Вячеслав Игоревич Демченко

Четвертый бастион

Четвертый бастион

«Это снова Троянская война, это новая Троя!» – воскликнул маршал Вайан.

«Там, где сталкиваются Север и Юг, Запад и Восток, множество войск собралось, чтоб схватиться на малом клочке земли. Десять лет под Троей – десять месяцев под Севастополем: на расстоянии трех тысячелетий, не стоят ли годы месяцев?» – Камилл Руссе, французский историк.

«Нет, ни одно из дарований, существующих ныне не только на Руси, но и в Европе, не в состоянии создать что-либо соответственное величию действа, развернувшегося перед нами! Только „Илиада“ сравнима с трагизмом нынешней войны!».

Н. А. Некрасов. 1854 г. Журнал «Современник»

Март 1855 года,

Севастополь,

IV бастион

Это можно было назвать боем…

Это можно было назвать подлинной бойней.

В белых облаках порохового дыма и серых тучах, создаваемых многочисленными мелкими пожарами, едва удавалось разглядеть, что происходит уже в трех шагах. В апокалипсическом грохоте казалось невозможно услышать даже собственного голоса. В горячке нервов и напряжении воли не поддавались разумению собственные действия, и отсюда рождались подвиги, немыслимые на трезвую, холодную голову…

Из жерл пушек беспрестанно вылетали рваные языки пламени.

Из плетеных тур вылетали обрывки прутьев.

Из мешков вылетали рои песчинок.

Из брустверов[1] – комья земли, и, наконец, из полотняных рубах и суконных шинелей вылетали клочья окровавленного тряпья…

В клубах стелющегося дыма за передним гласисом бастиона кипит грязно-синее море шинелей. В низких амбразурах передовых батарей густо мелькают красные шаровары, стучат сабо, надетые на гетры из овечьей шерсти, а зачастую топают и русские сапоги. Наконец-то в ружейно-пушечном грохоте можно расслышать нестройный хор: «Vive l'Empereur!» – и синий прилив с барабанным боем проваливается волна за волной в ров перед бастионом. Мгновение, и на краю рва возникают концы осадных лестниц, кепи с красными околышами и даже изодранные знамена над частоколом длинных штыков, но тут же с дьявольским визгом пролетает, сверкая, картечь и сносит массу тел обратно в ров. Фонтан алой крови брызжет на месте головы старого тамбурмажора, взмахнувшего было барабанными палочками; чей-то нечеловеческий вой примешивается к реву наступающих, перекрывая его на секунду. И окончательным аккордом атаки грохнул фугас, разбрасывая пуды камней во все стороны…

На IV бастион наступают французы.

Май 1905 года,

С.-Петербург

Древний старик в столь же древнем вольтеровском кресле зябко потер руки, с трудом распрямляя подагрические пальцы, и посмотрел на медный циферблат настенных часов. Редкие седые пряди спускались на плечи тоже совсем по-вольтеровски, отчего могло показаться, что обладатель почтенных седин наблюдает за течением времени не десятилетиями, а веками.

Одет старец был по-домашнему, в засаленный халат, из-под которого, впрочем, стойко подпирая дряблую шею, белел накрахмаленный ворот рубашки.

– Танюша, голубушка, лафитничек[2] казенной, – скрипуче попросил старик.

– Стоит ли, Александр Львович? – донесся откуда-то из глубины квартиры, наверное с кухни, свежий девический голос. – Опять начнете с лафитничка, а кончите сердечными каплями.

– Не спорь, Таня, – поморщился Александр Львович.

– Есть в этом что-то от «Корабля дураков» Брейгеля, – произнес молодой человек в новеньком синем вицмундире, недавний выпускник юридических курсов, а теперь – присяжный поверенный, иными словами – адвокат. Стоя возле высокого арочного окна и рассматривая что-то на улице, он указующе постучал по стеклу.

Старик тоже повернулся в сторону окна и, не отрывая взгляда мутных глаз, проворчал:

– От «Корабля дураков»? Скорее уж от «Шествия слепцов».

За окном, словно жужжание мухи, заключенной между рамами, раздавались многоголосое пение и шум демонстрации, краснознаменные отсветы которой, казалось, пляшут даже на потолке вокруг тяжелой бронзовой люстры.

– Страшный суд, честное слово, – неодобрительно заметил молодой человек. – Вот, даже знамена цвета адского пламени и…

– Не демонизируйте, Петя, – перебил старик, махнув пергаментной ладонью. – Все куда проще и далеко не в первый раз. Не в первый раз Европа тщится извести многострадальное Отечество наше.

– Европа? – удивился адвокат и потер ладонью стриженую бородку, чтобы спрятать улыбку. – Да какая ж тут Европа, Александр Львович? Вон… – он снова постучал в стекло, золотящееся бликом весеннего солнца. – Фабричные Ваньки да Машки мечутся как угорелые. Городовые разбегаются прусаками, а социалисты с сальными патлами лезут на столбы с прокламациями. Всего европейского в этом исконно русском бунте то, что горланят они при этом Интернационал да Марсельезу…

Александр Львович помотал головой, что весьма походило на старческий тремор:

– Не стоит клеветать на простодушие народа, Петя. Это вчера с них довольно было выторговать забастовкой рублевую прибавку к жалованью, а сегодня подавай на растерзание правительство.

– Скромничаете, Александр Львович, – фыркнул новоиспеченный присяжный поверенный. – Правительство… Им «теперича» правительства маловато.

Он, подражая какому-то агитатору, простер открытую ладонь и процитировал:

– Весь мир насилья мы порушим!

– Что за дело, как вы говорите, фабричной Машке до всего мира насилья, когда ей и пьяного ее Ваньки хватает… – пожал плечами старик, – … с его насильем, а того самого в дрожь бросает от полицмейстера, а полицмейстера – от градоначальника. Вот вам и вся, как говорят зоологи, обозримая пищевая цепь, очень издалека включенная в совокупный мир насилья.

– Но позвольте…

– Не-ет, – протянул Александр Львович таким сиплым голосом, будто это скрипела дверь, и дидактически поднял палец. – Маша наша тут ни при чем. В то время как мы ведем несчастную войну в Азии, вполне согласно азам стратегии на нас наступают с другого фланга, европейского… – старик тяжело вздохнул и добавил: – Так было и в тот раз.

– В тот раз? – не сразу понял Петр, но, глянув поверх седой головы старика на целый иконостас пожелтевших фотографий в разновеликих рамках, понятливо кивнул.

Карьера Александра Львовича вся была запечатлена на снимках. Окончилась портретом седого артиллеристского генерала, а начиналась с юнца, почти мальчишки, в мундире с литерными погонами, едва видного на выцветшей картонке. Юнец напряженно вытянулся подле трехсотфунтовой пушки, старинной по нынешним дням. Фотография была сделана в Крыму, в Севастополе, пятьдесят лет назад.

– Да, – пожевал сухими губами отставной генерал. – В тот раз на нас тоже всем миром шли – три империи: Англия, Франция, Турция, итальянцы даже подвизались – все тут. Зазывали еще Швецию и подбивали восстать Польшу. Была б на тот момент Германия как государство, пожалуй, соблазнили б и ее, – подумав, добавил генерал. – Впрочем, и без того Австрия с Пруссией удержали на своих границах наших 200 тысяч войск под ружьем…

Петр слушал, а старик начал распаляться:

– М-да, и еще недоставало им тогда Японии, в то время полудикой… так пришлось самим заходить с востока – напали на Петропавловск-Камчатский и… кроме того, всерьез грозили Кронштадту… а отнюдь не только высадились в Крыму… – продолжил генерал, все больше раздражаясь, и оттого речь его стала прерывистой.

– Ну что вы, в самом деле, Александр Львович, – осторожно остановил его молодой собеседник и, стараясь не показаться вовсе уж снисходительным, развел руками. – Тогда на Россию напали извне, а то, что на улице сейчас, – он снова кивнул за окно, – дело сугубо внутреннее, социальное. Впрочем, мало ли Россия вынесла войн, вынесет и очередной бунт.

– Это не очередной бунт! – старик поднял на него глаза, блеклые, но ничуть не замыленные обычной старческой флегмой. – Никак не очередной! Поверьте старику. И то была не очередная, как вы говорите, война, каковую вынесла Россия. Никак не очередная!

Его на время отвлекла горничная Таня, явившаяся с кухни со стопкой водки на подносе. Девушка на правах домашней любимицы позволила себе состроить фамильярно-укоризненную гримасу.

Александр Львович церемонно выпил. Он ничего не говорил, но мысленно как будто произнес тост. Затем, кряхтя, то ли в продолжение немого тоста, то ли от усердия, поднялся из кресла, запахивая халат.

– Это сейчас вам, молодые люди, кажется, что тогда была хрестоматийная битва под стенами Севастополя, такая же обычная для русской жизни, как, скажем, драться за стены Измаила или Карса для укрепления собственных границ. Вы не видите разницы.

Зайдя за вольтеровское кресло и опираясь о его спинку, старик остановился перед мозаикой фотографий, где сразу нашел выгоревшее фото – то самое, с юнцом на фоне бронзовой туши трехсотфунтового орудия.

– Вы, молодые люди, не видите разницы, – повторил старик. – Это была вовсе не приграничная война, а война, если хотите, всемирная. Можно сказать, вся Европа пришла в военное возбуждение, чтобы решиться напасть на нас…

– Но не станете ж вы утверждать, Александр Львович, – не удержался-таки от скептического замечания адвокат, – что Восточная кампания была попыткой захватить Россию? Все-таки эпоха территориальных переделов в Европе закончилась задолго до того. Ныне если и случается какая драчка, то имеются в виду цели исключительно политические и подспудно экономические…

– В Европе… Европа, говорите… – задумчивым эхом повторил Александр Львович и обернулся через старчески поникшее плечо с желчной гримасой. – А с какой это, сударь, радости вы себя к Европам причисляете? Вам это, конечно, лестно – причислять себя к цивилизациям, – усмехнулся он, – но вот европейца ваша самонадеянность порядком позабавила бы. Мы для них нечто вроде Азии и Индокитая, странным образом до сих пор не колонизированные. И то потому лишь, что в отличие от пресловутых азиатских обезьян, как любят выражаться в просвещенной Европе, русский медведь – гренадер куда лучший. Хоть отчасти вы и правы, – генерал покачал седой головой. – Не думаю, что речь шла о захвате, не думаю. Да и Пальмерстон с Наполеоном Третьим не думали, что им повезет отхватить от России сколь-нибудь жирный кусок и при этом не подавиться. Напротив, тщились удержать православную империю от закономерной экспансии в Индию и на Ближний Восток. Более того – принудить ее к вассальному смирению, как уже пробовал когда-то Наполеон I. Вот в чем полагался на тот момент передел мира.

– Не слишком ли? – с иронической серьезностью нахмурился молодой присяжный поверенный. – Мыслимо ли, даже полагаясь на общеевропейскую мощь…

– А того более – на нашу исконную сиволапость, – не то продолжил за него, не то, наоборот, перебил Александр Львович. – Как тот же Бонапарт за тридцать лет до того: де, одного революционного толчка достанет, чтобы разрушить «колосса на глиняных ногах». Стоит только освободить русских рабов…

– Как они очутятся в Париже, – подхватил Петр с ноткой некоего патриотического самодовольства, впрочем, невольного, поскольку тут же и возразил сам себе. – Но ведь в 1855-м русского похода в Европу, как мы помним, не случилось.

– Еще будет, – коротко махнул сухой ладонью генерал. – Всякий, кто разрушает, должен быть готов к тому, что его погребет обломками, – пояснил он с уверенностью оракула, отвечая на озадаченный взгляд собеседника. – Не сразу, так погодя. Меня, право же, иное беспокоит…

Александр Львович запнулся и, обернувшись к окну, значительно прищурился:

– Боюсь, что и впредь так будет. Если враг идет на Россию – значит, нас воюет весь мир. Явно или тайно – другое дело, но весь. Всякое иное соотношение сил будет несоразмерно нашей собственной несоразмерности… несоразмерности русских пространств и русского духа. Но… – не давая новоиспеченному адвокату опомниться, продолжил вещать и предвещать отставной генерал, – но всякий раз все в большей степени они будут уповать вот на это! – узловатый подагрический палец указал за окно.

Хроники новой Трои

NOTA BENE

к сведению читателя

Март 1855 года был богат на события. Совсем недавно, 18 февраля старым стилем (2 марта), скончался император Николай I, не столько от пневмонии, сколько совершенно раздавленный известием о поражении под Евпаторией, которую, однако, есть смысл назвать русской победой в том саркастическом смысле, что, наконец-то с поста главнокомандующего был снят князь Меншиков. Деятеля менее подходящего на роль полководца трудно было и представить. Впрочем, и прибывший из Молдавской армии Горчаков не стал панацеей. Так что…

«Сдаю тебе команду не в полном порядке…» – сказал на смертном одре император завтрашнему своему преемнику Александру Второму, и, надо признать, сказал честно. 3 марта вступает на престол новый царь – великий, без всякого преувеличения, реформатор, но так до конца войны и не успевший сколь-нибудь существенно повлиять на «рок событий».

7 марта Севастополь потерял адмирала Истомина, фактического после смерти Корнилова руководителя и вдохновителя обороны. Случайное… впрочем, насколько оно могло быть случайным, если жить в землянке на бастионе, не в пример прочим штабным? Французское ядро буквально обезглавило оборону, но следующим из славной плеяды Лазарева флагманское ее знамя подхватил легендарный адмирал Нахимов.

28 марта началась вторая бомбардировка Севастополя – событие даже количеством потерь (6000 стоящих в резерве войск) значимее иной армейской операции – но десять дней адского огня привели союзное командование к выводу совершенно неожиданному для Пальмерстона и Наполеона Третьего: штурм, намеченный под эту бомбардировку, придется отложить. Все, разрушенное днем, волшебным образом восстанавливалось за ночь.

Осадная война продолжалась с прежним упорством.

Горчаков так и не воспользовался временным перевесом русских войск.

Союзники ждали подкреплений и замены сдержанного Канробера – французского главнокомандующего – более горячным Пелисье (английский главнокомандующий лорд Раглан разумно самоустранился от командования, к тому же фельдмаршал, по памяти Наполеоновских войн, постоянно путал русского неприятеля с памятным «французом», чем раздражал последних необыкновенно)…

Союзники с завидной настойчивостью, но бесполезно, штурмовали IV бастион, пока вновь прибывший искусный французский инженер генерал Ньель не дал новое и более верное направление осадным работам – Малахов курган, оказавшийся и впрямь ключом обороны. И тут, поговаривают, не обошлось без шпионской интриги, а то и предательства.

Геройские защитники Севастополя, которых, по выражению современников, толкли как в ступке, жаждали решительного боя.

Таков был театр действий, и если дотошный читатель найдет некоторое временнóе смещение событий тактического порядка – пусть сочтет за художественный прием, к которому прибег, например, Франц Алексеевич Рубо, создавая свое бессмертное полотно «Штурм 6 июня 1855 года», где все события этого дня, да и не только, вовсе сведены в один миг.

Март 1855 года,

Севастополь,

IV бастион

Бомба взрыла батарейный бруствер, подняв фонтан больших и малых комков земли, запрокинув плетеные туры[3], и словно вдогон ей по земляной осыпи скатился пехотинец Томского полка с порванной наплечной перевязью. Съехав на животе наперегонки с шипящим чугунным шаром, пехотинец как раз перед бомбой и остановился все в том же лежачем положении, разинув рот и выпучив глаза, в которых отразился искристый огонек фитиля. Раскаленная смерть крутилась и шипела перед лицом перепуганного ребенка, почему-то украшенным сажевыми усами… и с палаческой издевкой оттягивала приговор, пока не дотлеет фитиль.

Но привести его в исполнение так и не успела. Заросший грязью сапог остановил вращение бомбы, и с привычной ловкостью чьи-то пальцы вывернули пробку фитиля. Помилованный поднял глаза, так и позабыв закрыть рот.

– Что там, братец? – нисколько не трудясь перекричать грохот канонады, коротко спросил штабс-капитан у пехотинца, растянувшегося у его ног.

– Л… ложементы[4] заняты неприятелем, ваше благородие, – не сразу вернулся дар речи к спасенному. Потому, приподнявшись на локтях, он хотел было повторить громче, но его спаситель уже кивнул, озабоченно глядя куда-то в сторону, где перепрыгивали через бруствер другие отступавшие. Круто развернувшись, штабс-капитан пошел вглубь бастиона.

Записки русского хроникера

В гарнизоне про Пустынникова Илью Ильича, штабс-капитана 4-го гренадерского стрелкового батальона, говаривали разное, как это обычно и случается, когда никто ничего не знает наверное. Не то чтобы Пустынников отличался скрытностью. Напротив – нрава он был приязненного и вместе с тем вполне независимого, что нечасто случалось в кругу офицерства.

Так уж повелось, что в этой среде один болен карьерным тщеславием и воображает себя ротным Наполеоном, но уже раболепствует батальонному, а иной фрондерствует, не успев на этом поприще, и только строит из себя «непонятого одиночку», однако все зависят от пресловутого «мнения».

Илья Ильич же к «мнению» был искренне равнодушен, карьерного рвения не обнаруживал, но и службой демонстративно не тяготился. В общем, как-то не попадал в «категории» и считался персоной fait sensation – парадоксальной. То – божились одни – видели его на балу у предводителя, когда еще полк квартировал в N-ске, и Пустынников запросто обходился с генерал-губернатором N. N., редкостным снобом. То – уверяли иные – Пустынников-де амикошонствует с унтерами по трактирам и возит за собой цыганку… В общем, один бог знает, чему можно было и стоило верить.

Отсюда и слухи, один другого нелепее, злее иль восторженнее, из которых самый примечательный был толка романтического: мол, штабс-капитан разжалован был за «историю» – и тут, конечно, обязательно замешана некая дама высшего света – разжалован и сослан в действующую армию чуть ли не рядовым, и только в турецкую кампанию выслужился в штабс-капитаны. А до того был… чего уж – врать так врать – самое меньшее майор, а то и подполковник.

Об этом, правда, все больше наши дамы перешептывались, ибо наружность штабс-капитана говорила за «историю». Глаза – непроницаемый тинистый омут, вспыхивающий вдруг желтоватой прозеленью. Романтический шрам вверх от правой брови и пшеничные пряди, его прикрывающие. Опять-таки – ухоженные короткие усики из той же пшеничной половы…[5] А манеры и образованность Илья Ильич вдруг обнаруживал такие, что несвойственны армии вообще, не то что нашему гарнизонному «свету».

Впрочем, справедливости ради надо признать, что «света» штабс-капитан и в самом деле сторонился, поскольку предпочитал ему товарищество унтеров или обер-офицеров своего батальона.

* * *

– Пал Сергеич! – нырнув в горькое пороховое облако, штабс-капитан по хлипкому деревянному трапу взбежал на вал Язоновского редута, изрытый ядрами и наполовину осевший.

Тут на деревянном настиле, устало опершись локтями о корзины с землей, его встретил усталый взгляд капитана первого ранга Раймерса, командовавшего бастионом после ранения Завадского.

– Что вам, Илья Ильич?

В черненой флотской шинели, словно отлитый из бронзы, Павел Сергеич Раймерс явлением был для Севастополя обыкновенным. Не сгибаясь под самым ураганным огнем, он, словно знамя бастиона, всегда был на виду его защитников, внушая уверенность и спокойствие, даже когда неприятель врывался в пушечные порты нижних батарей. И только вблизи этого живого монумента можно было видеть, как ходят желваки под кожей, посеревшей от пороховой гари, какая беспредельная усталость налита кровью в глазах.

– Ваше высокоблагородие… – Пустынников ткнул двуперстием нечистой перчатки к обрезу фуражки. – Позвольте моим людям занять ложементы.

– Да они уж вроде как заняты-с, господин штабс-капитан, – ворчливо заметил Раймерс, присаживаясь на порожний пороховой бочонок и подбирая полы шинели. – Неприятелем заняты. Сами видели, далее ложементов отогнать басурман не удалось, – он невольно заглянул за спину штабс-капитана. – А что это вы сами за батальон, а, Илья Ильич? Командиры-то ваши где?

– Майор Шабрин на той стороне бухты остался, не упредил же француз, что пойдет нынче, – поморщившись на фонтанчик земли, брызнувший через плечо, штабс-капитан отряхнул красный погон с литерами «ГС». – Капитан Антонов контужен[6] в руку, так что я старший остался. Так мы отобьем ложемент, ваше высокоблагородие? Промешкаем – французы его к своей траншее присоединят, тогда уж мы их точно оттуда не выкурим.

– С ума сошли, голубчик? – сняв фуражку, капитан протер плешь, обрамленную завитками седины. – Стану я ваших молодцов изводить. Вон, третий батальон Егорова уже пробовал было, так половину своих положили, а мне надо, чтобы ваши стрелки заняли ложемент и оттуда прикрыли фланг соседей, – Павел Сергеевич кивнул в сторону пятого бастиона, где дымился атакованный англичанами фланговый редут Шварца.

– Так чем же мы Шварцу поможем, ежели топтаться тут станем? – оглянувшись туда же, спросил Пустынников.

– Не будем топтаться, Илья Ильич, – вздохнул командир бастиона. – Только что вестовой был. Идут Тобольского полка второй и третий батальоны как раз с тем, чтобы помочь выбить неприятеля. Хоть, правда, – перебил сам себя капитан, припомнив кое-что важное, – у нас там, в ложементах, фугас остался пуда на три-четыре, надо думать, не замеченный еще неприятелем. – Раймерс покачал головой. – Да жаль только, Герострат наш никак его подорвать не может. А вот ежели ахнуть, так чтоб француз присел, да навалиться после…

NOTA BENE

«Гренадерские стрелковые» батальоны подразделения были особые, поголовно вооруженные нарезными штуцерами, довольно редким на тот момент оружием в русской армии. Гренадеры подбирались из самых метких стрелков и проходили специальное обучение в Образцовом пехотном полку либо в учебных карабинерных.

Люттихский штуцер, бывший на вооружении гренадер, удачно переделанный полковником Куликовым, бил на расстояние 1200 шагов – дистанции совершенно немыслимой для гладкоствольного ружья, основного оружия русского пехотинца. Соответственны были и задачи, которые решал батальон на поле боя, – издалека поражал самые важные цели, в частности вражеских колонновожатых, вообще офицеров и все, что было недостижимо для обычного стрелка.

Вот почему батальоны гренадерских стрелков не входили в состав пехотных полков, будучи в русской армии своего рода отдельными в непосредственном распоряжении армейского командования. Обмундирование они носили егерское либо пешей артиллерии, погоны имели красные с желтыми литерами «ГС». Первый подобного рода батальон был устроен в 1834 году.

* * *

– А ну как француз уже попросту обнаружил фугас да выдернул шнур, вот фугас и молчит? – размышлял вслух мичман Коган, сидя прямо на земле и сам себе строя унылые гримасы, из которых следовало, что ни малейшего желания покидать блиндаж он не испытывал. Бревенчатый накат над самой макушкой и без того содрогался беспрерывно. И тем не менее мичман с минной барки «Уриил» решительно звякал шомполом в дуле уже второго пистолета, готовясь к предстоящей экспедиции. Хотя, признаться, и от трех отменных пистолетов пользы ему было бы немного – в полумраке блиндажа на семитском носу мичмана Когана поблескивали толстые линзы пенсне, ясно говорившие, что, как и всякий близорукий человек, стрелком Коган был неважным.

– Схватишь так пулю почем зря, – ворчал он вполголоса, чтоб не быть слышанным нижними чинами, возившимися за его спиной у гальванических батарей. – И ни на грудь креста тебе, ни на могилу – плотник, поди, заартачится иноверцу мастерить.

Его минеры, на первый взгляд совершенно бесцельно подсоединяя клеммы то к одной, то к другой паре медных стержней, вяло поругивались. Ни к какому результату это не приводило – в банках, защищенных деревянным корпусом, не проскакивало и искры.

– Горохов, попробуй-ка еще раз, братец, – обернувшись вглубь блиндажа, более похожего на земляную нору, перекрытую бревнами, крикнул Коган усатому гальванеру, возглавлявшему эти электрические опыты.

– Так что ж, – не поднимаясь с колен, пожал унтер плечами, – можно и попробовать, ваш-бродь, да резону-то!

– А ты не резонёрствуй, ты пробуй, – мичман стряхнул с кудрявой макушки глинистую пыль, сыпавшуюся сквозь бревна наката, как пожелтелая мука сквозь худое сито. – Попробуй, – ворчливо повторил он, – а то со мной пойдешь.

Через пару секунд натужного кряхтения за спиной мичмана раздался характерный щелчок тумблера, но к грохоту канонады, ставшему уже привычным, раскатов грома, как должно бы в таком случае, не прибавил.

– Ну вот, совершенный нуль, – с досадой развел Коган руками, как если бы нарочно встречая этим жестом штабс-капитана Пустынникова, показавшегося в потерне укрытия.

– И давно ты пришел к этому выводу, Герострат? – с ходу подхватил Пустынников, согнувшись едва ли не вдвое, чтобы проникнуть в низкую дверь.

По-настоящему звался Коган отнюдь не Геростратом, но охотно откликался на это прозвище:

– Да вот, как наши откатили, – кряхтя, он впихнул громоздкий пистолет за пояс, – так и щелкаем-с. Тут-то ток есть… – он кивнул через плечо на деревянные короба с клеймами «Балтийской технической лаборатории». – А там – увы!

Штабс-капитан тоже взглянул за его плечо на щит распределителя:

– Так, может, шнур где перебит?

Впрочем, во всех этих фарфоровых чашечках, зубчатых пластинах клемм и электрических шнурах в черной нитяной оплетке понимал он не много.

– Определенно перебит, – кивнул Коган. – Вот думаю пойти посмотреть, может срастить получится.

Он снял с носа пенсне и, подышав на стекла, принялся с видимым хладнокровием, но как-то слишком уж тщательно – чтоб не сказать яростно – протирать линзы полой когда-то белой матросской рубахи.

Глядя на столь воинственные его приготовления, Илья скептически поморщился.

– А что, знаешь, где порыв?

Мичман пожал плечами под куцей флотской шинелью грачиного отлива:

– Один бог знает. Полагаю только, что в ложементах – это вряд ли.

Герострат посмотрел снизу вверх на Илью взглядом обыкновенно сумасшедшим, что типично для близорукого – наверняка не видел ни черта, кроме размытой фигуры:

– Там шнур идет штробом в скале. А вот на валу, с той стороны, куда француз без передыху лупит, так могли и вырыть ядрами.

– Погоди, погоди, Аарон, – присел Илья подле флотского минера на корточки. – Ты разве не знаешь, что француз от вала в десяти шагах засел? В ложементах?

– Во-первых, не Аарон, а Антон, – назидательно напомнил мичман Коган. – А во-вторых, как не знать, если для того и иду, чтоб высадить из ложементов его прямиком на небо.

Мичман решительно, но криво закрепил дужку пенсне на горбинке носа, после чего взгляд его дочерна-карих глаз обрел наконец осмысленность.

– Ты погоди, пожалуй, – удержал его за погон Пустынников, – сотрясатель стен Иерихона. Давай-ка я на этот эшафот своих гренадеров пошлю, а? Они у меня ребята бравые и не с такой плахи возвращались с головой на плечах.

– Так а я… – стал было возражать Аарон-Антон, но уже не так решительно, как только что собирался погибнуть.

– А ты, – штабс-капитан поправил пенсне на носу минера, – если, не дай бог, очки потеряешь, так прямиком в палатку Пелисье войдешь, пройдя весь французский лагерь. Верю, что взорвешь там все к чертям иудейским, да только нам не это сейчас надобно. Показывай план минирования.

NOTA BENE

IV бастион не походил на крепостное сооружение в привычном нашем понимании. Никаких таких грозных стен с контрфорсами… Передовые ложементы, земляной вал со рвом, Язоновский редут в глубине в качестве цитадели – и все прочее батареи, батареи. Кое-где даже расположенные в два яруса. Начиная менее чем с 20 орудий в начале обороны и заканчивая более чем сотней летом 1855 года, по мере возрастания важности этого участка обороны.

Создаваемый как временное сооружение, должное прикрыть центр города, он в действительности оказался главным укреплением южной, или городской, стороны. Если быть точным, форпостом «второй оборонительной дистанции», поскольку союзники окружали его с трех сторон, что в свою очередь несомненно, внушало им надежду на прорыв – весь бастион подвергался убийственному перекрестному огню.

Так что едва ли не самым главным проявлением героизма обороняющихся было ежедневное, тем паче еженощное восстановление укреплений. И беспрестанное минирование подходов к бастиону в земле и под землей, в минных и контрминных тоннелях.

* * *

Гренадеры 4-го стрелкового батальона ожидали приказа за мерлоном[7], плетенным из толстых корабельных канатов, соединяющим две батареи второго эшелона. Находились они позади колонны стоявшего в резерве 1-го батальона Тобольского полка. Поэтому видеть своего командира они могли едва ли, да и вряд ли им было до того, чтоб его высматривать. И без того было за чем следить напряженным взглядом, смигивая только от крестного знамения непроизвольно и судорожно кладя его на лоб.

Сквозь облака едкого порохового дыма, наплывавшего клубами на нестройную колонну пехотинцев, то и дело с воем и визгом падали ядра и ракеты, пущенные навесно с той стороны вала. Лопаясь тут и там фейерверками, вздымая фонтанами жидкую бурую грязь и производя облака пара, снаряды раз от разу попадали и в скопление серых шинелей, перекрещенных белыми ремнями подсумков. И тогда кувыркались в дыму фуражные шапки, щепой из-под топора летели обломки ружей, брызгали на землю струи крови.

После этого колонна, местами валясь и шарахаясь, распадалась на минуту-другую, пока несчастного, причитающего, тихо стонущего или исходящего нечеловеческим воем не относили на санитарную повозку, которой служила обычная крестьянская телега. В случае же если же несчастный никаких признаков жизни не подавал, его сразу же, подхватив под мышки и за голенища сапог, когда таковые еще оставались – по ногам доставалось в первую очередь, – перекладывали на дощатый настил. На настиле было уже тесно от тел, скользко от крови, а Богоматерь смотрела из печального сумрака иконы, висевшей тут же, не то с мольбой, не то с укоризной: «Что же вы делаете, сыны Божьи?»

NOTA BENE

Отсталая тактика? Едва ли…

Совсем не обязательно было ходить в атаку или на вылазку, чтобы занять свое место на этом страшном поприще, чтоб и на тебя смотрели неотрывно скорбящие глаза Божьей Матери. Зачастую достаточно было и просто «держать строй» по окрику офицера в лучших традициях наполеоновской тактики.

Впрочем, нельзя не заметить, что тактика линейной пехоты вполне была разработана к этому времени русским уставом. Не нужно быть большого ума стратегом, чтобы понять, что валить колонной на пушки – дело гибельное. Так что как русская, так и западная инфантерия под плотным артиллерийским огнем в атаку шла если не стрелковой цепью, то растянутой по фронту шеренгой в несколько рядов.

Однако следует помнить, что вплоть до окончательного ввода в боевой обиход более точного и дальнобойного нарезного оружия полевая тактика определялась исключительно суворовским выражением: «Пуля – дура, штык – молодец!» Все в конечном итоге решала обыкновенная рукопашная свалка. Тем более в условиях осады, когда наступление велось плотными массами пехоты – колоннами и противодействовать ему можно было только так же, попросту навалившись в ответ всей кучей.

Так что резервы осажденных вполне вынужденно накапливались на бастионах в тех же батальонных колоннах по тысяче человек. И никакой тут тактической отсталости русского устава. Вынужденная необходимость.

Печальным примером таковой может служить случившаяся вскоре вторая бомбардировка Севастополя, когда, только оставаясь на бастионах в ожидании штурма, сухопутная армия потеряла более 6000 человек.

* * *

Илья Ильич сообразил, что его гренадеры сейчас не видят своего офицера, к которому кроме редкого уважения питали и чувства сродни сыновним. «Ну и нечего мне им лишний раз показываться и подвергать их чувства излишним испытаниям», – решил штабс-капитан, тем более что весьма серьезное испытание вскоре предстояло ему самому.

Он направился в сторону вала, по склону которого то и дело катились, остывая, раскаленные ядра, растерзанные плетеные туры, а то и тела матросов в куцых шинелях, не менее истерзанных, после чего по дощатому трапу взбежал наверх, на батарею, прозванную «Андромедой» по кораблю, с которого сняты были для нее орудия. Тут в артиллеристских двориках, сложенных из дикого камня на глине, громыхали чугунные пушки и, словно пекари на адовой кухне, в одних рубахах управлялись матросы-артиллеристы 32-го экипажа. Здесь же стояли, сидели и палили поочередно, высовываясь поверх развороченного бруствера из мешков с песком, Тобольского полка ротные штуцерники[8].

Минут через пять расспросов и глухонемых объяснений…

– Может, вам офицерика, ваше благородие? – спросил один из штуцерников, седоусый почти старик с номерными погонами, не особо отвлекаясь от заколачивания пули Минье в семилинейное «переделочное» ружье, стуча камнем по шомполу. – А то там висит один, при золотых эполетах, на втором нумере, – он махнул камнем куда-то позади себя.

– Благодарствую, – простонародным манером поблагодарил штабс-капитан и, ухватив за плечи с контрпогончиками синюю французскую шинель, прокряхтел: – Этот вполне сойдет.

Ухваченный Пустынниковым французский вольтижёр[9], распластавшийся поверх дырявых мешков, нехотя пополз туда, куда так стремился при жизни и вот наконец достиг цели. Уронив с рыжей макушки красное кепи, он свалился на дощатый настил под ноги штабс-капитана. Глухо звякнул тесак в кожаных ножнах.

Илья скептически осмотрел трофей: «Черт его знает, как вообще француз взбежал на вал, будучи продырявлен пулей? Из одного только рвения, должно быть».

Влетев в распахнутую «крымскую» шинель с капюшоном, круглая пуля русской гладкостволки, разворотив грудь пехотинца, образовала в спине кровавую язву величиной с алтын. Но, к счастью, на покойнике узлом под воротник была повязана теплая накидка. Как раз если забросить пелериной за спину, то и не видно будет…

– Вот что, дети дядьки Черномора, – спустя пару минут обратился «воскресший» французский пехотинец к прислуге, суетившейся вокруг «длинной» 36-фунтовой корабельной пушки.

«Дети дядьки Черномора» – это обращение к морякам с затопленных кораблей было самое подходящее, ведь «самотопами», как поначалу бывало, их уже мало кто осмеливался назвать. Всем стало очевидно, что оборона города во многом на плечах «самотопов» и держится.

– Запыжуйте-ка пороху поболе на холостой выстрел, – попросил «воскресший» француз.

Штабс-капитан зачерпнул пригоршней воду из кадушки, из которой временами окатывали орудийный ствол, но утерся рукавом шинели, выпачканной в земле, и даже растер грязь тут и там с привычностью театрального грима. Должно быть, чтоб более походить на траншейного сидельца-пехотинца, чем на невольного артиллериста бастиона.

– Ну-с?

Почернелый от пороха и банно-мокрый фейерверкер пожал плечами и, видимо, в силу усталости безразличный ко всему, кроме линейки бестужевского прицела, молча кивнул канониру.

Тот, бросив вкручивать в бомбу свинцовую трубку взрывателя, подал пороховой картуз.

Многопудовая пушка, возвращать которую после отката должны были дюжина человек, с оглушительным грохотом отскочила на колесном лафете как игрушечная, метнув из жерла саженый язык пламени и бурно разрастающиеся клубы порохового дыма. В дыму, огладив напоследок пшеничные усики большим и указательным пальцем, растворился новоявленный француз, приподняв обугленный пеньковый щит амбразуры и оставаясь совершенно незамеченным со стороны неприятеля.

NOTA BENE

Тыща шагов против трехсот

Переделке для стрельбы пулей Минье расширительного типа подверглись в основном пехотные капсюльные ружья образца 1852 года, но, как показала боевая практика, переделку гладкоствольного ружья в нарезное никак нельзя было назвать удачной.

Командир 1-й карабинерной роты Алексопольского егерского полка В. Зарубаев писал: «У введенных у нас во время осады, переделанных в нарезные, ружей французские пули Минье после двух или трех выстрелов не входили в дуло. Солдаты загоняли пулю ударами камня по шомполу. Шомпол гнется в дугу, а пуля не поддается. Колотили, как в кузнице. Солдаты приносили сальные огарки, смазывали пулю, но все не помогало. Ружья, переделанные в нарезные, раздирались по нарезам. Немудрено, что в таком положении офицеры приходили в отчаяние, а солдаты бредили изменой».

Занятые французами ложементы

– Что, приятель, близок локоть, да не укусишь? – мимоходом спросил французский вольтижер французского же фузилера[10], проворно лавируя в извивах ложемента.

– Ah? – не понял тот чуждого уху афоризма, пусть и прозвучавшего на чистейшем французском языке, поэтому, опустив штуцер Тувенена, проводил незнакомца недоуменно-хмурым взглядом.

В ложементах, с таким трудом отбитых у русских в порядке возмещения за неудачную попытку захватить бастион, – впрочем, привычно неудачную, – кипела работа. Летели груды земли с бруствера, переносимого на другую сторону; выкорчевывались туры со щебнем, чтобы быть противопоставлены бастиону; звенели кирки, ломая под ногами скалу; глухо шлепались друг на друга поднесенные мешки с песком. И, само собой, ради острастки, то и дело в сторону бастионного вала, ощетинившегося жерлами пушек в амбразурных гнездах, палили подвезенные с французской параллели полевые орудия. На апокалипсические свалки трупов никто особого внимания не обращал, едва удосужившись перебросить за бруствер безжизненное тело то в синей французской, то в серой русской шинели.

Особо не понравилось штабс-капитану Пустынникову, что саперы неприятеля взялись закладывать прорехи в укреплении не чем-нибудь, а ломом известняка, который достаточно легко добывался тут же – стоило только громыхнуть кайлом по желтоватой слоистой скале под ногами, чтобы получить порядочный пласт камня. Не понравилось, поскольку тут же в скале тянулся замазанный глиной, неприметный с виду штроб с проводом в вощеной оплетке, который вел к фугасу, зарытому на глубину двух саженей посреди ложементов. Не ровен час, докопаются.

На фальшивого француза никто пока не обращал внимания, если не считать капрала с двумя золотыми нашивками на предплечье, рявкнувшего вдогонку на предмет: «Шатаются тут бездельники!» Но у «мосье» Пустынникова в руках была саперная кирка с локоть длиной, прихваченная у зазевавшегося французского пионера[11], и слишком уж озабоченный вид, чтобы можно было придраться к нему толком.

«Черт, так и есть», – потер Илья раскрасневшийся шрам на лбу, завернув за угол ложемента, петлявшего зигзагом по всем правилам фортификационного искусства.

Раскрошив изъеденную временем известняковую плиту цвета порыжелой кости, французы чудом еще не заметили обрывок провода, присыпанный каменной крошкой. Впрочем, найти его – вопрос времени.

Неровной плиткой известняка двое бородачей-егерей[12], скинув шинели и ранцы из рыжеватой телячьей кожи, закладывали провал, образовавшийся в ряду погрудных корзин с землей. Плитку для сего добывали тут же по мере необходимости, и это предвещало, что вот-вот обнаружат толстый провод.

– Эй, эй! Это мое! – вскрикнул Илья, бросившись к «каменотесам» и бесцеремонно их расталкивая. – Я первый увидел! Этот русский империал мой!

– Ничего подобного, мой! – мгновенно и весьма по-французски отреагировал первый бородач, крутясь на месте как ужаленный. – Я тут копаю! Какой империал?

– Да где ты его видишь, черт тебя дери? – чуть более трезво отозвался второй, не столько выискивая пресловутое сокровище под ногами, сколько следя за поисками штабс-капитана ревнивым взглядом голодной кошки. – Покажи.

– Изволь! – распрямился Илья.

Монета в полфранка, завалявшаяся в «трофейных» красных шароварах, блеснула, подпрыгнув в ладони Пустынникова раз, другой, показавшись империалом лишь из-за мародерского ажиотажа, которым оказались охвачены егеря…

На третий раз – в то мгновенье, когда монета, кувыркаясь, подскочила в воздух – свет померк в зеленых глазах первого бородача от сокрушительного удара снизу вверх по носу. Отлетев назад, зеленоглазый завалил плод своих недавних трудов – хлипкое еще сооружение из известняка.

Второму бородачу досталось и того более. Едва обернувшись, штабс-капитан наотмашь ударил коротким кайлом, и острый конец с хрустом вонзился в висок француза.

NOTA BENE

«Все промелькнули перед нами…»

Французская инфантерия, согласно линейной тактике, разработанной еще в конце XVI – начале XVII века в нидерландской пехоте, где квадратные колонны были заменены построениями в шеренгу, отличалась подвижностью и быстротой действий как на театре войны в общем, так и на поле сражения в частности.

В немалой степени – благодаря разделению самой пехоты по роду ее действий.

Заметное место занимали вольтижеры – лучшие стрелки в батальоне. Во время атаки они действовали как застрельщики, метким огнем расстраивая боевые порядки противника. Их основными задачами было уничтожение офицеров, знаменосцев и музыкантов. Ну, не любили отчего-то французы в середине XIX века музыку, хотя как-то не совсем понятно, кто мог расслышать грохот барабанов и рев труб под грохот артиллерийской канонады.

Основная, самая многочисленная часть полка состояла из фузилеров, чья задача была большими массами в плотных строях вести боевые действия с противником. Собственно, это они доказывали, что «штык – молодец».

Наконец, егеря являлись элитой – старые, опытные и выносливые воины, отлично знавшие свое дело. Обычно рота егерей состояла из высоких крепких людей, способных возглавить батальон при атаке и увлекавших за собой всех остальных пехотинцев. Это были самые стойкие солдаты. То, что они бросятся в панике отступать вопреки приказам командования, было практически невозможным.

Почти аналогом им были гренадеры, но со своей спецификой – по крайней мере до того времени, как метание довольно увесистых ручных бомб – гранат – оставалось делом, посильным далеко не каждому пехотинцу. Такой себе толкатель ядра, приближаясь к античности и более поздним немецким опытам…

Аналогичное разделение на тот момент существовало в пехоте всех европейских армий. В русской, например, в качестве егерей употреблялись не только собственно егеря или гренадеры, но и «черноморские пластуны».

IV бастион

– Что за пыточное удовольствие стоять в виду неприятеля как истуканы? – ворчал Виктор в стриженые усы негромко, но так, чтобы быть слышимым своим почитателем и хроникером – прапорщиком Федором Лионозовым, юношей, вечно толкавшимся подле, но о должности и обязанностях которого никто не мог ничего сказать определенно.

Записки русского хроникера

Репутация лейб-гвардии поручика В. Соколовского была почти скандальная. Почти, поскольку некоей грани, после которой ничего не оставалось, как сослать героя скандала на офицерскую гауптвахту, Виктор никогда не преступал. Да и потом, у кого рука поднимется третировать этакого хвата и любимца как Марса, так и Гименея? Еще сочтут за угрюмую зависть к известности, которой пользовался адъютант командира 2-й оборонительной дистанции.

Это была уже не просто известность, но своего рода слава. Редкостный храбрец, безразличный к почитанию своей доблести, скучающий в столовых с видом байроновского Чайльд Гарольда! Властитель дум и сердец гарнизонных девиц, словно сошедший со страниц романа! Герой, опаленный трагическим жизненным опытом, несмотря на самую привлекательную юность. Как говорил поэт:

Но вдруг в расцвете жизненного мая

Заговорило пресыщенье в нем…[13]

* * *

Нововведенная двубортная шинель, распахнутая так, что виден был парадный белый мундир – полукафтан с золочеными пуговицами… Кривая драгунская сабля, придерживаемая правой рукой в лайковой перчатке… Венчающий голову башлык из верблюжьей шерсти, концы которого замотаны вокруг шеи… И, главное, пронзительный взгляд карих, но по-звериному рыжеватых глаз под космами смоляных волос, налипших на лоб… Из-за всего этого лейб-гвардии поручик Соколовский производил впечатление этакого буревестника, залетевшего на бастион по воле ветра, – неукротим, невозмутим и непредсказуем.

– Что, разве тут не довольно войск? – опять спросил он поэтическим слогом как бы сам себя, но так, чтобы его услышали и в колонне 1-го батальона Тобольского полка, изнывающего в резерве.

Разбрызгивая лужи быстрым шагом, Виктор проследовал к редуту, оставив за собой шлейф волнения и предчувствий, а по колонне и впрямь прошел ропот возбуждения: кто-то принялся усердно затягивать наплечные ремни подсумков, кто-то – подстегивать полы шинели для бега на «ура!», кто-то ограничился радостной толкотней локтями в бока соседей.

Унтера засуетились, призывая солдат к порядку, пока не выровнялись штыки над серыми суконными бескозырками.

Обер-офицеры сбились в маленький кружок, жадный до новостей, и, хоть новостей пока не было, мнений и суждений о ближайшем будущем стало хоть отбавляй. Обсудить было что.

На бастион поручик явился с поручением от командира второй дистанции генерал-майора Шварца, но можно было подумать, что по своей воле и по меньшей мере с инспекцией.

– Генерал-майор просил по возможности выбить неприятеля из ложементов, – с ходу озвучил он поручение командира дистанции и, срывая перчатки, тут же добавил от себя: – И мне кажется, такая возможность налицо. Француз еще не укрепился. В резерве без малого полк…

Чтобы убедиться в этом, он вскочил на земляную ступеньку, по пояс возвысившись над бруствером, уперся кулаками в мешки с землей и зорко осмотрелся… совершенно игнорируя вгрызающиеся в гласис редута ядра.

Отпрянул, только когда, выбросив фонтан бурой земли, граната лопнула совсем подле и пороховой дым затянул панораму.

– Пожалуй, так и доложу его превосходительству, – соскочил он со ступени. – Но…

Поручик, словно соображая, похлопал лайковой перчаткой о ладонь и, прежде чем командир бастиона нашел, что ответить, выдал свое соображение. Впрочем, это соображение не отличалось ни новизной, ни оригинальностью стратегического замысла.

– Отчего не предпринять вылазку, Павел Сергеевич? Я бы возглавил, – добавил Виктор так, будто обещал существенное подкрепление.

Впрочем, тон при этом выдерживался вполне умеренный, мол: «Ежели что, тогда возглавлю… а так-то готов и уступить лавры, кому они нужнее будут».

Раймерс заложил руку за борт шинели, как обычно, когда требовалось обдумать что-либо, и глянул на адъютанта хмуро. Как будет преподана ситуация наверх – гадать не приходилось. Соколовский, конечно, скажет: «Возможность отбить ложементы – налицо».

В дипломатии капитан первого ранга был искушен не особо, но по опыту знал, что самую благоприятную характеристику можно преподать в таком тоне, что от чувства брезгливости не отделаешься. Вроде бы молодец и сделано все по трезвому разумению и правилам военного искусства, ан все равно выходит, что трус.

– Передайте его превосходительству, – начал было командир бастиона после минутной паузы, – что, как только прибудут второй и третий батальоны Тобольского…

Он не договорил.

На бревенчатый помост, запыхавшись, взобрался по приставной лестнице порученец с передовой батареи Крамарова.

– Ваш-бродь, – обратился пожилой прапорщик по-солдатски запросто, ткнув двуперстием в мокрый висок. – Неприятель заполняет ложементы. К французам присоединились англичане, не менее батальона, идут траншеей, так что достать никакой возможности.

Капитан Раймерс перехватил взгляд Соколовского, в котором читалось нечто даже вроде торжества, мол, говорил же: «Промедление смерти подобно!»

– Распорядитесь насчет атаки, – обернулся Павел Сергеевич к своему адъютанту-мичману с невозмутимым лицом стоика, но удержал его за локоть, прежде чем тот шагнул с помоста. – По моему приказу. Я буду сейчас на батарее.

Затем Раймерс, мельком и исподлобья глянув на Виктора, добавил:

– А вы-с отправляйтесь, голубчик, назад. Скажите Константину Марковичу, что приложим все усилия, чтоб удержать неприятеля до подхода подкреплений.

– Я, пожалуй, вернусь позже, но с более обстоятельным докладом, Павел Сергеич, – учтиво, но холодно возразил лейб-гвардии поручик, берясь за эфес сабли с серебряным темляком.

– Впрочем, как хотите-с, – хмыкнул командир бастиона, уже взбираясь по земляным ступеням на бруствер редута.

Занятые французами ложементы

Французы приняли его, должно быть, за своего дезертира, потому как, не успел штабс-капитан Пустынников пробежать по изрытой земле и полста шагов назад, в сторону бастиона, как сзади загрохотали выстрелы. Вольтижерская пуля с жужжанием пронеслась, казалось, возле самого уха.

Разглядев в серых клубах дыма синюю шинель, русские штуцерники тоже не стали особо вдаваться в соображения, что понадобилось одинокому французскому пехотинцу на наших позициях, и навстречу Пустынникову также полетели пули, но теперь русские.

– Вот черт! – штабс-капитан рухнул в ближайшую воронку. – Из огня да в полымя.

Он принялся расстегивать шинель, под которой была только белая нательная рубаха. Но, правда, оставались еще французские красные шаровары и, соответственно, повод для смущения как той, так и другой стороны. Как бы обе не вздумали его пристрелить «от греха подальше». «C’est la vie», как говорят французы, но что поделаешь?

«А это что?!» – не успев стряхнуть рукавов шинели с локтей, Илья насторожился.

Сквозь привычные грохот, вой и визг канонады, с утра безостановочно давящей на череп, ему послышался рокот барабанного боя. Рокот доносился со стороны бастиона, из-за вала, окутанного облаками порохового дыма и тучами серой гари. Атака?

Штабс-капитан вскинулся на колени.

Так и есть. Первая волна серых шинелей, пробившись сквозь клубы дыма, перехлестнула вал передовой батареи, барабанная дробь стала тонуть в многоголосом крике, перерастающем в рев «ура».

«Куда их черт несет, так не вовремя!» – обернулся Илья в сторону оставленных им ложементов. Прежде чем он метнулся на глазах изумленных фузилеров в сторону бастиона, он видел, как со стороны 1-й параллели союзников, из засыпанной наполовину траншеи потянулась вереница пехоты в красных кепи и синих, железного отлива, шинелях с бахромчатыми эполетами. С самоубийственной целеустремленностью французы шли прямо к тому месту, где под двумя саженями земли и пудами камней зловеще притих «камуфлет[14]» из нескольких бочонков пороха. Но теперь… как бы и своим не перепало.

Не раздумывая и даже забыв скинуть Crimeennes[15], так и оставшуюся в рукавах, штабс-капитан ринулся навстречу наступавшим… и снова рухнул, пропустив над головой нестройный первый залп первой шеренги своих же. Метнулся, пригнувшись, вперед, оказался перед колонной и заорал:

– Стой!

Но мыслимое ли дело остановить лавину? Уже исполненные решимости умерщвлять и умирать, солдаты даже своих-то командиров слышали не всякий раз, так что, если бы не дым, стелющийся по земле, фигуру в красных штанах, мечущуюся перед колонной, кто-нибудь непременно взял бы на мушку тяжеловесного солдатского пистоля или взмахнул бы тесаком.

Надеяться на рассудительность людей, разгоряченных предвкушением боя, как-то не приходилось. Поэтому, когда над головой Ильи, блеснув серебряным бликом, взметнулась сабля, ему только и оставалось, что выхватить из ножен свою, верней – убитого француза, пехотную шпагу.

Севастополь,

столовая князя Мелехова

– И вообразите себе, с добрую минуту наши герои бились на саблях так, что только искры летели, – вдохновенно взметнув кулак над головой, прапорщик Лионозов обвел присутствующих горящим взором, как если бы сам только что нанес сабельный удар. – И вдруг, вы не поверите, господа… – опустив кулак и прижав его к груди, воссиял прапорщик улыбкой узнавания. – И вдруг Виктор Сергеевич расслышал в горячке поединка, что противник его, француз, отчаянно ругается по-русски и самым солдатским образом!

Гомерический смех заставил трепетать свечные язычки пламени в канделябре и заглушил деликатные дамские смешки в веер.

– Вот где оказия! Да уж, печальный мог выйти анекдот, окажись кто-нибудь из них менее проворен в фехтовании, – грузный отставной подполковник от кавалерии, щеголявший в старомодном мундире со снятыми эполетами, и он же хозяин дома – князь Дмитрий Ефремович Мелехов – помотал лысеющей головой. Затем он, кряхтя, поднялся с черной крышки рояля, куда почти лег, навалившись грудью, от хохота, и, как будто ставя точку в своем веселье, хлопнул пухлой ладошкой по черному лаку, на котором плясали отраженные огоньки. Рояль отозвался благородным бронзовым гулом.

– Нет, нет… оба противника были достойны друг друга, – с иронической улыбкой произнес поручик Соколовский, образовавшись в высоких дверях столовой.

Даже тут – в зале княжеского дома, отличного от прочих на этой узкой улочке только пузатой, на деревенский манер, колоннадой портика, – чувствовалось тревожное дыхание войны, несмотря на салонное благодушие и размеренность быта, кажущуюся безмятежность и разбросанные на трельяже милые женские безделицы: кружевные перчатки, парфюмерные флаконы и лорнет, вполне бесполезный. К примеру, о войне говорило то, что на ломберном столике в зале поверх старого «Московского Меркурия» и «Ведомостей» лежал кремневый пистолет. Это оружие Дмитрий Ефремович чистил ежедневно, пусть и без всякой надежды употребить. Также можно было заметить, что с одной из пилястр в простенке меж высокими арочными окнами обвалилась капитель в виде амура – еще во время первой бомбардировки. И, наконец, армейские серые и черные флотские шинели, не поместившись в тесной прихожей, лежали грудами на подлокотниках кресел.

– А-а… друг мой! – захромал навстречу гостю князь Мелехов, раскинув объятия, в которые, впрочем, ловить Виктора и не собирался, зная наверняка, что тот как-нибудь, да уклонится. – А я тут наслаждаюсь вашим подвигом, как старый пес дармовой костью. Сами-то мы уже, увы, не лаем-с, не кусаем. А вот вы у нас действительный герой.

– Вы ко мне несправедливы, – отмахнулся лейб-гвардии поручик. – Какой герой? Что тут, право, героического? Сплошной конфуз, если подумать.

Виктор закатил глаза, очевидно пережидая протестующий шум в обществе, где партикулярного платья и военного мундира было примерно поровну – с дюжину тех и других, исключая кисею и дымку дамских туалетов.

– Не клевещите на себя, – погрозил ему пальцем один из гостей, не менее весомый в свете, чем хозяин. Он хоть и справлял какую-то чуть ли не квартирмейстерскую должность, но та странным образом позволяла ему вершить судьбы «квартирантов»[16].

Благообразный старичок с белыми бакенбардами бодро вскинулся с софы:

– Весь Севастополь только и говорит о том, как гвардии поручик Соколовский вышиб французов и англичан из ложементов IV бастиона. Инда осерчал добрый молодец, и благословения командирского не испросив…

– Врут, – по-прежнему с иронической улыбкой, но твердо повторил Соколовский, опустив взгляд карих глаз с рыжинкой. – Во-первых, исключительно по приказу Павла Сергеевича; а во-вторых, Бог свидетель, я был всего лишь очевидец события. Подлинный же герой был другой, а я со своим ажиотажем только путался у него под ногами. Что ж ты врешь, любезный? – обернулся он к Лионозову, тут же состроившему комическую гримасу раскаяния.

Пристыдив приятеля, лейб-гвардии поручик прошел к хозяйке и, сунув фуражку в белом чехле под мышку, поцеловал руку в пышной манжете, рябую от старческих родинок.

– Наши ребятушки ловко били врага в ложементах, – продолжил Соколовский. – И верно, вести их в бой было сущим удовольствием.

Прикладываясь к ручкам дам и девиц, он не забывал всякий раз, распрямившись, отбросить назад густые волосы вороньего отлива.

– Мое почтение… – поручик пожал крепкую ладонь моряка с эполетами капитана второго ранга, после чего, наконец, перешел к самой сути рассказа. – Но надо отметить, что неприятеля мы били уже битого… pardon за тавтологию.

– Это как? – вскинул белесые брови моряк.

– Именно. Перед этим в ложементах разорвался камнеметный фугас, приведенный в действие подлинным героем дня, – адъютант Соколовский развел руками, как если бы сожалел, что не сам был тем героем. – Но вам, сдается, его историю уже рассказывали? – Виктор обернулся на Лионозова.

– Во всех подробностях, – подтвердил Федор. – О похождениях бравого штабс-капитана уже доложили-с. О смелом его маскараде, одураченных французах и красных штанах, едва не стоивших ему жизни.

Как-то сам собой подвиг штабс-капитана Пустынникова стал в обществе приключением, вызывающим больше веселья, чем сочувствия, тогда как суровая и подлинно героическая проза в лице генеральского адъютанта заставляла сильнее биться чувствительное сердечко.

Тяжело опустившись в кресло с резной спинкой, Соколовский поморщился, скрывая ото всех не то смертельную усталость, не то рану, втайне перевязанную, чтоб не отправляться с позиций в госпиталь.

– А что, где он сам? – оглянулся Виктор из кресла. – Я пригласил нашего героя, чтобы еще раз и публично просить у него прощения.

– Но… за что ж вам извиняться? – раздался девический голос, сорвавшийся на первом слоге, должно быть, от волнения.

– Что по горячности своей едва не сорвал его замысел, – ответил Виктор, нарочито не оборачиваясь, но знал, что особа, задавшая столь взволнованно этот вопрос, нарядилась сегодня как-то особенно обдуманно. Весь наряд – нежно-розовая дымка на белом накрахмаленном чехле, с довоенным богатством расшитая арабесками.

Меж тем парафиновой прозрачности щечки девушки залило румянцем еще большим, чем если бы гвардеец посмотрел на нее в упор, а Соколовский добавил, улыбнувшись краем рта:

– Впрочем, мы уже и объяснились с ним на поле боя сразу, и весьма оригинальным образом.

Севастополь,

IV бастион

– Какого черта! – прорычал штабс-капитан Пустынников, невольно раскинув руки, как будто все еще сдерживал напирающую толпу пехотинцев. – Разве уже был приказ к наступлению? Откуда вы здесь прежде сигнала?

– Ежели хотите приказ, то был приказ генерал-майора Шварца, – секунду подумав, парировал лейб-гвардии поручик, также удерживающий колонну поднятой над головой саблей. – Решение было принято и командиром бастиона. А сигнал… Что еще за сигнал? – недоуменно наморщил он лоб под лакированным козырьком фуражки.

– Да вот этот… – штабс-капитан выдернул из прорезного кармана шинели газовый шарф алого перелива и, насадив его на острие французской шпаги, отчаянно замахал в сторону бастиона, отбежав от колонны на открытое пространство.

Вокруг него тут же взвились пыльные дымки вражеских пуль…

– Есть! Есть сигнал, ваше благородие! – едва не вывалился за бруствер кондуктор минного отделения Горохов, прихваченный мичманом Коганом, чтоб рассмотреть сигнал с бастионного вала.

Сам-то Коган даже на расстоянии вытянутой руки мало что мог разглядеть и едва ли видел командира бастиона – к которому обещался бежать, как только станет известно что-либо о судьбе предприятия штабс-капитана Пустынникова, – хотя капитан 1-го ранга был всего в десяти шагах от него, в орудийном дворике 32-й батареи.

Коган все же добежал, но только направленный в нужную сторону бесцеремонным тычком своего кондуктора.

– Есть сигнал, ваше высокоблагородие! – прокричал мичман, очутившись перед Раймерсом. – Можно взрывать!

– В том-то и дело, – озабоченно глянул на него Павел Сергеевич. – … Можно ли?

Он раздраженно потеребил кончик полуседого уса и махнул ладонью куда-то вниз, в оседающие облака порохового дыма. – Извольте-с видеть, этот вздорный мальчишка, генеральский адъютант, не дожидаясь приказа, вывел батальон в ложементы. Герой, куда нам, убогим-с!

– Однако они стоят, Павел Сергеевич, – оглянулся на него собственный адъютант, отняв от глаз складную подзорную трубу. – Батальон стоит перед ложементами, сразу за валом, отстреливается.

– Вот оттого и машет штабс-капитан! – оживился Коган, изображая рукой сигнал, поданный снизу алым шарфом. – Не стал бы Илья Ильич подвергать людей опасности, значит, можно!

Он осекся, услышав походный бой барабана, казалось, разметавший клубы дыма над редутом.

Все обернулись. Командир бастиона быстро вышел из орудийного дворика к краю дощатого настила, тянувшегося вдоль батарей, перегнулся далеко за жерди перил, или, по флотскому обычаю, – лееров.

– Ну, пожалуй, и впрямь можно-с, – пробормотал он спустя пару секунд в усы и, отпрянув от жердей, повторил: – Кажется, можно. Как раз тобольцы подошли. Действуйте, Антон Михайлович!

– Аарон Моисеевич, – проворчал мичман и командир минной команды, скатываясь с батареи по трапу.

Прошло совсем малое время, и земля ударила в подошвы сапог, заставив пошатнуться колонну, упрямо стоявшую под пулями неприятеля, едва прикрывшись неровностями местности, благо, что картечь полковых пушек, доставленных французами в ложементы чуть ли не на руках, до колонны не доставала, как, впрочем, и ядра тяжелых батарей, перелетавших на бастион.

Сразу после встряски громыхнуло так, что бывалые воины принялись зевать, чтоб вернуть слух, а над ложементами вскинулась и осела земля и стали разрастаться рыжеватые клубы пыли и дыма.

– Вот теперь геройствуйте, поручик, – облегченно выдохнул Пустынников, пряча шарф за пазуху нательной рубахи, совершенно потерявшей первоначальную белизну.

– А шарфик-то, пожалуй, девический? – не к месту то ли поинтересовался, то ли констатировал Соколовский, насмешливо щурясь из-под насупленного козырька фуражки, однако не дождался другого ответа, кроме предостерегающего взгляда исподлобья.

Еще мгновение подумав, поручик кивнул:

– Виноват. Pardon за бестактность. Не составите ли компанию? – острие драгунской сабли адъютанта указало на стену из плетеных тур, быстро зарастающую дымками ружейных выстрелов.

– Отчего же… – скинул наконец вражью шинель штабс-капитан и, перехватывая половчее пехотную шпагу с широким лезвием, заметил без видимой язвительности: – Теперь, пожалуй, ваша поспешность будет более уместна.

– И вам советую, – хмыкнул лейб-гвардии поручик. – Поспевайте.

Севастополь,

столовая князя Мелехова

– Свалка произошла жесточайшая, – заключил Соколовский уже в самозваном офицерском собрании князя Мелехова. – Так что оглядываться мне было, право, некогда, но я все же не мог не заметить, что штабс-капитан сражался как демон. Да и как не заметить, господа, если французы и англичане попросту от него разбегались, как от родителя с розгами.

Переждав смех, рассказчик будто отмахнулся от чьих-то назойливых восторгов:

– Впрочем, вполне насладиться этим зрелищем мне не довелось. Все закончилось прежде, чем неприятель успел перезарядить штуцера. Так что…

– Да вас послушать, вы как будто на эскизах были, – покачал головой один из тех штатских, кто воленс-ноленс был обделен участием в битвах и оттого обречен на лесть. Иногда завистливо-мрачную.

Но гвардии поручик воспользовался и ею:

– Так и в самом деле! – развел он руками. – Ничего достойного пера литератора или кисти художника. От одного штыка я увернулся, кого-то махнул саблей по горлу… Прошу прощения за натурализм, – кивнул он дамам, приложив руку к сердцу и опять нарочито не замечая расширенных вечерне-синих глаз. – Вот и все. A la guerre come a la guerre…

И столько было обыденной доблести в этих его словах, что любой, кто был на бастионах, мог с полным правом прибавить свои несколько слов, а если участвовал в деле, то и встать рядом в медальонный профиль, как сейчас у Виктора, задумчиво устремившего взгляд в дымы и пламя минувшей битвы.

Завороженная этим профилем, та самая девушка с парафиновой прозрачности щечками даже не почувствовала, как глаза ее увлажнились, а когда спохватилась, то не могла найти платка в лифе и оттого, вскинувшись с софы, едва не выбежала из залы, шурша юбками розовой дымки.

Записки русского хроникера

Княжна Мария Мелехова, еще вчера считавшаяся ребенком, только сегодня вышла в свет, обнаружив при этом самое непринужденное воспитание и, как следствие, полную свою неготовность к роли невесты. То ли старый князь Дмитрий умиленно потрафлял ее непосредственности, не беспокоясь, как она покажется в обществе, то ли мать полагала, что должные таланты проснутся в Машеньке сами собой. Но не случилось…

Роль невесты для княжны оказалась так нова, как если бы она никогда не играла в куклы, не держала под подушкой зачитанных до дыр романов и не переписывала в альбом элегий, украшенных виньетками из роз, голубков и сердечек.

Да оно так и было, пожалуй, поскольку в друзьях отрочества у княжны были все больше дворня из числа отставных унтеров, весь остаток жизни починяющих княжеский экипаж, да старух-солдаток времен Отечественной войны, с их бесконечными сказками на кухне о прежних временах и о деревне. Одним словом…

И были детские проказы

Ей чужды: страшные рассказы

Зимою в темноте ночей

Пленяли больше сердце ей[17].

И в течение года предвоенных выходов делалось ей в свете так неловко и неуютно, что впору было по детской памяти лезть под стол, чтоб оградиться от чуждого мира гостей бархатом и бахромой скатерти. Однако, к завистливому раздражению прочих претенденток, неловкая как в танце, так и в разговоре, Машенька была титулована мужской половиной собрания «прелестной дикаркой» и, к ее несчастью, вниманием кавалеров обделена не была.

Княжна даже страдала от этого, мечтала о покое. Как вдруг, то ли под настроение войны, когда многие мужчины вокруг кажутся возвышенными героями, окрыленными славой и возможностью героической смерти, то ли с механической неизбежностью времени – пора уж! – но с некоторых пор стала она испытывать удушье и стеснение в груди. По странному совпадению удушье и стеснение случалось все чаще и чаще, причем тогда, когда в столовой зале дома Мелеховых стал объявляться он! От одного взгляда этого героя китовый ус корсета, казалось, трещал, не вмещая и без того чуть слышного дыхания.

Герой нечитаных романов, не похожий ни на кого, ранее встречавшегося, ранее выдуманного на беспокойной девической подушке. Такой настоящий, что невозможно было сообразить, что с ним… вернее, что с этим всем, необъяснимым и волнующим, делать. И, не умея придумать, Машенька грызла костяшки кулака, давилась то беспричинными слезами, то смехом, впадала в хандру, а то счастливо тискала рыжую свою кошку так, что та начинала проситься дурным воем.

Вот почему княжна не удержалась в добровольном заточении девической – ведь он был совсем подле, за стенами, за дверями с резными филенками! – и вернулась в залу.

Меж тем гости уже разделились. Дамы остались у медного самовара сплетничать, а мужчины прошли в кабинет-библиотеку князя составить партию в вист, но лейб-гвардии поручик Соколовский остановился в дверях, будто почувствовав Машенькин взгляд, обернулся.

* * *

Девушка даже отшатнулась – так прямо спросили карие глаза его с рыжинкой, и так трудно было им что-либо ответить. Она запнулась, нервно сжав пальцами оборки юбок; мочки ушей, прикрытые прядками русых волос, поднятых на затылок, налились рубином. Она то отводила взгляд, то возвращала его, не умея справиться с магнетизмом Соколовского.

– Стоит ли, Виктор? – тем временем шептал тому на ухо прапорщик Лионозов. – Вы и без того чудовищно проигрались в собрании. Оставьте.

– Вот и верну, – раздраженно оборвал его гвардеец. – Ты дай только билет.

– Да я, конечно, – смутился прапорщик, живший отнюдь не на одно жалованье, поскольку состоял наследником здешней табачной аренды. – Мне не жаль, но… – Федор покачал головой, – тут ставки велики. А вы же помните, что писал вам ваш батюшка?

– Со старого тирана будет довольно знать, что векселей ему никто не предъявит, – досадливо поморщился Виктор…

…И приняв эту его неприязненную гримасу на свой счет, Машенька, как показалось ей, взломав паркет, провалилась под пол. Там уже, в сумрачном подполье своего сознания – а на самом деле идя из залы на кухню, к подружке своей, 40-летней Прокопьевне, поверенной во все ее тайны и печали, – она решилась объясниться во что бы то ни стало с Виктором и таким образом покончить со всем.

Пусть даже сгорев со стыда дотла.

Лондон,

февраль 1855 года

В серой, стального отлива, воде было разбито отражение огромного пароходного колеса, время от времени совершенно размытое «гусиной кожей» от снежной крупы, налетавшей с промозглым ветром. Это было колесо парохода Lion's Heart («Львиное Сердце»). Слишком тяжелый, чтобы слушаться мелкой речной ряби, он мрачнел почти неподвижно неподалеку от нового Лондонского моста на фоне его арочных пролетов, спустив паруса и бросив трапы на дебаркадер крытой пристани Royal Victoria Port – порта Королевы Виктории. Этот порт, как и пароход, – тоже новостройка столетия. Косая насечка кровельного железа на чугунных столбах с капителями ажурного литья, под которыми все двигалось, шумело и торопилось муравьиной сутолокой докеров и экспедиторов разных ведомств, недружно занятых снабжением Крымской армии.

Мэри едва успевала подобрать не такой уж и широкий дорожный кринолин, чтобы уступать дорогу то катившейся с грохотом бочке с гербом старинной Eagle Whiskey Company, то тюкам запоздалых полушубков и шинелей с пелеринами, то подводам, груженным деревянными флягами, и вовсе уж непонятным корзинам, полным заметно подгнивших апельсинов.

NOTA BENE

Самый прогрессивный консерватизм

Если о снабжении русской армии в литературе принято высказываться критически, то снабжение английской тем только и выигрывает, что никакой критике не подлежит вовсе. Это единственная армия, явившаяся на театр Восточной войны без обоза. Без тыла. Причем не образно, а буквально. Сколько-нибудь организованного тыла британская армия не имела, что, впрочем, не так уж и удивительно.

Если главной бедой нашей армии называют крепостническое устройство России и, как следствие, техническую отсталость, то при самом прогрессивном государственном правлении великой Британии, при высочайшем на тот момент уровне технической оснащенности ее армия зиждилась на традициях совершенно средневековых. По сути, это была ленная привилегия дворянства, укреплявшая королевскую власть в противовес парламентскому своеволию. Отсюда и нелюбовь к армии со стороны парламентских институтов, поскольку, как известно, своим историческим существованием английская демократия обязана прежде всего отсутствию в Англии сколь-нибудь регулярной армии вплоть до Нового времени.

Впрочем, и в XIX веке королевская армия рассматривалась как всего лишь полицейская сила для карательных операций в колониях. Отсюда и непрофессионализм нижних чинов, который ниже всякой критики. По сути, это был добровольческий сброд, чья дисциплина обеспечивалась больше поркой кошками, чем сознанием долга. Что же касается офицерства, то кастовая заносчивость ставила его как над солдатской массой, так и над военной наукой[18].

К примеру, командир английского полка являлся не столько полководцем, сколько подрядчиком, снабжавшим свой полк амуницией по той цене, которую сам назначит своим подчиненным, а извлекаемые отсюда барыши составляли едва ли не единственную причину пребывания на службе. Ротами и батальонами офицеры торговали, за плату участвуя в разных сомнительных предприятиях, чтобы обеспечить себя при выходе в отставку, как в эпоху Лувуа. О назначении на те или иные командные должности за таланты или отличие речи просто не шло – королевский патент на воинскую должность покупался, как доходное торговое предприятие.

Вот почему о каком-либо централизованном снабжении говорить тоже не приходилось. Тут священное кредо невмешательства в дела частного собственника и свободы частной инициативы сыграло с империей злую шутку. И даже высшая администрация не могла поправить положения ввиду того, что управление Королевской армией было разрозненным.

Являлась ли при этом королева подлинной матерью для армии, вопрос спорный, но то, что парламент являлся мачехой – определенно. Зависящее от него министерство колоний обладало правом давать армии любые оперативные приказы. Первый лорд казначейства предоставлял транспорт, а также заведовал продовольствием, но при этом статс-секретарь министерства колоний ведал денежными ассигнованиями и, таким образом, сосредоточивал у себя значительную часть военного бюджета. Печальным итогом такого разрозненного управления было то, что в связи с отсутствием какого-либо санитарного обеспечения, отвратительным продовольствием и отсутствием теплой одежды английская армия в Крыму в зиму 1854–1855 годов положительно вымерла от эпидемических болезней и истощения. Один английский батальон смог выйти на смотр в составе всего восьми человек.

Тут пенять на жесточайший шторм 14 ноября, утопивший союзные транспорты с теплой одеждой и медикаментами, особо не приходится. Сообщение между Британскими островами и Крымским полуостровом было регулярным и вполне налаженным. Вот только везли абы как и бог весть что. Везли то, что частным подрядчикам удавалось всучить военным ведомствам.

Положение в корне изменилось лишь в начале 1855 года, после скандала, разгоревшегося в прессе, и последовавших за ним не менее скандальных слушаний в парламенте.

Впрочем, юная Мэри Рауд, растерявшаяся среди самых разнообразных и порой нелепых грузов, отправляемых в Крым на борту «Львиного Сердца», мало что понимала в военном снабжении, да и откуда бы такое в восемнадцать лет, резво пробежавших по песчаным тропкам регулярного парка[19]?

В очередной раз посторонившись из-за ящика, в щели которого виднелась упаковочная солома и даже синий помпон поркпая[20], заметно утратившего в парадности по сравнению с «Альберт-шако», путешественница оказалась у самого швартового кнехта и увидела свое отражение в ртутном зеркале реки. Темза на мгновенье притихла в ожидании нового порыва ветра, и сама Мэри притихла тоже…

В классическом контуре «песочных часов» девушка даже не сразу узнала себя, и пусть водное зеркало было слишком мутным, чтобы отразить мелкие черты, воображение дорисовало их, и Мэри отпрянула. Мертвецки-бледное лицо, скрытое в меху по самый нос, вокруг которого милая россыпь веснушек наверняка казалась теперь брызгами порыжелых чернил. Серые глаза расширены, как в припадке безумства. Рука в перчатке, стискивающая ворот ротонды[21] под горлом, заметно дрожит, то ли от холода, то ли…

Девушка еще не оправилась от того, что видела не далее как полчаса назад в Гринвиче, откуда ее привез в Лондон-пулл[22] «речной кэб» – крохотный паровой катер с осадкой иного плота.

«Господи милосердный, – думала тогда Мэри, стоя на площади Инвалидного дома, на этих серых плитах между колоннадами корпусов Карла и Вильгельма. – Если это выздоравливающие, то есть те, над кем крыло смерти уже пронеслось, не покрыв с головой шинельным сукном, то каковы должны быть другие, еще остающиеся на больничной койке, – те, над кем колдуют доктора, кого еще ждет пила хирурга».

Следы работы этой пилы Мэри видела вокруг себя постоянно и повсеместно. Это не были люди в привычном для нее понимании, они казались только обрубками человеческих тел, урезанных с легкомыслием ребенка, кромсающего ножницами фигурки из шляпного картона. И странно, и дико было видеть юной леди, что эти поломанные человеческие куклы еще способны не только стонать и причитать, что было вполне естественно и понятно, но также мирно беседовать, пуская дымки странных сигар, скрученных из обрывков «The Times». Эти люди могли даже шутить и смеяться.

«И более того…» – недоумевала Мэри, ведь, проходя меж рядов носилок, которыми был уставлен весь госпитальный двор, она то и дело ловила на себе такие взгляды, в которых читалась откровенность, приличная разве что деревенскому празднику. Пусть к тому поощряло простое платье девушки как сигнал доступности, но все-таки отчего могли мыслить себя рядом с ней или с любой девушкой эти «усеченные» вариации мужчин с бурыми от засохшей крови культяпками вместо рук или ног?

Но, впрочем, вот и офицер, с алыми после перевязки тряпичными пробками ниже колен, посмотрел на нее и слабо улыбнулся, тронул ус… определенно пытаясь нравиться.

«Нет…» – увидеть на его месте того, кого она искала? Увидеть таким же?!

Это было бы свыше ее сил! Леди Мэри остановилась, так и не углубившись сколько-нибудь в мозаику носилок и человеческих тел, рассеянно тронула пальцами выпуклый лобик со светлой прядью волос, выбившихся из-под капора, повернулась в сторону ворот, сделала несколько шагов и… вдруг бросилась обратно, навстречу возможному известию, которое ее так пугало.

– Зимой их было меньше, – своеобразно обнадежил юную леди один из постоянных обитателей Инвалидного дома, куривший трубку на паперти госпитальной церкви.

– Меньше? – рассеянно переспросила Мэри, ломая пальцы, сцепленные в замок, и привалившись спиной к колонне.

– Да, сюда некого было везти, – подтвердил глубокой древности «пенсионер», заработавший госпитальный кров и пожизненную пенсию, должно быть, еще при адмирале Нельсоне. – Все остались там, в Балаклаве.

NOTA BENE

«Победная реляция»

«Видите ли вы через отверстия в палатке снег, загоняемый ветром и в саму палатку? Снег понемногу покрывает находящихся в ней людей, распростертых на земле и просящих у ночи, чтобы она дала им немного успокоения от усталости и волнения дня. Скоро эти люди начнут стыть от холода, и их промокшая насквозь одежда покроет их тела смертельной влажностью. Что им делать, чтобы спастись? Извне они найдут холод, ветер и крутящийся снег; внутри палаток им будет не лучше. Конечно, выйдя из палатки, у них будет средство ходить, чтобы согреться, но будет ли у них достаточно сил, чтобы двигаться? В течение двадцати четырех часов они были заняты тяжелой работой в траншее под непрерывным огнем из крепости, копанием земли или переноской снарядов… А если в этих палатках, осыпаемых снегом, находятся не только люди здоровые, но и больные грудью, мучимые лихорадкой и дизентерией, терзаемые глубокими ранами или муками ампутации, к которой пришлось прибегнуть, чтобы остановить гангрену? Насколько более отчаянным становится тогда положение!»

Под этим частным письмом одного из полковых священников французской армии, некоего Дамаса, вполне мог поставить свою подпись и английский капеллан Уильям Бейвет, будь у него время и адресат для подобных жалоб.

Положение в английском лагере в Балаклаве казалось ничуть не лучшим, если не худшим, чем в Камышовой бухте у французов.

«Пенсионер» указал юной леди, где найти другого «пенсионера» – безногого сержанта, составлявшего почтовые списки для уведомления родни тех раненых, что были привезены из Константинополя на «Львином Сердце».

Благодаря такой указке, еще немного поплутав по Дому инвалидов, леди Мэри со смешанным чувством разочарования и облегчения узнала, что сэра Мак-Уолтера в этих списках нет. Увидеть его среди нынешних раненых было бы для нее так же страшно, как и теперь не знать ничего. Но все же? В глухом лифе ее простого мещанского платья, согретое сердцем, лежало письмо, обещавшее свидание с тем, кто превратил ее жизнь в пугливую тайну или, напротив, в сплошную демонстрацию, в беспрестанную борьбу за редкое вознаграждение мгновеньем счастья… Счастья, которое теперь ускользало.

«Как нет?! Почему?! Возможно, он обманывал, говоря, что приедет в отпуск на выздоровление, а на самом деле тяжело ранен и его везти нельзя или… убит и потому не приехал?!»

Никто не мог ей ответить на эти вопросы.

«Никто, кроме Уильяма Бейвета», – поняла Мэри, оставив последнюю попытку выяснить что-либо у безногого офицера, который любезно улыбался, искренне пытаясь помочь, и которого она так смутила, обратившись к нему, что он поспешил прикрыть свои обрубки больничной простынею.

Бейвет обещал при случае сопровождать жениха юной Мэри и даже стал посредником в их переписке, поверенным в планы влюбленных еще со времени их тайного романа в Рауд-Вилле.

Уильям Бейвет был тамошний викарий. И, как прозорливо догадывалась Мэри, питал к ней чувства далеко не отеческие, тем более что в отцы он если и годился, то только в духовные. Иногда ей даже казалось, что молодой священник потому и отправился в Крым капелланом, что оказался уже не в силах смотреть на ее муки. Возможно, Бейвет решил, что так сможет утешать ее сведениями о лейтенанте Мак-Уолтере и притом не видеть ни ее радости от счастливых известий, ни страданий от неведения.

К счастью, на след капеллана удалось напасть. Один из сотрудников госпиталя, несших порожние носилки, сказал юной леди, что слышал, как «отец Бейвет» собирался отправиться в типографию за карманными Библиями, а оттуда сразу ехать обратно к «Львиному Сердцу», оставшемуся в порту Королевы Виктории, на погрузку.

Севастополь,

март 1855 года

– А что столько шуму? – нахмурился штабс-капитан в дверях трактира, держа в руках шинель, будто все еще надеялся передумать и уйти.

– Это ваш новый приятель брызжет шампанским, – потянул серую шинель из его рук прапорщик Лионозов, очутившийся подле с проворностью пресловутого черта из табакерки. – Лейб-гвардии поручик Соколовский, кстати, ждал вас у Мелеховых и по-прежнему жаждет видеть!

– Да, знаю, его денщик мне передавал приглашение, – Пустынников нехотя отдал-таки шинель. – А как Соколовский тут очутился? Я полагал, это не стихия для господ гвардейских офицеров.

Записки русского хроникера

Здесь – за Греческой слободой с ее ажурными балкончиками, подпертыми хлипкими резными столбами, и Девичьим училищем для матросских дочерей – тянулись обмазанные глиной кривые стены казарм флотских экипажей, крытых бурой черепицей, а то и просто порыжелым дерном. Тут же, сообразно трезвому смыслу, осиными сотами лепились к их стенам различные питейные заведения – от штофных лавок и распивочных до уходящих под фундаменты «ренсковых погребков», обнаружить каковые было проще по кислому смраду, чем за вывеской. Все низкого пошиба, из расчета только на жалование нижних чинов. Единственным приличным заведением полагалась кухмистерская[23] для холостых офицеров в доме титулярной вдовы[24] Эвы Блаумайстер. Поговаривали, впрочем, что она же была «мамкой» борделя копеечной категории, расположившегося в номерах трактира подле.

Этот трактир слыл заведением «с претензией», где, по крайней мере, стенал и вздыхал медными трубами «оркестрион» и имелась возможность даже прочесть свежие «Губернские новости». В любом случае уже для обер-офицеров оказаться замеченными тут было «в сильнейшей степени mauvais ton», как говаривал классик[25].

* * *

– Иное дело – светский прием, – заметил штабс-капитан Пустынников, впрочем, без тени иронии.

– Это уже прошло, и прошло довольно скучно, – отмахнулся Лионозов. – Все разговоры о вашем с Соколовским предприятии.

Пустынников невольно повел бровью. Выходило, «предприятие» его в ложементах приобрело соавтора, но он промолчал, в то время как прапорщик, уже заметно навеселе, тарахтел без умолку, как пустое фуражное ведро на лафете:

– После был скверный кофе, как бы не раздобытый в ранцах французских зуавов, и вист, закончившийся весьма плачевно.

– А что так? – вяло поинтересовался Илья, приглаживая кончики усов большим пальцем и забрасывая шрам соломенными прядями перед зеркалом.

– Виктор проигрался в прах, – доверительным шепотом поделился прапорщик, как если бы сообщал нечто неожиданное и столь интимное, что можно поведать только близкому другу. – И теперь вот кутит, чтоб не застрелиться.

– Насколько я знаю, ему и полкового запаса пуль не хватит, чтобы стреляться по поводу каждого его долга, – проворчал штабс-капитан. – Небось, и сейчас за ваш счет… отчаивается?

– Ну, это не совсем справедливо, – горячо запротестовал Федор, впрочем, тут же и проболтался: – Да, Виктор большей частью должен мне, но я же не спрашиваю.

– Эвон… – иронически покосился на него штабс-капитан. – А разве с вас спросить некому? Родитель, поди, в обмороке? Впрочем, это не мое дело, – обрезал он сам себя, увидев замешательство в лице купеческого отпрыска. – Что там за вопли?

Пустынников обернулся через плечо в сторону лестницы, ведущей в номера, и увидел, как по рассохшимся ступеням едва не кубарем скатился, силясь попасть в рукав куцей просмоленной шинелишки, не первой свежести молодец с боцманскими усами, но с басонной тесьмой баталера[26] на стоячем воротнике. Вслед ему полетела ловко пущенная черная бескозырка с желтыми литерами какой-то береговой части. Схватив ее и мотню белых шаровар в одну руку, усач с тараканьей прытью прошмыгнул мимо штабс-капитана, едва пробормотав: «Здравия желаю, ваш-бродь…»

При этом в глазах его страху было поровну со злобой.

Глумливо отзвенел, прощаясь с невезучим клиентом, колокольчик на стеклянных входных дверях. Мелькнула надпись, призванная встречать посетителей и потому украшенная золотыми канцелярскими виньетками: «Трактиръ „Первостатейный“». Впрочем, она говорила скорее о ранге завсегдатаев – матросов I и II статьи, – а вовсе не о ранге заведения.

– Домовой?! – раздался скандально-требовательный голос сверху.

На узкой галерее, тянувшейся вдоль ряда дверей, показался лейб-гвардии поручик Соколовский. При ближайшем рассмотрении можно было заметить багровые пятна на его шее, видной под фуляровым платком за отвернутым бортом мундира. Лицо же, напротив, казалось контрастно бледным. На висках блестели капли пота, но появиться они могли еще прежде, чем поручик пришел в ярость.

– Домовой… тьфу ты… половой! – поправился Виктор и сам же, сообразив оговорку, зашелся нервным смехом.

Впрочем, ненадолго – как только на глаза ему попался пентюх в подобострастном изгибе, с полотенцем на худом локте и в белой рубахе до колен, стриженный, как водится, в кружок, хоть это и не прибавляло благообразия промасленной пеньке его волос.

– Ты что, каналья! – увидел его Соколовский. – Забыл, что я настрого запретил тебе унтеров к ней подпускать?!

– Да разве ж мы в праве-с? Как можно-с… – забормотал что-то невнятно-несуразное «человек», непрестанно кланяясь и отступая, пока не врезался рыхлым задом в механический орган, тут же соскочивший с полонеза на игривую польку. – Это уж как мадам…

– Вот я тебе задам «мадам»! – прорычал поручик по-прежнему свирепо, но все же тушуясь. Он ведь на упомянутую особу абонемент не покупал, чтоб отдавать подобные распоряжения через голову «мамки».

Записки русского хроникера

Речь шла о Шахрезаде – ярком бриллианте в фальшивой оправе прочих «воспитанниц» мадам Блаумайстер. Подлинное же имя этого бриллианта не имело ничего общего с восточной сказкой – Юлия Майер.

При первом взгляде на двадцатитрехлетнюю Юлию казалось трудно поверить, что она вовсе не Шахрезада. В ней и впрямь было что-то изысканно-восточное, персидское. Высокие скулы заостренного книзу лица; страстная нижняя губа, подвижность которой Юлия, казалось, усмиряла, прикусывая ее вишенную кожуру; миндалевидный разрез глаз, всегда полуприкрытых ресницами, но без той лубочной томности, что служила первым признаком известного ремесла. В глазах оттенка горько-сладкой мезги темного винограда читалась такая отрешенность от собственного тела, что только совершенно бездушный тип мог под взглядом Юлии рыться в портмоне, выискивая купюру помельче. Взгляд же этот еще более завораживал и был исполнен снисходительного участия, если Юлия вдруг оделяла им юного кантониста, как неловко прятавшего под кружевную скатерку неслыханной щедрости синюю бумажку.

Подлинная восточная принцесса, хоть и «бланковая»! Однако от своих товарок, поначалу враждебно принявших Юлию, она себя не отгораживала и скоро сошлась – может, не так коротко, как «билетные» между собой, но вполне достаточно, чтобы разница в оплате «трудов» перестала возбуждать открытую зависть. За Юлию платили до пяти рублей за ночь, и по часам она не работала. Прочие же обходились полтинником за час солдатского усердия.

NOTA BENE

Следует пояснить, что преимущества или превосходства в ранжире между теми, кто получал от Врачебно-полицейского комитета «бланк», и теми, кому выдавался «билет», почти не наблюдалось. «Билеты», выданные взамен «подлинного вида»[27], так и назывались официально «заместительными», но в обиходе отчего-то звались «желтыми», хоть и делались из белой бумаги. На «билете» помещался печатный текст правил, предписывающих обязательную регистрацию в полицейском участке и регулярный осмотр у врача, – все то же, что и на «бланке». Правда, унизительный поход к врачу «бланковая» могла совершать всего лишь один раз в неделю, вместо двух, обязательных для «билетных», – а это уже подобие почтительного обращения.

В остальном же разница была невелика и состояла лишь в том, что «билетные» обитали в домах терпимости, а «бланковые» занимались вольным промыслом, который именовался таковым лишь условно. Слишком уж часто «бланковые» жили на съемных квартирах, ничем не отличимых от домов терпимости, и под присмотром сутенеров, заменявших им «мамок».

Записки русского хроникера

Год тому Юлия решительно освободилась от работы на съемной квартире и от опеки одного примечательного господина, говорившего фальцетом вместо ожидаемого баритона, а по манерам суетливого, как хряк у корыта, по недоразумению выряженный в сюртук. Поговаривали, что Юлия даже не освободилась, а сбежала. Или от нее сбежали? Трудно сказать, потому как с того времени хряк перестал появляться на бульваре, где раньше всегда мог быть найден страждущими.

В «первостатейное» же заведение мадам Блаумайстер новая Шахрезада пришла сама. Пусть и могла претендовать и на нечто большее, но в темно-карих глазах пришлой виделась такая усталость от роли «дамы полусвета», что мадам Блаумайстер сочла все расспросы излишними. Сама же Юлия как-то обмолвилась, что «так честнее». В общем, заявилась и примкнула к труппе, как ярмарочный солист к бродячему цирку, тут же став Шахрезадой, а то своя «царица Тамара» уже порядком приелась публике и, вообще, давно просилась в «инвалидную роту». Прочие же все – Маньки да Соньки – никак не соответствовали бы образу восточных красавиц.

Севастополь,

в Греческой слободе

– Ведь мы ж не немцы, не европейцы какие-то, – с пьяной задушевностью пытался растолковать поручик, бесцеремонно навалившись на плечо штабс-капитана.

Уже стемнело, и прохожие, которые в светлое время суток отбрасывали тени на булыжную мостовую, теперь сами сделались подобны черным теням и снова обретали прежний облик лишь тогда, когда на них падал свет из окон, освещенных ярким золотом люстр или карселевых ламп. Однако таких окон было мало. За стеклами по большей части виделись огоньки экономных сальных огарков или же масляных плошек, хотя последние светили обычно в полуподвальных норах.

В такое время нередко можно было встретить на улице подвыпившего гуляку, и все же особенно обращала на себя внимание троица черных теней, отличавшаяся отрывистостью движений и замысловатым зигзагом траектории. Против воли, подчиняясь «боевому товариществу», штабс-капитан Пустынников не то вел, не то нес на плече лейб-гвардии поручика, который ударился в рассуждения о несчастной судьбе обитательниц «первостатейного» трактира, потому как не хотел задумываться о собственном плачевном положении – на вечере у князя продул в карты «квартирмейстерскому» чину пять тысяч под вексель!

– Мы же не попользоваться, а преклониться! – разглагольствовал Соколовский. – Ведь, что такое француз или, там, немец в борделе? Покупатель! Заплатил и вправе требовать удовлетворения самой скотской своей прихоти… Лионозов, что ты мне, каналья, эполет рвешь?

Виктор вдруг обнаружил за спиной верного своего Патрокла, упорно пытавшегося дотянуть шинель поручика с локтя на плечо, украшенное эполетом, только что отмененным для повседневного ношения[28].

Стряхнув вовсе шинель на руки Лионозова и даже распахнув борта мундира – должно быть, одолевал хмельной жар – Виктор грубо отпихнул вечного своего спутника и продолжил с вдохновенной горячностью:

– А что такое образованный русский? Он же не только природную нужду справить пришел за целковый, а поговорить! Он же сострадать пришел! К алтарю припасть! Это же… – махнул поручик в сторону трактира, уже оставшегося далеко позади, – это же алтарь, жертвенник. Там все – жертвы, – убежденно повторил он, ударяя себя в грудь белой перчаткой. – Но не жертвы порока, нет! Непорочные жертвы за все несправедливости и насилия, свершенные подлым нашим веком над человеческой личностью!

– Таки непорочные? – с сомнением обернулся туда же Пустынников и, пожав плечами, добавил довольно скучно: – Помнится, жертвенный агнец должен быть ни хром, ни хвор, а мне комитетский фельдшер говорил, что каждая вторая ваша Агнесса – сифилитичка.

– Не сметь! – вспылил Соколовский, безуспешно пытаясь выдернуть руку из-под локтя штабс-капитана, но тот удержал его крепко, не желая, видимо, снова ловить голову поручика в опасной близости от бурых булыжников мостовой. – За видимой растленностью этих женщин – святость чистой страдающей души!

Виктор, яко учитель, замахал пальцем перед самым носом Ильи, так что тот невольно отпрянул, сказав примирительно:

– Как вам угодно… У нас кто ни страдалец, тот и святой. И даже не важно, чем заслужены его страдания.

– Заслужены?! – с немым укором посмотрел на собеседника Соколовский, будто и впрямь оказался поражен этим суждением. – Да вы сами попробуйте на их месте?!

– Увольте… – хмыкнул штабс-капитан, но поручик, вдохновленный сам собой, будто его и не расслышал:

– Попробуйте изо дня в день находить себя на дне общества и понимать, что нет ни сил, ни средств подняться! А нравы беспутных товарок?! А тирания содержательницы? А эти «мненья света»? Это пренебрежение, унижение ото всех, – торопливо продолжал Виктор, спеша с изобличением «света», но язык, уже заплетавшийся, не поспевал за мыслью. – Пренебрежение всюду! Потупленные взгляды встречных дам, якобы приличных, но уж я-то знаю… – Виктор заговорщицки понизил голос, заглянув в глаза Ильи, – я-то знаю! Каждая с амурной историей и со страстишкой под кринолином!

Пустынников в который раз пожал плечами, а Соколовский не унимался:

– А вспомните-ка о сплетнях старых снобов! Притом, что у каждого такого сноба в деревне беременная пейзанка! – он пригрозил пальцем неведомо кому. – И даже от грязного унтера презрение!

Вспомнив недавнюю историю в трактире, Виктор даже ринулся было назад отмстить злополучному баталеру, но штабс-капитан удержал, хоть и не без помощи прапорщика, к тому времени уже чувствительно шмыгавшего носом.

– А ну как впотьмах не разберут чина, господин лейб-поручик? – предположил Пустынников с тревожной серьезностью, удерживая Виктора, но отводя взгляд с мефистофельским огоньком в зеленоватых глазах. – Не разберут да поколотят, а?

– Пожалуй, что могут, – трезвая мысль на мгновенье рысью забежала в голову Соколовскому, но тут же унеслась прочь галопом. – Что?! Кто?! Кто может не разобрать? Унтер, понуждавший несчастную к деревенскому образчику блуда? Это ж не англичанин даже, унтер этот ваш, это вовсе скотина, животное! А она…

– …она, – вдруг дернул его за плечо Пустынников, – даже отдав три четверти содержательнице, зарабатывает, не вставая с постели, до двухсот рублей… из тех самых двадцати, что получает наш унтер, подставляя голову ядрам. И кто тут более несчастен?

– Какие могут быть сравнения! – неожиданно подал голос Федор Лионозов, до того времени сочувственно, но молча внимавший панегирику Соколовского. – Как вы можете сравнивать, господин штабс-капитан? – ужаснулся юноша, старательно и даже с яростью чистя обшлагом рукава фуражку своего наставника, которую тот то и дело ронял с головы, всклокоченной, как воронье перо после драки.

– Как видите, вполне могу сравнивать, – улыбнулся Пустынников, но Лионозов еще не закончил:

– Одно дело – подвергаться насилию в бою, со стороны неприятеля, – пылко возражал юноша, не заметив, что стал размахивать фуражкой кумира, как прокламацией, – и совсем другое дело – подчиниться иному охотнику до сладострастной гастрономии!

Вдруг Лионозов почувствовал, что фуражка, которой он продолжал размахивать, стукнулась обо что-то, отнюдь не являвшееся углом дома или заборным столбом – слишком уж мягким получился удар, и к тому же послышалось звяканье, удивительно напоминавшее то, как звенит железо уздечки.

Приглядевшись немного, Федор увидел лошадиную морду, взиравшую на него с философичным спокойствием. Позади нее, за дугой упряжи можно было угадать по черному глянцу кожи двуколку с поднятым верхом. Но почему двуколка стояла здесь, в темном переулке, никак не освещенная? Даже огонька курительной трубки в руках возницы и то не было видно.

– Эй! Есть здесь кто?! – громко спросил Лионозов и совершенно не ожидал, что из мрака раздастся насмешливый женский голос:

– Уж не пойму, господа, вы тут приапеи[29] распеваете или это был плач по невинно загубленным душам? – женщина говорила неторопливо, будто неохотно. Наверное, окажись ее воля, она так бы и осталась немой слушательницей офицерской беседы, пока все трое не прошли бы мимо, но увы – двуколка, в которой невидимая незнакомка сейчас сидела, оказалась замечена.

Послышался шум и шелест тканей. Видимо, женщина подалась вперед. Сверкнула и зашипела серная спичка, багрово освещая узкую перчатку, и еще мгновенье спустя на козлах загорелся масляный фонарь.

Пляшущий язычок пламени за мутным стеклом еще не успел окрепнуть, а рука в перчатке уже убавила свет до минимума, так что оказалось почти невозможно разглядеть еще одну фигуру в кожаной раковине экипажа, предусмотрительно откинувшуюся на сиденье.

В желтом пятне света стало хорошо видно лишь то, что фонарь зажгла дама, всем троим офицерам знакомая, – Юлия Майер собственной персоной!

При таком освещении ее лицо и глубоко декольтированная грудь, сами по себе смугловатые, приобрели медно-красный отлив. Локоны блистали, словно скол угля. Страусовые перья на шляпке, казавшиеся черными, тоже поблескивали, но не могли соперничать по яркости с рубиновой искрой, светившейся в затененных шляпкой глазах.

– Шахрезада! – только и вымолвил Федор, близоруко всмотревшись.

Юлия улыбнулась и еще немного подалась вперед, чтобы фонарь осветил ее чуть лучше, ведь сидела она не на месте возницы, а устроилась на месте седока. С этого же места она и управляла экипажем – внушительный кнут в одной руке, петля вожжей в другой…

– Да вас не Шахрезадой надобно звать, Юлия. Вас следует звать амазонкой, – подал голос Пустынников и довольно бесцеремонно освободился от поручика, повесив его на оглоблю. Лошадь брезгливо фыркнула.

«Странная получается история, – меж тем думал штабс-капитан, с картинным ухарством оправив солому усов. – С чего бы Шахрезада тут затаилась, в переулочке? Ладно бы ехала куда, так было б понятно. Не всем же, как Соколовскому, к ней ходить. Есть, конечно, в городе и такие, кому она сама визиты наносит. А здесь что-то иное. Куда эта амазонка без возницы? Сама правит, будто такая тайна у нее, что и вознице доверить нельзя. Кто ж там с ней рядом сидит?» Однако Пустынников предпочел пока изобразить, что таинственную фигуру в двуколке не заметил, и ради продолжения беседы, в ходе которой можно было попытаться прояснить странную историю, он ляпнул первое, что пришло на ум:

– Куда вы подевались? Я так и не успел поцеловать вашу ручку в заведении мадам!

Пусть такое заявление не очень вязалось со словами, самим же Ильей недавно говоренными насчет сифилитичных Агнесс, но ничего лучше он не придумал, а Юлия, явно почувствовав фальшь, все же предпочла поддержать эту не слишком удачную игру:

– Вы долго нянчились с вашим приятелем, господин штабс-капитан, – сказала Шахрезада, – и я устала ждать. Вот, решила поехать по делам.

– Но, как я вижу, ваши дела закончены, – тут же ответил Пустынников. – Может, тогда я?.. – он уже взялся было за облучок, чтобы влезть в коляску и таким образом «нечаянно» столкнуться с персоной, там прятавшейся, но дорогу Илье решительно преградило кнутовище, которое Юлия продолжала держать в руке:

– Нет, господин Пустынников, мои дела отнюдь не закончены, поэтому, увы, вам придется ретироваться.

Кто бы ни прятался в кожаной раковине, эта персона явно желала сохранить инкогнито, и вдруг Пустынников запоздало подумал, что зря затеял все это. «Черт его знает, кто там. А ты ведь не генерал или другой чин. Кабы раскрытая тайна не сделала тебе хуже, чем тому, кого ты пытаешься вытащить на свет». Штабс-капитан деликатно подался назад и даже чуть отступил от коляски.

– Не огорчайтесь, господин Пустынников, – добавила Юлия непринужденным тоном, видя, что инкогнито сопровождавшей ее персоны не будет раскрыто. – Куда вам торопиться? Или вы боитесь, что я вдруг покину заведение мадам Блаумайстер и запишусь в кавалерию?

– Не позволю! – решительно запротестовал Виктор на ухо лошади, но, вероятнее всего, имел в виду не вступление Юлии в ряды кавалеристов.

Очевидно, до его сознания, уже начавшего затуманиваться пьяным сном, только сейчас дошло, что на Шахрезаду опять покушаются – на этот раз не баталер, а штабс-капитан!

– А впрочем, – сказала Юлия с напускной задумчивостью, даже не глянув в сторону Виктора, – в кавалерию меня бы наверняка приняли, ведь в заведении мадам Блаумайстер мне каждый день приходится иметь дело с жеребцами, и я знаю толк в хорошей скачке.

Пустынников поморщился от такой откровенности и попытался ответить на эту весьма пошлую шутку хоть сколько-нибудь поэтично:

– Одно могу сказать, Юлия. Вы правы в том, что ваше место в армии – этакой предводительницей амурного воинства верхом на единороге…

– Фу, как пошло, – с брезгливой ноткой в голосе перебила Шахрезада, а ведь сама только что сказала пошлость. – Амуры! Единороги! У компаньона своего Соколовского нахватались?

– И верно, – покаянно согласился штабс-капитан, прижав фуражку к груди. – Стыжусь. Сконфужен. Скажу тогда по-солдатски бесхитростно: ступайте-ка лучше в батальон Даши Севастопольской. Туда вас примут без всяких шуток – не кавалерия, но дело достойное, и прямой урон неприятелю. Хоть крест давай.

– И дадут, – ничуть не смутилась Шахрезада. – Поверьте моему слову. Еще и домик заместь проданного на народные полушки купят.

NOTA BENE

И дали…

Во исполнение воли его величества приказ о награждении Даши Севастопольской – дочери матроса 10-го ластового экипажа, погибшего при Синопе, – золотой медалью «За усердие» на Владимирской ленте был объявлен по всему Черноморскому флоту. И домик купили, заместь того, проданного Дашей, решившей купить повозку с лошадкой и вывозить на ней наших раненых солдат и матросов с бастионов. Да не на народный сбор покупали, а государь лично ссудил пятьсот рублей серебром. И сверх того заявлено было, что «по выходу ее в замужество жалует еще тысячу на обзаведение», что, пожалуй, оказалось лишком, ибо на те деньги купила Даша трактир в Бельбеке, где муж и спился.

А что говорят, мол, помогала во время войны всем, чем могла, и, говорят, не только раненым помогала – так это святости Даши Севастопольской ничуть не преуменьшает. Даже если, опять-таки говорят, и блаженная была малость. У нас блаженные в простоте своей сплошь и рядом святее здравомыслящих. Так что среди дворянских фамилий Крестовоздвиженских сестер милосердия имя слободской дурочки упоминается совершенно по праву. И промеж адмиралами в нише панорамы Севастопольской бюст простой матросской дочери – на своем месте.

Лондон,

февраль 1855 года

Еще задолго до прибытия в Гринвич, сидя в бирмингемском дилижансе, Мэри сомневалась в удаче своего предприятия. Казалось, соседи по кожаным сиденьям все шепчутся, косясь в ее сторону, и вот-вот шепнут кондуктору, чтобы ее немедленно ссадили и препроводили к констеблю: «Кому, дескать, охота связываться с сильными мира сего?»

Однако именно нежеланием связываться с сильными мира и объяснялась полная безучастность попутчиков леди Мэри, пусть девушка и была очень далека от «толпы», с которой надеялась слиться! Мэри искренне полагала, что «простые» люди и поступать должны просто – если написано в объявлении на стене станции: «Увидевший должен немедленно сообщить», так как же ослушаться?

А то, что «слиться» не удалось, виделось ей уже ясно. «Я – как белая ворона, – в отчаянии твердила себе Мэри и, сама того не замечая, мяла в руке главнейшую улику против себя – шелковый платок с инициалами, плод долгого труда белошвейки. – Кого обманет дешевая фабричная ткань уныло-коричневого платья и вульгарная брошь из финифти на подбитой мерлушковым мехом ротонде самого деревенского кроя? Нет, всякий узнает во мне дочь лорда Рауда, и никто не пожалеет „черного пенни“[30], чтобы сообщить обо мне за солидное вознаграждение».

* * *

Старый граф так и думал, так и предполагал – она сбежит! Предполагал с той самой минуты, когда баронет[31] Мак-Уолтер – предмет вечного раздражения и тревоги – появился в жизни дочери. Да хоть бы этот проходимец пропал, если будет на то милость сатаны! Пропал бы навсегда!

Год назад граф был уверен – сбежит его Мэри в колонию североамериканских пилигримов, к австралийским каторжанам или в один из торговых фортов Ост-Индской компании. Кто знает, куда могло занести его строптивую дочь с таким авантюристом, как эта рыжая бестия баронет!

«Чего только стоит одна его покупка через третьи руки патента на золотой прииск в Калифорнии, эта традиционно несчастная попытка разбогатеть! – раздраженно засопел лорд Рауд бугристым лиловатым носом. – И ведь вернулся из Калифорнии рвань рванью, но с таким вдохновенным враньем и с такими горящими глазами!»

Только увидев отражение этого адского пламени в глазах бедной Мэри, старый граф понял: «Теперь она точно сбежит! Провалиться мне на этом месте!»

И верным доказательством тому были твердо сжатые губы дочери, когда он грозился отлучить шотландского проходимца от дома.

Доказательством было ее упорное молчание, когда лорд устраивал допрос: как это, уйдя с молитвенником в часовню, она возвращается из конюшни в кружевах соломы?

Рауд корил себя за свою излишнюю и даже преступную мягкосердечность. Кто-либо другой бы на его месте, заметив хоть одну соломинку на дочериной юбке, тут же приказал бы спустить на этого шотландского проходимца всех собак! Или на дуэль бы вызвал! Или устроил бы так, чтобы баронет под угрозой судебного преследования отбыл обратно в Калифорнию и прозябал там до конца дней!

Увы, граф был слишком мягкосердечен и вместо всего перечисленного мог только сидеть у камина, успокаивая себя с помощью виски, а затем, как следует «успокоившись», проливать пьяные слезы, думая о юной беспутной Мэри, беззастенчиво пользовавшейся добротой отца.

Доказательством этого беззастенчивого злоупотребления являлась ледяная корка, которой подергивались глаза негодницы, стоило графу завести речь о детской помолвке с кузеном Роджером. Мэри прекрасно знала, что для отца эта ледяная корка – как нож по сердцу!

И главное – эти записки и письма, за сочинением которых лорд Рауд не раз заставал дочь, но так ни разу и не смог их прочесть. Наверняка в них обсуждался план побега.

Джон-Ксаверий Рауд, одноименный граф, полковник и член палаты лордов, бродил по паркету библиотеки в своем замке в Уэст-Мидленсе, точно маятник часов – туда-сюда, – и этот маятник постоянно маялся, рассуждая о предмете страстного увлечения своей дочери.

Старый лорд еще недавно надеялся, что, наконец, нашел средство извести этого проходимца – отправить в Крым. Малый оказался примерно тщеславен и столь высокого о себе мнения, что даже не нашел ничего оскорбительного в том, чтобы будущий тесть (да черта с два!) купил ему лейтенантскую должность в 93-м егерском шотландском полку.

«Кажется, он даже счел это уступкой с моей стороны, – покачал старый полковник седой головой, взлохмаченной, будто спросонья. – Решил, наверное, что старик смирился. Дескать, чего ни сделаешь для счастья любимой дочери. Недостает жениху звучности титула? Довольно станет воинских лавров! Чего проще заслужить их на войне для такого молодца, который уже славен своими похождениями с револьвером на гризли! Так этот проходимец и говорил. Врал, поди, как депутат нижней палаты!»

Граф сердито запахнул полу домашнего халата, опускаясь в кресло у камина с готическими химерами:

– И потом, разве воинская доблесть сделает из шотландца англичанина? – лорд Рауд продолжал говорить сам с собой, но эту последнюю фразу произнес вслух, ведь истину нужно говорить громко!

Старый граф был, как говорится, old school – старой школы[32], потому и считал шотландское дворянство второсортным, если вообще достойным называться знатью.

«Как я надеялся, что судьба избавит меня и мою дочь от этого шотландского проходимца, но нет! – лорд Рауд снова рассуждал про себя. – Возмутитель спокойствия, этот Мак-Уолтер в далеком Крыму даже участвовал в несчастном деле под Балаклавой в октябре того года, но, прах его бери, остался жив и почти невредим, когда лучшие сыны Англии погибли».

Джон-Ксаверий поскреб подбородок, поджатый с привычной надменностью, но уже отмеченный седой щетиной запустения, с отчаянием, не глядя, схватил со столика курительную трубку и так же хотел схватить табакерку, но промахнулся. Табакерка едва не упала на ковер, и табак едва не рассыпался.

Записки британского хроникера

Правду сказать, сражение под Балаклавой, имевшее место 13 октября 1854 года едва ли претендовало на триумф британского оружия, но все-таки побудило королеву присочинить к Крымской медали еще одну планку на атласную голубую ленту: Balaklava.

Отчего надпись на дубовой ветви была сделана с ошибкой? Сказать трудно, ведь в королевском указе ошибки быть не может. Королева не ошибается, а значит – в указе нет слова Balaclava. Совсем нет. А есть другое слово, подменяющее собой то, которое означает этот позор британского командования.

Такое положение вещей вполне естественно, ведь случившаяся под Балаклавой трагедия поначалу отнюдь не считалась поводом для празднования, награждения кого-либо за что-либо, а скорее поводом для национальной панихиды, который от народа скрывался. Но когда в Лондон доставили искалеченных кавалеристов легкой бригады генерал-майора Кардигана, то Англия содрогнулась от ужаса – скрыть было уже ничего нельзя.

В легкой бригаде традиционно служил цвет британской аристократии. Ее блистательное будущее. Несбывшееся. Потому что отныне словосочетание The Charge of the Light Brigade (атака легкой кавалерии) стало в английском языке синонимом отчаянно безнадежной, а главное бессмысленной, атаки. Многие поняли особенность употребления слова Charge поэтом Теннисоном – не столько атака, сколько груз, тяжесть, обвинение.

Какой черт пихнул лорда Раглана под единственную руку, пихнул написать ту злополучную записку – приказ графу Лукану, командующему кавалерией, приказ, пославший в атаку промеж двух русских батарей (на верную гибель!) цвет британской кавалерии, цвет нации? Загадка, не разрешенная до сих пор.

Впрочем, вся эта трагедия хоть и является позором высшего командования, зато послужила славе английского субалтерн-офицерства, всегда полагавшего, что воинская наука – удел штабных и генералов, а подчиненные «должны не выбирать, а исполнять!»[33], то есть держаться под ядрами с истинно британским достоинством.

К чести младших офицеров, единственное, что их занимало в последние мгновенья жизни (и это истинное величие британского духа!), – соревнование. Почти спортивное. Кто первым доскачет до могилы!

Капитан Артур Тремейн из 13-го драгунского полка, летя вверх тормашками с убитой лошади, слышал, как слева от него кто-то кричал:

– Не давайте этим ублюдкам из 14-го выйти вперед!

В то время как уланы 14-го полка ревели:

– Вперед, мертвецы, вперед!

– Это великолепно, но это не война! – крикнул английским штабным возмущенный и прямо-таки растерявшийся от увиденного генерал Боске, один из лучших генералов французской армии. – Это сумасшествие!

Отступление легкой бригады было еще более гибельным, чем наступление. Но, кроме фразы «атака легкой кавалерии», ставшей практически афоризмом о генеральской тупости и самоубийственной исполнительности офицерства, Балаклава подарила Англии и другое высказывание, выразившее образчик стойкости британского солдата – «тонкая красная линия (The Thin Red Line)». В смысловом переводе – «оборона из последних сил».

Выражение пошло от корреспондента «Таймс» Уильяма Рассела, описавшего потом шотландский полк как «тонкую красную полоску, ощетинившуюся сталью». И об этом нельзя было бы не упомянуть, даже если б чуть правее Джона Скотта, адъютанта сэра Кэмпбелла, в этой «тонкой красной линии» не стоял наш лейтенант 93-го егерского шотландского полка баронет Мак-Уолтер, слышавший собственными ушами ответ адъютанта на приказ генерал-майора.

Диалог этот вошел в военную историю Великобритании:

– Приказа к отходу не будет, парни. Вы должны умереть там, где стоите.

– Есть, сэр. Если понадобится, мы это сделаем.

С точки зрения русского хроникера

«Не так, чтоб уж очень…»

Понуждаемый императором придворный острослов, человек тонкого ума, но никакой военный – почему, наверное, и главнокомандующий, как уж водится, – светлейший князь Меншиков, преодолевая природное свое недоверие к русскому солдату, решился-таки хоть на какую-то видимость активных действий.

Так-то он со дня высадки союзного экспедиционного корпуса был более уверен в просвещенной и прогрессивной Европе. Дескать, куды нам, лапотным! Однако под давлением императора наконец князем был отдан приказ напасть на английский лагерь в Балаклаве, а вернее – на турок, традиционно битых русскими со времен Румянцева и охранявших английский лагерь в силу британской привычки таскать каштаны чужими руками.

Справедливости ради нельзя не отметить, что английское командование усвоило себе правильное понимание источника турецкой воинственности – «чем толще стены, отделяющие их от русских, тем она больше». Так пусть уж сидят в редутах! Не все же им, в самом деле, служить прислугой да вьючными животными – война, как-никак!

Однако и при таком раскладе наследникам блистательной Османской империи хватило мужества на считаные секунды. Стоило туркам увидеть несущуюся на них русскую кавалерию, как они тут же бросили все четыре редута и понеслись в лагерь сообщить англичанам «пренеприятное известие», где были, как водится, биты, кое-как вразумлены и возвращены в строй.

Тут-то, пока в редуты не прибыло подкрепление из лагеря, и случился подвиг 93-го шотландского полка. Между наступавшим русским отрядом генерал-лейтенанта Липранди и английским лагерем оказалась только легендарная «тонкая красная линия». Красная, потому как мундиры шотландцев были обычного тогда цвета британской армии – красные. Да и гольфы под юбками, пардон, килтами, были красного тартана – узор такой в клеточку. А истончена была линия по приказу самого командира полка, баронета Колина Кэмпбелла, который, вопреки требованию устава, развернул своих стрелков в шеренгу не в четыре ряда, как положено, а только в два – уж очень большой фронт надо было перекрыть.

Да и потом, одним залпом вы шарахнете по атакующей казачье-гусарской лаве, двумя? Какая, к черту, разница, все равно сметут! Так что готовность шотландских парней умереть была искренней и достойной всяческого уважения.

Умерли бы, и всенепременно, но то ли предвидел генерал Рыжов, то ли увидел спешившую на помощь 93-му тяжелую кавалерию Скарлетта, однако отвернул, прибегнув к старинному татарскому маневру: отступая, завлек драгунскую бригаду англичан между захваченными редутами, где уже обосновались две русские батареи.

Да и поговаривали, что сам русский главнокомандующий, увидев, насколько тонкая линия пехоты заграждает прорыв его войскам, сделал вывод, что это отвлекающий маневр и что где-то есть силы, гораздо значительнее одного шотландского полка. Потому-де и приказал отступить.

При этом некоторые шотландцы попытались контратаковать, но сэр Колин остановил их криком: «Девяносто третий, проклинаю всех нетерпеливых!» Так что до героической «обороны из последних сил» дело как-то и не дошло. Не было между шотландскими стрелками и нашей конницей той критической близости, что изображена на хрестоматийной картине Роберта Гибба. Хоть горцы и успели сделать даже не два, а целых три залпа с 800, 500 и 350 ярдов, но, понятное дело, ни одного из них нельзя было назвать даже стрельбой в упор. Где уж там «из последних»!

К тому же контратака английской тяжелой кавалерии была едва ли успешней атаки легкой. Увлекшись преследованием, кавалеристы лорда Лукана угодили под русскую картечь, но это было после…

А чуть ранее лейтенант Рональд Мак-Уолтер всматривался расширенными зрачками в несущуюся на него в клубах пыли и порохового дыма серую казачью лавину, ощетинившуюся пиками. Он ясно видел синие мундиры гусар с золотыми вспышками галунов и серебряные блики сабель, вслушивался в нарастающий грохот копыт. Свирепыми казались даже лошадиные морды, хотя других и разглядеть не получалось на таком расстоянии, так что лейтенант Мак-Уолтер не раз благословил в тот день устоявшуюся еще в начале века традицию горцев ходить в килтах. И, главное, что без нижнего белья. Вообще-то это было не очень уважаемой традицией всего нескольких обедневших кланов скандинавского происхождения, но тут оказалось настоящим спасением. Обладатель килта мог обмочиться от страха и не быть уличенным в этом – все «доказательство» уйдет в землю. А то потом так неловко пришлось бы в госпитале, куда Мак-Уолтера доставили в конце сражения с шариком картечи в бедре.

Уэст-Мидленс, Англия,

февраль 1855 года

«И все ж моя бедная Мэри сбежала… Куда, зачем? Попросту в Крым? Кто ее пустит? А если решилась вступить в отряд этой сумасшедшей леди Найтингейл, чтобы быть ближе к своему злосчастному наваждению, и теперь на дороге в Константинополь? И будет там, в крови, зловонии и гное, поджидать случая, когда ей повезет вынести из палаты отпиленную ногу жениха!»

Забыв набить трубку табаком, лорд Рауд сунул мундштук слоновой кости в редкие желтые зубы, но, спохватившись, полез щепотью в табакерку и, занимаясь забиванием трубки колониальной «Виржинией», стал думать несколько энергичнее: «Но что теперь делать? Полагаться на умения и опыт мистера Бамбла? Или предпринять что-то новое?»

О талантах «бегунов» граф был мало наслышан, да и то не из первых рук – появление их в провинции являлось большой редкостью.

NOTA BENE

«Бегуны с Боу-стрит» (Bow Street Runners) – жаргонное название специалистов по розыску беглых преступников и пропавших людей. Официально же они назывались «служащими» соответствующего магистрата (officers of magistrate) лондонской полиции и, по сути, являлись предтечами британского уголовного сыска – общеизвестного Скотленд-Ярда, которого на тот момент и в помине не было, как и собственно сыска.

И все же нельзя сказать, что «бегуны» вовсе не имели традиций.

Еще в 1448 году Генри Филдинг, тогдашний мировой судья Лондона, известный редкостной неподкупностью, подобрал себе с полдюжины помощников половчее и посообразительнее, которые и занялись ловлей преступников. Именно их и стали позднее называть «ловцы» или «бегуны» – что в семантике английского языка вполне замещаемо. «Бегуны с Боу-стрит» – так их окрестили по названию улицы, где находился тогда главный полицейский суд. Это в самом начале Веллингтон-стрит, Стрэнд, на площади, которую знаменитый архитектор Иниго Джонс выполнил как итальянскую пьяццу.

В провинции же розыск как беглых преступников, так и пропавших тетушек производился по старинке, то есть, по сути, никак. Такое положение дел сохранялось еще с полвека после реформы 1829 года, осуществленной министром внутренних дел Робертом Пилем, когда на улицах Лондона появились первые «синие лобстеры» – Blue Lobsters или «бобби» – по имени, понятное дело, самого Роберта.

Схема была вполне средневековая: мировой судья – а в их роли, как правило, выступали местные землевладельцы – поручал розыск своему констеблю, и констебль симулировал исполнение поручения в той или иной степени деятельно, ибо жалованья за свою деятельность не получал.

В то же время любому гражданину, который бы лично изловил преступника, полагалось «парламентское вознаграждение», а в случае пропавшей тетушки – буде ее кому искать – вознаграждение частное, что, собственно, и объясняло прыть «бегунов».

* * *

«Что ж делать? – вяло терзался сомнениями старый полковник прославленного известной доблестью афганского корпуса, привыкший полагаться на себя более, чем на туземную бестолочь. – Самому ехать в Лондон?»

Из газет и от знакомых в парламентском комитете он знал достоверно, что только один корабль нынче идет в Константинополь, – привезши раненых, теперь возвращается в Крым пироскаф Lion's Heart («Львиное Сердце»).

Лондон,

февраль 1855 года

«Львиное Сердце» – Мэри вновь перечитала название, отражавшееся в воде над огромным, как мельничное, колесом. Девушка вернулась из Гринвича, насмотревшись на раненых, в Лондон и теперь ждала, когда подойдет Бейвет, отправившийся в типографию за карманными Библиями и, по словам сотрудника госпиталя, собиравшийся вернуться на корабль.

Как ни странно, но Бейвет заметил Мэри раньше, чем она заметила его, ожидая на пристани, – в отражении на воде стало видно, как из-за плеча девушки выросла мрачная фигура, высокая и худощавая, в черной сутане с белым пятнышком римского воротника[34] у основания шеи.

«Вот и он!» – сердце забилось так сильно, что, мгновение назад ежась от холода, Мэри вдруг почувствовала жар.

– Что? Где он? – почти вскрикнула она, забыв поздороваться и развернувшись так, что колыхнулся кринолин. – Он в госпитале? С ним все так плохо?

– С ним все хорошо, – скупо улыбнулся Уильям, немного потревожив на лице своем выражение равнодушной скорби. – Но это в какой-то степени и нехорошо… для вас. Пройдемте, – он взял девушку за локоть, очертания которого прорисовывались под плотной тканью ротонды. – Увы, леди Мэри, но полковой лекарь нашел его вполне выздоровевшим после ранения и не нуждающимся в отпуске на излечение. Сэр Мак-Уолтер в войсках под Севастополем и воюет примерно. Скажу больше… – он замолчал, выдерживая паузу, должную подчеркнуть особость момента.

– Так говорите же! – с детским нетерпением закатила глаза юная леди.

Тонкие губы викария тронуло подобие участливой улыбки. Вместе с потупленным взглядом этот образец ангельского долготерпения… мог бы исчерпать и таковое.

– Говорите! – взмолилась девушка.

– Мне достоверно известно, этот корабль, – сухой палец викария указал на ряд букв с облезлой темной позолотой: Lion's… – везет вашему счастливому избраннику награду из рук самой королевы.

Мэри на секунду даже прикрыла глаза, наверное, чтобы избавиться от моментально возникшего наваждения: ее величество с пошлой улыбочкой портовой девки тянется губками, сложенными в куриную гузку, к рыжим бакенбардам Рона…

Господи, помилуй!

NOTA BENE

Королева имеет честь приказать, чтобы медаль, имеющая в своем наименовании слово «Крым», была вручена всем офицерам, сержантам и рядовым армии Ее Величества, включая Королевскую Артиллерию, Королевских Инженеров и Королевских Саперов и Минеров, которые участвовали в трудной и блестящей кампании в Крыму.

Приказ Ее Величества № 638

То, что на медали был указан 1854 год, объясняется очень просто – она была учреждена для награждения за Альму и Балаклаву, происшедшие в том году.

Планка за Севастополь подразумевалась, но должна была появиться только после падения этого города. Получить позднее учрежденную планку Sebastopol претендент мог только при наличии у него полной «коллекции» из трех других планок: Alma, Inkermann и Balaklava[35].

При этом до конца 1854 года никаких разговоров о планке Balaclava не шло. Даже сейчас нет полного и ясного ответа на вопрос, чем же стала Балаклава – символом самопожертвования или «смешением грубых ошибок, гордости и имбецильности», как выразилась газета The Times.

23 февраля 1855 года планку Balaclava таки утвердили, и, наконец, 31 октября 1855 года появилась самая массовая планка Sebastopol. Она предназначалась для тех, кто принимал участие в кампании с октября 1854 года по 9 сентября 1855 года.

2 мая 1856 года также появилась планка Azov, учрежденная только ради награждения моряков. Сама же Азовская экспедиция куда больше напоминала пиратский налет на неукрепленные приморские города с последующим грабежом.

Парламент Англии рассматривал также вопрос об утверждении планки Redan. Ею предполагалось награждать проведших всю кампанию с октября 1854 года в траншеях под Севастополем, под огнем русской артиллерии, не раз участвовавших в рукопашных схватках, но планка не получила утверждения. Вероятно, потому, что английское знамя так и не было победоносно поднято над бастионами, – напомним, что город был оставлен русскими войсками, но отнюдь не захвачен.

Для тех, кто прибыл в Крым, но ни в одном сражении не участвовал – эвакуирован по болезни, прибыл в Крым после завершения активных действий, активно участвовал в войне, но при этом не находился в Крыму, – были предназначены крымские медали без планок, но подобные медали «за понос»[36] были столь непопулярны, что их владельцы старались всеми правдами и неправдами получить хоть одну «боевую» планку.

Авторами медали явились члены семьи знаменитых и талантливых граверов монет и медалей Англии – Вийоны. Аверс медали выполнил Вильям Вийон. Профиль молодой королевы был смоделирован им еще в 1834 году, когда будущая королева являлась принцессой пятнадцати лет.

С 23 января 1855 года – дня официального опубликования приказа № 638 – по 18 мая королева Виктория лично проверяла и корректировала списки награжденных. Перед намеченной на 18 мая церемонией вручения первых наград она посетила солдат и офицеров, которые по состоянию здоровья не могли присутствовать на официальной церемонии. Королева Виктория обошла всех, поблагодарила и лично вручила медали.

* * *

Мэри распахнула глаза, словно очнувшись от обморока.

– Награду? – Она закусила зубками маленький костлявый кулачок, будто решаясь на что-то. – Что ж, тогда и я… Я тоже…

Тонкие пальцы Мэри вдруг принялись суетливо расстегивать, почти рвать верхние пуговицы глухого лифа на коричневом платье. Ее порыв оказался так внезапен, что опешивший викарий даже не сразу спохватился отвести глаза. Блеснувшая в расстегнутом вороте запретная белизна кружев корсета затмила не только угрюмую Темзу, мокрое дерево корабля, но и вообще сознание молодого викария такой ослепительной вспышкой, что он не сразу опомнился, когда Мэри позвала его.

– Вот, отец Уильям, – позвала она уже вторично.

В ее узкой ладони отливал червонным золотом изящный медальон гербового вида, усеянный радужными искрами довольно крупных бриллиантов. Почти такие же сверкали в уголках глаз Мэри на слипшихся ресницах, но она смахнула их костяшкой пальца.

– Если даже королева находит его достойным награды, – дрожащим голосом произнесла девушка, – то странно, что мне до сих пор это не пришло в голову. Тем более что это будет не только признанием его воинских доблестей, но и вообще признанием.

Мэри зарделась, опустив глаза, и начала пристально следить за игрой света в огранке камней, чтобы не столкнуться взглядом со взглядом викария.

– Одним из бесчисленных моих признаний, что я произношу теперь в одиночестве, и… – продолжила она почти шепотом и запнулась, не находя нужных слов на страницах прочитанных ею романов, лихорадочно перелистывая их в уме: «Как там в „Прощании с Калькуттой“»?

– И самым драгоценным, – осторожно закончил за нее викарий, впрочем, имея в виду нечто иное. – Самым драгоценным вашим признанием на сегодня, – кашлянув, поправился он, перехватив недоумевающий взгляд Мэри, в котором читалось невольное: «Что вам за дело до моих обещаний?»

– Настолько ценным, – торопливо продолжил отец Уильям, чтобы успеть быть понятым правильно, – что я не уверен, поймет ли ваш отец такую жертву.

Мэри бросила на него исподлобья взгляд, в котором читалось детское предчувствие порки за проказу, но, видимо, пересилила себя и сказала твердо, насколько вышло:

– Разве я не вправе распоряжаться его подарком? Ведь медальон теперь мой.

И все-таки вновь посмотрела на ювелирный шедевр уже с неуверенностью, будто увидела его только что и впервые.

Медальон, виденный отцом Бейветом и раньше, был не слишком девический. Миниатюрный гербовый щит Раудов, инкрустированный бриллиантами и обрамленный золотыми змеями девятого легиона, выглядел слишком массивно для украшения, которое подобало леди.

Бог весть, отчего прадеду Джона-Ксаверия взбрело вести древность нормандского рода от римлян, что ничем не подтверждалось, кроме найденного на одном Мидлендском пастбище помятого бронзового шлема, и графом же заведенного устава давать потомкам S-имена из «Метаморфоз» Овидия (Мэри, например, по документам была записана как Мария-Лукреция). Соответственно, и вместо обычного рыцарского шлема с плюмажем, сверху щит медальона украшал гребень шлема легионерского, нажатием на который медальон вдруг «ах!» – открывался, являя вкладыш миниатюрной инталии в виде женской головки на сердолике, которую можно было использовать как печать на сургуче.

Головка разительно походила в оттиске на саму Мэри, отчего юной леди и пришло в голову отдать медальон для своего жениха. К тому же она и сама понимала, что не девице, а офицеру впору было носить такой медальон, отправляясь в дальние края и памятуя, что на далеком берегу Темзы ему все еще машет платком светлый прообраз печати, прерываясь только, чтобы высморкаться и посетовать:

– Ах боже мой, там же эти мухи… Как их… Фе-Фе? Фу-Фу?

– Цеце, леди Мэри. Но в Крыму их нет.

– Обещайте мне передать эту гемму лейтенанту Мак-Уолтеру, – наконец, не глядя, протянула Мэри раскрытую ладонь куда-то в сторону викария. – Пока он будет присылать мне письма с ее оттиском, я буду знать, что он не забыл меня.

– А ваш батюшка – сходить с ума от ярости, – заметил отец Бейвет укоризненно, нельзя сказать, чтобы безосновательно, поскольку женская головка, врезанная в гемму, была портретом вовсе не Мэри, но ее матери – графини Рауд, не дождавшейся отца с I афганской кампании. Поговаривали, что умерла она от анемии (малокровия), но старый граф почти религиозно веровал, что причиной ее смерти была тоска по бравому супругу. Пусть и в день свадьбы граф Рауд был уже не слишком молод, но часто повторял, замерев у портрета романтической особы в платье для верховой езды, окруженной борзыми:

– Мы не успели насладиться нашей молодостью. Мы едва вернулись из свадебного путешествия, как долг призвал меня.

Джон-Ксаверий повторял это и десять лет назад, и голос его срывался, а девочка, сунувши в рот палец, исподлобья, с сомнением разглядывала задорный персиковый румянец на женском полупрофиле тонкого рисунка – точно как на камее.

Этот розовый перламутр плеч, оголенных по моде, и все тот же сочный живой румянец – всегда казались маленькой Мэри совершенным враньем. Никакими другими красками, кроме восковой желтизны, не была раскрашена тщедушная фигурка, терявшаяся в складках постели в материнском будуаре, почти всегда для Мэри запертом. Это, пожалуй, все, чем запомнилась дочери ее матушка – графиня Элизабет Рауд.

Девочка была отдана на попечение тетушки, сварливой, но доброй старухи, заботившейся лишь о чистоте кружев на панталончиках Мэри и о бескомпромиссно доеденном завтраке – порции порриджа (овсянки) величины поистине фуражной. Что касается остального, то юная леди была предоставлена своей мечтательности и трудам французской бонны, призванной сделать из воспитанницы знакомое графу продолжение романтического века.

Впрочем, труды эти казались едва ли не сизифовыми, поскольку сама сорокалетняя «мадемуазель» все время пребывала в тумане ненависти. Бонна попеременно влюблялась то в скучающего оксфордского студента, этакого бессловесного Байрона, то в мальчишку-разносчика, то в отца его, усатого констебля, мужчину вполне практического, которых она после, отряхивая солому, равно всех презирала, чему и учила свою воспитанницу, скоро сделавшуюся наперсницей ее презрения к самому запаху «Кельнской воды». Такая вот предтеча suffragism[37].

Что ж удивительного, что к восемнадцати летам Мэри, которой не терпелось дать отпор какому-нибудь подлому существу, вынашивающему под модным цилиндром планы по ее соблазнению, – влюбилась в первого же такого «шляпного болвана»[38]. И как-то вовсе забыла извести его неприступностью, изнурить холодностью и иссушить насмешками, которых она выдумала на измятой девической подушке уже сотни. Вместо того чтобы высушенную шкуру змея-искусителя бросить в жертвенный огонь отмщения, она сама теперь всходила на жертвенник – так живо ей представилось лицо отца, когда он обнаружит, что его подарок пропал. И не просто подарок, а символический дар в честь восемнадцатилетия дочери, ведь именно столько лет было матери, когда состоялась свадьба.

Старый «сухарь из армейского ранца» – как любил говорить о себе полковник Рауд, обыкновенно уже размоченный бренди или виски, – частенько показывал знакомым медальон. При этом Джон-Ксаверий полагал за обязательное если не всплакнуть самому, то истребовать искреннего сочувствия у окружающих. Для самой же Мэри собственное восемнадцатилетие и отцовский подарок не имели того особенного значения, ведь ей для того, чтобы выйти замуж за Рональда Мак-Уолтера, не спрашивая разрешения отца, должно было исполниться двадцать один.

На поверку викарий Бейвет оказался куда осмотрительнее леди Мэри. Ценность медальона заставила священника возражать, ведь он знал – причем слышал из уст самого графа – о том, что часть его (графского) сердца хранится в золотом корпусе… Сделанном, кстати сказать, придворным ювелиром афганского эмира Шуджи-Шаха для геммы… Вырезанной, кстати сказать, в Париже по рисунку с натуры самого Домье во время свадебного путешествия.

Иногда создавалось впечатление, что саму Элизабет Рауд, чей гравюрный портрет на огненно-оранжевом сердолике хранил медальон, граф помнил едва ли лучше Мэри, но общую сумму, потраченную на изготовление медальона, помнил так же хорошо, как и самое героическое свое предприятие I афганской кампании.

Леди Мэри, разумеется, не знала ни суммы, ни происхождения бриллиантов, но, памятуя трепетность старого графа, с которой, иногда попросив ее снять, он брал в дрожащие руки медальон, даже поежилась.

И все-таки…

– Там он будет на том месте, где ему и должно быть, – возле моего сердца. А мое сердце сейчас не со мной, а с Мак-Уолтером, – подытожила Мэри на одном дыхании. – По крайней мере, пока он не вернется.

Если вернется.

Уверенности в этом не было сейчас, спустя месяц, и у самого баронета.

Севастополь, март 1855 года,

Мачтовый (по-нашему IV) бастион

К тому времени главнокомандующему французской армией генералу Канроберу, должно быть, уже порядком надоело отдуваться всю зиму за двоих, за англичан то есть, – поскольку башибузуки Омара-паши если и учитывались генералом, то только в качестве тягловой силы, наравне с прочим гужевым скотом. Потому, обнаружив, что после того, как русские вышибли войска осадного корпуса Форе из ложементов перед IV бастионом, но сами их практически не заняли – лишь саперный батальон копошился в ложементах, в прах разнесенных циклопической миной, – Канробер затребовал помощи союзников. В конце концов, изначально, до того вполне извинительного случая, когда английский корпус драматически вымер и издох (касательно лошадей кавалерии), это была их позиция. Они возвели на Зеленой горе первую батарею супротив бастиона.

Что-то, видимо, стряслось и у лорда Раглана, который после Балаклавских потерь, в общем-то, уже и не решался так безрассудно расходовать боеспособные соединения. Однако в ночную атаку он послал едва ли не лучшее, что у него оставалось, – бригаду шотландских егерей Колина Кэмпбелла.

Оглохшая после дневной канонады, ночь в первых числах марта все еще сохраняла морозную прозрачность и ясность крупных сапфировых звезд. Иссиня-черная бездна неба, вопиявшего о величие и красоте творения, взирала на грешную землю, погрязшую в порочных своих страстях до отвращения к самой себе.

Позади шотландцев, отправленных лордом Рагланом на дело, горели костры I французской параллели, где, должно быть, по обыкновению, зуавы варили кофе в медных котлах для соратников, мерзнувших в аванпостах. Впереди перемигивались факелы и лампы русских саперов, мелькавших в порушенных ложементах перед Мачтовым (IV) бастионом с таким проворством, что никто уже и не пытался им помешать, хоть от французских траншей до стен бастиона оставалось не более ста шагов. И, как стало обычным, что-то неугомонно и неуемно горело в самом Севастополе, выделяя красноватым фоном черный профиль здания, как говорили, Морской библиотеки, сохранившей античное благородство, несмотря на коррозию от современных бомбических снарядов.

Было довольно промозгло, но – даже не подозревая, что в какой-то мере повторяют традицию русских солдат надевать перед сражением чистые рубахи, – шотландские горцы оставили в лагере теплые гамаши, к которым пришлось прибегнуть в этой далекой северной стране Крым (Crimea). Так что крепкие, с рыжим волосом, коленки лейтенанта Мак-Уолтера подбивали крупные складки килта черно-синего тартана[39] – в отличие от зелено-синего у коллег из 42-го полка Black Watch, отличившихся, в свою очередь, под Инкерманом.

Из мрака неслышно вынырнула мешковатая, но проворная – будто и впрямь лев из африканской саванны – фигура зуава. Должно быть, с французского аванпоста навстречу им выслали наблюдателя. Горцы, чью военную форму и саму-то никак нельзя было назвать традиционной, встретили его появление сдержанными улыбками и толчками локтями в бока. О том, что никаких африканцев в корпусе зуавов и в помине не было, они уже знали. Тем занятнее смотрелся отчаянный парижский сброд в красных шароварах с мотней ниже колен, вышитых куртках и в фесках, будто дикий нехристианский народ.

Равно как в Иностранный легион, в зуавы брались человеческие отбросы со всей Европы, что не мешало им дивным образом и довольно скоро превращаться в солдат отчаянной отваги и исключительной дисциплины.

Зуав, хоть и француз, но когда-то живший в Ливерпуле, смог пояснить на вполне сносном английском, что траншеи, указанной на вчерашней карте и подбиравшейся к ложементам вплотную, уже нет. Русские не поленились зарыть, но есть подходящий овражек, прорытый не столько дождями, сколько ядрами и бомбами.

– Вот тут, – зуав уверено и бесцеремонно указал во тьму бриаровой[40] тыквочкой трубки, отмахнув из нее рой золотых искр. И ничуть не смутился пули, мгновенно прилетевшей со стороны русского бастиона и едва не выбившей трубку из его руки.

Пуля, жужжа, унеслась в ночь невидимым свинцовым шмелем, но заставила нескольких горцев, из числа вновь прибывшего пополнения, ей поклониться, махнув красным хаклом гленгарри[41].

Прочие же даже не шелохнулись.

Такой обмен пулями штуцерников был уже сродни приветствию между траншейными и бастионными обитателями и был больше соревнованием в меткости, чем способом истребления неприятеля. Вот и сейчас на русское «бди, тля!» с французской параллели гавкнул в ответ штуцер Тувенена «бон суар!».

Пули Менье и Тамизье разминулись в полете. Обе французского происхождения, но первая, после русской перековки-переливки, полетела «к своим», а другая свистнула на Мачтовый, как говорили союзники, бастион.

IV (для союзников – Мачтовый) бастион

– Ото ж, тля, не спи, – добродушно проворчал Левко, рядовой 8-го батальона черноморских пластунов, сползая с бруствера батарейного траверса[42], и первым делом натянул поверх рубахи драную черкеску.

Дрань оно дрянь, конечно, но продрог изрядно, пока «вылеживал» свой выстрел. А в замызганной черной сорочке только по срам, хоть и вовсе «сраму лишишься» от холода, но все как-то поспокойнее, не так приметно, особенно если взять в уме, что точно такой же охотник может отсиживаться в темноте где-то совсем подле. До «француза» ж рукой подать – полста саженей, не боле.

Левко оглянулся в пушечном дворике.

– Дайте-ка прикурить, братцы! – заторопился он, выуживая из кармана черных же штанов свою казацкую люльку – простецкую глиняную, но с такой загогулиной, что за усы боязно. Заторопился, потому как увидел – кондуктор[43] под могучей тушей корабельной пушки усердствует кресалом.

Седоусый матрос со своей ореховой трубкой в зубах, не отвлекаясь от клацанья медным рычажком кресала и не выпуская мундштука из зубов, прогудел что-то невнятное, будто в жерло своего двухпудового[44] орудия аукнул. Сердито так.

– Шо? – озадаченно переспросил Левко, даже перестав набивать большим пальцем свою люльку.

Лицо кондуктора, в очередной раз показавшееся в свете искр печеной луковицей, выражало хмурое равнодушие. Он, наконец, втянул пучок искр в чашечку трубки, пыхнул их обратно, но уже с белесым дымом, и произнес внятно, но вяло:

– Коли третьим подкурить не боишься, изволь к столу.

– А шо бояться? – пожал плечами пластун, хоть и покосился на мощное плетение канатного «воротника», насаженного на дуло пушки, точно жабо, – так, чтобы никаких зазоров между жерлом и амбразурой не оставалось.

– Армейские, – снисходительно проскрипел кондуктор. – Без понятия, – и позвал кого-то во тьму. – Кузьма?

Тотчас откуда-то сверху, с борта, со змеиным шелестом соскользнул матрос в сером бушлате с двумя рядами медных пуговиц.

– Этот с понятием, – заступился он за пластуна, беря из рук артиллериста трубку, чтоб подкурить. – Я тут сигнальный, давно смотрю, как ты черной кошкой в чулане оборотился. Молодца. Ты вот «француза» за что сейчас ухватил?

– За табачную искорку, – нарочито угрюмо буркнул Левко, придавая солидности к молодости азарта. Впрочем, добавил тут же, справедливости ради: – Правда, что упокоил – не побожусь, развеяло.

– О! – дидактически поднял палец старый кондуктор, должно быть, начальник здешней крюйт-камеры. – Вот отсюдова и у нас поверье: «Третий не прикуривает!»

– Чого це, дядьку? – растеряв от удивления важность, перешел на украинский говор Левко.

– А вот чего, – с удовольствием подхватил сигнальщик Кузьма, должно быть, порядком ошалевший от одиночества и напряженной тишины наблюдения. – Вот, смотри, первый матросик трубочку раскурит, а англичанин уже заприметил. Они, вишь, поглазастее француза будут. Матрос другому подкурить дал, ан англичанин уже курок-то взвел, – Кузьма указующе помахал трубкой куда-то поверх толстых канатов «воротника». – Третий токмо подкуривать, и р-раз!

Пуля с топорным звуком тюкнула в «воротник».

– Ах, ты! – отдернул руку Кузьма.

Левко заржал – подлинно конь платовский. Не удержался хриплого смешка и старый кондуктор:

– Ах, ты! Эх, ты… учитель.

Наконец, храбрясь и оправляя ремни патронной и капсюльной сумок, улыбнулся и сигнальщик.

– Чей-то они сегодня, как с цепи, – он вдруг замер, прекратив свою возню с амуницией, и спросил пластуна рассеянно, будто вдогон какой-то внезапной мысли: – Говоришь, летели искорки-то?

– Известно, летели, – подтвердил Левко. – На ходу ж.

Он вдруг заподозрил, что кто-то усомнился в его «выстреле» – был ли в нем толк и прок какой, – и заторопился. – Я ж тому и кажу, что за попадание не уверен.

– Лезь-ка ты, Кузьма, вспять, – перебил его, тяжело и скрипуче подымаясь, старый кондуктор. – Да гляди, как будто Парашку на сеновал выглядываешь, а я похромаю до Пал Сергеича. Не ровен час, и впрямь.

– Чего там «ровен не ровен»? – вновь удивился Левко. – Известно, идут. Уже до старой аглицкой траншеи и дошли.

– Ах ты, душа сухопутная! – вдруг по-старчески обыкновенно, но теперь немощно и безо всякой солидности заквохтал старый кондуктор. – А чего ж ты тут байки травишь?! Надо ж рынду бить!

Вдругорядь ошалевший, в этот раз – от незаслуженных обвинений, Левко обиженно возразил:

– Та я ж думал, вы все знаете. Вы ж люди ученые, у вас тут, он, по науке все, – возвращая обвинения, он обвел рукой огромные пушки, зарядные ящики, лафетные винты и пирамиды мудреных бомб. – Баталеры, кондуктеры, человека простого не сыщется. А я шо, я человек простой, неписьменний, казакую, как деды казаковали. Землю слушаю, сакму, – все бубнил стрелок на выбор[45], возвращаясь, чтобы отыскать новое «гнездо» для своего смертельного «выбора». – Она ж, сакма, сама гудит-говорит. Идут, говорит. Може, два батальйони йде, може, весь полк.

NOTA BENE

Волчья пасть да лисий хвост

Вообще свойственное славянам пренебрежение формальностями, даже такими строгими как воинский устав, особо отличали «пряничное войско России», то есть черноморских пластунов, а вернее говоря – разведчиков или если уж совсем близко к истине, то диверсантов.

Об этих воинах слагались песни и легенды, в XVIII веке татары называли их урус-шайтан, свои – пластунами. Может, потому, что зачастую им приходилось часами неподвижно лежать пластом, слившись с землей, и вести наблюдение? Или же назвали их так за способ скрытного перемещения, ведь украинское «плазувати-пластувати»[46] и означает «ползти на животе»?

История пластунов на государевой службе началась в 1787 году. За заслуги в очередной Русско-турецкой войне и для охраны рубежей империи, впрочем, и по просьбе самих запорожцев, они по указу Екатерины II от 30 июня 1792 года переселились на Кавказский кордон и стали Черноморским казачьим войском. Здесь, в предгорье, запорожцы нашли не только степи и плавни, как на Днепре, но и новых врагов, как в Диком поле.

Северный склон Кавказа и равнина за Кубанью были заселены воинственными горскими племенами, известными под общим названием черкесов. Науськиваемые турецкими имамами, они под зеленым знаменем газавата стали разорять казаков набегами, угоняя людей, стада, выжигая поля. Любя свою свободу и ни во что не ставя свободу другого, абрек[47] темной ночью или туманным днем пробирался на русскую сторону, уничтожал, резал-жег все и вся, что или кого нельзя было утащить с собой. Разбой воспевался как геройство, спокойная жизнь презиралась, клятвы о мире с «гяурами» мало чего стоили.

Для успешного отпора такому врагу казакам пришлось с ходу овладевать принципиально новой тактикой – не гнаться за противником на лихих конях степью, а сделаться пешими следопытами в нескончаемых плавнях, воевать малыми силами. Ясно, такого рода практика не могла быть подчинена какому-то уставу или контролю, и потому пластуны изначально были предоставлены собственной изобретательности, действовали на свой страх и риск.

Отсюда и оригинальная тактика пластунов, называемая «волчья пасть и лисий хвост», так или иначе связанная с понятием сакмы.

Здесь это тюркское словцо, буквально означавшее «след человека или зверя», понималось куда шире. Еще запорожцы «слушали сакму», прислонив ухо к земле и слыша гул копыт татарской орды, говорили: «сакма гудэ». Пробираясь тайными тропами в плавнях, пластуны тоже читали сакму, как книгу, чутко прислушиваясь к звукам, присматриваясь – о передвижении людей заявляли всполошенные птицы, вражескую засаду выдавали тучи клубившейся мошкары.

Там, где обе противоборствующие стороны хитры и отважны, часто исход дела решало то, кто ранее возьмет чужой след или, наоборот, искусно спрячет собственный, иначе говоря, кто лучше «слушает» или «путает сакму». А путали – петляя, идя вперед спиной и прыгая на одной ноге. Искусство растворяться на местности, чуткое ухо, зоркий глаз и точный выстрел заменяли пластунам численное превосходство. А уж стрелками пластуны были такими, что поражали цель в полной темноте, молниеносно стреляя на ржание лошади, вспышку выстрела, всплеск в камышах, как говорили сами – «на хруст».

А ежели и не «на хруст», а в открытом бою, то, к примеру: 13 сентября 1854 года, на четвертый день пребывания в осажденном Севастополе, 120 пластунов под Балаклавой уничтожили тактикой «прохождения сквозь конный строй» два французских полуэскадрона, рассеявшись по полю и не спеша перестреляв всех мчавшихся на них кавалеристов. После боя еще шутили: «На Кавказе и не такие рубаки, как эти, и сабли там получше, но мы не помним такого, чтоб пластун со штуцером в руках и вдруг был изрублен в бою».

Даже французский главнокомандующий маршал Сент-Арно сетовал: «Какие-то казаки парализуют осадные работы, поголовно выбивая прислугу штурмовых батарей».

Русский же главком князь Горчаков отметил в приказе: «Служение пластунских батальонов при блистательной храбрости выходит за черту обыкновенных военных заслуг».

Сами же пластуны особого героизма в своих действиях не видели: «Хвалили нас в Севастополе бог весть за что. А мы привыкли службу нести ровно и сроду промаха не давали».

Одевалось «пряничное войско» как горцы, причем самые бедные, – в черкесский бешмет, изодранный и кругом латанный. На голове – вытертая папаха, в знак беззаботной лихости заломленная на затылок, а на ногах для бесшумной ходьбы – мягкие чувяки из кожи. Для пущей маскировки носили бороды. От прочих казаков отличались как платьем, так и походкой – ходя неуклюже, как бы нехотя, сурово глядя из-под нависших бровей. Таков был пластун и на Кубани, и в Севастополе, и на Балканах. При себе у него всегда был верный дальнобойный штуцер с деревянным набойником, кинжал и разные причиндалы: пороховница, сумка с пулями, пара гранат, огниво, отвертка, масленка, шило, запас сухарей, котелок. Порой брали в поход балалайку или скрипку. В плен не сдавались, раненых не бросали, павших хоронили на месте или уносили с собой.

В качестве ответного комплимента Сент-Арно можно сказать, что подобной военной искусностью и оригинальностью среди союзников могли похвастаться разве что французские зуавы, прошедшие выучку в песках Сахары не худшую, чем пластуны в кубанских плавнях.

Мачтовый (по-нашему IV) бастион

Шли молча, маршевым шагом (мало чем отличным, правду сказать, от британского строевого), и даже придерживали, чтоб не звякали, традиционные sporrans – кожаные кошели на звонких цепочках, отделанные кисточками и служившие у кого вместилищем личного скарба, а у кого и капсюльной сумкой, чтобы под рукой была и не таскать с бедра штатную. А то пока вспомнишь в горячке боя – где там капсюли, где патроны, где пули к ним.

Может, именно эти белые помпончики конского волоса в три ряда по три и выдали в темноте почти неслышно подкравшуюся колонну стрелков?

Уже можно было, выглянув из оврага, не только увидеть юркие фигурки и тачки русских саперов в неровном свете ламп, закрытых колпаками в сторону неприятеля, но и услышать их голоса и скрип колес. Уже к шотландцам присоединился полк легкой пехоты, как определил Рональд по черным киверам с белыми помпонами, и полк зуавов, совершенно переставших привлекать внимание горцев своим мусульманским нарядом.

Оба эти полка подошли слева, с французского крыла. Офицеры уже сошли с лошадей. После короткого совещания было послано за ракетчиками, и через минуту те явились со своими станками-треножниками и ящиками снарядов.

Вот осветительные ракеты сорвались с направляющих и, раздраженно шипя, взлетели, казалось, в самое средоточие Млечного Пути. Еще мгновение, и они лопнули, залив все дрожащим трепещущим белым сиянием, после чего лейтенант Рональд Мак-Уолтер, командир третьего батальона 93-го шотландского полка, вдруг почувствовал, как не только волосы, но и бакенбарды на его широких скулах зашевелились. Рука его как-то невольно поползла к вороту мундира, нащупала гербовый рельеф медальона Мэри Рауд – с февраля, как вещь привез викарий, это стало у Мак-Уолтера если не заклинанием, то привычкой.

И было отчего схватиться за амулет. Прямо перед шотландцами, в полусотне шагов, грозно, неподвижно и беззвучно – точно не толпа людей, а сборище серых надгробий в белых косых крестах – стояла колонна русских пехотинцев.

NOTA BENE

За сто лет до «катюши»

Использование боевых ракет, причем не осветительных только, а именно боевых, несших серьезные артиллерийские снаряды, во время Крымской войны было массовым и обоюдным. Для России диковинного в этом было не больше, чем в пароходах и паровозах, а уж практика была едва ли не большей, чем у союзников.

Практиковались у нас ракеты ученого и изобретателя генерал-лейтенанта (с 1861 года) Константина Ивановича Константинова. В 1840–1844 годах он был командирован за границу «для собрания полезных сведений, до артиллерии относящихся». Во время этой командировки Константинов делает первое изобретение – электробаллический прибор. В его создании молодому офицеру помогали Ч. Уитстон – один из владельцев лондонской фабрики музыкальных инструментов и изобретатель физических приборов, – а также Луи Бреге – владелец фабрики точных механизмов в Париже.

После возвращения в Россию в 1844 году Константинов начинает заниматься систематическими исследованиями ракетной техники, и первый его вклад в эту область был поистине пионерским – ракетный баллистический маятник для измерения тяги порохового двигателя.

В 1849 году Константинов назначен был начальником Охтинского капсюльного заведения, и в дальнейшем деятельность Константинова была почти исключительно посвящена улучшению боевых ракет. С 1850 года проводит опыты с боевыми ракетами с целью увеличения дальности полета и кучности падения. Исследовал вопросы оптимальных параметров ракет, способы их стабилизации в полете, способы крепления и отделения на траектории головных частей ракет, составы ракетных порохов.

5 марта 1850 года Высочайшим указом полковник Константинов назначается командиром Санкт-Петербургского ракетного завода, первого в России промышленного предприятия по производству боевых ракет. В 1853–1855 годах ракетное заведение под руководством Константинова изготовило не одну тысячу боевых ракет для нужд Крымской войны по его (Константинова) технологии, за что ему было объявлено «монаршее благоволение».

Севастополь,

в Греческой слободе

В глазах Машеньки блестела слеза, горло перехватило.

Юлия, похоже, не видела ее из-под опущенных ресниц. Чайно-карие глаза бенефициантки публичного дома всегда казались полуприкрытыми, но то была не притворная томность, а скорее желание самой выбирать, чье лицо ей видеть, а чье не замечать вовсе. Сейчас Юлия сжала губы, но трудно было сказать – сердится ли она на что-то или едва сдерживает улыбку.

Уже минута или больше, как субалтерн-офицеры, учтиво распрощавшись, канули в черноту улицы, но коляска девицы Майер по-прежнему не трогалась с места, лошадь пряла ушами и лениво перекатывала во рту железо уздечки, иногда шумно вздыхала, выпуская в промозглую тьму курящиеся дымки пара.

Несмотря на мартовский озноб, хозяйничавший под мантильей, Машеньку душил жар смущения и плаксивой злости. Злилась она, понятное дело, на этого развязного капитана Пустынникова – слишком уж приятельски звучали в адрес Юлии его любезности завсегдатая блудилищ. А смущалась ее самой – той легкости, с которой Юлия отозвалась на сомнительного толка любезности. До сих пор в вопросе статуса Шахрезады княжна готова была подписаться под каждым словом поручика Соколовского – чуть ли не всей беседы офицеров они сделались невольными слушательницами.

Улица была пустынна, тесна и гулка, в ней и трепет голубиных крыльев звучал пороховой петардой, так что панегирическая цитата поручика: «Но непорочные жертвы за все несправедливости и насилия, свершенные над человеческой личностью!» – была хорошо расслышана и все звучала в русой головке княжны Мелеховой, все кипела в уме. Но все же непонятно было княжне: «Зачем же так самоуничижительно доигрывать эту роль падшей женщины?» – косилась Машенька на соседку в коляске, штатную девку из заведения с Греческой слободки.

Юлия, только что говорившая о кавалерии, и впрямь походила на всадницу. Княжна по своей глубокой и детской еще наивности просто не поняла эту пошлую шутку и потому невольно представляла Шахрезаду скачущей в дамском седле по Летнему саду С.-Петербурга. Мысленному взору Машеньки представлялась прямая изящная спина, подчеркнутая узкой лиловой венгеркой, царственный профиль, обрамленный вольно вьющимися черными локонами (выпущенными из-под шляпки, о которой в салоне судили чуть ли не как о «костюме Амалии»[48]). Непостижимая Юлия! Существо чуть ли не мифическое, каковыми и должны быть истинные дамы «эмансипе», – тут, признаться, девическое наваждение Маши вполне пересекалось с мнением капитана Пустынникова, назвавшего Шахрезаду амазонкой.

«Конечно, он представлял себе нечто иное в силу своего похотливого воображения», – сердилась девушка, вспомнив фразу «предводительница амурного воинства верхом на единороге». Она брезгливо дернула носиком: «Верно сказал поручик. Такие, как капитан, – покупатели, как будто за целковый и душу в придачу к телу покупают».

А ведь она знала совсем другую Юлию Майер, чем ту, что якобы сочинил себе капитан, – совсем не ту Юлию, о которой судачат салонные ханжи. Юлию – в полноте чувств и достоинства, легко судившую о «Страданиях молодого Гете[49]» и смеявшуюся над «республикой Руссо», судившую о материях, недоступных и ее, Маши, начитанному уму. По мнению Машеньки, Юлия была куда лучше и интереснее всех этих «светских львиц», которым только бы лежать на софе провинциального зоосада.

Записки русского хроникера

При том особом ощущении действительности, которое обычно свойственно юному возрасту и притупляется сразу, как подступает взрослая жизнь, – кумиры рождаются быстро. Они бывают сомнительны и отвергаются с опытом, но недавний почитатель подспудно хранит им апостольскую верность до гробовой доски, а уж по молодости идет за ними даже в огонь. Нечто подобное случилось и с юной княжной Мелеховой.

Первоначальное ее знакомство с Юлией Майер было заочным, но сопровождалось обстоятельствами такими, что ничем иным и не могло закончиться, как детской влюбленностью княжны. Это было еще до войны.

Юлия, появившись в городе, тут же прослыла «скандалисткой» благодаря уже тому, что, ничуть не стесняясь своего звания, явилась на один из спектаклей в городской театр и вообще взяла за обыкновение бывать на публике.

– Как… как… – чопорные матроны не находили слов, заходясь негодующим румянцем, и тогда девицы «хороших фамилий» догадливо подхватывали:

– Как на промысле!

К этому беспрестанно квохчущему племени невест, обязанному своим совместным существованием только общему стремлению выйти замуж, чтобы потом тотчас начать злословить вчерашних «нежных подруг» и интриговать против них, воленс-ноленс принадлежала и Маша.

Как же раздражало княжну это сообщество пустых забот и наушных тяжб! Раздражало до такой степени, что смелая и независимая Юлия, презирающая vox populi и способная, даже не проронив ни слова, одним только своим поведением перевернуть устоявшуюся вселенную курятника, была обречена стать Машенькиным кумиром.

Княжна была обречена на «поступок» – иначе как же она теперь могла дышать, есть, пить, читать «о доблестях, о подвигах, о славе»? Что стоила теперь ее жизнь без «поступка»? «Одна ложь», – внушала себе Машенька, невесомо ступая по рыжим булыжникам Городского бульвара и, чтоб голова не закружилась, следя за собственной полуденной тенью, текущей впереди.

Тогда, летом 1854-го, она отделилась от «своего круга», очерченного сплетнями, и, сжигаемая оскорбленными взглядами подруг, точно муравей увеличительным стеклом, пересекала жаркий бульвар с картонным стаканчиком ледяного морса в руке, после чего… села на скамью подле Юлии Майер, которой бежать должна была, как проказы.

Так уж совпало, что в тот час Машенька прогуливалась без маменьки, которая, позднее узнав о поступке дочери, едва не упала в обморок. Вокруг Юлии в то время тоже не вилось кавалеров, поэтому княжне ничто не помешало.

И все же весь заготовленный монолог княжны только и вылился, что в два слова: «Жарко… плевать…»

Но в этих словах было куда больше искренности, чем в самом изысканном панегирике смелости Юлии, в памфлете против нравов общества, в трактате о правах женской личности… И Юлия это оценила. Не стала ни благодарить, ни смеяться над революционными фантазиями юной княжны:

– Не обвиняйте своих подруг, – искоса глянула она из-под поля своей «вульгарной» шляпки веселым карим глазом. – Их еще и нет вовсе. Так только – тень родительских наставлений. Хотите мороженую грушу? От нее даже небо леденеет! Так славно в этакую жару.

И они заговорили так просто, как будто не происходили из разных миров, а продолжили беседу, прерванную на полуслове вчера где-нибудь на званом вечере, куда были обе приглашены.

Они заговорили – минута возмущенного онемения бульвара стала минутой триумфа Машеньки Мелеховой. К ней вдруг вернулось чувство самое себя, в ней обнаружились силы быть собой. Что может быть лучше в эти годы!

И все время, пока в синих глазах княжны вспыхивали счастливые искорки, словно блестки солнечных бликов в морской воде, и пока девушка, смеясь, прикрывала белой перчаткой в руке подвижные губы, теребила оборки платья и заправляла непослушный русый локон в «кибитку»[50] с атласными лентами – все это время штабс-капитан Пустынников, стоявший чуть поодаль с другими офицерами, смотрел на нее, постоянно терял нить разговора, впрочем, пустого, и рассеянно трогал раскрасневшийся шрам над удивленно вскинутой бровью.

«Завести, что ли, более близкое знакомство со старым князем Мелеховым? – рассуждал Илья. – Однако с моей подорожной в кармане не ищут чего-то большего, чем постоялый двор. Что ж потом, рваться с коновязи, как позовет дорога? Себе губы рвать уздой – еще ладно, к этому не привыкать, но причинить боль ей? Впрочем, вздор… С чего ей болеть? Вон какой здоровый вид у ребенка, сколько во взгляде жизни. Поди, какая-нибудь надуманная, книжная наполовину, страсть заставляет трепетать неокрепшее сердечко. И пусть себе».

Словно услышав эти его слова, Шахрезада вдруг обернулась. Какой-то миг глаза ее расширились, но она отвела взгляд… затем глянула снова… и не ответила на чуть заметный кивок штабс-капитана, впрочем, адресованный не ей.

Севастополь,

март 1855 года,

в Греческой слободе

«Зачем Юлии отзываться на этот животный зов, заменяющий слова человеческие этому… Пустынникову?» – недоумевала Маша, механически сравнивая своего нежного идола Виктора с «этим», который так бесцеремонно повесил поручика на дышло. Пусть княжна не могла не заметить, что Соколовский был сильно пьян, но как же он тонко чувствовал и страдал!

«Оттого, верно, и пьян, что страдает, – рассуждала Машенька с истинно женской (чтобы не сказать „глупой бабьей“) всепрощающей жалостью. – Не то что этот бесчувственный Пустынников, неспособный ни сострадать, ни вообще видеть сколько-нибудь жертвы».

Штабс-капитан отчаянно проигрывал в глазах княжны, увлажнявшихся всякий раз, когда она думала о модно-циничном, но в глубине души столь впечатлительном лейб-гвардейце: «Как он умеет скрыть подлинную натуру свою под маской бонвивана!»

– Едемте? – вдруг спросила ее Шахрезада, беря в руки вожжи и оборачиваясь.

Княжна едва успела мазнуть по глазам кружевной крагой перчатки. Впрочем, не успела – Юлия заметила блеск в ее ресницах.

– Что вы, Маша? Вас ранила бесцеремонность армейского офицера?

– Нет… Не знаю, – неровно и нервно улыбнулась княжна.

– Да полноте, не стоит переживаний. Ведь он прав, этот штабс-капитан…

– Прав? – непонимающе удивилась Маша. – Да в чем же?

– В том, что никакие мы не жертвы, – снисходительно улыбнулась Юлия. – И бордель – не больший алтарь, чем всякая другая общественная скотобойня.

– Я не понимаю, – честно призналась княжна.

– Что ж тут понимать. Для женщины без средств и положения, что ни возьми – и трактирная мойка, и кожевенный цех, и прачечная, и даже замужество за пьяницей артельщиком, если не работать, – все алтарь и та же скотобойня. Наша артель – пример того же порядка. Все то же.

Странное дело, но в этих словах Юлии не было ни горечи, ни слезного надрыва, а только равнодушное признание очевидного.

– Впрочем, я лукавлю, – улыбнулась она действительно лукаво. – На нашей бойне заклание проходит весело. Поди, половина прачек променяла бы смрад вареного мыла и уксуса на винный угар нашего ремесла.

– Как вы можете так говорить, Юлия?! – задохнулась Машенька. – Разве не нужда и оскорбление в вас всего человеческого гонит бедную порядочную… на дно этого унижения, чтобы уж… пусть, чтоб до конца… – от избытка чувств она стала путаться в словах.

– И то верно, – снова обезоруживающе улыбнулась Шахрезада, кивнув и отведя со лба упавший черной виньеткой локон. – У всех у нас был выбор. Мы могли бы прилично сдохнуть от непосильного труда, однако предпочли мишурную роскошь. Раз уж все одно страдать, то зачем же впроголодь? Мы захотели копеечным рангом, но встать выше всякой честной страдалицы. Об этом, кстати, и толковал Илья Ильич этой вашей пассии, – закончила она после некоторой паузы.

– Поручик Соколовский вовсе не моя пассия, – поторопилась возражать Маша, но Юлия ее как будто не расслышала, вдруг впав в подозрительную раздумчивость:

– Он несколько циник, этот капитан Пустынников, но лишь оттого, что знает цену многим предметам, – продолжила Шахрезада почти сомнамбулически. – И мне… то есть нашему трактиру… – тут она будто очнулась и добавила как будто даже весело, – и не только нашему трактиру, а еще и вам он цену уже задал. Я примечала, как он на вас смотрит.

Веселость ее показалась Маше даже странной, натянутой какой-то, да и смотрела она теперь на спутницу с каким-то новым чувством, которого княжна не разобрала, но на всякий случай отреклась:

– Что вы выдумываете, Юлия. Я б удавилась, если б заметила со стороны Ильи Ильича!.. – жарко запротестовала она.

– Ну, коли до сих пор живы, значит, вы очень невнимательны, – усмехнулась Шахрезада, будто окончательно переворачивая страницу и возвращаясь в обычную свою невозмутимость. – Не обижайтесь, душа моя. Не по ранжиру мне политесы.

Это ее присутствие духа называлось пристрастной публикой то надменностью, то бестактностью, чтобы не сказать плебейским хамством: «Смотрит в глаза и не краснеет?!»

Но княжна Мелехова уже знала, что внешнее равнодушие Юлии Майер не значит ничего сверх того, чем есть. Ей все равно на вас, на то, что вы говорите, и уж тем более – думаете. Все, что не трогает ее за душу – не более чем обстоятельства, и если вы не близки ей душевно, то ролью обстоятельств вам придется и удовольствоваться. И только случай выдвинул юную княжну Мелехову из меблировки обстоятельств в действующие лица на сцене, где играла Юлия только ей известную роль.

Никто и никогда не читал ни той роли, ни ремарок к ней. Вот как сейчас…

Юлия встряхнула вожжи на глянцево-коричневом крупе лошади:

– Я, собственно, почему просила вас о встрече…

Привычная к хозяйской руке, лошадь тронулась с места, горохом рассыпая по улице перестук рыси.

– Там, с вашей стороны, Маша, в кармане, – кивнула Юлия через плечо.

С секундной заминкой княжна сдернула перчатку и полезла в кожаный карман на борту двуколки, ощупью порылась в нем, извлекла на дрожащий свет фонаря тугую пачку потрепанных банковских билетов, перетянутую пеньковым шпагатом.

– Что это?

Юлия, как водится, ответила не сразу, прежде чуть улыбнулась уголками губ.

– Помните, штабс-капитан указал на разницу в труде и оплате наших солдатушек и барышень. Здесь, конечно, можно спорить: какая смерть страшнее – от сифилиса или от гранаты. И то и другое необязательно, но почти наверняка. Простите, Маша, я все-таки вас все время смущаю, – перебила саму себя Шахрезада и, не глядя, нашла свободную руку княжны, чтобы легонько пожать ее.

– Нисколько не смущаете! – быстро возразила Машенька, будучи в том нежном возрасте, когда еще отчаянно боятся вновь показаться ребенком, но тем более выказывают его на каждом шагу. – Разве я обморочная барышня из собрания?

– Ну, значит, я верно рассудила, что мы можем стать друзьями…

– Конечно!

– А между друзьями реверансы – дело лишнее. Так я попрошу вас, как друга?

– Все, что смогу! – с детской-таки пылкостью отозвалась Машенька, польщенная прежде всего тем, что на ее месте ни одна из «приличных дам» ее окружения не сочла бы себя польщенной.

И это было так смело и дерзко, так остро наперчено, как именно требовала душа ее: «Быть в друзьях такой необыкновенной женщины, чья сомнительная репутация и та служит ей интригующим черным веером. Ведь именно за этот веер на копеечном балконе и пытаются заглянуть в театре и старые генералы, и молодые офицеры, студенты, наскучив выставкой восковых фигур в дорогих ложах».

Машенька даже заегозила на кожаном сиденье, боясь упустить малейшую деталь, малейший вид в замочной скважине тайны, что вот-вот откроется…

Но их прервал грохот подков по булыжникам мостовой, столь неожиданный после мерной россыпи двуколки, что лошадь, запряженная в нее, прянула назад, врезавшись в облучок, зафыркала.

Нечто вырвалось из мрака демоническим вихрем, закружилось, гремя эхом в покосившихся стенах и, видимо, сочтя коляску мадам Блаумайстер подходящей целью, чтоб опрокинуть, бросилось и едва не наскочило на нее.

Сердце Машеньки, и без того колотившееся от предчувствий в самом горле, теперь, казалось, выпрыгнуло вовсе или замерло, как часовой механизм, остановленный пальцем. Она невольно схватилась за руку Юлии на вожжах, но та бесцеремонно ее выпростала и подалась вперед из раковины экипажа.

– Что ты, голубчик, ищешь кого? – смело окликнула она неугомонный вихрь ночи, видно, нарочно круживший вокруг их коляски, чтобы напасть, но не решавшийся.

– Прошу прощения, барышня и кто там еще…

Только теперь, попав в красноватое пятно света, чудовище обратилось, наконец, в заурядного пехотинца на гарцующем сивке. Всадник осадил коня, полы шинели, – только что казавшиеся крыльями демона – опали, он на всякий случай метнул два пальца к серой бескозырке.

– Велено сыскать адъютанта командира второй линии поручика Соколовского, – забасил барабанно-гулко усач, вытянувшись в седле во фрунт. – Они вроде как здесь где-то кутить изволят, да кругом за ним, чертом, не поспеваю, – прорвалось сквозь казенную декламацию с сердитой досадой. – Не сидится им. То только что вышел, то только что вынесли. Простите великодушно, барышня, за… – спохватился солдат. – За…

– За натурализм, – с легким смешком подсказала Юлия. – Брось, служивый. C’est la vie. Поручика Соколовского и сейчас несут товарищи, – успокоительно продолжила она, высовываясь из экипажа на подножку. – Так что пользы Отечеству от него будет не много.

Она встала на подножке, держась за облучок и бесстрашно отводя рукой конскую морду, фыркающую пеной чуть ли не ей в лицо.

– Если поторопишься, то догонишь процессию, – указала Юлия нужный поворот позади и поймала конскую морду под уздцы, ничуть не смущаясь пеной, упавшей на митенки[51]. – Только погоди секунду… Соколовский ведь сегодня от дежурства свободен?

– Так точно, барышня! – радостно рапортовал служивый.

– Так, коли ищут, случилось чего на бастионах? – спросила Юлия так внушительно, что исключало всякое праздное любопытство, и потому только секунда понадобилась усачу, чтобы забыть строжайшее предписание: «И не шуми там!»

Предписание, данное не столько для того, чтоб «не производить паники»… – ее давно уже не вызывала отчаянная канонада, – но чтобы под ядра на бастион не сбежалось лишнего, патриотически настроенного, люду.

Вестовой склонился в седле и заговорщицки загудел на всю улицу:

– Вряд ли это штурм, барышня, – они по ночам воевать не охотники, но переполох на четвертом изрядный.

IV (для англичан Мачтовый) бастион

Сталь примкнутых штыков жутко горела в мертвенном зареве падающей ракеты. Лейтенант Мак-Уолтер отнюдь не был новобранцем, прибывшим в Крым только вчера, но и ему в голову полезла какая-то мистическая жуть – уж больно походила колонна русских пехотинцев на волчью стаю, внезапно открывшуюся на поляне мрачного леса. А эти штыки – ни дать ни взять гигантские стальные клыки, раскаленные добела на кузнице самого дьявола. И не успеют они остыть, как начнется.

Лейтенант невольно перебрал пальцами на рукояти офицерского палаша и с отвращением ощутил на нем теплую влагу пота.

Без мясорубки не обойдется. И никакой тебе прелюдии со строевыми командами для возбуждения боевого задора. Никаких патетических лозунгов для корреспонденций в The Times. Все начнется без парадных затей и прямо сейчас.

Рональд не был робкого десятка, но ощутил нытье под ложечкой.

Этот страх еще незнаком парням, вчера только храбрившимся в эдинбургских пабах и обещавшим своим отцам булавкой – kiltpin[52] – выгнать врага из Севастополя, обещавшим подружкам медаль со всеми возможными планками на голубом атласе ленты, а женам – медвежью шкуру из далекой северной страны Крым.

Тут бы свою уберечь, и причем, если ее лишь продырявит пулей, – это еще, как говорится, дай Бог.

Как помнил Рональд по Инкерманскому сражению – зачастую русские охотнее пользовали даже не штыки, а приклады ружей, и зрелище их работы менее всего походило на благородные раны, которыми можно было бы гордиться, «нося на сумрачном челе». Где там, напротив, – влепит, что ядром в лоб закатило.

Лейтенант 93-го шотландского полка легкой пехоты Мак-Уолтер вытер потную ладонь о килт.

– Кажется, эти саперы не копать собираются.

– Ха, яки дівчата! – увидев шотландские юбки, Степан, рядовой Волынского егерского полка, сменившего на бастионе сильно поредевших тобольцев, толкнул в бок соседа. – Таки гарненькі, усі бородаті…

На какой-то миг молчание потрясло обе стороны. Они были равно готовы к нападению, как если бы захлопнулась крышка гроба, но не успела грудь сделать испуганный вздох, как…

– Fire! – перекличкой прокатилось по рядам англичан.

– Пли! – отозвалось из русских рядов.

Рональд махнул палашом, выступая на шаг вперед, и словно треснуло полотнище савана, разнеся крышку гроба на щепки…

Плохо забитая пуля могла равно как выкатиться из гладкоствольного ружья, так и выскочить из нарезного штуцера, поэтому оружие обыкновенно не заряжалось на марше, но русские уже ждали, а англичане и французы готовились по дороге и поэтому отстучали шомполами еще в своей траншее, так что залпы прозвучали почти одновременно. Но это «почти» союзникам стоило дорого. В три секунды, ушедшие на то, чтобы скинуть ружье с плеча, взять наизготовку, отвести курок, прицелиться и вспомнить: «А насадил ли капсюль, а чистил ли затравочную трубку?!» – русские пули, обычно безобидные уже на расстоянии трехсот шагов, повели себя совсем иначе, ведь сейчас им пришлось преодолеть всего полусотню. С сочным хрустом они влепились в прибывшую на бойню колонну, срывая белые галуны на красном кителе, снося мохнатые гленгарри с голов, задирая клетчатые юбки упавших. Взвыл, схватившись за живот, сосед справа, и подломился в коленях тот, что слева, роняя ружье, а на его место протиснулся другой.

Это тоже было существенной неудачей, и Рональд, перекрикивая грохот и вопли отчаяния, закричал, срывая горло и размахивая палашом, как заправский драгун:

– Налево, во фронт! В шеренгу по четыре!

Их союзническая колонна вышла на ложементы головой, так что особых потерь от первого залпа русских, выстроенных линией, вроде бы и не понесла, но и стрелять в ответ было некому. Все мешали всем.

Во главе колонны мгновенно образовалась свалка, которую изрядно усугубляли заметавшиеся штаб-офицерские кони, большая часть которых тут же лишилась седоков. Рональд своими глазами видел, как над головами шотландцев полетел, кувыркаясь, офицерский кивер с белым пером, подстриженным пулей.

«Так что ждать следующей команды, – он лихорадочно обернулся, выискивая глазами еще кого-нибудь, от кого можно было ожидать решительных слов, если не действий, – не от кого!»

А за спиной уже не только стучали шомпола, но рвали душу стоны и крики…

Еще один русский залп поторопил его. В конце концов, он не свитский офицер без определенных занятий, у него свой батальон. Третий.

– Вперед! Третий, атаковать! – махнул лейтенант в сторону огненных фейерверков и дыма, после чего, как водится, побежал первым.

И тут же из расползавшихся белых клубов выплеснулась серая лавина навстречу.

«Ура!» и «Ur!» слились одним диким ором.

Севастополь,

в Греческой слободе

Проведя взглядом ускакавшего в ночь вестового, Юлия уселась на место и продолжила как ни в чем не бывало:

– Одним словом, наша артель положила отдать часть барыша, полученного с трудов неправедных, – она с брезгливой гримасой потянула с локтей влажные от конской пены митенки, – на нужды самих же клиентов. А то, право, совестно, когда народ последнюю копейку в кубышку обороны несет. Какие уж тут могут быть духи и конфеты, когда пуль и пороху не хватает.

Перчатки небрежно упали под ноги.

– Хоть, правду сказать, давно уже не до прихотей, – продолжала Юлия и после недолгого размышления подняла перчатки, бросив в сумку под облучком. Затем она хотела было пояснить, что, мол, в доме мадам положение немногим лучшее, чем во всех прочих домах, но наткнулась на вид княжны, остолбенело уставившейся на пачку пореформенных билетов в руках.

– Что вы там, Маша, такое узрели? – по-своему прочитала изумление девушки Шахрезада и недовольно проворчала: – Чай, не из холерного лазарета бумажки.

– Нет, что вы! – вспыхнула Маша. – Просто это… Это с вашей стороны так… – девушка, наконец, оторвала взгляд от ампирного портала на сторублевой купюре и обернулась. – Это так благородно…

– Оттого, что с нашей стороны? – холодно уточнила Юлия, но, заметив, что желтые искорки фонаря в черных зрачках княжны раздвоились, отраженные соленой влагой, тут же смягчилась. – А вы думали, Маша, наши «парижанки» да «знойные турчанки» не те же русские бабы… pardon за высокий слог? Да сама мадам Блаумайстер, на что уж рачительная натура, велела новоиспеченных кавалеров и инвалидов ублажать в полцены. Так вот! – нарочно заторопилась Юлия со своим планом, пока чувствительная княжна не скуксилась окончательно.

Даже пришлось встряхнуть вожжами, чтобы резвая рысь лошади встряхнула заодно и пассажирку.

– Наслушались наши барышни от унтеров и штаб-офицеров, то есть от тех, кого это, к несчастью, коснулось или кому небезразлично… – продолжила Юлия, правя коляску в сторону Театральной площади. – Впрочем, это и так всем известно, что положение в госпиталях с лекарствами ужасно. Вот и собрали денег, сколь могли.

Она виновато пожала плечами, сама поддавшись умилению княжны: «В самом деле, вчера Агата Матильде глаз подбила за гривенный, а сегодня из пуфика дюжинный червонец выпорола платиновый[53], что на корову отложен был в видах пенсии».

Машенька молчала, а Юлия продолжала объяснять:

– Тут немного, поскольку барышни наши давно уж обслуживают унтеров за какую-нибудь безделицу из французского ранца, а господ офицеров так и вовсе в кредит. И все-таки… Я думаю, на пять тысяч можно изрядно закупить камфары, йоду, корпии, чего там еще, бог весть. Список нам составил один фельдшер из числа постоянных гостей мадам. Говорит, с перевязочными средствами совсем плохо, хоть подолом раны протирай[54], – она покачала головой, очевидно, хорошо представляя себе предмет, о котором говорила.

И это все более заставляло Машу чувствовать себя рядом с ней совершенным ребенком, нисколько не знающим жизни. Тогда как «мадемуазель» дома терпимости, едва старшая ее на год-два, рассуждала куда трезвее салонных стратегов из отцовской курительной комнаты.

– Только доставить груз нужно адресно, чтоб не растаскали без толку, да того хуже – не разворовали. Прислать, скажем, на лазарет, что за Чесменским редутом. Я и сама видела, у них там совсем скверно с перевязками, корпия вся сальная, лен застиран.

– Сами видели?! – ахнула Маша, которую отец загонял с дворней в погреб, стоило бомбе упасть в начале улицы.

– Да, – равнодушно кивнула Юлия, очевидно не усматривая ничего героического в том, чтобы «быть на бастионах».

Машенька, потрясенная, покачала головой: «И это когда какой-нибудь юнкер в салоне Мелеховых только тем и бывает замечен, что заявит во всеуслышание, мол, иду на бастионы. А ведь отправляется не в бой, а присматривать за строительными работами. Но он тут же герой, тут же судьбы заложник. Его провожают ахи и охи дам, суровые рукопожатия бывалых. А тут вот так запросто – бывала».

– Да, – подтвердила Юлия, не меняясь ни в лице, ни в голосе. – Мадам случается забирать из лазарета одиноких офицеров, за которыми, кроме пьяненького денщика и присмотреть некому. Вот, в последний раз подпоручика выхаживали, на Чесменском редуте ногу потерял, насмотрелась.

Она ободряюще погладила княжну по руке.

– Вот туда и отвезем, что удастся привезти.

– Но, Юлия, почему я? – наконец окончательно опомнилась Машенька и тем более окончательно растерялась. – Я не знаю, где, как?

Шахрезада, попридержав лошадь, обернулась:

– Уверена, вы сможете найти в салоне вашего отца нужного человека, который бы смог устроить закупку медикаментов.

– Но неужели вы?.. – удивленно вздернула черными дужками бровей Маша.

– Сама? – отозвалась Юлия со смешком, впрочем, без тени самоуничижения. – Я ж, Маша, не светская куртизанка, как вы, наверное, себе нафантазировали. Мне нет хода в общество, где могли бы обретаться чины такого ранга – гражданские или интендантские. Мы ж как-то все больше по военным, а им самим впору искать обходных путей, чтобы раздобыть сухарей солдатам и пороху пушкам. Сможете?

Не дождавшись ответа Маши – та все это время только нервически надевала и снимала лайковые перчатки, бросив деньги в подол, – Юлия решила сама навести ее на мысль, давно обдуманную:

– У батюшки вашего Дмитрия Ефремовича, я слыхала, играют по-крупному?

– Да… – не сразу подтвердила Маша, не зная, стесняться ли этого обстоятельства или гордиться? С одной стороны оказывается – «пир во время чумы».

«Хотя какой пир?! – мысленно вступилась она за своего добрейшего и когда-то хлебосольного батюшку, кормившего бедных абонентов Морской библиотеки всякий раз, как оттуда возвращался. – Какой пир, если к столу давно не подают ничего более цукатов к принесенному вину – и то спасибо татарскому мурзе, приятелю полковника».

Но выходило, что за закрытыми портьерами в кабинете отца, в клубах трубочного и сигарного дыма, крутились деньги, которых и быть не должно в осажденном городе.

– А значит, и люди, умеющие их заработать или украсть, – точно подслушав ее мысли, продолжила Шахрезада. – Что у нас, впрочем, почитается за одно и то же.

– Кто эти люди? – вырвалось вслух у княжны, мысленно перебиравшей портреты, расставленные в креслах и на венецианских стульях вокруг ломберного стола.

– Разумеется, те, кто имеет отношение к военным, гражданским или всяким другим поставкам в город. Спросите, наконец, у своего папá, вы же сами нахваливали его, что он у вас милый и понимающий человек, – вновь подсказала выход Юлия, тут же успокоив смятенный ум княжны.

– Действительно! – воскликнула та. – Он поймет. Он у меня славный. Он даже… Вот что! – вдруг решилась на что-то княжна, прижав пачку потертых билетов к груди, как талисман, и заговорила сбивчиво, горячась: – Мне стыдно, что я вот так с вами, ночью… Приезжайте ко мне завтра днем, пусть все… – она замотала русой головкой в «кибитке» на ленточках, видимо отсекая лишние слова, пока не вырвались. – Всенепременно приезжайте, и мы поговорим с папá вместе.

– Ах, Маша, не выдумывайте, – приобняв новоявленную не только подругу, но теперь и сообщницу, негромко засмеялась Шахрезада. – Не сомневаюсь, что ваш папá – благородный человек и пойдет на такой демарш, но пожалейте старика.

Маша уставилась на нее непонимающе.

– Ваш воскресный салон, который, как я слышала от вас, он предпочитает называть собранием… – полувопросительно уточнила Юлия.

– Офицерским, – с улыбкой подтвердила княжна.

– Ну вот видите. Это ваше собрание – все для вашего милого старика, а появись я у вас даже на пороге, и обязательно найдется какая-нибудь индюшка…

– Индюшка? – переспросила Маша, вновь потерявшись.

– Чья-нибудь жена, – с ироническим вздохом пояснила Шахрезада, – раздутая от самомнения индюшка, которая запретит своему грустному индюку бывать в вашем доме.

Девушки рассмеялись и чуть даже не слетели с сиденья, путаясь в юбках, но не от чрезмерной веселости, а оттого, что чья-то неуверенная, но сильная рука схватила их коляску за левое дышло. Держась за него, к кожаной раковине экипажа подобралась чья-то фигура.

В тусклом свете фонаря это оказался поручик Соколовский. Его все еще колыхали винные пары, но голос уже был тверд:

– Ванька, гони на четвертый!

Девушки переглянулись. Шахрезада – удерживая смех в ладони. Маша, для которой ночь стала уже переполняться событиями, как заговоренный котел, – с помесью восторга и недоумения.

Все разъяснил возникший за спиной гвардейца неизменный прапорщик Лионозов.

– Вестовой нагнал, мадам Майер, – прокряхтел он, с трудом удерживая поручика от поползновений вовнутрь коляски. – Штабс-капитан немедленно отправился на бастион, а Виктора вот на мое попечение оставил. Да, видите сами: «А он, мятежный, ищет бури».

Соколовский, слушавший весь монолог прапорщика со вниманием постороннего, только теперь, кажется, сообразил, что речь идет о нем.

– Ты кем меня рекомендуешь? – не то полюбопытствовал, не то задумался Виктор вслух, озадаченно сведя брови. – Мое место там… – он хотел было произнести «там, где реет над полем сражения богиня славы» – неловко, так что, утерев усы от клейких следов своего красноречия, поручик выдохнул коротко: – На четвертом бастионе.

На IV бастионе

Бросив поводья подскочившему егерю, штабс-капитан Пустынников соскочил с коня, реквизированного у посыльного.

За это самоуправство, конечно, придется ответить еще перед Константином Марковичем, ну, да командир 2-й оборонительной дистанции благоволил егерским стрелкам, да и сейчас было не до угрызений служебной совести. Один черт, вестовому звать было больше некого, да и без толку – мало кто из офицеров ночевал на квартирах в воскресенье, когда Севастополь жил памятью мирной жизни, с представлениями в зимнем театре, прогулками по рейду на ялике, зваными и незваными ужинами…

Расплескав обширную бурую лужу, неподалеку ударил брандкугель, но, видать, захлебнулся, повертелся, только зря дымясь паром, и не произвел впечатления даже на вестового коня, – так что детина роста воистину гренадерского напрасно прикрыл ему влажные глаза обшлагом шинели. Сивка и без того размечтался уже о покойном стойле и овсе по 1,5 копейки за пуд контрабандой.

– Что там, братец?.. – так и не припомнил имени богатыря Пустынников. Что-то не слишком связное с его анатомией…

– Так басурмане-с ложементы атаковали-с, ваш благородие, – отчего-то радостно рапортовал детина с характерным присвистом в уничижительно-лакейской манере: должно быть, забрили из дворовых за провинность, оно и в радость: хоть под пули, но из неволи долой.

– Евдоха, веди коня благородия к казематам, – напомнил несуразное имя великана каптенармус.

Мужичок с расторопностью полового и фамилией для должности своей даже подходящей, но… – как знал Илья наверное, – человек редкой честности, хоть и Свиньин.

– Пока ты мне ево кониной не сдал, – обеспокоился судьбой коня Свиньин более, чем собственной, ибо за время, пока они с Евдохой свели сивка от каптерки к каземату во второй эшелон, их не раз догнали и обрызгали грязью ядра, должно быть, английские.

– С Пятиглазой[55] состязаетесь? – уточнил это обстоятельство Илья, к тому времени уже взбежавший на террасу «бульварных» батарей[56] позади редюита.

Грохот тут стоял такой, что только давняя привычка позволяла артиллеристам 32-го морского экипажа разговаривать, не срывая горла, которое и без того першило от едких желтоватых облаков пороховой гари.

Надрывно скрипели вертикальные винты, рычали и стонали матросы, натягивая в блоках тали отката, стучали банники и протяжно, как муэдзин, голосил сигнальный: «Бо-омба! Благополучно, только армейскому голову оторвало»…

Армейские, в представлении матросов, хоть и не уступали им в личной храбрости, да все одно были не в счет, – «сено-солома», ни порядку, ни выучки, только ногу тянуть на плацу[57].

– Так точно, ваше благородие, – неохотно, едва обернувшись, не то ответил, не то согласился с ним пожилой артиллерист, сидя на лафетном ящике и снаряжая неведомый артиллеристскому регламенту снаряд – пустой пороховой бочонок. Он его начинял осколками вражеских бомб, от которых кругом непрестанно брызгала грязь и шла рябь по лужам. Туда же, видимо, приуготовлен был и обычный пороховой картуз с фитилем в качестве заряда.

NOTA BENE

Голь на выдумку…

Из воспоминаний ветеранов обороны: «Наложат цилиндрический жестяной ящик неприятельскими ручными гранатами, иногда собранными осколками и валяющимися ядрами. Бочонок с этим гостинцем посадят в мортиру и пустят в отместку к неприятелю: мол, подавитесь, французы своим же добром».

Или же еще характерное: из воспоминаний отставного полковника гвардии Чаплинского: «Несмотря на сильный картечный огонь, которым они были встречены, французы успели уже взобраться на бруствер, но егерям Подольского полка и дружине Курского ополчения удалось сбросить их обратно в ров. Поражаемые ружейным огнем и каменьями, уцелевшие французы отбежали в ближние воронки, происшедшие от памятных всем камуфлетов». Обратите внимание, господа, – противник внизу, во рву, а поразить его нечем. Тогда забрасывают каменьями! Вот уж, воистину, повторение Трои!

Так что не только порох был в большом дефиците у защитников бастионов, но и со снарядами, особенно с гранатами, дело было, как говорится, из рук вон, так что в руки бралось буквально все, что можно было применить в этом качестве.

Впрочем, справедливости ради надо отметить, что то ли наученный нашими Левшами, то ли по оказии, но подобным же образом поступал и противник: «…в половине осады неприятель стал бросать к нам из мортир корзины, наполненные гранатами, числом от пятнадцати до двадцати. Ночью падение этих гранат было особенно красиво: поднявшись на известную высоту, они распадались во все стороны огненным букетом».

А говорят, что солдат – душа портяночная! Над ним смерть летит, а он: «Эвон, каково благолепие!» Думается, что и француз в траншее восхищенно шептал: «C’est charmante!» – люди же, хоть время от времени звери.

* * *

Чуть более учтив был и кондуктор, наблюдавший за суетой адской кухни орудия с хладнокровием истукана:

– Пятиглазка… – подтвердил он идолищным басом. Даже трубочка попыхивала в его седых усах, казалось, без участия истукана, как жертвенные благовония. Впрочем, вот, опережая команду фейерверкера:

– Пли!

– Мирон, дура, нога под катком! – вдруг рявкнул кондуктор на зазевавшегося от натуги матроса, тянувшего пушечную таль ближе всех к раме лафета. И в мгновенье, как тот дернул ногой, – огромная черная туша с громовым раскатом отпрыгнула на дубовом ложе от амбразуры.

Матрос с нечленораздельным криком, в котором едва можно было разобрать «матерь» и навряд ли Божью, опрокинулся на спину, его тут же скрыли клубы дыма, из которых только выкатилась бескозырка, мелькая желтой надписью: «Пилад», но…

– Обошлось, – удовлетворенно кивнул старший канонир и, обнаружив краем глаза, что пехотный обер-офицер все еще тут, недовольно буркнул: – А ваши-то вот-вот отчалят, ваш-бродие.

И настоятельно указал мундштуком трубки куда-то вниз, в скопление серых фигур, сплошь помеченное красными мазками погон и околышей. Видимо, всякое появление на «палубе» армейца моряк воспринимал, как его английский коллега – присутствие женщины: not good – не к добру, и спешил распрощаться со зрителем, лишним и с его точки зрения, праздным.

Да и Пустынникову было теперь недосуг уточнять диспозицию.

Хоть издали бесформенная масса 4-го стрелково-гренадерского батальона и могла показаться чем-то вроде овечьей отары, жмущейся к рукотворным отрогам Язоновского редута и испуганно шарахающейся от каждого фонтана бурой грязи подле, но наметанный взгляд тут же выделил бы в этой хаотической толкотне приметы самой деятельной подготовки к «работе». Так, в отличие от стратегического «дела», называлось предприятие тактическое, попросту говоря – схватка. Осматривались крепления штыков, ссыпались пули в сумки с медными значками гранат, раздавались пыжовники, выколачивались из походных колодок патроны; вездесущий каптенармус Свиньин уже грозил отходить шомполом рекрута, как только тот сыщет черт знает куда задевавшийся шомпол. И, наконец, более прочих являя готовность к бою, неспешно раскуривал свою басурманскую черешневую трубку ветеран всех предыдущих за 25 лет Русско-турецких войн – Федосеич, закутавшийся в «меншиковскую шинель», то бишь в рогожу из-под сухарных и сахарных кулей[58].

Перепрыгнув гору ранцев, сваленную на гласис редута, штабс-капитан оказался посреди своих гренадер, встретивших его таким оживлением, будто в детскую, наконец, вошел любимый воспитатель: долгожданный затейник игр, строгий, но не злой старший товарищ, а то уж с прочими такая скука…

– Застоялись, ваш-бродь!..

– Уже б или в штыки, или в обоз!

– Мочи нет!

– А что там, ребята? – приостановился Илья.

– Бьются басурмане, будто не позицию, а потерянный кошелек назад отбивают, – исчерпывающе обрисовал положение фельдфебель с желтым басоном Образцового полка по погону.

– Самим надо. Не уступим, – приободрил штабс-капитан коротко, но действенней иного пространного манифеста.

– Так точно, ваше бродие! – гаркнули «ребята», из которых мало кому было меньше сорока – пятидесяти годов, вскинув ладони к красным околышам бескозырок.

– Верю… – козырнул им и Илья и, бросив на ходу в рогожий сверток, по-прежнему безучастно курившийся дымом, как вигвам индейца: – Федосеич, тебя будить, ежели что? – и протолкался к офицерам, не дожидаясь, покуда утихнет кавалеристское ржание «ребят», а из рогожи проскрипит вдогонку: «Ну, коли без Федосеича не сладите…»

– Штабс-капитан? – первым его заметил портупей-прапорщик барон Лидваль из вольноопределяющихся.

Ревнивый огонек блеснул в водянисто-серых глазах под козырьком черной каски, с кокардой столь жаркой, что это, должно быть, стоило денщику барона бессонной ночи, отметил Илья. Двуглавый орел с горжеткой полкового номера 17 горел красносельским усердием.

– Как вы тут?

– По случаю, – только теперь перевел дух Илья после скачек по кучам щебня, завалам бревен и запасных корзин для восстановления порушенных укреплений.

– А меня здесь нарочно вызвали-с… – развел руками в белых перчатках Лидваль, подбирая слова, которые до сих пор у прибалтийского немца все выходили с акцентом и все как-то не по-русски. – Вам увольнительную дать чтобы за сегодняшнее, а вы тут? И так на крест заработали-с…

– Типун вам на язык, барон, – разогнулся Илья, чуть постояв, упершись ладонями в колени, и потер обыкновенно раскрасневшийся шрам. – Не дай бог, осиновый…

Потеснив балтийского немца (которым только и даровалось в России дворянское звание барона), предстал перед командиром батальона.

– Ваше высокоблагородие?

Майор Шабрин выделялся большей обычного бледностью и флегмой, впрочем, не предвещавшей неприятелю ничего хорошего. Чем больше в заостренном лице его было от снулой щуки, тем большую резвость она выказывала потом на сковороде событий.

– Илья Ильич? – слегка удивленно повел бровью и майор, тронув в ответ козырек фуражки. – Не сидится на печи? Как вы узнали? Впрочем, все равно. Я иду на траверс, вы со мной?

– Конечно. Мои, я видел, в порядке и рвутся в бой, – кивнул штабс-капитан через плечо на своих гренадер, больше напоминавших сутолокой пасхальный крестный ход, запнувшийся вдруг в дверях собора.

– Их не минует, – хмыкнул майор, застегивая ремешок простой суконной фуражки, – …чаша сия. Останьтесь с людьми, господин подпрапорщик…[59] – попросил он барона. – И, пожалуй, распорядитесь примкнуть штыки и получить у батюшки благословение.

– Будем участвовать? – спросил Илья, балансируя на доске, брошенной в грязевую топь для прохода к куртине.

– Всенепременно, – крикнул Борис Тимофеевич, нетерпеливо ожидая очереди в начале доски и отирая платком лицо, забрызганное грязевой жижей. – Украинцы дерутся зло, хоть иконы к стене отверни. Не зря говорят: «выведенный из раздумья хохол стоит троих». Но и с той стороны отнюдь не институтки, капитан. Что горцы, даром что в юбках, – народ твердолобый, прикладом не достучишься, тем паче зуавы…

– Зуавы? – переспросил Илья, подавая руку майору, – Борис Тимофеич, хоть и был сложения бодрого, но после ранения в лодыжку стал нескладен, как спешенный кавалерист.

– Подлинные мамелюки, каковым следовало бы быть туркам, – подтвердил майор хрипло, перебравшись к лестнице на помост куртины.

– Так у французов и таковые имелись, – припомнил Илья. – Египетская гвардия Бонапарта, кажется, звалась мамелюками.

– С нас и этих с лихвой, – проворчал майор. – Француз до славы жаден.

NOTA BENE

Кофеманы

Алжир. 21 марта 1831 года в помощь Африканской армии Франции из туземных племен были сформированы два батальона, названных по имени небольшой, но на редкость воинственной народности – зуавов. Командовали и обучали туземцев французские офицеры, а для пущего их врастания в европейскую военную традицию «в зуавы» охотно зачисляли и выходцев из метрополии, прежде всего парижан.

Уже через считаные недели новые подразделения отличились в походе на Медеах и с тех пор участвовали практически во всех африканских войнах и экспедициях. Так что в 1854 в Крым прибыли уже прославленные «африканские шакалы», как еще называли отчаянных сорвиголов во главе с полковником Клером, но собственно зуавов в их рядах к тому времени осталось не так много. Осталось только экзотическое восточное платье, а также дух товарищества и свободы, как следствие колониальной оторванности от слишком регламентированной жизни прочей материковой армии.

Однако не меньшую роль тут сыграло и то, что, по устоявшейся традиции, «в зуавы» принимался уголовный сброд со всей Европы. Так что большая часть их военных подвигов мотивировалась элементарным грабежом и разбоем, что нисколько не мешало им непревзойденно сражаться из одного только «энтузиазма» – по выражению лейтенанта 2-го полка Анри Луазье. Подчинение командованию было безоговорочным, а отношения между офицерами и солдатами едва не семейными. Своих командиров полковника зуавы называли «mon père» – батей…

Должно заметить, что аналог подобного рода подразделениям во всех европейских армиях в то время был только один и находился сейчас по ту сторону бастионов, осажденных ныне зуавами, – черноморские пластуны. Но о них уже сказано.

* * *

Взобравшись по трапу на горелый помост, пробитый ядрами и усеянный осколками бомб, Борис Тимофеевич тут же разложил трубу.

– Так и думал, – повел он выпуклым глазом подзорной трубы по дымящимся руинам. – Откатился француз, но вцепился в ложементы, что твой клещ в вымя.

В кругу объектива можно было разглядеть сквозь ползучие вихри дыма множество тел, разбросанных на изрытой земле, словно тряпичные куклы. И все какие-то ряженые, на непривычный глаз. Ни одного вполне европейского костюма, чтобы как на разводе в Красном селе, перед Вестминстерским или Тюильрийским дворцом. Голые коленки горцев торчат из-под клетчатых юбок. Скомканы пледы волынщиков. А вон краповые шаровары с синим сутажным узором, размотанные кушаки и фески с кисточками разбросаны, но не турецкие фески, а тех же парижских клошаров. И в придачу черкески и чувяки из невыделанной кожи – «пряничное войско России», наши черноморские пластуны. Одни только рыжие шинели Волынского егерского полка, сменившего сегодня сильно поредевших тобольцев, напоминают о том, что тут идет величайшая европейская война.

Хотя, впрочем, вот – стеклянный зрачок подзорной трубы поднялся, вбирая даль французских позиций, приблизившихся, впрочем, настолько, что и резкость наводить особенно не пришлось.

Вот уже загустели, накапливаясь в дальней траншее, черные шинели с красными бахромчатыми эполетами, кивера с медными значками и белыми помпонами. «Противник известный и достойный, – поморщился Борис Тимофеевич, – но не страшней тех, что уже имеются».

– Примерный камуфлет вы сегодня устроили французу, – отнял он от глаза трубу. – …Илья Ильич, да жаль, повторить нельзя.

– А что, надо бы? – насторожился Илья, щурясь на белые клубы дыма, плывущие во тьме над ложементами. Вспышки пламени подсвечивали их тут и там грозовой зарницей.

– Было б недурно. Сейчас наши коллеги двинут, – передал трубу штабс-капитану майор. – Гренадеры французской морской пехоты пожаловали.

«Все побывали перед нами… – пожал плечами Илья, ломая красные погоны „ГС“. – Все побывали тут…» Да конец известен.

– Не накаркайте, Илья Ильич, – с фаталистическим вздохом почесал майор острый профиль носа. – Сдавать басурманам Севастополь и взамен Парижа не хочется.

– Не хочется, – согласился штабс-капитан, всматриваясь в параллель неприятеля. – И не станем, – заключил он осмотр, решительно складывая трубу. – По крайней мере, не в этом месте и не в это время.

– Что, опять какую варварскую хитрость задумали? – с сомнением покосился майор.

– Отчасти, Борис Тимофеевич, – кивнул Илья. – Отчасти варварскую. Я тут видел на Бульварной батарее, как наша голь изгаляется.

NOTA BENE

В продолжение темы…

В России при снабжении крепостей гранатами руководствовались следующими нормами: на каждые 30 саженей линии обороны полагалось 50 гранат. На каждые 100 гранат отпускалось 120 запалов и по 6 браслетов. Метание гранат в противника производилось расчетами по три человека. Первый номер бросал гранаты, 2-й заряжал их, 3-й подносил боезапас. Такой расчет расходовал до 10 гранат в минуту. Кроме того, с валов гранаты могли скатываться по заранее подготовленным желобам.

В Севастополе же ручные гранаты применялись мало, в силу незначительности их запасов. К началу войны в арсеналах нашлось всего лишь 1200 стеклянных гранат, предназначенных для абордажных боев. Согласно рапорту адмирала Корнилова от 15 марта 1854 года, эти гранаты были переданы береговым укреплениям. По воспоминаниям современника, много французов погибло при штурме бастионов именно от стеклянных осколков.

Естественно, что этих малых запасов защитникам не хватило надолго.

* * *

Припомнил же штабс-капитан, видимо, пороховой бочонок со всяким железным ломом, только что груженный в жерло мортиры, и потому заключил решительно:

– Попробуем, как водится, обойтись подручными средствами. Казенных-то гранат давно уж нет ни железных, ни абордажных стекляшек. Не пей господа штаб-офицеры да интенданты приличное вино из России – и самодельных не осталось бы.

Борис Тимофеевич, званием принадлежащий упомянутому классу, только хмыкнул, впрочем, польщенно. Разделение всякого командования на «высочайшее» и «бастионное» проходило по ватерлинии, начертанной адмиралами флота, взявшими практическое руководство обороной в свои руки. Что там творилось в Бельбекском лагере или на Северной стороне – в ставках сухопутного главнокомандования, – по правде сказать, мало интересовало подлинных защитников города, но только раздражало, – как припомнится тамошней камарилье, что они полководцы. Так что самый что ни есть генерал мало что стоил в глазах севастопольцев, не будучи «бастионным».

Майор Шабрин был таковым, поэтому возразил без притворства и без обиняков:

– Не обольщайтесь, Илья Ильич, какие тут хитрости, если даром, что ночь, – кивнул он вниз, на ложементы, озаряемые вспышками взрывов и пламенем горящих укреплений. – Все как на ладони, что тут утаишь?

– Да и не надо ничего утаивать, ваше высокоблагородие, – нарочито официально обратился штабс-капитан, поправив над шрамом козырек фуражки. – Напротив. Убедите, Борис Тимофеевич, командира бастиона отступиться от ложементов… – закончил он просто, как о деле будничном.

– Отступить?!

* * *

Русские отступили…

«Похоже, что исключительно благодаря контратаке зуавов», – подумал Мак-Уолтер, выпростав башмак из петли темно-зеленой материи, лентой увязавшейся за ногой. Должно быть, от русской зуботычины слетел шеш[60] одного из «истинных» зуавов, тех африканцев, что носили тюрбан, а не только феску.

А может, и не было зуботычины, а прогудело над самым ухом ядро, размотав длинный кусок ткани в мгновенье ока и вскружив контузией голову. Передовая батарея вражеского бастиона, подтверждая репутацию «живого мертвеца», продолжала громыхать полевыми пушками – корабельных на ней не осталось.

NOTA BENE

Батарея мертвеца…

Выдвинутая к французским позициям, батарея лейтенанта Костомарова первая принимала артиллерийский огонь неприятеля, а во время многочисленных вылазок защитников бастиона ей невольно доставалось и русской картечи. Французы, пытаясь уничтожить батарею, вставшую на подходе к бастиону «колом в горле», буквально засыпали ее снарядами, но защитники, несмотря на большие потери и под непрерывным огнем, восстанавливали ее вновь и вновь. Редкий день проходил без того, чтобы на батарее не приходилось заменять подбитые орудия. Однажды, сделав подкоп, французы даже взорвали ее мощным фугасом. Когда осела земля, и в Париж, и в Петербург полетели телеграммы, сообщавшие о гибели Костомарова. Доложили об этом и Нахимову, весьма ценившему упрямца-лейтенанта, но наутро французов, заявившихся утвердить успех, с развороченных брустверов встретила картечь полевых орудий.

Газету же с описанием своей кончины и посмертным признанием Н. И. Костомаров долго хранил после войны и показывал посетителям «Музея Севастопольской обороны», первым начальником которого и стал, выйдя в отставку капитаном 2-го ранга. Николай Иванович Костомаров умер в 1909 году, похоронен на Братском кладбище.

До самого оставления Севастополя русскими войсками передовая батарея IV бастиона так и не была захвачена неприятелем.

* * *

На ее пороховые облака, часто-густо просвеченные вспышками выстрелов, они шли уже в третий раз. Только в этот раз зуавы валили в сторону контр-апрошей базарно-бестолковой, ликующей толпой, мелькая на бегу красными шароварами и держа штуцера особым своим манером – поперек, чтобы не только колоть трехгранным штыком, но и колотить прикладом. В этот раз представлялось, что до самой батареи бить больше уж некого.

В лабиринтах поваленных тур и разбитых каменных баррикад с амбразурами было полно мертвецов с обеих сторон. Живых было мало, а те, что были, живыми могли считаться только в рапортах, преуменьшающих обыкновенно потери. Волынщик 42-го с воем кутал в плед обрубок ноги, и рядом истошно подпевала, испуская дух, его волынка, шевеля рожками. Кто-то из русских, с залитым кровью лицом, слепо полз на четвереньках на грохот бастиона, к своим.

Бог свидетель, никакого желания возвращаться в это пекло, пусть даже и опустелое, не было ни у командира батальона, ни у… – Рональд покосился через эполет и увидел в багровом отсвете пламени лица своих солдат под косматыми «feather bonnet»[61]. Лица хоть и решительные, но как-то не так, чтобы жизнь положить на алтарь Отечества. С такой решимостью люди нацелены выжить, а не умереть.

И понять их можно. Что значит «русские отступили», если давно уже стало правилом, что не сейчас, так позже, но они все равно вернутся? Они всегда возвращаются, хоть штабные карты не правь. А во-вторых, проявив известное шотландское упрямство – то есть попятившись, но не позволив неприятелю развить первоначального успеха, упершись в овраге так, что те не прорвались во французскую траншею, – горцы почли свой долг в общем и целом исполненным.

Теперь шотландцы без особой охоты всякий раз увлекались зуавами, настырными в атаке, что заводные. Но что делать? Сослаться на большие потери было некому. Из своих штаб-офицеров оставался только бригадный командир Кэмпбелл…

«Но где его носит? – Рональд в который раз уже обернулся, но так и не нашел генеральской шляпы с белыми перьями поверх черных страусовых его адъютантов. – Не посылать же с этим к командиру зуавов, дескать, помилуйте, а если осталась охота – идите сами. В анекдот войдешь. Почтут чего доброго трусостью…» Так что…

Рональд вскинул над головой палаш.

– Вперед! – с неискренним энтузиазмом воскликнул лейтенант Мак-Уолтер и, с религиозной привычностью нащупав под платком галстука кожаный мешочек с ремешком, – зашагал вслед за длиннополыми кабанами[62] зуавов, трепещущими на бегу…

В кожаном мешочке, по примеру русских талисманов, хранивших щепотку родной земли, – правда, иногда в русских ранцах находили и не щепотку, а целый ком, завернутый в холстину[63]… В кожаном футляре укрывался от воровского глаза драгоценный медальон леди Мэри.

Уэст-Мидленс. Англия,

март 1855 года

История с медальоном вышла пренеприятная, хоть о его пропаже старый лорд Рауд дознался только в первых числах марта, когда в очередной раз возникла нужда почтить память незабвенной жены в присутствии миссис Керк.

Сама по себе рябая вдова местного сквайра не стоила бы подобных усилий, не одалживайся у нее граф в последнее время так часто и не питай она в связи с этим определенных иллюзий в отношении графского титула. Джон-Ксаверий Эрл Рауд был джентльмен. И хоть матримониальные планы вдовы его раздражали, паче приставаний дешевой девки («Как будто он не может позволить себе достойную партию?!»), но джентльмен вместо того, чтобы спустить толстушку в кринолине с парадной лестницы, должен был прибегать к театральным эффектам.

– Ландыш мой! – воскликнул он умиленно, когда юная Мэри-Лукреция показалась в дверях столовой. – Как ты похожа на свою бедную мать… Не находите? – это уже был изрядный камуфлет[64] под кринолин мисс.

– О, да-да, – затрясла та старомодными буклями на висках, хоть мина ее при этом была самая кислая – будто ей чищеный лимон вместо мандарина подсунули.

Это порадовало лорда, и он, входя в кураж, добавил слезы в голосе.

– Дай я еще раз взгляну на мою милую Элизабет, – он протянул к девушке свои трясущиеся руки, которыми с утра еще довольно твердо держал крокетный молоток. – Где ее медальон? Я хочу облобызать драгоценный образ… – граф скатился до таких романных пошлостей, что даже миссис Керк, хоть и патронесса приюта для девочек, поморщилась как хозяйка лесопилки.

– Дай моим старым глазам вновь увидеть лицо, и без того неизгладимое из памяти старого солдата, – эпатировал граф, видимо, решив припугнуть «невесту» и старческим слабоумием. – Скорее же, ходячий портрет моей милой Лиз, иди ко мне, мой…

Лорд Рауд запнулся, вздернул косматые брови. Гримаса на вдруг побелевшем лице дочери его удивила, а когда на нежных щечках Мэри также внезапно вспыхнул румянец, то насторожила.

Граф так бесцеремонно уставился в лиф дочери, что она вынуждена была прикрыться ладонью, краснея. Взгляд же старика, напротив, чернея и тяжелея, медленно поднялся к ее лицу.

Джон-Ксаверий граф Рауд уставился из-под грозных бровей в серые глаза леди Мэри-Лукреции… и прочитал в них все. Вывод он сделал совершенно верный и куда ранее, чем дождался признания взахлеб, в котором слышалось не столько раскаяние, сколько упрямая и отчаянная злость. Да, глупая неблагодарная девчонка распорядилась медальоном по своей воле, вернее сказать, своеволию. И как?!

Нет, конечно, Мэри не могла продать – или того хуже – вульгарно заложить в ломбард драгоценную память матери. И без того в шкатулке на туалетном столике хватало вещиц, на которые можно выручить такую сумму, которую не мог бы дать граф срочно, а скорее и опасался бы – в свете последних фантазий дочери. Да и совести не хватило бы, точнее сказать, бесстыдства – все-таки «драгоценный образ незабвенной матери». Но вот подарить, как зарок верности, возлюбленному – вполне. Мордашками-то схожи как две капли – та, что незабвенная в памяти, и та, что трясется и мнет мокрый платок наяву.

– Да… – призналась Мэри.

В прошлом месяце, когда она бежала в Лондон встречать своего жениха (тот, к счастью, не смог приехать), она передала ему медальон.

– Черт бы побрал этих романистов! Всех этих сестер Бронте, Джейн Остин! – не выдержал граф. – А кто подумает о моем бедном сердце?! Кто?!

С тех пор казалось, что крик в замке за закрытыми дверями библиотеки не умолкал ни на минуту. Впрочем, однажды он смолк, сразу после истошного вопля, с которым старый граф бросил на полку орехового секретера письмо, где на конверте аккуратным почерком дочери значилось: «For John Ksaveri Earl Raud».

К несчастью, внутри конверта не было ничего похожего на: «Dear father, your measureless kindness which is remarkable for me[65]…»

Старый граф с трудом прочитал письмо сквозь слюдяную муть слез, взявшихся внезапно, хоть в письме не было никаких апелляций к его душе. Мэри говорила только о себе: «Я еду к нему… Я надеюсь… Я верю…» И о своих чувствованиях: «У меня не осталось ни нервов, ни сухих платков… Прошу вас, не пытайтесь меня остановить…»

Джон-Ксаверий прочитал это, протирая попеременно то веки, то линзы старинного черепахового лорнета, и окончательно осел на кресло, на которое все никак не мог попасть, пока не оторвался от письма.

Добрых полчаса он бездумно смотрел в серый пепел мавританского зева камина, отчего-то видя в обугленных поленьях кости и ряды позвонков, точно как когда-то в пепле Кабула. Потом потянулся к витому шнуру звонка и некстати подумал, что пора бы уж задать взбучку прислуге – ленивец никогда порядочно не чистил ламбрекенов, которые по викторианской моде украшали даже каминную полку.

Однако взбучки не последовало. Вместо этого ленивый слуга был отправлен за мистером Бамблом на другой конец Мидленс-Мид – в тот раз, в феврале, не пригодился, но теперь, когда искать Мэри (и медальон), конечно, придется на том конце света, сыщик был бы кстати.

«Боже мой, что же теперь будет?! – озадачился лорд Рауд. – Ведь сбежала она не в Лондон, а на край света! Чертов край света!»

* * *

Мистер Бамбл, официальный служащий (officer) лондонского муниципального суда и хрестоматийный представитель континентального стиля бидермейер[66], к тридцати годам внезапно обзаведшийся обаятельным брюшком и лобной лысиной, застрял в провинции. Вернее, почти застрял, потому что хоть и не поселился здесь, наведывался в эти края гораздо чаще, чем хотел бы.

В прошлый раз, в феврале, когда мистер Бамбл был приглашен для розыска леди Мэри, девушка нашлась сама – просто заявилась домой, лишив «офицера» двух третей премии, – однако обо всем прознала местная обывательница миссис Керк, которая поручила Бамблу розыск своего племянника.

Мальчишка оказался на редкость неугомонный и пропадал регулярно, каждый раз обогащая нашедшего его Бамбла на 10 фунтов. Иногда ради розыска приходилось основательно повозиться, потому что мальчишка сбегал даже в соседнее графство, но «офицер» все равно скучал. Иногда ему и вовсе казалось, что все побеги – не более чем инсценировка, призванная заманить Бамбла в силки неугомонного вдовства миссис Керк.

Счастливая тетушка, в очередной раз обретшая своего пропавшего племянника, неизменно принимала сыщика, чтобы вручить гонорар, в своем будуаре, обставленном в ориентальном стиле и пропитавшемся восточными благовониями. Этот антураж был явным намеком на то, что миссис Керк готова выражать благодарность весьма несдержанно, но Бамбл упорно делал вид, что намека не понимает.

Записка от графа застала сыщика почти прямо в будуаре, и Бамбл оказался весьма рад, что получил предлог поскорее ретироваться, пусть и знал наверное, что силки Керк опутывают и родовой замок Раудов, то есть вдова может запросто заявиться туда под предлогом взыскания долгов со старого графа.

Впрочем, поездка в замок радовала Бамбла только как возможность избежать худшей напасти. В прошлый раз сыщику пришлось впустую потратить в гостях у лорда довольно много времени. Старый граф был гостеприимен и, даже приглашая человека по весьма важному делу – для розыска пропавшей дочери, – считал недопустимым говорить только по делу. Вот и пришлось Бамблу обсуждать со стариком смерть русского императора Николая, ставшего добрым знакомцем каждого англичанина, в основном благодаря карикатурам и патриотическим росписям на фаянсе. Этот император, скончавшийся 18 февраля, почти одновременно с английским военным патриотизмом – фаянсовые кубышки для специй со львом, секущим розгами медведя, шли теперь за полпенни…

Однако в этот раз лорд Рауд не упомянул Николая I даже в контексте. Едва дав гостю время отдать прислуге новомодное пальто-реглан, хозяин замка заговорил о деле.

NOTA BENE

Кроме канувших в лету модных новинок, вроде крохотных шариков, отдаленно похожих на пушечные ядра и рядами нашивавшихся на юбки в качестве украшения, Восточная война ввела в обращение и такие образцы, что остались в моде по сей день. Против обыкновения того времени, законодателями моды стали англичане, а не французы. Впрочем, у них и времени на то было больше – воевали, как обычно, все больше союзники, оставляя британцам возможность придумывать себе удобное и практичное одеяние.

С тех пор стали хрестоматийными: реглан, придуманный не кем иным, как самим лордом Регланом, командующим английской армией, и кардиган, придуманный другим лордом – Кардиганом.

По задумке Реглана, при новом крое вода во время дождя стекала с плеча, не скапливаясь на шве, а главное – не проникала внутрь. В это же время граф Кардиган, страдая от ледяного ветра, заказал себе длинный вязаный жакет на пуговицах без воротника, который поддевал под мундир – и тепло, и мухи не кусают, да и не портит внешнего вида униформы. Модель лорда Кардигана нашла одобрение офицерского состава, а затем завоевала и симпатии женщин, перекочевав в женский гардероб под общим названием «кардиган».

Еще одна, печально узнаваемая вещица той поры – вязаный шлем «балаклава». По сути, свободный капюшон, закрывающий голову и ниспадающий на плечи, – чрезвычайно популярный ныне, хоть и в измененном виде.

* * *

– Не стану вам толковать, что все это патриотическое словоблудие моей дочери – только ширма, – раздраженно замахал письмом лорд Рауд, выхватив его у мистера Бамбла почти сразу же, как тот начал читать.

«Как быстро сдал старик? – удивился офицер. – А казалось, он свою прелестную дочь едва выносит».

– Вы, Альберт, я знаю, человек проницательный. Вы понимаете, что носительница родового титула эрлов Раудов и эти публичные девки Найтингейл не имеют и не могут иметь ничего общего!

– Но деятельность мисс Найтингейл на войне заслужила похвалы самой королевы, – заметил мистер Бамбл, будучи человеком не столько справедливым, сколько упрямым, что по роду его деятельности следовало отнести к достоинствам. – Ее последовательниц ставят в пример патриотизма.

– Патриотизм?! Клянусь Аллахом, чтобы не рисковать перед Господом – этих девиц вдохновляет пример не святой Филомены[67], а французских маркитанток! – несправедливо обрушился граф на картиньерок и вивандьерок[68], состоявших во французской армии на действительной военной службе.

Настолько действительной – это мистер Бамбл знал наверное из переписки со своим крымским товарищем.

Задирая без спросу подол этакой бравой мадам, особенно вивандьерки, следовало помнить, что та умеет драться совсем по-мужски. Не редкими были случаи, когда вивандьерки, в официальные обязанности которых входило лишь обустройство полкового быта и уход за ранеными, по своей воле принимали участие в битве, подняв оружие, выпавшее из руки убитого солдата. Многие вивандьерки доходили даже до того, что начинали носить раздобытый где-то по случаю солдатский мундир, хоть и оставались при этом в юбке. К тому же они обычно заводили в полку, к которому были приписаны, официального супруга. Так что получить в ухо от мужа бравой мадам или от ее сослуживцев за свое бесцеремонное «salut!» представлялось очень даже возможным.

Картиньерки и вивандьерки пользовались большим уважением, но что поделаешь, если их не уважал старый граф. Англия, раньше других соседствующих с нею стран усвоившая основы демократии, странным образом так никогда и не освободилась от цепей сословности и предрассудков. Взять даже леди Найтингейл, на которую сейчас обрушился старый сноб, как на последнюю окопную…

NOTA BENE

Леди с лампой

В то время светской даме, чтобы обрести сомнительную репутацию в глазах общества, было ни к чему браться за клизму или эмалированную утку. Достаточно было того, чтобы леди вообще работала! Как эти, ну, которые спозаранку толпами бредут на фабрику, или белые воротнички, которые ходят в контору. Высший свет мог только сказать:

– That’s incomprehensible! (Это непостижимо!)

И ладно бы только vox populi донимал брюзгливым ворчанием, но к нему присоединялся и брезгливый сарказм врачей, выходивших из загаженных палат военного госпиталя в Скутари с руками по локоть в крови:

– Честное слово, мисс, это не то место, где можно уследить, чтобы цвет ленты в чепце был в тон заляпанному кишками переднику.

Никто еще не знал, что прибытие леди Флоренс Найтингейл в Скутари, в Стамбул, станет для многих раненых, доставленных туда из Крыма, настоящим спасением.

Военные эскулапы – по обычаю того времени поголовно мужчины – поначалу встретили холодным недоумением настойчивое стремление мисс Найтингейл и ее 38 медсестер перевязывать дурно пахнущие раны и выносить горшки. Врачи просто не понимали – зачем? Ведь обычной хирургической практикой того времени было протирать вскрытую рану полой докторского халата. Исключением являлся разве что знаменитый доктор Джеймс Барри, занимавший высшую медицинскую должность в британской армии и ратовавший за строгое соблюдение правил гигиены при уходе за больными. За это его не раз подозревали в том, что он – переодетая женщина (и после его смерти все предположения таки подтвердились!).

Известен случай, когда Барри своей критикой довел леди Найтингейл чуть ли не до слез, а ведь, казалось бы, что к мисс Найтингейл, при ее-то рвении, придраться было невозможно. Однако богачка и светская львица даже после такого внушения не пожелала пойти куда-нибудь с усталых глаз долой, устроить свою личную жизнь, родить и успокоиться, и ее вклад нельзя недооценивать.

Купленные на собственные средства котлы для стирки белья и бинтов, выписка знаменитого лондонского повара Алексиса Сойера для варки госпитальной каши, да и другие экстравагантные на первый взгляд поступки дали совершенно удивительный результат по снижению процента смертности с 42,7 до 2,2! Вот к чему привело старательное соблюдение правил гигиены, презираемое многими врачами.

Все никак не шел впрок просвещенной Европе опыт варварских народов. А ведь еще Первый крестовый поход для рыцарей попросту сошел на го… изошел дизентерией.

Затем леди Найтингейл отправилась в Крым, в самое пекло, и пусть там она заработала нервное истощение и лихорадку, но заслуги добровольной медсестры и ее соратниц признала даже газета The Times. Измученную молодую женщину, каждую ночь лично обходившую палаты с лампой в руках, газета так и назвала: The Lady with the Lamp (леди с лампой).

Вот тогда и изменилось отношение к Флоренс на берегах Британии. Страна туманных соображений, удивительная в своей парадоксальности, наконец и вдруг взорвалась восторгом. Повсеместно проходили собрания, где наперебой высказывалось восхищение ни много ни мало – национальной героиней. Был создан «Фонд Найтингейл», собравший аж 44 000 фунтов стерлингов. Впрочем, восторги солдат были практичнее – они перечислили в него дневной заработок всего корпуса.

* * *

Все это было начало длительной борьбы за санитарную реформу, а также за право женщины вносить посильный вклад в общенациональное дело, но начало было положено, так что поступок Мэри Рауд был вполне естествен и оправдан с точки зрения прогрессивного элемента – всех этих вдохновенных барышень и скучающих Гарольдов – но не в глазах старого лорда Рауда.

Отец «несчастной дочери», как ему казалось, прорицал:

– Ее страсть к этому Мак-Уолтеру, ее мечтания венчаться с ним волнуют меня, конечно, но не так уж сильно, ведь пока ей недостаточно лет, чтобы она могла венчаться без моего благословения. Беспокоит меня другое… мистер Бамбл.

– Да? – сыщик, слишком задумавшийся о юбках французских вивандьерок, очнулся и почти неохотно выбрался на поверхность сознания. – Что же тогда вас беспокоит? – повторил он, изображая внимание и готовность действовать.

– Разумеется, жизнь моей дочери, – не то развел, не то взмахнул руками в отчаянии граф. – Не думаю, что моя Мэри сама сунется под бомбы или возглавит штурм, как Жанна д’Арк. Однако война есть война. Там случается всякое. И к тому же… – лорд Рауд чуть помедлил, как будто боялся, что его неправильно поймут и заподозрят в меркантильности.

– Да, я слушаю, – ободряюще улыбнулся мистер Бамбл.

– Медальон! – значительно произнес граф, подавшись в кресле вперед. – Я хотел бы его вернуть из сентиментальных соображений, ведь это дорогая сердцу память о моей покойной Элизабет.

Его косматые брови сошлись, мутный взгляд расстроенного старика стал острым и проницательным.

– Вы же помните всю эту историю с медальоном?

Сыщик молча кивнул, но, заметив выжидание во взгляде старика, добавил:

– Медальон вряд ли можно считать вовсе пропавшим. Он же, в конце концов, на груди боевого офицера.

Граф, казалось, даже рассердился от такой глупости:

– Это-то меня и беспокоит! Я подозреваю, что этот дурак ходит с ним в бой, считая чем-то вроде талисмана, а в бою одна пуля, и… боевой офицер тут же становится покойником, а мародеры не дремлют! Они только и ищут случай, чтобы… – голос Джона-Ксаверия то и дело прерывался от волнения. – Но даже если этот дурак Мак-Уолтер хранит мою драгоценность в палатке, это ничего особо не меняет. Воровство в лагерях повсеместное. Уж поверьте старому вояке. Пусть медальон не такой уж и дорогой – однажды я проиграл в клубе куда больше, – но для всяких оборванцев и вшивых воришек стоимость этой вещи равна целому состоянию.

Мистеру Бамблу ничего не оставалось, кроме как полностью согласиться с собеседником. Армия-то у королевы по сути колониальная. О нравы, как говорится!

«Бегун» уже внутренне принял охотничью стойку, точно борзая, которая всерьез опасается, что другие могут настигнуть зайца раньше и весь бег окажется впустую.

Записки британского хроникера

Сокровища афганского эмира

«Большая игра»

Настоящая паника началась у Пальмерстона[69], когда Россия, и без того слишком бодро продвигавшаяся на Кавказе и в Средней Азии, стала предпринимать дипломатические шаги также в направлении Кабула и Герата. А это уже бесцеремонный стук сапогом в ворота Индии!

Походило на то, что наиценнейшая жемчужина в короне Британской империи зашаталась даже в стальной оправе британского оружия. Но особенно разволновался лорд Пальмерстон, когда тайный эмиссар Николая I – поляк на императорской службе, по молодости даже отбывший каторгу за участие в антирусском заговоре, – капитан Виткевич был принят у эмира Дост Мохаммеда со всеми восточными почестями.

Британский лев начал отчаянно чесать за ухом и расчесался до крови трех англо-афганских войн, последовательно проигранных.

Бурые клубы дыма затянули горячее небо Кабула в ноябре 1841 года. В бывшем дворце эмира Мохаммеда, теперь принадлежавшего очередному ставленнику англичан – Шуджи-Шаху, истошный крик женщин спорил с воплями ослов, перепуганных грохотом пятидюймовой пушки восставших. С каждым ее выстрелом ангел спасения все более удалялся от тонущих в дыму плоских крыш и продырявленных куполов дворца. Каменные ядра хоть и кололись о железные петли ворот в пыль, но и щепу в кедровых досках выбивали. Ворота не могли держаться вечно.

Шеститысячный гарнизон британских войск, запершийся в укрепленном лагере недалеко от Кабула, но при желании могший прийти на помощь Шуджи-Шаху в течение часа, стыдливо помалкивал. Никаких распоряжений от генерала Эльфинстона не поступало, поэтому солдаты не решались рисковать своими жизнями без приказа, пусть даже не ради Шуджи-Шаха, а для защиты британской миссии, располагавшейся близ дворца. Разумеется, эта миссия – и хранившаяся в ее стенах казна! – не могли не заинтересовать восставших, а потому сотрудники миссии, не получив помощь, были обречены вместе со всеми домочадцами и прислугой принять смерть от кривых сабель и острых кинжалов афганских «дикарей».

Бунт вспыхнул внезапно только в английском понимании. Приходя в дикие страны в качестве «союзников» и усаживая не монарший стульчак своего ставленника, англичане понимали дело так, что местный царек – не более чем формальность, уступка туземным обычаям. Хотят дикари до поры видеть родственно-смуглую физиономию на месте бледного профиля королевы – пусть! Но все будет решать британская администрация, и никакие дикари ей, при надлежащем уровне технического оснащения британских войск, не помешают!

Англичане не поверили в возможность сколько-нибудь серьезного восстания даже тогда, когда были прямо предупреждены о его подготовке. Возможно, они думали, что дело поправится само собой, если снова начать выплачивать субсидии вождям афганских племен, однако решение о субсидиях запаздывало, а восстание продолжало зреть… Даже недвусмысленные намеки эмира Шуджи-Шаха по этому поводу показались генералу Эльфинстону оскорбительными. Генерал, как, впрочем, и все «красные мундиры», уже искренне считал Кабул своим городом, давно обжитым – чем-то вроде индийской Калькутты, – и совершенно не верил в то, что англичанам вдруг придется убираться из страны, когда уже и резиденции выстроены, и торговля с метрополией налажена. А сколько времени ушло, чтоб вышколить прислугу из дикарей!

Так что начавшийся вскоре мятеж поражал не столько кровожадностью, неслыханной даже на Востоке, сколько наивностью британцев. Преступив рамки союзнического договора, англичане искренне верили, что договорных приличий будут придерживаться туземцы – не питавшие, кстати сказать, никакого суеверного ужаса перед технологиями Европы. Подумаешь, капсюльная трубка, а не кремневый замок!

* * *

А ведь Александр Бернс предупреждал: «Не следует обманываться обстановкой в Кабуле. В каждом уголке страны муллы подстрекают к расправе с неверными». И теперь вся надежда Бернса, английского советника при Шуджи-Шахе, была только на помощь британского гарнизона, стоявшего лагерем рядом с Кабулом.

Надежда, как казалось, была вполне обоснованной, ведь в лагерь отправился надежный человек – полковник Рауд. Уж он бы смог растолковать гарнизону, что надо немедленно спешить на помощь Шуджи-Шаху, иначе весь тот порядок, который устанавливался в стране британской администрацией в течение последних лет, грозил рухнуть.

Бернс, стоя на оборонительной стене, окружавшей дворец, более прислушивался к громовым раскатам сражения, чем всматривался в его ход – от подзорной трубы проку было чуть. Всю крепость, вылепленную из необожженных кирпичей, заволокло ржавой пылью, сочившейся из стен при всяком содрогании. А перетряхивало резиденцию эмира то и дело – ядра и порох дикари расходовали щедро.

И все-таки надежда не покидала Бернса и принуждала вновь и неохотно смотреть на почти разрушенные главные ворота, ведущие во дворец эмира. Ангел спасения, то есть полковник Рауд, должен был явиться именно через эти ворота – явиться вместе с шестью тысячами британских храбрецов, но их все не было.

Вдруг совершенно неожиданно этот ангел возник за спиной у Бернса, причем в виде самом неприглядном и к тому же с тысячей чертей в глотке, которых извергал на все и вся.

Советник Шуджи-Шаха обернулся и критически оглядел Рауда. Вид полковника не внушал особых надежд. Waterloo shako было прострелено и съехало набок, страусовый плюмаж оказался опален, штаны – запылены до неопределенно-бурого цвета, а пехотная сабля в руках – забрызгана кровью.

– Вы привели их? Привели спасательную экспедицию? – на всякий случай спросил Бернс.

– Вся спасательная экспедиция перед вами! – разочаровал его подполковник, отмахнувшись саблей куда-то на наружную сторону оборонительной стены. – Я не смог пробиться в лагерь, но я попробую снова.

После этого лорд Рауд в свою очередь оглядел Бернса. Оглядел без уважения, но Бернс отнес это не на свой счет, а на счет всей британской администрации, которая не смогла предотвратить бунт афганских дикарей, хотя имела для этого все силы и средства.

Увы, английский советник Шуджи-Шаха ошибался. Лорд Рауд сейчас думал вовсе не о британской администрации в целом, а лишь о том, что такой ее представитель, как Бернс, не заслуживает шанса на спасение.

Лорд Рауд уже в который раз отметил про себя, что Бернс в халате и чалме очень мало походил на британского офицера. Джон-Ксаверий вовсе не считал достаточным основанием стандартную отговорку: «Положение советника при эмире обязывает».

Пусть Бернс и утверждал, что для лучшего диалога с дикарями требуется усвоить их обычаи, но как-то уж очень рьяно взялся эти обычаи усваивать. В частности, завел себе гарем из местных красоток, и – что еще больше возмущало Рауда – этому недостойному примеру последовали некоторые другие британские офицеры.

«Потому он и не хочет бежать из Кабула, – мысленно рассуждал полковник, глядя на „советника эмира“. – Не хочет из-за своих баб, с которыми придется распрощаться раз и навсегда». Сам Джон-Ксаверий, даже если бы по примеру Бернса устроил в своем кабульском доме что-то вроде борделя для одного клиента – то есть пресловутый гарем, – никогда не стал бы рабом этого гарема. Полковник Рауд, не задумываясь, бросил бы все, что нажил в Афганистане за прошедшие несколько лет, лишь бы выбраться из этой чертовой страны живым и желательно невредимым. А вот идиот Бернс из-за каких-то местных девок рисковал головой, отчаянно пытаясь удержать от падения власть Шуджи-Шаха, то есть весь прежний порядок, который было уже не спасти.

Оставалось лишь бежать, бежать, бежать! Но Бернс этого не понимал. Не понимал, как не понял бы курильщик опиума, зачем надо оставить эту привычку. Да, по мнению Рауда, с «советником эмира» дело обстояло именно так, только роль опиума взяли на себя бабы.

И все-таки Бернс еще мог оказаться полезным. Он, являясь советником Шуджи-Шаха, знал то, чего не знало большинство обитателей дворца. В частности – про подземный ход, начинавшийся в саду эмира, а заканчивавшийся уже далеко за пределами оборонительных стен. Бернс сообщил полковнику эту тайну, надеясь, что тот, пройдя подземной тропой, доберется до британского лагеря и приведет во дворец солдат.

Рауд честно пытался это выполнить – он же был британский офицер, черт возьми! – но теперь, когда стало ясно, что можно выбраться из дворца, но не из города, Джон-Ксаверий решил действовать иначе. Следовало затаиться, а затем уйти из Кабула, и пусть было бы уже слишком поздно, чтобы привести гарнизон, но не поздно для того, чтобы вернуться в Англию.

«Раз нельзя спасти установившийся порядок, надо хоть воспользоваться хаосом, чтобы ухватить трофей подороже», – так рассуждал полковник, а под трофеем он понимал сокровища Шуджи-Шаха.

Разумеется, даже сейчас, когда ворота дворца еле выдерживали напор восставших, сокровища хорошо охранялись, но в резиденции присутствовал один человек, из которого вполне можно было вытрясти кое-что ценное. Этим человеком являлся придворный ювелир эмира, звавшийся Бабай-ага.

– Я знаю, как мне выбраться из Кабула, чтобы привести солдат, – сказал полковник Бернсу.

– Как?

– Подкуп. Банальный подкуп. Эти дикари забывают даже про своего Аллаха, если видят сверкающую побрякушку, а я нашел одного муллу, который вывезет меня из города на арбе, но только нужно хорошо заплатить. Муллу никто не станет обыскивать.

– Прекрасно! – воскликнул Бернс. – Но где мы возьмем средства? Вот все, что у меня сейчас есть, – он с готовностью снял с правой руки перстень изысканной восточной работы. Безделушка выглядела довольно дорого, но полковник покачал головой:

– Этого недостаточно, – Рауд сделал вид, что задумался. – Бабай-ага… придворный ювелир… он сейчас во дворце?

– Да! Конечно! – сразу понял Бернс.

– Вы знаете, где он?

– Мы его найдем, – пообещал «советник эмира».

Они его нашли. И вытрясли из старика все. Как оказалось, не так давно ювелиру была выдана из сокровищницы целая куча алмазов и рубинов, чтобы сделать ожерелье для очередной любимой наложницы эмира. Шуджи-Шах не скупился, потому что полагал – дальше пределов дворца это ожерелье все равно не уйдет и в конечном итоге вернется в сокровищницу. Судьба распорядилась иначе…

Бабай-ага успел только огранить камни, но вот вставить в оправу – уже нет. Британские офицеры вытрясли из него все, а когда Бернс усомнился, не много ли будет для подкупа, Джон-Ксаверий, ни слова не говоря, ударил сослуживца в челюсть, а затем для верности пнул сапогом в бок уже лежащего. Бабай-ага взирал на все это, дрожа от ужаса и не смея ничего предпринять, – при малейшем сопротивлении жадный англичанин не стал бы церемониться с ювелиром так, как со своим «другом», а просто зарубил бы.

После этого Рауду оставалось только собрать камни в мешочек и бежать обратно к подземному ходу. Лорд успел как раз вовремя.

Как после стало известно, мятежники, ворвавшись во дворец, не причинили вреда эмиру, но британцев, оказавшихся там, вырезали всех до единого. Не избежал этой участи и Бернс, а затем случилась памятная многим трагедия, когда были истреблены 16 тысяч англичан во главе с генералом Эльфинстоном, покинувшие Кабул согласно требованию восставших.

16 тысяч, в том числе женщины и дети, погибли по дороге из Кабула в Джелалабад, беспрестанно подвергаясь нападениям афганцев, лишенные обоза с провиантом и даже ночами вынужденные бодрствовать, ожидая очередного нападения. Многие погибли даже не от пуль или сабель, а от голода и холода. Случайно уцелел один человек – доктор Брайден, добравшийся до Джелалабада почти полумертвым, израненным и измученным.

Полковник Рауд избежал смерти только потому, что выбрался из Кабула задолго до трагического исхода. Ловко притворяясь глухонемым оборванным нищим, он добрался до Джелалабада вполне благополучно, и никто даже представить не мог, что в изодранном, грязном и вонючем халате странствующего нищего зашито целое состояние.

Бриллианты, которые украшали медальон с гербом графа, являлись лишь малой частью тех сокровищ, которые Рауд вывез из Афганистана. Стоимость же медальона Джон-Ксаверий помнил точно лишь потому, что эта сумма была ровно в пятьдесят раз меньше оценочной стоимости всех камней, добытых в Кабуле.

Уэст-Мидленс, Англия,

март 1855 года

– Теперь вы понимаете, что хвастливый мальчишка, махавший тут патентом на прииск в Клондайке, прежде чем отплыл в Америку, никак не надежное хранилище для медальона Элизабет! – седая растрепанная голова графа склеротически затряслась, наводя на мысль, что он не так уж далек от апоплексического удара. – Он… он же наверняка станет показывать свою драгоценность всем и каждому, а воры только и ждут таких хвастунов. Вот где наибольшая угроза потерять навсегда мою память о супруге.

В бесстрастной мясистой физиономии сыщика легко читалось понимание: «Вернуть нужно и дочь, и медальон. Если вернется лишь одно из двух, лорд будет недоволен и может вовсе лишить вознаграждения, оплатив только расходы на путешествие до Крыма и обратно».

– Найдите мне медальон, – повторил лорд Рауд, потянувшись к столу за графином, содержавшим отнюдь не воду. – И найдите мне мою дочь.

Из графина в фужер потекла янтарная струйка ячменного джина.

– Баронет пусть хоть провалится на том месте, где вы его сыщете, – счел нужным пояснить граф. – Мэри непременно будет рядом. Я знаю свою упрямицу. А с ними сыщете и медальон. Верните их домой… – сэр Джон разбавил джин из другого графина и сглотнул дряблым горлом. – Медальон и Мэри, разумеется.

Лорд Рауд утер заслезившийся глаз костяшкой пальца и только теперь, перехватив недовольный взгляд мистера Бамбла, запоздало оправдался.

– Попробуете домашний? Голландцы держат джин в перегонных кубах, а моя печень слишком задубела, чтобы изменять бочке.

На Мачтовом (IV) бастионе,

Севастополь,

март 1855 года

Лейтенант 93-го полка шотландских егерей Рональд Мак-Уолтер чувствовал себя победителем. Каждый шаг по разрушенным ложементам получался тверже и увереннее хотя бы потому, что черные штаны и мундиры русских егерей исчезали в белых дымах передовой батареи противника, вдруг и наконец-то умолкшей, а из-за поваленных тур и каменных руин более не летели исподтишка пули русских горцев[70].

Сами они тут и там виднелись на кучах трупов, приметные ценными в трофейном смысле мягкими сапогами из рыжей свиной кожи щетиной наружу. С одного такие уже стягивал проворный зуав, надеясь заменить свои жамбьеры[71] на шнурках и пряжках.

Эта обыденная сцена больше всего прочего успокоила лейтенанта Мак-Уолтера. «Пожалуй, что и обойдется на этот раз, – приободрился он и прибавил шагу, поспевая за французами. – Право же, не воспользоваться славой победителей, ввиду того, что неприятель под натиском союзников отступил, было бы как-то не по-английски. Так что…»

– Come on, guys! (Пошли, ребята!) – пришпорил он своих горцев, взмахнув палашом, и тут…

Эфес палаша едва не сломал ему пальцев, вывернув их стальной гардой.

На оставшийся обрубок лезвия Мак-Уолтер какую-то долю секунды смотрел с недоумением, а затем – не столько догадавшись, сколько почувствовав – обернулся. Лейтенанту повезло – зуав, стягивавший сапоги с русского горца, получил первую пулю из русского пистолета в лоб, судя по разбрызганным по спине мозгам, а вот лейтенанту, вернее его оружию, досталась вторая, из второго пистолета. Третьего пистолета у варвара в кудлатой бараньей шапке, на счастье Мак-Уолтера, не было, но горец уже невозмутимо заряжал имеющийся, сидя на свалке своих мертвых соотечественников и врагов.

Рональд, лихорадочно разбрасывая кисточки конского волоса, полез в спорран[72] и, выдернув, наконец, из него «перечницу», вскинул эту стальную шестиствольную связку…

NOTA BENE

Стальная перечница…

Кроме всех прочих технических новаций это была и эпоха смены однозарядного оружия личного пользования на многозарядное. Причем конструкция револьвера была отнюдь не единственной версией на тот момент. Оружейники искали и другие решения. Это, например, привело к появлению в Европе еще одного вида многозарядного оружия – так называемых pepper-box («перечниц»).

Пепербоксы представляли собой многоствольный пистолет, у которого стволы были соединены в общий пакет, проворачивающийся на оси на манер того же барабана в револьвере. Из-за этого оружие оказалось излишне тяжелым, однако было надежным и куда более безопасным, чем первые револьверы. В случае одновременного воспламенения всех зарядов стволы просто дружно выплевывали пули, не разбивая рамы и не калеча стрелка. По этой причине пеппербоксы какое-то время были весьма популярны и бытовали в карманах британских офицеров наравне с револьверами Кольта «Нэви» и Адамса, полагавшимися по штату.

* * *

Мгновенье шотландец и русский горец смотрели прямо в глаза друг друга.

В отблесках пламени Мак-Уолтеру показались глаза русского рыжими или впрямь были звериные – рысьи, и от этого по спине прошел легкий озноб. Тем яростней Рональд тиснул пусковой крючок, но самовзвод «перечницы», сам по себе тугой, в разбитых пальцах отозвался такой сильной болью, что лейтенант выронил пистолет и едва успел подхватить его другой рукой. Вновь поднял и замер в дуэльной позе, недоумевая.

Горец смеялся, скаля щербатые зубы. Дуло его пистолета, видимо уже заряженного, смотрело на лейтенанта, но раскачивалось от смеха, и выстрела не следовало.

Рональд на секунду замешкался, пытаясь сообразить причину столь внезапного сумасшествия. И вдруг обнаружил ее у себя чуть ли не под ногами.

Между носками башмаков крутилась на коричневом боку хорошо знакомая по камышовской лавке толстостенная бутылка «Шато» с куцым огрызком искрящегося фитиля в горлышке. В какой-то миг Мак-Уолтеру почудилось, что он видит сквозь болотную зелень стекла свинцовые шарики пуль в пороховой засыпке…

Рональд хотел пнуть бутыль ногой – может, успеет отлететь подальше, прежде чем взорваться, – но именно в тот момент, когда мысок уже коснулся стекла, все вокруг, и в том числе русский горец, пропало в ослепительной вспышке. Смех варвара мгновенно исчез из ушей Мак-Уолтера, заглушенный взрывом.

На IV бастионе

В прорехах плетеных тур, очерчивающих линии ложементов, вновь замелькали длиннополые профили русских шинелей, подсвеченные сзади пожарами тыла, – черные профили, будто тушью рисованные. И половина из них, как убедились уже англичане и французы, были «покойники», вдруг ожившие по сигналу полкового горна, прямо-таки восставшие под трубы Страшного суда.

– Прием, позаимствованный у черноморских пластунов, – отрекомендовал маневр своих гренадер штабс-капитан, вернувшись на траверс бастиона из дыма ложементов. – Как-то видел его на Кавказе. Весьма действенно. Они так с преследователем обходятся, – продолжил он, чуть отдышавшись. – Ежели не могут уйти, скажем, от конников, то падают как бы замертво, а пропустив погоню у себя над головами, вдруг вскакивают и палят вдогонку. Такая, извольте видеть, шлея под хвост.

Капитан первого ранга Раймерс, явившийся на траверс с началом атаки гренадер, одобрительно покивал, не говоря ни слова и только теребя пальцами седой кончик уса, но вдруг спросил:

– Так это, значит, ваше, господин штабс-капитан, самоуправство-с?

– Простите, Пал Сергеич? – непонимающе переспросил командира бастиона майор Шабрин. – О чем это вы сейчас?

– О ваших оригинальных снарядах, – указал перчаткой на горящие ложементы капитан Раймерс, хоть звучные хлопки бутылочных гранат 7-го батальона гренадер там давно уже утихли. – До меня дошел слух, что некий неназвавшийся обер-офицер заявился на склад Петролакиса со своей командой и потребовал от бедного грека слить все вино из бутылок в другую посуду. Заметьте-с, эталонный «Шато Марго», с невероятным трудом доставленный, а не какое-нибудь трактирное пойло!

– Полноте-с! – не вполне искренне удивился майор, по крайней мере выражение снулой щуки на его лице ничуть не изменилось. Как известно – тронь такую, может вдруг и палец оттяпать.

– Именно, – подтвердил капитан первого ранга. – «Шато Марго». Первое место на всемирной «ярмарке Наполеона». Из бутылки с сургучной печатью в корыто.

Илья Ильич слушал господ старших офицеров с самой отвлеченной физиономией, разве что оглаживая чаще обычного стриженые усики. Впрочем, заметил:

– Английские бутылки из-под рома сподручнее: и горлышко пошире – можно и наши пули затолкать, и в сечении овальны – хорошо в ладонь ложатся.

– Так что ж вы тогда англичан не ограбили, – проворчал будто сам себе Раймерс, хоть вслух добавил только: – Но вы тут, конечно, ни при чем?

Штабс-капитан молча и недоуменно пожал плечами.

– Я так и передал жандармам.

– Однако неприятель выглядит весьма сконфуженно, – повернул разговор в другое, менее скользкое русло портупей-прапорщик Лидваль.

– Ну, так они не к приличному вину, а к этой своей полынной настойке приучены-с, – с готовностью подхватил и сам командир бастиона. – Как его, анафему… К абсенту-с. Хоть говорят, злоупотребляя им, можно до падучей, – он осекся, недовольно дернул ус.

Словно иллюстрируя печальные последствия неумеренного потребления абсента или чего похожего, в поле зрения капитана первого ранга показалась фигура, рискованно кренящаяся к луже, залившей все подходы к траверсу.

Впрочем, не без усилия, но лейб-гвардии поручик Соколовский выровнялся-таки и пробороздил лужу уверенным, хоть и мудреным шагом, выказав незнание здешней топографии – то есть, местами зарываясь в бурую топь по колено.

– Ну, хоть в этот раз обойдется без ажиотажа, – вполголоса пробормотал Илья, также заприметив Виктора.

– Как сказать, – угрюмо пробормотал майор Шабрин. – Соколовский отчаян-с, не отнимешь.

– Скорей уж курьезен, – еще тише добавил командир бастиона и, недовольно поморщившись, взял Пустынникова за шинельную пуговицу. – Илья Ильич, голубчик, я вас попрошу-с. Вы уж не знаю, воленс али ноленс, но нынче в приятелях у него. Не сочтите за труд, проследите за поручиком, чтоб не убился сгоряча. А то, не ровен час, поведет людей отнимать и французские позиции.

– Да мне все равно к своим идти, – подавив вздох, козырнул штабс-капитан пальцами к бледному овражку шрама на лбу. – Стало быть, пригляжу.

– Приглядите-с.

– Интересно, – по-балтийски подскакивая на согласных, произнес вслух портупей-прапорщик Лидваль, испытывавший к Виктору, как и ко всем прочим знакомым субалтерн-офицерам, чувство сродни ревности. Впрочем, к Виктору особенно, ведь начни барон карьеру не по гражданскому ведомству, но по военному – поди, уж и превзошел бы нашего салонного героя: – Интересно, как бы господин поручик столь туманным глазом, да вдруг увидел наших покойников, когда те восстали. Шотландские «дамы», как я видел, многие так и стряхнули…

– Струхнули, – привычно поправил немца майор Шабрин.

* * *

Мак-Уолтер, пожалуй, и впрямь мог разделить мистический ужас прочих своих «дам из ада»[73], когда тут и там, почти у их ног, встрепенулись некоторые из мертвых тел. Мало кто заметил, откуда вдруг в зачищенных ложементах взялись русские, а кто заметил – не сразу сообразил. Ладно, когда один раненый на куче тел вдруг зашевелится – ежели не потянется к ружью, так и обойдется без вразумляющего обуха приклада. Но когда то тут, то там одновременно, словно в канун Дня всех святых, когда чего только не привидится.

Его товарищ, сержант Мак-Донован даже подпрыгнул, увидев, как один из «мертвецов» отшвырнул окровавленную ногу, подымаясь, надо понимать, на запасной и вынимая из-за пазухи шинели пузатую бутылку. Ее узкое горлышко, заткнутое тряпкой, чудесно исцеленный «инвалид» воспламенил чуть ли не взглядом. Как? Мак-Донован не стал тратить время на разгадку фокуса, а припустил, не глядя, подальше от этого ужаса.

С этими снарядами и французы, и англичане уже были знакомы. Так что время, потраченное на изумление, потрачено было бездарно. Куда умнее было сразу упасть ничком, пряча лица и руки – все, что могло пострадать от свистящих стекол, вспарывавших человеческую плоть да и кожаные кивера, если подле.

Но ничего этого лейтенант Рональд Мак-Уолтер уже не видел, опрокинувшись, словно в заранее приуготовленную могилу, в мелкий окоп-сапу. Русская самодельная граната, разорвавшаяся перед ним, не только сорвала красный мундир и килт тартана «Government»[74], но и душу баронета, казалось, выбросила вон из тела, отправив в Британию.

По дороге к туманным берегам эта душа разминулась с душой мистера Бамбла, служащего муниципального лондонского суда, «охотника с Боу-стрит», предтечи британского уголовного сыска. Души даже не переглянулись – слишком разные у них были заботы.

Первая, ужасаясь нового своего положения, вглядывалась в серую дымку над утренним морем и желала долететь до самого Уэст-Мидленса, а другая уютно помещалась в двухстах фунтах живого веса мистера Бамбла и только недавно очнулась от дремы.

Свои двести аптекарских фунтов к этому времени он уже поместил ближе к трапу на палубе почтового клипера «Fish Forage», входившего в Балаклавскую бухту.

Вслед за баронетом Мак-Уолтером, вслед за посланными к нему бриллиантами афганского эмира на крышке медальона и вслед за истосковавшейся по жениху леди Рауд, четвертым, что, конечно, закономерно, в Крым явился исправник Лондонского суда.

NOTA BENE

City of Balaclava (Балаклава)

Что всегда умел английский джентльмен, в какой бы уголок колониальной империи ни забросила его судьба, так это «устранять препятствия к достижению комфорта». Тем джентльмены были заняты преимущественно даже во время войны – опять-таки не наше, а собственно английское определение. Это предмет гордости британского духа – чего уж там!

Стоит ли удивляться, что личный обоз командира дивизии герцога Кембриджского состоял почти из 20 повозок, многие офицеры привезли с собой гунтеров и лошадей, предназначенных для охоты, а командующий злосчастной бригадой легкой кавалерии лорд Кардиган поставил на якорь в Балаклавской бухте собственную роскошную яхту. На которой и жил, подавая пример стоицизма подчиненным, остававшимся в палатках на ветру и снегу, – болтанка, знаете ли, вода из ванной расплескивается.

Справедливости ради надо отметить, что трудности на пути к комфорту англичане в Крыму преодолевали незаурядные.

– В кармане золото, а фешенебельности никакой, – жаловался Daily News один из гвардейских офицеров.

Балаклава 1854 года и 1855-го – это, по сути, два разных городка, хоть и тождественные географически. Если последний с весны 1855 года напоминал Тейлору[75] бесконечную сельскую ярмарку, а французскому протестантскому священнику Максу Рейхарду маленький английский порт, где все аккуратно и вместительно, то еще в декабре 1854 года Изабелла Дуберли, сопровождавшая своего мужа, офицера 8-го гусарского полка, в Крым, писала:

«Если кто-нибудь когда-нибудь захочет создать „модель Балаклавы“ в Англии, я подскажу ему необходимые ингредиенты.

Возьмите деревню невообразимо грязных разрушенных домов и лачуг; позвольте дождю поливать их до тех пор, пока вся деревня не превратится в болото глубиной вам по щиколотку. Поймайте примерно тысячу больных чумой турок и без разбора набейте ими дома. Убивайте примерно по 100 человек в день и хороните их, едва присыпав землей, по сути оставляя их гнить, и заботьтесь о том, чтобы этот поток не прекращался. На берег пригоните всех истощенных пони и измученных верблюдов и оставьте их умирать от голода. Это произойдет примерно через три дня, и вскоре они начнут разлагаться, издавая нужный запах. Соберите везде отходы от забитого скота, привезенного на судах, которые обломками кораблекрушений покрывают поверхность воды вместе с человеческими телами, целыми или частями, – размешайте все это в узкой бухте, и вы получите сносную имитацию реальной Балаклавы.

Если это недостаточно впечатляюще, дайте указание нескольким мужчинам сидеть и курить на пороховых бочках, выгруженных на набережной, – я сама видела сегодня, как это делали двое на Артиллерийской пристани»[76].

* * *

Но так было еще зимой, до скандала в парламенте. Теперь же мистер Бамбл увидел более «цивилизованную» Балаклаву. К зданию комендатуры, представлявшему собой диковатую помесь татарской глинобитной лачуги и деревянной английской усадьбы, он шел с грумом – хромым Али, пристроившим своего облезлого верблюда к нехитрому бизнесу носильщика.

Шли вполне приличной грунтовкой, трамбованной гравием, мимо пахнущих свежим распилом домиков когда барачной архитектуры, а когда типично колониальной – точно игрушечные модели салунов, магазинов, лавок и самых разнообразных контор. От Telegraph office с расписанием судов, прибывающих из Англии, до James amp; Jameson – advocate amp; notary, должно быть, для предусмотрительных джентльменов, желающих составить завещание перед дежурством в траншее.

На нежарком пока солнечном припеке на пороге винной лавки Krokford & K (виноторговцы с улицы Св. Георга) грелись собаки, возглавляемые осиротевшим терьером полковника Смайэля. Толпа оборванных турок с религиозным благоговением наблюдала работу паровой лесопилки, а в довершение картины, ничуть не пугаясь грохота и шипения работающего механизма, всюду бродили куры.

– Если снесет яйцо у вас в палатке или на подушке – яйцо по праву принадлежит вам, – неожиданно сносно заметил по-английски Али, видимо, только это и посчитавший необходимой информацией для приезжего, и притянул флегматичную морду верблюда к земле перед крыльцом комендатуры – перед вторым крыльцом, ведущим в пристройку-мазанку со странной вывеской: Registration of tourists – Регистрация туристов.

Зевак из Англии, обретавшихся на судах в Балаклавской бухте ночью и рассеянных по городу днем, было предостаточно.

– Вы прибыли по делу. Чтобы повидать баронета Мак-Уолтера? И только? – с сомнением повертел в пальцах отношение лондонского мирового судьи комендантский секретарь.

– Боюсь, что так, – иронически дернул мистер Бамбл уголками усов, отращенных специально для крымского турне на военный манер – с завитками кверху.

– Была охота в такую даль посылать живую депешу, – с надменной гримасой пожал плечами лейтенант. – Когда между Крымом и Лондоном давно работает телеграф[77]. Впрочем, как вам угодно…

Сержант, подхватившийся со ступеней комендатуры провести вновь прибывшего в гостиницу, был куда любезнее:

– В компанию военных у нас принимают далеко не сразу и далеко не всех. Каста, знаете ли. Взять вот, к примеру, лейтенанта Гиппиуса, – провели они взглядом всадника в черном драгунском мундире на белом арабском скакуне, прогрохотавшего по дощатому тротуару, полоша кур. – Носится с утра до вечера на своем арабе, – доносил старый сержант на всех встречных и поперечных, ничуть не смущаясь ни армейской, ни сословной субординацией и таща баулы судебного пристава в подмышках. – В полку не появляется, если только за ним не пришлют нарочно, и тем не менее в каждом офицерском собрании чуть ли не гвоздь программы. Скачки…[78] – пояснил он на слегка недоуменный взгляд Бамбла. – Сэр Гиппиус в этом деле непревзойден.

– Хороший наездник?

– Игрок, – фыркнул старый сержант. – И не такой уж хороший. Но тут полно и цивильных, сэр, – подтвердил он наблюдение «охотника с Боу-стрит», отметившего еще в портовой сутолоке, что количество куцых гражданских цилиндров едва ли не превышает тут количество киверов и широкополых матросских шляп с лентами.

– Найдутся и такие, что вам по чину. Думается, торговцы, которых тут больше, чем бобов в мешке, вас вряд ли заинтересуют, – все как-то больше дилеры, полагающие себя столичными денди в провинции. Но взять, например, мистера Толкиена с оптического телеграфа – если вы, конечно, любопытны до штабных сплетен, хоть я и не понимаю, что можно подслушать на этой мельнице.

Старик махнул запущенной бородой через эполет на замысловатую конфигурацию досок с медными блестками керосиновых фонарей, выглядывающую из-за черепичных крыш[79], чтоб посылать сигналы в Георгиевский монастырь. – Он хоть и пионер[80], но никогда не видел его в форме. Инженеры паровозного депо Мэртона тоже весьма образованные люди… – продолжил словоохотливый сержант подбор в общество мистера Бамбла.

Похоже, он вознамерился не пропустить ни одного интеллигента, включая милейшего гримера-гробовщика из лондонской конторы Royal Standard:

– Некоторые офицеры предпочитают предстать перед родственниками в приличном виде, если повезет остаться с головой.

И закончил подбор несколько неожиданно:

– Вот только не советую вам мистера Фэнтона. Он правительственный фотограф и наверняка колдун.

И это несмотря на то, что последние его слова едва не заглушил грохот изящного локомотива, который даже египетские ветераны Омара-паши не считали уже Шайтан-Арбой. А вот магический талант мистера Фэнтона останавливать время и запечатывать человеческую душу в стеклянной пластине, извольте – смущал просвещенные души.

Севастополь,

март 1855 года,

IV бастион

Утро погнало над руинами ложементов белесую перевязь тумана, позолоченного солнцем, холодным, как медный маятник в остановившихся часах. Часах, отмерявших ход истории во вселенной, но сломленных в суматохе ее временных и бесцеремонных гостей. По крайней мере, так казалось. Ибо красный диск все никак не мог вырваться из утренних вихрей, казавшихся продолжением ночных пороховых дымов.

По итогу сражения поле боя большей частью стало ничейной землей между второй русской дистанцией и второй французской параллелью. Землей, вновь вспаханной ядрами, засеянной костями и щедро политой человеческой кровью; землей, вновь урезанной на картах в штабах по ту и другую ее сторону.

Ложементы отстояли, но и неприятель далее оврага не отступил – даже слышны были заплутавшие в тумане протяжные команды на чужом языке, казавшиеся неакадемическим исполнением какой-то иностранной оперы, под диковатый аккомпанемент железного лязга кирок и деревянный скрип тачек и телег.

– Скоро семь, пора бы уже французу и напиться этой своей алжирской бурды… – проворчал Павел Сергеевич, зевнув в кулак со смятой белой перчаткой.

– Может, сами начнем? – вопросительно поднял седую бровь адъютант его.

– Упаси боже, – отмахнулся той же перчаткой капитан первого ранга Раймерс. – Француз еще ладно, но англичане хоть и откушали уже первого чаю ни свет ни заря, но такие любители до церемоний. Нет-с. Никакой охоты до реверансов. Пусть уж сами-с…

– Так и есть, – хмыкнув, подтвердил мичман, передавая командиру бастиона складную трубу. – Сами и пожаловали.

NOTA BENE

«Последняя галантная» война

Едва ли это можно было сравнить с подмосковным Тарутино 1812 года, где в вынужденном бездействии противостояли французская и русская армии и офицеры обеих сторон встречались на осенних лужайках погреться у русских самоваров французским вином. Свирепость позиционных схваток под Севастополем отмечали все современники, и тем не менее в минуты перемирия, необходимого для уборки тел – иначе засмердело бы всю округу, – ситуация изменялась. Стоило только воткнуть в землю штык – сцены, подобные тарутинским, были обыкновенны, да и 1812 год не вывел из моды французский язык, чему подражали и выходцы из низших сословий.

Должно быть, поэтому все исследователи и ветераны в один голос называли Восточную войну «последней галантной». Личность пленного была неприкосновенной, личность раненого врага – так же, а лютость боя полем боя же и ограничивалась.

Союзники, к слову, в течение всей войны и после нее не переставали с теплым чувством (иногда прямо-таки с восторгом) вспоминать, с какими «благородством и трогательностью, столь характерной для русских», относились те к беспомощному врагу, писал Базанкур.

Даже англичане, как, например, лейтенант Джордж Пирд, участник битвы под Альмой, отмечали: «Раненым русским англичане предлагали воду, бисквиты и даже одалживали свои трубки. Иногда, впрочем, эти любезности были предлагаемы людям, которые хоть и находились в смертных муках, но отказывались, мрачно качая головой. Это были опасные люди! (Dangerous people!)». И все-таки просвещение еще не успело размыть общечеловеческой морали, как это случилось уже в недалеком будущем.

* * *

Движение от французских позиций заметил и штабс-капитан Пустынников, глянув в сторону неприятеля поверх кружки с травяным чаем.

– А зря отказываетесь, – повторил он, отступив от канатного щита в пушечном дворике и грея пальцы на простой оловянной кружке из солдатского ранца. – При вашей болезни это народное средство было бы просто незаменимо.

Он снова предложил закопченную кружку поручику, страдальчески тискающему ладонями виски с заметно бьющимися жилками.

– Разве что на голову вылить, – простонал Соколовский, с сомнением глянул на рыжеватую бурду, отдающую полынью. – Верно лечебная?

– Не сомневайтесь, – подтвердил Илья, отхлебывая из мятой кружки с гримасой блаженства. – Бальзам. Головную боль снимает, как рука матушки.

– Что ж, пожалуй, – протянул поручик похмельно дрожащие руки.

– Угощайтесь, – отдал кружку штабс-капитан, утирая испарину на усах. – Правда, без сахара и мяты горчит, но верное средство унять кровяное биение.

– Мята, – проворчал Соколовский. – Где они вообще умудрились молодой травы нарвать, когда ее и кони еще не видали?

– А кто сказал, что молодой? – рассеянно пожал плечами Пустынников, куда более занятый происходящим внизу движением. – В том году еще матрасы набили полынью, чтобы блохи не селились. Теперь вот в ход пошло. Такая, понимаешь, каша из топора.

Поручик шумно закашлялся.

– Я же говорил, проберет, – одобрительно кивнул Пустынников, запахивая полы шинели. – Пойду, гляну на делегацию.

Он вышел на дощатый помост для штуцерников, опасно скрипевший под толпами пехотинцев Тобольского полка, привлеченных не совсем обычным зрелищем.

Пожалуй, сама по себе страшная картина побоища мало развлекала сибиряков, вновь сменивших украинцев. То ли в силу врожденной степенности, то ли принимая ночной бой за нечто заурядное, они не лезли поверх голов друг друга, не вскрикивали, увидав в грудах мертвых тел кого-то из знакомых, рассуждая о смертельной жниве с обстоятельностью рядовых ее пахарей. И то правда, мало им, что ли, в котел такой горячей каши подано? Но вот парламентарии с той стороны – это, и впрямь, было занятно…

Впереди, в обычной «крымской» шинели, отличной разве что шерстяными алыми эполетами, усердствовал горнист, выдувая утреннюю сырость из трубы с трехцветным французским шнуром. Подле пристроился британский энсим[81] в одном красном мундире, но с номерным флажком полка легкой пехоты. Не со знаменем же полка, в самом деле, идти подбирать выбитые зубы. И следом не шел, но шествовал…

– Ишь, «каков скосырь выехал»[82], истинно пава, однако…

– А рази ты хуже, как в кабак с целковым идешь? Тоже птица важная, хоть шапки ломи.

– А из кабака как выкинут, так и истинно павлин выступат…

– Ажно на хвост падат.

Обменялись мнением тобольцы как бы между прочим, деля с большим вниманием скудные щепоти махорки.

– Только перьев на башке не хватат, как у ентого.

«Этим», надо понимать, был пожилой английский майор, подтвердивший верность британцев церемонии, то есть явившийся в парадной шляпе бикорне[83] – двууголке – этаком черном варенике с султаном белых обвислых перьев, кланявшихся еще, должно быть, Веллингтону. В сопровождении энсима с флажком он вышел на авансцену театра боевых действий, установив ногу на кстати подвернувшееся ядро – точно на поле Ватерлоо поутру после сражения.

Несмотря на иней, еще искрившийся на чугунном боку ядра, на майоре был только красный мундир, густо расшитый золотыми галунами. Впрочем, в другой руке флажкового, не занятой полковым фетишем, наготове была полушубок, по которому радикулитная спина майора очевидно скучала – он то и дело крупно вздрагивал, но только невозмутимо подкручивал поочередно пышные седые усы и белые локоны на скулах.

Вероятно, майор освящал делегацию наивысшим званием среди депутатов – званием, которое, впрочем, все еще можно было приобрести и за деньги, а не только за полководческие таланты. На его фоне, более причастный к грозным событиям ночи, шотландский лейтенант казался вовсе неприметным, выделяясь только укороченными фалдами мундира, кивером вместо шляпы (впрочем, не полагавшейся ему и во времена оны) да неотъемлемым шотландским спорраном – набедренным кошелем, болтавшимся теперь между колен заурядных синих штанов, подшитых в шагу кожей. Однако и он демонстративно недоумевал – дескать, откуда вдруг на поле боя столько лохмотьев в знакомую до боли, черно-синюю клетку?

Как повелось уже на этой странной войне – факт поражения или победы оставался открытым вопросом точки зрения.

City of Balaclava (Балаклава)

Предмет своих розысков, вернее, один из предметов – леди Марию-Лукрецию Рауд – «бегун с Боу-стрит», судебный исполнитель Альберт Бамбл нашел довольно просто.

Припомнив, что юная леди Рауд в прощальной записке к отцу писала нечто такое сумбурное и восторженное о подвиге мисс Найтингейл, офицер Бамбл первым делом отправился в тыловой госпиталь.

Собственно, это был уже эвакуационный пункт. Отсюда калек и серьезно больных, на возвращение которых в строй, по крайней мере в ближайшее время, надеяться не приходилось, отправляли в Турцию. Тут же прибывающие туристы могли при желании увидеть и страдальческую гримасу войны, а не только ее бравурный парадный портрет.

Впрочем, желающих было немного. Достаточно было столкнуться с Мехмедом, выносящим в медном тазу отпиленную ногу из операторской, а также услышать вопли недавнего хозяина ноги.

Тут же большей частью обретались и последовательницы мисс Найтингейл, хоть головной госпиталь, что вблизи штаб-квартиры Раглана, тоже никак нельзя было сравнить ни с одним полевым лазаретом – никакая бомба не долетит.

О Мэри-Лукреции тут слыхали. Наведывалась каждый день с момента прибытия в Балаклаву, все спрашивала какого-то лейтенанта из числа шотландских «амазонок», но в помощницы пока не набивалась особо.

– Хоть на Мехмеда и отреагировала вполне достойно, – кивнул сержант-фельдшер на старого турка в изодранном мундире, как обычно, пудрившего хлоркой кровавое месиво в яме на заднем дворе.

– Всех почти девиц поначалу выворачивало, – продолжил фельдшер, скручивая цигарку на турецкий манер из обрывка The Times. – Глянут только мельком в чан с бинтами из перевязочной и… barbecue… – протяжно выговорил он, довольно похоже иллюстрируя рвотный рефлекс. – А вот леди Рауд вашей как будто и не до того было. Очень уж ее занимала судьба того лейтенанта, имени не припомню…

– Мак-Уолтер? – подсказал офицер Бамбл.

– Точно, – кивнул сержант и, глянув на мистера Бамбла с крыльца операторской снизу вверх, многозначительно поскребся в основании нехитрого плетения полуседой косы. – Я его почему, собственно, запомнил… – начал было сержант, но вдруг стал припоминать, что он там, собственно, запомнил, мучительно наморщив лоб и беззвучно зашевелил губами.

– Почему? – поторопил его мистер Бамбл и тут же, спохватившись, подкрепил свою поспешность шиллингом – дескать, и еще три пенса в придачу, если догоним призрака.

– Потому что лейтенант Мак-Уолтер служит в 93-м егерском шотландском полку! – с драматическим надрывом возвестил сержант-фельдшер, как если бы открыл Бамблу код Апокалипсиса.

Сыщик даже не ответил ничего, а задохнулся от жалости к судьбе шиллинга, так глупо попавшего в нечистые руки, поэтому сержант, заметив разочарование собеседника, поспешно добавил все, что знал, дабы доказать, что деньги отработал честно:

– А этой ночью 93-й полк участвовал в ночной вылазке. Не слишком счастливой, надо сказать. Сэра Мак-Уолтера не было в числе вернувшихся из боя. Не было и среди раненых.

– Попал в плен? – наморщился Бамбл. Дело усложнялось. «Не иначе как придется клеить бороду, мазать туфли дегтем и отправляться в русский тыл», – подумал он, но фельдшер вдруг дал обнадеживающие сведения:

– Или во французский госпиталь. Он гораздо ближе к месту сражения. Кстати, наутро было назначено перемирие, чтобы убрать трупы, и всех, кто дожил до утра наверняка отправили к лягушатникам. Так что единственный шанс, что лейтенант не попал в лапы русских…

– Он попал в лягушачьи лапки, – мистер Бамбл задумчиво потер подбородок, уже заскрипевший щетиной. – Так же могла подумать и леди Мэри…

– И подумала, – после секундного раздумья, но бесплатно подтвердил сержант, наконец, подкуривая цигарку. – Сам видел. Уселась прямо на пороховые бочки и покатила на параллель.

Мистер Бамбл обернулся на щебенчатый тракт железной дороги, прочертившей рыжий сухостой в сторону Сапун-горы.

Сыщик даже не стал переспрашивать, где нашла Мэри пороховую бочку, чтобы докатить на ней до осадной линии, только вопросительно глянул на фельдшера. Тот многозначительно поглядел на огонек отломленной спички и кивнул, подтверждая догадку мистера Бамбла.

– Храбрая девушка. Конечно, на главной квартире кровь проливают в основном клопы, и то не свою, но кто знает? Мне показалось, что мисс Мэри не остановится даже перед тем, чтоб осмотреть поле боя.

Собственно, так оно и вышло.

Английская железная дорога,

французский госпиталь

Появление во французском госпитале юной англичанки пробудило галантность здешнего персонала, изрядно зачерствевшего от своей почти мясницкой работы. Может, потому так долго выясняли, нет ли среди их подопечных хоть одного нового англичанина. Выясняли старательно, пусть и права оказалась вивандьерка, которая, ревниво осмотрев ротонду Мэри, отороченную белым мехом и кружевами, с ходу заявила: дескать, таких тут нет.

– Je ne le pense pas[84], – возразила Мэри, поэтому мосье доктора продолжали выяснять, а когда сомнений в правоте вивандьерки не осталось, утешали девушку с печальными серыми глазами, угощали алжирским кофе в армейской фаянсовой кружке и вслух завидовали ее жениху, как бы незавидна ни была его судьба. В ответ леди Мэри одаривала каждого растерянной глухонемой улыбкой, пока, наконец, к щитовому флигелю дирекции, одновременно являвшемуся жилищем начальника госпиталя, не проскакал, разбрызгивая лужи, телеграфист из английского лагеря – сержант в пехотном красном мундире. Минутой позже появился на пороге грузный, сумрачный старик с видом человека, плохо выспавшегося в компании клопов.

– Перемирие началось, – почесываясь под мыском жилета на ватной подкладке и с явной неохотой возвышая голос, сообщил начальник. – Скоро будут повозки. Изабель, соберите ваших дам и готовьте перевязочные материалы. Боюсь, что перепадет забот и на нашу долю.

– Qu'est-ce que c'est? – торопливо выговорила Мэри одну из немногих заученных ею вполне фраз.

– Это значит, мадемуазель, – с готовностью принялся объяснять молодой хирург, ничуть не смущаясь своего косоглазия, придающего поистине демонический вид, – что английская и наша депутации уже в ложементах Мачтового бастиона, где ночью сражался ваш жених, и теперь там подбирают павших воинов, а если кто остался жив, то вскорости будут здесь. Мадемуазель, мадемуазель, погодите! Клянусь, это не займет много времени! Скоро и так все будет известно.

IV бастион,

ложементы

Французская часть делегации сводила драматические мины и позы британцев на нет. Капитан, возглавлявший парламентариев, был живчик, точно гасконец, любопытен и доброжелателен, как будто только что выскочил из-за стола встречать гостей, о которых много наслышан, но видеть до сих пор не доводилось, и разве что позабыл прихватить бутылку бургундского – о чем шумно сетовал английскому майору. Тот окатывал его в ответ холодной ухой рыбьего взгляда, но кивал учтиво, как воспитанный в светском тоне глухонемой.

Из всего этого Илья сделал вывод, что француз не так прост, как кажется. В черной шинели капитана морской пехоты, замызганной по самый хлястик, он не очень походил на парламентера из ближних апрошей и скорее напоминал адъютанта, соскучившегося от штабной сутолоки и ищущего приключений для последующего пересказа в светском салоне или в офицерском собрании. А может, это даже был добровольный корреспондент парижской Le Petit Journal?[85]

Француза выдавал зеленый длиннополый мундир, видный в запахе «крымской» шинели, – вполне нейтральный, без видимых знаков различия. Штаны были красные, а не черные, как полагается морскому пехотинцу, но более всего бросалось в глаза свежее и тщательное, до сиза, бритье – довольно редкое явление для европейцев в этой войне.

Как в сравнении с нашими армейцами, союзники все больше напоминали сборище извозчиков – все бороды, запущенные бакенбарды, локоны на плечах. Так что, вряд ли нынешний француз являлся кормильцем окопной вши. Вот штабного клопа-кровопийцы – еще ладно.

Впрочем, перехватив оценивающий взгляд Пустынникова, француз и не подумал скрывать:

– Капитан Филипп Шарле[86], состою при штабе генерала Канробера, – представился он так, что оставил место для каких угодно домыслов. Всяких должностей бывает при штабе, но чтобы просто «состоять»?

Заметив вопросительную гримасу Ильи, смявшую синеватую бороздку шрама над бровью, добавил иронически:

– Боюсь, что буду в затруднении сказать вам, чей я там адъютант, но и на посылках не бегаю. Кажется, генерал полагает меня своим хроникером, хоть и не пробует заглянуть через плечо, что я там пишу. Впрочем, он и вовсе не охотник до чтения, солдат до мозга костей.

NOTA BENE

«Lettres de Crimee»[87]

Письма капитана Боше

«Сегодня было перемирие на пару часов, чтобы похоронить мертвых. Насчитали по меньшей мере шестьсот трупов. Офицеры и унтер-офицеры войск, участвовавших в бою с обеих сторон, идут с людьми в наряде опознавать трупы и приказывают относить своих. Это грустное зрелище. Эти жертвы войны большей частью страшно изуродованы; часто у них почти отсутствует голова, рука или нога. Какие впечатления у тех, кто видел их накануне полными жизни! В течение этой грустной церемонии французские и русские офицеры, которые здесь в достаточно большом количестве, наконец приблизились и обменялись словами вежливости, крепко пожимая друг другу руки. С обеих сторон желали конца войны, которая вновь знакомила две армии, довольно-таки симпатичные одна другой», – из писем Шарля Боше…

Таковыми были настроения начала весны 1855 года.

Настроения начала новой жизни, и последнее слово было тут первым – жизнь. Предчувствия мира. Русские и неприятельские офицеры обменивались комплиментами мужеству, благодарили обоюдно за милосердное отношение к пленным, как если бы до подписания мира оставались считаные дни. И это были не вовсе беспочвенные ожидания, но об этом позже.

Пока же отметим, что и нижние чины, по воспоминаниям современников, не отставали от господ офицеров в приязни и общительности:

«Наш секрет на рассвете воскресенья ворвался в траншеи неприятеля. Несколько французов заколоты на месте, несколько ранены, сколько-то взято в плен. Я видел двух из них, которых вели на гауптвахту. Один – пожилой мужчина, другой – безбородый юноша. Первый шел молча и угрюмо, второй – под руку с взявшим его в плен матросом. Пленник и пленивший поменялись шапками и дружески беседовали между собой. Один говорил по-французски, другой – по-русски. Как они понимали один другого – ума не приложу».

* * *

– Готов поклясться, они понимают друг друга! – воскликнул Филипп, сторонясь носилок с раненым, чей стонущий обрубок под рваной «крымской» шинелью уносили к французской санитарной повозке.

Раненого несли двое фузилеров и с ними пара русских пехотинцев. Последние, не раздумывая, подхватили залитые кровью носилки, когда французы с трудом выбирались из воронки. И действительно – чего, бывает, и на плацу не сразу добьешься – едва обменявшись выразительными гримасами, французы и русские «взяли ногу», чтобы не трясти носилки и не усугублять мук страдальца.

– Смех и плач на всех языках одинаковы, – повел плечами Илья.

– Да-да… – провожая восторженным взглядом товарищей по несчастью, капитан Шарле, в силу привычки, дернул рукой к внутреннему карману, за записной книжкой.

Сентенция была не самой блистательной, но в устах русского? Как раз в Journal des Debats[88].

Правда, английский энсим – су-лейтенант во французской аналогии – ангажируя капитану Шарле мосье Пустынникова, обещал много большего с полчаса назад, когда неприметно дернул за рукав шинели:

– Рекомендую вам пообщаться вон с тем русским, со шрамом, – он деликатно кивнул вполоборота в сторону штабс-капитана.

– Да? А что с ним не так? – выглянул Шарле из-за эполета энсима.

– Я знаю, вы писатель, – попробовал объяснить тот с извиняющейся улыбкой – мол, так уж получилось, видел вас с пером за ухом. – И этот русский, готов поклясться, из ваших, сочинитель.

– С чего вы взяли? – заинтригованно приподнялся француз на носках, чтоб видеть лучше.

– Не знаю, как будет с вами, но по-английски от него несло Шекспиром за милю.

– Это как? – непонимающе поморщился Филипп.

Англичанин начал цитировать:

– Вот уж, должно быть, умилен был… старый лев короны… когда его питомцы, молодые львята… дразнили русского медведя… в его берлоге земляной… А тот проснулся – незадача… Вот почти дословно, так он заявил майору.

– И что майор?

– Не понял ни черта, но челюсти не подобрал доселе.

Похоже, энсим и сам был грешен рифмоплетством, поскольку хрестоматийный шекспировский размер подхватил без запинки. Впрочем…

– К тому ж, хоть связи нет в его словах, в них нет безумья… – попотчевал англичанин и полной гамлетовской цитатой.

Но нет. Ни современным пафосом Гюго, ни архаическим сарказмом Мольера речь русского не блистала. Говорил, правда, чуть старомодно, как, впрочем, и большинство русских офицеров, заставших в родительских домах еще гувернеров-шаромыжников. И говорил редко, впрочем, как поспевал за самим Филиппом, но интересно, хоть стенографируй.

– Говорите, накануне вторжения у вас не было ни одной практической карты Крыма? – хмыкнул он на жалобы Шарле, что никто во французском штабе толком не представлял себе ни Крыма вообще, ни где эта terra incognita. – Можете утешиться. Карт не было и у светлейшего князя, пока из Петербурга не были высланы гравюры еще суворовских времен. Правда, мы дома, а потому знаем, где пень, где колода. Но вам как отправляться этак наобум? То-то я смотрю, один из английских перебежчиков, еще менее сведущий в географии, чем наши полководцы, на полном серьезе удивлялся, что здешние медведи так и не побелели за зиму.

– Это верно, после минувшей зимы сам думал, что севернее этой страны могут быть только полярные льды, – поежился Филипп, удерживаясь от соблазна накинуть поверх кепи капюшон.

Непринужденно взяв капитана под руку, француз волок его то в одну, то в другую сторону, как если бы они прогуливались по эспланаде, а не по руинам, усеянным трупами, на которые часто смотреть было тошно и с самым крепким желудком.

– Что ж, – попробовал приободрить зябнущего мосье Илья. – Не обещаю вам жары, как в Алжире, – от цепкого взгляда Пустынникова не ускользнула ременная пряжка в ориентальном стиле, обычная для стрелков Иностранного легиона, а также желтоватая пигментация как бы неравномерного загара на бледной физиономии, то есть явное свидетельство о малярии и африканских страницах биографии, – но, уверяю вас, скоро тут будет ничуть не хуже, чем в Ницце.

– Вы бывали в Ницце? – оживился француз. – То-то я смотрю, ваш акцент не отдает школярством как, pardon, у большинства ваших офицеров. Чувствуется литературный тон. Им отличаются те русские туристы, что подолгу зевают у «Джоконды», а не на козлах купален.

– Нынче в армии мало дворян, воспитанных гувернантками, – уклонился Илья от прямого ответа. – Все больше кантонисты. Впрочем, публика еще менее начитанная.

– Кант? – тотчас подхватил любознательный Шарле. – Qu’est-ce que c’est «кантонист»? От Эманюэля Канта?

– От немецкого Kantonist[89], – хмыкнул Илья. – Солдатский сын, прикрепленный от рождения к военному ведомству.

Пустынников запнулся, заметив сочувственную мину мосье: «А ведь, и впрямь, крепостной. Даром что не к сохе, а к ружью прикрепленный», – поэтому закончил, испытывая неприятное чувство напрасных оправданий:

– Но они сразу определяются в военное училище и редко остаются в нижних чинах. При покойном императоре им вообще стало легче выслужиться. При нем и офицерских вакансий стало больше.

– Увы, такие потери! – горестно поддакнул Боше, истолковав недосказанное по-своему.

Вообще-то штабс-капитан имел в виду, что дисциплина, возвращенная Николаем I в армию, пришлась не по душе большей части дворянства, привыкшего смотреть на полк как на дворню, а на свои обязанности так и вовсе не обращать внимания. Дворяне стали уходить со службы. Но он не стал настаивать. Поддакнул:

– То старших выключат иных. Иные, смотришь, перебиты…[90]

– Случайное солдатское счастье, – вздохнул и Филипп. – Идешь позади командира в атаку, вдруг – бах!

Шум падения и яростное чертыханье, словно закулисный эффект пьесы, раздались позади, прервав француза.

– И вот уже ты командир… – рассеянно закончил Шарле, озадаченный шумом.

Обернулись.

Словно иллюстрируя его слова, край неприметного окопа, который они запросто перескочили только что, продолжал осыпаться, указывая след пропавшего.

* * *

Лейб-гвардии поручика Соколовского.

Он стоял на четвереньках на дне сапы[91], со злобным отвращением наблюдая, как его белые перчатки – нарочно для парадного случая держал во внутреннем кармане шинели – напитываются бурой влагой. Ухнул Виктор в неприметный подкоп, заглядевшись, как пресловутый буриданов осел на два стога сразу, а то и на три, не зная, какому отдать предпочтение.

Во-первых, загляделся он на компанию британского майора, к которой присоединились Раймерс с адъютантом и вездесущим бароном Лидвалем, а также зуавский лейтенант, не менее колоритный, чем его подчиненные, – в короткой «тунике» с «венгерскими» узлами золоченого шнура на рукавах и на краповом кепи.

Во-вторых, на разумную суматоху Крестовоздвиженских сестер у госпитального фургона, похожих в своих коричневых платьях с пелеринами и белых фартуках на стайку белогрудых птиц, а в их по-монашески глухих платках, – знал поручик наверное – можно встретить личика премиленькие, сколь бы скорбно иль строго ни сводили они бровки.

И далее прочих выглядывал Виктор парочку обер-офицеров – французского с бахромчатыми эполетами и Пустынникова с более практичными погонами, рангом чуть ниже. Их беседа даже отсюда казалась гораздо более оживленной и захватывающей, чем официоз. По крайней мере, француз махал руками, как на рынке, Илья Ильич посмеивался в стоячий воротник, так что в их товариществе пришлось бы кстати остроумие Виктора; а его тонкие замечания наверняка попали бы в офицерское собрание при штабе союзников, если не на страницы парижских газет.

Именно на подготовительной фразе «Mais c’est ridicule…[92] – ведь еще вечером мы могли познакомиться в гораздо более теплом и уютном месте, скажем, на небесах» – он и оступился в поясную траншею подкопа, взметнув взрыв рыжих брызг и беспардонного хохота солдат – как своих, так и неприятеля.

Впрочем, свое быдло заткнулось сразу же, памятуя, что белой перчаткой можно и в зубы. А вражье не стало дожидаться, пока его призовут к галантности таким же в точности манером. Рукоприкладством не брезговали ни в одной из действующих армий, нигде ни в большей или в меньшей степени, разве что английские офицеры дрались чаще всех прочих, а турок лупили все, кому не лень, пока те не перебегали к «гяурам». Как ни странно, исконные враги были куда великодушнее новых союзников…

Но всего обиднее было, – а ведь ради них только и воскрес из похмельного забытья, – слышать, как хихикнула в кулачок одна из барышень Крестовоздвиженской общины, оказавшаяся с санитарной сумкой поблизости, но тут же прикрыла бледное личико краем платка, нарочито хмурясь, торопясь куда-то.

– Que c'est bête![93] – Виктор уже достаточно очистился, совершенно загубив шелковый платок с личной анаграммой, и готов был разогнуться, чтобы возникнуть из траншеи, аки феникс из пепла, когда заметил: «А вот и пристойное объяснение!»

«Пристойным объяснением» его шумному провалу, при ближайшем рассмотрении, оказался шотландский офицер, понял поручик, подобравшись к фигуре, сложенной поперек траншеи с кукольной неловкостью – непристойно задрав ноги в красно-черных клетчатых чулках и кожаных гетрах и стиснув в кулаке подол своей черно-синей юбки, будто в припадке запоздалой стыдливости.

В другой руке горец с холодной цепкостью держал редкой ценности трофей – шестиствольный пистолет – «перечницу» – и отдал ее не сразу и неохотно, хоть труп и не был закоченевшим, отметил Виктор.

Более того, не успел поручик, спрятав увесистый pepperbox за пазуху, разогнуться с заготовленной репликой: «Черт возьми, да мне поможет кто-нибудь, наконец?!» – дескать, только за тем и сиганул, – как шотландец застонал. Был ли это посмертный стон – явление, с которым Виктор уже сталкивался, когда присутствовал при сортировке покойников, – он не знал. Следовало проверить, и он принялся рвать тесьмы на воротнике сорочки в распахнутом красном мундире в поисках пульса – над ключицей он всегда явственнее, чем на запястьях окоченевших рук.

«Что это? Горсть мать сырой земли шотландской?» – с ироническим удивлением обнаружил Виктор в ладони кожаный мешочек, но прощупав пальцами, убедился – едва ли. Что-то весьма похожее на медальон или другое какое ювелирное изделие.

Что бы это ни было, оно оказалось в его ладони раньше, чем Виктор успел определиться, прилично ли его любопытство. – кожаные ремешки кисета были оборваны. Не отдавая себе отчета, поручик встряхнул мешочком и едва успел перехватить другой рукой вылетевшую из него золотую блесну с колючей вспышкой яркой радуги.

Похожий на гербовый щит медальон – золотой, с инкрустацией бриллиантов вида самого завораживающего, как-то сам собой щелкнул в руке поручика потайным замочком и отворился, как драгоценная раковина. Хотя и впрямь… не жемчуг, лишь сердоликовая гемма, но вполне могла сойти за драгоценность – уж больно хороша была на ней женская головка, какой-то, впрочем, не античной лепки.

«Не римлянка, да и не гречанка, судя по прямому носу и выдающейся челюсти, но мила, черт… и наверняка скорей невеста убитого шотландца, чем молодая жена, что ждет его сейчас, стирая детские пеленки в берестяной лохани. Впрочем, судя по оправе геммы, лохань у нее червонного золота…»

– Санитаров, быстрее, канальи! – задумчиво как-то заорал Виктор на французском, машинально при этом пряча драгоценность во внутренний карман.

Поэтому так ничего и не сумел сказать ни достаточно остроумного, ни занятного во все время, пока общался с отечественным и французским капитанами. Все оглядывался в сторону санитарной повозки, куда английские санитары унесли горца после известного переполоха, возникавшего всякий раз, как удавалось найти живых. Успокоился несколько, только когда убедился – лейтенант 93-го полка горцев, опознанный сослуживцем из 42-го, так и не пришел в себя.

«Может, Бог даст… прости, Господи!» – одернул себя поручик и, воодушевившись немного, наконец, вставил к месту:

– Что, я смотрю, не видно ни ваших вивандье, ни британских сиделок из отряда мисс Найтингейл? А наши вот барышни, извольте…

Капитаны переглянулись, Шарле по инерции закончил фразу:

– Да и сам император сообразил, в каком невыгодном свете может показаться его личное участие в неудачном штурме… Найтингейл? – наконец, уловил он суть замечания гвардейца. – Да ее и нет сейчас в Крыму. Она бывала тут всего два раза.

– А наши дамы так с первого дня на бастионах, – торжествующе указал рукой Виктор на импровизированный перевязочный пункт – едва расчищенное от ядер сухое место, заставленное носилками, где, словно ожившие католические надгробия, склонялись на коленях сумрачные ангельские фигурки. – Не хотите ли поближе взглянуть на эти типажи?

– Не стоит и пробовать, – остановил его Илья, приобняв приятельски, но так, что Виктор задумался – не следует ли после этого вызвать штабс-капитана на дуэль.

Впрочем, может, и показалось.

– А что это, и впрямь монашеский орден? – прищурившись в сторону сестер, живо поинтересовался Филипп.

– Нет… – покачал головой Илья. – Не совсем. Но это очень занятые люди, и у них не следует путаться под ногами.

Возразить было нечего, но в силу необходимости оставить последнее слово за собой лейб-гвардии поручик таки заметил:

– И среди них полно дам высшего света и есть даже императорской фамилии. Это вам, знаете ли, не кринолины украшать бутафорскими ядрами…

– Но это парижанки… – не нашел, что ответить, Шарле.

Действительно, тогда патриотический подъем парижских дам выражался разве что в отделке вечерних платьев в горошек черных ядер и в моде на шинельное сукно, а порыв соратниц мисс Найтингейл не распространился еще на что-то большее, чем выносить горшки за ранеными в тыловых госпиталях.

NOTA BENE

Еще 5 сентября 1854 года в Петербурге, в день Воздвижения Креста Господня, в церкви Михайловского дворца была торжественно освящена община сестер милосердия, и уже на следующий день 32 сестры общины и группа врачей выехали на театр военных действий во главе с действительным статским советником Н. И. Пироговым.

Созданная по инициативе великой княгини Елены Павловны для оказания помощи раненым, община, по словам А. Ф. Кони, стала почином, которым «Россия имеет полное право гордиться… Тут не было обычного заимствования „последнего слова“ с Запада, а наоборот – будто Англия стала подражать нам, прислав под Севастополь мисс Найтингейл со своим отрядом».

Не вдаваясь в героизацию, заметим только с канцелярской сухостью – из 120 сестер Крестовоздвиженской общины, которые работали в осажденном Севастополе, 17 из них погибли. Что тут еще добавишь? Впрочем, к началу войны Екатерина Михайловна Бакунина, дочь бывшего губернатора Санкт-Петербурга и сенатора, была солидной светской дамой сорока лет, за плечами которой был только «опыт» (по ее же словам) «кисейной барышни», которой взбрела в голову «блажь» (по мнению родственников) немедленно отправиться на фронт. Однако попасть в ад оказалось весьма непростым делом. Ладно, родственники и «мненья света» – письменные просьбы в канцелярию великой княгини о зачислении в общину оставались безответными.

И все-таки когда в Крестовоздвиженской общине врачи обучали ее азам медицинского дела, то светская львица, боясь простудиться в холодном климате Петербурга, в больницу на занятия ездила в карете, вызывая немалое веселье хирургов. Но двоюродный брат, офицер Александр, лучше знающий ее характер и волю, однажды, в очередной раз рассказывая ей про Крым, про скопления раненых и тифозных, сказал: «Ведь я тебя знаю, тебе теперь еще больше захотелось туда».

И впрямь, испуганная живописанием братца, Екатерина Михайловна стала ежедневно посещать «самую гнусную» из московских больниц. Чтоб попривыкнуть, что ли? Далее авторитетнейшее мнение самого Николая Ивановича: «Ежедневно днем и ночью можно было застать ее в операционной, ассистирующей при операциях, в то время когда бомбы и ракеты ложились кругом. Она обнаруживала присутствие духа, едва совместимое с женской натурой».

И позже, не то приглашая, не то требуя возглавить общину, великий хирург пишет ей: «Не отговаривайтесь и не возражайте, здесь скромность неуместна. Я вам ручаюсь, Вы теперь необходимы для общины как настоятельница. Вы знаете ее значение, ее сестер, ход дел, в Вас есть благонамерение и энергия. Не время много толковать – действуйте!»

Осажденный Севастополь,

заведение мадам Блаумайстер

– Вот к ней вам и следовало обратиться в первую голову! – бросил в сердцах Илья скомканную салфетку в разоренную яичницу с салом – с недавних пор почти ресторанный изыск в заведении мадам Блаумайстер. – Именно к Екатерине Михайловне, а не к «его интендантскому превосходительству», зажравшемуся на солдатской крови до такой вульгарной сытости, что клопу в глаза смотреть совестно, – закончил он уже не так раздраженно, заметив, как нахмурилась Юлия.

– Вы думаете? – сердито вскинула она одну бровь.

– Я знаю, – перебил ее Пустынников. – Я знаю, что Николай Иванович[94] на заведование складами поставил одних только сестер Крестовоздвиженской общины и вообще называет их единственным средством нравственного контроля администрации. Только с ними не могут договориться наши интендантские, только их не могут «взять в долю», а Екатерина Михайловна тут не последняя скрипка!

– Наслышана, – тихо, но затвердевшим голосом вставила, в свою очередь, Юлия. Она, наконец, полностью обернулась и, по-прежнему не глядя в глаза штабс-капитана, усмехнулась краешком губ. – Просто не хотелось смущать барышень приличных фамилий, навязывая им в компаньонки уличных девок.

Илья досадливо поморщился, вынимая из кармана резаную бумагу для курения.

NOTA BENE

Такая «прогрессивная» война

Восточная война стала для европейской цивилизации войной прощания с XVIII веком. Войной нового вооружения, новых тактик и технических новинок. Но кроме массового применения ракет, телеграфной связи, железной дороги и фоторепортажей о ходе боевых действий Крымская война внесла много перемен и в быт, культуру Европы. В частности, манера, подхваченная европейцами у турецких солдат, набивавших табаком либо бумажный патрон пули «Минье», либо газетный обрывок, – общеизвестная козья ножка, или самокрутка, – стала прародительницей нынешних сигарет. Уже вскорости был начат выпуск специальной «курительной» бумаги, папиросных гильз, а немногим погодя и машинок для делания сигарет или набивки папиросных гильз табаком…

* * *

– Барышни приличных фамилий ничуть не смущаются червей из ран выковыривать, так что переживут и вашу благотворительность, – вновь нетерпеливо махнул Илья половому, но тот так и не шелохнулся, хоть и оставался в угодливой позе: «чего изволите-с?»

Юлия задумчиво тронула край губы мизинцем, будто подправив выражение своей обычной, даже легендарной, невозмутимости.

– Так и мне, признаться, изрядно плевать на пикантность положения, – пожала она плечами под красным плюшем отложного воротника. – Только не хочется делать афишу к благородной акции светских патриоток.

Илья, пытавшийся все это время привлечь внимание полового, вдруг прекратил махать салфеткой, обернулся, озадаченный:

– Да вы тщеславны, Шахрезада? – с ироническим удивлением протянул штабс-капитан, подкуривая самодельную сигаретку. – Вы ревнуете? Не хотите, чтобы акцент был сделан на снисходительном великодушии сестер, а не на подвиге ваших товарок? – прищурился он, туша воспламенившийся кончик.

– Мне все равно, – наконец, прямо и спокойно посмотрела девушка в глаза Ильи. – Сколь бы ни заслуживали те и другие аплодисментов партера, мне безразлично…

Пустынникова даже отпрянул, словно боясь невольно отразиться в непроницаемой мгле, точно в омуте, застоявшемся до чайного отлива.

– Поверил бы, кабы не знал вас. Так что, как говаривал один драматург крепостного театра… – он, покачивая головой, стравил дым из-под рыжеватых усов: – «Не верю»!

– И отправлял Офелию за слезами на конюшню, – усмехнулась Юлия, будто продолжив шутку, знакомую им обоим.

Пустынников хмыкнул, не подхватив саркастического тона, и вернулся к своим попыткам дозваться полового.

– И все-таки… – не оборачиваясь и, похоже, что преднамеренно, спросил штабс-капитан. – Что за странная фантазия пришла вам в голову обратиться за посредничеством княжны?

– А вот и подлинный предмет вашего беспокойства, – заметила Юлия с прежним равнодушием в голосе, но, если б штабс-капитан не отвернулся вовремя – верно, заметил бы болотные огоньки, вдруг вспыхнувшие под черной тиной ее глаз. Стянув кружевную перчатку, она аккуратно взяла из горшочка с соленьями двумя пальцами дряблый огурец. – Значит, это ей мы обязаны столь живым вашим участием?

Огурец, кувыркаясь в табачном дыму, полетел в полового, привалившегося задом к ореховому ящику оркестриона, и разбился у его плеча, забрызгав рассолом.

Малый, дремлющий с обычным искусством прислуги – то есть сохраняя в фигуре и распахнутых глазах сиюминутную готовность услужить, – тотчас встрепенулся. Впрочем, со сна еще не нашелся и бросился было трусцой в сторону, но ловкий щелчок пальцами остановил его.

– Вина? – повелся он на знакомый звук, еще не вполне видя его источник.

– К черту, водки, – коротко распорядилась Шахрезада и тут же ответила на немой вопрос обернувшегося Ильи, словно продолжая разговор: – Я ж только испросила вашего совета, чтобы…

– Проверить ваши подозрения, – насмешливо хмыкнул штабс-капитан, хоть гримаса вышла и не такой уж искренней. – Все это мне, действительно, не нравится, – без обиняков заявил он, но, почесав шрам на лбу, как всегда в минуту затруднения, отрицательно покачал головой. – Нет, не ваша дружба с княжной. Воля ваша, сходите с ума как вам угодно. Но зачем же вовлекать девчонку в авантюру?

– Да бросьте, – поморщилась Шахрезада то ли на запотелый графинчик с чаркой казенной, то ли на слова Пустынникова. – Вполне для нее безопасное приключение. Только подыграла возрасту и библиотечным фантазиям домашней барышни. Хотелось ей заговоров и смертельных тайн, извольте…

Накануне в доме князя Мелехова

Вот она, наконец, и сопричастна большому и очень важному делу, делу, занимавшему тысячи тысяч сильных и смелых мужчин.

И тех, кто срывает в прихожей дома некогда белые перчатки, безнадежно посеревшие от пороховой копоти, и тех, кто на улице удушливо пахнет потом и землей, въевшейся в сукно шинели; дело мудрых старцев, изнуренных регламентом военного времени, занятых анализом реляций в гостиной; дело, в конце концов, множества женщин – красивых и нет, портретного величия и простушек, бредущих на бастионы в растоптанных сапогах, но обязательно твердых духом, которые если даже и говорят тебе: «барыня», но при этом почему-то не ей, а тебе впору потупить глаза, чувствуя себя приниженной…

Но не теперь, – сердечко княжны странным образом забилось где-то в порожнем желудке, – теперь она тоже «в деле» и может прямо смотреть…

Маша осторожно выглянула из-за спинки глубокого кресла, чтобы на расстоянии подсмотреть в щель между тяжелыми портьерами библиотеки.

Теперь она тоже знает нечто тайное о страшных механизмах войны, она участвует в них, и это…

О, это уже не мечты, не грезы с томиком Байрона на коленях под теплыми изразцами голландки, рассеянно улыбнулась Маша, вспоминая вчерашнее девичество свое как нечто, отдаленное таким опытом, какого нет и никогда не будет не только у ее жеманных подруг, но и у старухи Прокопьевны не бывало. Тогда как она…

– Вы показали себя достойной дочерью старого солдата, – отшатнулась плюшевая портьера библиотеки.

Старичок с сенаторскими бакенбардами и в старомодном вицмундире с фалдами быстро добежал до кресла и поймал руку княжны в свои сухонькие ладошки.

– Восхищен. И все убеждаю вашего батюшку, что не шептаться впору… – старик ткнулся в руку княжны губами, сухими и мягкими, как промокательная бумага. Ткнулся почему-то в пальцы, заставив Машеньку покраснеть. Впрочем, через мгновение это было уже удушьем скромности, сильно поврежденной тщеславием.

– Не шептаться, но провозглашать на площадях, – торжественно продолжил старик, откинувшись от руки Маши и закатив глаза к потолку. – Однако трубить будем после… – закончил он сразу после припадка экзальтации. – Как все благополучно сладим. Чтоб, как говорится, людей не насмешить.

– Я… – запнулась княжна, разбирая слова, которых, как обычно, было слишком для описания своих чувств. – Мы полагаемся на ваше превосходительство. Мы… – снова поправилась она, спеша мысленно нарезать от пирога славы и безвестным, неведомым ей, компаньонкам, столь несчастным в общественном признании: – Мы на вас вполне…

Впрочем, смотрела при этом Машенька через плечо его превосходительства на папá, сияющего как новый алтын. Гордого – как будто это их с дочерью если не затея вообще, то решительное участие. И уже завершилось победоносно.

Действительно, несколько минут назад отставной подполковник князь Мелехов строил заговорщицкие физиономии, оглядывался и едва не прикрывался газетой:

– Вы уж не примите на свой счет, ваше превосходительство, но фельетоны о нравах, царящих в нашем интендантстве, ходят прямо-таки гомерические, – вскидывал густые брови над обрезом «Таврического вестника» князь.

– И вполне заслуженно! – ответно всплескивал сухими ладошками действительный статский советник Запруда Иона Илларионович, каким-то невероятным, чуть ли не самозваным, образом оказавшийся в кураторах интендантской службы Ставки главного командования. И потому, собственно, что куратор только, но не заведующий благами…

– Несоразмерные бремена носим! Мильоны канут, не оставляя кругов на чернилах! – возмущался старичок с истовостью не причастного к грабежам, де, – и сам страдалец из числа просителей. Ибо не за себя просит, но за храбрых защитников Отечества нашего. За квартиры господ штаб-офицеров казенный кошт, поди выбей, вин не «рейнских» каких-нибудь, а «бордо» на стол – вынь да положь, муаровой подкладки на офицерские шинели опять-таки – втридорога шельмует купец-поставщик; а банкет какой-никакой на именины светлейшего из чего стряпать?..

– Когда сухари, которых дунайская армия еще в том году отреклась, нам уж вовсе трухой привезли! – грозил подагрическим пальцем старичок, тряся индюшачьим зобом. – Тут не фельетоны, тут пасквили писать!.. И вы как нельзя мудро предпочли частную оказию нашей снабженческой экспедиции, – тем же пальцем, но уже похвально стучал Иона в медную пуговицу, скреплявшую мундир князя на оплывшей груди.

Князь только гримасничал то сердито, то согласно, не имея возможности теперь вставить и слова в гневную тираду советника, а тот…

– Канальи! Дождешься от них, как привезут уксусу вместо спирту и охры заместь хны! – все дребезжал старичок, при этом энергично пряча коричневый пакет куда-то под старомодный кружевной галстук. – А уж я прослежу, милейший Дмитрий Ефремович, чтобы к вашей посылке отнеслись равно как поставке главного штаба. Мы и сами частенько, знаете ли, с почтовой оказией… Да-да. Так что не обломится!.. – погрозил он неведомым казнокрадам.

– А одалиски-то наши каковы, каковы-с?.. – вдруг засиял старичок, утирая обратной стороной ладони увлажнившиеся от горячности бакенбарды, где они лезли в рот. – Право, вписать имена в здравицу да по всем церквям бить, как Магдалине!.. Впрочем, со звоном во всю ивановскую, – Иона, поджав губы, состроил физиономию, должную выражать сожаление: О, tempora! O, mores! – Ханжи, скажу я вам, исключительные ханжи! Выйдет тень на плетень, а у вас девица… – покивал, покосился «почти квартирмейстер» за тяжелую портьеру в гостиную, где княжна в это время не находила себе места, беспокойно скрипя паркетом и шурша по дощечкам юбками. – Выйдет нехорошо-с, скандал…

Заведение мадам Блаумайстер

– И к скандалу она готова. По крайней мере, верит, что готова, – упредила Юлия возражение, готовое сорваться с губ Ильи.

– То-то и оно, что верит, да не проверяла еще, – проворчал он все-таки в усы.

– Бог с ней. Скажите лучше, что нам теперь делать? – не дожидаясь услуги штабс-капитана, уверенно плеснула Шахрезада в граненую стопку из мелкого пузатого графина. – Думаете, пропали деньги?

– Ну, не борзыми же щенками берет, – в том же тоне огрызнулся Илья. – Или надеялись, что умилится и сделает исключение, не уворует? Может, в его силах помочь вашему порыву, но посочувствовать – вот уж увольте. – Илья решительно покачал головой. – Как говорится, привычка свыше нам дана…

NOTA BENE

Казнокрадство есть старинный русский промысел…

Если с весны 1855-го, особенно после скандала в английском парламенте, дела англо-французских союзников пошли в гору – прежде всего потому, что снабжение «за три моря» было налажено и тыл обустроен, то героический гарнизон Севастополя, у себя дома и на своей земле, переживал блокадные трудности до самого последнего дня.

И только с одной стороны, со стороны моря, эту блокаду осуществляли неприятельские армии. С суши, где не было ни одного вражеского солдата, осажденный город был наглухо заперт двумя извечными российскими супостатами – дорогами и…

Впрочем, тут следует перефразировать известную пословицу – дураков, которые бы постеснялись отхватить от средств, идущих на оборону, практически не было. Не щадились ни бюджетные миллионы, ни купеческие или дворянские пожертвования, ни народные медяки, вынутые из нищенских узелков черного дня. Все это рассматривалось чиновничеством не иначе как манна небесная; везде они усматривали свою «законную долю»; все тащилось с крысиной проворностью.

Английский солдат с запозданием получил из-за океана полушубок – русский, в России, не получил его никогда.

Впрочем, справедливости ради отметим, что полушубки были. Они прибыли в разгар лета, так как средства на их доставку были вовремя уворованы, они были свалены в Бахчисарае и тут же начали гнить, так как были сделаны наспех из невыделанной кожи, на чем тоже подрядчик сэкономил лихву. Они засмердели всю округу и были сожжены – но остались не только в дыму и ведомостях, но, вполне очевидно, в карманах всех причастных к афере.

И так во всем, вплоть до пороха и ядер, которых и без того Империя не могла ни дать в достатке, ни доставить волами, поголовье которых было реквизировано буквально по всей Украине, но если они не потопли в Перекопской грязи, то куда подевались? Кто-то же съел их фуражные деньги, как и прочей всей кавалерии?.. Кто?

Даже Николай, с его фельдфебельской страстью к порядку, загнав одного-другого губернатора в Сибирь за воровство, не брался найти вора средней руки, тем более мелкого воришку, – Россия. Казнокрадство в ней самый древний промысел после бортничества.

* * *

– Привычка свыше нам дана. Замена счастья нам она… – машинально закончила Юлия, как будто знакомый по долгим репетициям текст. – Тут уж почти буквально. И все-таки?

– Что делать? – запоздало переспросил Пустынников, бесцеремонно отбирая из рук Юлии стопку.

– Именно?

– Когда-нибудь этот вопрос на Руси станет всеобщим, – заметил Илья, будто тост произнес скороговоркой, и с унтерской ловкостью запрокинул стопку в пшеничные усы. – Что делать, что делать… – поморщился он, оправляя усы косточкой пальца. – Найти мне парик времен Людовика-Солнце, наверняка есть в вашем репертуаре, и ждать.

– Ждать чего?

Просьба о старинном парике с буклями отчего-то ничуть не удивила Шахрезаду.

– Моего возвращения.

– Вы на бастион?

– Более того, и далее – в лагерь неприятеля, – обыденно сообщил Илья, роясь в горшочке с соленьями в поисках огурца. Впрочем, вспомнив, обернулся на органный ящик и махнул рукой.

Все это Юлия наблюдала чуть расширенными зрачками, во всем прочем привычка владеть лицом ей не изменила, только прочистила горло, прежде чем спросить:

– Надеюсь, вы вернетесь достаточно живым, чтобы воплотить ваш замысел?

– Мне обещали, – рассеянно кивнул штабс-капитан, но вдруг, глянув на девушку через плечо, счел нужным добавить: – А я обещаю вам, что…

– Ни один волос не упадет с вашей головы… – заверил штабс-капитана мосье Шарле.

IV бастион, накануне

– Да на что оно вам? – пожал плечами Илья. – Мало на поле боя видимся?

– Хорошее свиданьице! – поспешил вклиниться Соколовский, прежде чем штабс-капитан успел обосновать решительное возражение.

Не подыскав еще слов, Виктор защелкал пальцами, но найдя их неприлично голыми без перчаток, спрятал в карманы шинели, наконец, сообразил: – И без того мы в Европу то окно проломив, то через Альпы…

Илья и Филипп даже переглянулись, да и сам лейб-гвардии поручик спохватился – «чушь спорол-с». В конце концов, на этот раз Европа сама пожаловала, когда не звали, и, прямо скажем, безо всякой галантности.

– Вы, что ли, не видали карикатур на русского медведя даже на банках со специями, а эти их статьи об азиатской орде в Sunday Times и Le Petit Journal, рассчитанные до смерти запугать кухарок бородатым чудовищем в лаптях и с косой вместо штуцера? – нашелся, наконец, Соколовский. – Грех, ей-богу, Илья Ильич. Грех не воспользоваться случаем, чтобы опровергнуть представление Европы о русском офицерстве как о дикарях, едва наученных заряжанию пистолетов.

– Да вы же сейчас европейского обывателя не офицером пугали, сударь мой, а, я так понимаю, – солдатом, – заметил Илья вполоборота. – А что у нас в репертуаре на этот случай? – наклонил он голову к мосье Шарле, будто прислушиваясь: – Царские рабы, кажется?..

Не найдя что ответить, тот пустился в неопределенные ужимки, дескать: c’est la vie. Илья покивал было в унисон, но вдруг поймал за рукав шинели проходившего мимо тобольского егеря. Тот только что подсоблял французам нести их раненого на носилках и возвращался теперь от санитарной повозки союзников, где с ним не сразу хотели расстаться, суя табак и галеты:

– А что, брат… – остановил пехотинца штабс-капитан. – Жалко, поди, басурманина?

– Как не пожалеть, ваше благородие, – не переставая жевать галету и ничуть не теряясь, пожал плечами солдат. – Разве не мать его родила?

– Так ведь как выздоровеет да снова пойдет в дело, придется, наверное, и драться с ним? – прищурился Илья. – Неужто станешь бить старого знакомца?

– Как не уважить, ваше благородие? – даже удивился несколько сибиряк. – Стану, конечно. Оно, по-всякому, живому человеку голову раскроить удовольствие невелико, – пустился солдат в рассуждения, причем без всякого косноязычия и оторопелости перед барином в мундире: – Ну, так у нас с ним ремесло общее солдатское, чего ж тут считаться. Я так сужу…

– Судит он, – недовольно поморщился поручик, не совсем понимая экспериментов Пустынникова. – Скажут командиры драться, так и будешь драться.

Сибиряк, видимо соглашаясь, даже козырнул горсточкой к суконной бескозырке.

– Так точно, ваше благородие…

…Но наградил при этом «их благородия» таким снисходительным взглядом, что у Соколовского заходили желваки на челюсти.

– Война – такая затея, что как выпадет. Может, он меня угробит, может, я проворнее буду, первый ему свечку поставлю, – не дождавшись следующих указаний, изложил егерь то ли свое понимание солдатского долга, то ли суконную солдатскую мудрость.

– Черт-те что несешь, братец, ступай, – недовольно проворчал Виктор. – И что? – повторил он чуть погодя вопрос мосье Шарле, которому бегло пересказал разговор штабс-капитана с солдатом.

– А то, что никакой ни царь, ни генерал не хозяин солдатскому рассуждению, – проворчал Илья, насупив козырек фуражки на глаза, чтоб ни к кому конкретно не обращаться. – Не знаю, ради жалованья или из-под палки погибают на чужой земле ваши солдаты, мосье, а нашему и в Париже надо будет согласоваться с собственным взглядом на мироустройство.

– Помилуйте, мироустройство, – поморщился Виктор. – Прикажут, так и на «ура!» Парижем побежит…

На мгновение они будто забыли даже о французском писателе, вертевшемся между оппонентами с выражением как живого участия, так и непонимания, в чем, собственно…

Спорить не спорили, но мерили друг друга скептически-насмешливыми взглядами.

– Какое, к черту, мироустройство? – повторил гвардеец на французском, вспомнив о Шарле. – Русский мужик терпелив бесконечно и привык на всякую власть смотреть как на бездушную силу сродни кладбищенской нежити. Даже и не задумывается – можно ли с этой силой нечистой не то что совладать, но хоть договориться. И да, если хотите – это терпение и есть привычка его к рабству.

Французский капитан неуверенно кивнул.

– Терпимо, пока объяснимо, – покачал головой Пустынников. – Это привычка не столько раболепствовать власти, а попросту не замечать ее, если хотите, игнорировать.

– Как же игнорировать, когда власть к нему то с подушной податью, то с постоем? – фыркнул лейб-гвардии поручик. – А то и в солдаты забреет.

– Так это для мужика стихийное бедствие сродни паводку, – отмахнулся штабс-капитан с уверенностью знания предмета. – Неизбежное и постоянное. Но в уме своем он с государством настолько врозь, что и едва помнит о его существовании, пока, конечно, государство с мужика лишнего не спросит, – штабс-капитан потер машинально бороздку шрама под козырьком, прежде чем продолжил с насмешливой гримасой: – И тогда я не советовал бы оказаться поблизости. Выбейте мужика из колеи его понимания, при котором государство само по себе, а он сам по себе, – и получите…

– Революцию?.. – ехидно продолжил Виктор за Илью.

– La Revolution? – оживился мосье Шарле.

– Да щас там, – вполголоса пробормотал штабс-капитан, глубже насаживая фуражку. – Революсьон. Нашли якобинцев. Слава богу, русскому мужику неинтересно всеобщее благо. А за свое постоять он скорее предпочтет топором, чем организацией. Тут не якобинство, а Жакерия. Пугачев, если хотите, а никакой не Робеспьер…

– Господа, разъясните, ради бога, – почти застонал от любопытства французский офицер, по совместительству писатель. – Невероятно интересно просвещенное мнение, но ни черта не понимаю. Возможна ли в стране векового угнетения буря революции? Ведь ни газет, ни демократии…

– Ни гильотины, – хладнокровно подсказал Илья. – Как насеста для буревестника.

Филипп непонимающе замотал головой.

– Буревестника?

– А разве история общественного прогресса не есть история прогресса от топора до гильотины? – фыркнул Пустынников.

«Варвары-с», – развел руками в ответ на немой вопрос капитана Шарле поручик и начал торжественно-заговорщицким тоном: – Пока просвещенное меньшинство не возбудит в народе…

Но штабс-капитан перебил и его:

– Народу ваше просвещение, что козе псалтирь. А вот если, не дай бог, вкинет кто в толпу лозунг самого погромного толка, вроде: «Все кругом нашим пóтом нажито, отдавай вспять!» – так будет вам такой «мир хижинам, война дворцам», что и Европа на сто лет вперед революций заречется.

– Какое оригинальное, однако, суждение, – потер подбородок мосье. – Не разберу даже, вы радикал или… Да, к черту политически нюансы! – почти воскликнул он, оставив подбородок в покое. – Русские офицеры – и едва не революционеры?! Fait sensation!

– Так «мы же не только о собаках, но и о столпотворении…» – парировал Илья, наверное, что цитатой[95], впрочем, мосье незнакомой.

Он только зевнул недоуменно, как рыба на песке, и подхватил:

– Верьте мне, господа, я искренний поклонник русской партии и тем более уверен, что ваше мнение, мнение простого офицерства, всенепременно должно быть услышано в Европе, – погрозил кому-то пальцем француз, точно со страниц Journal des Debats[96]. – А порукой тому, что это не мои только домыслы, будут ваши слова в собрании наших офицеров при самых скептически настроенных свидетелях. Пусть знают, что и в России есть силы, видящие в царизме врага прогресс… – Шарле вдруг крупно вздрогнул.

– Нет! Нет уж! – хором ответили обер-офицеры.

– Нет?.. – после секундной оторопи разочарованно выдохнул мосье. – Значит, вы, как и ваши, прошу прощения за цитату, «царские рабы», готовы до конца защищать тиранию? Которой сами же недовольны, которую презираете. Но почему?

– Наших бьют, – коротко пояснил Пустынников.

И в редком случае лейб-гвардии поручик Соколовский с ним согласился:

– Платон дороже истины, дружище…

Столовая князя Мелехова

– И тем не менее мы согласились. На определенных условиях, конечно, – свел перед собой кончики пальцев Виктор, задумчиво выстроив ладони шалашиком и глядя из-под полуприкрытых век куда-то поверх Машенькиной головы. И, очевидно, не видя ни ее, ни ее батюшки, ничего вовсе, кроме воображаемого лагеря французов, куда ему предстоит совершить опаснейшую экспедицию.

– Каких же условий вы потребовали? Не интригуйте, голубчик! – не дождавшись продолжения, поторопил лейб-гвардии поручика старый князь, буквально ерзая животом по черному лекалу рояля – обычное место, где его природная подвижность, споря с грузом лет, находила опору, хоть с виду Дмитрий Ефремович и оставался на ногах.

– Ну, во-первых, я сказал адъютанту французского главнокомандующего, – почти машинально возвысил Соколовский капитана Шарле в должности. – Сказал, что если они, паче чаяния, полагают таким образом заманить в плен двух русских офицеров, так мы обещаем им устроить такой ангажемент, который не позабудут и их сироты.

Виктор зловеще улыбнулся. Но даже этот почти оскал показался княжне куда привлекательнее иного Байрона на форзаце.

– Илья Ильич так даже сказал, что мы, на всякий случай, возьмем с собой яду, и заявил это так серьезно, что не только француз, но и я, признаться, несколько оторопел…

Виктор ухмыльнулся краем рта, давая понять, что оценил сарказм штабс-капитана.

Но, поскольку улыбка его была нарочито фальшивой, у Машеньки закружилась голова, так что она должна была даже подпереть лоб ладонью, установив локоток на поручень кресла: «Господи, он ведь действительно скорее погибнет, чем позволит себя унизить».

– Во-вторых, – глянув из-под ресниц на трагически поникшую девушку, тем более воодушевился Виктор; добавил в голосе убийственного равнодушия. – Если им вздумается переврать как-нибудь наши слова в пользу союзников, так я пообещал публично вызвать на дуэль клеветников через газеты. Будь то сетования на трудности обороны или чрезмерное восхищение неприятельской армией, – Виктор вдруг заинтересовался ногтем на мизинце, как будто биться на дуэли со свитой французского главнокомандующего было для него делом вполне обыкновенным.

– Одним словом, – подытожил он нагнетание страстей, – мы дали согласие только на дружескую беседу за карточным столом да общую фотографию для европейских газет. Причем взяли честное слово с самого Канробера, что фотография будет опубликована не ранее объявления мира и если подпись под ней нам не понравится, – Виктор щелкнул пальцами и с заметным сожалением делясь лаврами, закончил, – как выразился Илья Ильич – приедем с ядом в Париж.

– Не удивлюсь, если он высыплет яд в Сену, – чуть слышно произнесла княжна, отчего-то сердясь на несносного Пустынникова, который и там, на бастионе, во время деликатных переговоров, которые Виктор вел с французским командованием, умудрялся лезть со своими глупейшими остротами.

«И то, видите ли, не кровью гарантировал условий переговоров, как Виктор, а потравить всех грозил, как… какая низость», – поморщилась княжна.

Впрочем, моветон Пустынникова занимал ее недолго. Девушка, не замечая, что оттянула припухшую нижнюю губу мизинцем – как это водилось с ней с детства в минуту волнительных переживаний, – подняла растерянный взгляд.

В карих глазах Виктора то сужались, то расширялись зрачки, явно свидетельствуя об обдумывании опасного предприятия, сложной политической партии. Твердый очерк сжатых губ, небрежность, с которой он отбрасывал со лба пряди угольных волос, улыбка то рассеянная, то неживая и мучительная, когда он с ней обращался к княжне.

– Вот почему, собственно, я и хотел просить вас, – снова расширились зрачки, в которых княжна едва не утонула. – Как человека видного, с положением в обществе, но… простите уж великодушно, не из числа тех, к кому сразу бросятся с расспросами, где, мол, пропал поручик Соколовский?

Просить он, конечно, собирался не Машеньку – что с нее спросишь? – а отставного полковника князя. Но именно Маша ответила, не слыша саму себя от удушливого страха:

– Как пропал?

– A la guerre come a la guerre, – с грустной беспечностью улыбнулся Виктор, но только не глазами. В глазах его оставалась туманная дымка прощания, которого никакими словами не передашь, не зарифмуешь, не перенесешь в альбом… Все это можно было только запомнить, прежде чем он уйдет в историю, до поры тайную.

И Машенька старалась, отгоняя все прочее и все прочие мысли, в частности…

«Когда и как лейб-гвардеец успел получить Высочайшее благоволение приступить к переговорам о мире?» – а в том, что поручик Соколовский уполномочен начать тайные переговоры – княжна не сомневалась с первых его слов. Достаточно было взглянуть на медальонный профиль Виктора, обретший историческое величие… «Ах, впрочем, раз дело идет о сношениях прежде официальных, где в дело вступят дипломаты, – решила она. – Значит, все делается инкогнито. И почему именно на него выпал выбор – не загадка. Конечно, тут не просто гвардейские связи поручика».

Она всегда знала, что Виктор не мог быть при дворе одним из ряженых болванов на часах. Конечно, он приближен…

Княжна не успела рассмотреть в зыбке мечтаний, сколь близко поручик приближен к золотому сиянию резьбы на дверях овального кабинета[97], – невольно прислушалась:

– Все может быть, – развел руками Виктор, не сводя с Маши невидящего взгляда. – И если дело дойдет до того, чтобы распорядиться о моих делах, я не хотел бы, чтобы это осталось на усмотрение командиров. Ей-богу, такие деликатности сейчас, при их заботах, им сейчас ни к чему. Тут письмо, – наконец перевел Виктор взгляд на князя, и взгляд обрел выразительность далеко не туманную, ничуть не романтическую.

Он передал запечатанный перстнем конверт.

«О долгах…» – понял Дмитрий Тимофеевич, невольный свидетель баснословных проигрышей поручика.

«И зря…» – едва удержался Виктор, чтобы не хмыкнуть снисходительно.

Воодушевление он сегодня испытывал редкое, какого давно не бывало. Ну, разве что на поле боя, но то было другого рода – злое. Сейчас же…

После этих сладостных минут, забытого наслаждения этак вот, пренебрежительно: «Сколько, голубчик, запамятовал?» – и стопку кредитных билетов на ломберный столик. Виктор был на вершине триумфа. Буквально спиной ощущал недоуменные взгляды, будто слышал изумленные перешептывания: «Наследства, что ли, дождался? Неужто не врал о поставках каучука? Тут, верно, афера какая-нибудь…»

«Никакой аферы», – стиснул невольную улыбку Виктор, да так драматически, что можно было подумать – комок в горле унимает. Но все-таки улыбку, блаженную…

Не далее как час назад ему удалось сторговаться со статским советником Запрудой Ионой Илларионовичем. И тот не только принял в счет заскорузлого карточного долга золотой медальон, инкрустированный бриллиантами редкой красоты, но и… Выказав себя человеком неожиданно честным как для старой крысы – вынужден был признать Виктор – дал разницы почти тысячу, что позволило лейб-гвардейцу погасить долги и еще более древние. Все. Большую часть. Почти. Да Федька-то обойдется…

Поэтому в конверте почтовой бумаги был только труд прошлогодней давности – записки, которые в ночь накануне Инкерманского дела ему вздумалось адресовать всем знакомым дамам, которые все равно начинались со слов: «Кому, как не вам, в последний миг…» И должны были ввергнуть в потаенную скорбь буквально все в Севастополе, что шелестело девической дымкой и пахло розовой водой.

Почему ему взбрело в голову избрать в почтальоны старого князя Мелехова, менее всего подходящего на роль амура, к тому же отца безумно влюбленной в него девицы… – этого Соколовский и сам себе объяснить не мог. Но казался себе в этот миг Печориным, зря и жестоко мучающим Бэлу. Поэтому и запомниться решил особо: сжал-разжал кулак, дескать, судьба-с.

– Да, конечно, вы можете положиться, – без слов понял его Дмитрий Тимофеевич, забормотал, хлопая ладонью по карману с конвертом, краснея, как если бы ему уже сейчас пришлось растолковывать многочисленным кредиторам Виктора всю бессмысленность их притязаний. И поспешил сменить тему. – Помилуйте, Виктор, – затолкал он штабного вида коричневатый конверт в карман в подкладке мундира. Затолкал не с первого раза. – А как же ваше начальство? Что оно? Неужто вы не поставили в известность?

Лейб-гвардии поручик угомонил смятение старого полковника одним только, не менее недоуменным, взглядом:

– Как это, не поставили?

Конечно, начальство не могло открыто одобрить этакой затеи, но ведь могло ее и не заметить? Не настолько уж всевидяще его пресловутое око.

Тут всех сложностей было…

Если с нашей стороны всем было ясно, что не только ради виста и светской беседы отправятся два русских обер-офицера в лагерь союзников. Командир IV бастиона так и сказал:

– Конечно, ступайте. Заодно посмотрите, куда копать… – сказал, даже не отрываясь от карт минных и контрминных галерей, как если бы речь шла о том, чтобы копать картошку, а не камуфлеты.

«Но зачем это рандеву понадобилось французу? – надолго задумался начальник II оборонительной дистанции генерал-майор Шварц. – Ужель ради одного эффекта? Похоже на французов – позеры известные. Ради величественной фактуры и под ядра встанут. А тут такая пикантная сцена: враги за бокалом крюшона – а ведь недурственно мы вас вчерась мутузили? Однако, может быть всяко… Не попробовав – не узнаешь».

И потом, рандеву с обеих сторон – инициатива офицеров не самого высокого ранга. Не штабные все-таки намерились чаевничать, на закулисные переговоры не тянет. Так что даже в случае огласки скандал грозил «житейский», строго говоря, дисциплинарного порядка. О государственной измене говорить язык не поворачивался. Дурь молодецкая, да и только. Посадить на гауптвахту, в случае чего, до вытрезвления – тем и обойдется. Еще и спасибо скажут, что обошлось без русского куражу во французском штабе. Поэтому генерал-майор решил:

– Да, в общем-то, приличные люди, хоть и жаб едят. Опять-таки, слово дали, – облизал Константин Маркович по обыкновению верхнюю губу. – Все же наверх доложу постфактум. Бог, как говорится, не выдаст – свинья не съест. Опять-таки, если Бог не выдаст, – добавил он, похоже, что имея в виду нового начальника гарнизона.

Бояться ответственности перед Остен-Сакеном вроде как не приходилось. Тот и сам пуще неприятельских бомб боялся какой-либо ответственности. Так что избавь генерала от необходимости принимать решение – он тебе еще и благодарен будет. В прошедшем времени – какой спрос? Не знал? Так и не провидец. Не уследил? Уследишь тут за тысячами, когда с одним Нахимовым сладу нет.

Все своевольничать горазды.

NOTA BENE

Тайный главнокомандующий

Если матросы и солдаты вслух, а с ними и обер-офицеры, сквозь зубы, но дружно ненавидели светлейшего князя Меншикова, а после мало знали и еще меньше любили Горчакова, то Остен-Сакена ни любить, ни ненавидеть они не могли, поскольку не имели о нем никакого представления.

Укрывшись в Николаевской батарее на Северной стороне, в апартаментах, своды над которыми из страха ежедневно засыпали ядрами, Остен-Сакен на бастионы носа не казал, время проводил в чтениях акафистов и мольбах, надо полагать, «чтоб не стряслось чего». В общем, как говорили современники: «Не давай Сакен в полки рецептов, как делать шипучий квас, и не снабжай всех „верными“ средствами противу холеры – никто и не подозревал бы о его существовании».

Впрочем, справедливости ради надо сказать, что, в отличие от Меншикова, новый командующий был справедлив во мнении о русском солдате и никогда не отказывал ему в героизме. Даже нередко разражался панегириками в его честь, вышибавшими при дворе слезу у чувствительных фрейлин и кислую гримасу у императора Николая I – ценителя и личного цензора Пушкина. Сколь косноязычными они были, столь же и искренними: «Войска наши исполнены изумительного терпения, усердия и самоотвержения. Это – гладиаторы храбрости, с той разницей, что гладиаторы-идолопоклонники жаждали рукоплесканий весталок и других зрителей, а наши, подвизаясь за веру, царя и Отечество, ожидают Царствия Небесного».

Что за античные авторитеты затесались в дубовую голову генералу, сказать было трудно, но вот нашлись и момент, и применение…

City of Balaclava (Балаклава)

– Хотите портрет? Боюсь, что сейчас у меня нет на это времени.

– Да я, собственно… – начал было офицер Бамбл. – Хотел только узнать…

– Нет-нет, – запротестовал суматошный человечек, мелькавший где-то в сумраке комнаты, как на первый взгляд – захламленной донельзя. – Даже без всякого антуража, на фоне одной только белой стены, фотографирование займет время. Экспозиция, знаете ли, подпорки для вашей фигуры, кронштейн для головы, чтобы вы выдержали выдержки…

Мистер Бамбл еще не успел вполне поместиться в узкий дверной проем, пропустив вперед брюшко в чесучовом жилете. Даже не нашел еще собеседника – как тот выскочил откуда-то сбоку, очутившись перед ним нос к носу. Его нос был примечателен узловатым рисунком прожилок и памятной бородавкой, совершенно развеявшей сомнения Бамбла.

– Но завтра, после полудни, милости прошу. Только не позже трех, пока солнце… Альберт?!

– Роджер, пройдоха! – оскалился офицер Бамбл в радостной улыбке запеченного поросенка.

– Альберт, заноза в заднице! – секретарь Первого Лондонского фотографического общества мистер Фэнтон ответил ему не менее фальшивой, разве что его гримаса больше походила на зевок застигнутой врасплох щуки: «Заливное?!»

Школьные приятели, широко и правдоподобно размахнувшись, все же сошлись на горячем рукопожатии, ссылаясь на узость прохода.

До «бегуна с Боу-стрит» как-то не сразу дошло, что алхимик, умеющий, со слов гида-сержанта, запечатывать ход времени, как ведьма судьбу на сковородке, вполне может оказаться его приятелем по частной школе полковника Мэрдока. Роджер уже тогда обнаруживал склонность к химическим экспериментам, о чем свидетельствовали ожоги на его парте, а временами и подпаленная борода школьного экзекутора: нечего, в самом деле, было заглядывать в чужой лоток с завтраком. И вот на тебе!

В домишке, сложенном из нетесаного камня со скромностью римской базилики, но достаточно претенциозном для вывески: Photographer Roger Fenton. By the Queen's favour[98], и впрямь оказался «пройдоха Роджер». И тогда изобретательный сверх меры, болезненно самолюбивый малый, не жалевший ни сил, ни школьного имущества для завоевания популярности, но теперь уж вовсе…

– Теперь я тут не только представитель компании «Photographic», но и парламента! – с триумфаторским торжеством свернул Роджер жестяную крышку Black Roger. – Сама королева назначила меня быть правительственным корреспондентом. Правда, сначала это должен был быть Ричард Никлин, – с пренебрежительной ужимкой признал фотограф[99]. – Но бедняга погиб во время апокалипсического шторма в ноябре прошлого года. Упокой Господи его душу… Как бы там ни было, но теперь, даже скрипя зубами, военные просто обязаны участвовать в сценографии моих съемок! Скажу палить из пушки – будут палить. Скажу летать на ядрах Мюнхгаузеном – полетят как миленькие!

– Ты ж все равно не снимешь полета? – недоверчиво хмыкнул Альберт.

– Что да, то да, – с фаталистическим легкомыслием отмахнулся Роджер. – Пока нет. Разве что размажу пальцем эмульсию и выдам за дымный след. Однако…

Он дидактически поднял палец и на мгновенье впал в романтический ступор – даже серые глаза его приобрели голубоватый оттенок, как в детстве, когда взгляд был свежее и веры в свое великолепное будущее больше. Впрочем, и теперь, заработав со временем и опытом привычку не только строить грандиозные планы, но и вести самый тщательный подсчет заслуженным успехам, взгляд Фэнтона был устремлен в будущее, светлое, хоть и изрядно закопченное дымом паровых машин.

– Машинный век на дворе, дружище! – очнулся Роджер, будто закончилось время выдержки, и с энтузиазмом подхватил фужер. – Какая открывается перспектива! Кстати, ты ее уже видел?

– Перспективу? – слегка насторожился мистер Бамбл, мельком глянув на остаток в бутылке.

– Мою лабораторию для моментальной фотографии!

– Повозку во дворе?

– Именно! Фотографический вагон! Весь процесс от съемки до печати снимка – в одном фургоне! Аппаратура, химикалии, стекла – все там. Правда, от высоких температур коллодион аж кипит в баках, бывает, и не усидишь в темной. Ну да, в Египте хуже бывало. Зато, глядишь, лет этак через двадцать пять – пятьдесят можно будет фотографировать на природе и тут же подписывать дамам карточку. Да, да… – с жаром настаивал Роджер, как будто мистер Бамбл собирался оспаривать столь смелый прогноз. – Всего лишь с полчаса порыться в дорожном саквояже с рукавами для затемнения – и пожалуйста! Я тут даже набросал чертеж…

NOTA BENE

К вопросу, кто у кого учился…

Не стоит полагать, что в тогдашней России фотография или, как тогда говорили – светопись, а формально – дагерротипия, была заграничной диковиной. Уже год спустя после открытия светописи с восходом солнца перед достопримечательностями Петербурга расставляли свои незамысловатые аппараты первые фотографы и терпеливо ждали, пока солнечные лучи произведут магическое действие на пластинку накладного серебра.

Большей частью дагерротипные аппараты выписывали из Парижа, но уже в 1840 году их начал производить в России Алексей Греков, который не только изготавливал дагерротипные «снаряды», но и первым предложил сервисные услуги: «Желая вполне передать моим соотечественникам процесс светописи, я вновь прошу каждого купившего и желающего купить снаряд мой отнестись ко мне в случае каких-либо недоразумений: за удовольствие почту повторить для него действие снарядом…»

Кроме того, А. Ф. Греков усовершенствовал и сам процесс дагерротипии, сократив время выдержки на солнце до рекордных 2,5 мин., а в пасмурную погоду – до 4–5 мин.! Нашел способ получения прочного изображения не только на серебряных, но и на медных или латунных пластинках – он предложил серебрить их с помощью гальванопластики, недавно открытой русским электротехником Б. С. Якоби.

Вот цитата из петербургской газеты «Посредник» (1841, № 26): «В Парижской Академии наук было читано, что г. Греков, занимающийся в Москве резьбою, достиг способа делать неизгладимыми дагерротипные, или светописные, рисунки».

Опытами А. Грекова заинтересовался оказавшийся в Москве француз Дарбель. Однако иностранные, а за ними и отечественные историки фотографии приписали труды по усовершенствованию дагерротипии целиком зарубежным изобретателям и ученым. Тогда как имя Грекова было несправедливо забытым.

* * *

– O, my God, Альберт! Мы же с тобой страшно опаздываем! – вскочил Роджер из-за стола, так что бутылки со звоном покатились на пол, а офицер Бамбл, в силу готовности к опасностям, нередко подстерегавшим его в практике судебного пристава, ринулся с лавки с резвостью поросенка, подпаленного тавром:

– Опаздываем? Мы с тобой? – все же успел он правильно расставить акценты, хоть и оказался уже за буфетом, с рукой на рукоятке живодерского вида ножа с однозарядным пистолетом в той же рукояти.

Не самая дешевая игрушка из тех, что можно было купить в оружейных магазинах Сити, но если считать жизнь бесценной, то для бюджета «бегуна с Боу-стрит» она уже не раз окупилась.

– Ну да, – отмахнулся Роджер, как от само собой разумеющегося, и… – Да где же он, черт бы его? – продолжил он панические поиски своего походного саквояжа. В общем-то, уже заранее выставленного на край дощатого стола, прямо над головой Фэнтона, звеневшего под ним химической утварью.

– Ты же не хочешь пропустить событие, уникальное даже для здешней эпопеи? – он выглянул, наконец, из-под столешницы и наткнулся взглядом на искомый багаж. – Вот же он! Черт бы его…

– Вообще-то у меня тут свои дела, я говорил, – с сомнением проворчал мистер Бамбл, вынимая руку из-под куцых фалд сюртука. – Мне надо встретиться с мисс Мэри, чтобы составить более-менее вразумительный отчет ее батюшке. А убедить старика, что все пропало, будет непросто.

– То есть как пропало? – на мгновение переключился фотограф. – Ты же сказал, что нашел девчонку?

– Я нашел только шкатулку от драгоценностей, – загадочно произнес мистер Бамбл, но, впрочем, не заинтриговал мистера Фэнтона ни на секунду.

– Никуда твоя Мэри не денется, если только ее не выкрадут казаки, – отмахнулся тот, проверяя содержимое саквояжа. – Но это случится, если она вдруг каким-то чудом окажется среди ночи в траншеях, а я не могу себе представить, что ее может загнать на параллель. Туда и дежурные офицеры носа не кажут.

– Зато я могу, – вздохнул Альберт, – представить. Так что за событие ты мне сейчас рекламируешь?

– О! – воскликнул фотограф, наспех прилизывая рыжеватый с проседью начес на виски. – Это будет сенсация. Правда, в газеты она попадет – меня предупреждали – только после подписания мира, думаю, не раньше чем через месяц.

– И что же это за мина такая с задержкой на милю бикфордова шнура? – фыркнул офицер Бамбл.

Роджер навалился грудью на саквояж, глаза его плотоядно блеснули.

– В общем, мой коллега из французского лагеря Дюран-Бранже договорился, чтобы я сделал снимок в офицерском собрании при штаб-квартире французского главнокомандующего.

– Эка невидаль, – пожал плечами офицер Бамбл. – Частная вечеринка на фронте. Пара ядер, глядишь, дополнит натурный план. Что за эпохальность? Тебе-то это зачем?

– А затем, – жадно потер ладони королевский фотограф, – …что вечеринка будет закрытая. Даже Канробер и Пелисье хоть и в курсе о ней, но официально не приглашены. Спросишь, к чему такие политические пируэты? – хитро прищурился Роджер.

– Ничего не понимаю в балете, но, считай, спросил, – вяло поддакнул Альберт.

– Потому что среди приглашенных будут тайно присутствовать русские офицеры! – торжественно провозгласил Фэнтон.

– Что это, дипломатический раут? Офицеры русского штаба? Свиты императора? – несколько оживился мистер Бамбл: «Все-таки увидеть неприятеля воочию – будет о чем рассказать в Лондоне желторотым кадетам».

– Нет… – с досадой поморщился Роджер. – Не свитские. Не дипломаты вообще. Самые обыкновенные окопники. Бастионное мясо без каких-либо полномочий, кроме как умереть за царя в случае чего. Так что вечеринка, и впрямь, во всех смыслах – частная. И все-таки согласись, как говорят лягушатники – C’est charmante![100]

Консоль IV бастиона

Новость о том, что с молчаливого Bonne chance![101] своего командования русские офицеры принимают приглашение, вдохновила капитана Шарле:

– Отлично! Я знал, что любознательность не может быть наказуема!

– Расскажите это кошке, – фыркнул Илья, но добавил вполне дружелюбно: – Тогда уговоримся по времени, и я пойду предупредить своих егерей, чтоб вас не подстрелили на ужин.

– А ваш приятель? – заглянул за погон на плече штабс-капитан Филипп, не увидев нигде Соколовского. – Он как, идет?

– Всенепременно… – рассеянно кивнул Илья, подкручивая завод брегета. – Такого он не пропустит. Боюсь, правда, что потом вам придется эмигрировать в Россию…

Однако, прежде чем к егерям, должным заступить ввечеру в караулы, Илья Ильич почему-то отправился к саперам.

– Взглянуть на карты, – объяснил он свое появление «обер-кроту» IV бастиона.

– Уж не на четвереньках ли ты собираешься возвращаться из гостей? – хохотнул Василий Александрович, собравшись было похлопать Илью по плечу, но, глянув на свои ладони, бурые от земли, взялся за ветошь. – Ты ихней зеленки[102] стерегись, брат, редкого коварства пойло, – подмигнул он слезящимся глазом, красным то ли от недосыпа, то ли уже с непривычки к дневному свету.

Панибратство им вполне дозволяло и долгое знакомство, и равенство в звании.

– И, может, даже с собутыльниками, – многозначительно понизил голос Илья. – Так что будь готов к банкету.

– Ну, есть у меня с полдюжины бочонков про запас… – насторожился шеф саперов штабс-капитан Мукомолов. – А что у тебя в репертуаре?

– Боюсь, что пьеса будет писаться на коленке, – озабоченно потер штабс-капитан Пустынников шрам на лбу – примета, знакомая его приятелю и предвещавшая то, что, как истинный минер, он называл «камуфлетом» – малоприятной неожиданностью. – Так что будь добр, – добавил Илья деловито. – Давно в твоем хозяйстве не был. Введи в курс перемены декораций.

– Изволь… тем более сейчас там будет куда как покойнее, – добавил Мукомолов озабоченно, глядя на небо, заволоченное не то опавшими серыми тучами, не то ушедшими ввысь дымами.

Небо наполнялось разноголосым воем, словно кто с пьяных глаз стал бить клавиши и дергать рычажки регистра на органе.

Хоть и не объявлялось никакого перемирия по поводу встречи Пустынникова и мосье Шарле на ничейной земле. И более того, оба добирались к месту ретраншементами, не привлекая внимания ни своих, ни чужих. Обстрел бастиона, не знавший регулярных часов, по сути дела беспрестанный, возобновился, только когда Илья Ильич показался на бруствере, дома.

С нашей же стороны, в целях обычной экономии, пока отмалчивались.

Штабс-капитаны, с заминкой на препирательство: «Прошу-с. Хозяин вперед. Ноги-то вытирайте, вытирайте-с. Мы отсюда землю выносим, а не заносим» – офицеры исчезли в низкой дыре под апрошами, обрамленной брусьями рудничной крепи. Словно в норе гигантского земляного червя, то и дело отрыгивающего человечков в темных от пота и сырости рубахах, с мешками или корзинами на спинах, груженными не столько землей, сколько каменным ломом.

Лица их казались исступленными от усталости, жилы на висках вспучены и по ржавым от грязи скулам светлели бороздки невольных слез. Но с самоубийственной жертвенностью люди вновь и вновь возвращались в пасть ненасытного гада войны.

NOTA BENE

Кротовая война

Началась подземно-минная война еще в октябре 1854 года, когда французы, избрав Четвертый бастион местом своего главного удара, стали готовить его подрыв. Для этого они повели подкоп под укрепление, чтобы заложить туда мину. Русские саперы, разгадав замысел противника, разработали под руководством Э. И. Тотлебена план контрминных операций. Защитники бастиона стали пробивать встречные подземные галереи со сложной системой минных рукавов.

Труд был воистину титанический. По 75 саперов и 200 солдат день и ночь долбили каменистый грунт. Из-за недостатка воздуха не горели свечи, и работать приходилось едва не ощупью. Землю на поверхность выносили мешками, нередко под обстрелом врага. Русские саперы продвигались навстречу французам на двух уровнях – в 6 и 12 метрах от поверхности, а французы «подкапывались» под бастион только на уровне 5 метров.

«Тотлебен провел большую часть дня в минах и удостоверился, что неприятель ведет еще один рукав, почти по капители бастиона, работа же в первом рукаве слышнее, чем вчера; у нас все приготовляется для встречи неприятеля. Если же он взрывом своего горна предупредит нас, то на IV бастионе уже назначены охотники Тобольского полка для занятия воронки».

Так писал великий князь Михаил царю в день удачного подрыва одной из русских мин: «Вечер, половина 11-го. Сейчас приехал ординарец Тотлебена лейтенант Скарятин с донесением, что тому около часа камуфлет удачно взорван. Заряд был в 12 пудов, его воспламенили посредством гальванизма; мгновенно на поверхности земли образовалась выпуклость более аршина; не ранее как часа через три можно будет войти в галерею ради сильного дыма, но должно полагать, что неприятельская галерея разрушена».

Подземными работами на IV бастионе руководил штабс-капитан Александр Васильевич Мукомолов, прирожденный сапер. Он даже штаб себе оборудовал прямо под землей, в одной из галерей. За любовь к «подземной жизни» его даже прозвали «обер-кротом». Работы с исступленной преданностью делу продолжались и зимой, несмотря на морозы, снег и дожди, наполнявшие тоннели сыростью, новые морозы и новые оттепели. Рабочие куска не доедали, не досыпали ночей, спеша на землекопные работы, откуда зачастую возвращались искалеченными, а иногда и не возвращались вовсе. Жены носили им на бастионы обед, и случалось, что их разрывало в куски вместе с мужьями.

* * *

Ракета не испугала семейства севастопольского портового рабочего Левы Рогова, который только обернулся на ее зловещий вой, перерастающий в пронзительный свист.

– Свистит – значит, мимо… – поморщился Афанасий и снова запустил оловянную ложку в казанок, парующий скорняжным духом старого вываренного сала, мерзким, но таким дразнящим пустой желудок.

Иное дело – жена его, Ульяна, хоть и не впервой на бастионе, но подмяла под себя, запахнула зачем-то полой мужниного зипуна вихрастого мальчишку, отворотясь от настырного визга…

Лева покровительственно усмехнулся и, потянув губами горячий, нарочно не снятый, навар, подмигнул мальцу поверх ложки.

Тот сердито засопел, вырываясь из-под мамкиной юбки. Все-таки 12 лет мужику…

В следующее мгновенье ракета с рикошетным звоном отскочила от черного бока мортиры саженях в трех от воронки, где обедала семья Роговых…

Последнее, что увидел Лева, это как закувыркался казанок, зашипел-взвился пар на белесых головнях костерка…

– Ваше благородие, Лев Николаевич, позвольте ответить… – без особой надежды в голосе спросил угрюмый артиллерист офицера. – И так уж один выстрел на их полста.

Молодой поручик, подобрав со лба волнистые волосы, встретился взглядом с другим своим подчиненным, поднявшим голову снизу, из дымящейся воронки.

Тот хотел было утереться, но вовремя спохватился – руки, которыми он добрал в корзину то, что осталось от Роговых, были в крови и грязи. Утерся тыльной стороной ладони. Во взгляде его был тот же вопрос.

– Два. Нет, три выстрела, – сглотнув, сухо распорядился поручик Толстой, заступивший сегодня в дежурство по мортирному дивизиону…

Невредимым остался только мальчишка, прикрытый полой материнского зипуна. Родителей его уже снесли на погост, туда же, в ноги, поставили и корзину, прикрытую кровавым тряпьем. Мальчишка наблюдал все это без всяких видимых переживаний, будто маленький деревянный истукан. Но когда его окликнули: «Сашка?» – обернулся.

Взгляд мальчика был бессмысленно-сосредоточенным, как спросонья. Луковичной формы личико, словно веснушки, забрызгал алый крап крови.

– Пропал малец… – покачал головой штабс-капитан Мукомолов. – Свихнется.

– Нет. Душа контужена, – пояснил не то ему, не то сам себе Илья. – Мал еще, отойдет. У него остался кто?

– Никого, ваше благородие, – не спрашивая изволения, вздохнул пожилой солдат – тот самый, что собирал в воронке разметанные внутренности. – Они и сами в Севастополе пришлые. Роговы. Санька? – позвал он снова мальчишку, но тот от него только попятился, увидев кровь на манящей ладони.

– Ах, ты… – спохватился артиллерист, торопливо пряча руку в полу шинели. – Ничего. Не извольте беспокоиться, Василий Александрович. Кинем клич по землекопам. Средь них городских много. Приютят.

Василий Александрович кивнул, озабоченно роясь в кармане.

– Вот, отдашь. Если, кто возьмется за опеку, – отчего-то смущаясь, сунул он за пазуху солдату целковый. И поспешил продолжить разговор, начатый еще в катакомбе, откуда они с Ильей только вышли, когда случилось происшествие, сколь драматическое, столь и обыкновенное для их бастионных будней. – Уверен, неприятель не заметил, что рукав к мине мы отрыли заново после взрыва заряда, – приглашающим жестом указал «обер-крот» на хлипкую лесенку, ведущую к пушечным дворикам наверху подлинной крепостной стены, сложенной на одной только глине и как будто усердием гигантских муравьев. – Так что, в случае чего… – Мукомолов со щелчком разложил складной монокль. – Бери курс на огни бульварной батареи и уже в саженях десяти за французской параллелью всенепременно ухнешь в воронку. Ни с чем не перепутаешь, – упредил он возражение Пустынникова на тот предмет, что воронок на ничейной земле более чем предостаточно.

– Это даже не воронка, но провал, как при оползне. Да вот сам взгляни… – передал Мукомолов трубу.

Действительно, пробежав панорамным глазком в черной оправе по язвам воронок и бурым лишаям горелой травы, уже на подходе к неприятельской линии, Илья почти сразу обнаружил место, где земля осела почти правильным кругом. Здесь даже трава как ни в чем не бывало тщилась зеленеть, несмотря на ежедневные огненные бури и смерчи. Тут саперы русского «обер-крота» упредили французский подкоп в самом начале.

– Видишь брошенную бочку с нашей стороны? – толкнул Илью в бок приятель.

Тот кивнул.

Трехмерная[103] бочка с железным вертком в пузатом боку стояла с краю провала. Видимо, водовозка, совершенно негодная к дальнейшему употреблению – рассевшаяся, щелястая, в дырах…

– И дна у нее нет, – многозначительно заметил Василий Александрович.

– Бездонная бочка… – задумчиво протянул Илья. – Под самым носом у неприятеля. И как не заподозрили?

– Ну почему же? – пожал плечами штабс-капитан Мукомолов. – Заподозрил один их капрал.

– И что?

– Ну что… Он в бочку: «ку-ку?» И ему оттуда: «ку-ку!»

– Скажешь потом, как с мальцом обойдется, – прощаясь, попросил штабс-капитан Пустынников штабс-капитана Мукомолова, тоже отчего-то испытывая неловкость.

– Непременно. Я его из виду не выпущу, – энергично кивнул Василий. – А коли со мной чего, так ты тоже… – видимо, также не слишком склонный до сантиментов, «обер-крот» раздраженно махнул рукой: – Ну, хоть убедись, что ли? Что с ним все ладно…

Под Севастополем,

французский полевой госпиталь

Кажется, его погружали в кипящую смолу, огненная жижа дошла уже до бедер, и едва удавалось сопротивляться настойчиво сонливой силе, тянущей на дно адского котла, держаться за раскаленную медь краев мокрыми от пота руками…

«Вот уж никогда не подумал бы, что ад выглядит так скучно, даже хрестоматийно», – остекленевший зрачок лейтенанта Мак-Уолтера отражал только тусклый огонек масляной лампы в ногах, но видел он куда больше, чем можно вообще увидеть глазами.

Мрачные призраки, разлохмаченные красным заревом лампы – света, которого на самом деле едва хватало, чтобы высветить деревянное изножье кровати, – кружили вокруг его смертного одра. Их зловещий шепот отзывался в голове колокольным гулом, слов не разобрать, да, собственно, и незачем. Перечень своих грехов Рональд и без того знал почти наизусть, хоть список и оказался бесконечным, он разворачивался в памяти свитком без конца и края. Только плыли не строки даже, а одни только заглавные буквы колючим готическим шрифтом, дальше и так было все ясно…

«S» – безусловно, Сатана, с которым он заключил договор, в бешенстве распахнув двери кабинета лорда Рауда. И предмет-то договора был пустячный – за сомнительное удовольствие присутствовать при кончине графа в качестве мужа его дочери, в окружении ненавистно-рыжих, тайно зевающих внуков, а вот на тебе…

«D» – Дитрих, немец, которого он оставил одного в зимовье Клондайка с четвертью мороженой оленьей туши, прихватив остальные три, и все спички, и так и не вернулся за ним, как обещал.

«F» – конечно же, Фифи, валявшаяся у него в ногах, когда он сухо отсчитывал ей пять фунтов на содержание ребенка от Джона, хотя не хуже Фелиции знал, что Джон тут решительно ни при чем.

«G»…

Его довезли только до французского госпиталя в самом устье Делагардиевой балки близ английской железной дороги, откуда и надеялись при случае отправить в Балаклаву. Но пока случая не представлялось – вагоны слишком долго разгружались от бомб и ядер на батарее Ланкастера, и демоны в забрызганных кровью фартуках обсуждали теперь, что делать с шотландцем. И, видимо, ничего умнее не могли придумать, кроме как осмолить его тушку, а там, глядишь, и присолить запеченные раны, чтоб не протух при доставке.

Поэтому Рональд, хоть и запнулся надолго на литере «N», благополучно дошел и до «М» и уже нисколько не удивился, сразу же увидев Мэри.

Она показалась в дверях больничного барака как падший ангел. Причем только что падший. Из-под широких рукавов ротонды еще выглядывало ангельское оперение кружев, но полы серого суконного платья были в рыжих узорах грязи, будто у ног ее разорвалась бомба. Лица Рональд не мог рассмотреть толком, оно расплывалось, будто он видел его через бутылочное стекло. Но живо представлял себе, как сейчас дрожат ее поджатые губы, как нервно, тонкими дрожащими пальцами она заправляет под капор непослушную белую прядь. Беспомощно оглядывается и снова всматривается в него расширенными глазами, серыми, как перламутр речной раковины.

И перед ней, перед его волшебной Мэри, этим феерическим видением, озарившим дощатую утробу палаты – этой клоаки, полной смрада и гноища, проклятий и зубовного скрежета…

Он был, само собой, бесконечно виноват.

Хотя, чем именно, что было преступного в его любви, как он думал до последнего момента – искренней и даже самоотверженной, – Рональд понял, только когда расслышал сквозь медный гул в голове, каким-то внутренним, внезапно обострившимся, слухом – знакомые, хоть и изрядно исковерканные французским произношением, слова доктора.

Слова предназначались демону, сопровождавшему спуск ангела в преисподнюю. Низкорослый, слегка обрюзгший и казавшийся отчего-то знакомым, демон с обширной лобной залысиной морщил на ней жирные складки и внимательно слушал. Наверное, так же, как и Мак-Уолтер, больше угадывая, чем понимая слова доктора:

– I’m so sorry, but… правую ногу пришлось отнять, хоть бедренная вена каким-то чудом и не была разорвана, но хрящи и сухожилия в отбивную, do you understand?

– И с одной ногой живут, – с воистину дьявольской беспечностью отмахнулся гид преисподней, бестактно кивнув лысеющей головкой на свою подопечную – светозарную леди. – Не думаю, чтобы это остановило мисс Рауд.

Доктор выразительно кашлянул в кулак и еще более понизил голос:

– Но, боюсь, ее может остановить другое э… обстоятельство…

Демон посмотрел на эскулапа снизу вверх с интриганским любопытством.

– И что же это за обстоятельство, мосье?

– Видите ли, вместе с ногой, – доктор забормотал что-то, не отнимая кулака ото рта и сутулясь к плечу коротышки: – Так что, как джентльмен, бедняга теперь, excusez-moi, – курьез, одна видимость, – подытожил он спустя минуту со вздохом и с виноватым видом, как бы говоря: «умываю руки», принялся тщательно вытирать их замызганным красно-бурым передником с карманами для хирургических инструментов.

– C’est la vie…

Лучше бы баронет провалился в эту минуту если не в утешительный обморочный мрак, то пусть даже в огненную смолу боли, лишь бы не слышать с такой предательской явственностью слов иностранного доктора. Точно мало ему было того, что он понял и сам. Нужно было еще, чтоб приговор зачитали…

«С этого страшного дня вы, баронет Мак-Уолтер, в расцвете лет, вы станете завидовать всякому изуродованному инвалиду, щиплющему за грудь портовую девку. Герой войны, вы станете предметом брезгливой жалости светских красавиц. Зачем, о, Господи?!»

И без того топор незримого палача уже изрубил его с изуверской неловкостью, не избавив страданий, а только усугубив их, сделав не только адской болью отсеченного мяса, но и сердца, разбитого обухом беспощадной правды, но все еще живого, все еще бьющегося… и обреченного.

Обреченного на долгую мучительную жизнь-смерть.

«Ибо… – с пронзительной ясностью понимал Рональд. – Это будет не жизнь и не смерть, а долгое, возможно, растянутое на годы, – гниение. Гниение заживо…»

«Надо вернуть, – слабой рукой принялся шарить по горячей груди лейтенант. – Нельзя допустить, чтобы и она страдала. Чтобы рвалась между мучительным долгом и радостями жизни». Его бедная Мэри… этот медальон теперь не залог тяжело завоеванного счастья, а жгучее тавро проклятия.

Дрожащие пальцы Рональда скользили по мокрой груди в поисках «векселя», долгового обязательства, за которым теперь ничего не было, что могло бы оплатить тоску и страдания его милой Мэри. Той, чей образ печатью подбивал этот залог на сердолике…

«Вернуть немедленно и, несмотря на слезы и заверения, а они непременно будут – он знает свою верную Мэри, – освободить ото всех обязательств. Да где же он?..»

Баронет не сразу, с трудом, разглядел на дрожащих пальцах обрывок кожаной тесьмы: «Черт, это же было целое состояние!»

За последний час леди Рауд неоднократно побывала и на пороге хрустального замка надежды, и провалилась в бездонный крепостной ров, едва ступив на мост, ведущий в его сияющие чертоги…

Конечно, на руины ложементов, виднеющиеся из траншеи то в облаках дыма, то в разрывах тумана, ее не пустили. Командир третьего батальона, сменивший пропавшего без вести Мак-Уолтера, был непреклонен. Вполне в традиции шотландцев вообще. Как говорит старая английская пословица: «Хоть ты ему волынку засунь, а все будет „Летний вереск“ дудеть…»

Когда трупные возы пошли вдоль ретраншементов груженными доверху, сердечко Мэри застыло. Когда на первой же санитарной повозке оказался живой сослуживец Рона, прижимавший к простреленной груди вязкие от загустевшей крови перья гленгарри, но все же живой, – Мэри вдохновилась, как будто ей прислали письмо с того света: «Такой на довольствие не состоит». Тем более что среди убитых никто не опознал рыжеволосого лейтенанта Мак-Уолтера.

Когда же вернулся последний фургон с уставшими английскими санитарами и фельдшером и тот отрицательно покачал синим помпончиком на поркпае: «Это все. И это все, леди…» – Мэри показалось, что она умерла. И была мертва, пока ее вели траншеей, рекомендуя ступать сюда и туда, на доски и камни, но она почти никогда не видела их и не попадала; вели в сторону английского лагеря полем, усеянным черепами скота, и она запросто наступала на них, опять-таки не видя… Пока, наконец, не увидела сначала смутным шумным пятном, а потом, не сразу, но прозрев окончательно, мистера Бамбла.

Этого мерзкого подручного отца, чуть ли не главного загонщика в травле ее бедного Рона. Отец, видимо, и сюда спустил этого жирного бульдога, чтобы совершенно истерзать, измучить ее и…

– Сообщить вам чудесную новость!

Только что слезший с грубой скамьи пассажирского вагончика, весь в угольной пыли, навеянной из тендера, мистер Бамбл, словно злобный тролль, выскочивший из паба, расплылся в контрастно белозубой улыбке:

– Баронет Мак-Уолтер жив и… з… знаете ли, плох. Но теперь все обойдется. Он во французском госпитале – некогда было разбираться. Да и нам следует поспешить. Кстати, медальон при вас?

На подступе к лагерю французских войск

В сумерках того же дня…

Так же спотыкаясь об осколки ядер и кости – крупные, порой даже экзотические, должно быть, верблюжьи – …ничейной землей вдоль Куликова поля пробирались три фигурки, несколько угловатые от французских шинелей с пелеринами.

Вполне заметные, пока небо отмечено лишь блестками первых звезд, они все ж не обращали прицельного внимания ни бастионных штуцерников, ни французских аванпостов. Хотя с обеих сторон за ними пристально следили.

– Кошмар, который, надеюсь, скоро уже кончится, – оглядываясь на разросшееся кладбище, угрюмый частокол которого они миновали только что, вздохнул мосье Шарле.

Но, как оказалось, кошмаром ему представлялась не столько бездарная гибель стольких людей. Больше, пожалуй…

– Не скрою, да и не скажу, впрочем, новости, что положение наше не многим лучше вашего, – с досадой поморщился Филипп. – Гигиена ниже всякой критики, вот сейчас снесут трупы, и хорошо, если найдется негашеной извести их присыпать, а то непременно холера, как потеплеет. И не дай бог потеплеет – и без того грязь в лагере непролазная…

Проявив своего рода отчаянную смелость, капитан Шарле сам явился за гостями почти к самому IV бастиону, в условленное место оврага, чтоб не так уж афишировать «тайное» соглашение низов при явному попустительстве сверху. Теперь уже они были на полпути к главной квартире французских войск, но вынужденно остановились на обочине довоенной дороги в Камыш.

Несмотря на то что, по примеру англичан, французы также усовершенствовали доставку боеприпасов и прочей амуниции на позиции – проложили железную дорогу, хоть и конку, где вагончики тянули неспешные тяжеловозы, а не резвые, будто игрушечные, паровозики, – основным средством доставки по-прежнему оставалась проверенная зимой тягловая сила.

– Эко, однако, воспрянули жертвы российского притеснения под протекторатом Европы, – не без иронии заметил Илья, выискивая в кармане чужой шинели свой кисет.

Впрочем, и гвардии поручик, хоть и глянул на мосье Шарле искоса, безо всякого смущения прокомментировал картину вполне древнеримскую.

– Что вы хотите, испокон веку гражданские свободы одних зиждутся на несвободе других.

Филипп сделал непонимающую мину, хоть зрелище было красноречиво и само по себе.

Нескончаемым каторжным этапом по дороге, расплескивая грязь и только не звеня кандалами, брела колонна турок. Каждый в руках, точно ножную гирю, подхваченную для удобства, нес по ядру или бомбе. Смуглые лица хранили истинно правоверный стоицизм; студеный ветер с античной живописностью развевал лохмотья, в которые превратились «бумажные» синие мундиры французского образца и русского образца шинели, стертые в сито и добела выгоревшие.

Турецкая администрация и впрямь добилась невозможного – превзошла масштабом казнокрадства российскую.

Сопровождали колонну, забиравшую влево, в сторону французской атаки[104], французские же легионеры. Они отдавали честь капитану Шарле, который был теперь без всякого маскарада в длиннополом мундире Иностранного легиона.

Замыкали шествие навьюченные татарские ослы, выглядевшие, несмотря на весеннюю облезлость, куда более браво своих гужевых коллег.

– Аристотель – авторитет неувядаемый, – пыхнул в заключение осмотра цигаркой Илья Ильич.

– О, да… – поддакнул на всякий случай и Соколовский, в котором патриотизм всегда был разбужен как бы спросонья, чаще из противоречия, чем по убеждению.

Хотя и Шарле, несколько утешенный ссылкой на античную традицию, согласился:

– On les emploie comme les bêtes de somme. Боюсь, и через сто лет найдут, кем пожертвовать во всеобщее благо.

– Аминь, – примирительно кивнул Илья.

Филипп тотчас охотно вернулся к теме, прерванной безрадостным зрелищем, тем паче, как только они перешли дорогу и взошли на пологий склон, открылся и сам предмет беседы – явилась панорама французского лагеря:

– Наша штаб-квартира отлично организована, – картинно повел ладонью капитан Шарле, но, впрочем, закончил жест взмахом отчаяния. – Однако не скрою, вид при этом имеет самый плачевный. Золотые галуны и эполеты генеральской свиты – единственное украшение этой клоаки, усеянной костями павших животных… – он машинально перешел на журналистский слог с легким скандальным оттенком.

Впрочем, вполне роялистским, по-русски говоря, «ни вашим, ни нашим».

– А что вы хотите? Канробер и сам как солдат – спит и работает в обыкновенной палатке, разве что обедает в арабском шатре – шикарном трофее наших африканских войн. На чем, правда, весь шик и заканчивается: проведя всю жизнь в Африке, генерал ничего не смыслит в тонкостях кухни, так что стол его, можно сказать, отвратителен. В последний раз приличную говядину ел, – интимно поделился Филипп, будто заметкой на полях, – …когда копченый окорок к нашему столу прислала сама королева Виктория – трогательный жест, не правда ли?..

Переглянувшись, русские обер-офицеры как-то синхронно пожали плечами.

Новый царь еще не проявил себя, а от прежнего, который сам о себе говорил: «Я только старый гвардейский сапер», этакой материнской заботы ждать вовсе не приходилось.

– Да мы и сами не поняли – к чему бы оно, – по-своему прочитал заминку русских Филипп и продолжил: – Одним словом, пропадаем заживо. Такое ощущение, что гангрена из лазаретов передалась и в души – надо запомнить… – на мгновение запнулся он и даже сделал рукой движение к карману, будто в поисках блокнота, но передумал, заключил: – Боюсь, долго так продолжаться не может.

– Думаете снимать осаду? – улучив момент, ввернул штабс-капитан Пустынников, но уже вполголоса – гости прошли аванпосты лагеря.

Хотя и жаль было, конечно, сбивать с темпа мосье, очевидно дезориентированного собственной запальчивостью – картечный залп его критики был просто самоубийственным для «галльского петуха» и здорово решетил его трехцветный гербовый хвост, однако…

«Не подслушал бы кто из его же соотечественников, – даже оглянулся Илья, с русской привычкой озираться на мрачную фигуру Третьего отделения. – Они, конечно, и в Париже мало празднуют patriotism de discretion, как посмотришь их газет, но»…

– Похоже, слухи о врожденной легкомысленности французов зиждутся не только на излишней сдержанности англичан, – по-русски заметил и Соколовский, не оборачиваясь в сторону Ильи и так же приглушенно раскланиваясь с каждыми встречными эполетами, только бы не из крашеной шерсти – нижних чинов.

Впрочем, и капитан Шарле, оказавшись в обстановке вялой, но все же деятельной суеты лагеря, будто опомнился, уклонился прямого ответа:

– Французская армия – армия полевых сражений, где все решает прозорливость полководца и личная отвага солдата, – вдруг заявил он патетически, хоть и не сдержался, чтоб не съязвить в сторону «нахлебников» французской славы: – Армия натиска и атаки, а не усидчивости, как у наших компаньонов. Вся эта меланхолическая бойня не вдохновляет солдат. Но дайте им поле, и вы убедитесь, что французская армия по-прежнему тверда духом и исполнена энтузиазма, и это несомненная заслуга генерала Канробера. Он умеет внушить людям уверенность в собственных силах…

Лейб-гвардии поручик, слегка опешив, даже обернулся – не появился ли вблизи кто из старших офицеров? Откуда вдруг столь пафосу в речах француза? «А… так и есть, появился».

– Дайте только простор для сражения. Если бы мы двинулись дальше, а не уперлись тут на самом берегу… – громко продолжал Филипп, будто затылком учуяв приближение нежелательного слушателя.

Но его вдруг перебил штабс-капитан Пустынников:

– Поверьте мне, у вас еще будет повод возблагодарить мудрую нерешительность ваших генералов.

– Вот как? – непонимающе наморщил лоб Филипп, слегка конфузясь подошедшего полковника морской пехоты.

– Ваше счастье, господа, что вся ваша экспедиция умещается на самой окраине Империи, – продолжил Илья, оборачиваясь к штаб-офицеру с учтивой улыбкой, но все-таки закончил как ни в чем не бывало: – Суньтесь вы вглубь России – и королева даже не будет знать, куда вам слать копченый окорок.

Он даже не стал разворачивать свою мысль. Это сделал и сам полковник, и сделал вполне лаконично.

– С одним Наполеоном это уже случилось, – легко развеял он замешательство мосье Шарле. – Филипп, что за гримасы? Вы же сами задавали мероприятию якобинский тон. Представьте меня вашим друзьям.

«Боже мой, за что мне „вдруг на рассвете дней, дух смерти подступился к ней…“ Как там дальше у Байрона? М-м… о чем я?» – мысли крутились в голове Мэри Рауд, точно разноцветные стеклышки в картонной трубе детского калейдоскопа.

Французский полевой госпиталь

Конечно, она не ожидала, что застанет Рональда в раме парадного портрета, верхом на вздыбленном коне, с палашом, как их, героев войны, рисуют в иллюстрированном альбоме. Насмотрелась уже к тому времени, начиная с полуживых обрубков Инвалидного дома. Грязь все, зверство немыслимое и сплошное безумство – вот что такое война, как оказывается. И все-таки, ее Рональд? Такой мужественный и домашний, будто рыжий лев на софе, соскочивший с рыцарского герба и отдыхающий после легендарных подвигов. Нет, он не вписывался в эту картину, писанную дорожной грязью и гноищем. Так не должно было случиться!

И все-таки, это осунувшееся бумажно-белое лицо в краплении веснушек, отчего-то показавшихся оспяной сыпью, в медной чеканке локонов на грязной подушке – было его, баронета Мак-Уолтера. Только они – вьющиеся до плеч, рыжие волосы – остались от того Рональда, с которым они, точно гадая по томику Байрона, строили планы на будущую жизнь, полную приключений и заслуженного счастья.

Только теперь – к счастью ли или в продолжение несчастий – леди Рауд знала французский язык куда лучше, чем оператор – английский.

Теперь у ее жениха нет ноги, но это еще можно было вообразить достоинством – как он станет опираться на трость, под общие вздохи и аханье, входя в бальную залу Виндзорского замка. «Конечно, едва ли дело обойдется тростью, – Мэри мгновенно припомнился старый матрос-посудомойщик в пивной Уэст-Мидленса, который гремел по половицам засаленной деревяшкой, с кривым костылем под мышкой. Всего шика в костыле была подушечка козьего меха. – Боже, о чем я снова?!»

Мэри содрогнулась. Ей вдруг захотелось опуститься на ступени порога, на вспоротый тюк с корпией, на перевернутый чан для выварки бинтов, стоявший у крыльца офицерской палаты, откуда ее вывели только что… – все равно.

Открытие, которое она сделала только что, было столь оглушительным, что даже жить не хотелось, по крайней мере здесь и сейчас.

«У баронета Мак-Уолтера нет не только ноги!» – поняла она со слов французского хирурга, а также из скабрезно-сочувственных гримас офицера Бамбла.

У него теперь, можно сказать, вообще ничего нет, кроме титула и героического прошлого – уж точно нет будущего. Того будущего, о котором…

– «Что толку врать самой себе, – нахмурилась леди Мэри и все-таки вспыхнула румянцем, впрочем, не видным в сгустившихся серых сумерках. – К чему это пуританство без свидетелей?»

Об этом, скажем так, «будущем» она мечтала с первого дня, как, увидев Рональда поспешно застегивающим сюртук на сеновале в Уэст-Мидленсе, примерила его «этак» к своей французской бонне, выскочившей с другой стороны стога переполошенной курицей, – в роли похотливого фавна, наскакивающего на игривую нимфу. И вдруг одновременно примерила и к себе…

Сначала задохнулась – нет, не от отвращения, как следовало бы, наверное, а от пронзительного понимания, в чем, собственно, заключается смысл чести девицы Рауд, если без всяких эвфемизмов, отвлеченных эпитетов.

А после эта невозможная мысль переросла в ожидание, тревожное и сладкое, почти еженощное и потому особенно преступное.

Что же теперь? Честь ее потеряла всякий смысл и это ожидание ничем не закончится? Она так и не дождется, когда по-настоящему, въявь, а не в девическом забытье все взорвется в ней…

Мэри вскрикнула.

Взрыв, раздавшийся за ее спиной, столкнул Мэри с крыльца барака, она плеснула из-под ботинок лужей, едва не кувыркнулась в телегу и оказалась на мягкой, чесучовой груди мистера Бамбла, противно пахнувшей потом и скотчем.

– Что? Что случилось?! – только и успела вскрикнуть девушка, но еще раньше, чем дождалась ответа, поняла «что».

Оттолкнула пристава, попутно замершего французского хирурга, какого-то раненого, ковылявшего к выходу, но теперь просевшего в коленях, втянув голову в плечи…

Похоже, что и сам сэр Мак-Уолтер был чрезвычайно удивлен тем, что в револьвере «Нэви» оказался патрон. Рот его был открыт, будто он и в самом деле успел вскрикнуть: «Why?!», прежде чем голову его отбросило на край подушки. И все же вряд ли из одного только любопытства он дотянулся до кольта, висевшего в кобуре на спинке стула товарища по несчастью – французского кавалериста, с которым, впрочем, они и товарищами стать не успели, пребывая попеременно в забытьи.

Шестигранное дуло кольта по-прежнему угрюмо смотрело в развороченный висок Рональда. Мэри только увидела розоватую кость, торчавшую рваной закраиной из багровой кашицы, и моментально забыла, как вообще выглядит ее жених. Забыла надолго, а может, и навсегда… потому, что, сколько она потом ни призывала в памяти баронета – виделся он ей неживым. Нет, не мертвецом с простреленной головой, а будто насильственно нарисованным воображением из черт, сообщенных ей кем-то со стороны, по разговорам знавших того, другого, живого Рона.

У этого же, лежавшего в глубине простыней, как в разметанном саване, она только и отметила, что судорожную хватку пальцев, которыми он стискивал на груди обрывки кожаного ремешка. Тогда она не придала этому значения, тогда как мистер Бамбл осведомился первым делом:

– Это, случаем, не медальон так хранился у бедного баронета?

Мэри посмотрела на него с беспомощной и неуместной улыбкой глухонемого.

– В мешочке или футляре? – попытался уточнить судебный пристав, но понял, что ничего не добьется от девушки, оглушенной горем.

– Кто его нашел? – поймал он за локоть суетливого капрала, уже запахивавшего края простыни на неподвижном теле лейтенанта Мак-Уолтера.

– Да его и не отнимал никто, – невпопад принялся оправдываться французский санитар, закономерно не поняв вопроса. – Мосье Бижу все-таки бригадир, он потребовал, чтобы пистолет оставили при нем, хоть это у нас и не принято, были уже случаи, а как поспоришь, если бригадир все-таки? Ждали, пока впадет в забытье…

Не дождавшись окончания его темпераментных изъяснений, Альберт в отчаянии махнул рукой.

– Какой-то русский офицер его нашел, – неожиданно ответил на его вопрос хирург, уже занятый другим, более перспективным, пациентом. – Надо же, даже ухом не повел… – заглядывал он в зрачок бригадира Бижу, запуская в черный агат глаза блик керосиновой лампы. – Но реакция есть…

– Русский офицер? – почти потребовал офицер Бамбл продолжения.

– По крайней мере, так рассказала наша вивандье… – пожал плечами оператор.

«Русские офицеры… – сегодня сыщик уже слышал о них от пройдохи Фэнтона. – Конечно, вероятность, чтобы они что-то знали о лейтенанте Мак-Уолтере вообще, не говоря уж о сокровищах у него за пазухой, ничтожна, но… Других русских офицеров судьба не предлагает, так что воротить носом не приходится».

Главная квартира французских войск

Стол был накрыт вполне изысканно, да и прислуживали не денщики по русскому обыкновению, а явно привезенные из Европ ливрейные официанты.

Но, мельком глянув в угол столовой, Илья невольно улыбнулся в соломенные усы: там, в ящике, отливали оловом вскрытые банки консервов, желтели багажные корзинки на керамических бутылях вин, виднелись торговые и правительственные гербы фаянсовых банок со специями и marmalade dundee. Изобилие было сплошь привозным.

– Знаете, господа, от кого в последний раз парижское общество слышало о свободах и конституции в России? – сделал многозначительную паузу полковник морской пехоты де Сале, бросив в руки лакея свой черный кабан. И продолжил, только дождавшись внимательно вытянувшегося лица последнего из тех, кого занимало больше содержимое корзины, присланной главнокомандующим…

Главная квартира была не так уж далеко, так что в дощатый барак, отличавшийся от прочих подобных сооружений разве что порыжелой побелкой да грубым фронтоном с надписью: Sauf le personnel![105], корзину пеше доставил вестовой.

– От русского императора Александра! – поднял фужер богемского стекла граф де Сале.

– То-то он и вернулся из Европы с аракчеевским арапником, – ответно поднял свой бокал Пустынников.

Уяснив любовь французов к эффектам, Илья не упускал случая подыграть, но выходило все как-то… снисходительно, что ли? Или так, что собеседник невольно хмурился, вот как полковник де Сале сейчас, сжав длинный рот и мучительно соображая, кто был таков Аракчеев, «хотя из арапника уже следует…»

– Будьте последовательны, господа, – живо обернулся журналист парижской «La Presse», вынув из нервических губ фарфоровый мундштук трубки. – Что толку поучать наших русских друзей сословному равенству, если не далее как сегодня я наблюдал в Камыше, как нещадно порют кошками свободного гражданина Франции его сограждане?

– Должно быть, еще более свободные, – не преминул вставить щуплый старичок-артиллерист со старомодным коком седых волос над морщинистым лбом – граф Петильон, майор и, судя по «консульскому»[106] еще ордену Легиона, участник революционных войн. Оттуда, должно быть, и запоздалые либеральные веяния.

– Но это армия? – юный су-лейтенант Бертен так возмущенно пожал плечами, что не только встрепенулась золотая бахрома эполета и каштановые кудри на лопатках, но и понятно стало: роль «армейской косточки» удается ему еще не очень. – В армии суровость оправдана, не так ли? – хотел было Бертен хлопнуть по плечу поручика Соколовского, но в последнее мгновение только осторожно коснулся кончиками пальцев.

Слишком уж отсутствующим оказался вдруг взгляд Соколовского, поднятый на него, несмотря на выражение предельного внимания.

– Вон, ваш недавно скончавшийся Император, говорят, и офицеров пороть не брезговал, – попытался еще как-то привлечь внимание поручика молодой Бертен, но его, должно быть, не поняли, потому что ответ Соколовского был просто нелеп:

– Ну а отчего ж нас и не пороть, коли заслуживаем?

NOTA BENE

Царь – герой Великой Отечественной…

Надо признать, что скорбела о покойном императоре Россия совсем немного.

И причины на то имелись, если подумать – дворянскую империю, рассохшуюся от старинного екатерининского наследия до беспомощности, совершенно переставшую справляться со своим государственным назначением, стал приводить в чувство человек, о котором Пушкин сказал: «В нем много унтера и немного Петра Великого». За это поэт был обласкан самой снисходительной личной цензурой героя эпиграммы, но в этой фразе – все правда.

И не только то, что царь-фельдфебель и порядок наводил фельдфебельский. Памятуя розги наставника своего Ламсдорфа, Николай искренне полагал порку отечески полезным наставлением и, случалось, даже благородную смертную казнь заменял иному радетелю свобод позорной экзекуцией. И ладно бы только нижние чины и подлый люд портки снимал! «На правеж» отправляли цвет и опору России – дворянство, правда, только в «беспорточном» своем студенческом возрасте.

Кроме того, повсеместной, как форменный мундир, стала и шагистика, благодаря которой прививалось не столько «чувство локтя», сколько привычка к дисциплине. Все в стране было подчинено дисциплине – самому последнему из талантов русской души! Вот и не любили царя…

А зря – скажет теперь всякий непредвзятый исследователь, ведь нелюбимый царь-фельдфебель, следуя выражению того же Пушкина, был еще царь-инженер.

Не вдаваясь в подробности – именно Николаю I обязана Россия началом промышленной революции. И на то есть цифры, а мы только дадим логический вывод – искоренение «посессионных» фабрик, на которых использовался исключительно дармовой и непродуктивный труд крепостных, положило начало образованию русского пролетариата, невиданному престижу инженерии, а также появлению промышленников, то есть капиталистов по складу ума. Именно царь – искренний противник крепостного права – низвел количество крепостных в империи с 70 до 30 процентов и, кроме прочих свобод, дал разрешение вчерашним крепостным становиться капиталистами. И насколько им это удавалось – скажет всякий исследователь каждой второй меценатской фамилии.

Он изгнал «барство» из армии, расслабленной после триумфа 1812 года, и дал ей первое подобие поистине регулярной. И новую офицерскую касту – разночинцев, вместо «младенческой» дворянской, в которой следовало не столько выслужиться, сколько «досидеться» до отставного чина.

А насчет исправности пресловутой «государственной машины» – впервые при Николае I были введены регулярные ревизии на всех уровнях. Подобной практики ранее не существовало. А впрочем, сошлемся лучше на Ключевского:

«В губернии он разослал доверенных сановников для производства строгой ревизии. Вскрывались ужасающие подробности; обнаруживалось, например, что в Петербурге, в центре, ни одна касса никогда не проверялась; все денежные отчеты составлялись заведомо фальшиво; несколько чиновников с сотнями тысяч пропали без вести. В судебных местах император (нашел) два миллиона дел, по которым в тюрьмах сидело 127 тыс. человек. Сенатские указы оставлялись без последствий подчиненными учреждениями. Губернаторам назначен был годовой срок для очистки неисполненных дел; император сократил его до трех месяцев, дав неисправным губернаторам положительное и прямое обещание отдать их под суд».

И еще, но уже в порядке исторического провидения:

Николая I определенно следует назвать одним из величайших полководцев Великой Отечественной войны. Именно Николай, строя железные дороги (и, кстати, не прогулочные, как это принято показывать, а длиннейшие на то время в Европе), приказал ввести знаменитую расширенную колею. Именно с тем, чтобы ни один паровоз без монаршего ведома не причухал к нам из Европы. И вот вам факт – никакие героические диверсии партизан так не затрудняли продвижение вермахта во все годы войны на территории СССР, как эти считаные сантиметры.

Понятно, что такой любитель армейского порядка во всем был попросту убит неудачами России в войне, в Крымской войне. Убит, причем без всякого эвфемизма.

Пишет В. Панаев (директор канцелярии императора):

«Как ни старался Его Величество превозмочь себя, скрывать внутреннее свое терзание, оно стало обнаруживаться мрачностью взора, бледностью и худобою всего тела. При таком состоянии его здоровья малейшая простуда могла развернуть в нем болезнь опасную».

12 февраля 1855 года курьер принес во дворец весть о поражении под Евпаторией, а уже «в двенадцать минут первого пополудни» 18 февраля (2 марта) 1855 года государь скончался вследствие пневмонии (простудился, принимая парад в легком мундире, будучи уже больным гриппом).

Сыну, будущему Императору Александру II на смертном одре сказал честно:

– Сдаю тебе команду не в полном порядке.

Внуку, будущему Александру III, сказал:

– Учись умирать.

Мы же скажем – это был последний царь, который выходил из Зимнего в народ без охраны – любил, знаете ли, погулять по утрам по Дворцовой набережной и даже не стеснялся кланяться первым.

Такой вот Николай Первый, которого мы нарочно тут ни разу не поминаем «Палкиным», поскольку в свое время подобного прозвища у царя не было и в помине.

Главная квартира французских войск

Виктор еще не очнулся, должно быть, от очарования, в которое его погрузил момент сопричастности к истории. Впервые в жизни, честно говоря. Ибо какие бы загадочные мины поручик не строил на публику, но принадлежность его к лейб-гвардии отнюдь не значила причастности к дворцовым тайнам.

Это было понятно всякому петербургскому лейб-гвардейцу, кто, отправляясь на часы, оказывался вынужден заниматься тем, чем и не всякий гарнизонный солдат озаботится, идя в караул, – чисткой ружья.

А что вы хотите? При государе, который начинает свой день с упражнений со штуцером в качестве гимнастики, угодить с вахтпарада на гауптвахту очень даже легко. Не достанет пули в колодке – и «Entrez[107], мосье». Так что только в провинциальном обществе сходило с рук многозначительное хмыканье при упоминании скандальных имен и вельможных фамилий. А так-то…

Когда суетливый англичанин кругом обежал его фигуру, тут и там одернул полы белого мундира с эполетом и золочеными пуговицами, но, все-таки неудовлетворенный, скептически почесал бородавку на лиловатом носу, Виктор понял, что портрет его будут выхватывать из рук газетчиков на бульварах Монмартра. Он прочувствовал это так, что под исподней рубахой не то мурашки побежали, не то капли пота.

Соколовский поежился.

– Freeze, please! – зашипел на него страшным голосом англичанин, так что Виктор даже попятился, но тут же покраснел от возмущения: «Как будто я в первый раз в жизни снимаюсь на дагерротип?!»

Скепсис мистера Фэнтона, впрочем, относился к камерным съемкам вообще, а не к самой модели. В тогдашних парижских ателье нередко и потолки делались стеклянными для пущей освещенности.

Из прострации Соколовского вывел только горячий шепот на ухо:

– Вы даже не знаете, мой друг, сколько вы сделали для взаимопонимания наших армий и, берите шире, стран. Два бесстрашных русских офицера, принявших предложение явиться в расположение неприятеля и выпить на брудершафт! Ваши фигуры чрезвычайно популярны в нашей армии. Нет, в армиях! Обеих! Слух о вашем визите дошел не только до Камыша, но и до Балаклавы…

– Но как? – запоздало удивился Виктор. – Ведь говорили же о строжайшей тайне…

– А… – беспечно отмахнулся капитан Шарле. – Француз и тайна, о чем вы, в самом деле? – он снова защекотал ухо поручика щегольскими усиками. – Большого труда стоило отбиться от желающих посмотреть на…

– Русских варваров? – Виктор не знал – радоваться ли, что не стал экспонатом кунсткамеры, или огорчаться оттого, что триумф удался какой-то камерный и не так много публики восхитится его образованностью и европейскими манерами.

– И все-таки нескольким миленьким особам удалось, – признался Филипп, – употребив, конечно, все свое очарование на влиятельных людей…

По игривым морщинкам вокруг глаз мосье было понятно, что в числе влиятельных людей он был первым, если не единственным.

– В общем, некоторым дамам удалось получить санкцию на «счастливый случай», – закончил он.

– Счастливый случай?

– На то, чтоб оказаться здесь как бы случайно…

Тем временем, прогуливаясь вдоль стены с импровизированной выставкой домашних акварелей и дагерротипов на тему «Дом, милый дом. (Home, sweet home)», штабс-капитан Пустынников прислушивался к разговорам другого толка. И было что послушать чуткому уху:

– И что же королева? – спрашивал пьяненький майор французской кавалерии на ломаном английском, без всякой опаски оглянувшись на фигуру Пустынникова. – Неужто собственноручно? – француз хохотнул, приятельски припав к плечу не более трезвого «правительственного фотографа».

– Нельзя сказать, чтоб слишком изящно, – игриво повел бровями мистер Фэнтон. – Но без кряхтения и скрипа…

Впрочем, новость эта уже и не смешила, как в начале, да и не была свежа.

NOTA BENE

Любвеобильная Виктория

Среди многих талантов, не унаследованных нынешним Наполеоном у своего великого дядюшки, было и постоянство. Будучи человеком настроения, он мог раза три на дню переменить свое мнение. Сегодня Восточная война – исторический долг Франции, а завтра – Английская авантюра. Сегодня – «начать решительный штурм», а завтра – «снять осаду Севастополя». И хоть теперь известно, что это не было планом выхода из войны, а только новым планом боевых действий, всерьез поговаривали, что со смертью Николая I исчезли и причины личной вражды Наполеона к России. Того и гляди, начнет сговор с новым царем Александром Николаевичем.

Все эти метания не могли не нервировать, в свою очередь, Пальмерстона, премьер-министра Англии. 14 марта Луи Наполеон в сопровождении императрицы Евгении явился в Лондон, был принят с неслыханным излиянием чувств, с овациями, а также народными манифестациями и при полной иллюминации улиц.

Более того – сама королева Виктория, вручая союзному императору «орден Подвязки», высший орден Британии, даже потрудилась собственноручно повязать на императорской икре золотую с бриллиантами пряжку и сгоряча писала в дневнике: «Нельзя не любить его, совсем невозможно не восхищаться им». Однако многоопытный Пальмерстон больше всего и начинал бояться Наполеона III именно тогда, когда его величество становился слишком уже любезным и преувеличенно очаровательным. Так что восторги королевы…

* * *

– С ней случается, – вдруг рассеянно прокомментировал анекдот русский штабс-капитан по-английски, так что Фэнтон, чуть не уронив приятеля с плеча, обернулся.

Илья Ильич с заложенными за спину руками обнюхивал через монокль, взятый у портупей-прапорщика Лидваля, какую-то очередную провансальскую пастораль, а когда «заметил» изумленный взгляд англичанина, лишь пожал плечами:

– Было время, принцесса Виктория была в восторге и от принца Александра, да батюшка запретил: де, принцами не торгуем, бабами – иное дело…

Да, новость была вчерашней, но тут кстати поступили и свежие.

Развесив на гнутой спинке стула цивильную шинель с модным рукавом реглан – нововведение одноименного главнокомандующего английских войск, – на его тщедушное седалище не без труда поместил свое мэтр Жан-Жюльен. Всего лишь нотариус, но отчего-то называемый всеми не иначе как «маэстро» – наверное, оттого, что «пройдоха изрядный», о чем дал понять красноречивым ироническим взглядом капитан Шарле.

Рыхлый и гипертонически краснощекий, с остатками седых локонов на висках, Жан-Жюльен тут же попал под град расспросов. Видимо, «пройдоха» юрист был своим человеком в домах парижской знати.

– Что слышно в Тюильри? В наших, так сказать, «коридорах власти»? – первым же сболтнул лишку юный су-лейтенант Бертен, то ли спеша похвастаться свободомыслием, то ли неловко пытаясь придать себе некий «посвященный» вид.

Впрочем, как оказалось, «с лишком» это было только для строевого русского офицера, привыкшего носить в кармане на случай нездорового любопытства кукиш. Привычка, к сожалению, никак не приживавшаяся ни в штабах, ни во дворцах.

NOTA BENE

Les révélations mystérieuses

Основой для всеобщего ожидания мира являлось отнюдь не жизнеутверждающее цветение природы и уж точно не успехи союзников, но невиданные упорство и стойкость русского гарнизона, посеявшие уныние не только в траншеях, но и во дворцах. Император Наполеон III, если не подумывал о снятии осады, но, повторяя судьбу великого дяди, окончательно потерял надежду на быстрое и победоносное разрешение дела.

И тут вдруг посредством таинственных откровений (les révélations mystérieuses) он узнает, что «Россия практически истощила средства для ведения войны». Пусть тезис был весьма сомнительный и таинственность откровений была совсем в духе Полишинеля, но император вдохновился.

Сведения были верны, но верны только отчасти – войну, действительно, вести становилось все более и более накладно, поэтому преемник трона пошел на заключение мира, но не приходится сомневаться, что и в противном случае война для союзников закончилась бы достаточно бесславно. Даже после сдачи части Севастополя мнение «и Москву сдавали» было весьма популярно в обществе.

Откуда же эти сомнительного качества и секретности сведения? Да из придворных сплетен же, откуда еще!

Прусский военный атташе в Петербурге граф Мюнстер в «частных письмах» из русской столицы передавал в Берлин своему приятелю фон Герлаху все, что в его присутствии «непозволительно и безответственно» – по словам самого атташе – выбалтывалось при дворе и в аристократических салонах русской столицы. Позже копии этих «частных» писем купил французский посол в Берлине маркиз де Мустье, и «в момент, когда императора Франции повергали в смущение своей непокорностью два русских редута и Камчатский люнет, он вдруг узнает, что перед Малаховым курганом и Корниловским бастионом существуют пункты, укрепившись на которых можно обстреливать противоположный северный берег севастопольской гавани, что сделает оборону практически невозможной».

Тут-то счастье и улыбнулось императору, и лишь самоуверенное упрямство новоназначенного генерала Пелисье отложило исполнение этого плана, непроизвольно надиктованного придворными болтунами.

Впрочем, так ли уж непроизвольно?

Со времен Екатерины продажность высокопоставленных русских чиновников была вопросом только цены. Рассказывали, то ли в порядке исторического анекдота, то ли как быль, что к концу жизни Николай I иногда просто терялся, не зная, кому же доверять.

В Инженерном замке Павла I под десятью запорами стояла громадная, в четыре-пять квадратных саженей, детальная модель севастопольских укреплений – что ни есть предмет строжайшей государственной тайны. И вдруг императору доносят, что генерал фон Фельдман, комендант Инженерного замка, так хорошо бережет модель, что «какие-то два господина» сумели туда проникнуть и «делали заметки в своих записных книжках».

Вне себя государь мчится в замок и налетает на Фельдмана: «Как ты осмелился, старый дурак… нарушать мое строжайшее приказание о моделях? Как ты осмелился пускать туда посторонних, когда я и инженерам не доверяю эти вещи? До такой небрежности довести, что с улицы могли забраться лица, совершенно неизвестные? Для того ли я поставил тебя здесь комендантом? Что ты, продать меня, что ли, хочешь? Я не пощажу твоей глупой лысой головы, а отправлю туда, где солнце никогда не восходит! Если уж тебе я не могу довериться, то кому же после того мне верить?»

Впрочем, как видим, моды на бдительность не было и с другой стороны.

* * *

Без особой оглядки на присутствие русских офицеров месье Жюльен решил-таки рассказать новость.

Ну, не соответствовали эти офицеры роли проницательных атташе! Один, с узнаваемой жадностью пьяницы, поглядывал на карточный столик, а другой – похоже, что дремучий провинциал, – терялся, смущался своей новой ответственной роли и столь «эполетного» общества, поэтому отчаянно строил независимые рожи. «Где уж этим двоим шпионить», – решил для себя «маэстро», чуть понаблюдав за русским штабс-капитаном, кряхтя, умащиваясь и дожидаясь, пока соберется кружок благодарных слушателей.

– Хотите знать, господа, что ждет нас в ближайшем будущем? – наконец обвел он тесный круг ленивым взглядом маслянистых глазок. – Но должен вас предупредить, пусть я только что из Парижа и, как многие тут знают, вхож в дома приличней прочих, но я не тайная депеша имперской канцелярии, я только частный оракул.

Прежде чем продолжить, месье Жюльен долго возился в кармане сюртука в поисках трубки:

– Сначала пророчество оптимистическое: вскоре у нас появится еще один союзник в священной борьбе с русским медведем, этим несостоявшимся палачом европейской цивилизации…

В маслянистых глазках «маэстро» блеснула искорка, и, как ни вглядывался в его расплывшуюся румяную физиономию штабс-капитан Пустынников, глядя в зеркало на стене напротив, трудно было понять, нарочно ли Жюльен дразнится, зная, что для русских гостей французский язык так же легок, как собственный. Или этот пафосный тон должен уколоть присутствующих тут газетчиков, например, мистера Эштона из Sunday Times? Ведь заголовки их статей так походили на те фразы, что сейчас вылетели из уст оратора.

Пожалуй, все-таки второе, ибо следующую реплику иначе как иронической назвать нельзя было:

– Министр Сардинского королевства Кавур, желая снискать милость императора в предчувствии освобождения Ломбардии и Венеции от австрийцев, готов прислать нам 15-тысячный корпус. Так что война, можно сказать, выиграна, и остается только сожалеть, что никто ранее не догадался… – «маэстро» затянулся табачным дымом так основательно, что дождался, в конце концов, поощрительного:

– О чем, черт возьми? О чем никто не догадывался?

– О том, что для победы нам не хватает только 15 000 сардин, – пожав плечами, картинно удивился мосье Жюльен, мол, чего тут спрашивать. – Так что теперь в драке льва и петуха против медведя каким-то странным образом будет участвовать и сардина.

– И с тем же успехом, – фыркнул революционно-ехидный граф Петильон, но все-таки вполголоса.

– Протухло ваше пророчество, – замахал на ядовитый табачный дым «оракула» английский газетчик, спеша уязвить в ответ. – Хороша новость! В Балаклаве уже неделю как причал ремонтируют для их высадки!

– Хорошо, тогда вафли последней выпечки, – покладисто согласился «вестник из Парижа». – Сплетня, но тут я не уверен, оптимистическая ли? Тут, как говорится, кому как. Отдаю, почем и взял. Генерал Реньо д’Анжели везет в Крым не только резервы. Он везет также и отставку главнокомандующего! – торжественно произнес «маэстро».

Новость, похоже, не показалась присутствующим громом среди ясного неба, но, видимо, окончательно развеяла чьи-то надежды.

Мосье Шарле даже помрачнел и спросил, не скрывая недовольного тона:

– Кто взамен, неужели?

– Нет, эта нелепая идея больше не посещает монарха, – поторопился успокоить всех «мэтр», ведь в начале весны намерение Наполеона III лично возглавить армию уже повергало армию в уныние. – Скорее всего, рокировка произойдет тут же, на месте. И это будет генерал Пелисье.

– Коптильщик… – прокомментировал кто-то за спиной Ильи.

Тот обернулся от зеркала, в котором будто бы изучал свой подбородок, пользуясь минутой, пока накрывался стол, и от него отстали с заверениями в личной симпатии ко всему русскому, особенно почему-то к солдатским сапогам, пользовавшимся спросом и у союзнических офицеров, которым ботинки носить было и необязательно.

– L’enfumeur? – переспросил штабс-капитан Пустынников.

– Коптильщик, – подтвердил граф Петильон. – Этим титулом генерал обзавелся еще в Алжире, – с бодростью старого, но вполне еще подвижного протеза проскрипел артиллеристский майор. – Однажды он запер в пещере и задушил дымом население целой арабской деревни. Воображаете?

Илья, конечно, не мог представить себе подобного зверства, несмотря даже на опыт турецкой войны, но не успел толком удивиться, по-настоящему удивленный следующей фразой поборника гражданских свобод:

– Воображаете себе пещеру, в которую можно было загнать целое тамошнее племя! Парень, как видите, целеустремленный и не слишком разборчивый в методах достижения цели. Так что дела наши пойдут веселее…

– У нас тут тоже не скучают, – не столько возразил, сколько вырвалось у поручика Соколовского, вынырнувшего из-за спины майора.

Поручик должен был успеть поправить романтическую прядь на лбу, поскольку капитан Шарле только что обещал, что будут дамы, и одну, по крайней мере, уже видели.

– Вы о Горчакове? – тут же откликнулся «маэстро», который оказался сущим Цезарем – он не только развлекал публику, набивал бриаровую тыкву трубки и делал внемлющую физиономию традиционно глуховатому саперу, но и прислушивался ко всем разговорам в салоне одновременно.

– Вот появление в Севастополе штаба Южной армии как раз и понуждает нашего императора к решительным мерам, – отнял месье Жан-Жюльен указательный палец от биржевой сводки и помахал им над румяной плешью.

– И мы! Мы также ждем от нового русского командующего неких решительных действий! – торопливо поддакнул су-лейтенант Бертен.

Илья уклончиво промычал что-то невнятное, что-то вроде: «Если бы у бабушки было достоинство дедушки…»

– Ah? – не совсем понял су-лейтенант.

– Достоинство… То есть борода.

NOTA BENE

«Одним махом побивахом…»

Появление в измученном городе пышного, по-парадному организованного штаба Южной армии, да еще и с подкреплениями, поначалу вселило в севастопольцев известные надежды – впрочем, мало связываемые лично с Горчаковым, – просто думалось, что, наконец-то, правительство пошло на решительные действия. Да и хваленый генерал всем своим видом, в частности известным приказом от 8 марта, давал понять, что прибыл: «чтобы научить воевать». Однако недели не прошло, чтобы надменные физиономии нового штаба не вытянулись – Севастополь оказался совершенно не тем, что они ожидали. Трагические реалии осады не вмещались не то что в опыт – даже в представление вновь прибывших. То, что казалось со стороны преступным бездействием, при ближайшем рассмотрении оказалось нескончаемым трудом, отчаянной борьбой за жизнь на пороге смерти.

Никакой картинной лихости. Пригибаться научились уже на второй день, а не пригибаться – много позже. Сейчас же отчаявшееся, как не бывало и при Меншикове, командование впало в откровенный ступор.

Напрасно подлинный практический руководитель обороны, адмирал Нахимов, чуть ли не «Христа ради» просил начать действия наступательные, указывая на страшные и бессмысленные потери в буквальном смысле стоящих войск – уже следующая бомбардировка выкосила в пополнении почти дивизию.

Нахимов вообще не был любимчиком командования – и не только своего.

* * *

Вот и полковник морской пехоты де Сале жаловался:

– Инициативу давно взяли бы в руки мои парни. Да, да… – непримиримо помахал он пальцем перед носом артиллерии майора. – После октябрьского светопреставления, в смысле шторма, вход в Севастопольскую бухту был свободен – останки русских кораблей разметало, – пояснил он сонливому английскому маклеру, хоть тот и не спрашивал. – И прояви командование чуть большую расторопность… – плеснул граф из бокала в сторону невидимого штаба, за стену, обитую красным шелком, но большей частью, в общем-то, на биржевую сводку, в которой маклер головного интендантства делал отметки ногтем. – Мои парни уже высадились бы на Графской пристани! – торжественно резюмировал морской пехотинец, как будто высадка уже прошла. Впрочем, спохватился:

– Но умница Нахимов опередил нас, затопив на рейде новую партию кораблей и, говорят, даже легендарный «Двенадцать апостолов». Так что, увы… Имеем, что имеем.

– Или не имеем, – по-русски проворчал Илья, как будто даже сам себе.

NOTA BENE

Адмиралы

Нахимов, любимец защитников Севастополя, ежедневно приносивший на бастионы полные карманы Георгиевских крестов, чтобы раздать их отличившимся за последние сутки, был последним из плеяды адмиралов, не по должности, но по сути возглавлявших оборону города.

5 октября 1854 года на Малаховом кургане погиб В. А. Корнилов. Погиб в самом начале героической эпопеи, при первой большой бомбардировке. Но тем не менее адмирал стал действительным организатором обороны, ибо, командуя гарнизоном всего в 7 тысяч человек, он показал пример умелой организации обороны и по праву считался основоположником позиционных методов ведения войны – непрерывные вылазки обороняющихся, ночные поиски, минная война, тесное огневое взаимодействие кораблей и крепостной артиллерии.

7 марта 1855 года погиб 45-летний В. И. Истомин, которому ядром оторвало голову, когда он выходил из своей землянки. С началом осады Севастополя Истомин был назначен командиром 4-й оборонительной дистанции Малахова кургана, а затем занимал должность начальника штаба при вице-адмирале В. А. Корнилове, ну а после смерти Корнилова буквально ни на один день не покидал своих позиций, жил на Камчатском редуте, в землянке… из которой и вышел, как на беду, в самый разгар бомбежки.

Не дожил до драматического конца обороны в сентябре и сам Павел Степанович – нашел свою английскую пулю 10-го июля, как водится, стоя во весь рост на бруствере. Не было тогда моды у русских генералов отсиживаться в штабах.

Все адмиралы были погребены в севастопольском соборе Святого Владимира, в одном склепе с учителем своим, адмиралом М. П. Лазаревым.

Главная квартира французских войск

Английский финансист, казалось, глухо задремавший, пока слуга-афганец склеивал ему лиловатым языком сигарету, не открывая глаз, пробормотал негромко:

– Can you read in English? Читаете по-английски?

– Excusez-moi? Простите? – Пустынников, только что заглядывавший через плечо маклера в серую бумагу с жирным конторским оттиском, отпрянул и попытался притвориться непонимающим, поэтому заговорил по-французски.

– Вы читаете по-английски и уж точно разговариваете, – теперь утвердительно и все так же на языке Китса повторил его однофамилец мистер Джером Китс – выдающаяся фигура головного интендантства британского экспедиционного корпуса.

– Но вы же читаете сводку Парижской биржи? – улыбнулся в пшеничные усы Илья, подчеркивая «Парижской».

– А вы читали подписи английских гравюр. Я видел, – с прежней флегмой заметил мистер Китс.

– О, да вы прирожденный шпион, – заинтригованный, отодвинул Илья стул подале.

– Работа такая. Не слюнявь, обезьяна, – буркнул маклер, как выяснилось, афганцу, оставшемуся за спиной Пустынникова.

Сонные глаза Китса, по-черепашьи почти закрытые тяжелыми веками, как оказалось, еще и глядят в разные стороны. Тем не менее взгляд их был проницательным.

– Что вы хотели подсмотреть у меня под рукой? Что парижская биржа не очень-то рассчитывает на скорую победу? – хмыкнул он, выстукивая сделанную наконец-то сигаретку о крышку золотого портсигара. – Это я вам и так скажу. Государственная облигация за какой-нибудь месяц упала с 74 до 63 ½ франков, а это, как ни крути…

– L’etalon des autres valeurs, – закончил за него штабс-капитан.

– Именно – главный показатель для держателей ценных бумаг, – даже приоткрыл один глаз маклер и поощрительно кивнул, глядя пытливым черным глазом куда-то влево от Пустынникова. – Похвальная образованность для траншейного аборигена. В таком случае прибавлю, пожалуй, безвозмездно от себя – Британия также если не в заднице, то уверенно в нее заглядывает. Империи вообще страдают самоуверенностью, за что, пожалуй, и поплатятся рано или поздно. Ваша – раньше, наша – позже. Не верите?

– Отчего же, только…

– И можете даже убедиться в этом, – не стал дожидаться возражений штабс-капитана мистер Китс. – Почитайте свежий The Times. Я не шучу, вон он, под локтем мосье Жюльена, с собой привез из Парижа. Старее, конечно, чем сегодняшний с телеграфа, но зато с картинками. Посмотрите, почитайте…

Особой сметки, чтобы сообразить, что не в правилах делового человека что-либо делать даром, не требовалось. Стул тут же затарахтел, отодвигаясь от Пустынникова.

– Идите, пока к нашей беседе не пристало лишних ушей, – вдогонку пробормотал маклер и погрузился обратно в дрему, прикрыв глаза и дав таким образом понять, что добавить ему больше нечего.

Впрочем, добавил, но уже сам для себя: «Business is business». Уж кого-кого, а биржевого игрока на поставках армии скорое заключение мира, пускай даже и победного, устраивало не особенно. Business is business.

Французский полевой госпиталь,

и далее – на главную квартиру

Мэри даже не стала расспрашивать офицера Бамбла, отчего они должны ехать на ночь глядя в ставку французского главнокомандования в устье Саранданакиной балки, тогда как казармы английской гвардии были куда ближе от французского госпиталя, – не до того ей было, чтобы задумываться сейчас о полевом комфорте и ночлеге.

Сыщик же, без труда успокоив совесть рассуждением, что молодой леди не грех и развеяться после таких драматических событий, как потеря любимого и горькая утрата золотого медальона с сердоликовой геммой и бриллиантами.

«Бегун с Боу-стрит» правил угрюмого мула, позаимствованного в госпитальном обозе, к крыльцу в желтом зареве керосиновых фонарей, где столбом коновязи служила подлинно античная полутораметровая кариатида, видимо, отбракованная ценителями. Такого добра из древней Тавриды и впрямь – если все вывозить, то корабли потопишь.

Вызвав через пожилого французского легионера какого-то плотного англичанина в чесучовом жилете, с примечательной бородавкой на носу, мистер Бамбл получил, должно быть, пропуск, так что, невзирая на: «Sauf le personnel!», он вскоре распахнул перед леди двустворчатые двери в теплый туман…

В ставке французов

Поручик Соколовский был сражен наповал. Впрочем, нет. Подобной пошлостью он мог бы описать свое состояние тысячи раз, но не в этот. В этот раз что-то мягкой лапой наступило на грудь, вытиснуло из нее дыхание и приготовилось выпустить когти, чтоб тут же начать терзать душу – сладко, мучительно и долго, может, даже годами…

Это поручик не почувствовал даже, а предчувствовал уже. Причем раньше, чем успел понять, что же оно такое с ним вообще приключилось…

До сих пор «любовь с первого взгляда» была для него только чернильной кляксой, которой он легко брызгал в девичьи альбомы юных или «вечно юных» дев. И чем более зрелых дев, надо сказать, тем с большей легкостью…

Но сейчас… Он увидел ее в отражении зеркала, когда добивался от смоляной пряди на лбу вполне поэтического неистовства, и первым его движением было согнать с ртутного озера зеркала рябь неверного отражения, мутный налет тумана.

«Она?! Та самая „жена или невеста“ с сердоликовой геммы? Которую он нашел в медальоне там, на поле, на груди раненого шотландца? Что с ним, интересно? Дай Бог, помер уже, не дай Бог… и она теперь вдова. А может, и не была замужем? Черт, почему сразу не посмотрел – есть ли у него кольцо? А у нее? А они их вообще носят?»

Туман над озером, когда поручик обернулся, оказался на поверку клубами сизого табачного дыма. Незнакомка плыла в нем, качая черно-траурными перьями на дорожной шляпке, и тень этих страусовых перьев не только трепетала вуалью на вытянутом бледном личике, но и в мозгу поручика Соколовского переворачивала все вверх дном, так что он даже вынужден был опереться на плечо Пустынникова, вдруг очутившегося рядом.

Вскользь серые глаза ее, на миг блеснувшие перламутром из-под тени, отразили и его, никчемного лейб-гвардейца, каковых хоть картечью коси – не переведутся, – поди, и не заметила. И вновь канули в сумрак, точно захлопнулась раковина, пряча неведомые свои драмы…

– Ты видел? – не слыша себя, выдохнул Виктор.

– Нашел чудо. Я видел кое-что другое, – непростительно равнодушно, как о чем-то незначительном, отозвался о незнакомке штабс-капитан.

Хоть сейчас волоки к барьеру за столь оскорбительное хладнокровие – с досадой скривился Соколовский.

– Вы тоже должны на это взглянуть, – твердо взял его под локоть Илья.

Черт знает, о чем думал Пустынников, когда рядом такое…

А вот Виктор теперь не знал даже – застегнуть ли верхнюю золоченую пуговичку мундира, чтобы не был виден вульгарный шелковый галстух, или, напротив, распахнуть ворот, чтоб он разметался под кадыком, как пена морская под бушпритом корабля.

– Это перст судьбы! Это она! Та, с медальона! – не то прокричал, не то, напротив, не выдавил ни звука поручик, задыхаясь.

– Смотрите, что тут, – снова вырвал его из нервного наваждения штабс-капитан, настырно всучивая какую-то газету.

Будто не на что потратить сейчас самые ценные минуты в жизни, кроме как почитать свежий The Times! – мелькнуло где-то в самом углу перевернутого сознания поручика. Тем более по-английски гвардеец далее, чем To be or not to be… не продвинулся читать.

А растолковывать ему, что значит «Диспозиция плана „Иерихон“», штабс-капитану Пустынникову было некогда. Он и сам буквально не мог поверить тому, что держит в руках.

А держал он, ни много ни мало, – план минных галерей, подведенных противником под новостройку Горчакова – контр-апроши перед редутом Шварца.

Те самые, против которых так восставал заведовавший практически всеми фортификационными работами по обороне генерал Тотлебен, да и генерал Хрущев, назначенный защищать их, так же не одобрял.

Не зря, как выясняется.

Расположенные всего в 50 саженях от французских батарей – равно в 25 саженях от первой линии русской обороны, – чертовы ложементы и без того стали самым уязвимым местом крепости. Может, это и послужило источником оптимизма союзников? И таким, что они даже не побоялись анонсировать свои грядущие победы в The Times. Мол, вот только рванем тут и тут пару «горнов», и все – неприступный Иерихон повержен.

NOTA BENE

Такая уж черта времени – публичность, или то, что теперь зовется «периодические печатные издания», еще не было оценено как источник разведывательной информации. Одна только деталь – после прокладки телеграфного кабеля из Варны в Балаклаву в английских газетах можно было найти самые свежие данные о положении дел в английской армии в Крыму и ожесточенную критику всей военной организации. Эта гласность явилась могучим двигателем английской военной реформы 1855 года, но крайне осложнила положение английского командования и чрезвычайно облегчила работу русской разведки. Статьи The Times передавались по телеграфу через Берлин-Варшаву в Петербург.

Печать еще не учла требования, выливавшиеся из нарождения телеграфа, так что строжайшей секретности военные сведения можно было раздобыть, даже попросту стянув со стола в пабе свежую газету, привезенную почтовым клипером.

* * *

«Нет уж, с этим планом всенепременно должен ознакомиться наш „обер-крот“…» – пришел к выводу Илья, пряча клишированный рисунок в кармане. Вот только поручик Соколовский так некстати сражен любовной немочью. Так что, едва пробившись в сознание поручика яростным шепотом: «Черт с этим их десертом! Вы все равно этой гадости есть не станете. Надо уходить», – Илья, кажется, потерял всякую надежду немедленно уволочь Виктора. Такой повод, как овсяный десерт, был явно недостаточен, чтоб тотчас попрощаться…

Впрочем, достойный повод скоро представился.

– Кто, русские? – рассеянно переспросила Мэри, улыбаясь натужно, только в силу суровых требований приличия.

Перед ее глазами все еще впитывались в белую холстину алые брызги из-под рыжих завитков волос на развороченном виске, застывшее изумление в глазах Рональда, закатившихся под веки.

– Русские… – повторила она и, наконец, проследила взглядом за бесцеремонным пальцем юноши – французского су-лейтенанта, самым навязчивым и самым нелепым из моментально образовавшегося рядом с ней тесного круга плакальщиц.

И француз действительно был нелеп. В то время как все прочие наперебой сочувствовали горю юной леди, украдкой любуясь вытянувшимся ее личиком, игрой жилок на открывшейся шее и, в конце концов, рельефом лифа, месье Бертен не придумал ничего утешительней, как показать Мэри убийц ее Рональда. И, кажется, даже хвастал близким знакомством с этими злодеями.

– Мосье Пустынникофф! Мосье Соколовски! – кликал он, раздвинув аксельбанты и эполеты, теснившиеся вокруг Мэри и над. – Соколовски – это от Сокола, – сведуще пояснил он, картинно отбрасывая волосы за спину. – И, кстати, он участвовал в том же сражении, где погиб ваш жених…

Что тут должно было привлечь юную леди Рауд – то, что поручик был в числе косвенных убийц баронета Мак-Уолтера? Или то, что теперь она свободна от каких бы то ни было обязательств и, значит, вполне могла рассчитывать на «страдания молодого Бертена»?

Мэри посмотрела на него сквозь вуаль, а может – и сквозь самого су-лейтенанта, – и его счастье, что он не видел этот взгляд, иначе б охота до столь неуклюжих ухаживаний отпала бы надолго.

Впрочем, тут инициативу перехватил Виктор… и вряд ли более удачно:

– Очень приятно-с, – начал поручик Соколовский отчего-то по-русски и отчего-то даже с лакейским присвистом, что полагал всегда неприличным либералу, так что смутился, перевел совсем некстати на французский: – Я помню чудное мгновенье, – и тут окончательно потерялся.

Он уставился на Мэри, как сирота в кондитерской – на пирожное, чуть дыша и теребя воротник мундира.

Леди Рауд, коснувшись черного пуха перьев, отвела тень вуали, посмотрела теперь на поручика, и столько ненависти было во взгляде ее перламутровых глаз – впрочем, во взгляде отсутствующем. Вряд ли ее ненависть имела персональное предназначение – ничем в этом смысле поручик Соколовский не был лучше су-лейтенанта Бертена.

Что за судьба, очевидно вздумавшая преследовать Мэри, будто пуля, выпущенная вслед! Та самая пуля, что вынесла мозги баронета на госпитальную подушку, снесла с груди его гербовый медальон Раудов и наверняка разнесет в руке старого лорда фужер с его излюбленным самодельным джином – последней радостью его старости.

Все это так внезапно пронеслось в голове леди Рауд, что она даже не успела обдумать своих слов, которые пронесла почти машинально:

– Так это и вправду вы убили баронета Мак-Уолтера?

– Не имел чести, – не более обдуманно произнес Виктор и даже встряхнул головой, рассыпав на лбу продуманно уложенные локоны.

Мэри, кажется, наконец-то его заметила:

– Простите меня, что я, в самом деле, – она потерянно прикоснулась к выпуклому лбу кончиками пальцев.

– Но, кажется, вы нашли его после на поле боя? – вклинился вдруг неизвестно откуда офицер Бамбл с азартом гончей, унюхавшей след.

Соколовский посмотрел на краснощекого толстячка наполеоновской комплекции непонимающим взглядом.

– Простите?

– Баронет был в звании лейтенанта, командовал ротой 93-го егерского полка, того самого…

– Дамы из пекла. Ladies from Hell, – услужливо подсказал кто-то за спиной у Виктора.

– Да, я и впрямь находил какого-то шотландского лейтенанта сегодня поутру, когда мы разбирали… – поручик оживился, как сообразил, что Его Величество Случай подкидывает ему возможность запечатлеться для леди в несколько более выгодном свете: «Черт с ним – пусть даже плакальщицей ее горя. Ну да ладно. Женские слезы – вода. Прольются, и нет следа».

Однако разыграть столь удачную карту лейб-гвардейцу не удалось.

– Только, ради Бога, не сочтите мой вопрос за бестактное подозрение, – вдруг резво подхватил его под локоть «бегун с Боу-стрит» и чуть ли не насильно вытащил из-за стола. – Дело это конфиденциальное, – с извиняющейся гримасой оглянулся на публику сыщик, – и очень деликатное. Видите ли, этот медальон – не просто фамильная драгоценность Уэст-Мидленских графов, но имеет еще и некую особую ценность для юной леди Рауд. И в свете того, что случилось сегодня с ее женихом, – тем бóльшую. Видите ли, это ее залог, залог их любви, – с сугубо английской практичностью Бамбл тут же приступил к делу. – Я готов даже выкупить ее для бедной девушки за любые разумные деньги.

Соколовский услышал только последнюю фразу толстяка и вдруг вспыхнул так, что его шея снова пошла пятнами. Он посмотрел на мистера Бамбла почти гневно, но этот его гнев не обманул практичного англичанина ни на секунду, только призвал к большей изощренности. Мгновенно сообразив, что он на верном пути, сыщик уже не мог выпустить дичи. Но теперь следовало дать русскому путь к отступлению в спасительное комильфо приличий:

– Я ни на миг не сомневаюсь, что господин офицер в глаза не видел сокровища, но если он предпримет некоторые розыски, – мучительно потер мясистый лоб мистер Бамбл, будто и впрямь терялся, как бы провести дело с соблюдением всех требований чувства собственного достоинства, как известно, развитого у русских чрезвычайно. – Понимаю, в какое деликатное положение ставлю вас, но посмотрите на бедную Мэри, – трагически вскинул он брови, строя гримасу, чуть не плаксивую. – В этом ее, перевернувшемся с ног на голову, мире это было бы таким утешением разбитого сердца.

Поручик посмотрел. Показалось ему или нет, но трагическая блестка и впрямь сверкнула под черной вуалью на высокой скуле.

Через мгновение лейб-гвардии поручик уже и сам подхватил под руку штабс-капитана Пустынникова на пороге офицерского клуба:

– Идемте.

Севастополь,

внутренняя оборонительная линия

Такую же блестку, но только золотистую в свете масляного фонаря, заметил в тени девического капора и старый капитан-артиллерист на внутренней оборонительной линии на Городской высоте.

– Полноте, барышня. Вернется ваш суженый. Всенепременно вернется, – участливо и даже чуть испуганно произнес он, торопливо отводя фонарь от личика тонкого рисунка, искаженного почти детской гримасой страдания.

Пролетка с неизвестным седоком появилась тут уже более получаса тому. Фигурка, безошибочно определенная седым капитаном как девическая, несмотря на бесформенный контур этакой «самоварной клуши», долго и спотыкливо взбиралась на возвышение, бывшее всего лишь грудой кирпичного лома, и застыла на ней, определенно, не сводя глаз с подъема на IV бастион, бывший, по сути, огромной траншеей, по-прежнему утопающей в грязи. Там спускались и подымались солдаты, шагом шли офицерские лошади и осторожно, почти на руках, вырывали из грязи повозки с ранеными.

Грохот взрыва, а изредка и гул артиллеристского выстрела разметывали в ночном мраке багровые сполохи…

Капитан долго курил, наблюдая фигурку и, наконец, нахлобучив на брови картуз и огладив горстью белые усы, решился потревожить то, что сам ворчливо назвал:

– Тоска собачья…

Дочку князя Мелехова, голубоглазую Машеньку, он признал тотчас – со старым воякой они приятельствовали, так что прыткую девчонку он узнал сразу. Вот только по кому она там, на проклятом бастионе, тоскует? До городских сплетен старый капитан был не охотник. Только и смог, что утешить:

– Обязательно вернется, Машенька.

– Обязательно, дядя Миша…

«Надо же, признала. Даже не обернувшись, по одному только голосу» – и дядя Миша вернулся на свои, считающиеся запасными, позиции.

NOTA BENE

Сдача Севастополя

Прямым подтверждением тому, что никем она не планировалась, а уж в последнюю очередь рядовыми защитниками города, субалтерн-офицерами, – было возведение наряду с передовыми бастионами второй оборонительной линии. Линии обороны, проходившей уже по городу, который не только сдавать не собирались, но, напротив, оборонять до последней возможности, даже когда дело дойдет до уличных боев.

Для этого ближайшего здания к IV и V бастионам приведены в оборонительное состояние; в более прочных постройках помещены карронады для обстреливания улиц и площадей; все выходы из продольных улиц преграждены баррикадами из каменных стен, с амбразурами для орудий малого калибра.

Главным опорным пунктом внутренней линии должна была служить батарея Скарятина (на южной оконечности Городской высоты); с обеих сторон ее устроены были траншеи, через что образовалось довольно обширное открытое укрепление. Оборона этого укрепления возложена была на главный резерв (генерал-майор Баумгартен – 14 батальонов, 8 ор.), причем 4 его батальона назначались для обороны домов и баррикад, остальные же – для встречи штыками неприятеля (в случае штурма) и выбития его из IV бастиона.

Однако С.-Петербург решил по-иному…

Главная квартира французских войск

На двор Илья вышел не столько проветриться от табачной и свечной духоты клуба, сколько сориентироваться на предмет срочной ретирады.

– У нас есть дело, и неотложное, – прорычал Виктор, как будто штабс-капитан был той единственной причиной, которая не давала всему «делу» разрешения.

– Вот именно, – слегка удивился, но больше все-таки обрадовался Илья Ильич: «Кажется, не придется вытаскивать гвардейца из-за карточного стола за шиворот». – Я думаю, неспроста подивиться на нас не пришел никто из штаб-офицеров союзников. Ни Боске, ни Мортанпре, ни полковник Трошю, да и англичан – ни Бергойна, ни Инглэнда, Эйри…

– Черт знает, о чем вы иногда думаете, – рассеянно отозвался Виктор, оглядываясь в багровой полутьме лагеря.

– Я думаю о том, что союзники затевают что-то на сегодняшнюю ночь, – по-прежнему дивясь, почесал пшеничный ус штабс-капитан мизинцем. – И если мы успеем, то, по меньшей мере, можем предотвратить вступительные аккорды этой симфонии.

– Какой еще симфонии?

– Я ж говорил вам в клубе об «иерихонских горнах», – пытливо всмотрелся Илья в лицо поручика, такое бледное, будто с него кровь схлынула от волнения.

– Да черт с ним, с вашим Иерихоном, совсем, – отмахнулся тот. – Как и с Троей. Есть дела поважнее.

– И что же вас так пробрало?

– Потом…

Сейчас, и впрямь, становилось как-то не до разговоров. Французский лагерь на глазах приходил в движение. И, похоже, что не только французский.

– Англичане, – дернул и поволок Илья впавшего в забытье поручика куда-то в сторону.

В красноватом зареве факелов и костров, мимо мрачнеющих бараков и немногих «перезимовавших» палаток, бесконечной черной змеей ползла колонна. В черных шинелях с пелеринами, в рыжих тулупах с вышивкой, упрямо напоминавших русскую, двигались британские Redcoats – «красные мундиры».

Вслед им, звеня сбруей и звякая оружием, устремлялась легкая французская кавалерия. Колонны сопровождались не только верховыми колонновожатыми с фонарями, но и тут же крутилась императорская гвардия, выполняя роль полевой жандармерии.

Оттого Илья, не раздумывая, бросился в первую же обозную телегу, оказавшуюся поблизости, и затянул за собой Соколовского.

Что-то слишком похожее на осколки ракет и ядер, отправляемых в Балаклавские кузницы на переплавку, оказалось у них под боками, но было не до комфорта, и больше того…

– Если что, станем сыпать за собой из телеги, – определил тактическую пользу груза Пустынников и, опережая вопрос Виктора, пояснил: – Превосходный получится спотыкач для конников, как станут догонять.

– А что переждать – никак? – спросил все-таки поручик.

– Никак, – покачал головой штабс-капитан. – Судя по всему, наступление входит в план «Падения Иерихона», а мы с вами знаем и направление их удара, и то, что они сделают в первую очередь.

– И что же? – похоже, лейб-гвардии поручик так до сих пор и был одолеваем чем-то своим, занимавшим все его существо целиком и полностью, поэтому Илья Ильич почти отмахнулся:

– Да взорвут редут к чертовой матери!

– Тогда чего мы тут с вами нежимся?

Нет, оказывается, не так уж полностью был занят поручик угрызениями совести. Было куда поместиться и новым чувствам – чувству долга.

Поручик вскочил на колени и, ухватив вожжи, хлестнул по мощным крупам. Пара тяжеловозов, запряженных в телегу, в лучшую пору отличавшихся невозмутимостью, даже прянула от его неистового порыва, беря ход…

Вскочил на ноги и штабс-капитан, выхватив английский двуствольный пистолетик «диллинджер» – не столько незамеченный, сколько благородно оставленный ему как залог доверия. Оглянулся…

Вид сверху открывался эпический – лоснились медвежьим мехом гвардейские шапки, потряхивали белыми помпонами «поркпаи» англичан, трепетали страусовым пером «боннеты» шотландцев, золотились номерами красные тульи французских кепи – лавина!

Что означал гвалт и переполох, возникший от офицерского клуба и передавшийся «жандармам» – отсюда определить уже было трудно, но это определенно была погоня за «русскими шпионами». И подковы ее уже слышно били землю совсем рядом по бокам колонны.

И тогда поручик Соколовский завопил во все горло то, что и вовсе не подлежало переводу, что-то вроде: «Сарынь на кичку!» – а Пустынников, мужчина не самого атлетического сложения, едва не кувыркнулся за задок телеги, швырнув туда же мешок со снарядным ломом. И хоть боевых коней преследователей трудно было удивить осколками картечи и ядер, но когда вот так – кучей и прямо под копыта – ближайший жеребец отвернул, хрипя и по-змеиному выгибая шею.

Хотя отсрочка это была, конечно, недолгая.

Куда сравнивать галоп легкой кавалерии и аллюр тяжеловесов, на который они не каждый день в настроении!

Помощь пришла неожиданно и сначала даже не показалась помощью. Вспугнув флегматичную пару, откуда-то справа, из лощины выскочили из мрака, как из дыма, две верховые лошади каурой масти:

– Месье шпионы! И на этом вы думаете доставить ваши срочные известия? – весело прокричала, казалось, одна из них.

Впрочем, только казалось, пока пара каурых не попала в пятно света.

– Но как вы здесь, шевалье? – отчаянно натягивая вожжи, прохрипел Соколовский.

– Я гарантировал вам безопасность и, видит Бог, слово Филиппа Шарле стоит даже присяги императору! – салютовал капитан белой перчаткой. – Садитесь и убирайтесь, пока долг не победил во мне испарений бургундского.

До тайного лаза – контрминой галереи, указанной штабс-капитану «обер-кротом» Мукомоловым, – они донеслись вихрем.

Севастополь,

квартира куратора Интендантской службы ставки

главного командования – статского советника Запруды,

на следующий день после взятия неприятелем

ложементов IV бастиона

Пальцы статского советника неприятно и холодно мокли, и он все вытирал их платком, заодно пряча в нем и предательскую дрожь их, когда стоял у окна, узкого, как крепостная бойница.

Впрочем, дрожь можно было списать и на ужасающее грохотание – грохотание, сотрясавшее дом, да и весь город, похожий теперь на руины легендарной Помпеи, увековеченной Брюлловым.

Багровые и золотые всполохи озаряли окно то и дело, небо сплошь затянуло черными и белыми дымами, так что руины улиц с раннего утра были в сумеречной тени.

– Мстят, канальи, за то, что вчера только тем и довольствовались, что захватили трижды порушенные ложементы, – рассеянно бормотал Иона Илларионович, занятый, на самом деле, только недоумением своим.

Было отчего недоумевать старому казнокраду: «Как вышло, что не предупредили ни в ставке, ни в интендантской службе, что вот… к вам едет ревизор?! Вот уж где истинно канальи! Где такое видано было, чтобы ревизор – и почти наверняка тайный жандарм III отделения личной его величества Канцелярии – в самом деле явился инкогнито? Всегда сыщется какой-нибудь Добчинский или Бобчинский, который вперед все пронюхает, прознает, разведает и непременно доложит. А тут прямо как у классика – немая сцена, причем прямо у советника в кабинете!»

Ревизор ведомства Канкрина (финансового) и он же – жандарм III отделения тем временем безмятежно разглядывал свои холеные ногти, помещаясь в кресле времен Людовика. В гостевом кресле, но с такой хозяйской вальяжностью, будто это не он, а Иона Илларионович у него на приеме и не знает теперь, какую за какую ногу ему забросить и стоит ли вообще закладывать, а не прилипнуть с краешку.

Физиономия под белыми скульптурными локонами, как у зажравшегося римского сенатора, была нагла до неприличия, и белая же борода тоже казалась сенаторская, но по-русски.

«Нет, точно николаевский выкормыш, жандарм, – хмуро глянул на незваного гостя статский советник. – Поди, прославился мастерством в „заплечном деле“, выбился. Развелось таких в последние годы правления царя-фельдфебеля. Особенно в этом его старом нововведении – III отделении, наводившем ужас на всю Россию».

Уж кто-кто, а господин статский советник как никто знал, что палаческий призрак этого заведения нависал в первую очередь не над головами инакомыслящих, а над головами старшего чиновничества. Ведь только Николай I ввел в обыкновение судить и преследовать не каких-то там якобинцев, а самых что ни есть «столпов Империи» – чинов высшего ранга, вплоть до министров и губернаторов. Когда такое видано было?! Вот уж действительно следовало иметь ум фельдфебельский, чтобы таким манером следить за порядком в государственных делах! А коли возьмешь из казны какого-либо невинного лишку на мильон-другой, так и в Сибирь загонят. Посредством таких вот опричников.

– Я натерпелся такого, что сегодня уж думал – отдам Богу душу, – лениво заметил пресловутый «опричник». – Так бомбят… С чего бы?

И не скажешь по нему, что пробирался сейчас под градом осколков и кабы даже не пешком, – на что уж привычны кони севастопольские до бомбежки, но и те, пожалуй, не упомнят такого светопреставления, что со вчерашнего вечера творится безостановочно.

Иона Илларионович оживился, впрочем, довольно фальшиво:

– Да с того бомбят, что вчера союзники предприняли отчаянное наступление на IV и V бастионы, надеясь предварительно подорвать их минами, заложенными загодя, да наши о том проведали, и саперы Мукомолова сверху подорвали галереи пороховыми зарядами, – он торжествующе воздел руки, видимо, благодаря Господа за чудесное избавление. – Говорят, даже пришлось те заряды под носом у неприятеля подогнать в телегах и кое-кто из саперов поплатился за столь рискованную экспедицию жизнью.

В частности, поплатился добродушный выкрест из евреев – флотский мичман Коган – об этом не по слухам, но точно знал штабс-капитан Пустынников. Идея с подрывом была Когана, Аарона-Антона. Указав на то, что взрыватели союзников большей частью на бикфордовых шнурах, а не на электрике, он предположил, что достаточно будет ударами сверху только присыпать те бикфордовы шнуры, чтобы подрывы не состоялись. Они и не состоялись. Подступив к одному из мест, указанных в газете, принесенной штабс-капитаном и гвардии поручиком «из гостей», мичман в последнюю минуту хотел было даже отогнать своих нижних чинов, чтобы самолично произвести обрушение галерей, не надеясь на дистанционный подрыв – местность не позволяла. А те его гнали… Так вместе и погибли.

Штабс-капитан Пустынников прикрыл глаза рукой, пытаясь по обыкновению почесать шрам, где всегда в минуту волнения слишком билась почти обнаженная жилка. Только по шраму сейчас и можно было наверное опознать Илью в этом «обрюзглом» от ваты за щеками старце, с расчесанной волнистой бородой из парика а-ля Людовик XIV, с крашеными волосами. Ох как трудились над «образом» обитательницы заведения мадам Блаумайстер, руководимые самим Ильей.

– Ладно, – остановил он чрезмерный патриотический порыв сенатора голосом, чуть приглушенным из-за ваты. – Вернемся к нашим делам, коих у нас, если по пунктам, то три, – и каждый пункт он с пугающей выразительностью подчеркнул, звучно шлепая по столу папками с гербовыми печатями.

Каждый такой шлепок в душе безбожно проворовавшегося чиновника отозвался, точно удар мясника по сырому мясу.

– Дело о продаже в английский госпиталь корпии и прочих перевязочных средств, закупленных вами за личные средства на нужды собственного лазарета ставки главного командования, – это раз, – весомо произнес Илья, отодвигая первую папку.

– Дело о краже тысячи бутылок французского вина с вульгарным их переливанием в прачечные корыта – два.

С каждым таким объявлением морщинистое лицо куратора вытягивалось все более, так что вскорости и морщины могли разгладиться: «Издевается, что ли?» В каждом из таких дел куратор по интендантству главного командования выглядел никак не обвиняемой, а скорее потерпевшей стороной. Его же личные деньги оприходовал снабженец лазарета! У него, в конце концов, какой-то пьяный штабс-капитан со своими гренадерами сливал в кадушки французские «Шато Марго», предназначенные для штаб-офицеров. Да и последний факт, извольте…

– О принятии вами денег от непотребных девок известного заведения для закупки медикаментов.

«Не может быть, чтобы под таким сомнительным поводом явился жандарм III отделения с мнимой проверкой Министерства финансов. Что это за вздор? Уж наверняка в папках нечто иное. Например – что так называемые личные средства, на которые куплена корпия, присланная благотворителями на нужды солдат, извлечены из солдатского же денежного довольствия, а корпия потом бесстыдно продана неприятелю. Поди ж, и фамилия маркитанта Китса там, в папке, фигурирует… Тогда к чему этот театр?»

– Из любви к искусству, – преспокойно ответствовала загримированная физия штабс-капитана, на которой не дрогнул ни единый мускул.

– Позвольте, – наконец обрел дар речи Иона Илларионович. – Неужто такие пустячные курьезы интересуют столь почтенное ведомство, как ваше? Да я вам тысячу примеров приведу, когда дела наши в интендантстве ведутся таким образом, что впору все ведомство прогнать через шпицрутены, как разгулявшихся студентов.

– А и то правда, – легкомысленно побросал папки одну на другую «ревизор». – Не интересуют нисколько.

Он вальяжно развалился локтями на зеленом плюше стола, деловому виду которого позавидовала бы и мебель в кабинете того же Канкрина.

– Тогда, простите, что? – вкрадчиво поинтересовался статский советник.

Теперь у него не оставалось сомнений, что компрометация у «ревизора» на него имеется, и такая, что даже покойный Николай Павлович, всегда предпочитавший добрую порку смертной казни, не задумываясь, отвел бы его за ухо на эшафот.

«И ведь нет, чтоб сразу в лоб огорошить – де, наворовал ты, Иона Илларионович тут и там столько, что впору тебе медаль давать от королевы английской за усердие в развале обороны. Сказал бы – так я бы уже соображал чего, думал бы, к кому метнутся, кому писать-вопиять о заступничестве…»

– Что? – переспросил советник, только теперь очнувшись, когда в воспаленное его сознание проникли слова «ревизора», пока непонятные или не понятые еще.

– Дорогой медальон в виде рыцарского герба с бриллиантами, которым с вами расплатился известный картежник лейб-гвардии поручик Виктор Соколовский.

– Да, конечно, – машинально подскочил с атласного седалища Иона, тотчас же припомнив, в какой из ячеек потайного шкафа лежит у него эта драгоценность, столь удачно приобретенная в полцены. – Но, покорнейше прошу, почему? – очнулся он уже на полпути к шкафу и тут же сам испугался своего любопытства.

«Господи, сказано тебе – дай. Так дай и не мудри. Ан, нет же! Не зря говорят, что любопытство – опаснейший из пороков. Так можно и под гильотину полюбопытствовать – посмотреть, как устроена».

– Нет, я конечно, – поспешил оправдаться Иона Илларионович бог весть в чем. – Я все понимаю, я сейчас. Нет, я, право, не понимаю… – он уже готов был ударить себя по губам: «Ах, ты! Так и рвется с губ проклятая натура старого сплетника. Так и хочется знать, каким боком пришелся к высочайшему двору беспутный поручик».

– Не извольте беспокоиться, – вдруг улыбнулся безо всякой двусмысленности «ревизор». – Я легко поясню. Вы же знаете, что уже ведутся переговоры с союзниками о мире и, как печальное его следствие, о контрибуции?

«Ни пня я об этом не знаю», – мысленно ответил статский советник, но для виду кивнул вполне компетентно. Все-таки статский, хоть и не надворный, но не лыком же!

– Возвращение этой безделицы есть частная просьба одного из участников этих, скажем так, финансовых переговоров.

«Ах, вот почему „ревизия“ от Министерства финансов, за личной подписью автора денежной реформы, самого Канкрина, – воссиял облегченно статский советник, будто с него на плахе сняли колпак жертвы да зачитали всемилостивейшее удовлетворение просьбы о помиловании. – И впрямь…»

– Совершенно частная история, – точно договорил за него «ревизор».

«Частная-то частная, – продолжал блаженно улыбаться Иона Илларионович, – а панталоны хоть выбрось».

И чуть не выбросил, когда, уже выйдя за двери, «ревизор» вдруг вернулся, впрочем только просунув назад голову, чтобы посоветовать:

– А деньги-то девкам верните. Ей-богу, грех на таком наживаться.

Хотя вместо «такого» столичный порученец произнес словцо, значения которого Иона Илларионович по старости и припомнил-то не сразу.

Севастополь,

подвал дома Мелеховых

Маша привалилась спиной к стене и, казалось, не участвовала в разговоре даже как слушательница. Потупленный взгляд ее был отсутствующим, сама не шевелилась, только чуть вздрагивала, когда особенно близко своды подвала встряхивал очередной взрыв. В дверь также иногда будто стучал кто-то рассеянно костяшками пальца – это были осколки или шрапнель бомбы, да наверху, где-то в доме, снова осыпалось стекло…

Союзники не жалели ни ядер, ни бомб или ракет – одна из них уже разворотила и подожгла чердак дома напротив. И хоть для Севастополя это была уже вторая такая многодневная бомбардировка, но в первый раз, осенью, все же казалось, что попадания снарядов в жилую часть города – случайность или ошибка в расчетах. Теперь уже не сомнение, а только искреннее недоумение вызывало у монаха, запертого бомбардировкой в «ренском подвальчике» точно ливнем, вызывало то, что бомб в город сыпалось ничуть не меньше, чем на бастионы. Монах крестился.

Дома, изъязвленные проломами, со временем не выдерживали и падали в клубах пыли. Лопалась черепица и чугунные бомбы – какофония не прекращалась второй день.

Однако все это будто не трогало собеседников – трех, не считая Машеньки, в разной степени увлеченных разговором.

Иногда княжне казалось, будто в ее присутствии оживленно беседовали китайские мандарины с фарфоровой вазы – ничего не разберешь. На самом же деле она понимала все прекрасно. Более того, она поняла буквально с первых слов ту страшную истину, которая заставила ее внутренне сжаться поначалу, потом ослабеть так, что пришлось привалиться к стене, сложенной из сухого желтого известняка.

Сюда все спустились не из-за желания уберечь себя, а больше потому, что тут можно было говорить, не перекрикивая гул канонады. Угодить под обвал каменных стен и колонн в этом подвале возможность имелась, но такие уж это были люди, что не боялись: «билетная» проститутка Юлия Майер, штабс-капитан Пустынников, лейб-гвардии поручик Виктор Соколовский и она, юная княжна Мелехова, которой только и прилично было бояться этой страшной бомбардировки по молодости и неопытности.

Но никто над ней не подшучивал. Больше того, Машеньку даже не пытались поддерживать, демонстрируя, что относятся к ней на равных, но сейчас она не была благодарна за это, потому что, сами того не подозревая, они в привычной для этого круга полушутливой манере зачитали ей приговор. И никто не попытался обнять ее, успокоить, утешить ласковым шепотом на ухо. Все-таки не каждый день тебе почти мимоходом сообщают твой смертный приговор!

Княжна покусывала губу, уже, казалось, опухшую, не поднимала головы – потому что, думалось, только увидит снова своего палача – и разрыдается безутешно, как ребенок, у которого отняли и сломали навсегда и бесповоротно его любимую куклу.

Суть приговора была в том, что…

– Боже мой, да вы никак влюбились, поручик? – насмешливо заметила Юлия и так просто, будто нашла какой-то непорядок в туалете, когда чистила плюшевую сборку на юбке снятой перчаткой-митенкой.

А Виктор – предмет Машенькиных тайных вздохов, причина истерзанной губы и главная забота ее вольных или невольных планов на будущее – только коротко, сбоку, глянул в ее сторону, выдав, что всегда знал эту ее страшную тайну, да милостиво спрятал медальон.

А перед этим принял его от приятеля своего, штабс-капитана, как наибольшую ценность в мире, и долго любовался геммой внутри – барельефом маленькой женской головки на огненном сердолике, вызывая у Машеньки злое недоумение.

– И кто ваша пассия? – скептически осмотрела Юлия побелевшую от пыли черную перчатку, но, подумав, все же спрятала ее в карман платья. – Античная богиня?

И тут-то поручик разрубил сердце Машеньки огромным мясницким топором, однажды виденным ею на рыбном рынке. Она вдруг почувствовала себя несчастной обезглавленной рыбкой, бьющей хвостом в кровяной слизи и чешуе.

– Совершенно земное существо, мадемуазель, – ответил поручик с блуждающей улыбкой. – Скажу больше, я видел ее буквально вчера.

– Вот змей, – вскинула Юлия бровью и так же, как поручик, искоса повела на княжну карим глазом.

И тем не менее подруга продолжила пытку с еще большей даже изощренностью:

– Немедленно расскажите всю историю, иначе я попрошу штабс-капитана, и он вашу элегию непременно превратит в фарс!

И через минуту Маша знала о большой и внезапной любви поручика Соколовского, любви с первого взгляда, буквально обрушившейся на него там, во вражеском тылу, – о найденном им раненом шотландском лейтенанте, о медальоне, снятом с его груди и проданном за долги… Тут только поручик зарделся, но сделал вид, что история для войны вполне обыкновенная: «на то и трофеи».

Виктор рассказал, как увидел и оказался потрясен красотой английской невесты лейтенанта, виденной им раньше на гемме в медальоне. И далее – все приключение по возвращению медальона от ростовщика и казнокрада, где уже главным героем был штабс-капитан, которого, увидев поначалу, Машенька даже испугалась – обрюзглая физиономия, редкие завитки седых волос, нездоровый румянец, прячущийся под сенаторски-пышной бородой.

Но вот незнакомец деликатно сплюнул в угол подвала вату, с болезненной гримасой отодрал бороду и растрепал на голове слипшиеся пряди, которые сразу же в значительной степени почернели, и оказался старым и не самым приятным знакомцем княжны, штабс-капитаном Пустынниковым.

– Это ваше, Юлия, – сунул он было всклокоченную бутафорскую бороду Юлии, но та только фыркнула:

– Ну, знаете. Вы у меня брали парик куртизанки Людовика, а это теперь только драная борода. Зачем борода в борделе?

– Бог весть, – пожал Илья Ильич плечами. – Всякие прихоти случаются у гурманов.

Юлия улыбнулась, но Машенька только пожала плечами, решительно не понимая, что за гурманов подразумевает Пустынников.

К тому же он по-прежнему был неприятен ей, а особенно с тех пор, как воленс-ноленс или по другим каким причинам, но стал наперсником Виктора в этой его «всепоглощающей страсти». Вот именно так, романным слогом – «всепоглощающей»! Так именно, как Машенька знала из романов, пусть ею не читанных, зато виданных через плечо подруг. Но и этого было достаточно, чтобы понять – значит, у Соколовского настоящая «всепоглощающая страсть», как в книжках.

Княжна даже подумала: «Нет, не зря мне было так тоскливо, так тошно и одиноко, когда поручик и штабс-капитан подались в эту их странную „вылазку“ в неприятельский тыл – покутить. Не зря их возвращения я ждала с таким страхом. Оправдались не только страстная надежда на их возвращение, оправдался и этот тоскливый страх».

Занятая этими размышлениями, помутившими все в глазах, она почти не слышала дальнейшего разговора, вплоть до того момента, как раздался вопрос, определяющий дальнейшие судьбы всей этой истории, может быть, всей их компании и уж наверняка – ее судьбы:

– Что будет дальше?

«Нет, наверное, не будет, а прекратится сегодня же ввечеру с обычным стаканом молока на ночь… но только молоко будет с необычным запахом миндаля, – именно так решила Машенька, припоминая. – Что-то наверняка осталось у меня с тех пор, как я готовила энтомологический альбом, умерщвляя бабочек и жуков цианидом».

– И как вы, поручик, думаете вернуть фамильную драгоценность этой, как ее? – требовательно помахала рукой Юлия, глянув на Виктора со снисходительной гримаской.

– Леди Марии Рауд, – мечтательно пробормотал Виктор, совсем обратившись во влюбленного гимназиста.

Поручик смотрел, будто ничего вокруг не видел, а сам облизывается часто, как сирота, припоминающий рождественский крендель. Он даже в какой-то момент показался Машеньке противным.

– Еще не знаю, – безрассудно улыбался Виктор, все тиская в кулаке заветный медальон. – Но знаю, что если понадобится, то и до Англии доберусь.

Грохот в потолок, должно быть, от особо крупного осколка, слегка привел его в чувство.

– После войны, конечно, – добавил он с виноватой улыбкой, отряхивая с погона желтоватую пыль, и повернулся к штабс-капитану Пустынникову. – Составите компанию?

– Только затем, – оторвался тот от сигареты, которую скручивал с привычной ловкостью, – чтоб вы опять не продули бриллианты в карты прежде, чем отдадите.

Княжна хотела было сопроводить этот его комментарий взглядом, исполненным холодного презрения – как это уже повелось у нее по отношению к вульгарному штабс-капитану, но вдруг сама наткнулась на его взгляд, которого меньше всего ожидала сейчас встретить. Это была та самая заботливая теплота, то сочувствие и даже соболезнование, которого ей так не хватало в последние минуты.

«Господи, неужели Юлия права была…» – эта рассеянная мысль как-то подспудно выплеснула из головы Машеньки молоко с цианидом.

Но она, Машенька, еще, пожалуй, не готова была ее принять, эту несвоевременную мысль.

– Вполне возможно, что так оно и будет, – вдруг без всякой улыбки заявила Юлия, опуская винного цвета вуаль со шляпки, так что огненно-карие глаза ее почти потерялись в этой тревожной красноватой дымке.

– Что? – рассеянно переспросил Виктор.

– Что вам придется ехать в Европу, и даже раньше, чем вы думаете, – произнесла Юлия спокойно, как о совершенном пустяке и даже деле, а не о романтическом мечтанье.

И только штабс-капитан отозвался на эту ее реплику так же буднично, но фразу выдал настолько странную, что Машенька так и не поняла ее смысла.

Как, впрочем, и ответ Юлии Майер.

– Что, опять есть дело для беглого крепостного актера? – спросил штабс-капитан, основательно затянувшись густым дымом.

– И наперсницы светлейшего, – с вызовом дернула «билетная» Майер острым своим подбородком.

– Бог свидетель, лучше бы повоевал еще, – невесело огладил Илья соломенные усы горстью.

– Вы чудесно справлялись с ролью, – согласилась Юлия. – Но ваши солдатские каникулы окончены, господин штабс-капитан, пора на сцену.

Природные дворяне – поручик Соколовский и княжна Мелехова – недоуменно переглянулись. Откуда им было знать?

Записки русского хроникера, неоконченное…

Откуда им было знать, что незадолго, лет за десять до того, у московского барина графа N, большого поклонника Мельпомены, бежал первейший из его актеров и мало того, что оконфузил графа перед публикой в самый кульминационный момент пиесы: «Коня мне!» и прогрохотал по помосту копытами.

Да и коня-то сдуру заволокли на сцену не только натурального, но и наилучшего, украшение графских конюшен! А проказник на ем махнул в Замоскворечье. Та еще история! Но, впрочем, только ее завязка.

Потому что, вдруг и отчего непонятно, гнев графа был умиротворен и скорым возвращением любимца (коня, конечно), и баснословным выкупом, данным за одаренного холопа (подлеца, естественно), а более всего тем, что выкуп дал один из зрителей скандальной пиесы, не кто иной, как светлейший князь… Да-да, тот самый Меншиков, обруганный нами тут немилосердно и за что угодно, но никак не за недостаток ума и царедворческих талантов. Тут хоть отчерпывай.

Зачем ему понадобился талантливый самородок? Зачем был отправлен в учебный карабинерный полк? Где был после? Куда отправятся теперь? Вопросов не счесть, но тут записки нашего хроникера обрываются…

Эпилог

Май 1855 года,

Севастополь,

IV бастион

На IV бастионе минута затишья – артиллеристский огонь с Зеленой горки англичане перенесли на пятый. И теперь артиллерии поручик молодой граф Толстой Лев Николаевич вытащил из блиндажа свое последнее увлечение – внушительный ящик для дагерротипии, устанавливает его на треногу, готовит пластинки для светописи.

Солдаты тем временем с живейшим участием готовят объект фотографирования: проворный фейерверкер окатил из кадушки массивную трехсотфунтовую пушку, другие обряжают в несоразмерный зеленый мундир с литерными погонами худенького мальчишку.

Такого славного мундира и у самих артиллеристов в обиходе нет – шинели да рубахи, – так что пришлось срочно грубыми стежками подгонять мундир самого поручика, погоны опять-таки перешивать с солдатской шинели…

Ничего, зато от затеи этой наконец-то ожил мальчонка, буквально днями потерявший родителей – севастопольских рабочих Левы и Ульяны Роговых.

Вихрастый Санька растерянно улыбается, поворачивается в грубых руках, готовясь стать персонажем настоящей «фотографической картины». Еще не знает, что готовится уже и стать героем кавказских и турецких войн, уважаемым генералом от артиллерии Александром Львовичем, а пока – даже пушка «заемная». Свои мортиры «усыновители» Саньки единодушно отвергли – что твоя тумба, неказисты.

– Остричь его, сатаненка, что ли? – задумчиво оглаживает свою бритую макушку старый канонир. – Кудлат, что твой щенок…

– Тебе дай волю, Кузьма, ты и меня бы оскуб, – ворчит из-под плотной накидки на фотографическом ящике поручик Толстой и, вылезши из-под ее шторки, красноречиво оправляет под картуз свои роскошные волнистые волосы.

Артиллеристы взрываются хохотом – после страшного напряжения последних часов радует самая безыскусная шутка.

– Давайте, Александр Львович, – подмигивает мальцу поручик Толстой. – Давай, почти тезка. Изволь в анналы истории.

Примечания

1

Насыпь на наружной стороне окопа.

2

Высокая рюмка.

3

Большие плетеные корзины, заполненные землей или щебнем.

4

Ложемент – ров, яма, прикрытая со стороны неприятеля турами, фашинником, мешками для прикрытия стрелков; как правило, передовое укрепление.

5

Полова – то же, что мякина.

6

Контузия – ушиб или травма без повреждения наружных покровов тела.

7

Мерлон – простенок бруствера, батареи, насыпи и т. п.

8

По 26 человек на роту вооружались нарезным оружием самых разных типов, в то время как французы и англичане были вооружены штуцерами практически поголовно, в среднем до 80 % против наших 40 % к концу войны.

9

Французский пехотинец, отличавшийся малым ростом. Из них формировались особые роты в противовес гренадерам, карабинерам и другим великанам.

10

В то время фузилеры составляли основную часть французской пехоты.

11

Сапера.

12

Егеря – наиболее обученная и опытная часть пехоты, своего рода спецназ.

13

Д. Г. Байрон «Чайльд Гарольд».

14

То же, что и фугас, что и горн.

15

Знаменитая «крымская шинель» французской армии – с капюшоном и (или) с пелериной мундирного синего цвета – предмет зависти союзников. Сказалась и большая предусмотрительность французов, и 40-летней давности опыт русской зимы.

16

Впрочем, должно заметить, что должность квартирмейстера в царской армии никогда не соответствовала буквальному значению. Квартирмейстер – более, чем интендант – был представитель Генерального штаба, ведавший оперативными вопросами, своего рода начальник штаба.

17

А. С. Пушкин «Евгений Онегин».

18

То обстоятельство, что английский пехотинец первым освоил прогрессивную форму стрелковой цепи, следует отнести больше на отсутствие у солдата дисциплины, чем на талант его полководцев.

19

Парк, имеющий геометрически правильную планировку.

20

Поркпай (porkpie, англ.) – мягкая суконная шапка с помпоном, заменившая не приспособленный к боевым действиям «Альберт-шако», кивер пехотинца, изобретенный, по слухам, лично принцем Альбертом.

21

Ротонда – теплая длинная накидка без рукавов. В те времена заменяла женщинам пальто.

22

Район портовых складов и доков между нынешним Тауэрским и Лондонским мостами.

23

Столовая без подачи спиртных напитков, но с отпуском обедов на дом.

24

Титулярный советник – не бог весть что, всего лишь IX класс в Табели о рангах, соответствующий чину штабс-капитана армии или лейтенанту военного флота.

25

Н. В. Гоголь о Ляпкине-Тяпкине.

26

Баталер – чин, ведающий в корабельной либо армейской команде выдачей продовольственного или вещевого довольствия, ныне каптерщик.

27

Говоря по-нынешнему, паспорта.

28

Не далее как 12 марта 1855 года вступивший на престол император Александр II повелел заменить для повседневного ношения эполеты погонами на нововведенных вицполукафтанах.

29

Приап (Priapus) – древнеримский бог плодородия, традиционно изображаемый с огромным детородным органом, в честь которого сочинялись приапеи – стихи грубо-эротического содержания.

30

«Черный пенни» – первая в истории почтовая марка, которой оплачивалась доставка на любое расстояние.

31

Баронет – нижний чин английского рыцарства, что-то вроде флагового по ранжиру.

32

Даже спустя полтораста лет после образования Соединенного Королевства далеко не все английское дворянство готово было считать шотландскую знать ровней.

33

Так заявил последний, отдававший этот воистину преступный приказ, командующий британской кавалерией лорд Лукан, на что Кардиган молча отсалютовал графу своей саблей и возглавил смертельную атаку.

34

То же, что колоратка – жесткий белый воротничок, похожий на ошейник. Иногда его так и называют – «ошейник раба Божьего». В описываемые времена к воротничку также подшивалась манишка в цвет сутаны.

35

Надпись воспроизводится, как и было на медали, с ошибкой, правильно же: BALACLAVA.

36

Дизентерия была обыкновеннейшим явлением в экспедиционном корпусе и основной причиной госпитальной эвакуации.

37

Движение суфражисток (от suffrage – избирательное право), потребовавших избирательного права для женщин к концу века.

38

Как-то похоже английские шляпники называли соразмерные болванки, на которые надевались шляпы в процессе изготовления.

39

Плотная шерстяная ткань в особую, отличную для каждого клана, клетку.

40

Бриар – древовидный плотный нарост между корнем и стволом кустарника семейства вересковых (Erica Arborea), произрастающего в Средиземноморье. Хорош как материал для трубок тем, что при зрелом возрасте древесины он жаропрочен, тверд и стоек к воздействию табака.

41

Отличительное перо (хакл) на головном уборе военных (гленгарри) – красное у полка Black Watch.

42

Траверс – земляная насыпь, защищающая от огня противника с флангов или с тыла.

43

Воинское звание нижнего офицерского чина.

44

248 мм корабельная бомбическая пушка образца 1833 года. Длина ствола – 10 калибров, дальность стрельбы – 5 км.

45

Стрелок на выбор – своего рода вольный стрелок, вольный в выборе мишени – офицеров, вестовых, артиллеристской прислуги.

46

С твердым і на конце («Ы» в русской орфоэпии).

47

Вообще-то бандит, но в понимании горца – герой. Справедливости ради – столь же сомнительный борец за веру, как и сами запорожские казаки, немало промышлявшие откровенным разбоем.

48

Блюмер – по имени автора, американки, поборницы женского движения.

49

Конечно Вертера, перифраз, как и философическая «республика».

50

Род капора.

51

Беспалые дамские перчатки.

52

Декоративная булавка, крепящаяся к краю внешней полы килта, чтобы его не поднимал ветер. Помимо этого, килтпин является украшением, и, как правило, его делают в виде кельтского меча. При изготовлении используют всевозможные материалы: сталь, олово, медь, кость, драгоценные металлы и ценные породы дерева.

53

Достоинством в 12 рублей платиновая монета, введенная при министре финансов Канкрине, чтобы не обрушить рынок прямой продажей накопившейся платины.

54

Что, впрочем, было делом обыкновенным даже среди медицинской профессуры.

55

Первая из английских батарей, устроенных на Зеленой горке, напротив бастиона.

56

«Бульварные» батареи: 31, 32, 33 и 34-я, построенные осенью 1854 г. на Бульварной высоте, где частью располагался IV бастион. Орудия для них сняли с корветов «Пилад» и «Андромаха».

57

Мнение широко распространенное, но не совсем справедливое. По достоинству оценивая героический вклад матросов Черноморского флота в оборону Севастополя, не следует забывать, что большая их часть погибла в начале кампании, так что немалая, если не основная, тяжесть осады выпала на долю пехотных полков, подтянутых из глубины Империи, в первую очередь – с Украины.

58

Заместь так и не подоспевшего зимнего обмундирования светлейшим было милостиво разрешено не сдавать рогожевые мешки и пользовать оные для обогреву.

59

Портупей-прапорщик, или подпрапорщик, – обязательное звание, которое давалось добровольцам из дворян, не тянувшим на звание офицерское. Ну, не унтерами же звать баронов, в самом деле?

60

Chèche – тюрбан (фр.).

61

Шапка со страусовыми перьями.

62

Зуавы не особо праздновали шинелей, зачастую их заменяли длиннополые суконные накидки с льняными подкладками и капюшонами: le caban à capuchon.

63

За горсти «родной земли» союзники зачастую принимали раскисшие и бурые ржаные сухари.

64

Взрыв снаряда под землей без образования воронки.

65

Дорогой отец, ваша безграничная доброта, которая памятна мне… (англ.)

66

От немецкого Biedermaier – вкратце, бюргерское искусство, ампир, переваренный в духе домашнего уюта.

67

Тут граф почти угадал. «Святая Филомена» – так и назвал поэму, посвященную леди Найтингейл Лонгфелло.

68

То же что и маркитантка, но на официальной военной службе.

69

На тот момент министр иностранных дел, далее премьер, осуществлявший внешнюю политику Англии практически единолично.

70

Надо полагать, пластунов, традиционно носивших кавказское платье.

71

Кожаные краги, поддерживавшие гетры.

72

Кожаная сумка, украшенная конским волосом, носимая на цепочке или на поясе спереди на бедрах.

73

Ladies from Hell (англ.) – еще одно из многочисленных прозвищ шотландских хигландеров.

74

Все полки шотландских горцев носили не клановый, но особый «правительственный» тартан – в черно-синюю, с редкими зелеными, клетку, по примеру 43-го полка Black Watch.

75

Taylor George Cavendish. Journal of adventures with the British Army. London, 1856. V. 1. P. 243–244.

76

Mrs. Henry Duberly. Journal kept during the Russian War. London, 1855. P. 144–145.

77

Документальности ради отметим: не так давно. Подводный кабель между Георгиевским монастырем и Варной окончательно был уложен к середине апреля 1855 года.

78

Однажды во время передышки русский офицер спросил с сарказмом, когда же англичане собираются атаковать, на что ему ответили, «что никак не завтра и не послезавтра, так как должны состояться две серии скачек». (W. Baring Pemberton. Battles of the Crimean War).

79

В пределах видимости устанавливались конструкции из подвижных досок, которыми подавались знаки определенной системы, ночью подсвечивались. Такой же телеграф был устроен еще до войны и в Севастополе между морской библиотекой и бухтой.

80

Собственно саперы в британской армии, но тут же и нарождающийся корпус военных инженеров.

81

Ensign – младший офицерский чин британской армии, аналог нашего прапорщика, исторически – с теми же функциями знаменосца, чаще флажкового (помощника колонновожатого).

82

К Далю.

83

От фр. bicorne – двурогая шляпа, памятная по портретам Бонапарта, однако на то время носимая «по фронту», углом вперед.

84

Я так не думаю (фр.).

85

«Маленькая газета» (фр.) – популярное парижское чтиво.

86

Шарль-Филипп Боше (27.11.1816–14.04.1908) – французский офицер и писатель. Принадлежал к штабу генерала Эймара, командующего Лионской армией, а затем отправился на кампанию в Алжир адъютантом Ля Морисьера. По возвращении готовился стать адъютантом Наполеона III, но когда появился декрет о конфискации имущества Орлеанской семьи, посчитал своим долгом отказаться от сделанного предложения. Будучи капитаном, принимал участие в Крымской войне при штабе генерала Канробера, затем Боске.

87

«Письма из Крыма» – так назывались мемуары Боше, опубликованные в печальное назидание в 1870 году.

88

Газета политических дебатов, изначально консервативный вестник Генеральных штатов (фр.).

89

Военнообязанный (нем.).

90

А. С. Грибоедов «Горе от ума».

91

Сапа (фортификац.) – малозаметный окоп, подкоп, ведущийся в сторону оборонительных сооружений при осаде. Откуда и выражение.

92

Но это глупо (фр.).

93

Глупость какая (фр.).

94

Н. И. Пирогов, безусловно.

95

Из «Ревизора» Н. В. Гоголя.

96

Газета политических дебатов, изначально консервативный вестник Генеральных штатов (фр.).

97

С маленькой буквы – кабинет императора в Царском Селе.

98

Милостью Королевы (англ.).

99

Справедливости ради, или особой исторической точности, отметим, что королевский фотограф Роджер Фэнтон появился в Крыму следующим месяцем, в мае 1855 г.

100

Это восхитительно (фр.).

101

Удачи! (фр.)

102

Абсент, судя по всему.

103

Объемом в три обычные «мерные» бочки.

104

Тут – распространенный в то время синоним «фронта».

105

Только для персонала! (фр.)

106

Первый, учрежденный Наполеоном, соответственно, Первым, орден Почетного легиона с надписью: «1-й консул…» 19 марта 1802 года в честь не столько первых побед будущего императора, сколько заключения Амьенского мира, предотвратившего неизбежную войну с нынешними союзниками – англичанами.

107

Прошу-с (фр.).

Content

Вячеслав Игоревич Демченко
Четвертый бастион

Четвертый бастион

Хроники новой Трои

Эпилог

Примечания