Андрей Афанасьевич Кокошин

Вопросы прикладной теории войны

* * *

Введение

Характер, содержание войн, формы ведения боевых действий, используемые технические средства за тысячелетия существования человеческой цивилизации изменились в огромных масштабах. Описание войны в различных исторических и теоретических исследованиях приобретает все более сложный, многомерный характер, но во многом остается фрагментированным.

В целом можно констатировать, что в современных общественных науках вопрос о природе войны, ее разнообразных измерениях остается малоизученным. Соответственно, явно недостаточно разработаны многие вопросы, связанные с предотвращением войны в мировой политике. Среди прочего следует иметь в виду, что в изучении проблем войны и мира доминируют чрезмерно рационалистические представления о войне.

С высокой степенью достоверности можно предположить, что недостаточная разработанность такого рода проблем связана с весьма значительными трудозатратами при проведении соответствующих исследований. Это относится и к их предварительной стадии, требующей скрупулезной работы по подбору и оценке необходимых политических, социологических данных, часто базового характера. Еще большие сложности возникают при рассмотрении политико-психологических параметров войны.

Об огромной трудозатратности социологического исследования войны свидетельствует, в частности, соответствующий раздел работы П.А. Сорокина «Социальная и культурная динамика» (Часть шестая. «Флуктуация войн в системе групповых отношений»)[1].

С теоретическими вопросами войны связан и вопрос о методах и способах предотвращения войны, об обеспечении мира.

Анализ многих исследований в этой области позволяет говорить, что, несмотря на усилия многих весьма серьезных авторов в прошлом и настоящем, цельной современной теории войны, применимой в том числе и с прикладной точки зрения, нет.

Понятие «война» употребляется во многих сферах человеческой деятельности, но к этому необходимо относиться достаточно осмотрительно, не пренебрегая кавычками – говоря, например, о «торговых войнах», «информационных войнах», «кибервойнах», «войнах валют», «когнитивных войнах» и т. п. Широкое распространение получило понятие «холодная война», которую следует рассматривать прежде всего как определенное состояние системы мировой политики[2].

М.А. Борчев в своей статье в «Военной мысли» писал, что «война может быть “невооруженным насилием”, не обязательно включающим вооруженное насилие»[3].

По мнению В.П. Гулина, подобное изменение содержания войны является результатом ее эволюции в XX в. Он считал, что на смену войнам с большими людскими потерями идут «бескровные», «неболевые», «цивилизованные» войны, в которых цели достигаются не посредством прямого вооруженного вмешательства, а путем применения иных форм насилия (экономических, дипломатических, информационных, психологических и др.), как это было в «холодной войне» – без сражений массовых армий. Гулин отмечал, что войну отличает не форма насилия, а основные ее сущностные признаки: бескомпромиссная борьба с применением средств насилия в течение определенного времени; победа одной из сторон и поражение другой, существенное изменение соотношения сил и в итоге их иная расстановка[4].

В связи с этим В.В. Серебрянников обоснованно писал: «Исчезает определенность, грань между истинным и ложным в понимании войны. Понятие войны приобретает бесчисленное множество смысловых значений. Исчезают границы той объективной реальности, которую понятие “война” призвано отражать. Это не может не вносить путаницу в общественно-политические отношения, программы и заявления, действия людей и социальных институтов, не говоря о ведомственных»[5].

В труде группы советских военных теоретиков в свое время отмечалось: «Война не сводится только к вооруженной борьбе, хотя без нее и нет войны. Вооруженная борьба составляет главный специфический признак войны»[6]. Это положение следует признать справедливым и в современных условиях. Действительно, острый конфликт без применения специфических средств вооруженной борьбы не следует считать войной.

В фундаментальной «Новой философской энциклопедии», подготовленной под руководством одного из крупнейших отечественных ученых академика РАН В.С. Степина, в частности, говорится, что война – это «(1) состояние вражды, борьбы с кем-либо <…> (2) организованная вооруженная борьба между государствами, нациями, социальными группами, осуществляемая специальным институтом (армией) с привлечением экономических, политических, идеологических, дипломатических средств»[7]. Главной характерной чертой войны, по этому определению, является именно вооруженная борьба, причем осуществляемая особым институтом – вооруженными силами.

В ходе семинара в Военной академии Генерального штаба Вооруженных сил РФ 6 декабря 2017 г. было сформулировано определение войны, «не вызвавшее возражений». Его огласил кандидат педагогических наук полковник А.Н. Бельский: «Война – социально-политическое явление, представляющее собой одну из форм разрешения противоречий между государствами, народами, нациями и социальными группами средствами военного насилия для достижения политических целей»[8]. Один из лидеров отечественной военной науки генерал армии М.А. Гареев обоснованно пишет о том, что «современные войны еще более тесно переплетаются с невоенными средствами и формами противоборства. Они оказывают свое влияние и на способы ведения вооруженной борьбы»[9].

Война является сферой применения вооруженных сил, создаваемых и развиваемых специально для ведения разного рода войн, несмотря на рост значимости экономических, социальных, информационных и прочих аспектов войны.

Среди видов отношений между государствами (и негосударственными субъектами мировой политики) значительное место занимает принуждение. Принуждение может осуществляться в более явной и в неявной форме. Военное насилие – это самая радикальная форма принуждения.

Как справедливо пишет профессор Военной академии Генерального штаба Вооруженных Сил СССР И.С. Даниленко, «война – сложнейшее общественное явление». Он добавляет, что над раскрытием глубоких тайн природы этого явления «бьются лучшие умы всех поколений рода человеческого, от древних до современных <…> и до сего времени убедительных общепризнанных ответов на многие фундаментальные вопросы не получено»[10]. Авторитетный отечественный военный историк С.Н. Михалев полностью обоснованно говорит (в духе древнего китайского мыслителя и полководца Сунь-Цзы) о том, что «войну необходимо понять, изучить, готовиться к ней – это закон жизни государства, возлагающего на себя ответственность за благополучие и само существование народа своей страны»[11]. С такой постановкой вопроса о войне как социальном и политическом феномене, которому свойственна именно вооруженная борьба, нельзя не согласиться.

* * *

Автору в ходе работы над этой темой довелось обратиться к целому ряду энциклопедических статей. Во многих из них представлены взгляды на войну представителей различных научных школ, однако приходиться констатировать, что компоненты войны в них не выделены. Одним из примеров является обширная статья в «Новой энциклопедии Британника». В ней, в частности, говорится о том, что «анализ войны может быть разделен на несколько категорий»; при этом «часто различают философский, политический, экономический, технологический, правовой, социологический и психологический подходы»[12]. Такое дробление «анализа войны» важно, но не дает возможности составить целостное представление о войне как политическом и социальном явлении.

Обобщение различных исторических и теоретических исследований позволило автору выделить следующие компоненты теории войны в современных условиях:

• война как продолжение политики;

• война как состояние общества и состояние определенного сегмента системы мировой политики;

• война как столкновение двух (или более) государственно-политических структур (или негосударственных структур, сил);

• война как сфера неопределенного, недостоверного;

• война как задача управления (политическое и военно-стратегическое руководство/управление) войной.

Очевидно, что отмеченными выше компонентами не исчерпываются все параметры войны как сложного, многомерного социального явления, которому принадлежит чрезвычайно важное место в общественной жизни. Но автор выражает надежду, что данная небольшая работа (предлагаемая прежде всего как своего рода тезисы лекций по теории войны в рамках изучения базовых проблем мировой политики) послужит делу выстраивания «системы координат», в которой может и должна рассматриваться война в современных условиях. Очевидно, что рассмотрение войны в самых разных ее измерениях имеет и немаловажное прикладное значение.

Необходимы дальнейшие научные усилия по анализу этого важнейшего общественного феномена, по выявлению всех параметров войны и их взаимосвязи. Это важно, в частности, для обеспечения стратегической стабильности, для предотвращения войн разных масштабов и интенсивности.

Данная работа не претендует на изложение цельной, всеобъемлющей теории войны. В ней предпринята попытка лишь подчеркнуть важность создания такой теории и обеспечить некоторое продвижение в этом направлении. Для создания адекватной теории войны необходим большой объем дополнительных конкретно-исторических исследований, исследований на стыках различных дисциплин, уверенное длительное (институализированное) и тесное взаимодействие между гражданскими учеными и военными специалистами и учеными.

Глава 1

О некоторых элементах теории войны и мира

Немаловажную роль и в современных условиях играют мысли, оценки, формулировки различных военных и гражданских мыслителей прошлого.

Среди отечественных военных теоретиков ХХ в. наиболее известны Н.В. Медем, Г.В. Жомини, Г.А. Леер, А.А. Свечин, А.Е. Снесарев, Б.М. Шапошников, М.Н. Тухачевский. Особо следует сказать об М.В. Фрунзе, который своими работами первой половины 1920-х годов во многом способствовал тому расцвету военной мысли в СССР, который имел место в 1920-е – первой половине 1930-х годов.

Не следует забывать и о роли крупнейших советских военачальников Великой Отечественной войны, которые внесли свой вклад в глубокое осмысление вопросов военной стратегии и оперативного искусства, стратегического управления (руководства). Этот период отмечен именами прежде всего Г.К. Жукова, А.М. Василевского, К.К. Рокоссовского, И.С. Конева, С.М. Штеменко.

Если говорить о периоде 1960–1980-х годов, можно отметить вклад В.Д. Соколовского, С.Г. Горшкова, Н.В. Огаркова, А.А. Данилевича, И.С. Лютова.

Среди современных отечественных теоретиков следует назвать прежде всего таких авторов, как М.А. Гареев, И.С. Даниленко, В.А. Золотарев, С.А. Тюшкевич, Н.А. Шеремет и др.

Говоря в целом о существующей теории войны, отметим, что нас уже не могут удовлетворять многие положения этой теории, которые отрабатывались в предыдущие периоды истории. Вместе с тем в суждениях по вопросам войны и мира выдающихся мыслителей прошлого, ряда военных теоретиков и военачальников сохраняется немало актуального, вполне применимого и к нынешним условиям.

Для разработки теории войны по-прежнему ценными остаются труды К. фон Клаузевица (прежде всего его самая известная работа «О войне»), трактат китайского полководца и мыслителя VI–V в. до н. э. Сунь-Цзы («О военном искусстве») и труды ряда других теоретиков прошлого (Р. Монтекукколи, Морица Саксонского, Н.П. Михневича и др.).

Большое значение для работы над современной теорией войны сохраняет труд голландского мыслителя Гуго Гроция «О праве войны и мира», насыщенный многочисленными ссылками на авторов Античности и Средневековья. К нему, к сожалению, нечасто обращаются современные авторы, стремящиеся внести свой вклад в теорию войны.

Нельзя не отметить, что в сочинении «О войне» Клаузевиц в своих рассуждениях о природе, характере этого сложнейшего явления идет гораздо дальше констатации (столь широко известной публике), что война есть продолжение политики другими, насильственными средствами.

Как далеко не ординарный автор по военным вопросам проявил себя Фридрих Энгельс, сделавший поразительные предвидения относительно Первой мировой войны за 28 лет до ее начала.

Практически все государственные деятели и военачальники стран Европы в годы, предшествовавшие Первой мировой войне, не смогли с точностью определить ее характер, длительность, последствия, имели в целом смутное представление о том, как, по каким причинам эта война может произойти. Прогнозы Энгельса базировались на анализе тенденций, складывавшихся в системе мировой политики после франко-прусской войны 1870–1871 гг., и учете особенностей развития военного дела в Европе. Сделаны они были в период очередного обострения международной обстановки в Европе в 1887–1888 гг. Энгельс был серьезным исследователем в различных областях общественных наук. Он много внимания уделял роли развития вооружений и военной техники, проведя целый ряд весьма интересных исследований по этой проблематике.

Фридрих Энгельс известен большим числом как публицистических, так и научных работ по политико-военной и военной проблематике[13]. В его прогностических оценках присутствует, безусловно, определенная идеологическая заданность. Это не могло не сказаться на ряде элементов его предвидений, которые не сбылись именно в наиболее их идеологизированной части.

Весьма точными оказались оценки Энгельса политических последствий мировой войны применительно к судьбам ряда основных государств – участников предсказанной войны, сделанные им 15 декабря 1887 г. во введении к брошюре Сигизмунда Боркхейма «На память ура-патриотам. 1806–1807 гг.», где он указывал: «Все это кончается всеобщим банкротством; крах старых государств и их рутинной государственной мудрости – крах такой, что короны дюжинами валяются по мостовым и не находится никого, чтобы поднимать эти короны; абсолютная невозможность предусмотреть, как это все кончится и кто выйдет победителем из борьбы»[14].

Действительно, результатом Первой мировой войны, как известно, был крах нескольких империй и монархий – Российской, Германской, Австро-Венгерской и Османской. Оказался несбывшимся прогноз Энгельса только относительно того, что некому будет поднять «упавшие короны».

Далее в этой же работе Фридрих Энгельс писал, что одной из причин будущей мировой войны с эпицентром в Европе будет гонка вооружений: «Такова перспектива, если доведенная до крайности система взаимной конкуренции в военных вооружениях принесет наконец свои неизбежные плоды». В публицистическом духе Энгельс заявлял: «Вот куда, господа короли и государственные мужи, привела ваша мудрость старую Европу»[15]. И нельзя не подчеркнуть, что в этом суждении Энгельс был абсолютно прав.

Относительно характера будущей войны, которую Энгельс прозорливо назвал всемирной войной, он сделал следующее заключение: «И, наконец, для Пруссии – Германии невозможна уже теперь никакая иная война, кроме всемирной войны. И это была бы всемирная война невиданного раньше размера, невиданной силы»[16]. Энгельс писал о том, что численность вооруженных сил противоборствующих сторон будет огромной, значительно превышающей численность, имевшую место в предыдущих войнах в Европе: «От 8 до 10 миллионов солдат будут душить друг друга и объедать при этом всю Европу до такой степени дочиста, как никогда еще не объедали тучи саранчи»[17]. Энгельс ярко писал о разрушительных последствиях грядущей всемирной войны: «Опустошение, причиненное Тридцатилетней войной, сжатое на протяжении трех-четырех лет и распространенное на весь континент, голод, эпидемии, всеобщее одичание как войск, так и народных масс, вызванное острой нуждой, безнадежная путаница нашего искусственного механизма в торговле, промышленности и кредите»[18]. Этот прогноз Энгельса полностью оправдался применительно к Российской империи, где за ее очень дорогостоящим участием в Первой мировой войне последовала братоубийственная, исключительно разрушительная Гражданская война 1918–1922 гг.

В письме от 7 января 1888 г. Фридриху Адольфу Зорге, своему другу, деятелю международного и американского рабочего и социалистического движения, Энгельс развивал свои оценки перспектив классовой борьбе в Европе следующим образом: «Война <…> отбросила бы нас на годы назад»[19]. Он обратил внимание на то, что «шовинизм затопил бы все, так как это была бы борьба за существование». При этом, отмечал Энгельс, «Германия выставила бы около 5 миллионов солдат, или 10 % населения, другие – около 4–5 %, Россия – относительно меньше. Но всего на полях сражений было бы 10–15 миллионов людей. Хотел бы я видеть, как их прокормят; опустошение было бы такое же, как и в Тридцатилетнюю войну. И дело не кончилось бы быстро, несмотря на громадные военные силы»[20]. Обосновывая прогноз, Фридрих Энгельс давал оценку высокому уровню военных приготовлений Франции, осуществленных после ее поражения в франко-прусской войне. Он, в частности, писал: «На северо-западной и юго-восточной границах Франция защищена очень широкой линией крепостей, а новые укрепления Парижа образцовы»[21].

Энгельс предупреждал и о том, что Германия не сможет одним ударом (в стиле стратегии Мольтке-старшего в прусско-австрийской войне 1866 г. и франко-прусской войне 1870–1871 гг.) разгромить и Россию: «Россию <…> нельзя взять штурмом». Энгельс предвидел, что одним из результатов затянувшейся общеевропейской войны станет усиление США по отношению к европейским державам. Он писал: «Победительницей оказалась бы по всей линии американская промышленность». Но вывод из этой оценки Энгельс сделал слишком радикальный. Он считал, что американская промышленность «поставила бы нас всех перед выбором: либо вернуться назад к земледелию только для собственного потребления <…> либо – социальный переворот»[22]. Говоря об обстановке 1888 г., Энгельс писал: «Я думаю, что доводить дело до крайности, идти дальше мнимой войны не собираются». При этом прозорливо добавил: «Но стоит только раздаться первому выстрелу, как вожжи выпадут из рук и лошади понесут…»[23]. Таким «первым выстрелом» оказалось убийство сербским студентом Гаврило Принципом эрцгерцога Франца Фердинанда в Сараево 28 июня 1914 г.

Сегодня очевидно, что оценка Фридрихом Энгельсом степени истощения Европы в целом не оправдалась. Жертвы, понесенные европейскими странами в Первой мировой войне, были огромными, но от них Западная Европа (по крайней мере страны-победительницы) сравнительно быстро оправилась. Сложнее обстояло дело в Германии и особенно в России. Разрушительная мировая война в конечном итоге привела к появлению в Германии крайне шовинистического и расистского режима нацистов, который инициировал еще более разрушительную и жестокую войну – Вторую мировую. Последствием Первой мировой войны в России стал приход к власти леворадикальных сил (большевиков) во главе с В.И. Лениным, сначала мечтавших о «мировой социалистической революции», а позднее поставивших цель построения социализма в одной отдельно взятой стране. Попытка реализации этой цели привела к значительным жертвам. Но созданная в СССР к 1941 г. промышленная база, мощные вооруженные силы сыграли решающую роль в победе антигитлеровской коалиции во Второй мировой войне. И в этом огромная историческая заслуга нашей страны, нашего народа.

Вернемся к размышлениям Энгельса. На его предвидениях есть смысл остановиться подробнее, поскольку они до сих пор носят уникальный характер в мировой науке.

Энгельс активно продвигал идеи о зависимости победы в войне от уровня экономического и научно-технического развития страны, от наличия материальных средств. Он писал, что «победа насилия основывается на производстве оружия, а производство оружия в свою очередь основывается на производстве вообще, следовательно – на “экономической мощи”, на “хозяйственном положении”, на материальных средствах, находящихся в распоряжении насилия»[24]. Энгельс утверждал, что «ничто так не зависит от экономических условий, как именно армия и флот». По его мнению, вооружение, состав, организация, тактика и стратегия зависят прежде всего от достигнутой в данный момент ступени производства и от средств сообщения. Энгельс был едва ли не первым военным теоретиком, который обратил особое внимание на эти факторы. При этом Энгельс безусловно преуменьшал роль высшего военного командования: «Не “свободное творчество ума” гениальных полководцев действовало здесь революционизирующим образом, а изобретение лучшего оружия и изменение живого солдатского материала; влияние гениальных полководцев в лучшем случае ограничивалось тем, что они приспособляли способ борьбы к новому оружию и к новым бойцам»[25]. Он упускал из виду, например, что победы одерживались Наполеоном над примерно равным в военно-техническом отношении (и нередко численно превосходящим) противником и что этот полководец обладал несомненным превосходством в своем тактическом мастерстве над практически всеми своими соперниками.

Если говорить о Клаузевице, нельзя не вспомнить, что его исключительно высоко оценивал В.И. Ленин. Он самым тщательным образом во время Первой мировой войны проштудировал сочинение Клаузевица, оставив множество выписок из него и пометок[26].

Определенное внимание Клаузевицу после Великой Отечественной войны уделил И.В. Сталин. Он в «Ответе товарищу Разину» (известному советскому военному историку), опубликованном в 1947 г., в третьем номере журнала «Большевик», справедливо писал, что «в своих отзывах о Клаузевице и замечаниях на книгу Клаузевица Ленин не затрагивает чисто военных вопросов (выделено И.В. Сталиным – А. К.), вроде вопросов о военной стратегии и тактике и их взаимоотношении, о взаимоотношении между наступлением и отступлением, обороной и контрнаступлением и т. п.»[27]. Далее Сталин отмечал: «Ленин подходил к трудам Клаузевица не как военный, а как политик, и интересовался теми вопросами в трудах Клаузевица, которые демонстрируют связь войны с политикой»[28].

В то же время Сталин, безусловно, заблуждался, когда утверждал, говоря о Клаузевице, что «он, конечно, устарел как военный авторитет», поскольку «Клаузевиц был, собственно, представителем мануфактурного периода войны». Сталин утверждал, что «теперь у нас машинный период войны»; соответственно, по его мнению, «машинный период требует новых военных идеологий». Сталин заявлял, что «смешно брать теперь уроки у Клаузевица»[29].

Разумеется, такие оценки не могли не сказаться на отношении к Клаузевицу советских военачальников и военных теоретиков того периода.

Со стороны Сталина имело место, конечно, упрощенное определение характера войны с гипертрофированным представлением о доминирующей роли способа производства, что было свойственно большей части советской марксистской мысли. Сомнительным является тезис Сталина, высказанный в «Ответе товарищу Разину» о наличии «военной доктрины Клаузевица», в деле критики которой, по словам Сталина, «мы, наследники Ленина, не связаны никакими указаниями Ленина, ограничивающими нашу свободу критики»[30].

Очевидно, что с точки зрения профессионального понимания того, чем является военная доктрина, нужно помнить, что Клаузевиц в труде «О войне» не делал попыток сформулировать военную доктрину для Пруссии, для прусского Генерального штаба. Отмеченные выше представления Сталина не соответствовали советскому учению о военной доктрине, которое было сформировано прежде всего на основе идей М.В. Фрунзе[31].

Что касается трактата Сунь-Цзы, то он в значительной мере остается недооцененным в отечественной политико-военной и военно-стратегической мысли, в военной науке. В то же время не следует и абсолютизировать его значение для социологического и политологического понимания войны.

Б. Лиддел Гарт считал, что в трактате Сунь-Цзы изложена в наиболее концентрированном виде сущность войны[32]. Думается, что в этом утверждении один из крупнейших западных военных теоретиков и военных историков допускает некоторое преувеличение. Если говорить только о «сущности войны», то надо иметь в виду, что война представляет собой значительно более многомерное явление, чем это в VI–V вв. до н. э. видел Сунь-Цзы.

Большое значение для социологии и политологии войны имеют труды китайского лидера Мао Цзэдуна по политико-военным и военно-стратегическим вопросам 1930–1940-х годов. В этих трудах Мао показал недюжинную способность к самостоятельному политико-военному и военно-стратегическому мышлению, глубоко разобравшись в характере войн, которые вела Красная Армия Китая в те годы.

Мао дал весьма выверенную оценку сильных и слабых сторон противника, силы и слабости своей стороны. На этой основе он сделал исключительно важные выводы о соотношении обороны и наступления в войне на стратегическом, оперативном и тактическом уровнях, о необходимости вести затяжную войну с японцами, которая только после множества боев и сражений может привести к победе стратегического масштаба, имеющей политическое значение. Мао Цзэдуном была тщательно разработана прикладная теория партизанской войны.

Одной из важнейших в китайской военной теории остается знаменитая формула Мао, сформулированная в 1930-е годы, которую заучивают все командиры Народно-освободительной армии Китая (НОАК): «Враг наступает – мы отступаем; враг остановился – мы его тревожим; когда враг устал – мы атакуем, он отступает – мы наступаем»[33]. Она описывается, как отмечал выдающийся отечественный синолог и дипломат И.А. Рогачев, 16 иероглифами – по четыре на каждый компонент формулы.

Придавая огромное значение партизанской войне, Мао тесно увязывает ее с действиями китайских регулярных войск, отдавая последним в конечном итоге приоритет.

Мао со своими соратниками создал основу и современной системы стратегического руководства (управления) китайскими вооруженными силами, которая носит ярко выраженный политический характер и имеет определенную специфику. Эта специфика находит отражение, в частности, в особой роли Военного совета ЦК КПК и Центрального военного совета (ЦВС) КНР, о чем подробнее пойдет речь дальше. Такого органа стратегического управления нет ни у одной другой страны в мире[34].

Современный российский читатель, к сожалению, явно мало знаком с военной мыслью Мао Цзэдуна. Среди трудов Мао по военной проблематике можно отметить такие, как «Стратегические вопросы революционной войны в Китае» (декабрь 1936 г.), «Вопросы стратегии партизанской войны против японских захватчиков» (май 1938 г.), «О затяжной войне» (май 1938 г.), «Война и вопросы стратегии» (6 ноября 1938 г.)[35].

Среди зарубежных теоретиков войны второй половины ХХ в. можно выделить француза Раймона Арона, XXI в. – израильтянина Мартина ван Кревельда.

Глава 2

Методологические вопросы изучения войн как политического и социального феномена

На протяжении десятилетий преобладающим являлось полностью обоснованное мнение о том, что война – это социально-политическое явление, одна из форм решения противоречий между как государственными, так и негосударственными акторами мировой политики[36]. Соответственно, рассмотрение войны должно носить прежде всего социологический и политологический характер. Но при этом представляется целесообразным не отвергать и антропологический подход к рассмотрению войны, в том числе учет причин роста агрессивности индивидуумов, ведущей к возникновению войн.

В одной из важных интерпретаций антропологического подхода говорится о том, что «он предполагает социокультурное изучение насилия», в том числе «конкретные формы его проявления»[37].

Весьма важным является исследование социокультурных и этно-конфессиональных особенностей участников войн и вооруженных конфликтов, имеющее отнюдь не только теоретическое, но и прикладное значение. Одним из ярких примеров недоучета таких факторов является война в Афганистане в 1980-е годы, которую пришлось вести Вооруженным силам СССР.

Хотя в исторических исследованиях есть немало свидетельств того, какую большую роль играла индивидуальная и коллективная психология при принятии решений по вопросам войны и мира, применение методов социальной и политической психологии является явно недостаточно разработанным. Эта проблема в весьма значительной мере остается за пределами внимания тех, кто занимается вопросами военной науки.

Специалисты отмечают, что политическая психология как особое направление исследований стала формироваться на Западе в 1960-е годы – прежде всего, под воздействием угрозы ядерной войны, которая чревата самыми катастрофическими последствиями[38]. В нашей стране становление политической психологии как общественно-научной дисциплины относят к 1980-м годам[39].

Значительная часть усилий при проведении политико-психологических исследований направлена на изучение иррациональных аспектов политических действий; в то же время не менее значительная часть политической психологии посвящена изучению политических процессов как «организованной деятельности», в которой рациональные интересы, осознанные цели претворяются в те или иные политические действия[40].

В задачи политической психологии входит рассмотрение (в том числе прогнозное) психологических компонентов в политике, понимание значения «человеческих факторов» в политических процессах и определение роли психологических (субъективных) факторов в управлении, являющемся едва ли не главной частью политических процессов[41].

Все это имеет непосредственное отношение к проблемам войны как продолжению политики насильственными средствами.

Среди важнейших областей использования методов политической психологии – вопросы стратегического сдерживания и стратегической стабильности. Масштабы исследования таких проблем в отечественной науке и в современных условиях остаются пока довольно скромными, особенно в сопоставлении с гигантской значимостью проблем войны и мира.

Большого внимания заслуживает труд видных ученых Института психологии РАН А.Л. Журавлева, Т.А. Нестика и В.А. Соснина «Социально-психологические аспекты геополитической стабильности и ядерного сдерживания в XXI веке». Журавлев и его коллеги обращают внимание на важность оценки политико-психологических характеристик отдельных лидеров, принимавших критически важные решения по вопросам войны и мира, особенно применительно к условиям «ядерного противостояния». Они обоснованно пишут о том, что «психологическая специфика ядерного противостояния определяется, помимо прочего, высокой за висимостью стратегических решений от психологических особенностей политических лидеров»[42].

Важность понимания политико-психологического фактора показывают конфликтные и кризисные ситуации десятилетий после Второй мировой войны, особенно применительно к отношениям СССР и США. Многие из этих кризисов были изучены историками и политологами, но их психологические аспекты часто, к сожалению, оставались за пределами внимания ученых и специалистов. Между тем без понимания политико-психологических аспектов поведения сторон трудно должным образом оценить обстановку, особенно в условиях обострения политико-военной напряженности.

Сохраняют актуальность исследования, касающиеся принятия решений в Первую мировую войну. В коллективном труде под редакцией Л.С. Белоусова и А.С. Маныкина, например, отмечены (со ссылкой на Г.А. Дикинсона) важные особенности взаимного восприятия государственными руководителями различных стран действий друг друга. Многие деятели накануне Первой мировой войны были склонны воспринимать как угрозу безопасности действия оппонентов, которые те считали совершенно безобидными[43].

Оценка психологических аспектов политико-военного противостояния, которое может привести к войне, вполне актуальна и для современных условий.

Автору при рассмотрении хода и уроков Карибского кризиса 1962 г. доводилось сталкиваться с мнением ряда американских ученых, которые считали, что если бы на месте Джона Кеннеди был другой президент (например, сменивший его Л.Б. Джонсон), то все могло бы пойти по иному сценарию, вплоть до катастрофического по своим последствиям обмена ядерными ударами.

Выдающийся отечественный дипломат Г.М. Корниенко обоснованно высоко оценил роль советского лидера Н.С. Хрущева и президента США Дж. Ф. Кеннеди в разрешении этого кризиса: «Огромное значение для мирного разрешения Карибского кризиса имели личные качества американского и советского лидеров». Корниенко отмечал, что «при всей их непохожести оба они в итоге оказались способными, руководствуясь здравым смыслом и проявив политическую волю, выйти на такие решения, которые отвечали как главным целям каждой из сторон (для СССР – ограждение Кубы от угрозы вторжения, а для США – устранение ракет с Кубы), так и общей для всего мира цели – не допустить перерастания кризиса в большую войну»[44]. Корниенко при этом справедливо заметил, что «…такой исход кризиса нельзя считать гарантированным во всех случаях»[45].

Видный российский ученый-политолог В.А. Кременюк, оценивая поведение Н.С. Хрущева и Дж. Ф. Кеннеди в период Карибского кризиса, отмечал, что «они оба, сумев преодолеть в себе то, что называлось “классовая ненависть”, желание нанести противнику как можно больший урон, прочие идеологические и психологические барьеры, пошли на мирное урегулирование кризиса»; при этом они показали «прекрасный пример того, как избежать хоть малейшего чувства ущемленности или поражения»[46].

Войны в значительно мере являются производной от состояния системы мировой политики, структура которой образовывается и государствами (играют доминирующую роль), и негосударственными акторами.

Современные войны идут в условиях резко возросшей экономической, политической и информационной взаимосвязанности и взаимозависимости государств и народов. Происходит как бы «уплотнение» взаимодействия государств и негосударственных игроков в политической, гуманитарной, информационной, социальной и, конечно, финансово-экономической сферах. Уже на протяжении по крайней мере двух десятилетий существует глобальный финансовый рынок.

Как справедливо отмечает президент российской Академии военных наук генерал армии М.А. Гареев, изолироваться при исследовании характера современных войн от указанных процессов нельзя[47].

Вопросы теории войны – среди важнейших в том, что у нас принято считать военной наукой. Такие мэтры отечественной науки, как С.А. Тюшкевич и М.А. Га реев, неоднократно ставили вопрос о кризисе военной науки. Причиной этого является, по-видимому, то, что многие военно-научные исследования уже десятилетиями дистанцированы от социологии, политологии, историко-политических исследований. Произошло это несмотря на наличие сильной традиции социологического, политологического и историко-политического подхода к изучению проблем войны, военной стратегии – традиции, сложившейся, прежде всего, за счет усилий А.А. Свечина и А.Е. Снесарева.

Профессор Военной академии Генерального штаба Вооруженных сил РФ генерал-майор И.С. Даниленко приводит весьма примечательные оценки военной науки в нашей стране: «Слабостью военной науки оказался преимущественно ведомственный метод ее развития, малая доступность для общественности, сфокусированность ее содержания на проблемах только технологии подготовки и ведения войны и слабая связь с вопросами раскрытия ее природы, социального смысла и целей». Даниленко писал о том, что возникло «некое сектантское положение военной науки»[48].

Один из практически забытых отечественных военных теоретиков 1920-х годов (период расцвета военной мысли в СССР) А. Топорков писал: «У слишком многих писателей политика и социология остаются политикой и социологией, а война – войной. Если устанавливается какая-нибудь связь, то делается это чисто внешним образом, высказываются некоторые общие соображения, причем частные пункты остаются неизменными через установление новых связей и новых отношений»[49]. Это замечание остается во многом актуальным и в современных условиях.

Нельзя не вспомнить, что еще на рубеже XIX – ХХ вв. видный российский военный теоретик Н.П. Михневич отмечал, что «изучение войны как явления в жизни человеческих обществ составляет один из отделов динамической социологии, степень научности ее выводов в этой области находится в полной зависимости от развития социологии»[50]. При этом «исследование вопроса об употреблении силы с военными целями составляет предмет теории военного искусства»[51].

К сожалению, барьеры между военной наукой и остальными областями знания, без которых давно уже невозможно изучать даже собственно военную стратегию, остаются все еще весьма значительными, несмотря на неоднократно предпринимавшиеся попытки их преодолеть, которые в ряде случаев давали весьма плодотворные результаты. Преодоление этих барьеров – одна из важнейших задач в научном и прикладном обеспечении национальной безопасности России, обороноспособности нашей страны[52].

Глубинные причины изолированности в нашей стране военной науки от общественных наук в целом в определенной мере следует искать в исключительно высоком уровне секретности, которым характеризовалась весьма значительная часть направлений деятельности в военной сфере.

А.А. Свечин в свое время настаивал на том, что крайне важным является изучение войн, а не одного только военного искусства. Этот выдающийся отечественный мыслитель писал: «Мы вовсе не имеем истории войн; в лучшем случае так называемая военная история представляет только оперативную историю. С тех пор как произошло разделение военной истории на историю военного искусства и историю войн, широкие точки зрения стали достоянием первой, а вторая начала мельчать, игнорируя роль политики и стремясь изучить лишь ход операций»[53]. Во многом эта оценка остается справедливой и в современных условиях.

В подавляющем большинстве исследований по истории военного искусства, считал Свечин, «причинная связь военных событий» ищется лишь под углом зрения чисто военных со ображений, что, «безусловно, ошибочно». В результате «поучительность теряется, нарождается много иллюзий»[54], с чем нельзя не согласиться. Свечин не стесняется весьма резко высказаться против такого подхода: «Стратегия вопиет об искажении логики событий во енными историками». Соответственно, стратегия «не только не может опереться на их труды, но вынуждена затрачивать лишние усилия на то, чтобы рассеять посеянные ими предрассудки»[55]. Конечно, речь идет не об историках вообще, а о таких историках, какими их представил Свечин.

Свечин делал заключение о том, что «читатели, интересующиеся стратегией, найдут более вызывающие на размышление замечания не в военных трудах, в особенности не в “стратегических очерках”, а в политической истории прошлых войн»[56]. Этот вывод исключительно актуален и для нашего времени. Несмотря на вроде бы очевидную огромную важность проблем войны и мира, политической историей войны мало занимаются как гражданские, так и военные ученые. Для последних, по-видимому, действует негласная установка многих военачальников на то, чтобы военным не рассматривать политические вопросы войны, военной стратегии, оставляя за собой сугубо специальные военные вопросы.

Уже упоминавшийся А.К. Топорков оправданно выступил как активный сторонник развития военно-исторической базы для исследований по военным проблемам в духе идей А.А. Свечина. Он резко высказался против «отвлеченного рационализма в военном деле», который, по его словам, был характерен попытками «дать теорию по возможности законченную»[57]. В этом Топорков был вполне созвучен А.А. Свечину.

«Отвлеченному рационализму» Топорков противопоставлял «исторический подход». Он подчеркивал, что «историзм является принципиальным противником всякого отвлеченного догматизма»[58], и справедливо добавлял, что «историзм по самому существу враждебен всякой застывшей догме». Этот автор обоснованно писал о том, что «военная мысль не только теоретична, но и практична, она требует конкретности: военные приемы и способы войны изменчивы и зависят от слишком многих условий». Топорков отмечал, что «войны, будучи социальными явлениями, меняются в зависимости от социальных условий». Он, разумеется, не мог не отметить того, что «на способах ведения войн отражается развитие производительных сил, их приемы существенно видоизменяются под влиянием технических открытий»[59].

В то же время Топорков предостерегал против ряда ошибочных, по его мнению, сторон историзма, против «историзма в его вульгарном понимании»[60]. Здесь Топорков впадает в крайность, в своего рода военно-исторический нигилизм. Он пишет: «Мы думаем, что опыт прошлого нас способен чему-нибудь научить, – на самом деле это иллюзия, от которой нам необходимо отрешиться. Прошлый опыт нас вообще ничему не научает, ибо то, что имело значимость для вчерашнего дня, не имеет никакого значения для сегодняшнего и тем более для будущего»[61]. С этим нельзя согласиться. Другое дело, действительно, нельзя упрощенно и прямолинейно воспринимать исторический опыт, особенно опираясь на отдельные исторические примеры. Исторический материал должен быть рассмотрен многопланово, с выявлением многих деталей, нюансов, которые и делают картину полной, дают основания для суждений, выводов, столь важных для понимания войн и военного дела настоящего и будущего. Предметом рассмотрения должен быть значительный набор исторических явлений, событий, связанных с проблемами войны и мира.

Одна из важнейших задач исторического анализа – выявление разного рода тенденций (трендов), которые могут действовать в настоящем и будущем.

При внимательном прочтении Топоркова обнаруживается, что он все-таки приходит к мысли о том, что историзм важен для понимания настоящего и будущего. Вот его слова: «Отнюдь не должно думать, что история является наукой, направленной только на прошлое, она вовсе не ведет лишь к одному созерцанию. Правильно понятый историзм включает в себя и настоящее и будущее, заключает в себе призыв к действию. Во всяком случае история не менее прагматична, чем естествознание»[62].

Топорков пишет, что «изучение Мировой и Гражданской войн должно способствовать тому, чтобы армия подошла к задаче – будущей войны». При этом «самую эту задачу ей придется решать самостоятельно, не подражая каким-либо историческим трафаретам»[63].

Весьма интересными представляются размышления Топоркова о том, какие выводы должны делаться по результатам военно-исторических исследований. Топорков сопоставляет взгляды и методы двух известных немецких военных теоретиков и историков конца XIX – начала ХХ вв.: Ф. фон Бернгарди и Х. Дельбрюка. Нельзя не отметить, что последнего весьма высоко оценивал А.А. Свечин; много внимания Дельбрюку уделил и М.Н. Тухачевский.

Топорков писал о подходе Бернгарди: «В самом деле, чего требовал Бернгарди от военной истории? Прежде всего определенного вывода, наставления, как нужно вести войну, он хотел за многоразличными формами военного опыта открыть основание, на которое он мог бы положиться в своей практической деятельности»[64]. Противопоставляя Дельбрюка Бернгарди, Топорков отмечал: «Дельбрюк же этот опыт заставляет распасться: он оказывается двуглавым, полярным; есть стратегия утомления и стратегия сокрушения, между этими полярностями колеблется военный опыт прошлого. К какому из двух примкнуть военному деятелю современности? Об этом военная история ничего не говорит. История военного искусства Дельбрюка заключает в себе многое и различное, но в ней нет единого на потребу, проблема остается нерешенной для военного деятеля, он предоставлен собственным силам». Говоря о читателе Дельбрюка, Топорков писал, что «он сам должен рассматривать обстановку, многоразличные условия ее, причем никогда не знаешь, принял ли их все во внимание». Далее он добавляет с ориентацией на прикладную сторону военно-исторических исследований: «А вдруг, если включишь еще новые условия, то стратегический план подлежит решающему изменению?»[65].

Непосредственное изучение трудов Дельбрюка позволяет автору согласиться с Топорковым. Очевидно, что «метод Дельбрюка» требует значительной самостоятельной мыслительной работы от читателя, довольно высокого уровня его общеобразовательной и профессиональной подготовки. То же самое можно сказать и об основных трудах выдающегося отечественного военного теоретика и историка А.А. Свечина. Последнего его коллега и старший товарищ А.Е. Снесарев, по-видимому, не зря критиковал за недостаточную дидактичность книги «Стратегия», что, по мнению Снесарева, снижало возможности усвоения свечинской теории командным составом РККА, не имевшим достаточно высокого уровня образования.

Глава 3

Вопросы развития военной техносферы и трансформация проблемы войны и военного искусства

Все большее значение для решения вопросов войны и мира приобретает понимание тенденций и уровня развития техносферы современной цивилизации – как гражданских, так и военных технологий. Воздействие техносферы на политико-военную сферу, на военную стратегию и военное искусство в целом становится все более многоплановым и многомерным.

Необходим детальный реалистичный анализ долгосрочных тенденций развития различных средств ведения вооруженной борьбы. Только на такой основе возможно осуществить сколько-нибудь достоверное военно-техническое прогнозирование.

Уже на протяжении более чем двух десятков лет по многим направлениям научно-технического развития гражданские технологии развиваются быстрее, чем военные. Во многих странах идет более масштабное заимствование оборонно-промышленным сектором нововведений из гражданского сектора, а не наоборот, как это часто было в предыдущие десятилетия. Это характерно как для США, так и для КНР[66]. На основе экстраполяции соответствующих тенденций в будущее в этих странах были приняты различные управленческие решения, законодательные акты.

Как отмечается в одном из базовых документов для перспективного планирования развития вооруженных сил США, в настоящее время действует механизм не «спин-офф» (передачи передовых гражданских технологий из военного сектора в гражданский), а «спин-он» (в обратном порядке)[67].

В США также на основе экстраполяции в будущее такого рода тенденций делаются далеко идущие выводы о характере военных угроз для Соединенных Штатов. Имеются в виду угрозы со стороны различных государственных и негосударственных акторов, которые могут комбинировать доступные на рынке гражданские технологии для создания различных средств поражения[68]. Это относится, в частности, к различным региональным державам. Отсюда делается вывод, что их усиление, в свою очередь, может заставить Соединенные Штаты большую часть ресурсов (ограниченных) направить на непосредственную оборону собственной территории в ущерб возможностям по «глобальному проецированию силы»[69]. При этом считается, что со стороны «несостоявшихся государств» может исходить угроза для США и их союзников в использовании традиционного химического, биологического, радиологического оружия, опять же создаваемого в значительной мере на основе гражданских НИОКР[70].

Во многом именно под влиянием нового характера взаимодействий между военными и гражданскими технологиями, между ОПК и невоенной высокотехнологичной промышленностью были сформулированы в 2014–2016 гг. положения так называемой «Третьей стратегии компенсации» США, озвученной руководством Министерства обороны Соединенных Штатов.

Более высокие темпы развития (в подавляющем большинстве случаев) гражданских технологий, их усиливающееся воздействие на технологии военные позволяет формулировать исключительно важные выводы для стратегии научно-технологического и промышленно-экономического развития России, для политики национальной безопасности РФ, для обеспечения и национальной безопасности, и национальной конкурентоспособности. Это относится к микроэлектронике, робототехнике, системам искусственного интеллекта, новым материалам, аддитивным технологиям и др.

Новые технологии и системы вооружений появляются не только в результате политико-военных установок соответствующих руководителей и заданий на разработку вооружений со стороны военных ведомств. Они во многих случаях являются продуктом развития собственно науки и техники. С организационной точки зрения это означает, что предложения об использовании тех или иных технологий в военных целях, предложения о создании различных систем вооружений, специальной техники (мы имеем в виду не только сугубо военную составляющую национальной безопасности) часто поступают военному ведомству, государственному руководству от разработчиков техники, от ученых.

Развитие техносферы играет большую роль в создании условий для революции в военном деле (РВД). В новой и новейшей истории имели место несколько революций в военном деле. Рассмотрение проблем РВД должно быть частью современной теории войны.

Революция в военном деле – это многоплановое, многомерное явление, охватывающее военную стратегию, новые оперативные и тактические формы и способы ведения вооруженной борьбы, вопросы организации вооруженных сил, управления боевыми действиями, качества личного состава и др. Но при этом едва ли не ведущую роль играют военно-технические факторы.

Структуру большинства революций в военном деле обычно составляют по меньшей мере пять компонентов: 1) новые технологии, средства вооруженной борьбы, системы вооружений; 2) новации в организации вооруженных сил; 3) изменения в формах и способах применения военной силы, в военном искусстве на всех трех его уровнях (стратегия, оперативное искусство, тактика); 4) усилия по обеспечению нового качества личного состава; 5) повышение эффективности управления войсками, силами и средствами.

Крупнейшей из революций в военном деле остается РВД, связанная с появлением ядерного оружия, обладающего целым спектром поражающих факторов. К тому же применение ядерного оружия может иметь важные вторичные и третичные последствия, в том числе катастрофические для человеческой цивилизации.

В период послевоенной истории (1950–1960-е годы) в профессиональных военных кругах активно обсуждалась возможность победы в войнах с применением ядерного оружия. Под влиянием развития разнообразных ядерных боеприпасов и средств их доставки ведение боевых действий с применением ядерного оружия в тот период стало рассматриваться на всех уровнях военного искусства – стратегическом, оперативном и тактическом.

Инициатива в этом принадлежала Соединенным Штатам, обладавшим в 1945–1949 гг. монополией на атомное оружие.

В первые послевоенные годы руководство США стремилось воспользоваться своей атомной монополией, как справедливо отмечал Г.А. Трофименко, «для оттеснения СССР от завоеванных в результате победы позиций, а в максимальном варианте <…> и для ликвидации советской власти в СССР»[71]. Уже тогда американским военным командованием был разработан целый ряд планов ведения войны против Советского Союза с использованием атомного оружия, включая планы превентивного военного нападения на СССР.

Одним из первых планов ведения Соединенными Штатами войны против СССР с применением атомного оружия был план под кодовым названием «Пинчер», который был разработан военными сразу же после Потсдамской конференции 1945 г. лидеров «Большой тройки» – победителей во Второй мировой войне. Этот план, по имеющимся сведениям, в отличие от многих других аналогичных планов или, скорее, проектов планов был официально одобрен руководством военного ведомства. План «Пинчер» предполагал нанесение удара по СССР 50 атомными бомбами с уничтожением 20 советских городов[72]. Обновленный «Пинчер», получивший наименование «Бушвокер», был подготовлен в 1948 г. Он предусматривал оккупацию СССР и ликвидацию «большевистского контроля» в Советском Союзе[73].

В 1953–1960 гг. в США декларировалась стратегия «массированного возмездия». В своей речи 12 января 1954 г. в Совете по международным делам в Нью-Йорке Государственный секретарь США Дж. Ф. Даллес отмечал, что новая стратегия ставит своей целью «б'oльшую опору на сдерживающую силу и меньшую зависимость от локальной оборонительной силы». В такой стратегии, заявлял Даллес, «самым основным решением <…> является решение полагаться главным образом на б'oльшую способность нанести мгновенно ответный удар средствами и в местах по нашему собственному выбору»[74].

Г.А. Трофименко обоснованно писал, что исходившие от официальных деятелей США публичные угрозы нанести ядерный удар по СССР в случае любого локального конфликта, как-то связанного с «коммунистическим движением», были «явным блефом». Реальная военная стратегия США, определенная в директиве Совета национальной безопасности США 162/2, подписанной президентом Д. Эйзенхауэром (октябрь 1953 г.), отличалась от декларированной политики. На деле эйзенхауэровская директива СНБ 162/2 больший акцент делала на росте «способности американских союзников на местах к локальному военному действию»[75]. На такую постановку вопроса повлиял важный фактор: летом 1953 г. в СССР было испытано термоядерное оружие.

Большое значение в принятии стратегии «массированного возмездия» сыграл политико-идеологический фактор – позиция изоляционистского крыла республиканской партии. Оно активно выступало за экономию сил в военной сфере и требовало, по выражению одного из лидеров этого крыла, бывшего президента США Г. Гувера, превращения Западного полушария в «Гибралтар западной цивилизации»[76].

Основные положения стратегии «массированного возмездия» были пересмотрены администрацией Дж. Ф. Кеннеди в 1961 г., в результате была обнародована стратегия «гибкого реагирования». Эта стратегия предусматривала постепенность «в повышении военных ставок», т. е. эскалацию от переговоров через демонстрацию военной силы до «критического порога», за которым уже начиналась бы новая мировая война. Доведение войны (вооруженного конфликта) до последней стадии считалось не соответствующим американским интересам, поскольку возникала полномасштабная опасность самому существованию социальной и политической системы США[77].

«Стратегия гибкого реагирования» была выработана под воздействием достижений Советского Союза в создании ракетно-ядерного оружия, особенно в создании ракетных средств доставки ядерных боезарядов межконтинентальной дальности.

Не обходилось в США в послевоенный период без весьма высокопоставленных «диссидентов» в вопросе о применении ядерного оружия в войне против СССР. В их числе была группа адмиралов ВМС США, включая контр-адмирала Ральфа Офстиса, который принимал участие в подготовке документов планирования войны с применением атомного оружия, адмирала Эрли Берка[78], одного из героев Второй мировой войны, а также начальника штаба ВМС (эквивалент главкома ВМФ Вооруженных сил СССР) и члена Комитета начальников штабов адмирала Луиса Денфилда. Контр-адмирал Р. Офстис и адмирал Э. Берк выступили против «массового уничтожения мужчин, женщин, детей» с использованием атомных бомб. Адмирал Л. Денфилд заявил после Берлинского кризиса 1948 г., что «атомный блиц» был бы «неверным с моральной точки зрения» и «противоречил бы нашим фундаментальным идеям». Многие источники указывают на то, что после публичного выступления адмирала Л. Денфилда он 27 октября 1949 г. был отправлен в отставку президентом Г. Трумэном, отличавшимся весьма агрессивным настроем в вопросах политической и военно-стратегической роли атомного оружия[79].

В то же время многие историки свидетельствуют, что Трумэн был категорически против применения атомного оружия в ходе Корейской войны, когда этот вопрос был поставлен американским командующим «силами ООН» на корейском театре военных действий генералом Дугласом Макартуром.

Как свидетельствует генерал армии М.А. Гареев, серьезные сомнения относительно реальной боевой применимости атомного оружия в тот период высказывали и советские профессиональные военные. Гареев писал: «Следует сказать, что в Советской Армии появление первых наставлений по ведению боевых действий в условиях применения ядерного оружия, наспех переписанных из американских наставлений, были встречены некоторыми военачальниками и многими офицерами со скрытым, а кое-где и открытым противодействием»[80].

Примечательно поведение в этом вопросе одного из самых известных советских военачальников (в 1940–1941 гг. был наркомом обороны СССР) Маршала Советского Союза С.К. Тимошенко, который «вообще приказал эти наставления никому не показывать». Он не считал, что «ядерное оружие можно применить, выражал уверенность в том, что его постигнет та же участь, что и химическое оружие во Второй мировой войне»[81].

Далее Гареев пишет о сугубо военных соображениях многих советских офицеров относительно ядерного оружия. По его словам, «больше всего офицеров, имевших боевой опыт, беспокоило то обстоятельство, что расчеты на возможность решения всех основных боевых задач с помощью ядерного оружия приведут к деградации военного искусства. Этих офицеров тогда нещадно критиковали как консерваторов»[82]. С высоты своего огромного военного (в том числе военно-научного) опыта М.А. Гареев заключает: «Но у опытных людей даже при недостаточно широкой образованности бывает какое-то особое чутье, которое в жизни нередко подтверждается»[83].

Полемизируя с некоторыми авторами, М.А. Гареев пишет, что «некоторые военные теоретики до сих пор сокрушаются по поводу того, что военное искусство недостаточно учитывает влияние применения ядерного оружия на способы вооруженной борьбы»[84]. Он считает, что «нет никакого смысла приспосабливать военное искусство только к оружию, которое невозможно применить»[85].

Немаловажную роль в осознании угрозы возникновения ядерной войны (причем не спланированной заранее с четко определенными политическими целями, соотнесенными с ценой победы) сыграл советско-американский Карибский кризис 1962 г. («Кубинский ракетный кризис», как его именуют в США).

«Дрейф» в сторону от ставки на победу в войне с массированным применением ядерного оружия и в СССР и в США был постепенным, проходил эволюционно.

В вышедшем в 1963 г. втором издании труда «Военная стратегия» под редакцией Маршала Советского Союза В.Д. Соколовского речь шла о «полном разгроме» противника в будущей войне. В этом труде говорилось: «Оценивая реальное соотношение всех политических, экономических и военных сил двух мировых систем, наша военная стратегия расценивает положение так, что лагерь социализма располагает всем необходимым для успешного отражения нападения любого агрессора и для его полного разгрома[86]. Основанием для такого вывода является полная и окончательная победа социализма в СССР, укрепление единства социалистических стран, бурное развитие их экономики, науки, техники и непрерывный рост военной мощи»[87].

Ведущий автор «Военной стратегии», тогда еще кандидат военных наук, полковник, сотрудник ВАГШ ВС РФ В.В. Ларионов рассказывал автору о том, как В.Д. Соколовский (состоя в то время уже в группе генеральных инспекторов Минобороны СССР) ходил на прием к Первому секретарю ЦК КПСС Н.С. Хрущеву, чтобы получить установки при написании этого труда. Авторский коллектив с нетерпением ждал возвращения своего руководителя. Тот вернулся ошарашенным. Установка Хрущева была очень простой и однозначной: «Напишите так, чтобы они там на Западе обделались от страха до полусмерти».

В работе группы ведущих военных теоретиков-политработников (увидевшей свет в 1965 г., через три года после Карибского кризиса) говорилось: «У Советского Союза имеется необходимое количество межконтинентальных и глобальных ракет и ядерных зарядов к ним, способных уничтожить, если они будут пущены в ответ на агрессию империалистических государств, все их важнейшие политические и промышленные центры, а также военные объекты. СССР располагает вполне достаточными силами и средствами, чтобы дать сокрушительный отпор империалистам, если они нападут на нас»[88]. Далее отмечалось: «Имея в виду подобную перспективу, коммунисты хорошо понимают, что создание коммунистического общества немыслимо на развалинах мировых центров культуры, на опустошенной и зараженной радиоактивными осадками земле. Только люди, безответственно относящиеся к судьбам исторического прогресса, могут говорить, что военный вариант развития событий более желателен рабочему классу, чем мирное соревнование стран с различным социальным строем во имя победы коммунизма»[89].

При этом авторы рассматриваемого труда не отказывались полностью от тезиса о возможности победы в ядерной войне. Отмечая ряд преимуществ, которые, по их мнению, имелись у социалистического лагеря, они писали: «При решении вопроса о вероятном исходе возможной ядерной войны нельзя не учитывать действие таких закономерностей, как ускоряющийся процесс развития производительных сил, дальнейшее развертывание научно-технической революции»[90]. Подразумевалось, что в этом отношении социалистические страны имеют более сильные позиции, чем их противники.

Далее в этой же работе говорилось: «B социалистических странах объективно существуют более благоприятные условия для использования этих возможностей в интересах победы над врагом. Превращение экономических, научных, моральных возможностей в собственно военный фактор в социалистических странах может быть обеспечено более эффективно»[91].

В этой работе рассматривался и ряд имеющихся у социалистических стран преимуществ географического и демографического характера над вероятными противниками. Авторы подчеркивали, что социалистический лагерь – это «единый массив от западных рубежей ГДР и Чехословакии до Тихого океана»; в то время как «государства, входящие в агрессивные блоки, образуют цепочку стран, занимающих узкую прибрежную окраину Европы и Азии, а главная экономическая база этих блоков – США – находится за океаном». В силу этого «линии связи между странами – участницами империалистических блоков чрезвычайно растянуты и уязвимы», и «такие коммуникации во время войны легко могут быть нарушены ракетно-ядерным оружием»[92].

Отмечалось, что «особенно неблагоприятно для агрессоров соотношение в численности и составе населения». Говорилось о том, что «в социалистических странах проживает более 1 млрд человек, тогда как в странах, входящих в НАТО, СЕНТО, СЕАТО, – около 700 млн человек»[93]. Следует отметить, что такая оценка давалась незадолго до того, как произошел советско-китайский раскол, в результате которого СССР и КНР оказались едва ли не военными противниками. Соответственно, и «социалистический монолит» с населением в 1 млрд человек перестал существовать.

В отмеченном выше труде коллектива авторов под руководством В.Д. Соколовского давалась следующая характеристика советской военной стратегии того периода: «В советской военной стратегии четко выражено то положение, что острый классовый характер такой войны предопределит крайнюю решительность политических и военных целей сражающихся сторон», а также то, что «широкое применение средств массового уничтожения придаст войне невиданно разрушительный, истребительный характер». Соответственно, «к такой тяжелой, напряженной и исключительно ожесточенной войне и должны быть готовы наши Вооруженные Силы»[94].

Отмечалось, что «новая мировая ядерная война, подготавливаемая мировой реакцией, грозит народам страшными бедствиями – гибелью многих сотен миллионов человек, разрушением и опустошением городов». В связи с этим подчеркивалось, что «КПСС, Советское правительство считают своей главной задачей предотвратить ядерную войну». Говорилось, что «эта задача реальна, так как в ее осуществлении заинтересованы объединенные силы могучего социалистического лагеря, миролюбивые несоциалистические государства, международный рабочий класс и все люди, отстаивающие дело мира». Развивался тезис о том, что «социализм, опередив капитализм в важнейших отраслях науки и техники, дал в руки миролюбивых народов мощные материальные средства для обуздания империалистической агрессии»[95].

На протяжении десятилетий разрабатывались различные концепции «ограниченной ядерной войны», «управляемых ядерных конфликтов». В конце 1960-х годов в СССР активно разрабатывалась теория поэтапной ядерной войны, что было связано с осознанием обоюдной опасности, катастрофических последствий неограниченного применения ядерного оружия. Эти разработки в СССР начались с вполне обоснованной критики американских концепций ограниченной войны (в том числе с применением ядерного оружия). Для практической отработки потенциального ведения поэтапной ядерной войны ежегодно проводились стратегические и оперативно-стратегические учения Вооруженных сил СССР, включая учения стратегических ядерных сил. Так, с 1970 по 1979 г. было проведено восемь стратегических учений «Центр», в ходе которых отрабатывались формы и способы ведения войны, которая начиналась лишь обычными, неядерными средствами. Затем боевые действия по плану учений трансформировались в войну с ограниченным применением ядерного оружия, которая завершалась неограниченным его использованием. В те же годы активно проводились в СССР и оперативно-стратегические учения на возможных театрах военных действий (в частности, «Запад-77» с 1 млн участников), включая морские театры (например, «Антлантика-78», «Океан», 1979).

В 1970 г. под руководством министра обороны СССР Маршала Советского Союза А.А. Гречко было проведено стратегическое командно-штабное учение «Решающий удар». Оно проходило с участием высшего руководства страны, начиная с Генерального секретаря ЦК КПСС Л.И. Брежнева, возглавлявшего Совет обороны. В ходе учения осуществлялись реальные пуски различных ракет с обозначением конкретных задач. Были задействованы все системы управления, все центральные командные пункты. Высшее руководство СССР смогло убедиться в катастрофических последствиях обмена ядерными ударами с США. В результате первого упреждающего удара по США погибло бы, по расчетам, 87 % боевого состава их вооруженных сил, 80–90 млн чел. населения и уничтожалось бы 68–72 % промышленности. Но и территория всей европейской части СССР превращалась бы в зону высокого уровня радиоактивного заражения (от 300 рентген в час и выше)[96].

В целом в советских военно-теоретических разработках послевоенных десятилетий, носивших публичный характер, речь шла прежде всего о тотальной Третьей мировой войне.

Готовились к Третьей мировой войне с массированным применением ядерного оружия, а пришлось применять значительные силы в Венгрии в 1956 г. для подавления антикоммунистического мятежа и в Чехословакии в 1968 г. для стабилизации обстановки, для предотвращения «дрейфа» ЧССР в направлении выхода этой страны из Организации Варшавского договора.

В 1960-е – первой половине 1970-х годов СССР пришлось также косвенно участвовать во Вьетнамской войне, помогая Демократической Республике Вьетнам и южновьетнамским патриотическим силам в их борьбе против США и проамериканских сил в Южном Вьетнаме. Эта борьба, как известно, завершилась полным поражением США и поддерживаемых ими южновьетнамских режимов. Но не следует забывать, что она стоила огромных жертв вьетнамскому народу, оцениваемых в миллионы человеческих жизней.

В 1970-е годы оценки и размышления о ядерной войне и в СССР и в США в публичных вариантах в основном отошли в тень. В этот период (именуемый периодом «разрядки» международной напряженности) были заключены важные советско-американские соглашения в стратегической ядерной сфере и в области противоракетной обороны.

Немаловажную роль в восприятии проблем ПРО (за счет создания которой в масштабах всей территории страны и в США и в СССР хотели выйти из состояния «ядерного пата») играли политико-психологические факторы. Вспомним, что на встрече в Глассборо в 1967 г. первоначально реакция советской стороны в лице председателя Совета министров СССР А.Н. Косыгина на предложения американской стороны начать ограничения систем ПРО, сделанные министром обороны США Робертом Макнамарой, была весьма негативной, носила ярко выраженный эмоциональный характер.

Но несколько позднее советские специалисты в оборонно-промышленном комплексе и в военном ведомстве пришли к выводам о невозможности создания ПРО на территории страны ввиду перехода стратегических наступательных вооружений на оснащение ракет разделяющимися головными частями (РГЧ ИН) и быстрого развития разнообразных средств преодоления ПРО[97].

Аналогичные выводы были сделаны учеными и специалистами в Соединенных Штатах, причем многие из них пришли к этому раньше, чем в СССР, поскольку США опережали Советский Союз в развитии межконтинентальных баллистических ракет (МБР) и баллистических ракет подводных лодок (БРПЛ) с РГЧ ИН.

Особое значение имел советско-американский Договор об ограничении систем противоракетной обороны (ПРО) 1972 г., который фиксировал отказ обеих сверхдержав от создания ПРО территории страны, способной защитить от массированного ракетно-ядерного удара – как в упреждающих, так и в ответных действиях. Путь к осознанию ситуации «ядерного пата», в основе чего лежал Договор по ПРО, был у обеих сторон сложным и даже болезненным. И это был отнюдь не линейный процесс.

Весомый, во многом принципиальный вклад в понимание тяжелейших последствий применения ядерного оружия внесли комплексные высокопрофессиональные исследования американских и советских ученых 1980-х годов по вопросам климатических и медико-биологических последствий ядерной войны. Эти исследования стали широко известны во многих странах во многом благодаря поддержке целого ряда политических и государственных деятелей. В СССР проведение таких исследований и их обнародование были поддержаны высшим руководством сначала в лице Л.И. Брежнева, затем Ю.В. Андропова, К.У. Черненко и М.С. Горбачева. Большую роль в проведении таких исследований, в их организации сыграли в Советском Союзе вице-президент АН СССР Е.П. Велихов и академик Е.И. Чазов. К сожалению, память о результатах этих исследований в современных условиях в определенной мере изгладилась из общественного сознания.

Появившиеся в XXI в. исследования по климатическим последствиям войн с применением ядерного оружия значительно менее известны. Среди них можно, в частности, отметить исследование Ратгерского университета (США) 2007 г., в котором оценивались катастрофические последствия для мирового сельского хозяйства применения всего лишь 1 % накопленных в разных странах ядерных боеприпасов. Это привело бы к резкому ухудшению в обеспечении продовольствием миллиардов людей[98].

В начале 1980-х годов советско-американские отношения переживали очередной период обострения с ростом непосредственной военно-стратегической конфронтации.

В 1981 г. на стратегическом командно-штабном учении под руководством министра обороны СССР Д.Ф. Устинова был поставлен вопрос о возможности крупномасштабной обычной войны между СССР и США, НАТО и ОВД. При этом предусматривалось, что военные действия обычными средствами в любой момент могут перерасти в ядерную войну. Аналогичные взгляды присутствовали и в военной теории и военных планах США и их союзников. Так, в 1980-е годы на крупнейших военных учениях НАТО (особенно «Отэм фордж») отрабатывались вопросы ведения войны с поэтапной эскалацией от обычной до неограниченной ядерной войны[99].

В 1982 г. член Политбюро ЦК КПСС министр обороны СССР Д.Ф. Устинов в специальной публикации писал: «Советский Союз не делает ставку на победу в ядерной войне»[100]. Это было весьма важным, во многом даже необычным заявлением для руководителя военного ведомства СССР. Таких заявлений не делал министр обороны СССР и в период разрядки 1970-х годов. Д.Ф. Устинов при этом пояснял, что «понимание невозможности взять верх в таком конфликте – это аргумент в пользу отказа от применения ядерного оружия первым[101]. Тем самым он еще раз отметил приверженность СССР выдвинутому незадолго до этого доктринальному положению о неприменении ядерного оружия первыми[102].

При этом Д.Ф. Устинов ссылался на послание Л.И. Брежнева специальной сессии Генеральной ассамблеи ООН, в котором Генеральный секретарь ЦК КПСС заявлял: «Ядерная война, начнись она, могла бы означать разрушение человеческой цивилизации». Устинов также апеллировал к документам XXVI съезда КПСС, в которых говорилось, что «мир – это первейшее условие обеспечения права каждого человека на жизнь». Соответственно, «ядерная война – это удар по всем, это всеобщая катастрофа»[103]. Министр обороны СССР, член высшего советского руководства, говорил о «недопустимости бряцания оружием» ради сохранения мира[104].

Нельзя не отметить, что отказ от ставки на победу в ядерной войне, озвученный Д.Ф. Устиновым, не был однозначно воспринят высшим командным составом Вооруженных сил СССР. Через три года, в 1985 г., Маршал Советского Союза Н.В. Огарков опубликовал работу, в которой говорилось, что в случае возникновения современной мировой войны она будет «продолжаться до полной победы над врагом»[105]. В этот период времени Н.В. Огарков уже не занимал пост начальника Генерального штаба Вооруженных сил СССР – первого заместителя министра обороны СССР (его преемником стал Маршал Советского Союза С.Ф. Ахромеев).

Огарков отмечал, что «СССР рассматривает ядерное нападение как тягчайшее преступление против человечества». И он еще раз напомнил о том, что «в основе советской военной доктрины лежит положение о том, что Советский Союз не применит ядерного оружия первым»[106].

Со стороны Соединенных Штатов не было аналогичных заявлений о неприменении ядерного оружия первыми[107].

Из-за особой разрушительной силы ядерного оружия уже на протяжении ряда десятилетий во весь рост стоит задача предотвращения ядерной войны (в значительной мере через обеспечение определенных параметров стратегической стабильности)[108]. Но не только. Необходимо также и устранение условий для сползания к такой войне, т. е. снижение вероятности возникновения взаимоуничтожающей ядерной войны на сравнительно ранних подступах к ней, в том числе за счет устранения возможности и ограничения войн значительно меньшего масштаба и даже просто вооруженных конфликтов, в которые в разных формах могут быть вовлечены государства, обладающие ядерным оружием.

Многие ученые и специалисты считают, что в современных условиях опасность войны с применением ядерного оружия вновь возросла в силу прежде всего общего ухудшения отношений США с Россией, отношений между РФ и НАТО.

В ежемесячно издаваемом в США «Бюллетене ученых-атомщиков» имеются символические часы, на которых показывается число минут, остающихся до взаимоуничтожающей ядерной войны. Это время устанавливается на основе опроса группы крупнейших ученых. В 2014–2017 гг. стрелки на этих символических часах были установлены на «без трех минут двенадцать», как в моменты значительного обострения советско-американских отношений в период «холодной войны».

Война с применением ядерного оружия может случиться не преднамеренно, а в результате того или иного стечения обстоятельств во взаимодействии двух крупных государственных структур и двух военных машин.

В специальном исследовании «РЭНД Корпорэйшн» [американского стратегического исследовательского центра РЭНД (Research and Development; RAND)] по проблемам стратегической стабильности, увидевшем свет в начале 2017 г., отмечалось, что между США и РФ «увеличилась вероятность стратегического ядерного обмена». При этом говорилось, что «отношения стратегической стабильности между Соединенными Штатами и Россией остаются наиболее важными»[109].

Сравнительно недавняя история показала, что война и без применения ядерного оружия может иметь масштабные экологические и медико-биологические последствия. В ходе 15-летней войны в Индокитае (1961–1975 гг.) природе этого региона действиями США нанесен значительный ущерб, на огромных территориях разрушена среда обитания. Здесь в массовом порядке был распылен дефолиант под названием «эйджент орандж» (Agent Orange) (химическое вещество, вызывающее опадение листьев с деревьев), содержащий диоксин – сильнодействующий химикат, весьма опасный для людей и животных. Использование «эйджент орандж» обоснованно получило название «экоцид». Около 2 млн вьетнамцев подверглись воздействию дефолиантов; число детей с врожденными пороками, вызванными воздействием «эйджент орандж», оценивалось в 50 тыс.[110]

Справедливо отмечается, что масштабная война во многих районах мира, в том числе в Европе, России, Северной или Южной Америке, на Востоке «способна вызвать уничтожение целых цивилизаций» из-за характера современных цивилизаций, высокой степени уязвимости систем жизнеобеспечения людей, промышленной инфраструктуры, наличия высокотоксичных химических производств и масштабного складирования отходов этих производство и, наконец, опасности разрушения атомных электростанций[111].

Отмечено, что для войны XX в. характерен рост прямых потерь среди гражданского населения относительно общего числа людских потерь. В Первую мировую войну этот показатель составлял 5 %, во Вторую мировую войну – 48 %, во время войны в Корее – 84 %, во Вьетнаме – 90 %, в Чечне – 95 %[112].

Стратегическая стабильность во многом связана с проблемой взаимного стратегического сдерживания – ядерного и неядерного, о чем подробнее будет сказано дальше.

Высокий уровень взаимосвязанности и взаимозависимости акторов мировой политики и мировой экономики (что в значительной мере является следствием развития разнообразных технологий, особенно информационно-коммуникационных технологий) увеличивает опасность распространения вооруженного противоборства далеко за пределы изначального очага вооруженного конфликта.

Мир взаимозависим и взаимосвязан, но не глобален, т. е. не единообразен. Академики Н.А. Симония и А.В. Торкунов небезосновательно пишут, что «современный мир не глобален (как утверждают некоторые западные и российские эксперты), а представляет собой симбиоз около двух сотен неодинаковых стран с разным уровнем социального и экономического развития»[113]. Весьма значительными являются различия между теми или иными группами государств и в масштабах научно-технических потенциалов, включая их военный сегмент.

При этом государства (государства-нации, nation states), несмотря на рост значимости негосударственных акторов, остаются главными структурными элементами системы мировой политики.

Это принципиально важно для формирования современной теории войны. Соответственно государственные субъекты системы мировой политики остаются и главными акторами войн.

Говоря о «глобализации», можно отметить, что это и определенный процесс, и определенная идеология. Как у любого процесса, у него есть своя динамика, свои темпы, которые могут быть разными в те или иные моменты истории – новейшей в целом и истории XXI в. непосредственно.

Целый ряд шагов администрации Д. Трампа является демонстрацией серьезной коррекции в деятельности наиболее влиятельного государства, которое многие десятилетия было главным «драйвером» глобализации. Яркой демонстрацией этого стало решение Д. Трампа в январе 2017 г. о выходе США из Транстихоокеанского партнерства (ТТП). Этот мегапроект был символом нового этапа «глобализации» под флагом американских транснациональных корпораций (ТНК). ТТП именовали «экономический НАТО» для Азиатско-Тихоокеанского региона.

* * *

Возвращаясь к вопросу о революции в военном деле, следует подчеркнуть, что стимулирующее воздействие на развитие первого, существенного, компонента РВД оказала одна из важнейших характеристик ядерного оружия – его неизбирательность. Как уже отмечалось выше, для ядерного оружия характерен широкий спектр поражающих факторов. Десятилетиями после Второй мировой войны разработчики вооружений неоднократно пытались это преодолеть. В данном направлении развивались (и развиваются) все виды ядерных боеприпасов и средств доставки – и тактических, и оперативно-тактических, и стратегических; основной тенденцией стало уменьшение мощности боезарядов и повышение их точности, в том числе ради поражения высокозащищенных объектов без какого-либо значительного «побочного эффекта».

Стремлением уйти от неизбирательности ядерного оружия в значительной мере можно объяснить появление «нейтронных боеприпасов», а также создание разных видов высокоточного оружия (ВТО) в неядерном снаряжении, включая дальнобойные средства.

Одна из основных тенденций в развитии техносферы, военного дела и военного искусства – постоянное расширение спектра средств и способов вооруженной борьбы: от ядерных боеприпасов мегатонного класса до многообразных нелетальных средств поражения. При этом, разумеется, всем спектром средств вооруженной борьбы обладает ограниченное число государств.

О превращении определенных научных идей и технологий в те или иные системы вооружений во многих случаях речь шла несколько десятилетий назад, но «прорывы», как правило, откладывались на более позднее время. Один из примеров этого – создание управляемых гиперзвуковых летательных аппаратов, подходы к разработке которых делались еще в 1970-е годы (военные эксперты того времени заявляли, что искомое оружие потребует НИОКР в течение примерно 10 лет)[114].

Следует упомянуть возможность появления тех или иных «нетрадиционных» средств – так называемого оружия на новых физических принципах (с учетом того, что эти принципы известны в науке, как правило, уже 40–50 лет и более).

Вновь и вновь (уже на протяжении ряда десятилетий) встает вопрос об оружии направленной энергии (лазерном, радиочастотном и пучковом), о «рельсотронах» (электродинамических ускорителях массы – ЭДУМ), о «радиочастотном оружии» и др. Масштабное применение такого оружия наряду с некоторыми другими «экзотическими средствами», как считают некоторые авторы, может привести к новой революции в военном деле. Также на протяжении многих десятилетий поднимается вопрос о геофизическом и климатическом оружии[115].

Существуют при этом и довольно консервативные оценки относительно воздействия таких средств. Так, в материалах авторитетного лондонского Международного института стратегических исследований отмечалось, что оружие направленной энергии – в первую очередь лазерное оружие и радиочастотное оружие – может создать значительные преимущества скорее на тактическом, а не на стратегическом уровне[116].

В 1980-е годы была предпринята попытка сделать ядерное оружие, по словам президента США Р. Рейгана, «бессильным и устаревшим». Имеется в виду весьма масштабная программа НИОКР «Стратегическая оборонная инициатива» (СОИ). Планировался перехват, прежде всего на разгонном участке, межконтинентальных баллистических ракет, баллистических ракет стратегических подводных лодок (в первую очередь за счет создания боевых космических станций – БКС) с использованием различных видов лазеров – рентгеновских лазеров, эксимерных лазеров, лазеров на свободных электронах, химических лазеров и др. (наряду с ракетами-перехватчиками космического базирования).

Тогда речь шла об использовании лазеров с выходной мощностью в мегаватты и даже десятки мегаватт (для поражения стартующих ракет противника, обладающих повышенной стойкостью)[117]. Одним из проектов такого рода в США был проект «Альфа» с потенциальным химическим лазером космического базирования и выходной мощностью 5 мВт. Дальность действия его определялась в 5000 км. После завершения НИОКР предполагалось разместить 18 боевых космических станций с такими комплексами на трех полярных орбитах высотой 1300 км. Некоторые специалисты полагали, что для надежного решения задач ПРО мощности 10 мВт не хватит, и ее необходимо повысить на три порядка. Подвергалась сомнению и достаточность численности группировки лазерных БКС, которую предлагалось многократно увеличить[118].

Цели, которые ставились в рамках СОИ, как известно, не были достигнуты. Эта программа при преемниках Рейгана перестала существовать в том виде, как это задумывалось рейгановской администрацией. Работы в области ПРО в США продолжались в гораздо более ограниченном объеме. Тем не менее регулярно в США поднимается вопрос о возврате к идее создания космических эшелонов ПРО на новейшей научно-технической основе.

В СССР также велись НИОКР по созданию лазерного оружия космического базирования (проект 17019 «Скиф», головная организация по созданию лазерного комплекса – НПО «Астрофизика»). Но «Астрофизика» задерживала создание лазера мощностью в несколько мегаватт, который можно было бы вывести в космос. Решено было использовать созданную для «Скифа» установку с газодинамическим лазером (на углекислом газе) в 1 мВт, который был разработан для установки на самолетах Ил-76 другой советской организацией. Выводить в космос эти аппараты должны были ракеты «Протон-К» (на экспериментальном этапе), затем орбитальные корабли «Буран»[119].

Вышеприведенные оценки Международного института стратегических исследований подтверждаются, в частности, данными о развитии различных образцов лазерного оружия в США в последние годы.

В США уже на протяжении довольно длительного времени ведется разработка корабельных комплексов лазерного оружия для поражения малоразмерных воздушных целей и противоракетной обороны на дальности лишь 2–3 км (только при благоприятных погодных условиях) – не на тысячи километров, как говорилось о потенциальных лазерных системах для задач ПРО и для противоспутникового оружия в 1980-е годы в США и в СССР. Это проекты «ЛаВС», «ТЛС», «Мад».

В рамках проекта «ЛаВС» используются, в частности, шесть коммерческих лазеров (с активной средой в виде оптоволокна, активированного иттербием). Лучи этих шести лазеров сводятся методом некогерентного сложения в общей системе наведения и слежения. Мощность выходного излучения прототипа комплекса «ЛаВС» составляет 33 кВт. Этот комплекс призван действовать совместно с давно имеющимся на вооружении кораблей ВМС США 20-миллиметровым орудием МК 15[120].

Для сухопутных войск создается мобильная демонстрационная установка «ХЕЛ-МД» для поражения с 10 кВт лазером. На следующем этапе должна быть достигнута мощность этого лазера в 50–60 кВт; предполагается, что прототип «боевого образца» будет создан к 2022 г. (100 кВт). Для задач ПРО Минобороны США изучает возможность использования твердотельных и газовых лазеров (на парах щелочных металлов) мощностью в 200–300 кВт, устанавливаемых на высотных беспилотных аппаратах типа «Рипер». Первые лабораторные образцы такого рода лазеров имеют выходную мощность 34 кВт и 10 кВт. На базе подобного рода средств (с мощностью в несколько десятков кВт) планируется создание средств высокоточного сопровождения баллистических ракет[121].

Возможность ведения крупномасштабной войны без использования ядерного оружия, с упором на применение высокоточного оружия рассматривалась в 1970– 1980-е годы и в СССР и в США. Особенно это было характерно для Соединенных Штатов в рамках так называемой «Второй стратегии компенсации»[122]. В рамках этой «Стратегии» министр обороны США Г. Браун и его заместитель У. Перри сделали, в частности, ставку на массовое внедрение цифровых технологий (с заимствованием их из космических аппаратов) для наземных и авиационных систем разведки, наблюдения и целеуказания, для непосредственного обеспечения соответствующими возможностями командиров различного уровня непосредственно на поле боя. В соответствии со «Второй стратегией компенсации» были разработаны высокоточные крылатые ракеты большой дальности ALCM и «Томагавки», ракеты «Мейверик» и «Хеллфайер», самонаводящийся снаряд для ствольной артиллерии «Копперхед». Была создана система «Авакс», призванная, по словам У. Перри, «революционизировать» вооруженную борьбу в воздухе. К компонентам «Второй стратегии компенсации» относится и система космической навигации «Джи Пи Эс»[123].

Все более важным компонентом последней революции в военном деле стало бурное развитие многообразного нелетального оружия, которое используется в самых различных невоенных действиях армии (и силовыми структурами). Такое вооружение имеет значительный потенциал применения в ходе военных конфликтов (против некомбатанта в определенных ситуациях и против ведущих боевые действия войск), когда возникает угроза дестабилизации тыла теми или иными организациями без использования боевого оружия.

Возможность обнаруживать противника и избирательно уничтожать его высокоточным оружием с неядерными боеприпасами дали прорывные достижения в информационных технологиях. Не прекращается развитие различных видов робототехники (включая беспилотные летательные аппараты и автономные необитаемые подводные аппараты), радиолокационных средств (в том числе для решения задач противоракетной и противовоздушной обороны) и др., не говоря уже о средствах связи, боевого управления, разведки и наблюдения, средствах ведения наступательных и оборонительных действий в «киберпространстве». К этим вопросам мы еще вернемся.

Уже на протяжении 20–25 лет обсуждается вопрос о неядерном поражении объектов стратегических ядерных сил – об «участии» неядерного дальнобойного высокоточного оружия во внезапном «обезоруживающем» ударе по СЯС другой стороны. При этом боевые платформы – корабли и самолеты – могут находиться за сотни и даже тысячи километров от «поля боя». Для современного и перспективного военного искусства в значительной мере характерен именно возврат к избирательности применения сил и средств. Это, безусловно, не означает полной нейтрализации «сопутствующего ущерба». Одновременно можно отметить стремление максимально защитить свои войска, снизить собственные потери, чтобы, в частности, обеспечить более благоприятные условия для применения военной силы на всех уровнях – стратегическом, оперативном, тактическом.

По оценкам ряда отечественных специалистов, во весь рост встает вопрос о неядерном массированном ракетно-авиационном ударе (МРАУ) агрессора по различным объектам военно-экономического потенциала России. Соответственно, речь идет об адекватном информационном обеспечении принятия решений об ответных действиях, в том числе с применением сил и средств ядерного сдерживания[124]

Примечания

1

Сорокин П.А. Социальная и культурная динамика: Исследование изменений в больших системах искусства, истины этики, права и общественных отношений / пер. с англ. СПб.: Изд-во Российского христианского гуманитарного ин-та, 2000. С. 619–620.

2

См.: Сетов Р.А. Современный мировой порядок и государственные интересы России. Термины, теории, прогнозы. М.: Три квадрата, 2010. С. 47–49.

3

Борчев М.А. О методологии развития и формирования военной науки // Военная мысль. 1997. № 4. С. 63–72.

4

Гулин В.П. О новой концепции войны // Военная мысль. 1997. № 2. С. 14.

5

Серебрянников В.В. Социология войны. М.: Научный мир, 1997. С. 35.

6

Марксизм-ленинизм о войне и армии / под ред. Н.Я. Сушко, С.А. Тюшкевича. Изд. 4-е. М.: Воениздат, 1965. С. 16.

7

Новая философская энциклопедия. Т. 1: А – Д. М.: Мысль, 2000. С. 425.

8

См.: Сухих К. Точка в войне // Военно-промышленный курьер. 2017. № 47 (711).

9

Гареев М.А. О выработке у офицеров качеств и навыков, необходимых для проявления высокого уровня военного искусства // Военная мысль. 2017. № 12. С. 76.

10

Даниленко И.С. Классика всегда актуальна // Стратегия в трудах военных классиков. М.: Изд. дом «Финансовый контроль», 2003. С. 45.

11

Михалев С.Н. Военная стратегия. Подготовка и ведение войн Нового и Новейшего времени. М.; Жуковский: Кучково поле, 2003. С. 24.

12

Theory and Conduit of War // The New Encyclopedia Britannica. Vol. 29. Macropaedia. Knowledge in Depth. Chicago; L., etc., 2003. Р. 628–695.

13

Среди них: глава из книги «Анти-Дюринг», работы по революции 1848–1849 гг., статьи о колониальных войнах Великобритании, восстании в Индии, серия статей для «Новой американской энциклопедии» («Армия», «Пехота», «Кавалерия», «Артиллерия», «Флот» и др.), статьи о Крымской войне 1853–1856 гг., Итальянской войне 1859 г. и кампании Гарибальди в Сицилии и Южной Италии в 1860 г., работа по военной реформе в Германии (1860–1861), статьи о Гражданской войне в США (1861–1865), австро-прусской войне 1866 г. и франко-прусской войне 1870–1871 гг.; немало публицистических работ, в которых в разных ракурсах затрагивались проблемы войны и мира 1870–1890-х годов.

14

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2-е изд. Т. 21. М.: Изд-во политической литературы, 1961. С. 361. <http://www.informaxinc. ru/lib/marx/21.html#s356> (дата обращения – 14.11.2017).

15

Там же.

16

Там же.

17

Там же.

18

Там же.

19

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2-е изд. Т. 37. М.: Изд-во политической литературы, 1965. С. 9. <http://www.informaxinc. ru/lib/marx/37.html#s75> (дата обращения – 14.11.2017).

20

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2-е изд. Т. 37. С. 9.

21

Там же. С. 9–10.

22

Там же. С. 10.

23

Там же.

24

Энгельс Ф. Избранные военные произведения. М.: Воениздат, 1956. С. 11.

25

Там же.

26

Этому было посвящено специальное издание Института Маркса – Энгельса – Ленина при ЦК ВКП(б): Ленин В.И. Замечания на сочинения Клаузевица «О войне». М.: ОГИЗ, 1939.

27

Сталин И.В. Ответ товарищу Разину // Большевик. 1947. № 3. <http://www.politologv.vuzlib.org> (дата обращения – 18.12.2014).

28

Там же.

29

Там же.

30

Сталин И.В. Указ. соч.

31

См.: Гареев М.А. М.В. Фрунзе – военный теоретик: Взгляды М.В. Фрунзе и современная военная теория. М.: Воениздат, 1985.

32

Liddel Hart B.H. Foreword // Sun Tzu: The Art of War / S.B. Griffits (ed.). Oxford: Oxford University Press, 2004.

33

Известно, что формулой партизанской войны Мао активно пользовались во многих странах и регионах мира. В частности, это относится к вьетнамским патриотам, одержавшим в длительной и кровопролитной войне в 1960–1970-е годы победу над таким мощным противником, как США, выступавшие в союзе со своими южновьетнамскими марионетками.

34

Подробнее см.: Кокошин А.А. Стратегическое управление: Теория, исторический опыт, сравнительный анализ, задачи для России. М.: РОССПЭН, 2003.

35

Мао Цзэ-дун. Избранные произведения: в 4 т. / пер. с кит. М.: Изд-во иностранной литературы, 1953.

36

Волкогонов Д.А, Тюшкевич С.А. Война. Т. 2 // Военная энциклопедия: в 8 т. М.: Воениздат, 1994. С. 233–235; Владимиров А.И. Основы общей теории войны. Ч. I. М.: Университет «Синергия», 2013. С. 221.

37

Антропология насилия / отв. ред. В.В. Бочаров, В.А. Тишков. СПб.: Наука, 2001. С. 498.

38

Кольцова В.А., Нестик Т.А., Соснин В.А. Психологическая наука в борьбе за мир: задачи и направления исследований // Психологический журнал. 2006. Т. 27. № 5. С. 7.

39

Петренко В.Ф. Фрагменты психосемантических исследований. М.: Изд. О. Пахмутов, 2016. С. 6.

40

Политическая психология / ред. Л.Я. Гозман, Е.Б. Шестопал. Ростов н/Д: Феникс, 1996. С. 19.

41

Ольшанский Д.В. Основы политической психологии. Екатеринбург: Деловая книга, 2001.

42

Журавлев А.Л., Нестик Т.А., Соснин В.А. Социально-психологические аспекты геополитической стабильности и ядерного сдерживания в XXI веке. М.: Изд-во Института психологии РАН, 2016. С. 41.

43

Айрапетов А.Г., Белоусов Л.С., Дажина В.Д. Первая мировая война и судьба европейской цивилизации. М.: Изд-во Московского университета, 2014. С. 414.

44

Корниенко Г.М. «Холодная война». Свидетельство ее участника. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2001. С. 149.

45

Там же.

46

Кременюк В.А. Карибский кризис и его роль в истории // США – Канада: экономика – политика – культура. 2012. С. 17.

47

Гареев М.А. Характер будущих войн // Право и безопасность. 2003. № 1–2 (6–7). <http://dpr.ru/pravo/pravo_5_4/htm> (дата обращения – 20.02.2018).

48

Даниленко И.С. Классика всегда актуальна // Стратегия в трудах военных классиков. М.: Изд. дом «Финансовый контроль», 2003. С. 8.

49

Топорков А.К. Метод военных знаний. М.: Изд-во управления делами наркомвоенмора и РВС СССР, 1927. С. 31.

50

Михневич Н.П. Стратегия // Энциклопедический словарь /издатели Ф.А. Брокгауз, И.А. Ефрон. Т. XXXIА (62). СПб.: Типография акц. общ. «Издательское дело», Брокгауз – Ефрон, 1901. С. 730.

51

Там же.

52

По мнению В.В. Серебрянникова, в Советском Союзе «военные, по существу, главенствовали в формировании военной политики, определении направлений и целей военного строительства, принятии ответственнейших военно-политических решений. В военно-гражданских отношениях военный компонент был преобладающим». См.: Серебрянников В.В. Социология войны. М.: Научный мир, 1997. С. 145–146.

53

Свечин А.А. Стратегия. М.; Жуковский: Кучково поле, 2003. С. 69.

54

Там же.

55

Там же. С. 69–70.

56

Там же. С. 70.

57

Топорков А.К. Указ. соч. С. 47.

58

Там же.

59

Там же. С. 47–48.

60

Там же. С. 48.

61

Там же. С. 49.

62

Там же. С. 65.

63

Топорков А.К. Указ. соч. С. 64.

64

Там же. С. 51.

65

Там же.

66

Генеральный секретарь ЦК КПК, Председатель КНР, председатель Центрального военного совета (ЦВС) Си Цзиньпин 12 апреля 2017 г. в своей речи на пленарном заседании делегации Народно-освободительной армии Китая (НОАК) в рамках 5-й сессии Всекитайского собрания народных представителей, учитывая новый характер взаимодействия военных и гражданских технологий, призвал «углублять реализацию стратегии развития военно-гражданской интеграции, развернуть военно-гражданское взаимодействие в сфере инноваций, продвигать военно-гражданскую интеграцию, а также широко внедрять научно-технические инновации в деле модернизации армии». См.: Ли Сюаньлян, Ван Цзинго, Ван Юйшань. Скорейшее создание инновационной системы военно-гражданской интеграции будет мощной научно-технической поддержкой для армейского строительства // Вооруженные силы Китая. 2017. № 2 (44). С. 40.

67

Joint Operating Environment 2035 // The Joint Force in a Contested and Disordered World. 14 July 2016. Joint Chiefs of Staff. Washington, DC. <http://www.dtic.mil/doctrine/concepts/joe/ joe_2035_july16.pdf> (дата обращения – 28.08.2017).

68

Joint Operating Environment 2035. P. 5, 7, 8.

69

Ibid. P. 7.

70

Ibid. P. 8.

71

Трофименко Г.А. Эволюция военно-политической стратегии США // Современная внешняя политика США / ред. колл. Г.А. Арбатов, Ю.П. Давыдов, В.В. Журкин и др. М.: Наука, 1984. С. 286.

72

Kaku M., Axelrod D. To Win Nuclear War: The Pentagon’s Secret War Plans. Boston, MA: Sooth End Press, 1987. Р. 34.

73

Ibid. P. 40–41.

74

Трофименко Г.А. Указ. соч. С. 294–295.

75

Трофименко Г.А. Указ. соч. С. 295.

76

Там же.

77

Кулиш В.М., Солодовник Н.С., Дудин В.М. и др. Военная сила и международные отношения: Военные аспекты внешнеполитических концепций США. М.: Международные отношения, 1972. С. 49.

78

Позднее именем адмирала Эрли Берка назовут ракетный эсминец, который будет производиться большой серией. Этот тип эсминца находится на вооружении ВМС США и в современных условиях.

79

Kaku M., Axelrod D. Op. cit. Р. 56.

80

Гареев М.А. Маршал Жуков. Величие и уникальность полководческого искусства. М.: Восточный университет, 1996. С. 269.

81

Там же.

82

Там же.

83

Там же.

84

Там же.

85

Там же.

86

По свидетельству генерал-майора В.В. Ларионова, один из соавторов этого труда генерал-полковник А.И. Гастилович обговорил условие: он будет упомянут лишь как автор седьмой главы («Подготовка страны к агрессии»), дистанцировавшись от всего того, что касалось вопросов победы в войне с массированным применением ядерного оружия.

87

Военная стратегия / под ред. Маршала Советского Союза В.Д. Соколовского. 2-е изд. М.: Воениздат, 1963. С. 233.

88

Марксизм-ленинизм о войне и армии / под ред. Н.Я. Сушко, С.А. Тюшкевича. Изд. 4-е. М.: Воениздат, 1965. С. 91.

89

Там же.

90

Там же.

91

Марксизм-ленинизм о войне и армии. С. 90.

92

Там же. С. 90–91.

93

Там же. С. 91.

94

Военная стратегия. С. 233.

95

Там же. С. 231.

96

Стратегические решения и Вооруженные Силы: новое прочтение. Т. I / под ред. В.А. Золотарева. М.: МБОФ «Победа-1945», 2000. С. 405–406.

97

Первов М.А. Системы ракетно-космической обороны России создавались так. М.: АВИАРИУС-XXI, 2003. С. 143, 208.

98

Robock A., Oman L., Stenchikov G.L. Nuclear Winter Revisited with a Modern Climate Model and Current Nuclear Arsenals: Still Catastrophic Consequences // Journal of Geophysical Research. Atmospheres. 2007. Vol. 112. No. D13107. <http://climate.envsci. rutgers.edu/pdf/RobockNW2006JD008235.pdf> (дата обращения – 23.10.2016); Robock A., Toon O. Self-assured Destruction: The Climate Impacts of Nuclear War // Bulletin of the Atomic Scientists, 2012. Vol. 68. No. 5. P. 66–74; Mills M., Toon O., Lee-Taylor J., Robock A. Multi-decadal Global Cooling and Unprecedented Ozone Loss Following a Regional Nuclear Conf lict // Earth’s Future. 2014. Vol. 2. No. 4. P. 161–176.

99

Стратегические решения и Вооруженные Силы: новое прочтение. Т. I / под ред. В.А. Золотарева. М.: МБОФ «Победа-1945», 2000. С. 407–409.

100

Устинов Д.Ф. Отвести угрозу ядерной войны. М.: Политиздат, 1982. С. 7.

101

Там же.

102

В Военной доктрине Российской Федерации говорится следующее: «Российская Федерация оставляет за собой право применить ядерное оружие в ответ на применение против нее и (или) ее союзников ядерного и других видов оружия массового поражения, а также в случае агрессии против Российской Федерации с применением обычного оружия, когда под угрозу поставлено само существование государства». В этом российском документе говорится также о том, что «Решение о применении ядерного оружия принимается Президентом Российской Федерации» (п. 27) // Военная доктрина Российской Федерации. Утверждена Президентом Российской Федерации 25 декабря 2014 г., № Пр-2976. <http://www.scrf. gov.ru/security/miIitary/documentl29/> (дата обращения – 17.05.2017).

103

Устинов Д.Ф. Указ. соч. С. 7.

104

Там же.

105

Огарков Н.В. История учит бдительности. М.: Воениздат, 1985. С. 77.

106

Там же.

107

В «Обзоре ядерной политики Минобороны США» 2010 г. говорилось о том, что для Соединенных Штатов будет оставаться «узкий диапазон» чрезвычайных ситуаций, в которых американское ядерное оружие может все еще играть роль в сдерживании нападения обычными силами или нападения с применением химического и бактериологического оружия против Соединенных Штатов или их союзников и партнеров. Таким образом, США «не готовы» в настоящее время принять на вооружение такую универсальную политику, которая означала бы, что «единственным предназначением ядерного оружия Соединенных Штатов является сдерживание ядерного нападения». См.: Nuclear Posture Review Report, US Department of Defense. April 2010. Р. VIII. <https://www.defense.gov/Portals/1/features/defenseReviews/ NPR/2010_Nuclear_Posture_Review_Report.pdf> (дата обращения – 01.02.2017).

В доктринальных установках США по этому вопросутакже говорится о том, что Соединенные Штаты будут рассматривать возможность «использования ядерного оружия только в крайних случаях для защиты жизненно важных интересов Соединенных Штатов или их союзников и партнеров». При этом предусматривается, что США будут поддерживать «значительные контрсиловые возможности против потенциальных противников». Отмечается, что США не придерживаются политики «минимального сдерживания» и не полагаются только на «противоценностную» стратегию. См.: Report on Nuclear Employment Strategy of the United States. US Department of Defense. June 12, 2013. <http://www. defense.gov/pubs/ReporttoCongressUSNuclearEmploymentSt rategy-Section491.pdf;library/policy/dod/us-nuclear-employment-strategy.pdf> (дата обращения – 20.08.2017).

108

Веселов В.А. Трансформация параметров стратегической стабильности: роль технологического фактора // Вестник Московского университета. Сер. 25. Международные отношения и мировая политика. 2015. Т. 7. № 3. С. 23–56; Савельев А.Г. Стратегическая стабильность и ядерное сдерживание: уроки истории // Там же. С. 57–84.

109

Chivvis Ch.S., Radin A., Massicot D., Reach C. Strengthening Strategic Stability with Russia. The RAND Corporation, 2017. <https://www.rand.org/pubs/perspectives/PE234.html> (дата обращения – 15.09.2017).

110

Требин М.П. Войны XXI века. М.; Минск: АСТ Харвест, 2005. С. 5–7.

111

Серебрянников В.В. Социология войны. М.: Научный мир, 1997. С. 85.

112

Требин М.П. Указ. соч. С. 4.

113

Симония Н.А., Торкунов А.В. Глобализация и проблемы мирового лидерства // Международная жизнь. 2013. Март. С. 23.

114

Ануреев И.И., Бондаренко В.М., Возненко В.В. Научно-технический прогресс и революция в военном деле / под ред. проф., ген. – полк. Н.А. Ломова и др. М.: Воениздат, 1973. С. 47–50.

115

Сухих К. Точка в войне // Военно-промышленный курьер. 2017. № 47 (711). С. 5.

116

The Military Balance 2015. February 2016. L.: Institute for International Strategic Studies. Р. 9–12. <https://www.iiss.org/en/pub-lications/military%20balance/issues/the-military-balance-2015-5ea6> (дата обращения – 12.11.2016).

117

Белоус В.С. ПРО США: мечты и реальность. М.: Национальный институт прессы, 2001. С. 96–97.

118

Шмыгин А.И. СОИ глазами русского полковника. М.: Ветеран Отчизны; Мегатрон, 2000. С. 204–207.

119

Лантратов К. «Звездные войны», которых не было. Январь 2005. С. 2–4. <http://www.buran.ru/other/skif-lan.pdf> (дата обращения – 24.07.2017).

120

Фомкин Н. Разработка в США комплексов лазерного оружия // Зарубежное военное обозрение. 2017. № 4. С. 34–37.

121

Там же.

122

«Первой стратегией компенсации» в США считаются масштабные действия прежде всего администрации Д. Эйзенхауэра как реакция на утрату Соединенными Штатами ядерной монополии с появлением ядерного оружия в Советском Союзе. В тот период руководство США сделало ставку на развитие всего спектра ядерных боеприпасов и средств их доставки вплоть до ядерного оружия поля боя, включая безоткатные орудия ближнего действия «Дэви Крокет». Последние позднее были признаны многими американскими специалистами «верхом абсурда», поскольку их применение угрожало во многом своим собственным военнослужащим.

123

Perry W.Y. My Journey at the Nuclear Brink. Stanford, CA: Stanford University Press, 2015. P. 34–39.

124

См.: Нестерчук А.Н., Аксенов О.Ю. Перспективы развития радиолокационного поля системы предупреждения о ракетном нападении в интересах обеспечения военной безопасности России // Военная мысль. 2017. № 6. С. 49.

Content

Андрей Афанасьевич Кокошин
Вопросы прикладной теории войны

Введение

Глава 1 О некоторых элементах теории войны и мира

Глава 2 Методологические вопросы изучения войн как политического и социального феномена

Глава 3 Вопросы развития военной техносферы и трансформация проблемы войны и военного искусства

Примечания