнулась: буквально в нескольких метрах от меня стена была увита разросшимся плющом, тянущимся до самой крыши. Это сразу напомнило мне детство в Берри, когда вот так же, как и сейчас, цепляясь и карабкаясь, я частенько удирала из монастыря на деревенские гуляния. В последний раз мы были вместе с Анриетт…

Почувствовав, что вот-вот расплачусь при воспоминании о той кошмарной ночи, я, с трудом балансируя на тонком декоративном карнизе, проходящем по всему фасаду, осторожно добралась до спасительного растения и, ухватившись за наиболее надёжную лозу, ловко перебирая руками и отталкиваясь ногами, спустилась вниз. Оставался последний рубеж в виде массивных кованных ворот, который я преодолела в два счёта.

Я уже сворачивала за угол, когда услышала голос Ренарда, ворвавшегося-таки в мою комнату и внезапно осознавшего, что меня в ней нет.

Глава 25

Глаза слипались, голову неудержимо клонило ко сну. Но спать было нельзя. Дав самому себе пару увесистых оплеух, Клод, чувствуя себе немного бодрее, вновь занял свой наблюдательный пост. Потеряв Шанталь на маскараде и не будучи твёрдо уверенным в том, что в данный момент она, согласно предыдущему плану, находится в доме куртизанки де Ланкло, он решил не вваливаться посреди ночи туда, откуда его легко могут выдворить, а дождаться утра, чтобы, выбрав момент, опросить кого-нибудь из прислуги. Каково же было его удивление, когда одно из окон на втором этаже распахнулось и какой-то мальчишка, ловко цепляясь за вьющееся растение, облепившее стену, ловко спустился вниз и припустил к противоположному концу улицы. Что-то неуловимо знакомое чувствовалось в каждом движении паренька.

Машинально провожая взглядом удаляющегося мальца, он услышал, как кто-то подскочил к тому самому окну, с которого тот совсем недавно спустился, и с истерическими нотками в голосе позвал:

– Шанталь! Шанталь!

Сон как рукой сняло, как только до Клода внезапно дошло то, что произошло. Кляня затёкшие от долгого сидения ноги, которые отказывались нестись со скоростью вперёд, он подбежал к углу улицы в тот самый момент, когда впереди услышал женский вскрик. Машинально прижавшись к стене, он осторожно выглянул, успев заметить, как трое здоровенных детин, накинув на голову беглянки мешок и скрутив её по рукам и ногам, поволокли куда-то в глубину улиц.

Последними словами ругая себя за глупость, он, судорожно вцепившись в рукоятку шпаги, осторожно двинулся следом за похитителями, чтобы, улучив момент, спасти девчонку, обладающую невероятным талантом постоянно влипать в неприятности.

* * *

– Как могло так случиться, мадам, что вам неизвестно местонахождение вашей внучки? – несмотря на старания, Людовику никак не удавалось взять под контроль эмоции, которые явно были написаны на его лице: ярость и бешенство. То, что его публично выставили на посмешище перед всеми, не могло ни для кого остаться безнаказанным. Особенно обидны были выражающие жалость лица мадам де Монтеспан и мадам де Ментенон. И если вторая пыталась ненавязчиво отвлечь его от мрачных раздумий философскими речами, то первая и не думала скрывать своего злорадства, давая понять, как веселит её тот факт, что юная принцесса не побоялась дать отпор всесильному государю и оставила его с носом.

Что ж, пусть радуется, пока может. Ей и невдомек, что он уже принял окончательное решение относительно её дальнейшего пребывания при дворе. Уже следующим утром герцогине де Монтеспан будет передан категорический приказ немедленно покинуть двор и удалиться в одно из поместий, которое царственный любовник когда-то преподнёс ей в дар своего особого расположения.

К сожалению, поступить так же с герцогиней д’Одемар он не мог. Несмотря на обширную шпионскую сеть Блуэна, доказать причастность пожилой женщины к дерзкому побегу внучки не представлялось возможным: она весь вечер провела возле королевы, развлекая её игрой в карты.

– Боюсь, ваше величество, что её высочество не посвящала меня ни в какие свои планы, зная мою безграничную преданность короне и вам, сир.

Скептическая ухмылка, мелькнувшая на лице короля, показала, как мало он верит её словам. Ещё будучи малолетним дофином, едва не ставший жертвой ближайших родственников, жаждущих лишить его законной власти, он научился не доверять льстивым словам и заверениям в преданности.

– Вы пытаетесь меня убедить, что принцесса не посвятила вас, единственную родственницу, в детали своего дерзкого побега?

– Побега? – женщина вскинула голову и взглянула прямо ему в глаза. – Вы уверены, что это был побег?

– У вас есть какие-то сомнения на этот счёт?

– Есть, ваше величество. После стольких покушений на её жизнь, о которых я узнала совершенно случайно, и сегодняшнего убийства девушки, погибшей из-за того, что на ней оказался костюм Шанталь, я уже ни в чём не могу быть уверена. Признаюсь, отсутствие новостей о местонахождении моей несчастной девочки меня очень сильно беспокоит. Как знать, может быть, в этот самый момент, пока мы с вами ведем бессмысленные споры, она лежит в какой-нибудь канаве, истекая кровью.

Людовик вздрогнул и во все глаза уставился на герцогиню. В её голосе звучала неподдельная тревога, невольно передавшаяся и ему. Что, если она права? Такая версия не приходила ему в голову, хотя, учитывая все обстоятельства, непременно должна была бы.

Вызвав посреди ночи к себе начальника полиции, он распорядился утроить поиски, обшарить каждую пядь земли, но непременно разыскать пропавшую принцессу.

* * *

Стоит ли стремиться так бежать от одной опасности, чтобы тут же угодить в другую? Не успела я испить и глотка свободы, как совершенно неожиданно связанная и с отвратительной душной тряпкой на голове повисла на плече куда-то несущего меня смердящего верзилы. Трудно соображать, когда тебя мотает из стороны в сторону так, что кажется, будто не только мысли, но и последние мозги в спешке покинули голову. И вот тогда, когда я уже почти потеряла надежду вновь ощутить под ногами твёрдую землю, меня швырнули как куль с мукой на землю прямо к чьим-то ногам.

– Ну-ка поглядим, кто это у нас там? – раздался над головой издевательский голос с неопределённым акцентом, и в следующий миг с меня сорвали душную тряпку.

Первое, что я поняла, когда глаза немного привыкли к свету небольшого костра, горевшего неподалеку, это то, что я была окружена членами какой-то бандитской шайки, принадлежащей, скорее всего, одному из двенадцати «дворов чудес». Судя по тому, что несли меня не так уж далеко, вотчина головорезов находилась в районе Турнельского дворца. Будь Жиль в здравии, мне не пришлось бы бояться за свою жизнь, так как весь преступный мир Парижа и его окрестностей слепо подчинялся ему. Но теперь, когда Фонтаны больше не было, никто не дал бы за мою жизнь и ломаного денье.

Оставалось только одно – приготовиться к смерти, которая наверняка последует после того, как надо мной достаточно поглумятся.

– Какой нежный цыплёночек угодил прямо в волчью пасть, – некто гнусаво загоготал прямо над головой, но чья-то оплеуха заставила его немедленно заткнуться.

– Цыплёночек? Скорее ядовитая змея! – резкий голос с истерическими нотками показался мне смутно знакомым, заставив резко вскинуть голову и уставиться на его обладательницу.

Где-то я уже видела эту потрёпанную одежду и грязный чепец на немытых, висевших паклями волосах. Кажется, это ей вчера по моей просьбе подал милостыню Ренард, хотя ещё тогда мне показалось, что я её откуда-то знаю…

– Чего уставилась? Неужто не признала? Ну конечно, ты же у нас теперь важная птица, где тебе якшаться с таким сбродом, как мы!

Минуточку… этот полный злобы взгляд и отвратительно резкий голос мог принадлежать только одному знакомому мне человеку…

– Сестра Аньес?! – даже произнеся это имя вслух, я до конца не могла поверить в то, что вижу перед собой именно её.

– Сестра? – загоготал стоящий неподалёку человек с сильным акцентом. – Ты что же, монашкой была? Вот умора!

– Заткнись, Франко, это уже в прошлом. А вот что важно, так это то, что эта негодяйка теперь в наших руках, значит, можно будет вытянуть из её любовничка приличные денежки, прежде чем перережем ей глотку.

– Ух, какая же ты у меня кровожадная! – снова загоготал тот, кого Аньес в разговоре назвала Франко.

Кажется, он тут был главным, так как остальные предпочитали держаться от него несколько позади. Коренастый, с широченными плечами и короткими кривыми ногами, одетый в потёртый камзол, который был ему определенно мал, бандит внушал страх любому, кто имел несчастье встретиться с ним на улице. По мере того, как его маленькие поросячьи глазки на омерзительном, изъеденном оспой лице внимательно разглядывали меня, асимметрично полные губы под мясистым носом-картошкой всё больше расплывались в жуткой беззубой усмешке:

– Ну зачем же сразу резать? Этому ангельскому личику можно найти гораздо лучшее применение, – он потянулся ко мне отвратительной волосатой лапой.

В нос ударила адская волна такой ужасной вони, что я в некотором роде даже обрадовалась, что в данный момент сижу на земле, иначе падать мне пришлось бы очень больно. Резко дёрнувшись в сторону, я под дружный хохот его дружков в последний момент смогла избежать прикосновения к своему лицу.

К сожалению, Франко оказался весьма чувствителен к насмешкам над своей драгоценной персоной. Рассвирепев, он схватился левой рукой за ворот моей одежды и резко рванул меня вверх, в то время как правой замахнулся для удара. Рывок был настолько силён, что ткань ворота, не выдержав, с громким треском разорвалась. Приготовившись почувствовать боль, я зажмурилась, но удара не последовало. Вместо этого мучитель, издав нечленораздельное мычание, резко отпрянул назад. Ничего не понимающая и донельзя удивлённая, я открыла глаза и уставилась в выражающую полнейшее потрясение физиономию бандита, не сводящего безумного взгляда с моей обнажившейся груди.

Я вся сжалась, машинально пытаясь стянуть разорванный ворот, когда осипший от волнения голос Франко вверг меня в ещё больший шок:

– Откуда «это» у тебя? Где украла?

Я была так потрясена, что не сразу сообразила, что речь шла вовсе не о моей груди, к которой у бандита резко пропал интерес, а о злосчастной монете – подарке Жиля.

– Она моя, – просто ответила я, припоминая, как когда-то почти такую же реакцию монета вызвала у странной гадалки, предсказавшей мне великую судьбу.

– Врёшь! Говори, где украла? – потрясение сменилось яростью.

– Это правда, – раздался спокойный мужской голос, – монета принадлежит ей по праву.

Толпа расступилась, пропуская вперёд закутанную в монашескую рясу фигуру, от одного взгляда на которую меня охватило невероятное облегчение.

– Кто ты такой? – на время позабыв обо мне, Франко развернулся к новоприбывшему, который, откинув капюшон, спокойно наблюдал за изменившимися лицами вмиг растерявшей всю свою храбрость шайки.

– Я – Клод Люпен, но, думаю, вы и сами меня узнали, не так ли?

Лицо Клода, как и его знаменитое имя, были хорошо известны воровскому миру Парижа и его окрестностей. Будучи одним из наиболее приближённых «генералов» Фонтаны, он давно снискал славу очень жестокого и невероятно опасного противника.

– Люпен? Поговаривали, что ты погиб той ночью, когда сгорел «двор чудес» вместе с королём. – Франко было не узнать. Иерархия в преступном мире была не менее значимой, чем при дворе, и присутствие такого человека, как Люпен, не могло не вызывать нервного трепета даже у бывалого бандита.

– Ошибаешься, Франко Калабриец, тебя ведь так зовут? – Клод избегал смотреть на меня, всё его внимание было сосредоточено на главаре, от решения которого зависела наша жизнь. Передвинув висевшую в ножнах шпагу так, чтобы её легко можно было выхватить в нужный момент, Клод сделал шаг вперёд. – Король жив, и моя жизнь, как и шпага, по-прежнему принадлежат ему.

– Жив? Где же он? – Калабриец, нервно сглотнув, принялся озираться по сторонам, словно испугался, что из какого-нибудь тёмного угла на него набросится оживший Фонтана.

– Он, точнее, она перед тобой, – взглядом призывая ему подыграть, Клод почтительно мне поклонился. – Фонтана, которому однажды она спасла жизнь, сам передал ей «марку», официально назвав Розу своей преемницей.

– Что за чушь! – стоящая до этого момента смирно Аньес сбросила с себя оцепенение и, уперев руки в бока, заверещала: – Франко, не верь им! Никакая она не королева! Убей её! Убей их обоих! Ненавижу тебя, тварь! – выхватив из рук стоящего рядом калеки палку, она бросилась прямо на меня, но, сраженная ударом кулака, как подкошенная повалилась на землю, так и не успев ко мне приблизиться.

Я пораженно уставилась на Калабрийца, который под одобрительным взглядом Клода перешагнул через лежащее без движения тело и повернулся ко мне:

– Роза?! В Париже нет ни одного бродяги, которому бы не было знакомо это имя. Всем известно, как Фонтана оберегал свою «Беррийскую Розу», – он обернулся к своим людям, ища поддержки. Толпа одобрительно загудела, подтверждая его слова. А затем произошло что-то совершенно немыслимое: все бродяги один за другим во главе с Франко в знак почтения склонили передо мной головы:

– Да здравствует Роза! Роза! Гип-гип ура! Виват королеве бандитов!

Спешно были разосланы гонцы в оставшиеся «дворы чудес» с вестью, что объявился король. Работа закипела, все готовились к приёму одиннадцати оставшихся главарей, которые к ночи должны были собраться на территории, подвластной Калабрийцу, которому Клод доверил организацию встречи.

Но был среди взволнованной толпы один человек, которого вовсе не радовало появление новой «Королевы Тюн». Аньес, держась за пострадавшую от удара каменного кулака Франко левую половину лица с налившимся фиолетовым цветом, распухшим и почти полностью закрытым глазом, с ненавистью плюнула на землю и, постаравшись затеряться в толпе, побежала в сторону одного из ближайших полицейских комиссариатов, которые были созданы по недавнему распоряжению главного полицмейстера генерала-лейтенанта Габриэля де ла Рейни. Сорок восемь человек – новые комиссары полиции, заменившие собой комиссаров-следователей при Шатле, распределённые между семнадцатью кварталами Парижа, ежедневно отчитывались о своей деятельности лично перед генерал-лейтенантом.

Калабриец и понятия не имел о том, что Аньес, которой он исключительно доверял, уже давно работает информатором полиции для собственной безопасности и достижения личных целей, изредка сдавая членов банды, посмевших публично выражать своё недовольство тем влиянием, которое она имела на главаря.

Теперь же, когда Франко так унизил её, да ещё и перед ненавистной соплячкой, которую она винила во всех своих бедах и собиралась уничтожить, он превратился для неё в такого же врага, от которого следовало незамедлительно избавиться.

О, она прекрасно знала, что собирается сделать! Когда весь преступный мир соберётся в их квартале, чтобы присягнуть на верность новому королю, их будет ожидать сюрприз в виде полицейских ружей и штыков. И она позаботится о том, чтобы мерзкая девчонка пала одной из первых.

* * *

– Ты из ума выжил? Что это ты всем обо мне наплёл? – улучив момент, когда мы, наконец, остались одни, я набросилась на Клода. – Ты хоть понимаешь, что с нами сделают, когда станет известно, что Жиля прикончили именно мы?

– Не беспокойся, – от его спокойного тона я готова была завыть, – ничего нам не грозит. Я уже давно слежу за тем, что происходит в преступном мире. Никого из тех, кто мог бы подтвердить нашу причастность к смерти Жиля, нет. В ту ночь те, кто смог избежать участи заживо сгореть в пламени, так же, как и я, попали в руки полицейских и были брошены в Шатле. Нет никаких сомнений в том, что никому из них не удалось избежать тех массовых зачисток, от которых ты меня тогда спасла.

Со времени побега из крепости мы ни разу не говорили на эту тему, и сейчас меня поразили не столько слова, которые я никак не ожидала услышать от своего обычно сурового учителя, сколько необычная нежность, сквозившая в его взгляде. Почти таким же он был тогда, когда всю дорогу нёс меня на руках от дома де Розена, откуда Фонтане вздумалось меня выкрасть.

Признаюсь, тогда в какой-то момент мне показалось, что и я начинаю чувствовать к нему нечто большее, чем ученица может чувствовать к своему учителю, но произошедшее после постепенно расставило всё по своим местам. В моей жизни появился Ренард де Сежен, чувства к которому назвать чисто дружескими было бы нечестно, не говоря уже о том пирате… Впрочем, о чём это я? Пират исчез из моей жизни так же внезапно, как и появился, ну а Ренард… Тут всё было гораздо сложнее…

Мы не были официально помолвлены, поэтому у меня в общем-то нет никаких прав требовать от него верности. Но ведь он мне клялся! Клялся, что никогда и никого не любил так, как меня, и что ради своего светлого чувства готов порвать с прошлым. Но на поверку оказалось, что все его слова ровным счётом ничего не значили. Он изменил мне в первый же день, да ещё с той… Впрочем, это уже неважно. Сегодня, благодаря искусной лжи этого проходимца Клода, вместо того, чтобы занять своё законное место на троне родной Боравии, я буду провозглашена королевой бандитов и нищего сброда! Отличная перспектива, нечего сказать, учитывая, что по приказу короля меня наверняка ищут все полицейские Франции.

Размышляя о том, как действовать дальше, я машинально теребила медальон Фонтаны, по-прежнему висевший на шее. Несколько волосков незаметно запутались в шнурке. Раздражённо дёрнув, я почувствовала резкую боль.

– Клод…

– Что? – мягко улыбаясь, спросил наставник, которого веселила моя нервозность.

– Как может какая-то старая монета что-то означать? Тебе что-нибудь известно о том, откуда она взялась у Жиля?

– Ну… – Клод на пару мгновений задумался, – Жиль действительно был коронованным королём преступного мира. Он так же, как и его предшественник Одноглазый Дино Бретонец, был членом так называемого «Братства висельников», одного из самых крупных преступных сообществ, берущего начало ещё со времён первого «Пастушкового похода» в далёком 1251 году. Тогда, после неудачного Седьмого крестового похода, когда мусульмане нанесли крестоносцам полное поражение, в Северной Франции возникло крестьянское движение, возглавляемое «Мастером Венгрии». Целью движения было освобождение попавшего в плен короля Людовика IX Святого, за которого победители требовали баснословный выкуп. Состоящая преимущественно из молодых крестьян армия численностью в шестьдесят тысяч человек преследовала благородную цель, собираясь нанести сокрушительный удар по оплоту мусульман и освободить своего короля. Но до Святой земли они не добрались. Неприученные к дисциплине, бывшие крестьяне начали устраивать беспорядки во французских городах, в результате чего были отлучены от церкви, а сам Мастер был убит около Буржа.

Те, кому удалось уцелеть, стали объединяться поначалу в небольшие, но быстро набирающие популярность группы, которые совершали набеги как на мирных жителей, так и на торговые караваны. Преследуемые церковью и законом, они создали «Братство висельников», поклявшись оказывать всестороннюю помощь и поддержку друг другу. Семь главарей подписали общий договор собственной кровью, выбрав для себя отличительные знаки, так называемые марки – серебряные монеты с тремя отверстиями и завязанными особым узлом ремешками, сделанными, по слухам, из человеческой кожи.

Последняя фраза Клода заставила меня вздрогнуть от отвращения, и я уже собиралась стащить с себя отвратительный символ человеческой жестокости, когда Люпен со смехом признался, что при взгляде на моё чересчур сосредоточенное лицо не смог удержаться от безобидной шутки.

Наставник, конечно, повеселился за мой счёт на славу, вот только неприятные ощущения, появившиеся после его слов, никак не желали меня покидать: кожа под ремешком невыносимо чесалась, вызывая навязчивое желание избавиться от медальона немедленно. Кое-как подавив отвращение, я решилась задать внезапно возникший вопрос:

– Постой, что-то тут не сходится, – я взяла монету в руки и ещё раз внимательно её оглядела, – это ведь экю, а таких монет четыреста с лишним лет назад попросту не могло быть.

– Верно. Но, как ты правильно подметила, с тех пор прошло более четырёхсот лет. Монеты за столь длительный срок вполне могут прийти в негодность: стереться, погнуться, потеряться, в конце концов. Важна не сама монета, от которой требуется лишь то, чтобы она была сделана из серебра, а узел, символизирующий особый статус её обладателя.

– Ясно. А что с теми висельниками стало потом?

– Потом? Гм… Знаешь, к разбою довольно быстро привыкаешь, и очень скоро с каждым днём пополняющее свои ряды «Братство» стало искать иные пути для наживы. Преследуемые церковью и префектурой, они стали всё чаще искать спасения в море, сначала нападая на соседние рыбацкие деревушки, а затем и на небольшие торговые корабли, постепенно превращаясь в морских пиратов. Сейчас сложно сказать, что стало с оставшимися шестью знаками, их следы могут быть как на суше, так и на море, причём в любой точке мира. Не возьмусь утверждать и того, что все «короли» по-прежнему французы, так как «Братство» постоянно пополнялось людьми разных народов и религий. Вполне возможно, что их можно найти и среди арабов или турков с греками, или даже у тех же испанцев или итальянцев, населяющих всё побережье Средиземного моря.

– Выходит, Жиль был одним из семи главарей? Тогда тем более непонятно, для чего ему было нужно дарить свою «марку» мне?

– Он и не дарил, – сжав зубы и мгновенно помрачнев, процедил Клод, – он положил на тебя глаз ещё тогда, когда ты выхаживала его в Берри. Обязав тебя носить его знак, он тем самым дал понять каждому, что ты – его собственность. Не забудь, что именно после того случая нам было велено не спускать с тебя глаз. Никто не смел перечить Фонтане. Сделав тебя своей «королевой», он бы одним выстрелом убил двоих зайцев: вернул бы монету и получил бы тебя.

Глава 26

По приказу короля все порты и гавани были оцеплены военными и полицией, проверяющими каждого, кто хоть немного подходил под описание исчезнувшей принцессы. Судам запрещалось выходить в море без соответствующего разрешения, подписанного самим королём.

Ренард как одержимый носился по пристани, опрашивая каждого встречного, не видели ли они в оживленном порту юную золотоволосую девушку, пытающуюся сесть на какой-нибудь корабль, но все в ответ лишь пожимали плечами. Он был так поглощён своими поисками, что не заметил, как налетел на куда-то спешившего высокого человека, с головы до ног укутанного в чёрный, богато украшенный серебристой вышивкой плащ.

– Прошу прощения, – не замедляя шага, пробормотал на ходу Ренард, не заметив, как тот, с кем он столкнулся, вздрогнул при звуках его голоса и, приглядевшись к юноше внимательнее, замедлил шаг. Ренард удалился уже на довольно приличное расстояние, а человек всё ещё стоял на том же месте, провожая его застывшим взглядом. Но вот его губы скривила жестокая усмешка. Сделав знак своим людям, стоявшим неподалёку, он велел им следовать за ничего не подозревающим юношей, который в этот самый момент как раз собирался свернуть за угол. С почтительным видом кивнув хозяину, те поспешили в точности выполнить его молчаливое приказание. Не прошло и четверти часа, как те же люди погрузили в ожидавший их фиакр большой, подозрительно шевелящийся и издающий глухие стоны мешок. Вознице, которому щедро заплатили, было велено нестись во весь опор, и он, в точности выполняя приказ, с силой опустил хлыст на спины лошадей.

* * *

– Пусть я сдохну, если склоню голову перед какой-то девкой! – Реми Двупалый намеренно плюнул прямо под ноги девушке, тем самым вынудив её сделать шаг назад. – Вы как хотите, но ни я, ни мои люди служить подстилке Фонтаны не станем!

Клод незаметно переместил руку на рукоять шпаги. Двупалый был самым дерзким и опасным из главарей. Его банда, насчитывающая более ста пятидесяти человек, состояла из самых отъявленных негодяев, каких только можно было себе представить. Только страх перед Фонтаной, который и лишил когда-то в поединке Реми трёх пальцев на правой руке, до некоторых пор сдерживал бандита. Теперь же, узнав, кто стал преемником Жиля, он решил открыто выступить против нового короля.

Всё задуманное грозило обернуться большой катастрофой. Почувствовав слабину, остальные главари также могли начать возмущаться, и тогда беды не оберёшься. Такого авторитетного вожака, как Фонтана, способного заставить беспрекословно подчиняться себе, больше не было. Вместо него осталась совсем юная запуганная сирота, отчаянно пытающаяся делать вид, что её ничуть не страшат угрозы в словах бандита.

– Что ты предлагаешь? – несмотря на старания скрыть чувства, в голосе Клода слышалось напряжение.

– Пустить кровь! – гадко ухмыльнувшись, Двупалый оглянулся назад в ожидании поддержки прибывших с ним людей, разразившихся хохотом и грубыми ругательствами.

Клод побледнел. Выражение «пустить кровь» на бандитском жаргоне означало то же, что и в животном мире: член стаи бросал вызов вожаку, убив которого автоматически сам становился предводителем, и в данном случае вызов бандита был адресован непосредственно Шанталь.

– Негодяй! – обнажив шпагу, Клод направил ее прямо в осклабившуюся физиономию. – Ты бросаешь вызов женщине?! Только трус способен на такое! Дерись со мной, если ты мужчина, или сдавайся и присягни на верность своей госпоже!

Но Двупалый не был дураком. Репутация Клода в качестве непревзойдённого фехтовальщика давно была известна всему преступному миру, и рисковать своей шкурой, принимая вызов опытного вояки, было сродни самоубийству. Нет, он ни за что не позволит сбить себя с толку. Сейчас или никогда! Между ним и вожделенным «троном» стоит беззащитная девчонка, устранив которую он не замедлит провозгласить себя новым «Королём Тюн». Что же касается девки Фонтаны, то он не станет её убивать, так, только чуть пощиплет ей пёрышки, чтобы и не думала сопротивляться, когда он сделает её своей любовницей и найдёт более подходящее применение её хорошенькому личику и точёной фигурке, особенно заметной под мужской одеждой, не только не скрывающей всех её достоинств, но и всецело подчеркивающей их. Почувствовав давление в паху, он под новый взрыв хохота бесстыдно потёр уцелевшими средним и большим пальцами, больше напоминающими крабовую клешню, чем руку, доставляющее известное неудобство место и вызывающе уставился на смутившуюся девушку, поспешившую опустить голову, чтобы скрыть от окружающих эмоции.

Её реакция лишь подзадорила бандита, и он, ещё более осмелев, дерзко взглянул на её защитника:

– Прости, Люпен, но генерал не может драться вместо господина. Вызов брошен, и пусть она либо покорится, либо сражается!

– Ах ты!.. – Клод сделал шаг вперёд, но неожиданно дорогу ему преградила вставшая между ним и противником Шанталь:

– Нет, Клод, позволь в этот раз мне самой решать, как поступить, – девушка решительно покачала головой в ответ на протесты своего телохранителя. Повернувшись к бандиту, она, глядя ему прямо в глаза, на удивление спокойно произнесла: – Я принимаю твой вызов, Двупалый, и пусть победит тот, на чьей стороне бог!

Произнеся последние слова, она взяла из рук Клода его шпагу и, пару раз взмахнув ею, рассекая воздух, встала в привычную стойку.

Уверенный в собственной победе, Двупалый сделал шутовской поклон и, взяв поданную кем-то из его людей шпагу, направил её в сторону девушки, кивнув Калабрийцу, которому отвели роль секунданта и судьи в одном лице:

– Считай!

Виновато улыбнувшись, Франко начал отсчет:

– Раз, два…

Произнеся «три», Калабриец махнул рукой и отскочил в сторону, что оказалось весьма своевременным, так как противники, едва дождавшись конца счёта, бросились друг на друга.

То, что Реми сделал большую ошибку, бросив вызов девчонке, стало понятно почти сразу. «Беррийская Роза» Фонтаны оказалась не хрупким тепличным цветком, а опытной фехтовальщицей, наперед просчитывающей все его ходы и легко отражающей удары. Ни его сила, ни ловкость не шли ни в какое сравнение с тренированной рукой и отменной реакцией ученицы Клода Люпена, который, скрестив руки на груди, с нескрываемой гордостью следил за каждым движением своей подопечной.

Двупалый заскрипел зубами от злости, когда в ответ на очередной отбитый девушкой удар его люди, которые прежде готовы были перегрызть глотку за своего предводителя, стали скандировать: «Молодец, Роза! Наподдай ему как следует!»

Кровь бросилась ему в голову, заставляя, позабыв об осторожности, удвоить усилия, бросаясь на неё, как сумасшедший, а она в то время, когда у нее появлялось столько возможностей нанести смертельный удар, отчего-то медлила, предпочитая отражать удары его всё более слабеющей от напряжения левой руки.

Нет, он не мог смириться с тем, что какая-то соплячка ставит под сомнение его авторитет и старается отобрать то, к чему он шёл столько лет. Не бывать этому!

Забыв об осторожности, бандит отбросил в сторону бесполезный кусок железа и попытался схватить направленный на него клинок голыми руками. О, только бы добраться до самоуверенной выскочки! Он сотни раз заставит её пожалеть о том, что посмела унизить его в глазах всего воровского мира. Плевать, что сейчас они ухмыляются, глядя на его попытки усмирить эту фурию. Завтра, когда он станет новым королём, он самолично прирежет всех, кто сейчас смеялся над ним, чтобы впредь никто не смел сомневаться в его силе и ловкости.

На небольшой площадке возле Турнельского дворца было не протолкнуться. В то время как жители окрестных домов, опасающиеся за собственные жизни в моменты бандитских разборок, предпочитали не высовывать носы из окон, для пущей надежности наглухо прикрыв их ставнями, собравшиеся бродяги с замиранием следили за самым странным поединком в их жизни: здоровый безоружный детина пытался схватить маленькую юркую фигурку, которая каждый раз самым непостижимым образом избегала смертельных объятий и, выкрутившись, вновь предупреждающе наставляла на него лезвие шпаги.

– Я убью тебя, клянусь! Вот этими вот руками я буду рвать тебя на части, негодяйка! – заревел от бешенства Реми, когда девушка, вновь увернувшись, полоснула лезвием по его щеке. – К чёрту всё! Ты сдохнешь прямо сейчас!

– Не спеши, – слегка запыхавшись, дерзкая девчонка рассмеялась в ответ, – я ещё не показала тебе приём, которому научилась у Клода совсем недавно!

Сделав ложный финт, Шанталь нырнула под взлетевшей над ней рукой и, забежав за спину противника, резко ударила того ногой прямо по мягкому месту, отчего он, не ожидающий подобного маневра, неловко взмахнул руками и, потеряв равновесие, полетел на землю. Попав лицом точнёхонько в лошадиную лепёшку, бандит попытался было вскочить, но упершееся ему в горло лезвие шпаги мгновенно охладило пыл.

– У тебя есть выбор, Двупалый: присягни мне на верность или умри!

Раздавшийся было смех смолк. Лицо девушки выражало твёрдость и непоколебимую решимость. Она уже доказала, что способна постоять за себя, с легкостью завалив того, кого после смерти Фонтаны боялся и уважал весь преступный мир Парижа, и в глубине души Реми восхищался силой и непоколебимой твёрдостью её духа. Да, она, как никто другой, заслуживала право быть королевой, способной вести за собой свой народ.

Бандит опустил голову. Она предоставляла ему право выбора. Смешно! Да его убьют свои же, как только он признает себя побеждённым. С ненавистью плюнув в сторону тех, кто ещё совсем недавно готов был лизать его башмаки, а ныне радовался его поражению, он поднял глаза на девушку и охрипшим голосом ответил:

– Убей меня и покончим с этим. Ну же, не тяни, коли, говорю!

Всего на мгновение растерянность мелькнула на лице девушки, но уже в следующий миг, вздёрнув подбородок, она твёрдо произнесла:

– Я уважаю твой выбор, Двупалый. Ты выбрал смерть. Что ж, будь по-твоему, умри! – девушка, борясь с дрожью в теле, занесла клинок, но ударить не успела: неожиданно прогремевший как гром среди ясного неба выстрел заставил всех присутствующих подскочить на месте. Дёрнувшись, как от сильного удара, Реми Двупалый захрипел и, заливаясь хлынувшей из горла кровью, рухнул лицом вниз.

Зажав ладонью рот и подавив рвавшийся из груди крик, Шанталь в ужасе отступила назад. Шпага выпала у нее из рук при виде стоящего в тридцати шагах от того места человека в гвардейской форме, опустившего вниз ещё дымящееся оружие. Приложив палец к губам, он кивнул ей за миг до того, как дал кому-то слева от себя команду действовать. И тут началось…

Какой-то нищий успел выкрикнуть: «Легавые!» – и упал, сражённый пулей в двух шагах от девушки. Сумерки ещё не успели опуститься на землю, и все были видны, как на ладони, что сильно усложняло любую возможность спастись из оцепления. Шанталь словно со стороны, с ужасом наблюдала за разыгрывающимся вокруг светопреставлением: взятые в круг неизвестно откуда появившимися солдатами, бандиты тщетно пытались бежать, падая и погибая под прицельным огнем мушкетов.

В попытке увести подопечную из этого ужасного места, Клод, подхватив безжизненное тело Двупалого и прикрываясь им, как щитом, начал отступать вместе с девушкой под сень близлежащего дома, когда неожиданно одна из дверей в стене распахнулась за их спинами и появившиеся на пороге люди в масках и темных плащах бесцеремонно втащили их внутрь.

* * *

Я с силой укусила зажимающую мне рот ладонь, с мрачным удовлетворением улыбнувшись, когда похититель вскрикнул от боли и схватился за пораненную руку. Воспользовавшись замешательством, к которому привела моя выходка, я поспешила рвануться вперёд, когда столкнулась нос к носу с… шевалье де Кресси.

– Жюстен?! Вы? – не надеявшаяся когда-нибудь вновь увидеть старого друга, я с воплем восторга повисла у него на шее.

– Я, ваше высочество, – дав знак своим людям освободить Клода и оставить нас одних, он нехотя выпустил меня и, словно не доверяя самому себе, отошёл на шаг назад для пущей убедительности, заложив руки за спину. – Мне жаль, что вам пришлось пережить несколько неприятных моментов, но, к сожалению, иначе было нельзя.

Я это и сама понимала. Бедняга де Кресси ради меня рисковал не только карьерой, которую строил долгие годы, но и собственной шеей, так как за предательство интересов короны его запросто могли повесить на той самой Гревской площади, с которой я не так давно бежала со всех ног.

– Не страшно, Жюстен! Теперь, когда вы здесь, я уже ничего не боюсь!

– Не боится она, – проворчал Клод, засовывая в ножны шпагу, и уселся на стоящий возле стены табурет, скрестив руки на груди, всем своим видом демонстрируя возмущение. – Ещё бы ей бояться после того, как в два счёта завалила самого опасного преступника Парижа.

– Успокойся, Люпен, – хитро улыбнувшись, де Кресси подмигнул Клоду, – после того, как она не побоялась практически в одиночку появиться в Шатле и обвести всю парижскую полицию в моём лице вокруг пальца, спасая твою шкуру, я и минуты не сомневался, что это юное воздушное создание легко справится с целой бандой таких головорезов, как Двупалый. Что? – он удивлённо перевёл взгляд с Клода на меня. – Неужели вы думали я не догадаюсь, что весь тот спектакль был разыгран не ради моей скромной персоны? Принцесса, вы меня обижаете! Уже тогда, видя, с каким рвением вы оплакиваете кончину какого-то бродяги, я понял, что это просто фарс, разыгранный для того, чтобы облапошить влюбленного простачка вроде меня.

– Жюстен, мне так жаль…

Де Кресси подошёл и взял мои руки в свои:

– Я это знаю, милая Шанталь. Теперь, когда мы расстаёмся навсегда, вы, надеюсь, позволите так себя называть?

– Разумеется, шевалье. Для меня честь быть вам другом, и если когда-нибудь я смогу быть вам полезной, то…

– Кстати, о полезном, – перебил меня де Кресси, – вы знакомы с некоей Аньес Гризмон?

– Гризмон? Боюсь, что нет, – покачав головой, я собиралась отойти, когда внезапно блеснувшая в голове мысль заставила меня остаться на месте. – Говорите, Гризмон? А не та ли эта Аньес – бывшая монахиня монастыря кармелиток в Берри?

– Она самая, и скажу вам честно – дрянь редкостная! Это она подняла на уши весь полицейский участок, заявив, что бродяги собрались на коронацию нового «Короля Тюн». Она с такой тщательностью описывала вашу внешность, будто боялась, что вас не узнают и вы сбежите. Чем вы ей так насолили, мадемуазель?

– Тем, что я – это я, – сквозь зубы ответила я. Могла бы и сама догадаться, кто стоял за недавней бойней. Аньес всегда ненавидела меня, ну а после того, как любовник публично унизил её, приняв мою сторону, участь его, равно как и судьба товарищей, была решена – смерть. – Скажите, Жюстен, а где сейчас Аньес? Не кажется ли вам, что, узнав о вашей роли в моем спасении, она постарается причинить вред и вам?

– О, я весьма польщён тем, что вы так обеспокоены моей судьбой, – де Кресси поцеловал мои пальчики прежде, чем выпустил их из рук, и отошел к окну, где, осторожно отодвинув портьеру, внимательно осмотрел опустевшую улицу. – Не извольте беспокоиться, ваше высочество, как только негодяйка покинула участок, её за первым же переулком скрутили посланные мной люди и отправили туда, откуда вернуться она уже вряд ли сможет – в Шатле.

Я вздрогнула. Те ужасы, представшие моему взору в страшных подземельях проклятого замка, забыть было невозможно. Никому, даже лютому своему врагу я не пожелала бы участи оказаться в том аду. Хотя нет, одному бы я точно пожелала… И не просто пожелала бы, я самолично пытала бы всеми самыми жестокими способами – убийцу своих родителей, генерала Миклоша Айвана!

Де Кресси тем временем продолжал:

– То, что какая-то женщина увидела в вас соперницу и возненавидела, я ещё могу понять, вот только никак в толк не возьму: каким образом вы, вместо того, чтобы сидеть тихо, как мышка, в салоне мадам де Ланкло и ждать от меня сигнала, неожиданно очутились в обществе самых опасных бродяг Парижа, которые ни с того ни с сего решили короновать вас? Не потрудитесь ли вы объяснить старому другу то, что не даёт ему покоя вот уже вторые сутки?

Бедняга де Кресси! Как многого он еще не знал обо мне! Пришлось вкратце ввести его в курс дела и рассказать о том, как благодаря подарку Фонтаны я умудрилась вляпаться в очередную неприятность, из которой смогла выпутаться только благодаря своевременному вмешательству полиции.

К моему удивлению, несмотря на некий комизм ситуации де Кресси даже не улыбнулся. В ответ на мой вопросительный взгляд он молча вынул из обшлага письмо, подписанное самим министром юстиции, в котором в самой строжайшей форме было велено немедленно схватить и публично повесить на площади новоявленного короля бандитов с тем, чтобы раз и навсегда дать понять преступному миру, что во Франции только один король – славный потомок де Бурбонов, божьей милостью помазанный на трон Его Величество Людовик Четырнадцатый.

Теперь не до смеха стало и мне. Закрыв лицо руками, я бессильно сползла по стене вниз.

Часть 4

Пиратка

Глава 27

– Жалкие трусы! Неужели среди вас нет ни одного смельчака, способного наплевать на глупые суеверия и рискнуть выйти в море вместе с моим капитаном? Тринадцатое… Какая глупость! Вы полагаете, что всякое другое число убережёт вас от несчастья на море? Ошибаетесь! Вы можете отправиться на корм рыбам в любой иной день и даже не слишком удаляясь от берега, а наш капитан, между прочим, готов заплатить втрое больше каждому, кто последует за ним…

Чуть приподняв низко опущенный на лицо капюшон, де Кресси кивнул в сторону обращающегося к толпе немолодого моряка, для большего эффекта забравшегося на стул:

– Видите того человека? Завтра «Tornade» – корабль «Смерч», на котором он служит, по особому разрешению, подписанному самим королём, покинет берега Франции, но вот незадача: моряки – народ суеверный, и мало кто рискует выйти в море в пятницу тринадцатого, так что у вас есть шанс записаться в команду и с рассветом отплыть вместе с ними. Знаю, риск огромный, но поймите: другой возможности у вас не будет. Начальство требует голову короля бандитов, и не сегодня завтра я должен буду предоставить её им. Впрочем, у вас есть выбор… Вы еще можете передумать и вернуться ко двору короля, приняв его предложение, что по сравнению с виселицей на Гревской площади не такая уж и плохая перспектива…

До рассвета оставалось не более трёх часов. Дождавшись момента, когда всё стихло и почтенные жители, перестав судачить, разбредутся, наконец, по своим домам, чтобы без дальнейших помех предаться объятиям Морфея, мы с Клодом в сопровождении одного лишь де Кресси, закутанные до бровей в тёмные плащи, покинули своё временное убежище и отправились на поиски тех, кто мог бы помочь в нашем непростом деле. К счастью, никому и в голову не пришло обыскивать экипаж, в котором ехал помощник господина де ла Рейни, поэтому вместе с Жюстеном нам удалось беспрепятственно добраться до Гавра. Заняв небольшой столик в тёмном углу припортовой таверны и для вида заказав по кружке той отравы, которую подавали в этом питейном заведении, гордо именуемом «Кулак и шпага», мы, навострив уши, прислушивались к каждому произнесенному слову, пытаясь понять, что нам следует делать дальше.

Сидящий рядом Клод в ответ на слова шевалье сжал кулаки. Предупреждая его дальнейшие действия, которые вполне могли повлечь за собой неминуемые последствия, я поспешила накрыть его руку своей. Слегка сжав побелевшие от напряжения костяшки, я успокаивающе похлопала по ним и, не давая ему и рта раскрыть, обратилась к де Кресси:

– Никакого выбора у нас нет, Жюстен, и вы это сами прекрасно знаете. Как по мне, так лучше сгинуть в море, чем потерять честь и достоинство, став очередной игрушкой в руках капризного монарха. А потому… – кивнув застывшему Клоду, я взглядом указала ему на отчаявшегося моряка, который, спустившись со стула, кинул пару монет на стол, собираясь уходить, – пойди и узнай у этого бедолаги, не требуются ли на их судно не верящие в приметы юнга и матрос?..

Не прошло и четверти часа, как мы с Клодом и еще парочкой новобранцев, польстившихся на обещанное щедрое вознаграждение, попрощавшись с де Кресси, налегли на вёсла в большой шлюпке, держащей курс к снимающемуся с якоря красавцу-кораблю, на котором тут и там раздавались команды готовиться к отплытию.

Берег становился всё дальше и дальше, пока совсем не исчез из виду. Вот и всё, что останется в моих последних воспоминаниях о Франции: серый неприметный берег и одинокая фигура на берегу, машущая нам вслед.

Де Кресси… Прощание с ним тяжелым бременем легло мне на плечи. Разрывающийся между любовью и долгом, он выбрал первое и сейчас сильно рисковал не только тщательно выстраиваемой карьерой, но и собственной головой, принимая участие в заговоре против короля. Людовик не простит полицейского, лишившего его новой игрушки.

Острым комком застряв в горле, слёзы душили, мешая вздохнуть. С трудом оторвавшись от тонкой полосы на горизонте, в которую превратился берег, я перевела взгляд на возвышающееся прямо перед глазами судно, обещающее стать нам родным домом на долгие недели, а то и месяцы плавания, пока не достигнем конечной цели. А цель у меня теперь была одна – Боравия.

Не знаю, сколько времени это займет, но однажды я верну себе принадлежащий по праву трон и покараю врагов, лишивших меня родных и заставивших пройти через все выпавшие на мою долю испытания. Что бы ни случилось, я выживу и не позволю себе сломаться. Боравии нужен сильный правитель, и ради чести доблестных предков я стану именно такой.

Шлюпка со стуком ударилась обо что-то твёрдое, окончательно вырывая меня из мира мечтаний. Почувствовав прикосновение Клода к руке, я посмотрела наверх, откуда только что спустили веревочную лестницу, с помощью которой нам предстояло взобраться на борт корабля.

* * *

Патрису приходилось прилагать неимоверные усилия, чтобы заставить себя стоять на ногах, что, учитывая количество выпитого за последние дни, можно было смело приравнять к героическому поступку.

Малейшее движение головой доставляло такую сильную боль, что слёзы сами собой наворачивались на глаза, грозя серьёзно подмочить его репутацию отважного и не знающего слабости капитана. По вине зеленоглазой сирены, преследующей его из-за каждого угла, он превратился в настоящее желе, мало напоминая того Патриса де Сежена, которым был ещё совсем недавно.

Ну всё, хватит! Этому пора было положить конец!

Он встряхнул головой, прогоняя мучающие мысли, и, морщась от нового приступа стреляющей боли в глазах и висках, хрипло велел ждущему неподалеку помощнику:

– Я к штурвалу, Саид. Снимаемся с якоря.

Стараясь не шататься и контролируя каждый шаг, он прошёл мимо взбирающихся на борт новобранцев и поднялся на капитанский мостик, даже не взглянув в сторону ахнувшего при его появлении юноши, едва успевшего ступить на палубу. Мальчишка бросился было назад, но один из стоящих рядом матросов, толкнув его тяжелым башмаком в спину, заставил растянуться на дощатом полу:

– А ну назад, щенок! Ты подписал договор, так что жизнь твоя отныне принадлежит капитану и морскому дьяволу! Следующий! – скомандовал он, помогая появившемуся над поручнями новобранцу забраться наверх. Окликнув пробегающего мимо товарища, он кивнул в сторону новоприбывших: – Уго, объясни новичкам их обязанности и покажи койки. Некогда мне возиться с этим сбродом, пора проверить паруса.

Патрис был хорошим капитаном. Всегда заботящийся о нуждах своих людей, он сумел создать для них достаточно приемлемые условия, благодаря чему те не испытывали лишений в течение долгих месяцев пути и чувствовали себя в относительном комфорте. Пройдя сложный путь от простого матроса до капитана и сполна хлебнув всех прелестей морской жизни, граф де Ламмер прекрасно знал, что чем довольней команда, тем меньше вероятности того, что она устроит бунт в открытом море и низложит командира. А потому, кивнув в сторону криками приветствовавших своего кэпа моряков, он, испытывая адские мучения, преодолел последние ступеньки треклятой лестницы и, подойдя к штурвалу, вцепился в колесо. Последние действия отняли много сил, ужасно хотелось хлебнуть рома, способного моментально вернуть ясность ума и хорошее настроение, но он не мог себе этого позволить. Капитанами военных или торговых судов частенько становились лица, далёкие от навигации и знания морского дела. Обычно ими были вельможи, купившие себе патент или получившие его в дар от монарха за особые заслуги. Но капитаном пиратского корабля мог стать далеко не каждый. Пираты путем голосования сами выбирали себе вожака, чьим приказам следовали безоговорочно. Их лидер, многократно проверенный в сражениях, должен был быть блестящим стратегом и обладать сильным характером и непоколебимой волей, для того чтобы держать в кулаке свой экипаж. Капитан не имел права на слабости и всегда и во всем был первым, ведь именно на него равнялись все до последнего матроса. Для них он – лидер, вожак, способный вести их хоть на край света, минуя подводные рифы и течения, легко находящий путь и без компаса прокладывающий путь по звёздам. Он был богом, господином, хозяином, а значит, он сдохнет прямо здесь, на этом самом месте, но не позволит никому усомниться в том, что он – лучший.

* * *

О Господи… – простонала я, скидывая превратившиеся в неподъёмный груз башмаки и с наслаждением откидываясь в гамаке, который до конца путешествия должен был служить каждому из нас кроватью.

Первый день на «Смерче» оказался вовсе не таким простым делом, как казалось в самом начале. По словам нанимателя, жизнь моряка – сплошная романтика, весь день дышишь свежим солёным воздухом, любуешься ласковой морской гладью и проплывающими мимо серебристыми стайками рыб, да и знай себе натягивай паруса по команде капитана. Но на деле все оказалось гораздо менее романтичным, чем представлялось. После того, как новобранцам, промучившимся несколько часов с развертыванием парусов и стягиванием канатов, с грехом пополам, минуя течение, удалось выйти в открытое море, им вместо вкусного завтрака или сытного обеда всучили в руки палки с привязанными к ним распущенными веревками, именуемые швабрами, и заставили скрести и мыть, или, как это называлось, драить, палубы. Это нужно было для того, чтобы дерево, из которого состоял настил для палубы, не прогнило и не рассыпалось под ногами из-за скопившейся в ней соли и лишней влаги, способствующих появлению грозного врага каждого моряка – плесени. Но вот хоть убей было непонятно, как можно смыть соль с дерева с помощью соленой морской воды?

Я пыталась задать интересующий меня вопрос второму помощнику, но была своевременно остановлена Клодом, без особых церемоний просто заткнувшим мне лапищей рот.

– Тебе что, жизнь надоела? Хватай швабру и радуйся, что тебя не назначили мыть отхожее место, где в два счёта сможешь оказаться за длинный язык!

Гм, отхожее место? На корабле, оказывается было и такое, и располагалось оно не где-нибудь, а на самом носу корабля, как раз за прекрасным носовым украшением – ростром, изображающим прекрасную деву с обнаженной грудью и распущенными по ветру волосами. И за этой красотой, над которой не один месяц работали плотники, создавая шедевр корабельного искусства, сбоку от выступающего вперед бушприта скрывалось круглое отверстие в настиле, именуемое гальюн, что, как оказалось, было весьма предусмотрительно, поскольку повернутый в плавании кормой к ветру парусник, постоянно омываемый морскими волнами, не источал характерного для таких мест зловония и не создавал неудобств для команды. Тем не менее был у гальюна специально назначенный чистильщик – профос, дополнительно следящий за чистотой и не допускающий возможности возникновения инфекции на борту.

Подробностей, описанных Клодом, оказалось достаточно для того, чтобы я прикусила язык и с остервенением принялась за мытье. В принципе эта работа не так уж сильно отличалась от той, которой мне приходилось заниматься, будучи послушницей в монастыре, где мне с подачи ненавидящей меня сестры Аньес частенько доставалась самая черная работа, от которой взвыла бы и привыкшая к труду крестьянка, не говоря уже о дочери короля. Но для монастырских обитателей я была никем. Лишенная особых привилегий, я была подкидышем Шанталь, не имеющей ни одной живой души, кто смог бы защитить меня и оградить от издевательств сестер.

Правду о моем происхождении знала лишь мать-настоятельница, но и она, согласно строжайшему запрету короля и для моей же собственной безопасности, вынуждена была ее скрывать, молча наблюдая за тем, как наследница боравийского престола прислуживает тем, кто в действительности не был ей ровней.

Я так измоталась, что в конце дня, услышав долгожданную команду «отбой», не раздумывая забралась в свой гамак, совершенно наплевав на то, что вместе со мной в матросской каюте спало около полусотни мужчин, добрая четверть которых состояла из темнокожих рабов, бежавших с вест-индских плантаций и предпочитающих погибнуть в бою с оружием в руках, чем пасть под плетью надсмотрщиков, собирая ненавистный сахарный тростник. Пока я – в мужской одежде и рядом Клод, всегда готовый закрыть меня собственным телом, я надеялась, что бояться их не придется, тем более, что мне уже доводилось жить бок о бок со всяким сбродом во «дворе чудес» и спать практически на голой земле, чтобы жаловаться на такую мелочь, как свисающий с потолка каюты гамак, раскачивающийся туда-сюда при каждом движении корабля. Нет, гораздо больше меня пугала перспектива встречи лицом к лицу с капитаном этого судна и того, что он может меня узнать. А учитывая то, как мы расстались, ждать хорошего от этого рандеву было всё равно что надеяться на то, что свиньи полетят.

Не передать словами, что я почувствовала, когда он прошел в двух шагах от того места, где я стояла. Бежать как можно дальше и в то же время подойти и вновь окунуться в завораживающую синеву глаз, а потом дотронуться до мягких и одновременно твёрдых губ, одним прикосновением к моим лишивших меня всякой воли и желания сопротивляться – вот то немногое, ужасно противоречивое, что охватило с головы до ног при его появлении.

Выходит, он и вправду был пиратом, и тот костюм, который я приняла за маскарадный, был его обычной одеждой. Боже, какой же нужно быть дурочкой, да еще и подслеповатой на оба глаза, чтобы принять этого статного красавца за изнеженного Ренарда, предпочитающего проводить время, волочась за чужими юбками, нежели, рискуя жизнью, броситься спасать незнакомку, как поступил капитан, вступив в схватку с де Клермонтом.

Руки непроизвольно сжались, вспоминая каменные мускулы, отчетливо ощущаемые даже через одежду. Таких не накачать в литературных салонах и на балах. Для этого нужно было быть моряком, каждую минуту бросающим вызов изменчивой морской стихии, сражаться с сотней осатанелых берберов и испанцев, и быть самым настоящим пиратом, похищающим, помимо сокровищ, гораздо более ценное – сердца прекрасных дам.

Жар подкатил к щекам при волнительных воспоминаниях о том, что происходило между нами под сенью алькова ровно до тех пор, пока он не услышал имя Ренарда.

Ренард…

Оно, наверное, к лучшему, что пути наши разошлись столь странным образом. Ему, не привыкшему ни к лишениям, ни к опасностям, вряд ли пришлась по вкусу та жизнь, которую он вынужден был бы вести, окажись он сейчас вместе со мной. Смог бы он прожить хоть день без того, чтобы не наставить рога очередному ревнивому муженьку или отказаться от вороха кружев, лент и перьев, которыми так любили украшать себя придворные щеголи при дворе его величества? Думаю, нет. До ближайшего порта, куда капитан приведет корабль, чтобы пополнить запасы съестного и питьевой воды и где мы с Клодом собирались сойти на берег, чтобы пересесть на другой корабль, отплывающий к берегам Италии, могут быть недели, а то и месяцы пути, в течение которых мой добровольный кавалер не раз и не два пожалел бы о том, что решился на такое безумие, как побег. Тем более во имя любви, которой на деле и не было вовсе, иначе он не стал бы мне изменять, да еще и с женщиной, по возрасту годящейся ему в бабушки.

Выходит, верно говорят: «Что ни делается – все к лучшему», ведь не будь той измены, неизвестно, что сделал бы с нами капитан, узнай он правду. Прогулка под килем в действительности может оказаться вовсе не такой романтичной, как звучит на слух. Не зря же моряки в таверне пугали ею друг друга, демонстрируя уродливые шрамы на лицах, будто изрезанных не самым острым ножом.

Впрочем, пора уже забыть о Ренарде, как и обо всем том, что я оставляю позади, ведь впереди меня ждет совсем другая жизнь, и как знать, может быть, где-то там, за горизонтом, я встречу любовь всей моей жизни.

С этими оптимистическими мыслями я кое-как повернулась на бок и, приноравливаясь к мерной качке, попыталась уснуть, но среди ночи проснулась от леденящих кровь звуков столь ужасного раскатистого храпа в исполнении по меньшей мере половины команды, что волосы на затылке встали дыбом. Я повернулась в сторону мирно посапывающего Клода. Счастливчик! Его не беспокоила такая мелочь, как чьи-то носовые трели. В отличие от изнеженных дворцовой жизнью барышень, он был к этому невосприимчив. Я вновь закрыла глаза и попыталась отключиться от царящей вокруг какофонии, как вдруг услышала новый звук, заставивший навострить уши. Где-то внизу, под нами, из трюма, где, как мне было известно находились запасы провианта и питьевой воды, донеслись звуки страшного надрывного кашля, который вызвал у меня серьезные опасения по поводу состояния здоровья его жертвы.

Все по-прежнему спали. И только меня человеческие мучения не смогли оставить равнодушной, и потому, сдавшись, я осторожно сползла вниз.

В едва различимом лунном свете, проникающим через маленькие, почти целиком завешенные окошки-иллюминаторы, двигаться приходилось почти на ощупь. Руки и ноги нещадно болели от непосильной работы, которой пришлось заниматься весь день до заката. Обойдя с десяток гамаков и стараясь приноровиться к качке, я осторожно подошла к выходу и прислушалась. Звук повторился, а затем я услышала грохот, как если бы на пол упало что-то тяжелое. Ни минуты больше не медля, я бросилась к люку и, приподняв тяжелую решетку, скользнула вниз по узкой лесенке, кляня себя последними словами за то, что не догадалась захватить свечу.

Стукнувшись в кромешной темноте лбом о какой-то ящик, да так сильно, что из глаз посыпались искры, я не сразу поняла, что тусклый, едва различимый свет, пробивающийся из-за сложенных в огромную гору бочек с кислой капустой и солониной, не плод моего воображения. Помотав головой и убедившись, что огонек никуда не исчез, я, едва дыша и стараясь не шуметь, двинулась в том же направлении, моля Бога не наткнуться на кого-нибудь из команды, ошивающегося в трюме в столь поздний час.

Обойдя последнее препятствие, я очутилась возле небольшой клетки, освещенной почти угасшим огоньком подвешенного сверху фонаря, в самом углу которой, к своему ужасу, я увидела лежащего вниз лицом человека. Света было недостаточно, чтобы рассмотреть его внешность и то, во что он был одет. Мне были видны только длинные темные волосы, разметавшиеся на полу и скрывающие его лицо, да совершенно не соответствующие мрачной обстановке трюма белоснежные чулки, больше подходящие какому-нибудь придворному щеголю его величества, чем узнику на пиратском корабле. Я бы еще долго, наверное, стояла и раздумывала о таких мелочах, когда новый приступ кашля вновь скрутил несчастного, и, больше не раздумывая над дальнейшим, я бросилась к клетке и попыталась открыть дверь, но безрезультатно. Огромный висячий замок, издевательски скалясь пустой скважиной, оказался между мной и умирающим.

Напрасно я, напрягая зрение, осматривалась по сторонам в надежде обнаружить висевший где-нибудь ключ или хотя бы то, что помогло бы мне отпереть чертов замок. Все было напрасно, узник был обречен. Чуть не плача от совершенно непонятно почему охватившего отчаяния, я бросилась на колени возле клетки и, протянув руки сквозь прутья, постаралась перевернуть несчастного.

– Месье, не бойтесь, я здесь, с вами. Ну же, помогите же мне… Если вас не перевернуть, вы задохнётесь. Да чтоб вас… Месье…

Только с четвертой попытки мне удалось осуществить задуманное. Во время очередного приступа человек непроизвольно откинулся назад, и я, воспользовавшись моментом, смогла подхватить его и перевернуть на спину. Но стоило мне бросить беглый взгляд на его поросшее щетиной лицо, покрасневшее от душившего кашля, как меня отбросило назад.

«Нет! Не может быть!»

Крошечный огонёк фонаря почти погас, но и его хватило для того, чтобы я с первой же секунды смогла узнать лежащего передо мной человека.

Ренард?!

Глава 28

Патрис передал штурвал старшему помощнику и устало потер покрасневшие от недосыпа и многочасового напряжения глаза. Отказ от выпивки, которой он старательно накачивал себя в последнее время в попытке забыть перенесенное оскорбление, сильно сказывался на его внутреннем состоянии, рождая ощущение закрученной до упора пружины, готовой рвануть в любой момент. И кто может знать, что случится с теми несчастными, которые попадутся на глаза взбешенному капитану?

Он уже не единожды успел пожалеть о легкомысленном решении отправиться в плаванье тринадцатого, так как набранная часть команды, вся сплошь состоявшая из сухопутных крыс, не имела и толики знаний о жизни моряков и того, что могло ожидать их в пути. Проклятье! Вместо того, чтобы уверенно вести корабль на Тахмиль, Патрис и его люди вынуждены были нянчиться с никчёмным сбродом в попытках научить его азам морской науки в самый кратчайший срок.

Отдав еще парочку команд и велев не спускать глаз с горизонта, он, простоявший всю ночную вахту за рулевым колесом, отчаянно нуждающийся хотя бы в получасовом сне, спустился с мостков, чтобы проследовать в каюту, когда его внимание привлекла маленькая фигурка, прижавшая к груди какой-то сверток, осторожно крадущаяся в сторону приоткрытого люка трюма. Осмотревшись по сторонам, она, как маленький зверек, молниеносно юркнула вниз, не забыв прикрыть за собой решетку.

Самое странное, что кроме самого Патриса этого, казалось, никто не заметил. Сон как рукой сняло. Как знать, а не было ли это делом рук его врагов, и не пытается ли маленький негодяй пустить на корм рыбам его судно вместе с экипажем? Выхватив висевшую на боку саблю, он, подойдя к люку, проделал те же манипуляции, что и негодяй до него, и, стараясь не производить шума, осторожно спустился вниз.

Ему понадобилось несколько мгновений, чтобы глаза привыкли к полумраку, прежде чем двинуться дальше. Замерев на месте, он прислушался, пытаясь по звуку определить местоположение мальчишки. Услышав шорох шагов где-то впереди, он, занеся оружие, осторожно обогнул препятствие в виде ящиков и бочек с припасами, надеясь поймать предателя с поличным, но пораженно застыл на месте при виде представившейся глазам картины: опустившийся на пол возле клетки мальчишка, деликатно поддерживая одной рукой сквозь прутья решетки голову пленника, другой заботливо обтирал его лицо смоченной в воде тряпицей. Закончив процедуру, он, несмотря на вялые протесты мужчины, помог ему сесть, прислонившись спиной к ограждению, и достав из свертка небольшой матросский паёк, видимо, припрятанный с завтрака, принялся кормить узника, совсем как заботливая мамаша, уговаривая его съесть хотя бы ложечку из принесенного угощения.

Сердце Патриса на миг сжалось при виде того, в какое ничтожество всего за пару суток превратился пленник, который еще совсем недавно являлся образцом истинного придворного при дворе его величества. В планы Патриса не входила смерть брата, которого он, несмотря ни на что, в глубине души любил. Нет! Он всего лишь хотел показать изнеженному маменькиному сыночку крошечную часть тех трудностей, что пришлось испытать ему по их с матерью вине. Ренард должен был на собственной шкуре понять, почему брат больше не доверяет ему и не желает иметь с ним ничего общего. Собираясь для устрашения продержать его в клетке несколько дней, Патрис бы пересадил его на любой торговый корабль, держащий курс к французским берегам, и вернул бы братца обратно, строго-настрого запретив появляться ему и его родительнице в своих владениях.

Сильный приступ кашля, скрутивший тело Ренарда, заставил Патриса побледнеть. Он и не догадывался о том, что брат болен. Первой мыслью было броситься вперед и, оттолкнув мальчишку, вынести занемогшего на воздух, но то, что произошло в следующее мгновение, пригвоздило его к месту.

– Ренард, боже мой, ты так страдаешь, а я не могу открыть чертов замок, чтобы освободить тебя! – То, что мальчишка обращался к его высокородному брату просто так, по имени, несколько покоробило Патриса, негативно относившегося к любому проявлению мужеложства. На своем корабле он этого не терпел, тщательно отбирая команду, и то, что его брат мог оказаться одним из тех, кого он на дух не переносил, заставило сжать кулаки.

– Шанталь, мне так жаль… Я виноват перед тобой… Прости меня, если можешь…

«Шанталь?!» Патрис озадаченно нахмурил брови. Что это значит? Почему брат зовет мальчишку женским именем?

Ничего не понимая, он сделал было шаг вперед, когда услышал такое, отчего в бешенстве заскрипел зубами.

– Я не держу на тебя зла, Ренард, и уже давно простила. Не застань я тебя тогда в постели с Нинон, возможно, совершила бы самую огромную ошибку в своей жизни – стала бы твоей женой. Но произошедшее на многое открыло мне глаза, и теперь я точно знаю, что мне делать дальше. Что же касается тебя, то, как только судно пристанет к берегу, мы с тобой распрощаемся и больше никогда не увидимся.

– Шанталь, нет! Прошу тебя… – Ренард был слишком слаб, чтобы вскочить и попытаться удержать вставшего с колен гостя, оказавшегося, к громадному удивлению не спускавшего с него глаз Патриса, девушкой. Более того, стоило ей повернуться и показать свой профиль в неярком свете висевшего фонаря, как сердце ухнуло вниз с такой силой, что он едва устоял на ногах. Это была она, «Прекрасная Елена», которую он держал в своих объятиях, подарившая незабываемый поцелуй, любовница его брата, из-за которой он и решил скоропалительно покинуть с таким трудом вновь обретенную родину, не дожидаясь более благоприятных условий для отплытия. И теперь, когда он и его команда пожинали последствия его необдуманного решения, эта сирена, заставившая его позабыть покой и сон, вновь появилась на его пути. Да ещё где? На его же собственном судне, да к тому же в компании своего любовника! Проклятье! Ренард снова перешел ему дорогу.

Боясь вздохнуть, чтобы не выдать себя и обуревающих его чувств, Патрис, пока голубки были активно заняты своей воркотней, на цыпочках покинул трюм и, сильным ударом сапога распахнув двери своей каюты, заперся изнутри, тщательно продумывая план дальнейших действий, в котором братцу и его самоотверженной подруге, не побоявшейся в одиночку пробраться на пиратский корабль, чтобы спасти своего возлюбленного, отводились едва ли не самые главные роли. Ну что же, пришло время проучить незваную гостью, а заодно и преподать урок младшему де Сежену.

* * *

– Где ты шляешься, лодырь? Я с ног сбился, разыскивая тебя по всему судну, – подскочивший Клод отвесил мне такую затрещину, от которой с силой клацнули зубы. – Немедленно отправляйся драить палубу, – всучив в руки швабру, он подтолкнул меня вперед, загораживая собой от приближающейся грузной фигуры квартирмейстера, внимательно присматривающего за неопытными новичками.

Громадного роста, рядом с которым даже Клод выглядел настоящим гномом, с красным одутловатым морщинистым лицом, обезображенным шрамами и черной повязкой на правом глазу, он внушал безотчетный страх каждому, кто имел несчастье повстречаться на его пути. Даже отчаянные смельчаки мгновенно замолкали при виде исполинской фигуры, избегая встречаться взглядом с его единственным глубоко посаженным под кустистой бровью бесцветным глазом.

– Отставить, – дав знак Клоду отойти в сторону, гигант, презрительно оглядев меня с головы до пят, сплюнул прямо на палубу и, указывая на швабру, коротко велел: – палуба подождет, капитан требует тебя к себе.

– Меня?! – я растерянно посмотрела на побледневшего Клода.

Такого расклада мы не учли. Устраиваясь юнгой на судно, я планировала смешаться с остальной командой и, выполняя любую тяжелую работу, ни при каких условиях не попадаться на глаза капитану. После того, как я узнала, кто им является, я лишь сильнее укрепилась в своем решении, но не тут-то было. Любое непослушание и отказ повиноваться могли спровоцировать самые непредсказуемые последствия и лишь еще сильнее привлечь внимание к моей персоне. А это, учитывая, что я – единственная женщина на корабле, могло закончиться крайне плачевно.

– Да, тебя, сопляк, – квартирмейстер коротко кивнул в сторону полуюта, где располагалась капитанская каюта. – Пошевеливайся, пока ноги целы!

Отдав приказ, моряк не стал задерживаться возле тех, кто, по его мнению, этого не заслуживал, и отправился дальше, оставив Клода и меня раздумывать над положением, в котором мы оказались. К счастью, о нашей первой встрече с капитаном мой наставник ничего не знал, иначе ни за что бы не отпустил в логово хищного зверя, для которого проглотить такую мелочь, как я, не составило бы труда. Впрочем, разве у нас был выбор? До ближайшего порта, где мы собирались сойти на берег, путь не близкий, а значит, хотим мы этого или нет, но подчиняться все-таки придется. И чего мне, в конце концов, бояться? В моем теперешнем виде я легко сошла бы за двенадцатилетнего мальчишку, ничем не напоминающего роскошно одетую молодую особу, которую он сначала спас от смерти, а затем смертельно оскорбил на том злосчастном маскараде, после которого вся моя жизнь пошла наперекосяк.

Резко выдохнув, я вскинула голову и, не глядя на старого друга, проговорила:

– Ты иди, Клод, не волнуйся за меня. Я мигом. Только узнаю, зачем меня искали, и сразу же присоединюсь к тебе.

Ох, как же трудно врать тем, кто знает тебя, пожалуй, лучше, чем ты сама себя! Не спуская с меня испытующего взгляда, Клод отошел на пару шагов, а затем, резко вернувшись, прошептал, чтобы не услышал никто из команды:

– Я буду поблизости. Если что-то пойдет не так, кричи, и клянусь, что собственноручно перережу глотку любому, кто посмеет проявить к тебе неуважение.

Именно этого я и боялась. В попытке защитить меня Клод мог погибнуть, а вместе с ним больной Ренард и все мои мечты о свободе. Этого я допустить никак не могла. Дав мысленно слово ни при каких обстоятельствах не выдавать себя, я кивнула и, бодро похлопав друга по плечу, поднялась по ступенькам на полуют, где из-за закрытых дверей капитанской каюты до меня донесся грозный рык ее хозяина: «Ну где этот чертов юнга?! Я самолично вздерну его на рее!»

С трудом сглотнув, я с округлившимися от ужаса глазами робко постучала в дверь:

– Я здесь, капитан. Вы звали меня…

Резко распахнувшаяся от удара ногой дверь едва не слетела с петель, и, не отскочи я вовремя в сторону, вполне могла бы остаться без зубов. В проеме появилась высокая фигура капитана, пребывающего в крайне раздраженном состоянии. Он окинул меня недовольным взглядом и, схватив меня за плечо, втащил в полутемное помещение:

– Где тебя черти носят, бездельник? Почему каюта до сих пор не прибрана? Немедленно уберись здесь и проветри помещение!

И только-то? Облегченно вздохнув, я, не в силах скрыть радостной улыбки, принялась за работу под пристальным взглядом капитана, отчего-то не спешащего выйти и облегчить мне задачу. Напротив, расположившись за небольшим рабочим столом, он с помощью непонятных приборов принялся производить какие-то вычисления и отмечать результаты на разостланной тут же карте. Должна заметить, что любовь к картам у нашего капитана была просто маниакальной. Большие, средние, маленькие – ими были увешаны все стены каюты, как будто капитан собирался проверить на подлинность каждую из них в отдельности.

Само по себе помещение было довольно просторным, и, если бы не сильный страх быть узнанной, я непременно раздвинула бы пошире тяжелые портьеры, наполовину закрывающие собой большие прямоугольные окна, из них наверняка открывался прекрасный вид на безбрежную морскую гладь, по которой грациозно, словно танцуя, двигалась уносящая нас вперед шхуна.

Почти четверть каюты занимали широкая деревянная кровать и довольно-таки большой рундук, в котором наш капитан наверняка хранил несметные богатства, награбленные за годы плавания. Я почти с завистью уставилась на стоявшие на нем серебряный таз и кувшин для умывания, наполненный пресной водой – роскошь, недоступная простым матросам, вынужденным довольствоваться морской водой, которой за бортом было хоть отбавляй. Пресную же они получали только для питья.

Большой обеденный стол, за которым запросто могла бы разместиться дюжина человек, был, как и вся остальная мебель, надежно привинчен к полу и застелен ажурной скатертью, несомненно, принадлежавшей какой-нибудь высокородной персоне, безжалостно обворованной в морском бою. Установленные вокруг стола стулья, как и большое и на вид очень удобное кресло, были обиты полосатой парчой и придавали всему помещению вполне уютный вид.

Старательно пряча лицо, я торопилась покончить с работой и убраться восвояси, когда дверь после стука отворилась, впуская двух матросов, которые, к моему удивлению, принялись подвешивать в дальнем углу каюты еще один гамак. Я пребывала в замешательстве, размышляя над тем, зачем хозяину при наличии кровати еще и гамак, как вдруг увидела в руках одного из матросов свой собственный сундучок с одеждой, купленный прямо перед отплытием и который, по моим расчетам, должен был находиться там, где я его и оставила – в общей каюте на нижней палубе.

– Что это такое? Зачем это здесь? – мысли об осторожности исчезли как пыль, с таким усердием смахиваемая мной всего несколько минут назад.

Но напрасно я ожидала ответа от тех, кому, судя по всему, это было не более известно, чем мне. Вместо них за моей спиной ответил сам капитан:

– Затем, что юнга, как мой личный помощник, должен постоянно находиться при мне, а не заставлять часами разыскивать себя по всему судну. Отныне жить ты будешь здесь, со мной.

Что значит «со мной»? Неужели мой обман раскрыт?

Я резко повернулась и во все глаза уставилась на капитана, на лице которого не дрогнул ни единый мускул, позволяющий понять, что он меня узнал. Напротив, лицо его выражало скуку, не более того.

– Но я…

– Послушай, парень… Как, говоришь, тебя зовут?

– Ша… Шарль, меня зовут Шарль, – едва не выдав себя, поправилась я.

– Вот как, – протянул он, изучающе окинув меня взглядом, от которого я невольно поежилась, – Значит, Шарль?.. Ну что же, Шарль, – он с легким нажимом произнес мое имя, как бы пробуя его на вкус, – я собираюсь проспать не менее двух часов, и на это время ты свободен. Но как только я проснусь, мне понадобится твоя помощь, так что уж будь любезен, не заставляй меня вновь разыскивать тебя по всему кораблю, иначе в следующий раз запру тебя прямо здесь.

– Не буду, – буркнула я, – только…

– Только что?

– Я не могу спать в одной каюте с вами, месье! Я страшно храплю и разговариваю во сне. Прошу вас, позвольте мне вернуться на прежнее место.

– Не можешь? Глупости! Ты останешься здесь, при мне, и точка! Если тебя это успокоит, то я храплю не меньше твоего, а уж сплю так крепко, что и пушкой не разбудишь, не то что какими-то разговорами. Впрочем, если ты настолько стеснителен, то так уж и быть, разрешаю отгородить свой угол ширмой, но о возвращении назад и думать забудь. Ты можешь понадобиться мне в любой момент, и поэтому должен быть постоянно под рукой. В конце концов, это – твоя прямая обязанность, и не вздумай увиливать от нее, не то прикажу выпороть. А теперь помоги-ка мне снять сапоги и отправляйся на камбуз, подкрепись, а заодно передай коку, чтобы к вечеру прислал еды на двоих – для меня и старпома. Хотя, – он искоса посмотрел на меня и добавил: – пусть пришлет на троих, ужинать будешь не на камбузе, а здесь.

Что мне оставалось делать? Демонстрируя послушание, я подошла к присевшему на край кровати капитану и обеими руками схватилась за сапог, стянуть который удалось только с третьей попытки. Стараясь не обращать внимания на колкости, отпускаемые кэпом по поводу того, насколько хилый помощничек ему достался, я, напрягшись изо всех сил, смогла освободить и вторую ногу, после чего поспешила ретироваться вон, пока хозяин не передумал и не решил, что для лучшего сна ему требуется колыбельная.

* * *

Я так торопилась сбежать подальше от этого человека, что не заметила, каким взглядом он пожирает меня в те моменты, когда я этого не вижу. Однако стоило мне только выйти, как всю его сдержанность как рукой сняло.

Проклятье! Ему срочно нужно выпить, а ведь он дал себе слово больше не прикасаться к спиртному. Одному Богу известно, каких усилий ему стоило не сорваться и не подать виду, что узнал ее. Черт, да как же не напиться, если все, о чем он только может мечтать, это схватить в охапку непокорную девицу и швырнуть на койку, чтобы после его безумных ласк она и думать навсегда забыла о Ренарде. Без титула и богатства де Ламмеров тот вряд ли сможет долго интересовать привыкшую к роскошной жизни любовницу, и раз так, то у Патриса есть все шансы привлечь ее внимание к себе. Или нет? Еще одного унижения он больше не вынесет.

Бросив взгляд на слегка покачивающийся в углу гамак, он мрачно улыбнулся: изолировать ее от остальной команды, которая враз могла опознать в ней женщину, было единственно правильным решением. Изголодавшихся по женской ласке матросов сможет остановить только одно: если девица будет принадлежать капитану – единственному богу и хозяину на этом судне. Так что хочет этого прелестная сирена или нет, но еще до конца путешествия она будет есть у него из рук и не признавать никакого другого мужчину, кроме него. Что же касается предателя братца…

Патрис вскочил, в два шага преодолел расстояние от койки до двери и широко ее распахнул. Подозвав вязавшего узлы неподалеку дюжего матроса, он дал ему несколько поручений, после чего, удовлетворенно вздохнув, вернулся в каюту.

Ну что же, несмотря на не слишком удачное начало, богатое на сюрпризы плаванье обещало стать гораздо интереснее, чем он предполагал. Вот сейчас он немного поспит и с ясной головой приступит к осуществлению своего грандиозного замысла.

Глава 29

Очутившись на приличном расстоянии от капитанской каюты, я обессиленно прислонилась спиной к бизань-мачте и медленно сползла вниз, подтянув дрожащие колени к самому подбородку.

Как могло так произойти, что из всех судов, стоявших на якоре, я попала именно на то, на которое не желала бы добровольно попасть ни за какие блага на свете? И почему из всех капитанов мне попался тот, кто одним только своим взглядом заставлял меня дрожать в ледяном ознобе и гореть в жарком пламени одновременно?

От судьбы, как говорится, не уйти, и вместо того, чтобы остаться незамеченной до конца плавания, смешавшись с остальной командой, я теперь вынуждена буду делить каюту с одним-единственным человеком, от которого готова бежать без оглядки так далеко, как это только возможно. Только от мысли об этом внутри поднялся такой жар, что наверняка бы сгорела дотла, не окати меня один из матросов, драющих палубу, ледяной водой.

– Эй, салага, кто разрешил тебе отлынивать от обязанностей? А ну, живо тащи сюда свой тощий зад!

Отплевываясь, я вскочила с места, готовая вцепиться в глотку любому обидчику, лишь бы это избавило от ненужных мыслей и дрожи предающего меня тела. Нас разделяло всего несколько шагов, но преодолеть их я не сумела: Клод, жестко обхватив меня, оттащил назад, пока я не натворила очередной глупости и не выдала себя с потрохами.

– Уймись, горячая голова, и немедленно убирайся отсюда! – прошипел он мне на ухо, прежде чем с силой подтолкнул в сторону камбуза, а сам, повернувшись к задевшему меня матросу, примирительно пошутил: – Оставил бы ты паренька в покое, Ладу. Он теперь при капитане, так что драить палубы придется нам с тобой.

Только Ладу, или как там его звали, успокаиваться не спешил. Не обращая внимания на попытки Клода замять неловкую ситуацию, он, не имея возможности меня догнать, угрожающе крикнул вслед:

– Мы еще не закончили, сосунок! Тебе не удастся долго прятаться за спинами старших. Я тебя достану, слышишь? Достану!

Ох, как же у меня чесались руки преподать урок самоуверенному типу. После непростой победы над Двупалым я чувствовала себя способной справиться хоть с сотней таких, как он, да только как это сделать, не привлекая к себе еще большего внимания команды во главе с капитаном? Дав себе слово обязательно над этим подумать, я, развернувшись, на ходу показала орущему Ладу неприличный знак, которому научилась еще во «дворе чудес», и под дружный хохот свидетелей стычки понеслась в сторону камбуза.

Мокрая одежда сковывала движения, не говоря уже о том, что на свежем морском воздухе я так замерзла, что из-за выбивающих дробь зубов едва смогла передать поручение капитана. Не хватало еще заболеть для полного счастья, вот уж когда потом проблем не оберешься! Первой мыслью было броситься на полубак, чтобы переодеться, но потом я вспомнила, что все мои пожитки по приказу хозяина этого судна перенесены в его каюту, а значит, делать нечего, придется вернуться обратно и найти способ сменить одежду.

Памятуя о том, что капитан собирался выспаться, я осторожно поскреблась в дверь каюты, каждый миг ожидая свирепого рыка. Когда же его не последовало, я осторожно приоткрыла тяжелую дверь и просунула внутрь голову.

Капитан спал. Не раздеваясь и не разобрав постели, он в расслабленной позе развалился прямо поверх покрывала, как если бы был совсем без сил. Подойдя ближе, я невольно залюбовалась благородными чертами его лица, приобретшими некоторую мягкость в полумраке каюты. Сон прогнал с его лица суровость, и оно приняло трогательно беззащитное выражение, меньше всего сейчас напоминающее грозного пирата, которого боялась и боготворила команда. Широкие брови разгладились, тонкая морщинка, пролегающая прежде между ними, исчезла. Я опустила глаза на его губы… и воспоминания о том, какими твердыми и одновременно мягкими они были тогда, на балу, вновь вызвали горячую волну, поднимающуюся от низа живота и распространившуюся по всему телу. Рука, как если бы жила собственной жизнью, сама потянулась к его лицу, и лишь огромным усилием воли мне удалось остановить ее до того, как она коснулась источающей тепло кожи.

Мужчина пошевелился. Боясь вздохнуть, я замерла на месте, прикидывая в уме пути к отступлению на тот случай, если он откроет глаза и увидит меня над собой, но он, что-то неразборчиво пробормотав, перевернулся на бок и, совсем по-детски подложив руку под щеку, вновь погрузился в глубокий сон.

Прислушиваясь к мерному дыханию спящего, я медленно, шаг за шагом попятилась в отведенный мне угол. Нужно было срочно переодеться. Закусив губу, я осторожно приподняла крышку рундучка и вытащила сменное белье. Бросив еще один взгляд на лежащего лицом ко мне мужчину и убедившись, что дыхание его ни разу не сбилось с такта, я, зайдя за гамак и на всякий случай повернувшись к нему спиной, быстро скинула с себя мокрую одежду и натянула сухую. К сожалению, шапочка, промокшая до нитки, была у меня всего одна, поэтому я стянула ее с головы и, хорошенько отжав, повесила сушиться на торчащий из стены гвоздь. Вырвавшиеся на свободу волосы тут же каскадом хлынули вниз, заставив меня уже не в первый раз пожалеть о том, что, поддавшись на уговоры Клода, я не обрезала их, как в прошлый раз, когда впервые очутилась в Париже.

Внезапно я насторожилась. Мне показалось, или дыхание спящего действительно прервалось? Я замерла на месте, прислушиваясь к каждому доносящемуся звуку, но ничего подозрительного так и не обнаружила. Мысленно обозвав себя трусливым зайчишкой, вновь вернулась к прерванному занятию. Сняв с шеи намотанный на нее платок, я, жгутом скрутив волосы на затылке, туго повязала им голову наподобие того, как это делали некоторые матросы. Не имея возможности поглядеться в зеркало, которого в каюте просто не было, мне оставалось довериться лишь собственным ощущениям, которые подсказывали, что выгляжу я, учитывая все обстоятельства, вовсе не так уж плохо.

Осмелев, я подхватила вещи, которые собиралась выстирать и просушить возле окошка в крошечном закутке на нижней палубе, и, вполне довольная собой, поспешила покинуть каюту, собираясь на обратном пути прокрасться в трюм, навестить больного. Но каково же было мое удивление, когда рядом с запертым на замок люком я увидела здоровенного охранника. Напрасно я выдумывала десятки не существующих поручений от кока, которому позарез необходимы были трюмные запасы, все без толку. Угрожая мне плетью-девятихвосткой со стальными крюками на концах, грозный стражник пообещал содрать с меня шкуру, если еще хотя бы раз увидит меня поблизости.

Пришлось не солоно хлебавши возвращаться назад. Все надежды на спасение Ренарда грозили обернуться непоправимой катастрофой.

* * *

Дверь заскрипела за выходящей девушкой, и «спящий» слегка приоткрыл глаза. Будь он проклят, если это оказалось не самым сильным испытанием для его самообладания. Даже когда в бою с берберами он был на волосок от смерти, то и тогда не чувствовал себя столь беспомощным как сейчас.

Итак, план по разоблачению самозванки сработал на все сто. После того, как по его приказу громила Ладу окатил девчонку с головы до ног водой, ей просто не оставалось ничего другого, как вернуться в каюту и найти способ сменить одежду, а Патрису, старательно изображающему крепко спящего, оставалось только сквозь ресницы следить за всеми ее действиями. Но закаленный в боях пират вовсе не был готов к тому зрелищу, представшему его глазам.

Желание поскорее переодеться пересилило чувство самосохранения, и девчонка, уверенная, что ее никто не видит, быстро скинула с себя всю мокрую одежду. Переодевание заняло у нее не более пары минут, но и этого с лихвой хватило для того, чтобы увидеть то, что тщательно скрывало под собой одеяние юнги.

О том, как бела и нежна ее атласная кожа, он успел узнать еще тогда, когда держал в объятиях на балу. Теперь же он мог воочию увидеть то, что было скрыто от людского глаза. Тело богини с невообразимо тонкой талией, красиво контрастирующей с округлыми бедрами и длинными стройными ногами, поражало воображение успевшего повидать немало женской красоты пирата. Девушка полуобернулась и потянулась за грубой рубахой, обнажив высокую, изящной формы, как у фарфоровой статуэтки, грудь.

Стало трудно дышать, лоб покрылся испариной. С силой втянув в себя воздух, Патрис усилием воли делал попытки успокоить взбунтовавшееся тело, но все было тщетно.

Что-то почувствовав, девушка обернулась и замерла, устремив на него испытующий взгляд, под которым он поспешил зажмуриться. Тело тряслось, как в лихорадке, не желая уступать доводам рассудка. Ему оставалось лишь молиться, чтобы она не подошла ближе, иначе он, не выдержав, набросился бы на нее как дикий зверь.

К счастью, она не обнаружила ничего подозрительного и вновь вернулась к прерванному занятию. Патрис расслышал ее облегченный вздох и вновь приоткрыл глаза. Теперь ее тело вновь было надежно скрыто от посторонних глаз под мужской одеждой, но ее волосы… Золотой водопад, спустившийся до самой талии, вновь заставил его изо всех сил стиснуть зубы. О Боже, где ему найти силы, чтобы выдержать это испытание и не испортить игру раньше времени?

Борясь с собой, он так увлекся, что не заметил, как полностью переодевшаяся девушка оказалась возле двери, распахнув которую выскользнула наружу. Только сейчас он смог, наконец, перевести дух. Его богиня наверняка очень спешила навестить заждавшегося любовника, но ее, – Патрис неприятно ухмыльнулся, представляя разочарование и испуг на очаровательном личике, – ждало жестокое разочарование. Рано или поздно прекрасной Шанталь потребуются объяснения, и можно не сомневаться, что она обязательно придет за ними к нему. Придет по своей воле…

Усталость и сон как рукой сняло. Вскочив с койки, превратившейся в самое настоящее орудие пытки, он поправил на себе одежду и, плеснув в лицо воды, чтобы охладить разгоряченную кожу, направился к выходу. Откладывать больше было нельзя, пора нанести пусть и неприятный, но такой необходимый визит младшему братцу. Выглянув наружу и убедившись, что юнги поблизости нет, он зашагал в сторону каюты верного старшего помощника, согласившегося приютить у себя больного.

Саид отворил дверь только после повторного стука. Все еще сжимая в руках кусок влажной тряпицы, он, тщательно убедившись, что за спиной капитана не притаилась пара любопытных глаз, торопливо пропустил его внутрь. Патрис неуверенно замер на пороге, когда, бросив взгляд на узкую койку, увидел беспомощно распростертое тело младшего брата. Не привыкший к суровому морскому климату, изнеженный роскошью Ренард свалился с тяжелейшей горячкой, беспокоившей не только его самого, но и многое повидавшего в жизни помощника.

– Как пленник, Саид? – несмотря на намерение скрыть истинные чувства, Патрис не смог сдержать предательской дрожи в голосе. – Надеюсь, он чувствует себя лучше, чем выглядит? Вид у него паршивый.

О, как бы ему хотелось услышать в ответ, что все хорошо и ему не стоит беспокоиться за жизнь брата, оказавшегося на краю могилы из-за его нелепого желания отомстить. Но Саид только беспомощно развел руками и покачал головой:

– Трудно сказать, раис, – он посторонился, пропуская вперед командира, и только потом, подойдя к изголовью койки, положил влажную ткань на лоб лежащего без чувств больного.

Помощника сильно беспокоила сложившаяся ситуация. Его раис – предводитель, как по-арабски называли капитанов корсарских кораблей, сделал огромную ошибку, доведя несчастного до такого состояния. Несмотря на показное безразличие, он сильно тревожился за больного. Случись что с ним, разве сможет он когда-нибудь простить себя за это? Знакомый с азами врачевания Саид делал все, что мог, чтобы облегчить страдания несчастного и избавить своего капитана от душевных мук, но он не был всесильным, а значит, ему оставалось только уповать на Всевышнего, чтобы с его помощью исцелить пленника и не допустить непоправимого.

Пленник пошевелился. Зрачки сумасшедше задвигались под плотно сомкнутыми веками, в то время как пересохшие губы дрогнули от неразборчивого бормотания. Несчастный пытался что-то сказать, обращаясь к кому-то, видимому ему одному. Он взмахнул рукой, отметая невидимую преграду, и попытался вскочить, но бросившийся вперед Патрис вернул на место сопротивляющееся тело.

Бормотание усилилось, превращаясь в крик отчаяния, когда несчастный сделал попытку вырваться из железных обручей, мягко, но настойчиво удерживающих его на постели:

– Шан-таль! Шанталь… прости меня, любовь моя… Вернись… Я так… виноват… Ты нужна мне…

Патрис отпрянул назад, как если бы увидел привидение, и заскрипел зубами. Нет, он не желал выслушивать откровения младшего братца о том, какие отношения связывают его с золотоволосой сиреной, мысли о которой преследовали его день и ночь. Еще одного удара судьбы он просто не вынесет. Чувствуя потребность вдохнуть полной грудью свежего морского воздуха, капитан, не говоря больше ни слова, выскочил на палубу, оставив Саида, недоуменно смотрящего ему вслед.

Помощник перевел растерянный взгляд на больного. Раис не считал своим долгом делиться тем, кем ему приходится этот несчастный, стоящий одной ногой на краю гибели, но в этом и не было необходимости. Достаточно было взглянуть на обоих, чтобы признать имеющееся между ними кровное родство. Неизвестно, чем близкий родственник капитана так сумел ему насолить, но его смерти он явно не желал, а значит кровь из носа, а больной просто обязан выздороветь.

Кивнув собственным мыслям, Саид с удвоенным усердием принялся за дело.

* * *

Так и не сумев проскользнуть в трюм мимо гиганта-охранника, я, опустив голову, направлялась обратно в каюту капитана, где отныне мне надлежало находиться до конца плавания, когда мое внимание привлек старший помощник, возвращающийся с камбуза с небольшим подносом, на котором стоял дымящийся котелок с горячей водой и лежала пара мешочков с кореньями, которые я видела ранее на полке возле любимого места нашего кока – печи.

Интересно… Здоровенный детина никак не производил впечатления занемогшего. Выходит, все это предназначалось для кого-то другого… Но кого?

Чувствуя, что разгадка головоломки кроется где-то совсем рядом, я осторожно двинулась следом, когда кто-то довольно грубо схватил меня за шкирку, а знакомый суровый голос прошипел в самое ухо:

– Ты совсем из ума выжила? Какого черта ты крадешься за старпомом? Ты хоть представляешь, что они с тобой сделают, если узнают, что ты вовсе не та, за кого себя выдаешь?

Нет, этого я себе не представляла. Да и как я могла, если все мысли были заняты тем, где сейчас Ренард?

– Клод… да пусти ты, черт тебя подери, – вырваться из железной хватки «генерала» было задачей не из легких, но попытаться все же следовало. – Что это на тебя нашло?

– На меня? – наставник так растерялся, что не сумел скрыть удивления. – Да ты бы видела себя со стороны! Обернись, глупая. Здесь около сотни самых отъявленных бандитов, каких только можно себе вообразить. Неужели ты думала, что никто не заметит более чем подозрительного поведения новичка-юнги, всюду сующего свой нос? Я уже битый час наблюдаю за тем, как ты с подозрительным видом нарезаешь круги вокруг охраняемого трюма. Думаешь, никто, кроме меня, этого не заметил? Говори, – Клод встряхнул меня так сильно, что клацнули зубы, – что ты там потеряла и зачем тебе понадобился старпом?

Мне это показалось, или в голосе старого солдата отчетливо слышна ревность? Впрочем, о чем это я? Сейчас важно отделаться от некстати начавшего проявлять любопытство товарища и попытаться хоть одним глазком взглянуть на то, что происходит в каюте старшего помощника, куда он только что вошел, слишком быстро затворив за собой дверь.

Я вдохнула побольше воздуха и приготовилась к длиннющей тираде, из которой должно было следовать, что Клод, не являясь кровным родственником, не имеет права задавать мне подобные вопросы, когда сверху послышался гневный окрик:

– Тысяча чертей! Где дьявол носит этот бесполезный мешок с костями, именующий себя моим юнгой? Ну-ка живо разыщите мне этого бездельника!

Подскочив от неожиданности на месте, я, обдав гневным взглядом товарища, вырвалась из по-прежнему удерживающих меня на месте рук и, не произнеся больше ни слова, ринулась на зов.

– Я здесь, капитан. Вы звали меня?

Капитан был явно не в духе. Велев немедленно заняться приготовлениями к ужину, к которому, как я знала, должен был присоединиться и старпом, он вернулся в каюту, громко хлопнув дверью перед самым моим носом. Приободрившись и с трудом скрывая свои чувства, я побежала исполнять приказ начальства, тщательно продумывая варианты совершения набега на каюту помощника, пока он будет занят сытной трапезой и, как я надеялась, приятной беседой со своим командиром, но, к несчастью, все вышло совсем иначе. Словно задавшись целью не отпускать меня ни на шаг от своей драгоценной персоны, капитан, вопреки всем надеждам, повелел мне прислуживать им за столом, а затем тщательно проследил, чтобы я съела все содержимое своей тарелки, мотивируя это тем, что юнга на его корабле должен быть сильным и ловким, а не мелким задохликом, на которого не позарится даже смертельно голодная акула.

Что мне оставалось делать? Пришлось подчиниться. Под пристальными взглядами мужчин я вынуждена была съесть все до последней крошки, запив остро приправленное блюдо полным бокалом вина, щедро поднесенного мне капитаном. Да, разгоревшийся от специй пожар потушить удалось, но что прикажете было делать с огнем, вспыхнувшим внутри меня от хмельного вина?

Жар, густой и невыносимый, мгновенно охватил ставшее непослушным тело, окрасив щеки неестественно ярким для юноши румянцем, что, разумеется, не могло остаться незамеченным для остальных участников вечерней трапезы. Под их внимательными взглядами я, пошатываясь от почему-то резко усилившейся качки судна, пробормотала какие-то нелепые извинения и выскользнула наружу, несколько оскорбленная громким хохотом, раздавшимся мне вслед.

Черт! Они смеялись надо мной! В другое время я ни за что не упустила бы возможность вернуться назад и разобраться в причине столь бурного веселья, но только не сейчас, когда перед глазами шли круги и меня не слушалось буквально все, вплоть до ставшего ватным языка.

Подбежав к ближайшему борту, я перегнулась вниз, радуясь ледяным брызгам, освежающим лицо и охлаждающим жар. Постепенно туман в голове начал проясняться. Крепко держась за перила, я начала приподниматься, когда где-то справа пророкотал показавшийся знакомым голос:

– О, вы только поглядите, кто почтил нас своим присутствием! Да это никак тот самый клоп, которому я обещал при следующей встрече переломать все кости. Ну все, ты попал, сосунок!

Ладу! Проклятье, я совсем позабыла о нем и его угрозах. Это и немудрено, ведь с недавних пор все мои мысли были заняты абсолютно другим человеком.

Выпрямившись, я утерла рукавом мокрое лицо и оглянулась в поисках спасения, но Клода, выполняющего какое-то поручение, как назло, нигде поблизости не было, а вместо него, привлеченные громко выкрикиваемыми угрозами, к нам со всех сторон стали подтягиваться другие члены экипажа, рассчитывающие этим вечером получить свою порцию развлечений.

– Правильно, Ладу! Покажи этому недомерку, почём фунт лиха! Всыпь ему как следует! За борт его! На рею! – неслось отовсюду. Предложения были самыми разнообразными, одно кровожаднее другого, и никому в голову не пришло заступиться за несчастного «мальчишку», который просто не в состоянии был дать отпор более сильному противнику.

Громила, чувствующий поддержку товарищей, расхохотался. Довольно потирая руки в предвкушении легкой победы, он двинулся ко мне… и тут же пожалел об этом – невероятный по силе удар свалил его на жесткие доски палубы прямо к моим ногам. Еще не веря в собственное спасение, я подняла глаза и увидела налившееся кровью лицо капитана, стоявшего со старшим помощником, потирающим правый кулак. Это он, наверняка по приказу своего командира, решил провести профилактические меры по утихомириванию разбушевавшегося члена команды.

– Я не желаю знать причины, по которой вы решили учинить расправу над моим юнгой, но все причастные, можете не сомневаться, будут сурово наказаны, – капитан обвел жестким взглядом всех собравшихся и остановился на мне. – Немедленно возвращайся в каюту и не смей носа казать без моего разрешения, – скомандовал он, и впервые мне не захотелось с ним спорить. Опустив голову, я поплелась обратно как побитая собака, когда следующая фраза капитана заставила меня замереть и насторожить уши.

– А этому, – он презрительно кивнул в сторону пытающегося подняться Ладу, – пять ударов девятихвосткой и привязать к мачте до утра.

– Но, капитан, – посчитал своим долгом вмешаться квартирмейстер, – до утра он просто не протянет. Может, хватит и пары часов?

– Нет, – отрезал капитан, – до утра и точка! Никто на моем корабле не смеет обижать тех, кто слабее и находится под моим личным покровительством. Выполняйте приказ!

Это было уже слишком. Я не имела представления о том, к насколько серьезному наказанию приговорил капитан несчастного матроса, но, судя по понурым лицам, еще заметным в опустившихся сумерках, речь шла о чем-то очень серьезном. Решив предотвратить непоправимое, могущее произойти из-за меня, я попыталась вмешаться.

Быстрым шагом преодолев разделяющее нас расстояние, я обратилась к командиру, ненавидя саму себя за умоляющие нотки в дрожащем вопреки воле голосе:

– Капитан, прошу вас, отмените решение. Клянусь, что Ладу ни в чем не виноват. Это была просто шутка…

Но напрасно я рассчитывала на снисхождение типа, которому не было знакомо чувство сострадания. Злобно стрельнув в меня глазами, он грозно рыкнул:

– Немедленно убирайся отсюда, иначе составишь ему компанию!

Делать нечего, пришлось подчиниться. Виновато посмотрев на Ладу, чье лицо выражало лютую ненависть, я растерянно пожала плечами и поспешила уйти.

Господи спаси! Моё решение бежать из Франции было, кажется, куда большей ошибкой, чем я себе представляла. На пиратском корабле моя честь и моя жизнь оказались в гораздо большей опасности, да только бежать отсюда было некуда. На многие лье вокруг простиралось необъятное Средиземное море.

Глава 30

Уснуть той ночью так и не удалось. Тревожные мысли не давали покоя, как и присутствие капитана, мирно спящего в своей постели. Кого-кого, а его, похоже, ничуть не волновало то, что он практически приговорил к смерти человека, и за что? За угрозы! Да как же так можно? Неужели у него совершенно нет сердца?

Вынужденная спать при полном маскараде, умирая от жары, я не переставая крыла про себя всеми известными ругательствами виновника своих бед, из-за которого вынуждена была мириться со столькими неудобствами. Тщетно промаявшись до самого рассвета, я, как только чуть-чуть посветлело, поспешила выбраться из превратившейся в камеру пыток каюты на свежий воздух.

Из страха перед жутким образом покойника, висевшего привязанным к мачте, я все не решалась поднять глаза вверх, когда кто-то опустил тяжелую руку на мое плечо. Резко дернувшись, я встретилась глазами с незнакомым матросом, не пытающимся скрыть лютой ненависти во взгляде:

– Из-за тебя, щенок, чуть не погиб мой товарищ, не раз спасавший в боях мою шкуру, – он с такой силой толкнул меня, что я, не удержавшись, перелетела через свернутые канаты и, больно ударившись спиной, тяжело рухнула на палубу.

Едва обретя способность дышать, я попыталась вскочить, когда новый удар по ребрам вновь отправил меня в прежнее положение, а обидчик, мерзко ухмыляясь щербатым ртом на давно немытой и небритой физиономии, низко склонился надо мной и угрожающе прошептал, обдавая зловонным дыханием:

– Не думай, что каждый раз сможешь выходить сухим из воды. В прошлый раз тебе повезло, но однажды рядом с тобой не окажется никого, и тогда…

– А ну отойди от мальчишки, – раздался голос Клода, и он, рванув матроса за ворот куртки, отбросил его на несколько шагов в сторону. – Ты в порядке? – в тревоге и волнении склонился он надо мной, в то время как его руки ощупывали мое многострадальное тело на наличие новых следов побоев и ссадин.

– Д-да… кажется, да, – все еще не обретя способности нормально соображать, ответила я. Опираясь на участливо подставленную руку, я попыталась встать, но сильная боль в ушибленных ребрах заставила меня вновь сложиться пополам. – Ох!

Рядом довольно загоготал тот самый матрос, по вине которого я очутилась в подобном положении:

– Это тебе за Ладу, сопляк! А ты, Люпен, – он злобно зыркнул на моего защитника, – еще раз попробуешь мне помешать, и можешь считать, что ты уже труп, понял? – он красноречиво провел ребром ладони по своему горлу, давая понять, как именно поступит с тем, кто осмелится перейти ему дорогу.

Стиснув зубы, Клод попытался вскочить, чтобы преподать урок зарвавшемуся забияке, но я его удержала, схватив за рукав одежды.

– Оставь его, Клод, пусть идет, – с трудом шевеля губами, выдавила я, – Лучше помоги мне встать, пока никто не заметил произошедшего и не доложил капитану. Еще одной смерти по моей вине я просто не перенесу.

– О какой смерти ты толкуешь? – бережно подхватив, Клод вопросительно уставился на меня. – Если ты о Ладу, то этот черт оказался не по зубам даже морскому дьяволу, раз тот не смог забрать его душу с собой в адскую пучину, где ему самое место.

– Так он жив?! – радость от сознания того, что не стала причиной гибели пусть и такого животного, как Ладу, захлестнула с такой силой, что я, забывшись, выпрямилась, отчего из груди вырвался новый стон. – Черт, как же больно!

– Я убью его, – мрачно пообещал Клод, осматриваясь в поисках успевшего ретироваться противника. – Тебе не нужно было меня удерживать.

– Нет, нужно было. Вспомни, как мы собирались превратиться в невидимок на большом корабле и незаметно выбраться на берег во время первой же остановки. Как по-твоему, все идет по плану? Сколько еще раз мне нужно привлечь к себе внимание, чтобы хоть одна корабельная крыса догадалась о том, что я не та, за кого себя выдаю? Нет уж! Что бы ни случилось, на этот раз я сделаю все, чтобы наша тайна не раскрылась, и если для этого понадобится безвылазно просидеть до конца путешествия в капитанской каюте, поверь, я это сделаю.

Да, обещать всегда гораздо легче, особенно когда не знаешь об очередном сюрпризе, который собирается преподнести тебе негодница-судьба. Так и я, приняв решение добровольно заключить себя под стражу, чтобы случайно не раскрыть инкогнито, понятия не имела о том, что очень скоро от всей конспирации не останется и следа, и мне придется лицом к лицу столкнуться со страхами, которых я всеми силами пыталась избежать…

Прошло больше недели с тех пор, как в поисках лучшей участи мы покинули переставший быть родным берег Франции, предпочтя общество убийц и воров на пиратском судне сказочным красотам Версальского дворца. Все это время я, верная своему слову, практически не покидала относительно безопасной территории капитанской каюты, превратив себя в добровольную узницу. И если поначалу перспектива жизни бок о бок в одном помещении с капитаном страшила меня не меньше, чем участь королевской любовницы, то постепенно все мои страхи исчезли без следа: капитан оказался не самым неприятным в мире соседом, предпочитающим почти все время проводить на мостике, спускаясь вниз только для того, чтобы наспех перекусить и проспать мертвецким сном до следующей вахты.

Постепенно я привыкла к его мерному дыханию на другом конце помещения и осторожным, крадущимся шагам, когда он, словно боясь ненароком прервать мой сон, тихонько выскальзывал наружу, вполголоса отдавая команды находящимся поблизости членам экипажа. Правда, иногда, когда он думал, что я этого не замечаю, он задерживался возле моего гамака, и тогда сквозь опущенные ресницы я ловила на себе его задумчивый изучающий взгляд, прежде чем он накрывал меня соскользнувшим во время сна на пол пледом и спешил отойти прочь.

Неприятно признаваться, но его забота о «простом юнге» импонировала мне, будя в глубине души те чувства, которые я ни в коем случае не желала бы испытывать. Для того, чтобы окончательно не размякнуть и не сознаться самой себе в том, о чем потом, уверена, непременно пожалею, я каждый раз мысленно напоминала своему глупому сердцу о судьбе несчастного графа де Ламмер, наверняка погибшего по вине капитана от болезни в темном и холодном трюме, так и не дождавшись необходимой помощи.

С Клодом мы виделись редко, его мало заботила жизнь Ренарда, к которому он не испытывал иных чувств, кроме презрения, зато его интересовало все, что касалось Ладу и его дружков, так и не сумевших забыть обид, пусть и ненароком нанесенных мной их главарю. Превратившись в тень, Клод денно и нощно не выпускал их из виду, надеясь вовремя обнаружить грозящую мне опасность и предотвратить ее до того, как произойдет что-нибудь непоправимое.

Новый день выдался на редкость безоблачным и ясным. Ближе к полудню шхуна под управлением опытного капитана мирно скользила по зеркальной поверхности водной глади, изредка нарушаемой то тут то там резвящейся рыбой, не слишком озабоченной летающими в небе альбатросами, зорко высматривающими в воде добычу пожирнее. Под предлогом очередного приступа взбунтовавшегося желудка я осталась в каюте в одиночестве, проводя большую часть времени возле открытого иллюминатора, с детским любопытством и восторгом следя за тем, как летящие низко над водой птицы резко пикировали вниз и, подхватив цепкими когтями извивающуюся и крайне недовольную тем, что ее выловили из привычной среды рыбину, несли ее куда-то в сторону, где наверняка ждали своей порции еды их детки. Даже животным и птицам было куда возвращаться, но только не мне. Не имея четких планов на жизнь, я плыла в незнакомую страну, даже приблизительно не представляя, что могло меня там ожидать.

Внезапно мирную тишину нарушили истошные крики кого-то из команды:

– Судно по правому борту!

Такое предупреждение могло означать что угодно – от грозящей нам смертельной опасности до легкой добычи, самой плывущей в руки. Поэтому, побросав дела, команда, в том числе и я, вмиг позабывшая о собственном решении превратиться в невидимку, бросилась к поручням, чтобы воочию убедиться в том, что впередсмотрящий не стал жертвой галлюцинаций.

На отдаленном расстоянии действительно показалось двухмачтовое судно, движущееся в нашу сторону, но кому оно принадлежало, рассмотреть никак не удавалось: все опознавательные флаги были спущены. Это было крайне неосторожно со стороны неизвестного экипажа, так как судьба несла их навстречу пиратскому судну, команда которого, предвкушая знатную заварушку, принялась делить добычу еще до того, как оно приблизилось на расстояние пушечного выстрела.

Испытывая невероятную жалость к тем, кто по собственной воле на всех парусах несся навстречу своей гибели, я посмотрела в сторону шкафута, на котором с подзорной трубой у глаз застыла знакомая высокая фигура. Не двигаясь, капитан несколько минут следил за не сбавляющим хода судном, видимо, принимая какое-то решение, а мы, затаив дыхание, ждали его команды. Но вот он повернулся к помощнику и коротко велел:

– Два румба на правый борт! Подобрать главный парус на полтора фута, Саид, так пойдем быстрее. Держать ровнее!

– Есть, капитан, – с готовностью отозвался помощник и тут же передал его приказ матросам. – Эй, шевелитесь там, на квартердеке!

Все вокруг завертелось, закружилось, казалось, шхуна ожила и сейчас жила собственной жизнью, не зависящей от людей. Все были настолько поглощены предстоящей схваткой, что перестали замечать меня. Даже Ладу, который прежде ни за что не упустил бы возможности дать мне пинка и пригрозить страшной смертью, пробежал мимо так, как будто и не видел вовсе.

– Открыть порты! Пушки вперед! – продолжало раздаваться вокруг. – Ждать команды!

Расстояние до судна быстро сокращалось, и вот, казалось бы, все, о чем только можно мечтать, тут, совсем рядом… Но что-то было чертовски не так… Я, конечно, не обладала ни положенными знаниями, ни навыками ведения морских сражений, но даже мне было понятно, что уж слишком все подозрительно тихо и легко. Так просто не должно было быть.

Похоже, те же мысли одолевали и капитана, не выпускающего из рук подзорной трубы и сосредоточенно пытающегося разглядеть малейшие признаки жизни на приближающемся с большой скоростью судне, чья палуба была залита кровью и усеяна мертвыми телами, над которыми уже начали кружить морские стервятники, чувствующие возможность поживиться.

– Приготовиться! Стрелять по команде! Ог…

Страшный удар сотряс шхуну, но вовсе не с той стороны, с которой ожидалось. Не предвидя ничего подобного, я не удержалась и растянулась на палубе, оглушенная, растерянная. Одна из пушек откатилась назад на мостки, так и не произведя ни единого выстрела. Новый удар сильнее прежнего… и вот я, тщетно пытающаяся подняться, вновь беспомощно лежу внизу.

Все потонуло в душераздирающих криках, стонах раненых и удушающем запахе пороха. Нам хватило нескольких мгновений, чтобы понять: это была ловушка, и мы только что, как наивные мышата, глупо угодили в нее, польстившись на бесплатный кусочек не слишком свежего сыра.

* * *

Рычание вырвалось из горла Патриса, когда он понял, что его, грозного капитана пиратского… нет, каперского судна, провели, как неопытного мальчишку. Ну конечно! Он же не раз слышал рассказы бывалых моряков о кораблях-призраках, используемых берберами в качестве отвлекающей приманки для жаждущих наживы судов. Команда таких кораблей безжалостно вырезалась и отправлялась на корм рыбам. В живых оставляли лишь нескольких несчастных, доживающих свои последние часы среди мертвых товарищей. Им-то и поручалось вести судно прямиком к кораблю, который разбойники планировали захватить. И пока команда «Смерча» наивно полагала, что с легкостью сможет захватить в качестве трофея скоростное судно, другой вражеский корабль с вооруженными до зубов кровожадными дикарями подошел с той стороны, с которой его совсем не ожидали. Он шел только на нижних парусах, поэтому его не было видно до тех пор, пока не стало слишком поздно, и сейчас с помощью всех своих десяти пушек пытался вывести из строя шхуну Патриса и заставить ее команду сдаться.

Очередной залп был вверх, по одной из мачт. Вылетевшая из жерла пушки цепь с грузом на концах обвилась вокруг фок-мачты, заставив ее сильно накрениться и рухнуть вниз, погребая под собой тех, кто не успел увернуться и остался под обломками.

Окинув беглым взглядом свое детище и оценив повреждения, машинально прикидывая шансы на удачный исход в сложившейся ситуации, Патрис сбежал на шканцы и, перекрикивая шум, принялся раздавать команды:

– Марсовы на двенадцать часов! Держать курс! Поставить еще одного человека к штурвалу! Поднять флаг! Стрелки, приготовиться!

Растерявшаяся было команда воспряла духом и бросилась в точности выполнять все приказы своего предводителя. Тут и там мелькали знакомые лица, сосредоточенные на одном: не позволить врагу захватить их в плен.

– Утопим их в море! Скормим их рыбам!..

Капитан ободряюще хлопнул по плечу пробегающего мимо матроса и повернулся к верному помощнику:

– Саид, подойдем ближе к ним. Еще ближе… Открыть порты! Пушки к бою!

– Есть!

– Держать курс! Огонь!

Шхуну тряхнуло с такой силой, что оставалось только удивляться тому, как она еще оставалась цела. Вокруг разверзся настоящий ад. Раздавались команды, все взлетало в воздух. И среди всего этого сумасшествия Патрис, случайно бросив взгляд вниз, увидел знакомую тоненькую фигурку, замершую посреди царящего хаоса, грозящего попросту смести ее за борт.

«Проклятье! Что она здесь делает?» – действия опережали мысли. Не думая о себе, позабыв о людях, ждущих его дальнейших приказов, он бросился к испуганно озирающейся девушке и, схватив за руку, грубо подтолкнул в сторону каюты:

– Вон отсюда! Немедленно! Запрись хорошенько и не высовывайся! Мистер Янгблад, – окликнул он пробегающего мимо боцмана, дающего последние указания стрелкам, – проследите за тем, чтобы глупый мальчишка в точности исполнил мой приказ и не смел появляться снаружи!

– Есть, капитан! – если боцман и был удивлен странной просьбой капитана, то никак не показал своих чувств. Схватив упирающегося юнца за шиворот, он потащил того на полуют.

Теперь можно было сосредоточиться на противнике и дать ему достойный отпор. Мгновения хватило для того, чтобы оценить обстановку и отдать следующий приказ:

– Возьмем их тепленькими! Держать ровнее! Огонь!

Два корабля, разом паля из всех орудий, подошли друг к другу так близко, как двое влюбленных, встретившихся после длительной разлуки и не имеющих сил разорвать столь желанные объятия. Оба судна получили сильные повреждения, но только одно из них могло выйти победителем из смертельной схватки.

– Бросай крюки! На абордаж!

Дреки и «кошки» полетели с обеих сторон, видимо, капитан вражеского судна также был настроен на серьезную победу в рукопашном бою. И вот уже на борту шхуны завязалась самая настоящая схватка.

Силы были неравны. В отличие от многочисленной и хорошо обученной команды неприятеля, половина экипажа Патриса состояла из ни разу не нюхавших пороха новичков, в эту минуту испуганно жмущихся под натиском противника. Сражаясь сразу с двумя нападавшими, Патрис легко отбил их атаки и, поразив серией ударов, бросился в самую гущу сражения. Теснимый противниками к грот-мачте и отчаянно отбивающийся, он, как в замедленном сне, увидел, как один из нападающих занес над его головой боевой топорик. Понимая, что не успеет увернуться, он приготовился ощутить смертельный удар по темени, как вдруг мавр, неловко дернувшись, с выпученными от изумления глазами крякнул и, выронив оружие, повалился прямо к его ногам, захлебываясь собственной кровью из-за вонзившегося в горло кинжала. Заколов другого соперника, Патрис потрясенно уставился туда, откуда неожиданно пришла подмога, и, к собственному удивлению, встретился взглядом с юнгой, которому еще совсем недавно велел запереться внизу. Коротко кивнув, спасительница лихо развернулась и, почти не глядя, нанесла удар ногой в живот подбирающемуся сзади противнику, заставив его отлететь на несколько шагов назад. Страх за жизнь глупо рисковавшей собой безоружной девушки сковал сердце, но только на какое-то мгновение, потому что все увиденное в следующий миг повергло Патриса в шок. Ничуть не испугавшись преградившего ей путь исполина с огромной абордажной саблей в руках, девушка, кувыркнувшись вперед, ловко подхватила с палубы оружие какого-то павшего матроса и с видом заправского забияки бросилась в бой. Грамотно парировав удар, который наверняка раскроил бы ей череп, не отклонись она вовремя в сторону, юнга резко нырнула вниз и вонзила саблю в бок противника. Никакой растерянности, паники или слез. Одолев врага, девчонка продолжила сражаться, заряжая соратников бьющей через край энергией и подстегивая своим примером.

Она умело нападала и отражала удары, сражаясь иногда сразу с несколькими противниками, вооруженными тесаками и абордажными пиками. Старавшийся не упускать ее из виду Патрис не мог сдержать восхищения от силы духа, содержащегося в этом хрупком и женственном с виду теле. Воодушевленный азартом девушки, он с удвоенным пылом кинулся в бой, очень скоро оказавшись спина к спине с юной воительницей, продолжающей проворством и натиском ошеломлять нападающих, так до конца и не осознавших, что с ними произошло, когда они падали на скользкую от льющейся крови палубу, испуская последний вздох. Бросаясь в гущу сражения, она, казалось, и не думала о собственной жизни, рубя направо и налево и защищая товарищей.

«Шанталь, берегись!» – донеслось справа, и чья-то широкоплечая фигура заслонила собой девушку за мгновение до того, как раздался выстрел и пуля, предназначавшаяся ей, вонзилась в спину защитника. Мужчина дернулся, но прежде, чем упасть, еще успел по инерции развернуться и пронзить сердце мавра длинной шпагой.

– Клод! – душераздирающий вопль вырвался из груди юнги, когда она, пренебрегая опасностью, метнулась к защитнику и опустилась перед ним на колени.

Времени разбираться в природе отношений, связывающих этих двоих, не было. Дав себе слово разобраться в этом после того, как все закончится, Патрис, пользуясь короткой передышкой, которую смог получить, убив очередного противника, оглянулся, оценивая шансы на победу. Вдохновленные примером новички больше не боялись, а смело рвались в бой, тесня противников к борту и сбрасывая их в воду.

Увидев поблизости рубящегося насмерть Саида, Патрис, перекрикивая гвалт, велел:

– Взорвать их мачты! Как рванет, расцепить корабли!

Саид, всегда с полуслова понимающий замыслы капитана, дал условный знак двоим матросам, которые, привязав к поясам мешочки с порохом, принялись карабкаться по вантам вверх. Мачт у вражеского корабля было три, как и у «Смерча», и требовалась максимальная сноровка для того, чтобы в точности выполнить приказ капитана.

Однако противник разгадал намерения пиратов, и вот уже сраженный брошенным с расстояния топориком один из матросов беспомощно повис на вантах головой вниз. Ситуация грозила обернуться необратимой катастрофой. Но прежде, чем тесня очередного противника, Патрис успел отправить вместо погибшего другого бойца, знакомая отчаянная фигурка с проворством обезьянки принялась карабкаться вверх. Закрепив на талии пояс с порохом, снятый с погибшего, она продолжила восхождение до нужной точки, не замечая огромного мавра с ножом в зубах, двинувшегося следом за ней. Сердце ухнуло в груди, когда Патрис увидел, в какой опасности оказалась девушка, и он пропустил удар, вследствие чего клинок противника вонзился ему в предплечье. Ужас охватил все его естество, когда он увидел, насколько близко подобрался враг к юной амазонке. Еще совсем чуть-чуть, и прекрасные изумрудные глаза закроются навсегда…

Превозмогая боль, Патрис разделался с наседавшими и бросился на выручку, но его опередил меткий выстрел, от которого мавр с разможжённой головой сорвался с вантов и полетел в воду. Проследив за тем, откуда стреляли, Патрис с изумлением и некоторым облегчением увидел Ренарда, прислонившегося к одной из перегородок и все еще сжимающего в руке дымящееся оружие. Вложив все свои силы в выстрел, он на ослабевших ногах упал на палубу, выронив ставший бесполезным мушкет.

Теперь оставалось дело за малым: добровольцам нужно было с помощью канатов перебраться на вражеское судно и закрепить на уцелевших мачтах принесенный порох, что они с блеском и выполнили. Дождавшись, когда они окажутся на безопасном расстоянии, Патрис скомандовал:

– Рубите концы! Стрелять по моей команде! Раз, два… огонь!

Раздавшийся взрыв положил конец битве, унесшей многие жизни как в стане врага, так и в команде «Смерча». Захватив судно с уцелевшей командой, капитан Патрис в очередной раз смог выйти победителем из смертельной схватки с самой судьбой.

Глава 31

Все еще крепко сжимая в руке подобранный смертоносный кусок стали, я обессиленно опустилась прямо на сырую палубу. Медленно обводя взглядом окружающий погром, я все еще никак не могла поверить в то, что кошмар, наконец, закончился. Взгляд уперся в лежащее прямо передо мной тело человека, который еще совсем недавно жил, дышал, ел, спал… А сейчас он бездыханный распластался в луже крови с остекленевшим взглядом широко распахнутых глаз, устремленных в небеса. И это я… я отняла у него самое дорогое – жизнь.

Руки задрожали. С отвращением отбросив от себя саблю, я закрыла ладонями лицо. «Я не убийца! Я вынуждена была спасать свою жизнь!» – хотелось кричать мне, но из груди не вырвалось ни звука. Я больше не была невинной жертвой обстоятельств, а превратилась в хладнокровного монстра, с легкостью лишая жизни всех, кто стоял на пути. И самым страшным было то, что я получала мрачное удовлетворение от сознания, что отныне сама являюсь хозяйкой собственной судьбы, способной постоять за себя с оружием в руках.

Постепенно состояние шока стало проходить, дрожь в теле унялась, а вместе с этим пришли воспоминания, выворачивающие наизнанку все существо: выстрел – и друг, заслоняющий меня собой от пули.

«Клод! Где же он?» – я вскочила на ноги и принялась озираться по сторонам, высматривая в толпе знакомую фигуру. Перешагивая через трупы, я искала его среди живых. «Нет, с Клодом ничего не могло случиться. Он просто устал и сейчас где-то отдыхает… Вот сейчас загляну на камбуз и наверняка встречу его там…»

Расталкивая всех, кто стоял на моем пути, и не замечая странных взглядов, провожающих меня, я, борясь с нарастающей паникой, носилась по судну, когда услышала слабое:

– Шанталь…

Всего мгновение я остолбенело смотрела на тянущуюся ко мне руку, чей обладатель лежал в луже собственной крови в двух шагах от меня, а затем с криком, вырвавшимся из самых недр естества, рухнула перед ним на колени.

– Нет! Клод, пожалуйста, не шути так со мной! Ну же, поднимайся, старый ворчун, ты простудишься и заболеешь. Да вставай же ты, мешок с навозом, ну же!

Напрасно я пыталась достучаться до своего единственного друга и учителя. На бесполезные попытки заставить его подняться Клод лишь грустно улыбался и смотрел на меня так, как если бы хотел запечатлеть мой образ в памяти перед долгой дорогой.

– Шанталь… прости меня… Мне так жаль…

– Клод Люпен! Хватит изображать из себя умирающего. Мы это уже проходили, помнишь? В Шатле.

– Я люблю тебя, девочка… Всегда любил…

– И я тебя люблю, Клод. Ну же, пожалуйста, вставай… Клод…

Чья-то рука опустилась на мое плечо и ободряющего его сжала:

– Его больше нет, Шанталь. Ваш друг уже далеко, и его не вернуть. Вам нужно успокоиться…

– Нет! – грубо оттолкнув помощь ненужного утешителя, я схватила Клода за грудки. – Не смей, слышишь? У меня больше никого не осталось, так что даже не думай оставлять меня одну! Именем «Короля Тюн» я приказываю тебе, генерал Люпен!.. Ты не смеешь! Ненавижу тебя! Ненавижу!..

Отчаяние тяжелым камнем тянуло вниз, сил больше не осталось, я, рыдая, крепко обняла начинающее остывать тело единственного близкого человека. Не обращая внимания на кровь, я прижалась головой к его груди, в которой навсегда остановилось преданное и любящее сердце.

* * *

Он выиграл эту битву и, помимо двух кораблей, стал обладателем ценных трофеев, хранящихся в пяти больших сундуках на борту одного из судов. Но только почему он чувствует себя неудачником, потерявшим нечто более важное?

Переодевшись по случаю победы в парадный камзол алого цвета, под крики ликующей толпы Патрис торжественно ступил на шкафут. Из-за ранения одна рука покоилась в перевязи из черного шелкового платка. Опираясь здоровой рукой на резные перила, он обратился к своей команде:

– Друзья мои! Сегодняшний день ознаменовался тем, что все мы стали свидетелями невероятной доблести и храбрости, которые, вкупе со сплоченностью и боевым духом, помогли одержать победу в битве с противником, численно превосходящим наши силы. Несмотря на то, что многие впервые участвовали в бою и до сих пор не держали в руках оружие, вы смогли доказать, что вы не какие-то жалкие неудачники, отбросы общества, каковыми нас считает ни разу не нюхавшая пороху жалкая знать, а настоящие мужчины, воины, чья жажда жизни и воля к победе способны творить настоящие чудеса. И я счастлив, что по воле небес удостоился чести сражаться бок о бок с вами! С победой вас, друзья!

– Гип-гип ура! Гип-гип ура! Гип-гип ура! Да здравствует капитан! Слава капитану Патрису! Ура! – в небо взлетели десятки шапок, чьи обладатели, несмотря на ранения, воодушевившись словами своего предводителя, тут же принялись строить планы по захвату новых судов.

Патрис, в отличие от своих людей, о новых боях сейчас и не думал. Кивнув помощнику, который, к вящему восторгу команды, велел выкатить на палубу один из небольших дубовых бочонков с вином, чтобы отпраздновать победу, он задумчиво спустился на полуют.

К слову сказать, на любом судне, вопреки расхожему мнению, царил сухой закон, и алкоголь был строжайше запрещен ввиду того, что перепившаяся команда вполне могла устроить беспредел – перебить друг друга, или, что еще хуже, потопить корабль. Кроме того, как известно, алкоголь вызывал обезвоживание, что при дефиците пресной воды могло привести к крайне печальным последствиям. Нетрудно представить, как было воспринято решение капитана его людьми. И неважно, что вино в принудительном порядке разбавлялось водой, каждый был рад поднять свой стакан за здоровье капитана и его помощника.

Все пленники были надежно скованы цепями в трюме. Несмотря ни на что, Патрис уважал религиозные взгляды мавров, которые в большинстве своем были мусульманами. Их вера запрещала хоронить покойников после заката, и если кто из них умирал утром или в дневные часы, то должен был быть погребен в тот же день. Поэтому решение об их участи было отложено до завтра, хотя при любом раскладе – будут ли они выброшены за борт или повешены на реях, итог все равно был один: смерть. Проявлять милосердие к противнику – излишняя роскошь, которую капитан пиратского корабля во избежание проблем на судне просто не мог себе позволить.

Лишь на миг задержавшись возле собственных апартаментов, где сейчас приходила в себя пережившая глубокое потрясение девушка, он продолжил свой путь и, распахнув дверь каюты Саида, остановился возле койки, на которой, истратив все свои силы, полулежал его понемногу выздоравливающий брат.

– Ренард, нам нужно поговорить…

– Знаю. Я давно ждал этого, брат…

Патрис приподнял бровь. Вот как? Выходит, не одного его мучили подробности предстоящего разговора. И нравится ему или нет, оттягивать момент дальше нельзя, беседу нужно было начать.

– Гм, – прокашлявшись, Патрис внимательно посмотрел в точно такие же, как у него самого, глаза, – как вам уже, наверное, известно, его величество король всемилостивейшею волею своей восстановил меня в правах на наследство и вернул все, чем вы с вашей матерью пытались незаконно завладеть. Отныне вам не удастся злоупотреблять привилегиями, положенными графу де Ламмер, и придется начать жизнь заново где-нибудь на островах, где о ваших злодеяниях никто не узнает.

– Да, мне это известно, брат. И должен сказать, что несказанно рад за вас. Признаться, никогда не желал того, что не принадлежит мне по праву, и делал все возможное, чтобы убедить матушку в бесполезности ее притязаний. Что же касается новой жизни, – Ренард сделал небольшую паузу, прежде чем продолжил свою мысль, – то как бы вы сейчас ни пытались отрицать наше родство, я имею основания заявить, что склонность к авантюрам и приключениям у нас с вами в крови. В общей крови. Если позволите, я хотел бы присоединиться к вашему братству и вести вольную жизнь пирата, как всегда представлялось в моих мечтах.

Патрис этого не ожидал. Приготовившись к просьбам, унижениям, угрозам, он не мог поверить в то, что сейчас слышал. Что бы ни было, он всегда любил своего младшего брата и никогда не винил, списывая все грехи на его мать – меркантильную, жаждущую богатство и власть женщину. И уж коли брату так хочется пожить жизнью пирата, то кто он такой, чтобы ему в этом мешать? Но оставался вопрос, ответа на который он так и не получил. Коротко кивнув, он решился:

– Кто она, Ренард? Что связывает тебя и ту дикую кошку, которая сегодня навела шороху не только в стане врагов, но и на моем собственном корабле?

– Что?! Так вы не до сих пор не выяснили, кто она? – несмотря на слабость, Ренард расхохотался так сильно, что, не выдержав, захлебнулся жестоким лающим кашлем. Понадобилось некоторое время, чтобы он успокоился и, вытерев слезы, появившиеся в уголках глаз, весело посмотрел на помрачневшего брата:

– Поверьте, граф, – он сделал ударение на последнем слове, – ради собственного спокойствия и благополучия команды вам нужно, не мешкая, высадить эту девушку в первом же попавшемся порту и постараться навсегда забыть о ее существовании.

– Почему? Если эта Шанталь преступница, то…

– Преступница?! – новый приступ веселья повалил Ренарда обратно на подушки. – Все гораздо хуже, милый мой, чем вы можете себе это представить! Эта ваша «Шанталь» на самом деле ее королевское высочество принцесса Элеонора Евгения Шанталь Аделаида Баттиани, единственная законная наследница трона Боравии, внучка герцогини д’Одемар, приходящаяся родней королевскому дому Бурбонов и являющаяся предметом вожделения самого французского короля, которого оставила с носом, сбежав на вашем судне. Как думаете, станет ли впредь вам благоволить всесильный монарх, когда ему станет известно, что, несмотря на строжайшие запреты, именно вы помогли сбежать той, которую он мечтал сделать официальной фавориткой?

Патрис вспомнил, как впервые встретился с «Прекрасной Еленой» на балу, устроенным королем, и все события после объяснений Ренарда предстали перед ним совсем в ином свете.

– Она обращалась к вам по имени, Ренард, и если все сказанное вами правда, то какого рода отношения могут связывать столь высокую особу с вами?

Ренард опустил голову:

– Больше никаких… Я признался ей в своих чувствах, и мы собирались бежать вместе, но я совершил ужасную, просто чудовищную ошибку, и теперь она не хочет меня знать.

– Что вы сделали, Ренард?

– Непоправимую глупость. В ночь побега она застала меня в пикантной ситуации, когда я находился в постели другой дамы, и сбежала. Это ее я разыскивал тогда на пристани, когда ваши люди схватили меня и доставили сюда. А потом, признаюсь, я не меньше вашего был удивлен, когда увидел ту, которую так отчаянно искал, здесь, на вашем судне.

– Проклятье!

Глава 32

Я вздрогнула во сне и перевернулась на бок. Мне снился кошмар. В страшных видениях я видела себя на борту пиратского корабля, бьющейся не на жизнь, а на смерть с полчищами темнокожих демонов в странных пестрых одеждах, которые охотились за нашими душами. В руках вместо привычной шпаги я сжимала сильно отличающуюся от нее абордажную саблю со слегка изогнутым острым клинком и эфесом, полностью защищающим кисть. Тяжелее в разы, сабля тем не менее была гораздо манёвреннее в ближнем бою, служа одновременно средством защиты и тесаком, с легкостью перерубающим острые канаты и позволяющим прорубаться через закрытые двери и толстые деревянные перегородки.

Рука быстро начала уставать, удерживать неудобное оружие было все труднее, но я знала, что если позволю себе хоть на миг проявить слабость и сдаться, то душа моя попадет в ад и вечность будет гореть в геенне огненной.

Один особенно страшный демон уже протянул ко мне свои когтистые лапы, но откуда ни возьмись появился Клод и вырвал меня из цепких объятий смерти.

«Клод?!»

Я подпрыгнула на месте и принялась в ужасе оглядываться, не сразу сообразив, где нахожусь. Сон испарился, а вместе с ним все ужасы, виденные мной столь четко, будто происходили наяву.

По какой-то неведомой причине я спала не в своем гамаке, а на капитанской кровати, мерно покачиваясь в такт качке. Кроме меня, в каюте не было ни души, и это давало надежду на то, что свидетелей того, что я позволила себе занять место своего командира, пусть и невольно, не было. Опираясь на правую руку, я поспешила было вскочить, и тут же скривилась от боли. Переведя удивленный взгляд на кисть, я ужаснулась ее виду. Вся в синяках и кровоподтеках, она выглядела совсем не так, какой должна бы быть у того, кто мирно спал и видел ужасы во сне. Выходит, это в действительности было?! А Клод? Он погиб, защищая мою жизнь?!

Понадобилась пара секунд, чтобы, позабыв о боли в натруженной руке, вскочить на ноги и, преодолев расстояние до двери, выбежать наружу.

Занимался новый день. Выходит, я, сама того не зная, проспала весь вечер и ночь, так ни разу и не вспомнив о десятках погибших с обеих сторон, ожидающих часа своего погребения.

Взволнованная и скорбящая, я меньше всего сейчас напоминала нескладного юнца, к присутствию которого успела привыкнуть большая часть команды. О том, что платок, скрывающий волосы, развязался во сне и остался в каюте, я поняла только тогда, когда свежий ветерок подхватил рассыпавшиеся в беспорядке пряди и резко бросил их мне в лицо. Но отступать было уже поздно: глаза всех членов экипажа в эту минуту были устремлены на меня. Никто не произносил ни слова, все словно чего-то ожидали. Но чего? Кто первым бросит в меня камень?

Теперь, когда стало ясно, что я – женщина, ожидать милости не приходилось вовсе. Меня либо убьют, либо…

Мысленно прикидывая свои шансы, я огляделась в поисках того, что в случае необходимости можно было бы использовать как оружие. Увидев сложенный на палубе в небольшую кучу вражеский арсенал, я бросилась было к нему, когда произошло то, чего я ожидала меньше всего.

Отбросив в сторону швабру, мой главный враг – Ладу, находящийся поблизости, стянул с головы шапочку и в знак уважения прижал ее к груди. Его примеру последовали все матросы, находящиеся на палубе. Да что там матросы! От избытка чувств шапку стянул даже боцман, обычно никогда не расстающийся с этим предметом туалета, и обнажил находящуюся под ней… тонзуру. Господь милосердный! Отчаянно сквернословящий мистер Янгблад оказался бывшим монахом, тщательно скрывавшим от посторонних свою принадлежность к церкви.

Торжественный момент был нарушен дружным хохотом и скабрезными шуточками, посыпавшимися в адрес несчастного священнослужителя, поспешившего вновь скрыть сей факт от посторонних глаз. Приняв благочестиво строгий вид, соответствующий сану, он принялся раздавать тумаки направо и налево, призывая «заблудших овец» вернуться к прерванной работе. Речь свою он сопровождал столь отборными ругательствами, что даже мне все прежде виденное начало казаться сном.

Мокрая палуба и шканцы сверкали чистотой и мало напоминали место недавнего сражения. От трупов погибших товарищей поспешили избавиться еще ночью: не тратя время на молитвы и положенные торжественные речи, их завернутые в парусину тела попросту столкнули за борт, и только некоторые вещи, ранее принадлежавшие этим несчастным, а ныне доставшиеся в наследство уцелевшим товарищам, напоминали о том, что еще совсем недавно их хозяева радовались вольной жизни и бороздили моря под пиратским флагом.

– Вот, это принадлежало вашему другу, – я вздрогнула, услышав глубокий голос капитана совсем близко от себя. Избегая смотреть в глаза, я перевела взгляд на его руки, что-то протягивающие мне в данный момент.

Шпага Клода… Боже, мне была знакома каждая зарубинка на ее эфесе, ведь именно с ее помощью я постигала азы фехтования под руководством опытного наставника. Оружие и его хозяин были столь неразлучны, что представить одного без другого казалось невозможным…

– Никто из моей команды не умеет столь мастерски управляться с этим оружием, и я думаю, что будет правильным, если ее унаследуете вы.

Дрожащими руками я прижала последний подарок друга к груди. Глаза против воли наполнились слезами, и для того, чтобы скрыть их, я, по-прежнему не произнеся ни слова, отвернулась от стоящего рядом человека. Кивнув, я намеревалась вернуться в каюту, чтобы вдоволь выплакаться, когда увидела нечто такое, отчего слезы моментально высохли.

Связанных пленников по одному выводили из трюма и выстраивали вдоль левого борта, где они с побледневшими и измученными лицами не отрываясь следили за приготовлениями к экзекуции. Их командира, без передышки что-то бормочущего про себя на непонятном языке, вывели вперед и, накинув на шею петлю, перекинутую через нок-рею, вздернули вверх.

– Вам лучше покинуть палубу. Это зрелище не для вас…

– Нет, я останусь, – несмотря на возражения капитана, в этот раз я решила проявить твердость. – Хочу собственными глазами видеть смерть убийц Люпена.

Отметя возражения, я сделала несколько шагов вперед, не заметив, как вытянулось лицо капитана, не ожидавшего подобной кровожадности от столь юного создания. Но кровожадной я не была, просто повзрослела. Пленники не были невинными жертвами, они знали, на что шли, нападая на проплывающий мимо корабль. И разве пожалели бы они нас, повернись фортуна лицом не к нам, а к ним? Нет. Нас, не моргнув глазом, перебили бы как последний скот, а тех, кто уцелел, после долгих издевательств продали бы в пожизненное рабство на невольничьем рынке.

С самого рождения смерть преследовала меня по пятам: отец, мать, Анриетт, монастырские сестры, друзья со «двора чудес», бедняжка Мишу… Меня столько раз пытались сжечь, заколоть, отравить… Смерть Клода стала последней каплей, и теперь я по-настоящему осталась совсем одна.

Но довольно! Отныне никакой жалости! Истинная наследница рода Баттиани должна научиться выносить приговоры и в случае необходимости сама же их исполнять – без слез, без сожалений, без чувств.

Вздернув подбородок, я прикрепила к поясу шпагу и твердым шагом присоединилась к команде. Скрестив руки на груди, я бесстрастно следила за всем, что происходило на моих глазах.

Украшать реи покойниками никто больше не собирался, эта участь коснулась только капитана вражеского корабля, после непродолжительных мучений переставшего дергаться и безвольно повисшего над нашими головами. Оставшихся пленников со связанными за спиной руками привязали к канатам за ноги и сбросили за борт, где им предстояло несколько часов волочиться за двигающимся полным ходом кораблем. После такого, как правило, не выживали: пленники либо захлебывались водой, либо становились добычей хищных рыб, привлеченных запахом крови, сочащейся из многочисленных ран.

– Поднять паруса! – скомандовал капитан. – Смотрящего – на бак! Полный вперед!

Красавец «Смерч», подобно ангелу смерти расправив паруса-крылья, понесся вперед, в то время как за его спиной, взметая в небо яркие языки пламени, горели оба вражеских корабля, которые после недолгого обсуждения было решено отправить ко дну. Сильно поврежденные, они требовали огромных средств на ремонт и переделку, для чего необходимо было убрать лишние межпалубные переборки, снизить уровень квартердеков для создания открытой боевой площадки, срезать баки. Кроме того, требовалось оснастить борта дополнительными портами для пушек и отверстиями для ружей, а несущие элементы корпусов усилить в разы для того, чтобы они могли выдерживать увеличенные нагрузки. Подобный балласт не входил в планы команды, поэтому, собрав пушки с порохом на обеих палубах, с помощью нескольких метких выстрелов с борта «Смерча» еще недавно угрожающие нашей жизни корабли были принесены в жертву богу морей с целью задобрить старика, чтобы он послал попутного ветра нашим парусам.

Все было кончено. За бортом еще какое-то время были слышны голоса мучавшихся, но на них никто не обращал внимания. Вскоре затихли и они.

– Прощай, Клод. Прощай, мой друг, – прошептала я, до боли в глазах вглядываясь в горизонт. – Ты отомщен. Что же касается меня, то обещаю тебе, что, несмотря ни на что, обязательно выживу и расплачусь со всеми своими врагами сполна. Клянусь!

* * *

Записав последние расчеты, Патрис отложил перо и захлопнул судовой журнал. Потирая переносицу, он подошел к распахнутому окну каюты и полной грудью вдохнул морской воздух. День клонился к закату. Пробили восемь склянок, а значит, пора было заступать на вахту. Потягиваясь и расправляя плечи, Патрис бросил взгляд в сторону пустого гамака, одиноко покачивающегося в такт все усиливающейся качки. Надвигался шторм. Но его больше беспокоила не способная в любую секунду разбушеваться стихия, а девушка, которая, подобно статуе из слоновой кости, вырезанной непревзойденной рукой мастера, застыла возле одного из бортов. Оставалось лишь догадываться, какой шторм свирепствовал в ее душе, так как внешне она никак не проявляла никаких чувств.

Не двигаясь с места, она пропустила завтрак и обед, к которым ее настойчиво звал кок. Патрис начинал уже всерьез беспокоиться за сохранность ее рассудка, и, как бы ему это не претило, у него оставался только один способ вывести ее из этого состояния. Недолго думая, капитан покинул каюту и широким шагом отправился на поиски брата, которого нашел на нижней палубе в компании одного из матросов, объясняющего новичку, как правильно вязать узлы.

– Ренард, я вас искал…

Велев следовать за собой, он привел его на верхнюю палубу, где, кивнув в сторону девушки, понизил голос:

– Она там с рассвета. Никого не видит и не слышит. Вы упоминали об особых отношениях, установившихся между вами… Надвигается шторм, нужно увести ее в безопасное место.

Ренард удивленно посмотрел на брата. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы не понять: Патрис влюблен в Шанталь, и это могло обернуться настоящей катастрофой для всех троих.

– Вы… вы хотите, чтобы я…

– Вот именно, Ренард. Уверен, она послушает вас.

– Боюсь, что вы ошибаетесь, – грустно улыбнувшись, Ренард покачал головой. – Я разочаровал ее, а она не из тех, кто прощает предательство. Будет лучше, если это сделаете вы сами.

Патрис подобного не ожидал. Проводив изумленным взглядом фигуру понуро удаляющегося брата, он вновь посмотрел на девушку, которую в этот самый момент окатил с головы до ног фонтан из соленой воды. Море волновалось не на шутку, но даже оно не могло заставить упрямую пассажирку покинуть палубу, она лишь крепче схватилась за перила и, запрокинув голову назад, с наслаждением подставила лицо освежающим брызгам.

Очарованный картиной, представшей его глазам, Патрис замер, но в следующий миг от сильного удара волны о борт его самого едва не опрокинуло вниз головой. Не мешкая, он бросился вперед и, схватив здоровой рукой девушку повыше локтя, заставил повернуться к себе лицом:

– Что вы здесь делаете? Надвигается шторм. Немедленно отправляйтесь в каюту и запритесь покрепче, если не хотите быть смытой за борт.

– Оставьте меня в покое, – последовал незамедлительный ответ, как если бы девица находилась не на его корабле, а в собственной гостиной, где отбивалась от ухаживаний придворных щеголей, наперебой прославляющих прекрасные глаза принцессы.

Ее глаза и вправду были завораживающими. Изумрудные в обычное время, сейчас они приняли оттенок штормового моря и так и грозили поглотить целиком нежеланного собеседника. Чувствуя себя нерадивым юнцом, которого только что незаслуженно отчитали, Патрис рассвирепел. Не хватало еще, чтобы какая-то девица, пусть и королевских кровей, указывала, что и как ему делать там, где он – сам Бог и хозяин! Да как она смеет разговаривать с ним подобным образом, когда сама проникла на его судно обманом? Или недостаточно того, что он едва не спился по ее вине и вышел в море с неопытной командой, подвергая себя и остальных неминуемой смерти?

Впившись пальцами в тонкое плечико, он грубо оторвал ее от поручней и толкнул на пол палубы. Не давая возможности вскочить, он придавил тяжелым сапогом рассыпавшиеся по деревянному настилу волосы и, не обращая внимания на убийственные взгляды и грозное шипение разъяренной фурии, навис прямо над ней:

– Ты осмелился перечить мне, щенок! Я – капитан этого корабля, а не какой-то паршивый юнга, который строит из себя королевскую персону! Тебя, как и всех остальных, наняли для службы, так что выбирай: или ты немедленно и беспрекословно выполняешь приказ своего командира, или в кандалах проведешь остаток пути до Тахмиля, где я продам тебя в команду другого капитана, не такого лояльного, как я!

– Я убью вас! – сквозь зубы процедила она, безуспешно пытаясь дотянуться до далеко откатившегося оружия.

– Вот как? – насмешливо протянул капитан и, склонившись еще ниже, чтобы их не услышал кто-нибудь из команды, уже более серьезным тоном добавил: – А может, мне в таком случае передумать и повернуть судно обратно к французским берегам? Уверен, Луи щедро вознаградит своего преданного слугу за то, что тот вернул ему любимую родственницу.

Это был удар ниже пояса. Патрис понял, что перегнул палку, когда увидел смертельный страх на ее лице. Нет, он не хотел, чтобы она боялась! Сломить гордыню, стереть надменность – да, но вызвать страх и лютую ненависть, так явно отразившиеся на ее нежном личике, он не желал. Да будь он вообще проклят, если знал, что с ним такое происходит в присутствии этой девчонки!

А она не стала спорить, просто резким ударом кулака по голени, совсем не вяжущимся с ее нежным обликом, заставила его отскочить на несколько шагов назад. Освободив волосы, она немедля поднялась на ноги и, больше не удостаивая его взглядом, направилась в каюту, оставив Патриса в полном недоумении смотреть ей вслед.

Неизвестно, сколько бы еще он так стоял, если бы не новый качок судна и не окрик Саида:

– Раис!

Услышав его, капитан сбросил оцепенение. Бегло оценив обстановку, он быстрым шагом поднялся на мостик:

– Свернуть верхние паруса, оставьте только один нижний! Саид, вели матросам привязать к нему груз, иначе он порвется…

Раздавая команды направо и налево, Патрис неустанно следил за горизонтом, где сгустившаяся темнота, надвигающаяся с огромной скоростью, грозила поглотить их судно. Но он не мог сдаться. Не в этот раз. Теперь ему было за что бороться, и он собирался сделать все, чтобы выйти победителем из жестокой схватки с разбушевавшейся стихией.

Оставив опытную часть команды наверху, он велел новичкам скрыться на нижней палубе, отправив нескольких человек в трюм следить за тем, чтобы уровень попавшей воды не превысил нормы.

Теперь оставалось сделать самое главное: нужно было привязать себя к штурвальному колесу, чтобы волной его не смыло за борт. Что бы ни случилось, корабль не должен был сойти с курса…

Так, бросая вызов морю, отчего-то прогневавшемуся на него и, не приняв его жертвы, наславшему в ответ сильнейший шторм, когда-либо виденный им за все годы плавания, отважный капитан, не обращая внимания на раненую руку и недавно пострадавшую ногу, изо всех сил вел вперед свой корабль, поворачиваясь к надвигающейся волне то одним, то другим бортом в попытке смягчить удар.

А шторм все усиливался. Дождь образовал сплошную стену, застилая глаза и заливая одежду насквозь. Огромные, пенящиеся, вздымающиеся к небу волны, играя в одним им понятную игру, как перышко поднимали судно на своих гребнях и перебрасывали его друг другу, грозя потопить в образовывающихся после их забав гигантских размеров воронках.

Патрис сам проектировал «Смерч». Его детище было способно выдержать любые нагрузки, но, довольно сильно пострадав в недавней схватке с маврами, оно заметно проигрывало. Удерживать корабль одной рукой было все труднее, и капитан, уже не единожды пожалевший о том, что самонадеянно отказался от помощи помощника, сейчас беспомощно следил за тем, как впереди начинает свой разбег особо крупная волна, грозящая поглотить шхуну целиком.

Что-то дотронулось до его ноги, заставив вздрогнуть от неожиданности, а затем произошло то, чего ему не забыть никогда, проживи он хоть триста лет: непокорная девчонка, вместо того, чтобы, послушавшись его приказа, спрятаться внизу и переждать шторм в относительной безопасности каюты, Бог знает где раздобыв веревку, уверенно привязывала себя к нему и к штурвалу, тем самым как бы навеки связывая их судьбы. Ни обиды, ни ненависти… от них не осталось и следа. Сейчас ее мокрое от дождя прекрасное личико выражало лишь упрямство и решительность, которые невольно передались и ему. Вместе, понимая друг друга без слов, в коих при таком ветре не было никакого смысла, они, бросая вызов морским богам, изо всех сил налегали на колесо, выравнивая корабль и раз за разом взлетая до самого неба.

Мгновения растянулись в часы неизвестности. Сколько времени прошло – никто не знал. Однако все плохое, как в равной степени и хорошее, в этом мире имеет обыкновение заканчиваться. То же самое произошло и со штормом: ветер понемногу стал стихать, а вместе с ним и тучи, несущие дождь, постепенно рассеялись. Небо на горизонте посветлело, рождая в груди несчастных свидетелей морского разгула надежду на счастливое спасение. Смертельно уставшие, промокшие до нитки, но безмерно счастливые оттого, что сумели спастись, они, не осознавая, что делают, бросились в объятия друг друга. Нет, это не были объятия любовников, но товарищей и верных соратников, сумевших общими усилиями выстоять в схватке с самой смертью.

Глава 33

Последствия разгулявшейся стихии оказались поистине плачевными: рухнула бизань-мачта, а вместе с ней снесло и часть нижних парусов вместе с прикрепленным к ним грузом. Через пробоины, полученные вследствие пушечных ударов, в трюм и помещения на нижней палубе затекла вода, безнадежно испортив большую часть съестных запасов и намочив бочонки с порохом. Но больше всего природа пошалила в капитанской каюте. От сильных ударов волн разбились окна, и теперь все содержимое помещения, а также карты и морские приборы плавали в соленой воде вперемешку с битым стеклом…

От разрушений избавлялись всем миром. Никто не жаловался, все радовались тому, что чудом удалось спастись. Однако все также понимали, что в том состоянии, в каком находилась шхуна, до Тахмиля ей не дойти. После некоторых споров с помощниками капитан принял решение немного изменить курс и встать на якорь недалеко от берегов небольшого европейского портового государства, где знал тех, кто помог бы ему с ремонтом судна, и где собирался пополнить запасы провизии.

Уединенная бухта была идеальным укрытием для корабля, чья команда не желала привлекать к себе излишнего внимания. Укрытый с трех сторон скалами «Смерч» с частью команды стал на якорь, в то время как капитан с дюжиной матросов на двух шлюпках направились в сторону небольшой рыбацкой деревушки «Шеллё партйан», что в приблизительном переводе значило «Русалочий берег», расположенной приблизительно в одном лье от столицы. Староста рыбаков, пользующийся у земляков завидным уважением и неоспоримым авторитетом, корысти ради не брезговал торговать с заезжими пиратами и контрабандистами, взамен чего те не трогали ни его, ни его соплеменников. К нему-то и собирался обратиться капитан, прежде не раз имеющий с ним общие дела.

Я была в ярости. Несмотря на то, что фактически благодаря моей своевременной помощи нам удалось спастись, записывать мне это в заслуги никто не торопился. Более того, мне безапелляционным тоном запретили покидать борт корабля. Категорически. И это несмотря на то, что я обещала вести себя тише воды ниже травы ради возможности вновь ощутить под ногами твердую землю и хотя бы на сутки забыть о постоянной качке.

Возле оставшейся на борту шлюпки несли вахту четыре человека, так что сбежать на ней не представлялось возможным. Даже Ренард, с которым после его выздоровления у нас состоялся весьма откровенный разговор, в ходе которого выяснились его родство с капитаном и причины многолетней ненависти, а также получивший окончательный отказ от восстановления прежних отношений со мной, на все предложения бежать отрицательно мотал головой, мотивируя свое решение тем, что без необходимых средств и связей нам в чужой стране попросту не выжить.

Я и сама все прекрасно понимала, но как объяснить им всем, что не вовсе не горю желанием плыть вместе со всеми к оплоту пиратов? Все, что мне было нужно, это добраться до берега и постараться найти того, кто поможет мне продолжить путь в Италию, куда, собственно говоря, и лежал мой путь с самого начала. Благодаря многочисленной бабушкиной родне я собиралась укрыться как от шпионов французского короля, так и от ищеек мятежного генерала, жаждущего смерти последней Баттиани. И сейчас, видя, как все мои планы грозили сорваться по вине пиратского капитана, я только и могла от бессилия скрипеть зубами и сверлить убийственными взглядами всякого, кто осмеливался со мной заговорить.

Но через трое суток кое-что произошло. Пока часть оставшейся на корабле команды дружно ремонтировала повреждения, а другая уже дважды привозила съестные припасы и бочонки с порохом, я сидела, прислонившись спиной к мачте, прямо на деревянном полу палубы, и чтобы хоть как-то отвлечься от грустных дум, безуспешно пыталась починить разорванную сеть. Внезапно я услышала за спиной чей-то шёпот:

– Не поворачивайся. Кивни, если меня слышишь, – и после того, как я выполнила то, о чем меня просили, и, склонив пониже голову, сделала вид, что целиком поглощена работой, мой таинственный собеседник продолжил: – Позади тебя веревка. Незаметно спрячь ее под одеждой. Как стемнеет, жди сигнала. Сразу после того, как перед отбоем пробьют в склянки, беги в капитанскую каюту и привяжи веревку к открытому окну. Все, что тебе будет нужно потом, это спуститься по ней вниз, где я буду ждать тебя со шлюпкой.

– А… – забыв о предосторожности, я повернулась, чтобы задать интересующий меня вопрос, но никого не увидела. Чертовщина какая-то…

Тем не менее таинственный «друг» меня заинтриговал. Приготовившись к побегу, остаток дня я провела как на иголках, взвешивая все за и против. Да, я прекрасно понимала, какому риску подвергаю собственную жизнь, пускаясь в новую авантюру, но я думаю, что каждый со мной согласится, что это не более опасно, чем длительное путешествие в компании отъявленных головорезов на борту пиратского судна, держащего курс в еще более опасное место – логово средиземноморских пиратов, давно утративших все понятия о жалости, благородстве и чести.

Едва дождавшись условного сигнала, я в полной темноте прокралась к покосившейся пустой раме окна, которое лишилось драгоценного стекла во время недавнего шторма, и прислушалась. Сначала я не услышала ничего и уж было решила, что это чья-то гадкая шутка, но затем до меня донесся тихий плеск воды и что-то темное остановилось прямо под тем местом, где я находилась.

Сейчас или никогда! В глубине души я уже и сама знала ответ на этот вопрос. Не мешкая ни секунды, я привязала узелок со своими вещами к поясу, чтобы не мешал, перекинула ногу наружу и, ухватившись покрепче за веревку, принялась осторожно спускаться туда, где уже совсем скоро меня подхватили и помогли усесться на скамью сильные натруженные руки. Ладу! Это его хитро ухмыляющаяся даже в темноте физиономия была первым, что я увидела, когда получила возможность перевести дух и оглядеться.

Впрочем, времени на то, чтобы задавать вертящиеся на языке вопросы, не было. Нужно было уйти как можно дальше от корабля, пока оставшаяся команда не обнаружила пропажу лодки и не подняла шум. В полном молчании мы осторожно гребли по направлению к берегу, зловеще темнеющему впереди. И только тогда, когда шлюпка ударилась дном о песок, а мы, объединив усилия, смогли вытащить ее на сушу, я получила ответы на все жгущие язык вопросы. Только зря я надеялась на то, что после противостояния маврам между нами установился мир и даже некое подобие дружбы. Как оказалось, обида Ладу постепенно превратилась в ненависть и пламенное желание моей смерти. А так как на борту корабля он ничего предпринять не мог, то решил выманить меня с помощью уловки на берег, где и собирался расквитаться со мной за все свои обиды, а затем еще до рассвета вернуться на «Смерч», где его стоящие на вахте подельники без малейшего шума помогли бы ему скрыть все следы ночного отсутствия. Никто бы не догадался, что взбалмошная и несдержанная на язык пассажирка покинула судно не одна. После того, как Ладу с ней вволю натешился бы, он закопал бы ее у подножия скал, да так глубоко, что тело не нашли бы и через сотню лет.

Ладу учел почти все, даже проследил, чтобы длинная шпага – наследство Люпена, которой девица виртуозно владела, по роковой случайности осталась на дне лодки, когда они по его совету принялись карабкаться по камням вверх. Но чего он не знал, так это того, что в складках мужской одежды я припрятала кортик капитана, который прихватила в самый последний момент как напоминание о человеке, заставляющем меня одновременно краснеть и бледнеть, задыхаться от невыносимого жара и дрожать в ледяном ознобе…

Как только мы оказались достаточно далеко от берега, маска доброжелателя и друга мгновенно слетела с лица бандита. Убедившись, что поблизости никого нет, он без предупреждения ударом кулака в живот заставил меня со стоном сложиться пополам и грубо повалил на землю, продолжая бить ногами, чтобы помешать подняться.

Не ожидающая подобного, я на миг задохнулась от острой боли, а затем, прикрывая голову руками, попыталась уклониться от сыпавшихся один за другим жестоких ударов садиста. Однако он рано начал праздновать победу. Улучив момент, я, превозмогая боль, извернулась и с силой ударила ногой, обутой в тяжелый башмак, ему по колену. Взвыв от боли, он отпрянул. Этого оказалось достаточно для того, чтобы я, схватив горсть песка, бросила ему в глаза. И пока он с рёвом раненого зверя пытался их прочистить, я сгруппировалась и вскочила на ноги, тем самым практически сравняв наши шансы.

Нет, я не была наивной и прекрасно понимала, как ничтожны мои силы по сравнению с этим громилой. Рассчитывать на честную схватку не приходилось. Поэтому воспользовавшись тем, что соперник дезориентирован, я выхватила свое единственное оружие – морской кортик и, запрыгнув ему на спину, со всей силы вонзила клинок в его толстую шею пониже затылка.

Ярость застилала глаза, мешая разглядеть то, что делали мои руки. Раз за разом без остановки я наносила новые удары, даже не осознавая, что противник уже давно не сопротивляется, а безвольно лежит на земле. И только тогда, когда меня покинули силы и я буквально рухнула на песок рядом с поверженным врагом, в неясном свете месяца, робко выглянувшего из-за облаков, мне открылась вся жуткая картина произошедшего.

Ужас охватил меня, когда я увидела, во что превратилось тело того, кто еще совсем недавно на борту корабля грозил переломать мне ноги. Оружие выпало, и я с отвращением посмотрела на свои руки, по локти испачканные кровью, которая в ночном свете казалась почти черной.

«Боже! Что я натворила? Я – чудовище!»

В панике, не обращая внимания на острые камни, я принялась спускаться вниз, к воде. Тошнотворный запах крови забился в ноздри, и мне просто необходимо было от него избавиться, поэтому прямо в одежде я вошла по пояс в воду в надежде смыть с себя последствия недавнего происшествия. Глотая слезы и ругая себя последними словами за глупость, я, как безумная, скребла себя и одежду, панически пытаясь придумать выход из сложившейся ситуации.

Внезапно яркая вспышка осветила стоящую на якоре шхуну – это команда заметила наше отсутствие и сейчас сигналом оповещала находящихся на берегу товарищей о произошедшем.

«Нет! Только не это! Морские законы суровы, и убийство кого-нибудь из членов экипажа своим же товарищем грозит смертной казнью. Господи, что будет со мной после того, как они узнают, что я сбежала, украв шлюпку и убив одного из матросов? Кто поверит, что я всего лишь защищалась? Нет, нет, нет! Бежать отсюда как можно быстрее!»

Спешно выбравшись из воды, я стала карабкаться обратно наверх. Намокшая от воды одежда сковывала движения. Достигнув того места, где лежали брошенные мной пожитки, я, стараясь не смотреть в сторону поверженного врага, быстро схватила узелок и бросилась в сторону, противоположную той, где приветливо светились огоньки рыбацкого поселка.

Уставшая, голодная и замерзшая, в промокшей одежде, я довольно быстро добралась до хорошо укрепленных городских ворот, но постучать и попросить помощи не решилась. Пришлось, скрывшись за валунами, дожидаться рассвета, чтобы, как только ворота распахнутся, незамеченной пройти мимо вооруженных стражников, смешавшись с толпой спешивших по своим делам жителей. И вот уже совсем скоро я шагала по одной из узких мощеных улочек на сводящий с ума запах свежеиспеченного хлеба, который после безвкусных и жестких морских галет я уже и не чаяла когда-нибудь вновь почувствовать.

Дорога вывела вела меня на довольно большую площадь, где располагался городской рынок, как день от ночи отличающийся от парижского. Несмотря на внушительные размеры и обилие предлагаемых товаров, доставляемых на телегах и повозках со всех уголков страны, здесь не было грязи и смрада, как во французской столице.

Отовсюду слышался быстрый говор на незнакомом языке. Но вот что странно: я была уверена, что понимаю большую часть слов. Вот мясник, спорящий со своим конкурентом из соседнего ряда из-за того, что тот продал несвежий товар, да еще и втридорога; а вот торговка сладостями, зазывающая покупателей обещаниями снизить цену, если они купят сразу несколько штук; а вот…

Проклятье! У меня, у которой со вчерашнего дня не было во рту и маковой росинки, потекли слюнки при виде деревянного стола, стоящего прямо возле двери пекаря. Хозяин разложил на нем свой товар, и чего там только не было!.. А тем временем его помощник, парень лет двадцати-двадцати трех, тут же, на глазах у прохожих, колдовал возле уличной жаровни, выпекая прямо на углях невероятно ароматную сдобу, наматывая сладкое тесто на крутящийся вертел. Он посыпал готовое лакомство корицей, сахаром и толчеными орешками, и предлагал прохожим купить его за мелкие монетки.

От голода и обилия вкуснейших запахов все кружилось перед глазами, и я рискнула подойти поближе. Местных денег у меня не было, но я, порывшись в вещах, нашла несколько су, которые и собралась попробовать предложить в качестве оплаты.

Бросив беглый взгляд на протягиваемую мелочь, молодой пекарь покачал головой и что-то неразборчиво залопотал на своем языке. Вскинув голову, он начал было мне что-то объяснять, когда совершенно неожиданно изменился в лице, как если бы увидел привидение. Бледный, с выпученными глазами, он сделал пару шагов назад и рухнул на колени с криком:

– Kiralyne! Королева Клоранс! Господи, храни нашу королеву!

Его легко можно было бы принять за умалишенного, если бы не одно «но»: он выкрикивал имя моей матери!

Я все еще приходила в себя от увиденного, а шум уже начал привлекать соседей, которые, подойдя ближе, точно с таким же выражением лица бросались ниц.

– Королева Клоранс жива! Долой кровопийцу Айвана, да здравствуют Баттиани! – какая-то нищенка обхватила мои колени и прижалась к ним лицом.

Я растерянно оглядывала счастливые лица людей, когда внезапно произошло кое-что еще более странное. Неизвестно откуда подбежавший человек в темном плаще бесцеремонно оттолкнул цепляющуюся женщину и, испуганно озираясь по сторонам, резко схватил за руку и потянул за собой. Оглушенная, еще не пришедшая в себя после ночного происшествия и сейчас вконец потерявшая способность соображать, я позволила ему увести себя в надежде, что смогу выяснить причину подобного странного поведения местных жителей.

Мы петляли по похожим одна на другую улочкам, прежде чем он, остановившись всего лишь на миг, снял с себя плащ и набросил на меня, не забыв низко надвинуть на лицо капюшон.

Это был невысокий мужчина лет сорока пяти с посеребрёнными висками непривычно коротко остриженных темно-каштановых волос, которые, в отличие от французских щеголей, не были напудрены и завиты, а ёжиком топорщились на затылке. Коротенькая бородка клинышком, изрезанное рано появившимися морщинами лицо и необычайно проницательные светлые глаза под очень темными густыми бровями… Его черного цвета одежда без всяких излишеств, скромно украшенная такого же цвета шелковым шнуром, была прекрасного качества и не могла принадлежать простому человеку.

– Вам нельзя здесь оставаться, – произнес он с едва заметным акцентом по-французски – Боростиан – самое небезопасное для вас место на земле, ваше высочество.

– Боростиан… Ничего не понимаю. Кто вы такой? Немедленно отвечайте!

О, как же я сейчас жалела, что со мной не было никакого оружия. Я бы вмиг выбила из этого человека все, что он знал.

– Позвольте представиться, – несмотря на волнение, мужчина изысканно поклонился, – я – князь Вилмош Йозерци, преданный слуга его величества короля Максимилиана Баттиани, упокой Господь его душу, и его дочери, единственной законной наследницы боравийского престола.

Я попятилась назад, пока не уперлась спиной в стену близлежащего дома. В голове творился настоящий сумбур. Все эти имена, названия… Меня столько раз пытались предать, убить, что я и сама не знала, можно ли верить словам стоящего передо мной человека.

Тем временем вдалеке послышались тяжелый топот бегущих ног и бряцание железа, что вмиг насторожило моего собеседника. Выхватив висевшую в ножнах шпагу, он подтолкнул меня в сторону какого-то переулка.

– К сожалению, у нас мало времени. У вас много сторонников, но они сейчас далеко отсюда, а солдаты генерала Айвана с минуты на минуту будут здесь. Для меня было честью встретиться с вами, ваше высочество. Бегите из города, спасайтесь, я задержу их. Только знайте: народ Боравии никогда не перестанет надеяться на то, что дочь Максимилиана однажды вернется с собственной армией и вернет себе трон отца. Поверьте… а, проклятье… да бегите же! Да здравствует род Баттиани! Смерть самозванцу Айвану!

Князь бросился на подбежавших стражников, отвлекая их на себя и давая мне возможность спастись. Он сражался как лев, отчаянно защищаясь и нападая, но у него практически не было шансов против целого отряда солдат, и уже вскоре за спиной я услышала его громкий вскрик и топот сапог преследователей.

Глава 34

– Állj meg azonnal! Немедленно остановись! – неслось вслед, когда я со всех ног мчалась сама не зная куда, то и дело налетая на преграды в виде остановившейся не вовремя повозки или же зеваки, застывшего на месте поглазеть на того несчастного, за кем гналась целая армия разъяренных солдат. Споткнувшись о валявшийся на пути камень, я потеряла равновесие и упала прямо на мостовую, но подняться, чтобы продолжить бег, не успела – помешали направленные на меня пики, а грубый голос командира велел встать, поднять руки вверх и сдаться.

Осторожно, чтобы не злить преследователей, я выполнила то, что было приказано. Тяжелый капюшон сполз с волос еще во время погони, и сейчас на меня уставились лица, на которых отчетливо читалось изумление и еще какое-то непонятное чувство.

– Именем генерала Айвана вы арестованы! – наконец провозгласил старший и подал знак двум подчиненным, которые, передав товарищам свое оружие, с веревкой в руках подошли ко мне. Заломив мне руки назад, они начали было связывать их, но вдруг, как по волшебству, одновременно выпучив глаза, повалились на землю с ножами, торчащими из их груди.

Не ожидавшие нападения стражники на мгновение растерялись, и этим тут же не преминули воспользоваться их противники. Знакомая мне банда головорезов под предводительством своего капитана, которого я уже и не чаяла когда-нибудь вновь увидеть, как стая морских ястребов накинулась на тех, кто угрожал одной из «них». Не прошло и пяти минут, как все было кончено: стражники в лужах крови остались лежать посреди улицы, в то время как мы на полной скорости неслись к городским воротам, которые пока еще ничего не понявшие охранники не успели закрыть.

– Держи, это твое, – в руках у меня появилась шпага, в которой я, к своему удивлению, узнала прощальный подарок Клода и которую считала безвозвратно утерянной. С оружием в руках я почувствовала себя гораздо увереннее. Вместе с товарищами на ходу уложив находящихся между нами и свободой стражников, мы выбежали за ворота и, срезая путь через камни, понеслись к берегу, где возле готовых к отплытию шлюпок ждала оставшаяся часть команды с мушкетами в руках, прикрывающая наше отступление.

В городе поднялась суматоха. Доносимые ветром звуки горна предупреждали о том, что все военные силы были брошены на поиски беглецов, но нас они уже не пугали.

Мы были уже на полпути к стоящей под всеми парусами шхуне, которую по приказу капитана под утро привели ближе к городу, когда на берегу появились стреляющие из ружей солдаты. Несколько раз свист пуль раздавался совсем близко, не задев, к счастью, никого из команды. И вот мы уже на борту красавца «Смерча», а нашим противникам только и осталось, что кусать локти от досады, да беспомощно наблюдать за тем, как добыча уплывает из рук.

– Поднять якорь! Смотрящего – на бак! – едва ступив на палубу, капитан принялся отдавать приказы и, как оказалось, весьма своевременно, потому что почти в эту самую минуту раздался оглушительный грохот со стороны крепостных стен, в нашу сторону полетели пушечные ядра. Похоже, генералу Айвану успели доложить о том, кто находился на борту корабля, и теперь он был преисполнен твердого намерения уничтожить последнюю преграду между собой и таким желанным боравийским престолом.

Один из снарядов немного не долетел до разворачивающегося корабля и плюхнулся в воду, подняв фонтан брызг, что вызвало дружный хохот у команды, которая принялась выкрикивать в адрес горе-стрелков не слишком приличные высказывания, от которых на моих щеках заиграл яркий румянец, и я поспешила отойти в сторону.

У меня не было желания присоединяться к скабрезным шуточкам товарищей. Все, что я хотела, это хотя бы издали еще раз взглянуть на отчий дом, из которого вот уже во второй раз вынуждена бежать, спасая собственную жизнь.

Словно высеченная из цельного куска янтаря столица Боростиан, названная в честь этого прекрасного камня, издавна добываемого на всем ее побережье, во всей своей безупречной и строгой красоте блистала в лучах восходящего солнца. И сейчас, со щемящей сердце тоской глядя на возведенные далекими предками величественные сооружения, я, призвав в свидетели небеса и землю, торжественно поклялась, что однажды обязательно сюда вернусь, и пусть тогда мои враги не ждут пощады. Боравия вновь обретет былое величие, и род Баттиани будет возрожден!

Ну а пока, несмотря на временное перемирие, мне предстояло непростое объяснение с капитаном, который после всего случившегося вполне мог самолично вздернуть меня на рее. Каково же было мое удивление, когда вместо того, чтобы в назидание остальным предать меня самому лютому наказанию, он, словно находился тогда поблизости, с точностью передал все то, что произошло между мной и Ладу. Зная, насколько матрос был злопамятным, капитан не сомневался, что рано или поздно тот надумает взять реванш, и только надеялся на мое благоразумие, которое не позволит мне остаться с Ладу наедине. Когда же стало известно о нашем побеге, он, по его словам, в сотый раз пожалев о том, что самолично не выбросил меня за борт, был вынужден оставить все свои дела и вместе с командой броситься на наши поиски, молясь о том, чтобы не опоздать.

– Ты хоть понимаешь, глупая девчонка, что я пережил, когда решил, что ты мертва и я больше никогда тебя не увижу? – на какой-то миг он, утратив контроль над чувствами, схватил меня за грудки и встряхнул с такой силой, как если бы хотел вытрясти из меня всю душу. – Я едва не сошел с ума! А тебе и этого мало. Решила погибнуть наверняка и отправилась в единственное место на земле, где тебе находиться ни в коем случае нельзя!

А вот это несправедливо. Я ведь и понятия не имела, где нахожусь, так откуда мне было знать, что место, в которое привела меня судьба – Боравия?

Впрочем, мне было приятно его волнение. В том, что ему небезразлична моя судьба, было что-то теплое, тягучее, хмельное… Меня тянуло к этому человеку. После того, как мы не слишком хорошо расстались во время самой первой встречи, я не раз и не два задумывалась о том, что было бы, если б он тогда не оставил меня и не ушел. Сейчас у меня появилась возможность это узнать.

Глядя в его напоминающие грозовое небо глаза, я робко положила руки ему на плечи и заставила взглянуть на себя:

– Почему?

– Что почему? – положив руки поверх моих, он слегка сжал их. Взгляд его немного смягчился, в нем появились те самые искорки, которые я так мечтала вновь увидеть.

– Почему вас беспокоит моя судьба? Я ведь с самого начала не была к вам добра, и даже после того, как вы спасли мне жизнь на маскараде, вместо благодарности наговорила вам кучу гадостей.

Зря я об этом напомнила. Изменившись в лице, капитан поспешил высвободиться и отошел на другой конец каюты. Глядя в открытое окно, за которым расстилался живописный морской пейзаж, он, не оборачиваясь, произнес:

– Это мой долг, ваше высочество. Несмотря на мой теперешний образ жизни, я в первую очередь – дворянин, а это значит, что никогда не смогу остаться в стороне, когда смертельная опасность грозит даме, принадлежащей, ко всему прочему, к одной из древнейших и благороднейших европейских фамилий. Спасти вашу жизнь – дело чести, и прошу вас, не нужно благодарить меня за то, что просто выполнил свой долг.

Долг?! Вот как… Значит, все его благие намерения – лишь из простого желания выслужиться? И когда он грозился повернуть судно и доставить меня во французскую столицу – он вовсе не шутил?

Мне стало не по себе. Романтические чувства, испытываемые к этому человеку, исчезли так же внезапно, как когда-то появились. Ну что ж, если желание служить сильным мира сего – единственное, что имеет значение для этого человека, тогда мне остается только одно…

Сцепив руки за спиной и максимально выровняв спину, как, бывало, делала дражайшая бабушка герцогиня д’Одемар, когда была чем-то недовольна, я высоко вздернула подбородок и надменным тоном произнесла:

– Что ж, не могу не согласиться с вами, месье, долг свой вы выполнили отменно и, надеюсь, свою службу продолжите и впредь. Я намерена спуститься на берег в одном из итальянских портов и буду крайне благодарна, если вы доставите меня в целости и сохранности.

– Боюсь, ваше высочество, вы неверно истолковали мои слова, – вдоволь наглядевшись на пейзаж, капитан соизволил повернуться ко мне лицом, на котором застыло выражение бесконечной усталости и скуки. – Я – подданный его величества короля Франции, храни его Господь и даруй долгие годы жизни, а вовсе не ваш. Путешествие к берегам Италии не входит в мои планы, поэтому менять курс соответственно вашим пожеланиям, мадемуазель, я, уж простите, не намерен. Судно движется на Тахмиль, где его ожидает капитальный ремонт, а меня – срочные дела, которые, в угоду вам, я не могу дольше игнорировать.

Подойдя к рабочему столу, по обыкновению заваленному картами и различными измерительными приборами, он вытащил из деревянного ларца, привинченного с краю, секстант и поднес к глазам, что-то высматривая на начавшем темнеть небе, на котором то тут то там таинственно поблескивали и исчезали, словно крошечные светлячки, звезды.

«Негодяй! Да как он смеет?! Да разве это достойные дворянина речи?»

События последних дней слишком сильно повлияли на меня, чтобы я сейчас пропустила явно слышащееся оскорбление мимо ушей. Еще свежи были в памяти полные надежды глаза боравийцев, признающих во мне свою королеву и верящих в то, что однажды я вернусь и займу принадлежащее мне по праву место на троне отца. Слабая правительница им была не нужна. Что ж, значит самое время начать становиться сильнее.

Молниеносно выхватив шпагу из ножен, я приставила ее к груди не ожидающего подобного маневра мужчины. Нажав чуть посильнее, отчего под белоснежной тканью сорочки проступила капля алой крови, я, намеренно чеканя каждое слово, как и подобает монарху, приказала:

– Вы немедленно измените курс и доставите меня туда, куда укажу, или я убью вас сию же минуту. Выбирайте!

Однако зря я полагала, что смогу ввергнуть в ужас этого несносного человека. Вместо того, чтобы испугаться за собственную жизнь и тут же броситься выполнять приказание, он сделал шаг вперед, тем самым заставляя лезвие вонзиться еще сильнее. Замешательство, вопреки воле отразившееся на моем лице, лишь вызвало у него улыбку, которая стала еще шире, когда я почувствовала, как что-то острое кольнуло меня в бок: капитан оказался не робкого десятка и решил прихватить на тот свет и меня.

Так мы стояли в опасной близости друг от друга и жара, охватившего нас. Оба были достаточно упрямыми, чтобы отступить и позволить противнику почувствовать себя победившим без боя.

Ситуация была непростой. Близость этого мужчины и опасность, исходившие от него, сводили с ума, и я, менее искушенная в подобных делах, не выдержала первой. Почувствовав, как кровь горячей волной приливает к лицу, я, побоявшись выдать свои чувства, дернулась назад, машинально увеличивая расстояние между нашими ставшими чересчур напряженными телами, тем самым давая преимущество своему противнику, чем он тут же поспешил воспользоваться. Резким движением оттолкнув мою шпагу, он одной рукой приставил кортик прямо к моему горлу, а другой, схватив за волосы, небрежно собранные на затылке в узел, грубо притянул к себе. Миг – и вот уже его твердые губы в настойчивом поцелуе раздвигают мои.

Я сопротивлялась как могла, но это было все равно что биться о каменную стену, и все мои попытки вырваться лишь еще больше раззадоривали мужчину, который всё сильнее прижимал меня к себе, вдавливая мою грудь в свою, не давая дышать. Весь мир закружился перед глазами. Почти теряя сознание, я решилась на последнюю уловку: перестав сопротивляться, я, как сломанная кукла, неожиданно обмякла в руках Патриса, тем самым сбивая его с толку. Решив, что из-за чрезмерного напора я потеряла сознание, он слегка ослабил хватку и тут же получил сильный удар под дых. Разжав руки, он сложился пополам в попытке восстановить дыхание, когда получил еще один удар – коленом в челюсть.

Почувствовав себя свободной, я кинулась к запертой двери, но распахнуть ее так и не успела. В последний момент разъяренный капитан догнал меня и, больше не церемонясь, с размаху швырнул на постель, наваливаясь сверху. Не обращая внимания на сыпавшиеся на него дождем удары, он зажал ногами мои колени, предупреждая новое нападение и завел мне обе руки за голову, сжимая запястья и не давая двинуться с места. Все усилия были напрасны, вырваться и сбежать не было никакой возможности. Скрипя зубами от злости, я смотрела на прекрасное лицо все ниже склоняющегося надо мной мужчины, полная твердого намерения сопротивляться до последнего вздоха, но стоило только ему вновь завладеть моим ртом, как жажда его смерти исчезла как по волшебству. Все яркие воспоминания о том единственном поцелуе на балу, который я трепетно хранила в своей памяти, показались бледными и неинтересными по сравнению с тем, что происходило со мной сейчас.

Я больше и не пыталась сопротивляться. Позабыв обо всем, я с удовольствием подставляла свое лицо то легким, как пух, то жарким, как адское пламя, поцелуям. Только-только знакомящаяся с наукой любви, я нежилась в объятиях этого невероятно сильного и в то же время такого нежного мужчины, но ему очень скоро и этого стало мало, потому что неожиданно я почувствовала его поцелуи не только на лице, но уже и на теле. Он тяжело дышал, как если бы очень долго бежал, воздух со свистом вырывался из легких, тонкая вена на виске, вздувшись, пульсировала как сумасшедшая. Мне захотелось успокоить ее, и я потянулась к ней губами. Это было ошибкой. Мгновенно почувствовав изменения в моем поведении, капитан на мгновение замер. При свете свечей, в его ярко сверкающих, как сапфиры, глазах явно читался вопрос, и, вся во власти неизведанных чувств, я просто не могла оставить его без ответа.

– Да, – тихо прошептала я, любуясь прекрасными чертами, озарившимися сначала от робкой, а затем, по мере того, как до него стал доходить смысл моих слов, счастливой улыбкой. И когда он вновь опустил голову, колдуя, ворожа надо мной, погружая в состояние абсолютного блаженства, я еле слышно добавила: – Кажется, я хочу этого…

* * *

Трехпалубная шхуна мягко скользила по воде. Нетерпеливый попутный ветерок, торопясь и подгоняя, широко надувал паруса. Путь до Тахмиля был неблизким, но это уже не имело никакого значения для влюбленных, чей мир сузился до размеров капитанской каюты, где они, позабыв обо всем на свете, дарили друг другу себя без остатка. Обмениваясь клятвами любить до конца жизни и никогда больше не расставаться, они и понятия не имели о том, какие смертельные опасности и ловушки уготовила им завистница-судьба, сейчас ревниво взирающая на них с небес.

О, она обрушит на головы этих бедолаг, посмевших бросить ей вызов, весь свой гнев и не успокоится до тех пор, пока не найдет возможность разлучить их. Ну а пока пусть пребывают в блаженном неведении. Чем сильнее будут их чувства, тем приятнее будет нанести по ним удар…

Продолжение следует…

Content

Ирада Нури
Шанталь. Против течения

Часть 3 Фаворитка

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Часть 4 Пиратка

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34