Александр Михайловский

Александр Харников

Непобедимая и легендарная: Непобедимая и легендарная. Призрак Великой Смуты. Ясный новый мир (сборник)

© Александр Михайловский, 2020

© Александр Харников, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

Серия «Коллекция. Военная фантастика»

Иллюстрация на обложке Владимира Гуркова

Выпуск произведения без разрешения издательства считается противоправным и преследуется по закону

Непобедимая и легендарная

Авторы благодарят за помощь и поддержку Юрия Жукова и Макса Д (он же Road Warrior)

Пролог

Социалистическая революция свершилась. Все произошло тихо и буднично. К власти пришли люди, которые ничуть шутить не любили.

А все началось с того, что неведомо как в осеннюю Балтику 1917 года была заброшена эскадра российских боевых кораблей из XXI века. И оказалась она у берегов острова Эзель, неподалеку от германской эскадры, приготовившейся к броску на Моонзунд. Адмирал Ларионов не колебался ни минуты – ударом с воздуха кайзеровские корабли были потоплены, а десантный корпус практически полностью уничтожен.

Ну, а потом люди из будущего установили связь с большевиками: Сталиным, Лениным, Дзержинским и представителями русской военной разведки генералами Потаповым и Бонч-Бруевичем.

Результатом такого сотрудничества стала отставка правительства Керенского и мирный переход власти к большевикам. Но, как оказалось, получить власть – это полбеды. Гораздо труднее было ее удержать. Бывшие товарищи по партии стали неожиданно злейшими врагами. Правда, излишним гуманизмом большевики и их новые союзники не страдали. Под огнем пулеметов и шашками примкнувших к Сталину и пришельцам казаков полегли люди Троцкого и Свердлова, мечтавшие разжечь «мировой пожар в крови».

В Риге, после того как с помощью пришельцев из будущего была разгромлена 8-я немецкая армия, был заключен мир с кайзеровской Германией. Но, покончив с войной империалистической, наступило время навести порядок внутри страны. В Киеве войска Красной гвардии разогнали Центральную Раду. Разоружен Чехословацкий корпус, который уже и не думает поднимать мятеж против власти Советов.

Британцы, недруги новой России, направили в Мурманск эскадру во главе с линкором «Дредноут». Но она была разгромлена, а десант, который правительство Ллойда Джорджа намеревалось высадить на советском Севере, был взят в плен.

Бригада Красной гвардии под командованием полковника Бережного захватила Одессу. Большевики пришли к власти в стране всерьез и надолго…

Часть первая

Громовой декабрь

9 декабря (26 ноября) 1917 года, полдень.

САСШ, Вашингтон, Овальный кабинет Белого дома

Присутствуют:

президент САСШ Вудро Вильсон,

вице-президент Томас Маршалл,

государственный секретарь Роберт Лансинг,

военный министр Ньютон Бейкер,

командующий ВМС САСШ адмирал Уильям Бэнсон

Вашингтон был погружен в траур, государственные флаги приспущены и украшены черными лентами, газеты вышли с заупокойными заголовками, а настроение в городе политиков и чиновников были таким, что хоть сейчас ложись в гроб. Вчера в 15:33 был торпедирован трансатлантический лайнер «Мавритания», находившийся на подходе к Ливерпулю, фактически в пределах видимости шотландского берега.

Германская субмарина проявила невероятную дерзость и нахальство. Она атаковала лайнер, несмотря на то что он находился под охраной британских противолодочных шлюпов и американского крейсера «Олбани». После попадания двух торпед и последующего за этим взрыва котлов «Мавритания» легла на левый борт и затонула. Из личного состава перевозимых ею двух пехотных полков – а это без малого двести четыре офицера и пять тысяч девятьсот нижних чинов, а также из восьми сотен человек команды лайнера экипажам шлюпов удалось поднять из ледяной декабрьской воды не более двухсот окоченевших полутрупов. Британские военные моряки не только не смогли потопить дерзкого подводного пирата, но они даже не сумели обнаружить присутствие вражеской субмарины.

Мрачные настроения царили и в Белом доме. Терпела крах попытка вашингтонского истеблишмента, отбросив доктрину Монро и не неся при этом значительных трат, успеть к разделу жирного европейского пирога.

– Джентльмены, – скорбно сказал президент Вильсон, когда все присутствующие расселись вокруг знаменитого круглого стола, – мы собрались с вами здесь по печальному поводу. Всевышний посылает нам все новые и новые испытания. Давайте помолимся за души наших усопших соотечественников.

Когда молитва закончилась и все уселись за стол, Вудро Вильсон начал совещание.

– Слово предоставляется адмиралу Бенсону, – сказал президент. – Мы бы хотели выслушать его объяснения – каким образом мы потеряли при перевозке в Европу еще одну пехотную бригаду, а англичане последний крупный трансатлантический лайнер? Впрочем, как мне кажется, это вопрос чисто академический, ибо Конгресс только что решением обеих палат на неопределенный срок наложил вето на все воинские перевозки через Атлантику. Это всем к сведению. Мы и наши союзники обделались по полной программе. Ну, а теперь мы вас внимательно слушаем, адмирал…

Адмирал Бенсон тяжело вздохнул:

– Джентльмены, нам казалось, что мы приняли все необходимые меры для защиты от вражеских подводных лодок наших солдат, перевозимых через океан. «Мавританию» во время ее пути через Атлантику сопровождал наш крейсер «Олбани», из-за чего скорость на маршруте пришлось снизить со стандартных двадцати шести до восемнадцати-двадцати узлов. Количество впередсмотрящих было удвоено, а в ночное время корабли шли без огней. При входе в зону действия германских субмарин лайнер был взят под охрану британскими шлюпами противолодочной обороны, после чего скорость каравана упала до шестнадцати узлов.

Атака германской подводной лодки произошла уже днем на подходе к Ливерпулю. Один из выживших сигнальщиков с «Мавритании», матрос Тед Берсон, показал, что следы двух торпед были замечены на кормовых курсовых углах. Это направление для подводной атаки считается малоопасным, тем более что обе торпеды шли мимо лайнера. Поэтому капитан «Мавритании» не стал предпринимать никаких маневров уклонения.

Адмирал обвел присутствующих внимательным взглядом и после короткой паузы произнес:

– Джентльмены, то, что скажу вам дальше, может показаться невероятным, но показания Теда Берсона, которые, кстати, он дал под присягой, подтверждаются и сигнальщиками с британских шлюпов, тоже наблюдавших за торпедной атакой. Торпеды вошли в кильватерный след «Мавритании» и изменили свой курс, догоняя лайнер. Несчастный матрос говорил, что они «гнались за нами, как две голодные акулы, виляя по синусоиде, то входя в кильватерный след, то выходя из него.

– А разве торпеды могут гоняться за кораблями? – удивленно спросил военный министр. Он хотел еще что-то добавить, но потом махнул рукой и сказал: – Извините, джентльмены, нервы. Раз погнались, и все это подтверждают – значит, могут. Продолжайте, адмирал. Что там у вас еще такого же… страшного?

– Много чего, – кивнул адмирал Бенсон. – Кроме того, что эти торпеды погнались за «Мавританией», вызывает удивление и тот факт, что ни сигнальщики с «Мавритании», ни военные моряки с нашего крейсера и британских шлюпов не смогли заметить никаких признаков присутствия в этом районе подводной лодки. Повторяю – никаких. Ни поднятого перископа, ни шумов работающих механизмов, ничего. Попытки обнаружить субмарину и атаковать ее не имели успеха, и это военное преступление осталось безнаказанным.

– Вы считаете, что у германцев появилась подводная лодка какого-то нового типа? – встревоженно спросил президент. – В таком случае для нас это может обернуться полной катастрофой.

– Возможно, сэр, – кивнул адмирал Бэнсон, – по данным наших британских коллег, примерно полтора месяц назад субмарина неизвестного типа в обстановке полной секретности прошла Кильским каналом из Балтийского моря в Северное. Проводка ее осуществлялась ночью, при минимуме обслуживающего персонала и повышенных мерах безопасности. При этом рубка и верхняя часть корпуса были тщательно закрыты брезентом.

Адмирал Бенсон тяжело вздохнул.

– Кроме того, британской разведке стало известно, что примерно в то же время с германской подводной лодки U-35, которая базируется в австрийском порту Каттаро на Адриатическом море, сразу же после возвращения из похода был отозван ее командир, знаменитый подводный ас капитан-лейтенант Лотар фон Арно де ла Перьер. Как удалось установить, проездные документы ему были выписаны до военно-морской базы на острове Гельголанд.

Третьим элементом головоломки, оказавшимся в том же месте и в то же время, оказался гросс-адмирал Тирпиц, посетивший остров примерно в то же время, когда туда должны были прибыть неизвестная субмарина и известный германский подводник. Делайте выводы, джентльмены…

– Возможно, вы и правы, Бенсон, – задумчиво сказал вице-президент Томас Маршалл, – уникальный командир для уникального корабля, и напутствие любимого адмирала на пирсе. Если в ближайшее время будет объявлено, что капитан-лейтенант фон Арно де ла Перьер награжден Рыцарским крестом, или что там у гуннов положено давать за такие деяния, то тогда мы точно будем знать, кто убил наших парней. Пока же, господа, нам надо решить: какие мы сделаем из всего произошедшего выводы и что будем делать дальше.

– Томас, – вздохнул президент Вильсон, – я же сказал, что Конгресс все уже решил за нас. Больше никаких американских частей в Европу, никаких потопленных кораблей, никаких напрасных потерь. Переброска войск и наше участие в боевых действиях в Старом Свете приостанавливаются до момента прояснения обстановки и нахождения эффективного способа борьбы с новыми германскими субмаринами и их секретными торпедами.

Если кто и может создать такое чудовищное оружие в наше время, так это германцы, слепо верящие во всемогущество техники и в то же время лишенные даже зачатков совести и милосердия.

Госсекретарю Роберту Лансингу я хочу поручить довести в максимально вежливой форме эту информацию до его британского коллеги из Форин-офиса. Сообщите им, что мы также отзываем обратно в Штаты свою бригаду линкоров.

После заключения мира на Востоке германская промышленность должна перестать испытывать проблемы с сырьем. Боюсь, что скоро моря заполонят десятки невидимых и неуловимых субмарин-убийц. В дальнейшем все перевозки военных грузов в Великобританию будут осуществляться на британских торговых судах, эскортируемых британскими же военными кораблями. Мы умываем руки, джентльмены, и рассчитываем вернуться к этому делу тогда, когда обстановка в Европе станет более для нас благоприятной.

– Но, мистер президент, – недоуменно спросил военный министр Бейкер, – а что нам делать с армией, которую мы собирались отправить через океан? Части в основном закончили обучение и уже готовы к отправке.

– Мистер Бейкер, – раздраженно сказал президент Вильсон, – вы хотите, чтобы эти парни отправились в Европу или прямиком на морское дно? Если считаете, что они нужны и недаром едят свой хлеб, то поищите им применение где-нибудь поближе, без нарушения доктрины Монро. Подумайте, что мы сможем урвать от той же Мексики? Там сейчас неспокойно, и под шумок мы сможем оттяпать все, что нам необходимо. Давайте, прикиньте – где и что, составьте план и представьте его мне на рассмотрение.

Все, джентльмены, совещание окончено. До свидания.

10 декабря (27 ноября) 1917 года, полдень.

Одесса, железнодорожный вокзал

Над красавицей Одессой задували ледяные декабрьские ветра. Город сек ледяной дождь пополам со снегом. Но, несмотря на эту отвратительную погоду, впервые за несколько месяцев одесситы почувствовали себя комфортно. Прибытие бригады Красной гвардии положило конец безвластью. Кадеты, гайдамаки, левые и правые революционеры, а также просто бандиты, наконец, угомонились и перестали делить в городе власть и имущество горожан. Твердой рукой наведя порядок, прибывшие из Питера красногвардейцы установили в Одессе-маме свою власть, пусть жесткую и не склонную к либерализму, но столь милую сердцу обывателя. А бандиты Япончика, самостийщики и так называемые р-р-революционеры, творившие беспредел в городе, частично были уничтожены, уцелевшие же забились в щели и не высовывали носа.

Новые власти, не откладывая дела в долгий ящик, организовали Управление народного комиссариата внутренних дел, начальником которого был назначен известный русский сыщик Аркадий Францевич Кошко, волею судьбы оказавшийся в Одессе. По сути, снова заработало старорежимное городское полицейское управление, со всеми печальными последствиями для одесской уголовной братии. Пешие и мобильные сводные патрули из бойцов бригады, местных рабочих отрядов и юнкеров беспощадно расстреливали на месте преступления мародеров и грабителей, отправляя всех прочих подозрительных на улицу Кондратенко, туда, где со времен «до без царя» находилось городское полицейское управление. В ведомстве господина (или товарища?) Кошко, получившего чин комиссара внутренних дел первого ранга, с задержанными беседовали более скрупулезно и предметно.

По сути, соединить, казалось бы, несовместимое, красное и белое, оказалось довольно просто. Едва только из большевистской идеологии был удален тезис о расчленении бывшей Российской империи на множество мелких республик и возобладала сталинская линия на «единую и неделимую», пусть и Советскую Россию, то практически тут же большинство офицерского корпуса Русской армии заняло лояльную в отношении новой власти позицию. После заключения почетного Рижского мира лояльность эта укрепилась.

Сыграло свою роль и обращение экс-императора Николая II ко всем своим сторонником с призывом поддержать правительство Сталина. По ходу движения по Белоруссии и Украине даже было непонятно, кого больше пристало к соединению полковника Бережного – то ли рабочих отрядов Красной гвардии, то ли одиночных офицеров и сохранивших дисциплину и управляемость осколков Русской армии. Больше всего это напоминало снежный ком, катящийся с горы. Совсем небольшие пополнения в Пскове, Могилеве и Гомеле, значительные в Чернигове, большие в Киеве и просто огромные в Одессе. Был среди этих примкнувших к бригаде Бережного и сводный чехословацкий батальон Красной гвардии, которым командовал кавалер двух георгиевских крестов поручик Людвиг Свобода.

Эта бесформенная и почти неуправляемая масса вынудила Фрунзе и Бережного задержаться в Одессе для того, чтобы заняться организационными вопросами. Из Петрограда они получили распоряжение председателя Совнаркома о переформировании мехбригады в корпус Красной гвардии. Состоять он должен был из одной механизированной, одной стрелковой и одной кавалерийской бригады, отряда бронепоездов и нескольких отдельных батальонов.

И вот сейчас большая часть подразделений формируемого корпуса выстроилась стройными рядами на привокзальной площади, неподалеку от Куликова поля. Торжественно и грозно застыли на подъездных путях бронепоезда. Красные знамена перед строем частей, так же как и флаг над зданием вокзала, то бессильно повисали мокрыми тряпками, то начинали неистово хлопать под налетающими порывами ураганного ветра. Мощные динамики, установленные на крыше агитвагона штабного поезда, разносили слова песни «Красная армия всех сильней», в трактовке группы «Любе»:

Красная гвардия, доблестный флот,

Непобедимый, как наш народ.

Ведь от тайги до британских морей

Красная армия всех сильней.

Да будет Красная

Непобедима!

На страже Родины родной!

И все должны мы,

Неудержимо,

Идти на справедливый бой!

Красная гвардия, марш-марш вперед!

Родина-мать нас в бой зовет.

Ведь от тайги до британских морей

Красная армия всех сильней.

Да будет Красная

Непобедима!

На страже Родины родной!

И все должны мы,

Неудержимо,

Идти на справедливый бой!

Мир мы построим на этой земле,

С верой и правдою во главе.

Ведь от тайги до британских морей

Красная армия всех сильней.

Да будет Красная

Непобедима!

На страже Родины родной!

И все должны мы,

Неудержимо,

Идти на справедливый бой!

После того как стихли последние аккорды песни, перед бойцами и офицерами выступил народный комиссар по военным и морским делам Михаил Фрунзе. Коротко поздравив всех со вступлением в ряды Красной гвардии, он зачитал текст новой советской присяги.

Я, гражданин Советской России, принимаю присягу и торжественно клянусь быть честным, храбрым, дисциплинированным, бдительным воином, строго хранить военную и государственную тайну, беспрекословно выполнять все воинские уставы и приказы своих командиров.

Я клянусь добросовестно изучать военное дело, всемерно беречь военное и народное имущество и до последнего дыхания быть преданным своему народу и своей родине России.

Я клянусь в любой момент выступить на защиту моей родины – Советской России и клянусь защищать ее мужественно, умело, с достоинством и честью, не щадя своей крови и самой жизни для достижения полной победы над врагами.

Если же я нарушу эту мою торжественную присягу, то пусть меня постигнет суровая кара советского закона, всеобщая ненависть и презрение моих боевых товарищей.

Тысячи глоток троекратно прокричали:

– Клянусь! Клянусь! Клянусь!

После чего торжественная часть была закончена, и людей с ледяного ветра и моросящего дождя быстро завели внутрь вокзала, для обогрева, раздачи горячего обеда и приема традиционной в русской армии винной порции.

Начальствующий же состав формируемого корпуса Красной гвардии, кутаясь на ледяном ветру в шинели и бушлаты, прошел в салон-вагон штабного поезда для обстоятельной беседы.

– Да, Михаил Васильевич, – тихо сказал полковник Бережной идущему рядом Фрунзе, – вот и не утерпели мы до двадцать третьего февраля, создали, получается, Красную Армию на два с половиной месяца раньше. Ну, ничего, как говорят в народе: что ни делается – все к лучшему.

– Получается так, Вячеслав Николаевич, – с легкой улыбкой согласился Фрунзе, посвященный в основные моменты другого варианта истории, – будет теперь у нас праздничным армейским днем десятое декабря.

– Господин Фрунзе, а как же ваше обещание сохранить Русскую армию? – спросил слегка раздосадованный генерал-лейтенант Деникин.

– Антон Иванович, – ответил Деникину полковник Бережной, – вы же сами видите, что творится вокруг. Взяться же не за что. Старая армия расползается под руками, как прелая портянка. Кругом бардак, хаос, дезертиры, солдатские комитеты, а также тыловая шваль, которую хочется вешать на фонарях, даже минуя процедуру военно-полевого суда. А у нас – порядок и дисциплина. Ведь мы берем в Красную гвардию только добровольцев, которые к нам, между прочим, идут массово, что обещает нашей новой армии в будущем довольно приличный уровень боеспособности…

– Хочу также заметить, – мягко добавил Фрунзе, – что любая часть, сохранившая организованность и не утратившая своего знамени, будет включена в новую армию без перемены названия и с сохранением личного состава. Было бы преступлением распускать полки, прославившие себя в сражениях против неприятеля. Но, к сожалению, таких боеспособных частей в русской армии сейчас абсолютное меньшинство. Формирование новой армии – это единственный выход из того преступного бардака, который, пусть даже из самых лучших побуждений, сотворили господа из Временного правительства.

– Не могу не согласиться с вами, – хмуро сказал генерал Деникин, – иначе как преступным бардаком их приказы и распоряжения и назвать-то нельзя.

Полковник Бережной увидел, что у двери штабного вагона рядом с генералом Марковым и подполковником Ильиным, остававшимися «на хозяйстве», а потому не бывшими на построении, стоит еще один высокий худой офицер в очках, с лицом нервического типа.

– Т-с-с, господа и товарищи, – сказал он, – сейчас что-то будет. И заметьте, Антон Иванович, как раз в тему нашего предыдущего разговора. А я-то все гадал, куда пойдет этот человек – между прочим, Антон Иванович, хороший ваш знакомый по боям в Карпатах – к нам или на Дон, к Каледину? Хотелось бы, на самом деле, чтобы все же к нам. Противник он тяжелый, да и делить нам с ним нечего.

– Господа и, хм, товарищи, – разрешил интригу генерал Марков, при этом лицо незнакомца на слове «товарищи» заметно дернулось, – позвольте вам представить полковника Генерального штаба Михаила Гордеевича Дроздовского. Пробился к нам из Ясс со сводным отрядом в тысячу штыков, двести сабель, при восьми орудиях и двух броневиках. Уходили, можно сказать, с боем, румыны никак не хотели отпускать его отряд, требовали, чтобы он сложил оружие. Но бог миловал, обошлось.

– Михаил Гордеевич опять навел пушки на королевский дворец в Яссах и пригрозил разнести резиденцию румынского монарха вдребезги и пополам? – не удержавшись, спросил полковник Бережной.

– Полковник Главного разведуправления Генерального штаба Бережной, Вячеслав Николаевич, – быстро сказал генерал Марков, представляя собеседников друг другу, – герой Рижского сражения, победитель Гинденбурга с Людендорфом и вообще легендарная личность. Наведение в Петрограде жесткого порядка и вызволение государя с семьей из ссылки – это тоже он. До последнего времени командовал у нас механизированной бригадой. Теперь же, скорее всего, будет командовать корпусом. В общем, прошу любить и жаловать.

– Да? – сказал изумленный столь неожиданной атакой Дроздовский. – Так оно и было. Но почему опять?

– Потому что люди не меняются, – ответил полковник Бережной на последний вопрос и посмотрел на генерала Маркова. – Сергей Леонидович, неужто вы не рассказали коллеге об истинной подоплеке последних событий.

– Не успел, Вячеслав Николаевич, – вздохнул генерал Марков, – да к тому же я не имел на это соответствующего разрешения.

– Теперь можете рассказать, – кивнул полковник Бережной, – с такими людьми дела надо вести открыто и честно. Расскажите Михаилу Гордеевичу, кто мы, что и ради чего мы делаем все, чему он свидетель. В конце концов, речь идет о спасении России.

– Разумеется, – кивнул генерал Марков, – но сперва, с разрешения Михаила Васильевича, я должен представить полковнику Дроздовскому тех из присутствующих, с кем он еще не знаком.

– Представляйте, товарищ Марков, – сказал Фрунзе, и Дроздовский снова непроизвольно вздрогнул при слове «товарищи». Похоже, что наркома слегка забавляла эта невольная комедия положений.

– Народный комиссар по военным и морским делам, – сказал Марков с легкой усмешкой, – а также главком и член ЦК партии большевиков Фрунзе Михаил Васильевич. Генерал-лейтенант Романов Михаил Александрович, бывший великий князь, начальник конно-механизированной группы особого назначения, Генерального штаба генерал-лейтенант Деникин Антон Иванович, командир вновь формируемой стрелковой бригады генерал-лейтенант кавалерии барон Густав Карлович Маннергейм, командир формируемой кавалерийской бригады, как я понимаю, в представлении вам не нуждаются. Вы с ними уже знакомы по совместным сражениям.

– И Генерального штаба генерал-лейтенант Марков Сергей Леонидович, начальник разведки Корпуса, – неожиданно закончил представление Фрунзе, глядя прямо на Дроздовского, – он, как я полагаю, вам тоже уже хорошо знаком.

– Разумеется, Михаил Васильевич, – ответил генерал-лейтенант Марков, – так оно и есть.

– Итак, – сказал Фрунзе, – поскольку полковник прибыл к нам прямо с места событий, то предлагаю пригласить его на наше штабное совещание. Как говорится, с корабля на бал. С Румынией, товарищи, пора кончать и идти дальше. Дел у нас еще много.

Да, на Юге России все еще только начиналось. С Румынского фронта поступили сообщения, что после взятия Красной гвардией Одессы румынская королевская армия по приказу представителей Антанты приступили к разоружению и интернированию частей Русской армии. Отдельные подразделения, еще сохранившие боеспособность, подобно отряду полковника Дроздовского, силой оружия пробивали себе путь к русской границе. А в Яссах битые австрийцами и мадьярами румынские генералы уже обсуждали наполеоновские планы и мечтали о Великой Румынии до Днестра, Днепра или даже до Волги. Грядущий восемнадцатый год должен был решить все.

10 декабря (27 ноября) 1917 года, три часа пополудни.

Одесса, железнодорожный вокзал,

штабной поезд корпуса Красной гвардии, купе генерала А. И. Деникина

– Михаил Гордеевич, – с улыбкой сказал генерал Марков, задвигая дверь купе, – я же вам говорил, что попали вы, как кур в ощип – в логово самых отъявленных большевиков. С чем мы вас и поздравляем.

Полковник Дроздовский, слегка прихрамывая на левую ногу, дошел до дивана и устало опустился на него.

– Господа, – растерянно вымолвил он, – потрудитесь объяснить мне – что сие означает? Я ничего не могу понять!

– Сергей Леонидович, – с трудом сдерживая улыбку, сказал великий князь Михаил Александрович, – будьте любезны, налейте-ка полковнику рюмочку коньяка.

– Да-да, – закивал генерал-лейтенант Деникин, – господину полковнику это совсем не помешает. Сергей Леонидович, пошарьте в моем погребце.

Дроздовский отрицательно покачал головой, но генерал Марков, протянувший ему пузатый бокал стакан с плескавшейся на его дне янтарной жидкостью, ободряюще сказал:

– Выпейте, Михаил Гордеевич, не пьянства ради, а токмо для лучшего усвоения всего здесь увиденного и услышанного. Кстати, господа, кто попробует объяснить нашему гостю все происходящее?

– Как мне кажется, – произнес генерал Деникин, – лучше всего это получится у Михаила Александровича, как старшему по званию, более осведомленному.

– Действительно, – кивнул Марков и посмотрел на брата экс-императора, – его высочество, как принято говорить у наших новых знакомых, наиболее «продвинут» во всех их чудесах. Только я, Михаил Александрович, запамятовал – когда полковник Бережной впервые пожаловал к вам в Гатчину?

– Двадцать девятого сентября, по старому стилю, – сухо сказал Михаил Романов, – я сподобился быть вторым после господина Сталина из числа тех, кто удостоился такой чести. Вас, господин полковник, тогда не было в Петрограде… Вы даже не можете себе представить – что творилось тогда в городе. Ужас, помноженный на кошмар…

Михаил Романов задумался, а потом сказал:

– Но давайте я расскажу все по порядку, чтобы Михаилу Гордеевичу стало все понятно. Все обстояло следующим образом…

На конец сентября германским Генеральным штабом была запланирована операция по захвату Моонзундских островов с целью обхода нашей оборонительной позиции у Риги и прорыва германского флота в Финский залив. Для этой цели было выделено два отряда линкоров, дивизия новейших легких крейсеров и десантный корпус численностью двадцать шесть тысяч штыков. В самый канун операции каким-то необъяснимым для современной науки способом в Балтийском море, ровно посредине между Моонзундом и Стокгольмом, появилась эскадра русского флота. И прибыла она из будущего – их далекого 2012 года. Результат сего переноса известен всем – у острова Эзель Германия потерпела одно из самых тяжелых поражений в этой войне…

Михаил Романов внимательно посмотрел на полковника Дроздовского и сказал:

– Михаил Гордеевич, я мог бы подробно рассказать вам о том, как день за днем с помощью эскадры пришельцев менялась вся наша история. Но на это понадобится слишком много времени. Могу сказать лишь одно…

Михаил замолчал, а потом продолжил:

– Я редко когда встречал более яростных патриотов России, чем полковник Бережной, адмирал Ларионов и их подчиненные. При всем при том все они являются такими же яростными приверженцами господина Сталина. Фактически они стали чем-то вроде его преторианской гвардии. Это они превратили винные погромы в Питере в ночь длинных ножей, под корень вырезав противостоящую Сталину группировку Троцкого-Свердлова. Одна ночь, господа, – и Россия снова единая и неделимая.

– Спасибо, ваше императорское высочество, вы меня обнадежили, – устало сказал Дроздовский. – Только хотелось бы только знать – что теперь будет дальше?

– Михаил Гордеевич, – ответил бывший великий князь, – запомните, здесь нет никакого высочества. Есть только генерал-лейтенант Михаил Романов, командир конно-механизированной группы Красной гвардии. Бойцы меня любят, коллеги уважают, зачем мне что-то большее, особенно сейчас.

Ну, а на вопрос о том, что же будет дальше, отвечу, что сам об этом не ведаю. Сожалею, но даром Кассандры не наделен. Поживем – увидим.

Лично я, как и мой брат, свой выбор уже сделал. Мы с ним сделаем все, чтобы избежать развязывания в России братоубийственной гражданской войны, и будем всемерно помогать господину Сталину и его команде. Если для этого Россия должна стать большевистской советской республикой, то пусть она ею станет. Временного правительства со всеми его «свободами» мы все наелись до отвала. Мы насмотрелись на безвластие, именуемое демократией. Увольте – по мне лучше большевистская диктатура, чем вседозволенность и беззаконие. А что касается монархии… Она умерла, и реставрация ее сейчас невозможна.

Михаил вздохнул.

– Михаил Гордеевич, лично я понимаю и сочувствую вашим монархическим убеждениям. Но сейчас такие люди, как вы, в абсолютном меньшинстве. Слишком много ошибок сделали во время своего правления мой брат и его супруга, слишком много грязи на них было вылито Гучковыми, Милюковыми и прочими думскими словоблудами. Слишком глубоко зашло разложение нашей деревни, значительно усугубленное деятельностью господина Столыпина. Так что, господин полковник, как человек опытный, могу вам сказать, что на ближайшие лет тридцать или сорок единственный император, который у нас есть – это господин, ну или товарищ Сталин-Джугашвили. Других вариантов, способных сделать нашу бедную Россию великой и процветающей державой, сейчас просто нет.

Дело, задуманное вами в Яссах, просто неосуществимо, потому что нельзя сделать то, что неприемлемо большинством народа. Господа Краснов и Каледин что-то там пытаются изобразить на Дону. Но когда мы закончим с румынами, то придем и туда…

– Не верю! – взволнованно воскликнул Дроздовский. – Я не верю в то, что бывший бунтовщик, каторжник сможет сделать нашу Отчизну великой и могучей! Господа, да ведь просто быть такого не может! Красный император?! Да вы сами в это верите ли?!

– Сергей Леонидович, – мягко сказал Деникин, – вы, как лучше всех разбирающийся в технике наших потомков, пожалуйста, покажите полковнику Дроздовскому… Ну, скажем, Парад Победы после капитуляции Германии в войне, которую Россия выиграет под руководством товарища Сталина. Ее еще назовут Великой Отечественной. Пусть он посмотрит – как будет выглядеть Красная империя в зените своей славы.

– Да, Сергей Леонидович, – поддержал Деникина Михаил Романов, – покажите. Когда я вижу этот Парад, у меня мурашки бегут по коже. Триумф, сравнимый разве что с 1812 годом, когда от стен сожженной Москвы русские полки с боями прошагали до парижских бульваров.

Пока генерал Марков доставал из стального сейфа, привинченного к стенке штабного вагона, выданный генералам для работы ноутбук, генерал Деникин вполголоса разговаривал с полковником Дроздовским.

– Михаил Гордеевич, – сказал он, – вы ведь помните – как начиналась война с Японией? Главным фактором успеха армии и флота микадо было внезапное и вероломное, с нарушением всех правил ведения войны нападение на наш флот в Порт-Артуре и на крейсер «Варяг» в Чемульпо.

– Да, это так, Антон Иванович, – кивнул полковник Дроздовский, – но только какое это имеет отношение к обсуждаемому сейчас вопросу?

– Самое прямое, – сказал Деникин. – Если сравнить это даже с нынешними масштабами, то ущерб от нападения японцев был крайне незначителен. Но все равно та война для России закончилась унизительным поражением. Тем же должна была закончиться и нынешняя война с германцами и австрийцами. Должна, но все получилось наоборот… Если бы не господа Бережной с Ларионовым, то вместо почетного Рижского мира мы бы сейчас имели позорнейший Брестский. А также все условия для начала большой гражданской войны…

Генерал Деникин сделал паузу, а потом сказал:

– Так вот, Михаил Гордеевич, начало войны, которую наши потомки назовут Великой Отечественной, походило на тысячекратно умноженный Порт-Артур. Только роль японских миноносцев сыграли здесь сотни больших аэропланов-бомбовозов. Примерно семь миллионов германцев, румын, венгров, финнов, итальянцев внезапно напали на два с половиной миллиона русских солдат. Казалось бы, случилась катастрофа. Враг сумел дойти до Петрограда, Москвы, Царицына и Владикавказа. Но сила ТОГО государства была такова, что не появилось даже намеков на смуту и разброд, так хорошо знакомые нам как по 1905 году, так и по нынешним временам.

Собравшись с силами, большевики не только смогли остановить вражеское нашествие, но и, вышвырнув завоевателей с русской земли, сами дошли до Триеста, Вены, Праги и Берлина. И там, в поверженной столице Германии, на руинах Рейхстага они водрузили боевое знамя обычной стрелковой дивизии, которое позже назвали Знаменем Победы. И все это под руководством господина-товарища Сталина. На фоне нашего недавнего бардака пример вполне достойный для подражания.

Дроздовский молчал, мучительно переживая все услышанное. Но тут генерал Марков сказал:

– Готово, господа, смотрите… – И на экране появились первые кадры московского Парада Победы 24 июня 1945 года. Дальше все присутствующие смотрели фильм в полной тишине.

– Ну, вот и все, – сказал Михаил Романов, когда видео закончилось. – Михаил Гордеевич, так вы сделали выбор? Останетесь вы с нами или пойдете дальше на Дон?

– Я остаюсь, – сказал Дроздовский, до глубины души потрясенный зрелищем двигавшейся по Красной площади техники, марширующих солдат и офицеров. И особенно апофеоза этого парада – груды германских знамен, брошенных на гранитные сооружения, которого, как помнил Дроздовский, раньше на Красной площади не было.

– Разумеется, – сказал полковник, – лишь в том случае, если вы, Антон Иванович, и вы, Михаил Александрович, дадите честное слово, что в моем отряде не будет никаких солдатских комитетов…

– Михаил Гордеевич, – усмехнулся Деникин, – в Красной гвардии нет солдатских комитетов. Наши потомки, возможно, даже больше всех нас ненавидят тех, кто занимается словоблудием. В чем мог убедиться совсем недавно так «любимый» вами, господин полковник, Румчерод, который господа Бережной и Фрунзе велели разогнать к чертям собачьим. А тех, кто попытался оказать им сопротивление, частью расстреляли, часть посадили в каталажку. Такие вот дела, Михаил Гордеевич. Вы, случаем, передумали?

– Нет, не передумал, – ответил Дроздовский.

– Ну, вот и замечательно, – удовлетворенно кивнул генерал Деникин, – тогда, как говорили в старину, будем ставить вас и ваших людей на довольствие. Для отдельного батальона вы слишком велики, пусть ваш отряд станет первой офицерской бригадой. Поздравляю, Михаил Гордеевич, вы вступили сегодня, если так можно выразиться, в тайный «орден посвященных». Не каждый получит право на это!

10 декабря (27 ноября) 1917 года, вечер.

Екатеринославская губерния, Мелитопольский уезд, Село Молочанск.

Майор госбезопасности Османов Мехмед Ибрагимович

Красное солнце опускалось за горизонт. Пронизывающий ледяной ветер, несмотря на теплый бушлат, пробирал меня до самых костей. Не очень приятное время для того, чтобы двигаться верхами. Но мы предполагаем, а обстоятельства располагают. Кроме того, у Всевышнего во всем этом земном бардаке есть свои планы, в которые, как верили мои предки, вовлечена жизнь не только каждого человека, но даже насекомого или травинки.

Кони цокают копытами по заледеневшей дороге, которая в наше время станет трассой Т-0401. Покачиваются на рессорах тачанки, в которых ежатся от холода бравые хлопцы-пулеметчики.

Хотя большая часть нашего отряда перемещалась по железной дороге, маневренная группа примерно в пятьдесят сабель при двух тачанках следовала верхами параллельно железнодорожным путям. Время было неспокойное, мало ли что могло случиться в дороге, и иметь пару козырей в рукаве было никогда не вредно.

В состав маневренной группы входили три с половиной десятка казаков и пятнадцать хлопцев Нестора Махно. И те и другие друг друга, честно говоря, стоили. Кроме того, нас сопровождали две тачанки, одна казачья и одна махновская. Особенно колоритно смотрелась командная группа, состоящая из вашего покорного слуги, войскового старшины Филиппа Миронова, Нестора Махно, его друга и помощника, в будущем талантливого полевого командира Семена Каретника, контр-адмирала Пилкина и комиссара Анатолия Железнякова. Самый настоящий Ноев ковчег. Как говорится, каждой твари по паре. Обычно в пути мы предавались философским и образовательным беседам, но сегодня погода не располагала.

Контр-адмирал Пилкин, кстати, наотрез отказался ехать поездом. Он жадно впитывал впечатления от этого путешествия. Россия открывалась ему с совершенно неожиданной стороны. Профессиональный военный, он, как оказалось, не имел никакого понятия о жизни простого народа. Теперь же адмирал мог своими увидеть тех, кто своим трудом и потом платил за все те дорогие игрушки: броненосцы, линкоры и крейсера, которыми ему довелось командовать. И ему становилось ясно – почему у нас всего этого гораздо меньше, чем у тех же немцев и германцев.

Махно тоже перестал коситься на «золотопогонника», после того как я ему объяснил, что на море шанс выжить после гибели корабля у офицера значительно меньше, чем у рядового матроса. Ведь, как правило, в случае гибели боевого корабля вместе с ним гибнет и весь его экипаж. Причем часто командир разделяет судьбу тонущего корабля и до последнего остается на его мостике. А общей могилой всем им, офицерам и простым матросам, становится бездонное море.

Позади нас уже остались Большой Токмак и маленькое немецкое село Петерсгаген, которое, как я прочитал в своей записной книжке, потом станет Кутузовкой. Места эти сейчас густо заселены немецкими колонистами-меннонитами, прибывшими сюда еще в конце XVIII века по приглашению императрицы Екатерины Великой.

Немцы тут обжились и пустили корни. Зажиточные, если не сказать богатые, села-колонии, как правило, были похожи одна на другую. Все они имели одну общую, чисто выметенную и ухоженную улицу вдоль главной дороги. Большие дома в три-четыре окна с высокими двускатными крышами включали в себя жилые и хозяйственные помещения. Уютные садочки с ухоженными цветниками под окнами сейчас выглядели голыми. А со стороны хозяйственных построек росло множество фруктовых деревьев.

Особого материального расслоения среди колонистов заметно не было. Все встреченные нами немцы выглядели сыто и были одеты в добротную зимнюю одежду европейского покроя. Мужчины были тщательно выбриты, женщины носили не головные платки, а теплые меховые шапки, похожие на чепцы. Хозяйство немцы вели общинным способом, в значительной степени выравнивающим доходы, и даже столыпинская реформа была им не указ. Нищих здесь никогда не было, а если случалось кому из них впасть в нищету, то его родственники и соседи помогали ему, засевали своими семенами его поле, давали скотину и инвентарь.

Занимались немецкие колонисты в основном производством зерновых на продажу и на экспорт, выращивая значительную часть так называемого товарного зерна. Причем еврейские хлеботорговцы-перекупщики тут конкретно отдыхали, ибо немецкие колонисты имели свои сбытовые организации и к услугам на стороне не обращались. В этом, возможно, и крылась еще одна причина такой зажиточности, поскольку львиная доля торговой маржи не оседала в карманах жадных спекулянтов.

Особое внимание к жизни немецких колонистов, как человек, знающий толк в крестьянской жизни, проявил Нестор Махно. В районе Гуляйполя было тоже немало немецких поселений, но за время своей девятилетней отсидки в «Бутырках» Махно подзабыл реалии сельской жизни. Вернувшись же домой, он сразу был втянут в политику, и разобраться в том, что произошло в селе за время его вынужденного отсутствия, ему было трудно.

Махно заинтересовали способы хозяйствования, позволявшие достичь такой зажиточности. Было невооруженным глазом видно, как мозг этого неглупого человека разрывает когнитивный диссонанс. Ведь все, что он узнал от немецких коллег, вступило в прямое противоречие с теми доктринами анархизма, которые он усвоил от своих сокамерников в «Бутырках».

Правда, совсем уж «белыми и пушистыми» немцы-колонисты не были, ибо в значительной мере пользовались трудом наемных сельхозрабочих, сиречь батраков. Вот где была и бедность и нищета, болезни и безграмотность. Правда число таких рабочих все же было меньше числа работавших тут же немцев, а значит, они выполняли в производственном процессе не основную, а вспомогательную роль.

Сильно ударил по немецким колониям пятнадцатый год, когда в мировую войну вступила Турция, закрыв Черноморские проливы для русского хлебного экспорта. Хлебный рынок рухнул сразу, к тому же война начала раскручивать маховик инфляции, обесценивая реальные деньги. Царское правительство вело себя в финансовом вопросе крайне безалаберно. Стоит вспомнить, что за три года войны, которая в общем-то не ставила перед царской Россией вопрос – быть ей или не быть, цены на все промышленные и продовольственные товары выросли десятикратно, в то же время, как в ходе куда более тяжелой Великой Отечественной войны, разрушившей половину экономики Советского Союза, рубль обесценился всего лишь в четыре раза.

Видя падение ценности бумажных денег, немецкие колонии начали придерживать зерно, что вызвало кризис уже на внутреннем рынке. Добавило хаоса и введение царским правительством в 1915 году так называемой продразверстки. Да-да, продразверстка – это изобретение отнюдь не большевиков, а плод сумрачного гения царских чиновников. С хлебом после этого стало совсем туго, поскольку его стали откровенно прятать «до лучших времен».

Поскольку в мои обязанности было вменено не только наведение порядка и установление советской власти по ходу следования, но и информирование высшего политического руководства страны о положении дел на местах, то из Большого Токмака в Петроград ушла радиограмма следующего содержания:

Петроград, Таврический дворец, товарищу Сталину.

Копии товарищам Ульянову-Ленину и Тамбовцеву.

С целью нормализации сельского хозяйства, увеличения площади посевов зерновых и прекращения состояния хлебного голода рекомендуется как можно скорее провести отмену продразверстки, с заменой ее на фиксированный натуральный налог, налагаемый на одну пахотную десятину.

Одновременно необходимо ускорить работу по формированию закупочно-сбытовой сельской кооперации, через которую и вести всю работу с сельским населением, а также усилить нажим на хлебного спекулянта, вплоть до полного изъятия имеющихся у него запасов зерна. Именно хлебный спекулянт является главным врагом советской власти на селе, а не добропорядочный сельский труженик.

Товарищу Дзержинскому рекомендуется выявить всех родственников означенных спекулянтов с последующим их вычищением с «волчьим билетом» из всех советских, государственных и общественных учреждений.

Майор ГБ Османов М. Е.

Через пару часов эта радиограмма будет лежать на столе Сталина. А еще через несколько дней передовицу «Правды», в которой будет сообщено, что продразверстка отменена, а вместо нее установлен фиксированный хлебный налог, прочитают во всех концах России. И этим выбито оружие у господ-товарищей эсеров и их зарубежных хозяев. Им теперь будет трудно вести антисоветскую и антибольшевистскую агитацию. Ведь хлебный вопрос назрел и перезрел. Его нужно было решать как можно скорее, чтобы не упустить весеннюю посевную кампанию 1918 года.

О том, что было написано в отправленной мною в Петроград радиограмме, стало известно в отряде. Готовящиеся к выступлению из Токмака казачки тут же принялись обсуждать, где и что они будут пахать и сеять в своих родных станицах, а Владимир Константинович Пилкин, похлопывая себя по бокам руками в щегольских лайковых перчатках, небрежно поинтересовался, где это я успел набраться таких мудреных познаний в области экономики и земледелия.

Я ему ответил в том духе, что у нас в госбезопасности каких только познаний не наберешься. Вот один мой бывший сослуживец, полковник, на протяжении многих лет даже исполнял обязанности государя-императора, причем получалось это у него куда лучше, чем у полковника Николая Александровича Романова, и уж тем более, чем у болтунишки адвоката Керенского.

Нестор Иванович же просто сказал, что если большевики сделают то, о чем я ему сообщил, то селяне встанут за советскую власть горой. Системе планового государственного грабежа, когда всякая сволочь с мандатом может делать на селе что хочет, надо положить конец. У него в Гуляйполе таких выпроваживали далеко и надолго. При этих словах Семен Каретник криво улыбнулся, но что творится и творилось в других местах, особенно при Временном правительстве, он тоже слышал. Кстати, нас самих частенько принимали за такой вот отряд, приехавший «изымать излишки», и переставали смотреть на нас волком лишь тогда, когда убеждались, что мы совсем не те, за кого они нас приняли.

Короче, еще полчаса такого неспешного конного пути, а там, на стации Полугород, являющейся частью Молочанска, уже стоит наш отрядный поезд, где нас поджидает сытный ужин и сон в теплом вагоне. А завтра с утра все сначала – неспешное движение в Крым, ибо тот, кто торопится, порой рискует и вовсе не добраться до места назначения.

11 декабря (28 ноября) 1917 года, утро.

Швеция, Стокгольм, Васапаркен.

Полковник СВР Антонова Нина Викторовна

И вот, через два месяца после нашей эскапады со спасением гросс-адмирала Тирпица, я снова оказалась в Стокгольме. Сижу на кухне маленькой конспиративной квартирки в центре шведской столицы и пью чай с плюшками. Теми самыми знаменитыми плюшками, которые так любил Карлсон из еще не написанной детской сказки. И тут я вспомнила, что родительнице Малыша, Карлсона, Пеппи Длинный Чулок, сыщика Калле Блюмквиста и многих других сейчас только-только исполнилось десять лет, и она пока ничуть не старше большинства своих будущих читателей…

– О чем задумались, Нина Викторовна? – спросил меня сидящий напротив каперанг Владимир Арсеньевич Сташевский, русский военно-морской атташе в Швеции, с которым мы в прошлый раз и организовывали все наши скачки со стрельбой по Стокгольму.

– Да так, вспомнилось, – ответила я. – Живет сейчас в Швеции, недалеко от Кальмара, девочка десяти лет от роду, по имени Астрид. Сейчас ее фамилия Эрикссон, но мир узнает ее как Астрид Линдгрен, по фамилии ее мужа. Талантливая и знаменитая детская писательница, можно сказать, что в свое время я выросла на ее книжках. Вот я и думаю, что бы такого особенного могла бы я сделать для этого ребенка, чтобы ее писательский талант пробудился не во второй половине жизни, а сразу. Ведь многие девочки любят сочинять разные истории, но только единицы потом становятся знаменитыми на весь мир.

– Тяжело, наверное, вам, Нина Викторовна, – с сочувствием сказал Сташевский, – почти сто лет отделяет вас от родного дома. Столько никто не сможет прожить.

– А-а, ерунда, Владимир Арсеньевич, – сказала я, допивая чай. – Ведь здешняя Россия – это тоже наш дом. Он не прибран, замусорен и обветшал. Но он НАШ. Господа Гучковы с Керенскими изрядно ее загадили. Но не беда, мы, большевики, не из белоручек. Перетравим клопов и тараканов, засучим рукава, возьмем в руки швабру и тряпку, и лет через пятнадцать вы нашу Россию не узнаете.

– Вы все-таки решились быть в команде господина Сталина? – осторожно спросил меня Сташевский. – Не слишком ли это рискованно? Здесь о большевиках все больше пишут всякие гадости. Я, конечно, давно уже не был дома, но все как-то боязно. Да и работа засосала – никак не могу от нее оторваться.

– Ерунда! – по возможности авторитетно сказала я. – Надо бы вам и в самом деле дней на десять съездить в Петроград и прослушать там, у Александра Васильевича Тамбовцева, курс лекций по теме информационной войны. При его Информационном телеграфном агентстве России организованы своего рода курсы повышения квалификации для офицеров Генштаба, членов большевистского ЦК и наркомов. Пускают туда и вольнослушателей. Говорят, что сие мероприятие инкогнито посещает сам бывший государь-император, потерявший трон как раз после поражения на полях информационных битв. Ложь – это такое же орудие капиталистов, как и деньги. Недаром же наши купцы любили повторять: «Не обманешь – не продашь».

– Наверное, вы правы, – покачал головой Владимир Арсеньевич, – но все же в последнее время у меня как-то нет уверенности в собственном будущем…

– Какая уверенность вам нужна? – спросила я, отодвигая от себя чашку, в знак того, что больше не хочу чая.

– Такая же, как и у всех разведчиков, – ответил каперанг Сташевский, – я понимаю все опасности моей службы и не прошу чего-то невозможного. Но я хочу знать, что моя служба, мой риск и прочие возможные неприятности все еще нужны моей стране и ее народу. Ходили слухи, что армию в России распускают, а воинские звания отменяют. И будет теперь вместо армии один сплошной вооруженный народ.

– Владимир Арсеньевич, – вздохнула я, – вы немного отстали от жизни. Люди, вынашивавшие подобные планы, давно мертвы. В условиях окружающих Россию опасностей иноземного вторжения, ни армию, ни флот никто отменять не будет. Более того, принято решение о возрождении Генерального штаба и превращение его в единый центр планирования всей военной деятельности. Выше Генштаба в военном деле будет только главком, а более никого. Генеральному штабу должен подчиняться и флот, ибо нельзя допустить ситуацию, когда правая рука не ведает того, что делает левая.

Вашу родную военно-морскую разведку тоже не ликвидируют, а передают в Главное разведывательное управление при Генштабе на правах управления. Так что служить вам и служить, господин капитан первого ранга до тех пор, пока сил хватит. Кстати, и в наше время вы продолжите работать на разведывательное управление Штаба Красной Армии, под оперативным псевдонимом «Адмирал». Так что в звании вас даже повысят.

Сташевский засмеялся и налил себе еще чая.

А я продолжила:

– Вот выполним с вами полученное задание, и обязательно съездите на недельку в Питер. Так сказать, для поправки душевного равновесия. Сами увидите, что при руководстве товарища Сталина медведи по улицам Северной Пальмиры не ходят.

– Хорошо, Нина Викторовна, – улыбнулся каперанг Сташевский, – я обязательно воспользуюсь вашим советом. А теперь давайте воспользуемся вашим советом и еще раз обсудим наши дела.

– Извините, Владимир Арсеньевич, – ответила я, – чтобы мне не повторять одно и то же дважды, о делах мы поговорим, когда подойдет наш долгожданный коллега. А пока продолжим чаепитие? Уж больно плюшки вкусные…

– Наверное, вы правы, Нина Викторовна, – ответил мой визави, после чего подвинул поближе ко мне блюдо с плюшками и налил мне душистого чая…

Три звонка в дверь – два длинных и один короткий – прозвучали для нас как сигнал боевой тревоги. Каперанг Сташевский пошел открывать, я же на всякий случай вытащила из сумочки ПСМ.

Но мои опасения были напрасными – в квартиру пришел именно тот, кого ждали. Он был один, что подтвердила сидящая в кафе напротив группа прикрытия. После того как мы тут пару месяцев назад устроили пальбу с дюжиной покойников, приходилось опасаться не только агентов британского Ми-6 или Второго бюро французского Генштаба, но и местной стокгольмской полиции.

Когда процедура опознания гостя была закончена, каперанг Сташевский сказал мне:

– Уважаемая Нина Викторовна, разрешите представить вам генерал-майора и графа Алексея Алексеевича Игнатьева, нашего военного агента во Франции…

– Очень приятно, – сказала я, успев спрятать ПСМ обратно в сумочку.

– Алексей Алексеевич, – сказал Сташевский, – позвольте представить вам полковника Службы внешней разведки, Антонову Нину Викторовну. Прибыла к нам оттуда, – каперанг потыкал большим пальцем куда-то вверх.

Граф Игнатьев по-гвардейски галантно, в полупоклоне поцеловал мне ручку.

– Наслышан, наслышан, – сказал он, – и весьма польщен знакомством со столь таинственной и одновременно знаменитой личностью. Рижский договор господина Сталина с германцами был подписан не без вашей помощи?

– Отчасти, – уклончиво сказала я. – Хотя, конечно, основные действующие лица в той драме были полковник Бережной и генерал Бонч-Бруевич. Именно они под Ригой посеяли, а потом уже товарищи Чичерин и Сталин собрали урожай. Ну, а мы с господином Сташевским лишь были своего рода массовкой. Потерпев два сокрушительных поражения подряд, германцы стали более чем сговорчивы. Тем более что мир с нами прорвал продовольственную блокаду Антанты. Но это дело прошлое. А мы хотели бы поговорить с вами о делах настоящих.

– Действительно, – сказал каперанг Сташевский, – Алексей Алексеевич, Нина Викторовна, давайте пройдем в комнату и там продолжим нашу беседу. У Нины Викторовны к нам есть еще одно, очень важное дело. Правда, пока я еще сам не знаю, какое именно…

– Как вам будет угодно, – сказал граф Игнатьев, неожиданно став серьезным, – я готов оказать любую посильную помощь.

– А дело вот какое, господа, – сказала я, когда мы расселись вокруг небольшого круглого стола, – на конец декабря сего года командование вооруженных сил Советской России запланировало прорыв кораблей Балтийского флота из Балтики в новую базу на Севере, в порт Мурманск. Сделать это необходимо из-за угрозы повторного визита британского флота, от которого дислоцированные там морские силы флотилии Северного Ледовитого океана уже не смогут отбиться. Операция согласована с германским правительством, так как корабли планируется провести через Кильский канал.

От вас, господа, требуется подготовить для этого маневра операцию по обеспечению перехода углем. Необходимо на подставных лиц зафрахтовать несколько крупных пароходов-угольщиков с таким расчетом, чтобы они, загрузившись углем на Шпицбергене, направились на юг, навстречу нашей эскадре вдоль норвежского побережья. Делается это из-за того, что вся внешняя торговля Норвегии контролируется британцами, а они после Рижского мира ни за что не дадут совершить нам эту сделку легально. Само собой разумеется, что ни самим норвежским кораблям, ни их командам ничего не угрожает. Наши моряки просто перегрузят уголь в свои угольные ямы и отпустят их на все четыре стороны.

– Э-э-э, Нина Викторовна, – сказал мне несколько удивленный каперанг Сташевский, – так у всех наших новых кораблей на экономическом ходу дальность плавания превышает расстояние от Киля до Мурманска.

– Это лишь в том случае, – ответила я, – если наши корабли пополнят запас угля в Киле. А потом пойдут через Северное и Норвежское моря экономным ходом. Британцы, получив сведения о прохождении нашей эскадры Кильским каналом, кстати, тоже так подумают. И, исходя из этого, они будут планировать свою операцию по перехвату нашего отряда.

– Разве Советская Россия воюет с Британской империей? – с деланым безразличием спросил граф Игнатьев.

– Официально нет, Алексей Алексеевич, – ответила я, – это Британская империя не признала переход власти к правительству Сталина, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Есть такое понятие, как «необъявленная война». В XX веке такое явление будет достаточно частым явлением. Единственное, что сейчас сдерживает Туманный Альбион от прямого столкновения с нами, так это Германия, резко улучшившая свои позиции после Рижского мира. Войны немцам ни в коем случае не выиграть, но вот шанс свести ее вничью у них теперь появился.

Господа офицеры переглянулись.

– Все понятно, Нина Викторовна, – сказал граф Игнатьев, – мы постараемся сделать все возможное, чтобы выполнить задание. Где и когда должна состояться встреча эскадры с угольщиками?

– Севернее Тронхейма, – сказала я, – в ночь с тридцать первого декабря на первое января. Естественно, принятого в Европе григорианского стиля. Точка примерно с координатами пять градусов восточной долготы и шестьдесят пять градусов северной широты.

– Времени вы нам даете не так уж и много, – озабоченно сказал граф Игнатьев, – но мы с Владимиром Арсеньевичем используем все наши связи в коммерческих кругах Норвегии и Швеции, чтобы не подвести наших моряков и обеспечить их углем. Для нас – это дело чести.

12 декабря (29 ноября) 1917 года, позднее утро.

Екатеринославская губерния, город Мелитополь

Ясным морозным декабрьским утром со стороны Новобогдановки на станцию Мелитополь – Пассажирская Екатерининской железной дороги прибыл странный поезд. Мощный паровоз толкал перед собою открытую платформу, на которой за баррикадой из мешков с песком находился пулемет «максим». На следующей платформе, прицепленной позади паровоза, стоял огромный броневик с небольшой приплюснутой башенкой наверху, из которой торчал ствол пулемета калибром не менее полудюйма. С боков до самых осей всех своих восьми гигантских колес броневик был прикрыт железнодорожными шпалами. В эшелоне было еще четыре классных вагона, на первом из которых большими красными буквами было написано «Красная гвардия всех сильней!». Следом за ними шли теплушки, и завершали поезд еще одна платформа с таким же броневиком и контрольная платформа с мешками с песком и пулеметами. Шпалы и рельсы, сложенные на контрольных платформах, служили одновременно и защитой от пуль, и материалом для ремонта на случай повреждения путей.

Почти сразу же после остановки состава на перроне вокзала выставили оцепление из солдат, одетых в серые с белыми пятнами теплые бушлаты. Казаки с красными звездочками на фуражках начали выводить из теплушек и седлать своих коней. Вскоре во все стороны от станции были выдвинуты разъезды, которые, впрочем, пока не пытались проникнуть в центр города.

Отцепившийся от состава паровоз отправился на колонку, заправляться водой. Запахло переменами, новой властью и чем-то вообще непонятным. Горожане, за некоторым исключением, наученные горьким опытом революционных перемен, притихли за стенами своих домов.

Чуть позже, когда солнце уже приблизилось к полудню, со стороны Кизияра по дороге на Новобогдановку в город въехала группа вооруженных всадников при двух тачанках, на которых были установлены пулеметы. Часть вновь прибывших всадников состояла из казаков с такими же красными звездочками на фуражках, как и у тех, которые приехали на поезде. Другие же выглядели непонятно. Вроде одеты не по-военному, но все при оружии. Молодые хлопцы щеголяли ладными черными офицерскими бекешами и мохнатыми бараньими папахами. Впереди этого отряда рысила группа всадников, по поведению которых легко можно было бы понять – едет начальство.

Перекинувшись парой слов с выставленным у въезда в город казачьим разъездом, конная группа направилась в сторону Воронцовской улицы, где на центральной площади, у здания городской управы, прямо под окнами кабинета градоначальника господина Панкеева раскинули свои лотки уличные торговки и шумел жиденький митинг.

Цокали подкованные копыта лошадей, позвякивала конская сбруя и амуниция на кавалеристах, лязгали окованные железом колеса тачанок. Всадники с высоты своих коней поглядывали на жавшихся к стенам домов прохожих, подмигивая местным красавицам, которые нет-нет да и бросали кокетливые взгляды на лихих кавалеристов. Кем были эти пришельцы и каким ветром их занесло в Мелитополь – никто из жителей города не знал. А оттого всем было боязно – какое-никакое начальство у них уже было, и от новой власти – а то, что эти люди приехали, чтобы установить свою, как здесь говорили – «владу», уже никто не сомневался.

На углу улиц Мариинской и Воронцовской майор Османов жестом остановил свой маленький отряд и, приподнявшись на стременах, прислушался. Впереди раздавались резкие, каркающие фразы и смутный гул множества голосов – похоже, что слушавшие оратора то ли соглашались с ним, то ли – наоборот, высказывали свое неодобрение.

По информации, полученной от казачьего разъезда, майор Османов понял, что на площади у городской управы митинговали местные большевики и сторонники «Незалежной Украины», которые после разгрома Красной гвардией Центральной Рады и советизации Одессы разбрелись по небольшим городкам, где пытались вызвать к себе сочувствие, изображая страдальцев за народ, обиженных «клятыми большевиками». Впрочем, все попытки реанимировать дохлый выкидыш «украинской государственности» были тщетными. Селяне, хотя и думали медленно, но все выгоды и убытки от посулов агитаторов за «незалэжность» просчитывали на удивление быстро и бороться за что-то эфемерное, не обещающее им ничего материального, не спешили.

– Нестор Иванович, – майор Османов взял за рукав Махно, – давай спешимся и тихонечко подойдем к этому говоруну, послушаем, о чем он там витийствует.

– Хорошо, товарищ Османов, – кивнул Махно, – я только шепну своим хлопцам, чтоб они были начеку, и если что, выручили бы нас.

Переговорив о чем-то с Семеном Каретником, Махно слез с коня, передал поводья подскочившему к своему атаману молодому парню и вместе с майором пошел на площадь, где соловьем заливался оратор.

Мужчина лет тридцати пяти, среднего роста, плотный, одетый в черное суконное пальто и фуражку, которую обычно носили чиновники средней руки, размахивая руками, обрушивал на селян и местных обывателей фразы, удивительно похожие на те, которые Османову пришлось в начале 2000-х годов услышать во время служебной командировки на Западную Украину.

– Украинский народ создан из той глины, из какой Господь создает избранные народы… – вещал оратор. – Мы можем жить вольно и богато, но клятые жиды, поляки и москали мешают нашей нации стать великой. Всех врагов – на ножи! Не надо бояться крови – черная кровь наших врагов польет дерево нашей свободы, и оно даст обильные плоды, которыми будет владеть только наша нация.

– А как же русские? – попытался возразить оратору человек средних лет, по внешнему виду мастеровой. – Ведь они же наши братья по классу.

– Если ты настоящий украинец, – грозно сказал человек в черном пальто, – то у тебя не должно быть братьев среди москалей. Запомни раз и навсегда – нашим врагом был не просто режим – царский или большевистский. Наш главный враг – вся московская нация.

«Ба, так это ж сам пан Дмитрий Донцов, – подумал про себя Османов, – главный идеолог укронацизма. Он был духовным наставником Степана Бандеры и создал “интегральный национализм”, который до сих пор дает обильные ядовитые всходы на Украине».

А Донцов продолжал грозить кулаком «клятым москалям и жидам», которые тайно захватили власть в Петрограде и теперь «желают превратить в холопов и быдло всю великую украинскую нацию».

– Товарищ Османов, – прошептал в ухо майору с трудом сдерживающий свое негодование Махно, – так что ж такое говорит эта сволочь?! Да он хуже царского жандарма! Ведь он натравливает друг на друга украинских и русских селян! Мехмед Ибрагимович, да я этого гада сейчас шлепну своей собственной рукой!

И Махно зашарил рукой у пояса, пытаясь достать из кобуры свой наган.

– Подожди, Нестор Иванович, не спеши, – шепнул ему майор, – убить этого, как ты говоришь, гада проще пареной репы. А нам надо еще узнать – откуда он тут взялся, кто его послал и что он еще должен сделать для того, чтобы натравить на власть рабочих и крестьян несознательных граждан, поддавшихся на его агитацию. Да к тому же этот мерзавец может быть не один. Наверняка он здесь с вооруженной охраной – уж больно уверенно он себя ведет. А зачем нам пальба и возможные жертвы. Надо навалиться на них всем скопом, чтобы ни один из сообщников этого говоруна не сбежал. И главное – он нам нужен живым. Пока живым, а там поглядим…

Махно скривился, словно разжевав ломтик лимона, выслушал Османова, но возражать ему не стал. Так же тихонечко, как пришли, они отступили к терпеливо ожидающему их отряду.

– Нестор Иванович, – сказал ему майор, когда они снова уселись в седла, – ты мне пару часов назад говорил, что у тебя есть хлопцы, которые хорошо знают город?

– Есть, как не быть, – все еще хмурясь, ответил Махно, покосившись на Семена Каретника.

Османов на минуту задумался.

– Тогда, Нестор Иванович, – сказал он, – вот тебе боевая задача. Возьми своих людей и сворачивай налево. Тут не может не быть параллельной улицы, которая не вела бы к задней части площади. Мы тут с товарищем Мироновым немного подождем, а потом не спеша тронемся вперед. Надо напасть на этих мерзавцев с двух сторон так, чтоб никто из них не сбежал.

И помните – никакой стрельбы и махания шашкой. Тут много людей случайных, тех, кто просто пришел на площадь, чтобы купить поесть, а заодно послушать – что сейчас творится на белом свете. Можно, конечно, пойти к местным товарищам, только, Нестор Иванович, большевики местные не вызывают у меня доверия, коль они позволяют в центре города выступать вот таким подстрекателям. Потом мы с местной властью познакомимся поближе, и уже по результатам этого знакомства примем решение – оставаться им и дальше властью в Мелитополе, или прогнать их прочь, к едрене фене.

– Сделаем, Мехмед Ибрагимович, – коротко кивнул Махно и, повернув налево коня, махнул рукой своим хлопцам.

Следом за Махно по улице поскакал Семен Каретник и весь небольшой отряд гуляйпольцев. Надо сказать, что Махно и его хлопцы сильно недолюбливали националистов, которые приезжали из Киева и учили селян уму-разуму. Они обещали устроить всем рай на земле, при условии, если «незалэжной» не помешают это сделать «кляты москали». Ну, а после того, как они прочитали в газетах, которые привез с собой майор Османов, о том, что «радовцы» совсем не против снова посадить им на шею помещиков и ликвидировать Советы, Махно и его сорвиголовы возненавидели «самостийников» больше, чем царских жандармов. Питерское телеграфное агентство ИТАР зря свой хлеб не ело и широко растиражировало планы украинских националистов по возврату помещичьего землевладения, а также намерения бывших союзников по Антанте разделить Россию на полуколонии.

– Мехмед Ибрагимович, – адмирал Пилкин повернулся к Османову, – скажите, а что вы сейчас собираетесь сделать?

– Владимир Константинович, – ответил Османов, – вы же знаете, что, помимо всего прочего, в наши обязанности входит зачистка территории России от разной националистической сволочи. Лозунг единой и неделимой России, который принимают на ура и большевики и монархисты, он ведь требует и практического наполнения. Сами собой эти «самостийники» никуда не исчезнут.

Но для начала нужно будет разобраться, кто тут такой умный, который все никак не может успокоиться после разгона петлюровского балагана. Да и с местными большевиками тоже стоит всерьез поговорить – как дошли они до жизни такой. У них тут прямо в центре города малороссов натравливают на русских, а они и ухом не ведут. Что это – глупость или измена?

При последних словах майора Османова комиссар Анатолий Железняков слегка поморщился, но возражать не стал. Действительно, на их долгом пути после выступления из Киева попадались такие, с позволения сказать, товарищи, что трудно было даже понять – от кого больше вреда – от таких услужливых дураков или откровенной контры.

Адмирал Пилкин хотел еще что-то сказать, но тут войсковой старшина Филипп Миронов посмотрел на майора Османова и коротко сказал:

– Пора, Мехмед Ибрагимович!

Османов кивнул, и войсковой старшина, подняв руку, скомандовал:

– Казаки, вперед, рысью марш-марш!

Хлопцы Махно и казаки Миронова почти одновременно появились на противоположных концах центральной площади Мелитополя, превратив ее в мышеловку. Конные отжали в сторону зевак и активных участников митинга прямо к стене городской управы. Кто-то возмущенно закричал, где-то пронзительно заверещала испуганная дамочка. Толпа, быстро придя в себя, стала дружно напирать на жиденькую цепь конных.

Майор Османов поднял вверх руку и громким командным голосом произнес:

– Граждане митингующие, сохраняйте спокойствие и порядок. Мы бойцы Красной гвардии. Попрошу всех присутствующих оставаться на своих местах. Обещаю, что после проверки все случайные свидетели будут немедленно отпущены домой.

Толпа несколько успокоилась. Через оцепление к Османову протолкался молодой человек, одетый в солдатскую шинель с красным бантом на груди и студенческую фуражку.

– Товарищи, – сказал он, – я Пахомов Николай Иванович, председатель Мелитопольского комитета РСДРП.

– А к какой фракции вы принадлежите, товарищ Пахомов? – спросил Османов, ловко спрыгнув с коня. – Похоже, что вы, Николай Иванович, все еще так и не определились, к кому примкнуть – к большевиками или меньшевиками?

Пахомов побледнел и судорожно сглотнул слюну. Пока он думал, как ответить на заданный ему вопрос, к ним тихо подошли спешившиеся Анатолий Железняков, Нестор Махно и Семен Каретник.

– Товарищи… – наконец собрался с мыслями Пахомов, – вы не подумайте чего – конечно же я за большевиков, можете не сомневаться.

– Ладно, товарищ Пахомов, этот вопрос мы обсудим позднее, – сказал Османов, доставая подписанный Сталиным мандат. – Пока же я представлюсь: Османов Мехмед Ибрагимович, полномочный представитель Совнаркома. Вот мои документы. Как видите, они подписаны лично председателем Совнаркома товарищем Сталиным.

– А вот наш комиссар, – он кивнул на Железнякова, – он тоже бывший, хотя и анархист. С вами, собственно, разговор будет позже. Вы подумайте пока – как вы будете объяснять такой вот нонсенс – в центре города народ агитирует националист, призывающий к отделению от Советской России части ее территории, а большевик, олицетворяющий правящую в стране партию, стоит, все это слушает и молчит как рыба. Ладно, это все потом, а пока помогите нам разобраться – кто есть кто на этой площади. Вы ведь знакомы с теми, кто здесь находится. Кто из них местный, а кто пришлый?

– Я все понял, товарищ Османов, – немного приободрившись, ответил Пахомов и тут же, не удержавшись, спросил: – А вы будете устанавливать у нас советскую власть?

– Я же сказал – об этом позже, – ответил Османов, – а сейчас подойдите к нашим людям и помогите им отсортировать задержанных.

Минут через пятнадцать на центральной площади у стены городской управы остались только четверо, остальной народ, включая торговок с лотками, перебрался на противоположную сторону площади и боязливо наблюдал оттуда за происходящим. Как говорится – охота пуще неволи.

Трое из задержанных были обычными городскими недоумками, у которых в голове всего два желания – выпить горилки и задрать юбку какой-нибудь девице. А вот четвертый – тот, который совсем недавно витийствовал на площади, был не похож на своих товарищей. Это был мужчина интеллигентного вида с крупным носом, сардонической складкой у рта и злобными глазами под нависающими бровями.

– Это, – сказал Османову уже освоившийся и почувствовавший себя какой-никакой, а властью Пахомов, указывая на носатого, – Дмитрий Донцов, наш главный самостийщик, сын местного купца-богатея, правда, ныне уже покойного. Появился он тут недавно и сразу же начал мутить воду.

– Интересно, – тихо сказал Османов. Потом, повернувшись к Махно, сказал: – Нестор Иванович, ты у нас тут советская власть. И хотя это не ваш уезд, но власть все же в Мелитополе тоже народная, и ты ее должен защищать вот от таких пакостников. Я попрошу, чтобы твои хлопцы побеседовали с этим вот господином, – Османов указал на Донцова, – и разузнали – откуда он тут взялся, и что ему велели делать его хозяева. Да, и пусть его приведут сюда – хочу на него посмотреть поближе. Любопытный экземпляр националиста, скажу я вам…

Минуту спустя двое хлопцев подтащили к Османову извивающегося Донцова. Одна рука у него висела плетью после удара нагайкой. Второй он поглаживал поврежденное плечо и тихо поскуливал.

– Вот, нашли у него, пытался достать из кармана… – сказал один из махновцев, протянув на ладони Османову маленький карманный пистолет.

– «Штейр-пайпер» образца 1909 года, под патрон браунинга, – определил майор, взглянув на знак фирмы на рукоятке пистолета, – дамская игрушка. Оставь его себе, хлопец, дивчине своей подаришь, для нее он будет в самый раз.

Махновцы и казаки дружно заржали. По их понятиям, мужчина, таскающий при себе подобную дамскую короткоствольную пукалку, не заслуживал к себе уважения.

– Так-так, – сказал Османов, глядя в перекошенное от боли и злобы лицо Донцова, – вот где пришлось встретиться. Я-то думал, что вы еще во Львове. А вы, оказывается, подались от австрияков до дому до хаты. И почему это вдруг вас потянуло на перемену мест. Расскажите, пан Донцов, не стесняйтесь – здесь все свои.

– Ничего я тебе не скажу, большевистская сволочь, – яростно крикнул Донцов. Он попытался было вырваться из рук махновца, но тот был начеку и, рванув за шиворот, осадил не в меру ретивого националиста.

– Жаль, – сказал Османов, – только теперь, вместо вежливого следователя, вроде меня, вам, пан Донцов, придется побеседовать с очень невежливым следователем.

Майор посмотрел на Каретника:

– Семен Никитич, вы не могли бы найти подходящее место, товарищ Пахомов вам в этом поможет, и там задушевно побеседовать с паном Донцовым? Надо узнать у него – зачем он приехал сюда из Львова, и какое задание он получил от тех, кто его сюда послал. Ну как, сумеете? – Османов вопросительно посмотрел на Каретника.

– Ага, сумеем, товарищ Османов, – прищурившись, сказал Каретник, обходя по кругу Донцова. – Давай веди, товарищ Похомов, показывай – где тут можно без помех поговорить по душам с этим гадом?

Донцов, который понял, что теперь за него возьмутся настоящие заплечных дел мастера, побледнел и на подгибающихся ногах зашагал в сторону входа в городскую управу.

– А что с остальными делать будем? – поинтересовался Махно, посмотрев на трех помощников Донцова, испуганно притихших у стены. – Вот, посмотри, товарищ Османов, что у них мои хлопцы нашли.

И Махно показал на валявшиеся на старом мешке из-под овса обрез трехлинейки, два ножа и пистолет «Браунинг № 2».

– Вот еще что у них было в карманах, – Махно протянул Османову картуз одного из парней. В нем лежали два золотых крестика, золотые женские сережки с красными камушками, золотые часы с двойной крышкой и пачка мятых царских денег и «керенок».

Османов взял часы и прочитал надпись на крышке.

«Ого, – подумал майор, – часики-то эти явно “с чужого плеча”. Судя по надписи, они были подарены титулярному советнику Сомову Викентию Сергеевичу его сослуживцами в день сорокалетия».

– Нестор Иванович, – сказал Османов, – похоже, что эти орлы помогают пану Донцову не только словом, но и делом, не забывая при этом и себя. Дело пахнет уголовщиной…

Османов на минуту задумался, потом махнул рукой в сторону кучкующегося поодаль народа:

– Знаешь что, товарищ Махно, возьми-ка своих хлопцев, этих бандюг и расспроси местных об их похождениях. Если что, вспомни декрет товарища Сталина о бандитах и погромщиках. Вопросы будут?

– Нет, товарищ Османов, все понятно, – сказал Махно. Он подошел к обмершим от испуга парням и, зло ухмыльнувшись, сказал, помахивая нагайкой: – Айда за нами, душегубы. Будем народ о ваших «подвигах» расспрашивать…

Пока Махно занимался проведением следственных действий и очными ставками, Каретник беседовал «о любви и дружбе» с духовным предтечей бандеровцев. Похоже, что они быстро нашли общий язык. Донцов понял, что с ним здесь не будут церемониться, и «поплыл».

Минут через двадцать двери городской управы распахнулись, и на площадь вышли улыбающийся помощник Махно и Донцов, внешне не поврежденный телесно. Ну, если не считать наливающегося синяка под глазом и чуть прихрамывающей походки.

– Так что, товарищ Османов, – сказал Каретник, небрежно помахивая плеткой, – пан Донцов понял свою неправоту, и готов ответить на все вопросы, которые вы ему зададите. Если он что-то и забудет, то можно будет снова вернуться и продолжить наш с ним разговор.

Услышав последние слова Каретника, Донцов вздрогнул, непроизвольно поднес ладонь к глазу, который уже совершенно заплыл, и быстро-быстро закивал головой, подтверждая, что да, он, действительно, готов к откровенному разговору.

Из последующего за этим допроса Османов выяснил, что пан Донцов под чужим именем перешел бывшую линию фронта на юго-западе почти сразу же после того, как Австро-Венгрия после заключения Рижского мира под давлением Германии прекратила боевые действия. Вскоре начались переговоры между австрийской и советской делегациями о заключении мирного договора. По одной из договоренностей Австро-Венгрия обязалась прекратить на своей территории деятельность всех организаций антирусской направленности.

Оставаться во Львове Донцову уже не имело смысла. Доброжелатели из местной контрразведки сообщили ему, что его личностью уже заинтересовались в Вене, дабы интернировать творца теории «интегрального национализма» как нежелательного иностранца. Ему ничего не оставалось, как убраться со Львова подобру-поздорову. Он оправился в Киев, чтобы там вместе со своими единомышленниками продолжить борьбу против России, которая, словно взбесившийся паровоз, рвалась, по его словам, к мировому господству.

Но едва Донцов успел добраться до Житомира, как в Киеве и Виннице отряды Красной гвардии разоружили части, подчинявшиеся Центральной Раде. Петлюра и Винниченко угодили за решетку, а Скоропадский отдал приказ подчиненным ему воинским частям разоружиться.

Казалось, рухнуло дело всей его жизни. Старые хозяева готовы были отдать его на растерзание москалям. Но Донцов, после нескольких дней, проведенных в прострации и упадке духа, подсуетился и нашел новых хозяев. Знакомый еще по работе в «Союзе по освобождению Украины» националист направил его во французскую военную миссию, курирующую формирование Чехословацкого корпуса. Французы подобрали и обогрели Донцова, дали ему денег и, пообещав в дальнейшем постоянную материальную поддержку, посоветовали ему отправиться на юг, в родные места, где начать подготовку к восстанию против советской власти под лозунгами «Прочь от Москвы!» и «Украина понад усе!».

Прибыв в Мелитополь, Донцов начал собирать банду недоумков, которые были готовы убивать и грабить под любыми лозунгами, лишь бы не нести за это никакой ответственности. Но тут прибыл со своей командой майор Османов и прикрыл эту лавочку на корню.

– В общем, мне все ясно, товарищи, – сказал Османов, когда Донцов, как Шахерезада, прекратил дозволенные речи. – Не с австрийцами и с немцами, так с французами и британцами. С кем угодно, лишь бы против москалей. Болезнь неизлечимая. Следовательно…

– Нестор Иванович, – Османов обратился к подошедшему к нему Махно, – как у вас в селе поступают с лошадью, заболевшей сапом?

– Пристреливают ее, Мехмед Ибрагимович, чтобы она не заражала других лошадей, – ответил Махно. – Сап ведь такая зараза, что его ничем не вылечишь.

– А скажи мне, – спросил Османов, – можно ли болезнь, которой болен пан Донцов, сравнить с сапом?

– Можно, – зловеще ухмыльнулся Махно. – Это же где такое видано – призывать убивать таких же, как и они, людей лишь за то, что они не украинцы. Я все понял, товарищ Османов. – И Махно расстегнул кобуру своего нагана.

Побледневший как полотно Донцов зашатался и медленно стал сползать по стенке на землю.

– Да, Мехмед Ибрагимович, – сказал Махно, – мы тут разузнали – откуда у тех байстрюков часы, деньги и сережки с крестиками. Люди сказали, что это все принадлежало семейству одного городского чиновника. Три дня назад он с женой и дочерью отправился на бричке в Новобогдановку. Там у него старая мать живет. Старушка приболела и попросила сына приехать к ней, навестить. Уехали они туда, но так до места и не доехали. А вчера нашли люди бричку без лошадей и три трупа. Викентия Сергеевича застрелили, а его жену и дочку сначала снасильничали, а потом зарезали. Похоже, что это дело рук вот этих впоганцев. – И Махно с ненавистью посмотрел на притихших бандитов.

Под его взглядом они обмякли, а потом, не сговариваясь, дружно бухнулись на колени.

– Люди добрые, помилосердствуйте! По глупости мы это сделали, спьяну! – завопили они. – Нам вот этот сказал, – душегубы стали тыкать пальцами в сторону Донцова, – дескать, убьете москаля – сделаете доброе дело! Он во всем виноват, подлюка!

– В общем, Нестор Иванович, – сказал Османов, – вот тебе эти убийцы и насильники, делай с ними все, что хочешь.

Махно со своими хлопцами поставил всех четверых бандитов у стены одного из амбаров на городской площади, потом выступил перед собравшейся толпой, рассказав им о том, что они выполняют декрет председателя Совета народных комиссаров товарища Сталина, в котором говорится, что задержанные с поличным грабители, насильники и убийцы подлежат расстрелу на месте. Эти слова толпа мелитопольцев встретила одобрительным гулом. Потом сухо треснул залп из винтовок и четыре фигуры изломанными куклами упали у стены.

Наступила тишина. Был слышен только грай вспугнутых выстрелами ворон, мечущихся над кронами деревьев, да тихое позвякивание сбруи на переминавшихся с ноги на ногу лошадях.

– Мехмед Ибрагимович, – тихо спросил до этого все время молчавший адмирал Пилкин – единственный, кто проводил грешные души бандитов крестным знамением, – скажите, а может, все как-то по-иному можно было сделать?

– Владимир Константинович, – так же тихо ответил Османов, – в том-то и дело, что нельзя. Их уже нельзя было исправить. Знаете, в джунглях Индии тигр, попробовавший человечины, на всю жизнь становится людоедом. Этих бандитов и насильников тоже может исправить лишь могила. А господин Донцов, если и сам лично и не убивал, но своим подстрекательством к убийству не меньше виноват, чем его подручные. Пусть он даже и прикрывал их мерзкие поступки разными красивыми словами.

– Правильно говорите, товарищ Османов, – сказал Махно, подходя к майору и адмиралу, – не успели мы одних господ скинуть, так сразу новые нам на шею лезут, да еще тянут за собой своих господ, то есть то австрийцев, то французов. Тьфу!

– Закончим на этом, товарищи, – сказал Османов, оглядывая окружающих его людей, – пора, наконец, установить в Мелитополе народную власть – советскую. Где товарищ Пахомов?

– Здесь я, – ответил предводитель местных эсдеков, только что объявивший себя большевиком.

– Значит, так, – сказал Османов, – советская власть – это порядок в городе и соблюдение всех прав трудящихся. И это совсем не то, о чем думают некоторые. Никакого самоуправства, конфискаций, экспроприаций и расстрелов кого-либо по классовому признаку. Если будут замечены хоть какие-то из перечисленных мной явлений, то это будет считаться бандитизмом со всеми вытекающими из этого последствиями, – майор Османов кивнул головой в сторону стены, где лежали тела расстрелянных. – Понятно, товарищ Пахомов?

– Понятно, товарищ Османов, – кивнул Пахомов, которому уже почему-то уже совсем не хотелось становиться главой этой самой советской власти в городе Мелитополе.

– Очень хорошо, – сказал Османов, – сейчас мы все отправимся в здание управы, найдем вашего градоначальника господина Панкеева и объясним ему политику нашей партии. Он, как градоначальник, пусть занимается городским хозяйством, чистотой на улицах, качеством мостовых, вывозом мусора и нечистот, городскими учреждениями образования и здравоохранения. То есть всем тем, о чем вы, профессиональные революционеры, и понятия не имеете. Вашим долгом, как председателя совета народных депутатов, будет обязанность следить, чтобы в городе соблюдались все декреты, постановления и законы советской власти. Кроме того, с сегодняшнего дня в городе начнет действовать управление народного комиссариата внутренних дел, к работе которого должны быть привлечены бывшие сотрудники бывшего полицейского управления. Разного рода люмпены, бандиты, воры вовсе не являются нам классово близкими, поскольку хлеб свой они добывают не честным трудом, а грабежом, в том числе и простого народа. Подчиняться управление НКВД будет не вам и не градоначальнику, а напрямую товарищу Дзержинскому в Петрограде. Вы же, со своей стороны, должны будете подобрать два-три десятка молодых грамотных товарищей для включения их в штат этого управления для контроля за действиями бывших полицейских и для обучения ремеслу сыщика. Вам все понятно, товарищ Пахомов?

– Да, понятно, – тяжело вздохнул Пахомов.

Майор Османов посмотрел на часы и махнул рукой:

– Тогда пошли, товарищи!

Три часа спустя Османов, Железняков, Махно и Пилкин вышли на площадь, урегулировав все вопросы и оставив в здании городской управы совершенно одуревших от свалившихся им на голову обязанностей Панкеева и Пахомова. На какое-то время обоим хватит заряда полученного оптимизма. Ну, а потом, примерно через месяц, через Мелитополь на Дон, громить Краснова и Каледина пройдет корпус Красной гвардии полковника Бережного, и сопровождающие корпус товарищи из Петрограда заботливо поправят образовавшиеся перекосы.

На городской площади было пустынно. Трупы уже вывезли за город, чтобы закопать в безымянной могиле, а дворники присыпали чистым речным песком пятна крови. Возле казачьей тачанки переминался с ноги на ногу мальчишка лет десяти, одетый хоть в чистую, но поношенную и заштопанную на локтях не по росту большую рубашку.

– Вот, Мехмед Ибрагимович, – сказал Миронов, – мальчишка просится с нами, говорит, что он сирота и хочет бороться за советскую власть. Я сказал ему, чтобы ждал вас, так как вы наш главный начальник.

– Сироту бросать нехорошо, Филипп Кузьмич, – ответил Османов и взмахом руки, пригласил мальчика подойти.

– Дяденька военный, – сказал подбежавший мальчик, – возьмите меня с собой, я вам пригожусь.

– Конечно, пригодишься, молодой человек, – сказал Османов, опускаясь перед мальчиком на корточки, чтобы разговаривать лицом к лицу. – Скажи-ка мне, юноша, а как тебя зовут?

– Пашкой кличут, – ответил малец, шмыгнув носом, – Пашкой Судоплатовым.

– А отца твоего как звали? – машинально спросил несколько обалдевший Османов.

– Анатолием, – ответил пацан, – только помер он в этом году, – и мальчик снова шмыгнул носом.

– А мать у тебя жива? – спросил Османов.

– Жива, дяденька, – сказал будущий гений советской разведки. – Только нас у нее четверо, и ей всех не прокормить. Возьмите меня с собой, дяденьки, я грамотный – читать и писать умею. Я вам пригожусь.

«Так, – подумал Османов, – придется его взять. Ведь, если не с нами, то с другими, но из дома убежит. Пропадет ведь».

– Хорошо, – сказал Османов, выпрямляясь и беря мальчика за руку, – идем.

Подойдя к своему коню, Османов птицей взлетел в седло и попросил войскового старшину Миронова: – Филипп Кузьмич, а ну-ка подай мне этого героя…

Усадив юного Павла Судоплатова перед собой, майор Османов посмотрел на багровое солнце, склонявшееся к горизонту, и скомандовал:

– По коням! Рысью, марш-марш!

12 декабря (29 ноября) 1917 года, полдень.

Остров Гельголанд.

Капитан-лейтенант кайзермарине Лотар фон Арно де ла Перьер

Вот мы и дома. Низкое, серое небо Северного моря, короткая злая волна, пронизывающий ледяной ветер. Но при всем при том дом есть дом, каким бы он ни был. Самое главное, мы вернулись, сделав то, на что в обычных условиях нельзя было и рассчитывать. Успех похода был оглушительным. На счету у наших русских кригскамрадов оказались два крупнейших британских трансатлантических лайнера, перевозивших американскую пехотную дивизию. Думаю, что янки, которые никогда не отличались особой храбростью и всю свою историю предпочитали воевать с индейцами или мексиканцами, должны будут теперь призадуматься, а так ли нужна им эта война в Европе?

Северная Атлантика в это время – большая холодная братская могила, в которой места хватит для десятков тысяч человек. В ней уже нашли свой конец шестнадцать тысяч американцев. У них практически не было шансов уцелеть. Они были приговорены к ужасной гибели еще в тот момент, когда герр Алекс, беспощадный, как средневековый викинг, произносил роковые слова: «Боевая тревога, торпедная атака».

При этом я не заметил ни в ком из русских колебаний или сожалений. Мы, немцы, несмотря на то что пресса Антанты изображает нас свирепым воинством Аттилы, на самом деле – народ сентиментальный. И поэтому мне даже стало немного жалко тех американских парней, которых хитросплетения мировой политики и божий промысел обрекли на безвременную страшную смерть в морской пучине.

Но я тут же вспоминаю про наших солдат, сидящих сейчас в заливаемых жидкой грязью окопах Западного и Итальянского фронтов. И вся моя жалость к погубленным нами американцам сразу исчезает. К тому же я не забыл о том, что до того, как наш любимый гросс-адмирал Тирпиц заключил с русскими мир, Алекс и его кригскамрады с такой же свирепой жестокостью топили немецкие корабли и убивали немецких солдат.

Однажды после вахты, когда мы сидели в его каюте и развлекались тем, что русские называют «задушевным разговором», Алекс сказал мне.

– Понимаешь, Арно, там, у Моонзунда, вы воевали с нами. Нельзя было просто сказать вам: «остановитесь и уходите». Нас бы просто никто не услышал. Для того чтобы потом заключить почетный мир с вашей страной, нам нужна была убедительная победа, и мы ее добились. Теперь же нам с немцами почти нечего делить… Потому-то вы на моей субмарине, а мы топим ваших врагов…

– Алекс, – неосторожно спросил я, – а если бы нам, русским и немцам, было бы что делить на этой войне?

– Тогда, – жестко ответил мне фрегаттен-капитан Павленко, – эта война окончилась бы подписанием капитуляции в разрушенном и заваленном трупами Берлине. Вся эта дурь с разложением армии, солдатскими комитетами, братаниями и прочей ерундой стала возможна только потому, что русский солдат не видел в солдате немецком своего смертельного врага. Когда мы, русские, начинаем драться всерьез, то тогда пощады не жди…

Он немного помолчал, а потом спросил:

– Арно, ты ведь знаешь, что фельдмаршал Гинденбург планировал с цеппелинов бомбардировать Петроград бомбами с хлором и ипритом? Ты можешь представить – сколько мирных обывателей, женщин, детей и стариков могло погибнуть из-за этого маньяка. Среди них могло быть и немало немцев. Ведь нет такого крупного города в России, за исключением, пожалуй, Риги, где бы жило столько немцев, сколько в Петербурге. И если бы это произошло, Арно, вы бы узнали – что есть такое настоящая война по-русски. По счастью, наша разведка и наше командование оказались на высоте, а наша авиация разбомбила базы цеппелинов и склады с химическим оружием. И не случилось того, после чего почетный мир между нами оказался бы невозможен. А потом под бомбами пришел конец и самому Гинденбургу. И вот, Арно, сейчас мы с тобой больше не враги, а соратники и почти союзники.

– Да, – сказал я, – понимаю. Вы, русские, уже прислали в Германию хлеб, и голод в наших городах сменился недоеданием. Это, конечно, тоже плохо, но нашим людям уже не грозит голодная смерть. Когда я из Австрии ехал в Гамбург, то своими глазами видел то, что я бы назвал новым «Великим переселением народов». Эшелоны… эшелоны… эшелоны… Пехота, кавалерия, артиллерия. И все – с востока на запад, один за другим. Думаю, что британцы и французы должны быть уже запаниковать. Но вот ведь вопрос, как долго продлится наша дружба?

– Арно, – сказал мне Алекс, – хоть среди вас, немцев, порой и попадаются откровенные мерзавцы и садисты, но в основном на вас можно положиться. Пока вы разобрались со своими противниками на Западном фронте, никаких пакостей мы от вас не ждем. Потом, возможно, кого-то из немецких политиков может одолеть жадность, и он захочет украинских черноземов и кавказской нефти. Но это может случиться, а может, и нет…

С англосаксами все значительно хуже. Они даже во время войны так и норовят подставить своего союзника, заставить нести ненужные потери или терпеть поражение, чтобы увеличить за его счет свою долю добычи. Вот где у нас сидят все эти англичане и американцы, которые так гордятся своей свободой и демократией, а на самом деле являются не более чем жуликами и ворами. Это вторая причина, по которой наше командование так поспешно вывело Россию из войны. Союз с теми, кто не знает таких понятий, как честность и совесть, смертельно опасен. Запомни это, Арно, у вас в Германии среди политиков тоже хватает англофилов. Ты, дружище, весьма уважаемый в Германии человек. Когда закончится война, подумай, не стоит ли тебе заняться политикой, собрав вокруг себя всех честных людей. А иначе политика займется вами…

Я понял, что этот разговор Алекс завел неспроста, что он хотел им дать мне пищу для размышлений. Ведь мой собеседник – непростой человек. Если честные люди не будут стремиться во власть, то их место займут негодяи.

На следующий день, когда субмарина уже была в Северном море на подходе к Гельголанду, мы вдруг обнаружили, что вокруг нас полно минных банок, противолодочных сетей, британских миноносцев, корветов и вооруженных траулеров. Некоторое время спустя был обнаружен и центр, вокруг которого клубился весь этот британский «зверинец». Им оказался линейный крейсер типа «Лайон», патрулировавший Северное море и, скорее всего, являвшийся флагманом и защитником всей этой мелюзги. Что же, он зря оказался прямо на нашем пути к базе, не в том месте и не в то время. Какой же настоящий подводник сможет спокойно пройти мимо такой роскошной добычи?

Фрегаттен-капитан Павленко приказал перейти на батареи, убрать РДП и продолжать подкрадываться к цели в самом малошумном режиме. Вы спросите, что такое РДП? Это гениальное русское изобретение, позволяющее использовать дизеля и вентилировать отсеки, находясь на перископной глубине. По-немецки это устройство называется «шнорхель», и теперь им будут оснащаться все немецкие подводные лодки, на горе и ужас британцев.

Хотя здесь и было все значительно сложнее, чем при охоте на «Мавританию», но малошумный режим для этой лодки – нечто невозможное в наши дни.

Мы подкрались на дистанцию торпедного выстрела, не поднимая перископ и ориентируясь только с помощью акустики. Таким образом, нам удалось до самого последнего момента оставаться незамеченными для многочисленной свиты британского линейного крейсера.

Двухторпедный залп, тиканье секундомера… Сначала мы услышали сдвоенный взрыв, а потом грохнуло так, что вздрогнула вся лодка. На британском корабле, похоже, взорвались то ли артпогреба, то ли котлы, то ли и то и другое одновременно… И нам стало ясно, что у британского короля стало на один линейный крейсер меньше. Нас при этом даже не заметили.

Тут дело было в еще одной хитрости русских. В наших торпедных аппаратах торпеда выбрасывается наружу сжатым воздухом, и местоположение подводной лодки выдает лопающийся на поверхности воздушный пузырь. У русских все хитрее. У них сжатый воздух толкает поршень, который вытесняет воду, в свою очередь выбрасывающую торпеду из аппарата. Никакого пузыря воздуха нет, и лодка не демаскируется.

Пока британцы суетились, искали того, кто потопил их флагмана, и занимались спасательными работами, мы тихо-тихо проскочили прямо к базе, всплыв чуть ли не у самых боновых заграждений.

– Алекс, – сказал я фрегаттен-капитану Павленко, когда все закончилось и мы были в безопасности, – думаю, что британского льва кто-то хорошенько растревожил, раз уж прямо возле наших баз они проявили такую активность.

– Арно, – ответил он мне, – скорее всего, они так торжественно хотели встретить нас с тобой. Очевидно, что британцы уже догадались, чьих рук дело – потопление «Олимпика» с «Мавританией», и теперь они желают отчитаться перед своими американскими союзниками об уничтожении нашей подлодки. Ведь обычная германская субмарина была бы весьма уязвима для такой облавы, возвращаясь в базу на дизелях и в надводном положении… Но, как говорят у нас, лимонники пошли по шерсть, а вернулись стрижеными. В следующий раз они будут уже осторожнее.

– Да, – сказал я, подумав, что следующий раз буду один перед лицом проблемы, – они точно будут еще осторожнее.

А на пирсе нас торжественно встречал сам гросс-адмирал Тирпиц с оркестром, цветами и двумя жареными молочными поросятами. Оказывается, есть у русских подводников такой вкусный обычай, по поросенку на потопленный корабль. Я намекнул, что неплохо бы прибавить еще одного поросенка, ведь на нашем счету был потопленный нами корабль, причем не менее ценный, чем два трансатлантических лайнера.

Прямо же тут, на пирсе, я получил из рук моего любимого адмирала погоны корветтен-капитана, большой крест ордена Красного орла с дубовыми листьями и мечами и приказ о назначении командиром большой подлодки U-157, которая должна стать флагманом целого отряда из шести однотипных кораблей.

Попрощавшись со своими русскими друзьями, я немедленно убыл в Гамбург, где велась подготовка к первому групповому походу отряда подводных лодок в Атлантику. Моей задачей было, используя мой опыт похода с русскими, проверить – все ли сделано правильно, и не надо ли еще чего еще изменить или исправить, пока есть время. Алекс, кажется, называл такие отряды «волчьими стаями». Ведь волки не охотятся в одиночку.

В войне на море против Британии наступал новый этап, и наступающий 1918 год должен будет определить победителя в этой борьбе.

13 декабря (30 ноября) 1917 года, утро.

Екатеринославская губерния, станция Новоалексеевка

в тридцати двух километрах перед Чонгарским мостом

Утром 13 декабря по старому стилю железнодорожная станция Новоалексеевка и пристанционный поселок выглядели так, словно через них прошла банда буйных ландскнехтов герцога Валленштейна. Выбитые стекла в окнах вокзала, разгромленные лавки. Холодный сырой ветер, дующий с Сиваша, раскачивал труп повешенного на фонаре мужчины в окровавленном исподнем. Местные жители в ужасе попрятались по домам и не показывали на улицу носа. Но это не спасало их от расправы тех, кто сейчас правил бал в Новоалексеевке.

Захватчиков интересовали две вещи – самогон и бабы. Ну, и чужое барахло, естественно. В поисках всего этого они были беспощадны. Насилия и убийства стали в Новоалексеевке обыденным делом. Станцию, не подберешь другого слова, «взял на шпагу» отряд р-р-революционных матросов, называвших себя большевиками и анархистами, в середине ноября самовольно отправившихся из Севастополя на Дон «бить Каледина». А чего было его бить? В этой версии истории войсковой атаман Донского Казачьего войска генерал от кавалерии Алексей Максимович Каледин находился в весьма невнятном положении, поскольку ход событий просто не давал ему повода к чему-нибудь такому контрреволюционному.

Приход к власти правительства Сталина и начало новой фазы революции на Дону поначалу просто не заметили, настолько буднично и обыденно это случилось. Еще одна проходная фигура – решили все. И ошиблись. Тем более что в те дни все внимание было приковано к сражению, разыгравшемуся в водах Балтики вокруг острова Эзель. Местные газеты, не получая из Петрограда достоверной информации, занимались придумыванием подробностей разгрома немецкого флота и десанта. Впрочем, они отмечали некую несуразность и фантастичность всего происходящего. Давно на фронте не случалось ничего подобного. Да и газетам на Руси к этому времени уже перестали верить.

Первые декреты нового правительства «О земле» и «О мире» на Дону встретили тоже, в общем-то, положительно. Казаки не остались в стороне от так называемого черного передела земли, происходившего в России летом семнадцатого. Не тратя время попусту, они оперативно растащили по своим станицам и хуторам имущество немногочисленных в Донской области помещичьих усадеб. Да и воевать непонятно за что казакам давно уже надоело.

Подтверждение новым правительством территориальной целостности России, воссоздание МВД, сталинский декрет «О беспощадной борьбе с преступностью» и последовавший за этим разгром мятежа Свердлова – Троцкого, произведенный с неожиданной решительностью и даже жестокостью, настолько соответствовали самым глубинным чаяниям атамана Каледина, что он даже послал председателю Совнаркома товарищу Сталину поздравительную телеграмму. Было такое дело.

В ответной телеграмме Сталин поблагодарил атамана за правильное понимание политического момента и сообщил, что «при соблюдении лояльности к центральной власти и принципа неделимости территории России, а также при соблюдении советского выборного законодательства казачьи войсковые круги могут быть уравнены в правах с местными Советами со всеми вытекающими отсюда последствиями».

Насколько эта телеграмма, кстати, напечатанная в донских газетах, успокоила Каледина и его окружение, настолько же она встревожила руководство местных Советов, в основном имевших влияние в промышленных городах области войска Донского: Ростове и Таганроге.

Совнарком занял примирительную позицию по отношению к казачеству, а это ставило крест на планах полного захвата власти и сведения старых счетов. Среди рабочих промышленных городов, солдат запасных полков, иногородних и слоев беднейшего казачества была развернута бешеная агитация за силовое свержение «калединщины». Товарищи в Ростове решили взять власть силой и поставить Сталина перед фактом. Ну, не понимали эти недоумки, что ставить Сталина перед фактом – вещь чреватая большими для них неприятностями.

Тем временем события понеслись галопом. В течение короткого отрезка времени случились: отмена осенних выборов в Учредилку и назначение на весну всеобщих выборов в Советы всех уровней, обращение к народу бывшего императора Николая II, заявившего о поддержке правительства Сталина. И самое главное – как гром с ясного неба – Рижский мир. Заключение мирного договора с Германией и прекращение боевых действий с Австро-Венгрией стало приятным сюрпризом для населения России, воспринявшего это событие положительно. Для союзников по Антанте оно стало громом среди ясного неба. Им предстояло теперь сражаться один на один с армиями Германии и Австро-Венгрии. Эмиссары Антанты наперебой стали осаждать атамана Каледина, требуя, чтобы он разогнал на Дону Советы, ввел военное положение и объявил «самостийную Донскую область», заявив ему при этом о «верности союзническому долгу» и о «продолжении войны до победного конца». Только их никто и слушать не хотел. Казаки, досыта наевшиеся бессмысленной войной, отнюдь не рвались воевать с немцами или с кем-либо другим, о чем этим «союзникам» и было прямо и грубо заявлено.

Все это еще больше обострило желание местных революционеров взять власть. И тогда, чувствуя, что дело пахнет керосином, 27 октября по старому стилю атаман Каледин разогнал Советы в Ростове и Таганроге, арестовал их вожаков и, «не желая проливать кровь», выслал за пределы Донской области.

Дон замер в ожидании: «Как отреагирует на все это Петроград?» А Петроград вообще и Сталин лично не реагировали никак. Тем более что у них и других забот хватало. К тому же разогнанные Советы были, мягко говоря, далеко не лояльными Петрограду. Заседавшие в них демагоги часто кроме умения произносить длинные и трескучие речи о «торжестве мировой революции» больше ничего не умели.

Изгнанные члены донских совдепов «пошли солнцем палимы». А тут им навстречу катят в эшелонах «братишки-черноморцы», которым сам черт не брат. Правда, до границ Донской области из двух с половиной тысяч моряков доехало меньше половины. Остальные по дороге «самодемобилизовались». К тому же в поход на Дон они отправились, можно сказать, самовольно – ведь Первый Общечерноморский съезд военных моряков им на то санкции не давал. Большая часть делегатов справедливо опасались того, что этот поход станет первым актом гражданской войны. Но к тому времени в Севастополе уже царила полная анархия, когда все были себе командирами. Например, кроме большевистско-анархистского «похода на Каледина» еще восемьсот матросов-украинцев с оружием в руках отправились на помощь Центральной Раде. Правда, до Киева они так и не доехали, бесследно сгинув на бескрайних просторах Незалэжной, пополнив ряды многочисленных банд и отрядов «вольных казаков». В Севастополе же в общем-то даже были этому рады этому исходу – удалось сбагрить значительную часть наиболее отмороженных и неуправляемых «братишек».

А вот отряд революционных матросов на Дону оказался бит в хвост и в гриву. Причем не мифическими войсками атамана Каледина, которых просто не существовало в природе, а отрядами самообороны, мгновенно образовавшимися при их приближении в станицах и хуторах. Ни казаки, ни иногородние совсем не желали, чтобы какие-то пришлые устанавливали у них свою власть, попутно занимаясь «революционными реквизициями», или, говоря проще, самым обычным грабежом. С точки зрения «классового чутья» крестьянских парней, выходцев из нищих нечерноземных губерний, на зажиточном Дону все живущие там казались «буржуями и иксплататорами». Так что грабеж был поголовным.

Местные отвечали пришлым не менее «горячей любовью». А так как верховодили в отрядах самообороны уже частично вернувшиеся с фронта старые вояки, то для матросов, имеющих низкую дисциплину и не имеющих опыта боев на суше, все было «без шансов». В нашей истории часть из этих отрядов стали Первой и Второй красными Конными армиями, часть составили основу сил Краснова и Мамонтова. В этой истории пока еще было неизвестно – что и куда повернется. Но уже была надежда, что все кончится вполне благополучно, и войны брата против брата удастся избежать.

А пока эти отряды, на время забыв вражду между казаками и иногородними, сообща врезали пришлым «братишкам», да так, что в течение недели боев от тысячи с небольшим штыков, добравшихся до Дона, осталось только триста.

На этой почве дисциплина у флотских окончательно упала до нуля, и революционный отряд превратился в самую настоящую банду.

Расстреляв по обвинению в измене единственного среди них офицера – лейтенанта Скаловского, – «братишки» решили вернуться в Севастополь и сорвать зло на тамошних «буржуях», преподав тем «кровавый урок».

Правда, перед этим они еще хотели пристрелить тех «товарищей», что позвали их на Дон. Но те, вовремя почуяв опасность встроенным в пятую точку национальным чувством самосохранения, своевременно слиняли в неизвестном направлении, очевидно решив поискать помощи против Каледина где-то еще.

В это время по Украине уже двигалась бригада Красной гвардии, устанавливая по пути истинную советскую власть и, как снежный ком, обрастая добровольцами. Киев, Винница, Житомир, Одесса. Даже самым большим тугодумам стало понятно, что всем не желающим добровольно подчиниться правительству Сталина в скором времени придет пушистый полярный лис.

Погрузившиеся в эшелон остатки матросского отряда с максимальной скоростью двинулись в сторону Севастополя, останавливаясь в пути только для того, чтобы пограбить местных жителей да набрать самогона и баб.

Но на Чонгаре их ждал облом. Выставленный в самом узком месте перешейка у села Сальково войсковой заслон под командованием полковника Достовалова из состава исламизированной 38-й запасной пехотной бригады, подчинившейся законам самозваного крымско-татарского курултая, потребовал полного разоружения «братишек». В случае отказа дорога на полуостров будет для них закрыта. Ну, а вы бы пустили в свой дом обезумевшую от крови и безнаказанности стаю вооруженных бабуинов, единственным смыслом жизни которых стали грабеж и резня «классовых врагов»?

Вот и крымские татары вполне закономерно опасались нашествия «братишек», хотя их заслон был выставлен как раз не против них, а против группы Османова, сведения о которой уже докатились и до Крыма.

Руководство этого крымско-татарского курултая, объявившего себя Учредительным собранием Крыма и созданного им правительства, названного Директорией (не надо путать с Украинской Директорией), справедливо опасалось, что если отряд майора Османова доберется до Севастополя и построит всех там по ранжиру, то идее крымско-татарской государственности придет полный и окончательный кирдык. Ну, не понимали неразумные, что настоящим «специалистам» их заслон из разжиревших запасников будет всего на один зубок, а вооруженное сопротивление центральным властям закончится тем, что они отправятся туда, куда Макар телят не гонял.

В общем, к тому моменту, как к Новоалексеевке приблизилась группа Османова, «братишки», окопавшиеся в этом многострадальном населенном пункте, резвились уже третий день. Они даже успели совершить набег на Гениченск за выпивкой и бабами. За это время из их состава исчезло еще около сотни человек. У местных появилась надежда, что все рассосется само собой. Но нет, не рассосалось.

Утром 13 ноября по старому стилю спецпоезд Красной гвардии был остановлен на семафоре начальником маленькой станции Рыково, находящейся в тринадцати верстах от Новоалексеевки. Молва о Красной гвардии вообще и об отряде Османова в частности докатилась не только до Симферополя, но и до прочих мест, не всегда обозначенных на генеральной карте бывшей Российской империи. Потому у местных жителей появилась надежда, что, наконец, нашлись люди, которые наведут порядок и прекратят царящую в глубинке вакханалию грабежей и насилия.

Командир приданного майору Османову взвода морской пехоты, сержант контрактной службы, считавшийся старшим поезда, немедленно связался по рации с кавалерийской группой. Ни у кого, даже у бывшего анархиста комиссара Железнякова, не возникло никаких сомнений в том, что банду «братишек» надо, как говорили морпехи с эскадры адмирала Ларионова, «зачищать». По всем людским понятиям Красной гвардии, все творящееся в Новоалексеевке находилось за пределами добра и зла.

После краткого совещания было принято решение прямо в Рыково спустить на землю оба БТРа и выгрузить из вагонов всех оставшихся в эшелоне казаков, для того чтобы, после их объединения с кавгруппой, ударить по засевшей в Новоалексевке банде с двух сторон. Морские пехотинцы под прикрытием пулеметов, расположенных на платформах поезда, должны войти в пристанционный поселок вдоль железной дороги. А казаки и хлопцы Нестора Махно – атаковать при поддержке БТРов вдоль Железнодорожной улицы со стороны шоссе Мелитополь – Чонгар, проходящего в двух верстах от станции.

Главной целью операции должно было стать здание вокзала, в котором и окопалась банда. В случае почти неизбежного вооруженного сопротивления все «братишки» должны быть уничтожены на месте безо всякой жалости. Уж слишком много на них было крови.

– Скажите, Мехмед Ибрагимович, а разве нам не нужны пленные? – спросил у Османова адмирал Пилкин спустя некоторое время после того, как кавгруппа медленной рысью начала движение к тому месту, где на шоссе выходила узкая проселочная дорога. – Например, для того, чтобы выяснить у них обстановку в Крыму.

– Точной обстановки они все равно не знают, – меланхолично ответил Османов, – их не было в Крыму больше месяца, а в общих чертах я и сам могу рассказать вам о ней. В Севастополе и других городах полуострова бардак и безвластие, Советы еще бессильны, структуры Временного правительства, которые подгребла под себя Центральная Рада, тоже ничего не могут, кроме как чесать языками. Каждый делает все, что хочет, и к тому же в Советы под красивыми политическими лозунгами лезет всякая уголовная шушера. В Симферополе, в придачу к этому бардаку, татарские националисты-автономисты пытаются образовать свое «правительство». Собственно говоря, они никого не представляют – кроме самих себя любимых, и силой реальной не располагают. В нашей истории никаких заслонов у въезда в Крым татары не выставляли, а, значит, все кто ни попадя шатались через Перекоп туда-сюда. Вот кого надо брать в плен и допрашивать по полной программе. Ничего, я с ними еще поговорю лично, на их родном языке. Но этим мы займемся чуть позже.

– Они же ваши единоверцы, Мехмед Ибрагимович, – с усмешкой заметил Миронов, – как же так можно быть с ними таким жестоким?

– Собачьи дети они, Филипп Кузьмич, а не единоверцы, – вздохнул Османов. – Они хотят получить всю власть над Крымом, чтобы тут же передать ее тому, кто больше им заплатит. В нашей истории они тут же легли под немцев, потом, когда немцы проиграли войну, перебежали к Антанте. Верить таким – себя не уважать. Да и боевые качества их весьма посредственные. Вы же в курсе, что когда Суворов вводил русские войска в Крым, то Турция эвакуировала свои гарнизоны. И возмутившихся татар генерал Суворов усмирил на раз-два – казачки и драгуны разогнали их скопища одними нагайками. Да и в нашей истории в самом начале Гражданской войны все их формирования были разгромлены даже не регулярной Красной Армией, а полуанархическими отрядами матросов. Вроде того, который мы сейчас будем приводить в божеский вид. И после этого никаким особенным образом крымские татары себя в Гражданской войне не проявляли. Опасность с их стороны сейчас, конечно, есть. Но лишь в условиях полного безвластия.

– И что же дальше? – спросил адмирал Пилкин.

– А ничего, – ответил Османов. – Сперва надо жестко, но без лишнего кровопролития, поставить на место их верхушку. Потом долго и нудно работать с населением, постепенно меняя его образ мыслей.

– И вы, Мехмед Ибрагимович, думаете, что у вас это получится? – поинтересовался Пилкин. – Если уж, как вы говорите, они такие все нехорошие.

– Должно получиться, – ответил Османов. – Поскольку Всевышний запрещает истреблять целые народы, то, как говаривал один еще никак не проявивший себя американский уголовник: «Добрым словом и револьвером можно сделать куда больше, чем просто добрым словом».

Махно и Каретник переглянулись.

– Хорошая мысль, – сказал Махно, – надо ее запомнить.

– Запомните, Нестор Иванович, – сказал Османов. – Есть, конечно, отдельные негодяи, на которых доброе слово не действует вообще. Но к целым народам это не относится. Люди все разные. К тому же значительная часть дела уже проделана за время нахождения Крыма в пределах Российской империи, и татары уже совсем не те, что были во времена Гиреев. Воспитывать народ, по моему разумению, надо как посредством пропаганды в газетах и всеобщего государственного образования, так и через соответственно настроенных духовных лидеров. Например, казанские татары исповедуют ислам и вполне мирно уживаются с православием и светским образом жизни. Почему бы не организовать в Казани свой Исламский университет и не посылать туда на учебу молодых мусульман со всей Советской России для распространения этого положительного опыта? Пройдет лет двадцать, и обстановка на этом фронте разительно изменится.

– Религия – опиум для народа, – попытался вставить свои пять копеек комиссар Железняков.

– Вы не совсем точно цитируете Энгельса, товарищ Железняков, – сказал Османов, – он говорил: «Религия опиум народа», что имеет несколько иной смысл. Стоило Ильичу один раз изменить эту цитату, как все за ним принялись ее повторять. К тому же сегодня для большинства людей религиозные установки и составляют тот самый тонкий налет цивилизации, после исчезновения которого человек превращается в дикого зверя. Тем, как это выглядит на практике, вы будете иметь честь полюбоваться через какие-то пару часов.

– Не буду с вами спорить, товарищ Османов, – ответил Железняков, – но я все равно останусь при своем мнении…

– Тихо, – сказал войсковой старшина Миронов, подняв правую руку. – Кажись, приехали!

Впереди, метрах в ста, у поворота на Рыково, стояли два БТРа, а рядом с ними ожидали оставшиеся казаки из приданной Османову сотни. Хотя, по правде говоря, до полной сотни отряд Миронова не дотягивал, насчитывая в своем составе всего семьдесят две сабли.

– Так, – сказал Османов, когда отряды соединились, – отсюда до поворота на Новоалексеевку чуть больше часа на рысях. Поскольку мы вступаем на территорию, где возможна внезапная встреча с противником, все разговоры прекратить и смотреть в оба.

– Филипп Кузьмич, – обратился он к Миронову, – прикажите выслать передовой дозор и развернуть фланговое охранение. За дозором идут БТРы, а за ними уже основная группа. Пусть погода мерзкая и шанс встретить праздношатающихся «братишек» минимальный, но, как говорится, «береженого и Бог бережет». Без крайней необходимости не стрелять, рубить молча. Если кто-то из бандитов подымет руки – брать живьем. Жалко, что знамени у нас нет. Было бы неплохо, чтобы все видели, что идет не кто-нибудь, а Красная гвардия.

– Будет сделано, Мехмед Ибрагимович, – кивнул Миронов и начал отдавать распоряжения.

– Насчет знамени – это вы хорошо придумали, – вздохнул комиссар Железняков, – надо бы заказать его, да только где…

– У сводных групп вроде нашей, – ответил Османов, – знамен не бывает по определению. Насколько я понимаю, боевое знамя в Красной гвардии сейчас существует лишь в единственном экземпляре. Это знамя бригады, а теперь уже корпуса полковника Бережного. До остальных знамен у нас руки пока не дошли.

– В любом случае, – продолжал настаивать Железняков, – когда мы войдем в Крым, то знамя Красной гвардии станет для нас предметом первой необходимости. Раз уж и тут люди уже знают про Красную гвардию, то именно по нашему знамени они должны будут отличать нас от местных большевиков, которых вы сами, товарищ Османов, и в грош не ставите.

– Уговорили, – кивнул Османов, – я согласую этот вопрос с Центром, и если получу добро на ваше предложение, то будет у нас и знамя. – Османов немного подумал и добавил: – А когда наша миссия закончится, то мы сможем вручить это знамя сотне товарища Миронова, с пожеланием, чтобы она со временем стала бригадой или даже корпусом. А может, и армией?

– Спасибо, Мехмед Ибрагимович, за доверие, – сказал подъехавший Миронов. – А сейчас у нас уже все готово. Так что, рысью, господа и товарищи, марш-марш!

Час спустя отряд майора Османова, так никого и не встретив по пути, вошел в Новоалексеевку. Впереди, занимая всю ширину Железнодорожной улицы, борт о борт, медленно двигались два БТРа. А за ними, колонной по три, шагом, три десятка конных, включая хлопцев Махно, и тачанки. Остальных казаков Миронов направил веером по флангам, для того чтобы перекрыть противнику пути отхода.

Вся Новоалексеевка в начале века – это три улицы: Деповская, Железнодорожная и Привокзальная. Впереди, примерно в версте, в конце улицы уже было видно здание вокзала. Слева теснились обывательские одноэтажные дома и дворики, причем некоторые дома были закопчены огнем недавних пожаров, и выглядели так, словно по ним прошелся хан Мамай.

Справа, параллельно улице, пролегала еще одна железнодорожная ветка от Новоалексеевки на Гениченск, и далее по Арбатской стрелке на Керчь. Но Османову пока туда было не надо.

Пристанционный поселок выглядел вымершим. Ставни на окнах домов были плотно закрыты, не брехали собаки, и на улицах не было видно людей. Первой живой душой, встретившейся отряду, был седой дед, вышедший на крыльцо дома и непонимающе уставившийся на проезжающие мимо бронетранспортеры.

Османов подъехал к хлипкому штакетнику и, повысив голос, чтобы перекричать рычание моторов БТРов, спросил:

– Здравствуй, отец! Матросы в поселке есть?!

– Есть, как им не быть, антихристам. В вокзале оне, опять пьянствуют, – ответил старик, а потом спросил, подозрительно оглядывая проезжающих мимо и побрякивающих амуницией казаков: – А вы сами-то кто такие будете, люди добрые?

– Мы – Красная гвардия! – ответил Османов, пришпоривая коня. – Спасибо тебе, отец!

– Это вам спасибо, – сказал старик, мелко крестя проезжающих. – Храни вас Господь, сынки.

Неожиданно где-то впереди, у вокзала, длинными очередями истерично замолотил «максим», и выскочившая на крыльцо старуха утащила своего неразумного супруга в дом, подальше от греха и шальных пуль.

Видимо, у матроса-пулеметчика с большого бодуна тряслись руки, потому что первые его очереди ушли «в молоко», в серое небо Тавриды. В ответ же гулко и солидно, короткими очередями загрохотали башенные пулеметы БТРов, гася крупнокалиберными пулями обнаруженную огневую точку, а казаки, пригнувшись в седлах, постарались максимально прикрыться от пулеметного огня броней боевых машин.

Следом за пулеметом, который, впрочем, довольно быстро заткнулся, беспорядочно затрещали винтовки. Но тут, окончательно поставив «братишкам» шах и мат, по первому пути на станцию со скоростью пешехода вполз поезд Красной гвардии, поливая перрон пулеметным огнем со своих блиндированных платформ. Морские пехотинцы из XXI века, в полной экипировке и с устрашающим боевым гримом на лицах, короткими перебежками стали продвигаться вдоль Деповской улицы.

Хлопнули несколько разрывов гранат из подствольников, и пьяная матросня, увидавшая это явление природы, сразу позабыла о желании сопротивляться и порскнула разом толпой из здания вокзала, как тараканы из-под тапка. В удвоенном темпе замолотили пулеметы поезда, отрезая беглецам путь за линию железной дороги. А на Железнодорожной улице БТРы приняли в стороны, открывая казакам дорогу для того, чтобы гнать и рубить удирающих «братишек».

Вытянув из ножен шашки, со свистом и гиканьем казачки с места взяли в карьер, стремясь догнать и зарубить каждого, кто не догадается остановиться и поднять руки. А где-то там, со стороны Привокзальной улицы, куда направила свои стопы основная масса беглецов, избежавших пулеметного огня с поезда, уже коротко и зло трещали карабины группы, направленной в обход. Некоторое время спустя все было кончено. Живым не ушел никто. Пятерых «братишек», догадавшихся вовремя поднять руки, взяли в плен. Еще троих нашли мертвецки пьяными в задымленном, провонявшем махрой и нечистотами здании вокзала.

Кроме вдрызг пьяных «борцов за революцию» при зачистке вокзала были обнаружены тринадцать молодых женщин, частью почти девочек, разной степени раздетости и избитости. В помещении камеры хранения бойцы Красной гвардии нашли четыре окоченевших обнаженных женских трупа. Жертвы сексуально озабоченных бандитов были заколоты штыками. Пятеро из освобожденных женщин заявили, что им некуда идти, и пусть их расстреляют на месте, но не бросают здесь среди чужих людей на произвол судьбы.

Майор Османов переглянулся с комиссаром Железняковым. Вопрос был ясен, как слеза младенца. Обычно невозмутимый бывший анархист побелел от ярости.

– Вы здесь командир, товарищ Османов, – сказал Железняков, – а потому – принимайте решение. Я поддержу любое.

– Никто вас расстреливать, конечно, не будет, – обратился Османов к женщинам. – Теперь вы под защитой Красной гвардии. Сейчас вас проводят в хозяйственный вагон, где товарищ сержант выдаст вам обмундирование и предоставит возможность привести себя в порядок. Обмундирование мужское, но это все же лучше, чем то рванье, которое сейчас на вас. В меру сил будете помогать нам по хозяйству. Насилия можете не опасаться. Вы теперь нам как сестры. Узнаю, что кто-то распускает руки, сам оскоплю, как барана. Я это умею. Будете с нами до конца пути, а там посмотрим. В том числе и на ваше поведение. В Красной гвардии никто не ест хлеб даром. Идите.

– Женщина на корабле – к несчастью, Мехмед Ибрагимович, – тихо заметил адмирал Пилкин, дождавшись, когда подрагивающие от холода бывшие пленницы удалились вслед за своим провожатым.

– У нас не корабль, Владимир Константинович, – ответил Османов, – и к тому же в НАШЕЙ армии женщины вполне успешно служат, по крайней мере на суше, заменяя мужчин на тех должностях, где не требуется большая физическая сила и выносливость, зато необходимы внимательность и терпение.

– Ах, даже так, – хмыкнул Пилкин, – ну что ж, посмотрим…

– Филипп Кузьмич, – обратился Османов к войсковому старшине Миронову, – пленных быстро допросить и… Ну, в общем, вы понимаете. Такой сволочи нет места на земле – только под землей. Комиссар, как я понимаю, возражать не будет.

– Не буду, – угрюмо сказал Железняков, – такие только позорят революцию. Их даже три раза подряд мало расстрелять.

Допрос пленных, как и предполагал Османов, ничего не дал. «Братишки» ничего толком не знали. К тому же они, оправившись от испуга, сыпали матерными угрозами и проклятьями в адрес тех, кто их взял в плен. Правда, стараниями майора Османова удалось выудить у двух наиболее трезвых пленных несколько фамилий и партийных кличек, которые потом могли бы пригодиться Миронову в его работе на Дону. Но до этого еще было далеко.

– Товарищи, – сказал Османов, собрав небольшое совещание в штабном вагоне, – на день-два мы тут задержимся. Необходимо прощупать обстановку на Чонгаре и по возможности раздобыть «языка». Этим делом разведка займется сегодня ночью. А пока приказываю выставить караулы и всем отдыхать. День сегодня был тяжелый. На этом всё.

13 декабря (30 ноября) 1917 года, полдень.

Кишинев, ул. Садовая, дом 111.

Сфатул Церий

Здание в Кишиневе на улице Садовой, дом 111 много раз за свою не такую уж большую историю меняло свое назначение и хозяев. Первоначально, еще в 1902 году, задуманное как дом княгини Вяземской, в 1905 году оно было передано для размещения третьей городской гимназии. А после начала Первой мировой войны в нем размещался военный госпиталь. С осени 1917 года именно здесь обосновался Бессарабский Совет края – по-молдавски «Сфатул Церий», являвшийся уродливым детищем февральской буржуазно-либеральной смуты.

С первых же дней своего существования это националистическое в своей сущности собрание взяло курс на отрыв Бессарабии от России и присоединение ее к Румынскому королевству.

Противостоящие националистам большевистские Советы были в Бессарабии слабы, дезорганизованны и парализованы склоками между сторонниками линии Сталина, взявшими курс на построение унитарного социалистического государства в границах Российской империи, и их противниками, которые, как и покойный Лев Давидович Троцкий, считали, что «больше республик хороших и разных, главное – нарезать Россию на как можно мелкие кусочки».

Но ни румынские националисты-унионисты, ни их местные противники не были основными действующими лицами в борьбе за власть в Бессарабии. На Румынском фронте подходило к концу разоружение и интернирование частей русской армии. И теперь румынская армия по команде королевского правительства в Яссах приступила к осторожному прощупыванию границ бывшей Российской империи. Правда, не все у мамалыжников шло легко и просто. Некоторые русские части и сводные отряды отказывались разоружаться и подобно отряду полковника Дроздовского с боем или под угрозой применения силы прорывались на территорию России.

Не добавляли спокойствия и слухи о массовых расстрелах, осуществляемых румынами в русских частях, разоруженных и интернированных. Делалось это в порядке «чистки». При этом репрессиям одинаково подвергались как не успевшие уйти в подполье большевики, так и оппонирующие им русские монархисты. Поводом для репрессий послужил призыв экс-императора Николая Александровича к своим сторонникам: «Всех, кто меня любит, прошу поддержать правительство господина Сталина».

Уходящие от румын отдельные русские части, перейдя Прут, не задерживались в Кишиневе, а пробивались дальше, на Днестр к Тирасполю или прямо на Одессу. Там, за Днестром, почти уже неделю, подобно грозовой туче, копилась вооруженная сила, подчиняющаяся непосредственно центральному правительству в Петрограде.

Кстати, в ответ на провозглашение Молдавской Народной республики, произошедшее 4 декабря – или 21 ноября по старому стилю, – предсовнаркома прислал председателю Сфатул Церия эсеру Иону (Ивану) Инкульцу правительственную телеграмму издевательского для всякого самостийщика содержания. Текст ее был краток: «Пока не поздно, прекратите играть в государство! И. Сталин».

Даже кишиневским интеллигентам-либералам стало понятно, что глава большевиков не шутит и не грозит впустую. К этому времени выступившая из Петрограда бригада Красной гвардии уже успела ликвидировать такую же самостийную Украинскую Народную республику и разогнать в Киеве играющий «в больших и умных» сброд, именовавший себя Центральной Радой.

Спасения бессарабские националисты решили искать в Румынии. Председатель Сфатул Церия Ион Инкулец и его заместитель Пантелеймон Халиппа 5 декабря совершили двухдневную поездку в Яссы. Одновременно с их отъездом, пятого же декабря, глава крестьянской фракции в Сфатул Церий Пантелеймон Ерхан выступил перед собранием депутатов с предложением о вводе румынских войск «для борьбы с анархией, охраны продовольственных складов, железных дорог и для заключения договора о привлечении иностранного займа». Это предложение было принято депутатами Сфатул Церия большинством голосов, что и предопределило в дальнейшем силовой метод разрешения конфликта.

Первые шаги в схватке за Бессарабию противники сделали почти одновременно. 7 декабря – или 24 ноября по старому стилю – механизированный батальон бригады Красной гвардии занял Бендеры, взяв под контроль железнодорожный мост через Днестр. И в тот же день румынская армия двумя полками перешла Прут, без боя заняв городок Леово и несколько пограничных сел, тут же приступив к реквизициям продовольствия, расстрелам, разбоям и грабежам. Дальше румынам не дали продвинуться выставившие заслоны части Кишиневского гарнизона, подчиняющиеся распоряжениям местного Совдепа. На другом участке границы, в районе станции Унгены, большевизированные части русской армии самостоятельно остановили румынское вторжение, сохранив под своим контролем сам городок, станцию и стратегически важный железнодорожный мост.

8 декабря телеграммой председателя Совнаркома Сталина румынские части, без объявления войны вторгнувшиеся на территорию Советской России, были объявлены вне закона. В ответ 9 декабря румынское правительство, находящееся в Яссах, демонстративно назначило генерала Войтяну генеральным комиссаром Бессарабии и заявило, что принимает приглашение Сфатул Церия о вводе румынских войск на территорию Бессарабии. 10 декабря вдоль границы по реке Прут на большой высоте пролетел одиночный высотный разведчик. Пройдя границу с севера на юг до самого Дунайского гирла, МиГ-29К на обратном пути заглянул и в Яссы, снизившись и перейдя звуковой порог над зданием, в котором располагалось правительство королевства Румынии, чем привел тамошний истеблишмент в состояние крайнего смущения и возбуждения. Подобные же воздушные визиты повторились 11 и 12 декабря.

Но шел день за днем, и ни та ни другая сторона пока не предпринимали попыток генерального наступления на Кишинев и установления контроля над всей территорией Бессарабии. Возникла эдакая двусмысленная пауза, которая должна была разрешиться решительными действиями в самое ближайшее время.

Одновременно в Кишиневе и его окрестностях нарастал пока еще глухой и невнятный протест против приглашения румынских войск и закулисных и недемократических действиях депутатов Сфатул Церия. Пошли слухи, что Бессарабию банально продали, и это в первую очередь взволновало представителей болгарской, гагаузской и русской диаспор. Уже все в народе знали о том, как ведут себя румынские «освободители» там, куда им удалось пробраться.

И вот наступило 13 декабря 1917 года. По счастью, это была не пятница, а всего лишь четверг. С самого утра депутаты, со дня на день ожидающие ввода румынских войск, стали подтягиваться на Садовую улицу к дому 111. Ораторы, сменяющие друг друга на трибуне, сначала вяло и уныло извергали речи про единство румынского и молдавского народов. Потом про то, как в составе великой Румынии Бессарабия семимильными шагами пойдет в светлое европейское будущее.

Затем выступил архимандрит Гурий, самозванно называвший себя митрополитом Бессарабским и от лица Румынской православной церкви вылил ушат словесных помоев на «забывших Христа московитских варваров». По ходу речи накал страстей нарастал. Казалось, что сейчас в зал заседания вбегут все в белом мальчики-хористы и объявят благую весть о приближении к городу румынской армии. Некоторые из присутствующих в зале депутатов и праздных зевак даже невольно стали озираться по сторонам.

Но вместо хористов в белом в зал вошел взмыленный и запыхавшийся доктор Думитру Чугуряну, один из идеологов и основоположников румынизации Молдавии. Торопливо пройдя по залу, он остановился у трибуны, на которой как глухарь в лемму токовал очередной оратор, и довольно невежливо прервал его:

– Домнул председатель, господа! Спасайтесь! Бегите из города, если вы не хотите попасть в руки Бережному, Фрунзе, Деникину и всей их царско-большевистской компании, – воскликнул Чугуряну. – Сегодня ночью корпус Красной гвардии в полном составе перешел Днестр. Они движутся, словно армия Аттилы, такие же бесчисленные и безжалостные. Их передовые кавалерийские части и броневики уже в городе. Директорат арестован. Спасайтесь, кто может!

В наступившей после этого заявления гробовой тишине стал отчетливо слышен цокот множества подкованных копыт, урчание моторов и приглушенные слова песни: «Мир мы построим на этой земле, с верой и правдою во главе».

Зал заседаний стремительно опустел. Депутаты Сфатул Церия – по сути никем не избранные самозванцы – в панике покидали большое белокаменное здание под зеленой крышей, чтобы раствориться в окрестностях Кишинева.

По Садовой, вслед за большим восьмиколесным броневиком, колонной по четыре в город Кишинев входила кавалерия Красной гвардии. Стремя к стремени, ровными рядами двигались одетые в серый зимний камуфляж те, кто победил Гинденбурга и Людендорфа, ликвидировал Центральную Раду, навел порядок в Одессе. Ехала 1-я кавбригада быстрого реагирования, на распущенном красном знамени которой золотом был вышит боевой девиз: «Верой и правдой».

В первом ряду всадников ехал генерал-лейтенант Михаил Романов, одетый в такой же, как у всех бойцов, камуфляж. Все это зрелище так разительно отличалось от местных красногвардейцев, расхристанных и почти всегда пьяных, что прохожие на улицах останавливались и, открыв рот, провожали взглядом невиданное доселе явление. Ну, ничего, это еще цветочки! Вот когда кишиневские обыватели увидят бойцов полковника Бережного, то их удивлению вообще не будет предела…

Часть вторая

Ворота в Крым

14 (1) декабря 1917 года, раннее утро.

Екатеринославская губерния, станция Новоалексеевка

в тридцати двух километрах перед Чонгарским мостом.

Контр-адмирал Пилкин Владимир Константинович

Прости меня, Господи, но, кажется, я становлюсь если и не правоверным большевиком, то самым отъявленным сталинистом, как майор Османов называет сторонников господина, пардон, товарища Сталина. И таких, как я, становится все больше и больше. Сказать честно, как правитель он на голову выше не только деятелей бывшего Временного правительства, но и нашего экс-государя Николая Александровича, которого всегда отличали нерешительность и непоследовательность в действиях.

К примеру, вчера вечером нас нагнал распространяемый большевистским телеграфным агентством ИТАР «Декрет об отмене продразверстки и замене ее натуральным налогом». Теперь к почитателям господина Сталина добавится немалое количество мужичков. Если большевистский Декрет о земле всего лишь признавал фактическое положение дел, сложившееся после летнего самовольного передела, то отмена продразверстки – это совсем другое дело. Никто на это даже и не надеялся.

Теперь миллионы мужичков, хлынувшие с фронта после демобилизации, не забросят поля и не примутся разбойничать и воевать за кого попало, только из одной лишь безысходности оттого, что придут те, кто называет себя властью, и все отберут. Они начнут думать – как пахать и сеять, потому что теперь отбирать будут не все. Обыватель ценит, что в города вернулся порядок. Рабочие – восьмичасовой рабочий день и те права, что дала им новая власть. Офицерство – то, что война закончилась с честью, Россия, пусть и советская, едина и неделима, а человеку в погонах снова оказывается надлежащее уважение. Для этого всего лишь надо быть лояльным новой власти и исправно выполнять свои служебные обязанности – хоть в новой армии, хоть в Красной гвардии.

Конечно, в новой армии не нашлось места для бездельников, казнокрадов и тех, кто считал нижних чинов быдлом и относился к ним соответственно. Теперь нельзя бить солдата в морду. Впрочем, дантисты и раньше были среди нашего офицерства в меньшинстве. А на фронте такие, говорят, и вовсе быстро ловили «шальную пулю». Но это все лирика, как говорит майор Османов, самое главное заключалось в том, что люди своими глазами увидели, что к власти пришел человек дела, а не пустопорожний болтун.

Но давайте вернемся к нашим делам. Вчера, после завершения скорого суда и последующего за ним наказания, майор Османов и комиссар Железняков довольно долго беседовали с обывателями на стихийно собравшемся на станции сходе. В результате этого разговора в Новоалексеевке избрали новую власть, взамен убитого бандитами старосты, которой было указано организовать похороны «братишек» в общей могиле за оградой кладбища. Трофейное оружие: два пулемета «максим», один из которых оказался неисправен, и винтовки собрали и снесли в оружейный вагон. Майор сказал, что оно потом нам может пригодиться.

После всех этих дел Османов ушел в свою святая святых – в радиовагон. Вышел он оттуда через час в приподнятом, даже веселом настроении. От него мы узнали, что передовые части корпуса полковника Бережного только что вошли в Кишинев, разогнав еще одну местную пародию на правительство под названием Сфатул Церий.

Потом майор о чем-то тихо переговорил с комиссаром Железняковым. Мне показалось, что речь шла о знамени отряда. После этого разговора комиссар, взяв несколько казаков, самых уважаемых и авторитетных, уехал вместе с ними на паровозе в Гениченск, который находится рядом, всего в одиннадцати верстах от Новоалексеевки.

Вечером, когда уже стемнело, майор отправил часть своих головорезов на станционной дрезине в разведывательный поиск на станцию Сальково. С ними же отправилось несколько казаков, обмотавших копыта своих коней тряпками. Среди них был и старший урядник Хорьков, имевший два креста за добытых в немецком тылу офицеров. Приказ был – постараться, не проливая крови, взять «языков».

Дрезину хорошенько смазали, чтобы она не скрипела при движении, и разведка отправилась в путь. Было всего часов шесть вечера, зимой темнеет рано, луна как раз была в своей минимальной фазе, как говорят поклонники мадам Блаватской, «в соединении с солнцем», а из-за низкой облачности не было видно даже звезд. Казаки на своих бесшумно ступающих в непроглядном мраке конях казались ожившими призраками. Следом за ними двигалась дрезина, тихо полязгивая и постукивая на стыках рельсов.

Перекрестив их напоследок, я попросил Создателя о том, чтобы все у них вышло, как приказал майор Османов, без кровопролития и резни. Ведь сейчас нам противостоят не пьяные матросы, потерявшие от крови и вседозволенности человеческий облик, а всего лишь солдаты-запасники, которые, как они думают, выполняют свой воинский долг. И вина их лишь в том, что они оказались не на той стороне. Это все последствия того демократического бардака, в который ввергло Россию Временное правительство. С этими мыслями я и пошел в салон-вагон нашего поезда ужинать, или, как говорят товарищ Махно и его хлопцы, вечерять.

В салоне-вагоне сидели майор Османов, войсковой старшина Миронов и Нестор Махно, неспешно хлебавшие густую горячую похлебку из свинины, лука, моркови, капусты и гречки. Они запивали ее крепким, черным как деготь, чаем. Раньше мне довольно редко приходилось употреблять такие пролетарские кушанья. Но за время путешествия с майором Османовым желудок мой привык ко всему. К тому же ежедневные конные поездки сильно влияют на аппетит, и при виде едящих, живот мой взвыл, требуя немедленно присоединиться к этому празднику чревоугодия.

Молоденькая девочка, одна из тех, кто прибился к нашему эшелону после недавнего боя с матросами-душегубами, в белом халате, с выбивающимися из-под косынки рыжими локонами, поставила передо мной полную тарелку похлебки, стакан с горячим чаем в подстаканнике и положила чистую ложку, сказав при этом тихо:

– Битте, герр офицер.

«Из немцев-колонистов, наверное», – подумал я, еще раз оглянувшись на нее, и, мысленно прочитав короткую молитву, принялся за еду.

Сказать честно, получить ужин из женских рук было значительно приятнее, чем от матроса-вестового или даже вышколенного официанта в ресторане. Это было как-то по-домашнему, что ли.

Разговор за столом шел, как ни странно, не о политике, а о еде. Наверное, потому, что отсутствовал комиссар Железняков, обычно все темы сводящий к классовому вопросу. Сейчас Нестор Махно допытывался у майора Османова, пытаясь выяснить у него – почему мусульмане не едят свинину, и почему он, Османов, правоверный магометанин, с аппетитом употребляет сейчас эту похлебку вместе с остальными.

– Понимаешь, Нестор Иванович, – степенно отвечал Османов, отложив в сторону ложку. – Пророк разрешил своим воинам в походе есть все, что возможно, лишь бы не терять силы, а мы с вами сейчас как раз в походе. Это первое. Второе – это то, что запрет сей восходит к временам, куда как более древним, чем времена пророка Магомета. Древнейший способ длительного хранения мяса в жарких странах был следующим: его резали на тонкие ленты и высушивали в тени. Так можно было сохранить баранину, говядину, козлятину и конину. Но не свинину, которая из-за своей излишней жирности не сохнет, а гниет, становясь чистым ядом. Да и тот образ жизни, который ведут свиньи, изначально внушал людям отвращение. Вот и запретили сперва иудеи, а потом и жившие рядом с ними арабы даже прикасаться к свинье, считая, что это животное проклято, и само прикосновение к нему оскверняет правоверных. Но здесь и сейчас это не имеет никакого значения, потому что человек может осквернить себя только плохими поступками, а не тем, что он ест или пьет.

– Понятно, – кивнул Махно, и дальше ужин протекал в полной тишине.

Разведка возвратилась часов в шесть утра, приведя с собой целое стадо пленных. Все вышло даже лучше, чем предполагалось, – взвод запасной 38-й бригады, выставленный перед Сальково в качестве передового заслона, ночью в полном составе улегся спать, выставив только одного часового, которого бескровно сняли головорезы Османова, придавив на шее нужную точку, после чего бедняга провалился в глубокий сон. Знаем мы эти восточные штучки по Порт-Артуру, плавали-с.

После того, как часовой вышел из игры, казаки разоружили остальных спящих и, как выразился сержант, «произвели внеплановый подъем». Вместе со взводом был захвачен и командир второй роты, подпоручик Диан Фейзулин. А с ним еще один субъект в штатском, который был явно птицей более высокого полета. Человек этот, прихрамывающий на правую ногу и обликом своим похожий на татарина или турка, даже под костюмом в клетку и мягкой шляпой не мог скрыть офицерской выправки.

Майор Османов, разбуженный среди ночи, при свете электрического фонаря тут же коротко переговорил с испуганными солдатами, у которых казаки, для пущей безопасности, отобрали брючные ремни и срезали пуговицы со штанов. Разговор шел частью по-русски, частью по-татарски.

– Успокойтесь, – сказал им Османов в конце разговора-допроса, – ничего плохого вам не сделают. Все наши претензии не к вам, простым солдатам, а к вашему курултаю и его самодельному правительству, возомнивших о себе невесть что и не признающих центральную власть в Петрограде. Вот с ними мы и будем разговаривать, может даже и не так любезно. Сейчас вас запрут в пустой теплушке, где есть печка, нары и фонарь. Потом будем разбираться. Всё.

Майор поблагодарил разведчиков, своих головорезов и казаков за хорошую службу и отправил их отдыхать. На перроне остались только сам майор Османов, я, войсковой старшина Миронов, немного всклокоченный со сна Махно, подпоручик Фейзулин и тот странный тип в штатском костюме, который вел себя на удивление невозмутимо.

Подпоручик же удивленно крутил головой, ибо ему все вокруг удивительно и непонятно. Он косился на погоны, которые носили тут все поголовно, исключая, пожалуй, только хлопцев Нестора Махно.

Удивляли его и царящая вокруг дисциплина, а также отношения между бойцами и командирами, очень напоминавшими старую армию. А уж когда в ответ на благодарность майора сержант козырнул и заученно отрубил «Служу России!», подпоручик и вовсе, как говорят наши коллеги из будущего, «выпал в осадок».

Кажется, майор Османов, большой знаток человеческой психики, называл такое состояние «когнитивным диссонансом». Помню свои собственные впечатления, когда я, после нашей тогдашней расхристанности, вдруг впервые оказался на палубе «Адмирала Кузнецова».

– Подпоручик, – сказал майор Османов, устало потирая красные от недосыпания глаза, – если вы дадите мне слово офицера, что не предпримете попыток сбежать или совершить какие-то иные враждебные в отношении нас действия, то вас будут содержать под домашним арестом в одном из свободных купе нашего эшелона. Если вы откажетесь дать слово, то вас отправят под арест, вслед за вашими солдатами.

– Я не понимаю, что происходит, – удивленно сказал подпоручик, – но я дам вам слово, господин майор, что не буду пытаться сбежать.

Когда поручика увели, ушел и майор Османов, забрав с собой непонятного типа в штатском, очевидно, почуял в нем что-то такое, что требует более длительного и более обстоятельного разговора без лишних глаз и ушей. А мы отправились досматривать последние утренние сны. Но поспать нам не дали.

Уже почти перед самым рассветом из Гениченска на паровозе вернулись комиссар Железняков и казаки. Несмотря на усталость, они были довольны тем, что им удалось сделать. Комиссар с гордостью предъявил нам знамя отряда. Это было большое двухслойное полотнище алого шелка, отороченное золотой бахромой, верхнюю часть которого крупными буквами украшали слова «КРАСНАЯ ГВАРДИЯ», и чуть ниже прописью девиз: «Верой и правдой».

Комиссар Железняков рассказал, что мастерскую, шившую для богатых невест свадебные платья, они нашли довольно быстро. Хозяин поначалу заартачился. Но когда узнал, что это знамя для отряда, уничтожившего банду, терроризировавшую всю округу, то тут же подобрел и взялся оперативно выполнить заказ.

Мастерицы сидели по очереди за работой весь день и почти всю ночь. Хозяин даже поначалу отказался от денег, но тут уже уперся комиссар Железняков. Одну золотую десятку он чуть ли не насильно вручил хозяину «за материал» и еще по одной дал четырем мастерицам, трудившимся над знаменем, сказав, что это им премия «за ударный коммунистический труд».

Вот и вся история.

14 (1) декабря 1917 года, раннее утро.

Екатеринославская губерния, станция Новоалексеевка

в тридцати двух километрах перед Чонгарским мостом.

Майор госбезопасности Османов Мехмед Ибрагимович

В толпе солдат-татар этот тип сразу бросался в глаза своей, если можно так сказать, нетипичностью. И к гадалке ходить не надо для того, чтобы понять, что не простой штатский ночевал в одной палатке с подпоручиком Фейзулиным, совсем не простой. И за крымского татарина он мог сойти только для человека несведущего в восточных делах. И в самом деле, он походил на своих гостеприимных хозяев не более, чем я на жителя Монголии. Деланая невозмутимость пленника тоже говорила о многом.

Хорошенько подумав, я пришел к выводу, что наш гость – птица залетная и весьма интересная. Правда, прибыл он в Крым не из Франции или Британии. Так что наш с ним разговор мог быть интересным.

Я приказал морпехам отвести этого господина в специально оборудованное для подобных бесед купе, отдал еще несколько распоряжений по отряду, после чего отправился за ним следом.

Усадив пленника на сиденье, оба морпеха остались в коридоре, откуда внимательно следили за ним. Господин демонстрировал самообладание вождя краснокожих и, не говоря ни слова, продолжал смотреть в окно купе.

Я не спеша уселся на сиденье напротив него и махнул рукой морпехам, чтобы они оставили нас одних.

– Уважаемый, – сказал я на языке своих далеких предков, – меня интересует ваше имя и чин в турецкой армии, а также то – какое задание вы получили от своего начальства, отправляясь на территорию Советской России?

Похоже, что мои слова пробили его защиту – лицо моего визави на мгновение утратило невозмутимость. Потом маска безразличия вернулась на место, но я уже понял, что не ошибся, и он именно тот, кем я его считаю.

– Уважаемый, – снова сказал я по-турецки, – я жду от вас ответа. Тем или иным путем я все равно узнаю от вас все то, что мне нужно. Я, как и вы, служу в разведке, а значит, для меня не является невозможным то, что счел бы для себя неприемлемым обычный русский офицер.

– Я не боюсь пыток, – презрительно сказал мне незнакомец на довольно хорошем русском языке. – Применив ко мне силу, вы ничего не добьетесь.

– Можно обойтись и без применения силы, – я тоже перешел на русский язык. Достав из своего саквояжа коробочку с одноразовыми шприцами и ампулами, я продемонстрировал все это упрямцу.

– Вам эти вещи незнакомы, но я скажу, что сие препарат, именуемый у нас «сывороткой правды». Один укол, и вскоре вы начнете рассказывать мне такие вещи, о которых вы давно уже и сами позабыли. Причем я вас и пальцем не трону – вы будете рады сообщить мне все новые и новые сведения о своей служебной деятельности.

Но мне не очень хочется применять к вам это средство. Я надеюсь на ваше благоразумие. Тем более что сведений, которые вы так героически стараетесь сохранить, скоро мне и так будут известны. Ну, уважаемый, я жду вашего решения…

– Вы, наверное, посланец шайтана и пришли к нам из самого Джаханнама, а прислуживают вам сыновья ифритов и смертных женщин, – сказал допрашиваемый, косясь на коробочку со шпицами и ампулами.

– Уважаемый, вы ошибаетесь, – ответил я, – вы говорите с правоверным мусульманином. Но мне противно, когда то, что завещал нам пророк Мухаммед, люди, считающие себя настоящими мусульманами, пачкают в крови беззащитных женщин, детей и стариков.

И разве не сказал пророк, что нет нам больших братьев, чем ахль аль-китаб – люди Писания: христиане – аль-насара, и иудеи – аль-яхуди, запретив их насильно обращать в ислам? Ислам запрещает мусульманам оскорблять или покушаться на жизнь, имущество, честь и достоинство ахль аль-китаб. Скажите мне, эфенди: разве первые халифы и их полководцы опускались до резни покоренных иноверных народов. Они ограничивались лишь обложением их хараджем?

– Но халифат арабов пал, пораженный их бессилием, – ответил мой собеседник, – и теперь мы, непобедимые османы, являемся его законными наследниками.

– Так уж и непобедимые, – усмехнулся я, – время побед для османов кончилось в одна тысяча девяносто четвертом году хиджры, в священном месяце Рамадан, разгромом армии моего тезки султана Мехмеда Четвертого объединенной армией христиан, которой командовал польский король Ян Собесский. С тех пор армии султана терпели в войнах одно поражение за другим: от австрийцев, испанцев, русских и французов, постепенно теряя все ранее завоеванное их предками. Даже бессильные в Европе итальянцы недавно сумели отвоевать у Порты Ливию.

Слабость турок-османов оказалась порождением от их же силы, которой они упивались, подвергая побежденные народы насилиям и резне. Поражает безумие ваших правителей, отказавшихся, по примеру Германии и Австрии, заключать мир с Советской Россией. Если так пойдет и дальше, то конец Османской империи близок, и она падет, разорванная на части когда-то покоренными ею народами.

– Возможно, вы и правы, – подумав, ответил мой собеседник, – но Энвер-паша ни за что не пойдет на перемирие с Советской Россией, пока сапоги русских солдат топчут священную землю Оттоманской Порты. Мы знаем, что ваша армия и флот разложены и не могут воевать. В ближайшее время мы, несмотря на предательство наших союзников, соберемся с силами и… – тут он осекся, понимая, что уже наговорил лишнего.

– Продолжайте, уважаемый, – я улыбнулся – даже без «сыворотки правды» у моего собеседника развязался язык, и теперь он сам рассказывал мне то, что я от него желал услышать. – Только скажите мне – вашему Энверу-паше мало вернуть все утраченное османами за три последних года? Или он жаждет под шумок заполучить еще и Крым, Кавказ и Тамань. Ведь так?

Турецкий разведчик кивнул мне, понимая, что теперь уже можно в открытую продолжать разговор со мной.

– Вот видите, – сказал я. – Исходя из того, в какой компании вас обнаружила наша разведка, я могу сделать вывод, что вы один из тех турецких агентов, которых послали в Крым, чтобы, действуя через татарских националистов, оторвать полуостров от России и превратить его в вассальную Оттоманской Порте территорию, как это было когда-то в стародавние времена. Осталось только выяснить ваше имя и воинское звание, а то как-то неудобно обращаться к анонимному собеседнику. Могу сообщить вам, что зовут меня Османов Мехмед Ибрагимович, и я имею чин майора государственной безопасности России.

– Вы, бинбаши Мехмед-бей, действительно посланец самого шайтана, и я отвечу на ваши вопросы, – криво улыбнувшись, сказал допрашиваемый. – Меня зовут Гасан-бей, мое воинское звание юзбаши – по-вашему, капитан.

– Ну, вот и замечательно, уважаемый Гасан-бей, – сказал я, убирая коробочку со шприцами в саквояж. – Вот видите, как все оказалось просто.

– Эфенди, – неожиданно спросил меня Гасан-бей, – что будет со мной дальше? Если мне предстоит умереть, то я хочу попросить вас, чтобы меня расстреляли, как это подобает для офицера, а не повесили, как неверную собаку.

– Можете не беспокоиться, Гасан-бей, вы мне больше интересны живым и в добром здравии, – ответил я и, указывая на его неловко вытянутую ногу, спросил: – Вы были ранены на фронте?

– Да, Мехмед-бей, – ответил он, – я принимал участие в боях на Галлиполийском полуострове в составе девятнадцатой дивизии. Там я и получил в колено осколок шестидюймового снаряда британского корабля во время боя за холм Чунук-Баир во время отражения вражеской атаки в заливе Сувла.

– Славное было дело, и славная у вас была дивизия, юзбаши Гасан-бей, – сказал я, – таким послужным списком можно гордиться.

– Это был настоящий кошмар, бинбаши Мехмед-бей, – с горечью ответил он, – сначала британцы засыпали холм снарядами с кораблей, потом в атаку пошли гуркхи со своими кривыми ножами кукри. А после того как мы заставляли их отступить, снова заговорила корабельная артиллерия. У нас же почти совсем не было ничего, что могло бы им ответить. Полевые пушки против дредноутов и крейсеров – это несерьезно. Я командовал сперва ротой, а потом, когда убили командира батальона, то и батальоном. Когда гуркхи все же захватили этот проклятый холм, из всего батальона оставались в живых и смогли отступить не более десяти человек. Больше года после этого ранения я валялся по госпиталям, после чего врачи признали меня полностью негодным к строевой службе. И тогда я написал рапорт о моем переводе в разведку.

– Понятно, – сказал я, – это одна из историй, которые могли бы рассказать многие офицеры всех воюющих на этой Великой войне армий. Но если вы, Гасан-бей, думаете, что это был настоящий кошмар, то это далеко не так.

Настоящий кошмар еще впереди, и надеюсь, что у турецкого государства хватит ума в нем не участвовать. Впрочем – это совсем другая история. Кстати, вы лично не знакомы с командиром вашей дивизии генералом Кемалем-Мустафой?

– Нет, уважаемый Мехмед-бей, – ответил мой собеседник, – я с ним не знаком. Кто был тогда я, и кто был он? А почему вы спрашиваете?

– Потому, – ответил я, – что все надежды вашего правительства на слабость Советской России являются несбыточными. Заключив мир с Германской империей, мы уже вернули боеспособность Балтийскому флоту и приступили к наведению в стране порядка и переформированию армии. Теперь у нас на очереди Черноморский флот и Кавказская армия. Если Оттоманская Порта не желает заключения мира с Советской Россией и желает продолжить бойню на два фронта, то она будет раздавлена. Кто-то должен будет довести эту мысль до вашего командования после того, как «Гебен» и «Бреслау» уйдут в Севастополь, а наш флот снова появится у Босфора. А почему бы вам это не сделать? А до тех пор, уважаемый Гасан-бей, вы побудете нашим гостем.

– Мехмед-бей, – удивился он, – вы собираетесь меня отпустить?

– Не сейчас, уважаемый Гасан-бей, – сказал я, – а лишь тогда, когда мы наведем в Крыму порядок и вернем боеспособность Черноморскому флоту. Тогда продолжение вашей деятельности в Крыму станет просто бессмысленным. Я же уже сказал, что вы нужны мне живым и в добром здравии, и нужны вы мне как возможный парламентер, способный сообщить вашему командованию об истинном положении дел в Советской России. Впрочем, это будет еще не скоро. Пока же вас отведут в купе, специально оборудованное для гостей, подобных вам. Все, уважаемый Гасан-бей, до свидания.

– Отведите его в четвертое купе, – сказал я вызванному дневальному морпеху.

Это купе у нас было оборудовано решеткой на окне и видеонаблюдением. Но содержание в нем было комфортным, и предназначалось оно для лиц, с которыми нам позднее еще предстоит иметь дело.

– До свидания, уважаемый бинбаши Мехмед-бей, – сказал Гасан-бей, неловко вставая, – я еще не знаю – кто вы на самом деле, но почему-то мне кажется, что у вас все получится. Единственная боеспособная сила в Крыму – это кайдеши, Первого Крымского конного полка. Но они не выступят против России и с настороженностью относятся ко всем разговорам об автономии. Остальные же, как вы уже видели, не более чем пушечное мясо.

– Тещекюр эдэрим, эфенди, гюле гюле, – попрощался я с Гасан-беем и жестом приказал морпеху увести его, после чего стал размышлять о наших планах на день грядущий.

Вряд ли командование этого исламизированного батальона бросит своих солдат на произвол судьбы, и, скорее всего, где-то ближе к вечеру у нас будут гости, с которыми предстоит серьезный разговор. Впрочем, возможна и силовая операция – к этому тоже надо готовиться. Кроме того, мне активно не нравилась фигура генерала Кемаля-Мустафы, будущего Ататюрка, на которого собирались делать ставку в Петрограде. В нашей истории именно он, захватив власть в Турции, инициирует такую резню христиан, что по сравнению с ним даже Энвер-паша покажется малым ребенком.

К тому же в той истории, заключив союз с Лениным и получив от РСФСР помощь деньгами и оружием, этот тип, одержав победу над греками, тут же прикажет истребить турецких коммунистов. Не очень-то хочется, чтобы снова повторилась та же самая история.

Поэтому надо тщательно все взвесить и разобраться – что нам надо будет делать, если эта фигура будет все же снята с доски. Ну а потом сесть и составить подробный доклад для товарища Сталина с разъяснением всех нюансов. В любом случае, падет Оттоманская империя или сохранится, наша задача состоит в том, чтобы британский и французский флот не сумели бы проникнуть в Черное море, ибо тогда мало не покажется никому. Всё. Остальное будет уже утром, поскольку оно мудренее вечера.

Выключив лампу и общий свет, я отправился в свое купе спать, пока еще для этого оставалось время.

14 (1) декабря 1917 года, полдень.

Кишинев, железнодорожный вокзал.

Штабной поезд корпуса Красной гвардии

Михаил Васильевич Фрунзе, обычно спокойный и даже порой чересчур флегматичный, буквально кипел гневом. В такое состояние его привело известие о расправах, которые румынские власти творили над русскими офицерами и солдатами, попавшими в их руки. Да и в той части Молдавии, которую румынам уже удалось занять, солдаты «потомков римлян и даков» не церемонились с мирным населением. Они занимались повальными реквизициями продовольствия или, говоря проще, обычным грабежом и насилием. Обо всем этом Фрунзе поведали многочисленные ходоки из числа ограбленных румынскими вояками крестьян Леовского уезда, а также чудом спасшихся русских солдат и офицеров Румынского фронта.

Фрунзе было абсолютно непонятно – на что именно надеялись сидящие в Яссах члены румынского правительства, поскольку политический расклад в этом варианте истории все же был совершенно иным. Австрийцы и немцы с румынским правительством ни в какие переговоры вступать не собирались, поскольку это им было себе дороже. Что касается «союзников» – англичан и французов, – то они могли прислать румынам помощь на замкнутый Черноморский ТВД не раньше, чем рак на горе свистнет.

Вот и сейчас из штабного вагона в санчасть отправили раненого русского офицера, который вместе с тремя нижними чинами чудом добрался с места дислокации своей части к мосту в Унгенах, удерживаемому русскими войсками. Оттуда на мотодрезине его доставили в Кишинев, где он поведал о том, что творится сейчас на румынской территории.

Из рассказа поручика Андреева следовало, что настроения одетых в серые солдатские шинели русских крестьян уже находились на грани взрыва. Одни из них рвались домой в деревню, где вот-вот должна была начаться дележка бывшей барской земли. Другие, которым дома ничего хорошего не светило, стремились вернуться в строй, пусть даже и под красные знамена, третьи же пока колебались, не зная, куда им идти: на Дон, к Каледину и Краснову, или в Одессу, к Фрунзе, Деникину и Бережному. Но абсолютно никто из них не собирался сидеть за колючей проволокой в Румынии и ждать неизвестно чего. Во всяком случае, они понимали, что ничего хорошего от бывших союзников им не светило.

Командование многократно битой румынской армии, встревоженное этим брожением, решило, что интернированные русские части при приближении Красной гвардии могут поднять у них в тылу восстание. И оно принялось планомерно разоружать русских солдат и офицеров. Часть из них были помещены в концлагеря, часть расстреляны. Бежать из этого ада удавалось единицам.

Выслушав сбивчивый рассказ поручика и приказав отправить его в санчасть на перевязку, Михаил Васильевич сперва спокойным голосом отдал приказ двинуть к станции Унгены дивизион бронепоездов для подкрепления русских частей, удерживающих там мост через Прут. Но потом он не выдержал и буквально взорвался от гнева.

– Эх, Михаил Гордеевич! – укоризненно сказал он мрачному Дроздовскому, с холодной яростью слушавшего рассказ поручика Андреева. – Уж лучше бы вы тогда не церемонились с румынами, да жахнули бы прямой наводкой из орудий по королевскому дворцу в Яссах. Разнесли бы эту богадельню, глядишь, сейчас бы эти мерзавцы вели бы себя с русскими и полюбезней.

– Михаил Васильевич, – с трудом сдерживая себя, ответил Дроздовский, – я и сам очень сожалею о своей тогдашней деликатности. И теперь лишний раз убедился в том, что эти скоты понимают лишь силу. Но что сделано, то сделано. Исправить уже ничего нельзя. Ведь я говорил же покойному генералу Щербачеву, что надо увести с собой как можно больше людей. А он мне тогда не поверил. Жаль и нижних чинов и господ офицеров. Выжить в жесточайших боях на германском и австрийском фронтах и погибнуть от рук румынского сброда, способного только стрелять по безоружным, и драпать при виде более или менее серьезного противника. Тьфу!

– Товарищ Фрунзе, Михаил Васильевич, – сказал внешне спокойный генерал Деникин, – все ЭТО нельзя простить. Надо сделать так, чтобы румынам никогда больше не пришла в голову мысль о том, чтобы так поступать с русскими людьми.

– Именно так, Антон Иванович, именно так, – кивнул полковник Дроздовский, а потом обратился к Фрунзе: – Михаил Васильевич, разрешите моей бригаде поддержать действия ваших бронепоездов. От рук этих душегубов погибли наши боевые товарищи, многих из которых я и мои бойцы знали лично. Обещаю, в этот раз мы не будет жалеть ни румынское воинство, ни румынских правителей…

Фрунзе посмотрел на Дроздовского, хотел было ему возразить, но потом махнул рукой.

– Хорошо, Михаил Гордеевич, – сказал он. – Ваш отряд ведь еще не разгружали из эшелонов? Прикажите своим людям быть наготове. Паровозы могут быть поданы в любой момент.

– Слушаюсь, – козырнул Дроздовский и, повернувшись, прихрамывая направился к выходу.

– Постойте, Михаил Гордеевич, – остановил его полковник Бережной и посмотрел на Фрунзе. – Михаил Васильевич, дело в том, что там, у Унген, полковник Дроздовский будет самым опытным и тактически грамотным командиром. Чтобы избежать накладок и недопонимания, я бы хотел, чтобы именно ему было поручено руководство всей операцией по активной обороне моста через Прут и, возможно, по захвату плацдарма на той стороне реки. Командир бронедивизиона у нас человек флотский, и в сухопутной тактике разбирается слабо…

Фрунзе на минуту задумался, а потом сказал:

– Наверное, вы правы, Вячеслав Николаевич. Думаю, что приказ о возложении руководства всей Унгенской операции на полковника Дроздовского мы подготовим. Но тогда хотелось бы знать, как, по вашему мнению, следует действовать полковнику Дроздовскому и всем нам в этой ситуации? Готовить ли нам вторжение непосредственно в Румынию, или ограничиться обороной рубежей Советской России?

Бережной задумался, а потом сказал:

– Считаю, что наши действия должны быть решительными и наступательными. Оборонительная тактика в данном случае для нас невыгодна. Ведь стоит нам ослабить наши силы на границе Румынии – а нам это придется делать, потому что мы не сможем бесконечно держать здесь наш корпус, – как румыны опомнятся и снова полезут через Прут. Кроме того, как правильно заметил Антон Иванович, урок румынским захватчикам должен быть преподан такой, чтобы он запомнился им надолго. Для начала нужно спланировать наступательную операцию, целью которой должно быть окружение и уничтожение самой боеспособной части румынской армии. Ну, а потом к делу подключатся наши дипломаты, которые уже без применения оружия продолжат экзекуцию над «неразумными румынами».

– Вячеслав Николаевич, – сказал Фрунзе, – я попрошу вас подготовить меморандум для товарища Сталина и наркома иностранных дел товарища Чичерина. А мы пока займемся планированием операции, после которой господа в Яссах на всю жизнь забудут о словосочетании «Романия Маре» – «Великая Румыния». А то у этих господ и так уже глаза больше желудка. Может быть, стоит напомнить домнулам, что, в конце концов, можно будет сделать и так, что территория королевства Румыния сократится до территории Валахии, даже без Трансильвании?

– Товарищ Фрунзе, – сказал полковник Бережной, – давайте оставим богу – богово, а кесарю – кесарево. Нас никто не уполномочивал решать внешнеполитические задачи. В Петрограде есть те, кто в дипломатических тонкостях разбирается лучше нас и доведет до нас в нужное время все рекомендации. А пока будем заниматься насущными делами.

– Да, Вячеслав Николаевич, вы правы, – сказал Фрунзе, – разумеется, вторжение непосредственно в Румынию и наступление на Яссы должны быть непременно согласованы с товарищем Сталиным, который очень не любит подобные экспромты.

Фрунзе еще немного помолчал и добавил:

– Ну, а пока мы поставим задачи здесь присутствующим: полковник Дроздовский займется Унгенским плацдармом. Необходимо удержать мост и, по возможности, создать тет-де-пон на румынском берегу. Генералы Деникин, Марков и полковник Бережной подготовят план общей операции. Как тут уже было правильно сказано, необходимо нанести румынам такое поражение, после которого у них навсегда бы пропало желание связываться с Россией. Ну, а я займусь вопросами большой политики.

И еще, я прошу держать ухо востро – от румын можно ожидать любой гадости. Из-за своей наглости и глупости они могут совершить совершенно неожиданные поступки. Воевать с дураками тяжелее, чем с умным противником, об этом никому и никогда не стоит забывать.

14 (1) декабря 1917 года, вечер.

Екатеринославская губерния, станция Новоалексеевка

в тридцати двух километрах перед Чонгарским мостом.

Майор госбезопасности Османов Мехмед Ибрагимович

В час пополудни выставленный по дороге к Чонгару дозор доложил, что наблюдает на горизонте группу всадников численностью от пятидесяти до семидесяти сабель, приближающуюся к нам по дороге от Салькова. Приказав дозорным скрытно отходить, я стал размышлять над полученной информацией.

Конными в таком количестве в Крыму могли быть только кайдеши, и, скорее всего, первого полка, ибо второй на данный момент был еще не готов. Можно было сказать, что нас оценили по достоинству, ибо Крымский конный полк являлся на данный момент единственной боеспособной частью, имевшейся в распоряжении симферопольских автономистов. И передо мной во весь рост встал вопрос – что им тут надо?

Если это попытка силовой операции, то крайне опрометчивая и плохо организованная. При отсутствии внезапности один эскадрон мы сожрем и не подавимся. Просто надо подпустить их поближе и расстрелять из пулеметов. Изъятый у бандитствующих матросов поломанный пулемет наши умельцы починили, а в Новоалексеевке нам удалось по умеренной цене сторговать две подрессоренные брички вместе с лошадьми. Так что у нас теперь не две тачанки, а четыре. Весьма весомый аргумент в скоротечной кавалерийской схватке. И это, если не брать в расчет два БТР с крупнокалиберными пулеметами. Ну, а закончат все дело своими шашками казаки.

Я ничуть не сомневаюсь в том, что все будет именно так. Хотя мне очень не хочется убивать этих храбрых и честных солдат, которые все еще продолжают считать, что они служат в русской армии и исполняют свой воинский долг, несмотря ни на что.

Увы, сам факт проведения такой акции однозначно указывал бы на то, что и вожди татарского Курултая, и начальство их военного совета настроены решительно, и что никакие переговоры с ними невозможны в принципе.

Вероятен, правда, и второй вариант. Этот эскадрон – всего лишь эскорт для важного лица, уполномоченного вести переговоры. Если бы полковник Достовалов послал вместо себя какого-нибудь поручика, то тогда эскорт ограничился бы максимум десятком сабель. Будем надеяться, что все это именно так, хотя соломки все же требуется подстелить.

Солнце в разрывах туч уже клонилось к закату, когда, примерно за полверсты до окраины Новоалексеевки, кайдеши остановились, сбившись в кучу. После короткой заминки от них отделилась группа, состоящая из шести всадников, и под белым флагом шагом направилась в нашу сторону. Видимо, это все же были парламентеры, а не те, кто желал бы решить вопрос силовым путем. Судя по всему, трое из гостей были офицерами, причем двое – в немалых чинах. Ну а остальные – это всего лишь их охрана. Теперь, чтобы не быть невежливыми, надо выезжать навстречу и нам.

– В общем, так, – сказал я собравшемуся на перроне станции комсоставу, засовывая за пазуху бекеши портативную рацию, – на встречу с парламентерами поеду я, заместитель Миронова хорунжий Плавский – отчаянный рубака, за три года войны выслуживший первый офицерский чин из рядовых казаков, и комиссар Железняков. Сам Миронов, Махно и адмирал Пилкин остаются «на хозяйстве». Не исключены провокации, так что надо быть в полной готовности и ухо держать востро.

В качестве своего телохранителя я выбрал одного из морпехов, тоже из станичников, только не донских, а кубанских, а потому неплохо державшегося в седле. Хорунжего Плавского и Железнякова сопровождали тот самый старший урядник Хорьков, ходивший ночью за «языками», и один невысокий рябой рядовой казак средних лет по фамилии Мальков, заработавший в германскую два креста за храбрость.

Встретились мы на дороге, примерно метрах в ста от околицы Новоалексеевки. Остановили мы, когда между нами осталось метров тридцать. Первыми спешились наши гости. Отдав поводья лошадей коноводам, офицеры: два полковника и ротмистр, пошли дальше пешком. Мы последовали их примеру.

Пару минут они с удивлением молча пялились на наши с Плавским погоны, потом на погоны сопровождавших нас бойцов. Похоже, что они ожидали встретить не нас, а опухших от пьянки, расхристанных и зачуханных «большевиков-с». При этом я держал паузу, как рекомендовал товарищ Станиславский, давая нашим оппонентам возможность досыта насладиться зрелищем. Когда молчание стало совсем неприличным, старший вскинул руку к козырьку фуражки.

– Полковник Достовалов Евгений Исаакович, – представился он, – начальник военного отдела крымского Курултая, который я имею честь представлять. Со мной командир первого Крымского полка полковник Митрофан Михайлович Петропольский, и командир первого эскадрона того же полка ротмистр Александр Иванович Думбадзе. Господа, позвольте узнать – с кем имею честь?

– Майор государственной безопасности Мехмед Ибрагимович Османов, – вежливо сказал я, козырнув двум полковникам и ротмистру, – командир отдельного отряда Красной гвардии. А также – полномочный представитель Советского правительства в Петрограде и лично товарища Сталина. Со мной хорунжий Плавский Иван Степанович – между прочим, имеющий полный Георгиевский бант за германскую войну, и комиссар отряда Анатолий Григорьевич Железняков.

Некоторое время господа офицеры смотрели на меня, как бараны на новые ворота.

– Извините, господин Османов, – сказал, наконец, полковник Петропольский, – но в русской армии с 1884 года отсутствует воинское звание майор. Кроме того, что это за такая «государственная безопасность»?

– Митрофан Михайлович, – улыбнувшись, сказал я, – Крым, конечно, сейчас глухая провинция, но телеграф действует, и вы, разумеется, уже слышали о событиях трех предыдущих месяцев, произошедших в Петрограде и его окрестностях. О разгроме германского десанта при острове Эзель, о добровольной передаче власти Керенским правительству большевиков, о подавлении мятежа Троцкого-Свердлова, а также о случившемся чуть позже разгроме германской восьмой армии под Ригой и последовавшим за ним Рижским миром. Вы наверняка гадали, как же все это могло произойти. Так вот, я имею честь вам сообщить, что большинство этих событий произошло не без нашей помощи. И теперь в Советской России есть и госбезопасность, и звание майора, и многое то, что вам еще предстоит увидеть.

– Вы, значит, из ЭТИХ… – полковник изменился в лице и переглянулся со своими спутниками, которые были удивлены и даже немного испуганы услышанным от меня.

– Гм, так вы… – полковник Достовалов пытался найти подходящие слова, чтобы выразить все бушевавшие в его душе чувства. – Значит, вы уже здесь? И что вам здесь надо?

– Да, мы из ЭТИХ, – ответил я, – вы правы, господин полковник. И хочу заметить, что мы в данный момент представляем единственное законное в России правительство.

– Но это же правительство большевиков, господин Османов, – возмущенно воскликнул полковник Достовалов, – Знали бы вы, что вытворяют в Севастополе люди, называющие себя большевиками?!

– Мы знаем, – ответил я полковнику, – и я не собираюсь с вами спорить. Нам уже «посчастливилось» лицезреть то, что вытворяли их подельники здесь, в Новоалексеевке, до тех самых пор, пока мы не пришли судю сутки назад и не положили конец этому безобразию, полностью истребив банду.

– Вы уничтожили своих? – полковник Достовалов даже не пытался скрыть свое удивление. – Простите, господин майор, но я в это не верю!

– Да какие они нам «свои», – ответил я. – Ничего отношения к подлинным большевикам эти бандиты, творящие безобразия в Севастополе, не имеют. А что касается их участи, то там, – я махнул рукой в сторону восточной окраины села, – в овраге сложены двести десять трупов этих душегубов… Их пока не закопали – все руки никак не дошли, так что, если есть желание, то милости прошу – поезжайте, посмотрите…

– Господин майор, – Достовалов, похоже, все еще не верил мне, – вы позволите нам удостовериться в правоте ваших слов?

– Разумеется, Евгений Исаакович, – сказал я, кивком головы указав нужное направление, – вы можете отправить туда кого-нибудь из ваших спутников. Пусть они полюбуются на это зрелище, а потом вам доложит.

Достовалов кивнул и подозвал к себе ротмистра Думбадзе.

– Ротмистр, – сказал он, – возьмите трех солдат и поезжайте туда, где, по словам господина майора, находятся трупы этих самых «большевичков-с». И обо всем увиденном вы доложите мне.

– Кстати, господин майор, – сказал Достовалов, когда Думбадзе с сопровождающими его всадниками скрылся из виду, – за всеми этими нашими увлекательными разговорами мы чуть не забыли о главном. Скажите, где мои солдаты и несчастный подпоручик Фейзулин?

– Почему несчастный, – искренне удивился я, – подпоручик жив, здоров, провел эту ночь в тепле на мягкой постели, накормлен завтраком и обедом. Что еще надо для полного счастья человеку, который еще несколько часов назад уже прощался с жизнью?

– Я хочу его видеть, – набычившись, сказал Достовалов, – если все обстоит именно так, как вы говорите… А пока, господа и товарищи, потрудитесь сдать оружие…

Я начал потихоньку закипать. Своим тупым штабным снобизмом полковник Достовалов меня, простите за каламбур, уже достал.

– Господин полковник, – с трудом сдерживая себя, сказал я, едва только сопровождающие парламентеров кайдеши начали скидывать с плеч свои карабины, – посмотрите себе на грудь. Видите красную точку в том месте, где у вас находится сердце? Мой снайпер всадит вам туда пулю, едва только ваши бойцы попытаются передернуть затвор. Поскольку разговора по-доброму у нас не выходит, то мне придется перейти к плану «Б»…

Кайдеши застыли, словно как по команде «замри» с карабинами в руках, а сам Достовалов, отдернув руку от рукояти нагана в уже расстегнутой кобуре, словно от раскаленного утюга.

Ох, не подвела меня моя «чуйка», когда я собирался навстречу полковнику. Подозревал я, что дело может пойти совсем не так гладко, как хотелось бы. Теперь подстраховка сработала. Включенная на передачу рация в моем нагрудном кармане, кроме всей нашей содержательной беседы, передала всем тем, кто меня слушал, кодовые слова: «Вариант Б».

И тут понеслось… Во дворе второго от околицы дома, за высоким забором взревели дизеля БТРов, до этого почти неслышно ворковавшие на холостых оборотах. На станции свистнул паровоз, выпустил облако пара и, толкая впереди себя блиндированную платформу с пулеметами, выкатился на открытое место. А на пристанционной площади начали прыгать в седла казаки.

– Положить на землю оружие и сделать три шага назад, – скомандовал я растерявшимся солдатам, выпучив глаза наблюдавших за тем, как из распахнутых ворот на улицу выруливают один за другим два огромных восьмиколесных чудовища, совсем не похожих на местные броневики.

Кайдеши, стоявшие кучкой на пригорке, заволновались. Они не знали – то ли им броситься на выручку своего полкового командира, то ли спасаться бегством от броневиков.

Все случилось так быстро, что оставшиеся при эскадроне младшие офицеры: поручик Лесеневич и корнет Георгий Думбадзе растерялись в отсутствие своего командира. А по железной дороге выходила на боевую позицию толкаемая паровозом блиндированная платформа с пулеметами, а за БТРами по улице уже мчались тачанки, за которыми мчалась казачья лава.

– Господин полковник, – сказал я растерянному и бледному Петропольскому, у которого казак Мальков ловко вытащил из его кобуры наган, – пока еще есть время, немедленно пошлите к своим людям ординарца и прикажите им сложить оружие. Даю вам слово офицера, что в этом случае ни вы, ни ваши люди не пострадают.

Полковник Петропольский бросил злобный взгляд на Достовалова, а потом испытующе посмотрел на меня. И, наконец, он принял решение.

– Мурад, – скомандовал он, – слышал, что сказал господин майор? Исполняй немедленно. Аллюр три креста!

Невысокий смуглый крепыш молнией взлетел на каурого ладного коня и галопом рванул к своим товарищам. Время еще было, но немного. БТРы вывернули из узости улицы и прибавили ход, готовые открыть огонь при малейшей попытке агрессии или бегства. Заранее было решено, что кайдеши уйдут отсюда моими союзниками или не уйдут совсем. В противном случае шанс захватить Чонгарский мост в неповрежденном состоянии становился нулевым. И это при том, что в объезд к Перекопу по железной дороге от Новоалексеевки было примерно пятьсот верст.

Мурад успел. Отсюда было видно, как, подскакав к офицерам, он начал что-то говорить им, указывая при этом рукой в нашу сторону. Подействовало. Один за другим кайдеши стали спешиваться, складывая на землю свои карабины. Видя, что сражение отменяется, казаки перешли с галопа на рысь и начали вкладывать шашки в ножны. Обошлось.

– Шестой, – негромко сказал я в микрофон, закрепленный на воротнике бекеши, – это Первый. Передай Пятому, чтобы его люди собрали оружие и направили сие воинство на станцию. Разговаривать с ними будем там. Движение пешим порядком, лошади в поводу. И без грубостей. Офицеров верхами ко мне.

– Первый, я Шестой, – ответил микрофон у меня за ухом. – Все ясно. Выполняю.

Для тех, кто не понял – поясню. Первый – это ваш покорный слуга. Шестой – командир одного из БТР, сержант Еремеев, Пятый – войсковой старшина Миронов.

Было хорошо видно, как из командирского люка чуть притормозившего БТРа, высунулась голова в шлеме и что-то прокричала подскакавшим казакам. После короткой заминки все пришло в движение, и спешенные кайдеши, ведя лошадей в поводу, направились под конвоем казаков в направлении станции. Следом за ними следовала тачанка, на которую погрузили «трофейные» кавалерийские карабины.

Но еще раньше к нам подскакали обезоруженные, сбитые с толку и донельзя растерянные поручик Лесеневич и корнет Думбадзе.

– Господин полковник, – вскричал поручик, соскочив с коня, – объясните, что происходит?!

Полковник Петропольский только растерянно развел руками.

– Успокойтесь, Георгий, – сказал он, – мне дали слово офицера, что если мы не окажем сопротивления, то ни нам, ни нашим солдатам не причинят никакого вреда. Боюсь, что теперь мы в плену у Красной гвардии.

– Как у Красной гвардии? – недоуменно спросил поручик. – Митрофан Михайлович, вы, наверное, шутите?

– Какие уж тут шутки, Георгий, – ответил Петропольский. – Вот, знакомься, майор Османов Мехмед Ибрагимович, начальник этого отряда, следующего в Крым, дабы привести его под власть правительства Сталина. Рядом с ним хорунжий Плавский и комиссар Железняков.

– Господа, – обратился он к нам, – позвольте представить вам поручика Георгия Николаевича Лесеневича и корнета, Георгия Ивановича Думбадзе. Жаль, что это знакомство произошло при столь странных обстоятельствах.

– Почему же странных, Митрофан Михайлович? – спросил я. – Ничего странного в нашем появлении нет. Мы выполняем решение нового правительства России и направляемся в Севастополь, чтобы установить там советскую власть. А что касается вас – мы вас врагами не считаем, и наша встреча прошла бы вполне мирно, если бы кое-кто не начал нам угрожать. А это дело наказуемое, и полковник Достовалов теперь имеет статус несколько отличный от вашего и ваших офицеров и солдат. Вы – наши гости, пусть и не совсем добровольные. А в отношении господина полковника, который несколько своеобразно относится к белому флагу парламентера, мы будем еще разбираться. К тому же мы будем рассматривать дело о сепаратизме и покушении на территориальную целостность России. А что касается вас лично, то мы благодарны вам за то, что у вас хватило благоразумия, и нам удалось избежать ненужного кровопролития.

Полковник Петропольский сделал своим офицерам знак, чтобы они не вмешивались в разговор.

– Мы очень рады, господин Османов, – сказал он, – что вы не считаете нас своими врагами. Но при этом нам абсолютно неясны ни ваши конечные цели, ни образ мышления. Скажите мне – почему вы сделали такой странный выбор и оказались на стороне господина Сталина, и почему вы, не использовав всю вашу мощь, не попытались восстановить в России монархию?

– Митрофан Михайлович, – ответил я, – в надлежащее время вы получите исчерпывающие ответы на ваши вопросы. Просто разговоры о политике гораздо удобнее вести не торча, как шиш на ветру посреди степи, а в теплом штабном вагоне, когда ваши люди будут устроены на ночь и накормлены. Думаю, что, в конце концов, мы придем к взаимопониманию. А сейчас сюда скачет ваш ротмистр Думбадзе, и мне кажется, что он взволнован. Предупредите его, пожалуйста, чтобы он не делал глупостей. Как только он к нам присоединится, мы все вместе направимся на станцию.

Все обошлось без глупостей. Впечатленный зрелищем выложенных в рядок двух сотен трупов «братишек», ротмистр послушно отдал старшему уряднику револьвер и сбивчиво доложил своему начальству об увиденном. После чего мы сели на коней и направились в сторону станции. Но до этого мне удалось еще раз до глубины души удивить наших гостей. Я произнес в микрофон: «Третий – отбой»… И тут из пожухлой травы метрах в пятидесяти позади нас, словно из-под земли, поднялось отделение морских пехотинцев в маскировочных балахонах «кикимора». Между прочим, морпехи вооружены были не только автоматами. Отделение в бою поддержали бы два пулемет «Печенег».

Наверное, кое-кто посчитал бы мою подстраховку чрезмерной. Но как говорится в таких случаях: «Береженого и Бог бережет!»

14 (1) декабря 1917 года, поздний вечер.

Екатеринославская губерния, станция Новоалексеевка

в тридцати двух километрах перед Чонгарским мостом,

штабной вагон поезда Красной гвардии

Присутствуют:

майор госбезопасности Османов Мехмед Ибрагимович,

войсковой старшина Миронов Филипп Кузьмич,

контр-адмирал Пилкин Владимир Константинович,

комиссар Железняков Анатолий Григорьевич,

полковник Петропольский Митрофан Михайлович,

ротмистр Думбадзе Александр Иванович,

поручик Лесеневич Георгий Николаевич,

корнет Думбадзе Георгий Иванович,

подпоручик Диан Фейзулин

– Господа офицеры – сказал майор Османов, – поговорим откровенно. Начнем с того, Митрофан Михайлович, что реставрировать монархию в России в настоящий момент так же невозможно, как и оживить труп. И тому есть несколько причин.

Первая и, пожалуй, самая важная, заключается в том, что эту идею не поддерживает абсолютное большинство населения России. Слишком много было наломано дров за последние три года, и слишком много либеральными политиками вылито грязи на царскую семью. Даже среди офицерского корпуса монархисты составляют пусть и значительное, но меньшинство.

Вторая причина чисто юридическая. Она заключается в том, что император Николай отрекся за себя и сына в пользу брата Михаила, а тот переадресовал этот вопрос на усмотрение Учредительного собрания. Но его не будет – вместо него весной будет избран Верховный Совет. Ну, а сие автоматически отсылает нас к первой причине. Ибо сторонники монархии никогда не получат большинства ни в одном демократически выбранном органе.

Третья причина – чисто личная. Ни бывший император Николай Александрович, ни его брат Михаил не желают снова садиться на трон.

Четвертая причина – международная. Свержение монархии в России произошло с ведома и по желанию ее союзников по Антанте, которые ставили крах российского самодержавия как одну из целей развязанной ими всеевропейской бойни…

– Я вам не верю, господин майор, – резко заявил полковник Петропольский. – Да как такое может быть, чтобы наши союзники помогали свергать государя-императора Николая Александровича?

Османов покачал головой:

– Может быть, Митрофан Михайлович, очень даже может быть. Ведь у Британии нет друзей, а есть интересы, главный из которых – ликвидация всех ее геополитических соперников, и в первую очередь – Германии и России.

Ну, а насчет любви британцев к императору Николаю Александровичу, который, кстати, имел звание британского фельдмаршала… Когда летом этого года Временное правительство предложило Великобритании принять у себя экс-императора с семьей, то получило следующий ответ: «для Романовых исключается возможность поселиться в Англии до тех пор, пока не кончится война». Кстати, те же британцы признали Временное правительство еще за день до отречения императора.

Что же касается Парижа, который был спасен в августе 1914 года солдатами армий Самсонова и Ренненкампфа, то там так прямо и заявили: «Не думаем, чтобы экс-императора во Франции встретили с радостью. Императрица – немка не только по рождению, но и по своему воспитанию. Она сделала все, что могла, чтобы заключить мирный договор с Германией. Ее называют преступницей и сумасшедшей, и бывшего императора, поскольку он по своей слабости подчинялся ее указаниям, также считают преступником».

– Это ужасно, – воскликнул Петропольский, – скажите, ради бога, для чего все это?

– Как для чего? – удивился Османов. – Ради новых сфер влияния, устранения конкурента, приобретения новых колониальных территорий.

Вам, наверное, неизвестно, но Антанта уже тайно поделила территорию бывшей Российской империи на колонии. Англичанам должны были достаться Север, Прибалтика, Баку и Туркестан, французам – Юг России, американцам – Владивосток с окрестностями, японцам – Маньчжурия и Забайкалье. Даже итальянцы и греки заявили, что и они хотят поучаствовать в этом разделе. Оставшуюся территорию предлагалось раздробить на десяток враждующих вассальных государств, да так, чтобы Россия никогда больше не смогла собраться вновь. Именно ради этого и был создан весь тот хаос, который вы наблюдаете сейчас в Крыму.

– Господин полковник, – нарушил молчание контр-адмирал Пилкин, – как это ни печально, но Мехмед Ибрагимович говорит чистую правду. Еще два месяца назад страна стояла на грани полного развала и великой смуты. Но теперь, господа, всего этого уже не будет. Контр-адмирал Ларионов, полковник Бережной и новый глава России господин Сталин знают, что делают.

– И что же теперь будет, господа? – растерянно спросил поручик Лесеневич. – Я ничего не могу понять. В Петрограде у власти большевики, а господин контр-адмирал говорит, что все будет в порядке.

– Действительно, господин майор, – поддержал своего подчиненного полковник Петропольский, – каковы ваши цели, почему вы поддержали именно большевиков, и что же теперь с нашей Россией будет дальше?

Майор Османов на мгновение задумался.

– Нашей целью, – сказал он, – является единая и неделимая Россия с государственным устройством, которое исключит революции и смуты, и правительством, которое сможет добиться всего этого.

– Постойте, – сказал Петропольский, – это вы о правительстве большевиков?

– Именно о нем, – сказал Османов. – Других вариантов нет и быть не может. Советское правительство, возглавляемое товарищем Сталиным, сумело не только завершить войну с германцами относительно почетным миром, но и покончить с теми, кто хотел разжечь мировую революцию. Причем в борьбе с этими «пламенными революционерами», мечтавшими сделать гешефт ценой разорения и гибели России, товарищ Сталин проявил жесткость, если даже не жестокость. Вот, господин адмирал может подтвердить – всему происходящему он был непосредственным свидетелем.

– Именно так, господа, – сказал адмирал Пилкин, – когда речь идет о будущем России, господин Сталин и его соратники готовы на самые решительные меры. Точно так же они относятся ко всякого рода сепаратистам и «углубителям революции», которые стремятся к власти не задумываясь о судьбах страны.

После заключения мира с Германией последовал разгром Красной гвардией украинской Центральной Рады в Киеве, разгон Румчерода в Одессе и самозваного Сфатул Церия в Кишиневе. После того, как корпус полковника Бережного решит румынскую проблему, то он направится сюда, в Крым. И горе будет тем, кто попытается оказать сопротивление Красной гвардии.

Полковник Петропольский покачал головой.

– Вы думаете, господин адмирал, – сказал он, – что большевик Сталин сможет вернуть России статус великой державы? Что-то я сомневаюсь.

– Господин полковник, – ответил адмирал Пилкин, – вы не располагаете полной информацией о происходящем в стране. Поверьте мне – именно так все и будет. То, что произошло в Петрограде и в России, можно считать чудом. И подобные чудеса будут продолжаться. Если уж сам бывший государь-император выступил в поддержку большевиков…

– Как, – воскликнул полковник Петропольский, – неужели это правда?!

– Вот, посмотрите, – майор Османов достал из своей полевой сумки несколько фотографий и газету «Правда». – В газете обращение Николая Александровича Романова к своим бывшим подданным. А вот фото, на которых вы можете увидеть семью государя, которая проживает в полной безопасности в Гатчине. А здесь – Николай Александрович с главой советского правительства товарищем Сталиным. И вот еще – ваш покорный слуга рядом с братом бывшего императора, генерал-лейтенантом Михаилом Александровичем Романовым, который сейчас в составе Красной гвардии движется сюда. Рядом, кстати, наверное, хорошо известный вам бывший командующий Юго-Западным фронтом генерал Деникин.

Полковник, рассматривая фотографии, был удивлен. Нет, он был просто сражен всем, что ему пришлось сейчас увидеть и услышать.

– Господа, – растерянно пробормотал он, – я не верю своим глазам… Если это все так… Господин майор, позвольте задать вам только один вопрос – что станет с нашим полком, если мы перейдем на сторону этой, как вы говорите, советской власти?

– У вас и у ваших подчиненных, – сказал майор Османов, – есть выбор. Или вы принимаете присягу на верность советскому правительству, и тогда ваш полк продолжит свое существование в новой русской армии с сохранением всех регалий и наград, а вы все продолжите службу в нем. Или вы пойдете вместе с такими, как полковник Достовалов, оставшись на стороне крымских автономистов. Но только тогда вы, безусловно, станете врагами советской власти, со всеми вытекающими из того последствиями. Словом, выбор за вами.

– Я давал присягу России и уже этим сделал выбор лично для себя, – ответил полковник Петропольский. – И то, что полк может продолжить свое существование как боевая единица, только укрепляет меня в решении перейти на вашу сторону. Но как нам убедить остальных наших солдат и офицеров в правильности этого решения, ведь иначе в полку может начаться смута.

– Этот вопрос надо тщательно обдумать и посоветоваться со старшими товарищами, – сказал майор Османов, – а пока, Филипп Кузьмич, время позднее – пора ужинать. Отправляйтесь вместе с нашими гостями в салон-вагон, я же присоединюсь к вам несколько позже.

Примерно сорок минут спустя.

Салон-вагон поезда Красной гвардии, все те же

Вошедший в салон-вагон майор Османов был весел.

– Приятного аппетита, – сказал он, довольно потирая руки. – Ну-с, что там у нас сегодня? …Гуляш из курицы… Просто замечательно!

– И вам приятного аппетита, господин майор, – ответил полковник Петропольский и нетерпеливо спросил: – Ну что там решило ваше начальство?

– Скажите, господин полковник, – вопросом на вопрос ответил Османов, – послушаются ли ваши солдаты, если принести присягу на верность советскому правительству их попросит шеф вашего полка, экс-императрица Александра Федоровна?

– Безусловно, – кивнул Петропольский, вытирая губы салфеткой. – Но каким образом вам удастся это сделать?

– Послезавтра, ближе к вечеру, на поле у Джанкоя приземлится самолет «Илья Муромец» из Петрограда. На нем доставят кинописьмо ее бывшего императорского величества к вашим солдатам, аппаратуру, которая будет способна показать его большому количеству людей, и еще нескольких человек, которые помогут нам нейтрализовать угрозу, исходящую из Севастополя.

Не забывайте, что главной нашей задачей является наведение порядка на главной базе Черноморского флота и восстановление его боеспособности. Уверяю вас, что сразу же, как мы войдем в Севастополь, тамошний Совет будет арестован в полном составе. И каждый виновный в преступлениях и подрыве обороноспособности флота будет строго наказан. Можете спросить у Владимира Константиновича – какой порядок мы навели на Балтийском флоте. Теперь пришла очередь черноморцев. Поскольку Турция упорно не идет на мирные переговоры, то нам нужно держать ухо востро, а флот в полной боевой готовности. Сегодня же ночью первым делом нам надо будет установить контроль над Чонгарским мостом и предотвратить возможность его взрыва. Причем все желательно сделать без крови и стрельбы. Чуть позже мы займемся этим вопросом. А пока, господа, отдадим должное тому, что приготовили нам повара.

15 (2) декабря 1917 года, вечер.

Гельсингфорс. Свеаборг, Старая крепость.

Штаб

Присутствуют:

народный комиссар внутренних дел Феликс Эдмундович Дзержинский,

командующий особой эскадрой контр-адмирал Виктор Сергеевич Ларионов,

командир 106-й гренадерской дивизии подполковник Михаил Степанович Свечников,

генерал-лейтенант Густав Карлович Маннергейм

В одной из комнат форта Старой крепости на острове Густавссверд четыре человека допоздна засиделись в прокуренной комнате за казенным столом, покрытым зеленым сукном.

Разговор у них был серьезный. Дело касалось вопросов мирной и спокойной жизни в бывшем Великом княжестве Финляндском. В марте 1917 года, сразу же после Февральской революции, финский Сейм утвердил новый состав Сената, в котором половину из дюжины мест получили социал-демократы. Сразу же начали формироваться вооруженные структуры – отряды защиты, создаваемые буржуазными националистами, и Рабочая и Красная гвардии, организуемые социал-демократами и финскими большевиками.

До поры до времени они ладили друг с другом, даже порой проводили строевые занятия на одном и том же плацу. 18 (5) июля 1917 года по инициативе эсдеков Сейм принял закон о верховной власти, провозглашавший независимость Финляндии от России по всем вопросам, за исключением внешнеполитических и военных. Потом, после прошедших выборов в Сейм, буржуазные националисты стали готовиться к провозглашению полной независимости Финляндии.

Информация об этом поступила от финских большевиков к Сталину. Надо было срочно принимать радикальное решение, чтобы, наконец, покончить с этим реликтом в составе России, созданным сто лет назад недоброй памяти императором Александром Первым.

Пока Советская Россия громила германские войска под Ригой, заключала мир с Германской империей, отражала набег британского флота на Мурманск, расстреливала троцкистов на улицах Петрограда и разгоняла опереточное правительство украинских сепаратистов, в тихом финском омуте медленно бродили сонные черти.

26 (13) ноября 1917 года Сейм взял на себя высшую власть в стране и сформировал состав Сената Финляндии, исполнявший роль правительства. Председательствовал в Сенате социал-демократ и русофоб Пер Эвинд Свинхувуд, успевший выехать с территории Германской империи в Швецию до заключения Рижского мира и до начала интернирования немцами всех финских националистов.

Сенат Финляндии уполномочил своего председателя представить в Сейм проект новой Конституции Финляндии. 4 декабря 1917 проект новой Конституции был передан на рассмотрение Сейма. При этом Свинхувуд огласил заявление своего правительства «К народу Финляндии», в котором было объявлено о намерении изменения государственного строя Финляндии и принятии республиканского способа правления, а также содержалось обращение «к властям иностранных государств», в частности к Совнаркому Советской России, с просьбой о признании политической независимости и суверенитета Финляндии. Позднее этот документ был назван «Декларацией независимости Финляндии».

Одновременно Сенат представил в парламент «ряд других законопроектов, призванных облегчить осуществление наиболее неотложных мер по реформированию Финляндии до того, как новая Конституция вступит в действие». 6 декабря (25 ноября) 1917 года Сейм незначительным большинством голосов одобрил «Декларацию независимости Финляндии». За было подано девяносто пять голосов, против – девяносто три.

Правительство Советской России, Совнарком, в лице своего председателя Иосифа Сталина, в категорической форме отвергло принятую финским Сенатом и Сеймом «Декларацию о независимости Финляндии», как не отражающую коренных интересов финского народа. При этом в официальном заявлении было сказано, что при полном единстве законодательной базы, вертикали управления, а также армии и флота на территории Советской Финляндии возможна только национально-культурная форма автономии, при которой все официальные документы дублируются на двух языках, русском и финском.

При этом декретом Совнаркома объявлялся распущенным финский Сейм, избранный еще по дореволюционным законам. Выборы в Советы всех уровней должны были пройти в единый для всей России день голосования 24 марта 1918 года. Одновременно Совнарком потребовал от командования 42-го армейского корпуса обеспечить немедленное разоружение и роспуск националистических отрядов защиты, создаваемых при помощи шведского и некоторых других иностранных правительств.

Националистические вооруженные формирования в это время находились не в самой лучшей боевой и политической форме. Выход Германии из войны с Россией и интернирование на ее территории финских националистов вызвали в их рядах уныние и неверие в свои силы.

В то же время, в связи с резко изменившейся внешнеполитической ситуацией, Франция и Великобритания через Норвегию и Швецию начали оказывать поддержку финскому Сенату и поддерживающим его вооруженным отрядам. Но в Балтийском море господствовали русские и немецкие корабли, а Ботнический залив еще не замерз. Так что поддержка Антанты была скорее моральной, чем реальной. Прорыв же на Балтику британского флота выглядел в сложившихся условиях чистейшей авантюрой.

С другой стороны, дислоцированный в Финляндии 42-й армейский корпус в достаточной мере сохранил свою боеспособность, в связи с тем что в этом варианте истории советское правительство провело лишь частичную демобилизацию армии, отправив по домам только третью и четвертую волны мобилизованных. Решением председателя Совнаркома на территории Советской Финляндии из частей 42-го корпуса и отрядов финской Красной гвардии должен был быть сформирован 2-й корпус Красной гвардии. Именно он и должен был разоружить и интернировать в зоне своей ответственности все незаконные вооруженные формирования, как «белые», так и «красные», «зеленые», серо-буро-малиновые и бордовые в крапинку. В случае необходимости помощь советским частям должны были оказать корабли Балтийского флота, базирующиеся в Гельсингфорсе.

Поручить командование корпусом предполагалось командиру 106-й гренадерской дивизии подполковнику Генерального штаба Свешникову Михаилу Степановичу, с представлением его к внеочередному званию генерал-майора Красной гвардии.

Не осталась в стороне от протекающих в Финляндии процессов и партия большевиков. В принятом единогласно по этому поводу Постановлении ЦК было сказано, что ЦК партии большевиков считает братский финский народ неотъемлемой частью великой семьи народов Советской России. Этим же постановлением объявлялись преступными любые попытки расколоть единство братских народов и лишить таким образом финский народ возможности участвовать в построении общества всеобщей социальной справедливости.

Финский вопрос был настолько важен, что курировать его по партийной линии было поручено одному из авторитетнейших членов ЦК РСДРП(б), Феликсу Эдмундовичу Дзержинскому. С одной стороны, он был одним из самых яростных сторонников территориальной целостности Советской России. А с другой стороны, выходца из семьи мелкопоместных польских шляхтичей было бы весьма сложно обвинить в русском великодержавном шовинизме.

Вторым членом ЦК РСДРП(б), курирующим финский вопрос, был недавно кооптированный в его состав адмирал Ларионов. Нужно было сделать так, чтобы решение финского вопроса не повлекло за собой никаких лишних жертв, а все нежелательные лица вместо массовых расстрелов и помещения в места лишения свободы были бы депортированы, к примеру, в ту же Швецию.

Именно поэтому на совещании присутствовал барон Карл Густав Эмиль Маннергейм, или генерал-лейтенант русской армии Густав Карлович Маннергейм, которому были даны гарантии, что в ходе этой депортации не пострадает никто из его близких родственников, друзей и знакомых. Все должно было решиться завтра, когда Дзержинский прочтет перед Сеймом послание председателя Совнаркома.

В преддверии этих событий из Тампере было подтянуто несколько гренадерских батальонов из состава 106-й дивизии, приведены в полную боевую готовность русские части, дислоцированные в Выборге и Гельсингфорсе, а также на кораблях Балтийского флота. Почуявшие неладное националисты начали стягивать к Гельсингфорсу свои вооруженные отряды. До окончательного решения «финского вопроса» оставалось совсем немного времени.

16 (3) декабря 1917 года, утро.

Гельсингфорс, Сенатская площадь

С низкого серого неба сыпался мелкий как крупа снежок, тонкой белой фатой укутывая помпезный Николаевский собор, построенный в стиле позднего классицизма, памятник императору Александру II, здание Сената и противостоящего ему университета. В городе было неспокойно. На Сенатской площади второй день шел нескончаемый митинг. Точнее, два разных митинга. Правые собрались у здания Сената, защищая свое право распоряжаться судьбой финского народа, ни у кого ничего не спрашивая. Ну, а левые по точно такой же причине митинговали у здания университета. Сама же площадь была чем-то вроде нейтральной полосы, на которую противоборствующие стороны пока не посягали.

Ораторы с обеих сторон призывали народ поддержать финскую независимость. Но при этом во главе независимой Финляндии каждый видел только себя. Те, которых Ленин назвал «говном нации», – они одинаковы независимо от их политической ориентации. Предводитель «правых» Пер Свинхувуд ничем не отличался от вождя «левых» Куллерво Маннера. И тот и другой были краснобаями и бездельниками, годными лишь для произнесения громких речей и к парламентским интригам. Но они возомнили себя «наполеонами финского розлива», прекраснодушно считающими, что именно они достойны управлять всем миром… Ну, или, по крайней мере, маленькой Финляндией.

Белых в нашем прошлом спасло лишь то, что на их стороне были Германия и Швеция, а также то, что они сумели привлечь на свою сторону харизматического лидера, ловкого политика и способного управленца барона Карла Маннергейма. У красных же тогда то ли не нашлось столь способного и авторитетного вождя, то ли они побоялись вручать ему верховную власть, то ли не хватило решительности применить силу, чтобы использовать в полной мере свое превосходство. Но факт остается фактом – они довольно быстро проиграли свою Гражданскую войну.

Теперь же все пошло совершенно не так, что, конечно, само по себе еще не гарантировало приемлемого для правительства Сталина исхода революционных событий в бывшем Великом княжестве Финляндском. Во всех митингующих группах имелось достаточное количество людей в штатском, вооруженных русскими и немецкими винтовками, охотничьими ружьями и пистолетами, которые свободно можно было купить в оружейных магазинах Гельсингфорса. Сборище у стен Сената охраняли так называемые отряды самообороны, или охранные отряды, а митинг у университета находился под защитой финских красногвардейцев.

В десятом часу утра председатель Сейма Пер Свинхувуд со ступеней здания Сената сообщил собравшимся, что акт о независимости Финляндии, провозглашенный Сеймом на заседании 4 декабря, уже признали правительства Франции, Англии, Италии, Дании и Норвегии. Услышали его и у здания университета. Одобрительные крики и левых и правых неожиданно заглушил мерный звук шагов сотен идущих в ногу солдат.

Прошла минута, другая, и из-за угла улицы Александра II показалась колонна русских гренадер. Винтовки с примкнутыми штыками и оттягивающие пояса полные подсумки не оставляли никаких сомнений в серьезности их намерений. Знаменосец шел впереди с красным знаменем, что говорило о том, что данная часть признала подчинение центральному правительству в Петрограде. Офицеры в колонне тем не менее были при погонах, шашках, револьверах. Рядом со знаменем на лошадях шагом ехали четыре человека.

На площади сразу наступила гробовая тишина, ибо не было ранее ничего более несовместимого, чем эти четверо. Митингующие с обеих сторон узнали едущих стремя к стремени слева направо: генерал-лейтенанта Карла Маннергейма, члена партии большевиков, командира 106-й гренадерской дивизии подполковника Михаила Свечникова, известного большевика, члена ЦК, народного комиссара внутренних дел Феликса Дзержинского и известного финского большевика, соратника Ульянова-Ленина Эйно Рахья.

Щетина штыков, колеблющаяся за спинами этих «всадников Апокалипсиса», и мрачные лица гренадер показывали – на чьей стороне здесь сила. Толпа, собравшаяся у Сената, расступалась перед ними, словно разрезанная ножом, тем более что с другой стороны на площадь въехали четыре двухбашенных броневика, угрожающе шевелящих тупыми рылами пулеметов. Спешившись, всадники в полной тишине поднялись на крыльцо Сената, и никто не посмел помешать этому.

Феликс Дзержинский обвел взглядом притихшую толпу и начал громко говорить по-русски, с ярко выраженным польским акцентом.

– Товарищи и господа, – начал он, – финские Сейм и Сенат, допустившие явное превышение своих полномочий и объявившие о выходе бывшего Великого княжества Финляндского из состава Советской России, нарушили Акт соединения и безопасности 1789 года и другие законодательные акты, на основе которых и было создано Великое княжество Финляндское. Чем сами поставили себя вне закона. Вследствие этого декретом Совнаркома все органы власти бывшего Великого княжества Финляндского объявляются распущенными. С сего момента на территорию бывшего Великого княжества в полной мере распространяется действие всех советских законов и полномочия центрального советского правительства. А все распоряжения, законы и подзаконные акты, изданные старыми органами власти Великого княжества Финляндского, утрачивают законную силу. Напоминаю всем, в Советской России все граждане равны между собой, без различия пола, происхождения, национальности, имущественного положения и вероисповедания. Все те, кто будет нарушать эти принципы, будут беспощадно караться.

Новые, законные, органы власти Советской Финляндии всех уровней будут избраны по советским законам в единый день голосования 24 марта 1918 года. До того времени всей полнотой исполнительной власти на территории бывшего Великого княжества Финляндского тем же декретом наделяется уполномоченный Совета народных комиссаров, герой битвы под Ригой, генерал-лейтенант Русской армии Густав Карлович Маннергейм. Или барон Карл Густав Эмиль Маннергейм – это кому как нравится. Порядок должен быть наведен идеальный, а потому полномочия у генерала Маннергейма будут поистине диктаторские. Комиссаром при нем ЦК партии большевиков назначает местного финского товарища, большевика Эйно Рахья. Поскольку мы, большевики, являемся противниками всякого рода репрессий, то все лица, замешанные в деятельности, направленной против новой власти, а также члены их семей подлежат немедленной депортации в Шведское королевство без права возвращения на территорию Советской России. Вернувшиеся тайно, без разрешения советского правительства, будут считаться бандитами и будут осуждены по законам военного времени.

Для поддержания общественного революционного порядка на территории Финляндии организуется 2-й корпус Красной гвардии, костяком которого станут части 42-й армии. Командир корпуса подполковник, а с сегодняшнего дня генерал-майор, Свечников Михаил Степанович. Думаю, что он знаком большинству из здесь присутствующих. На территории бывшего Великого княжества Финляндского именно он будет осуществлять всю власть над законными вооруженными формированиями, как старший воинский начальник. Части русской армии, не входящие в состав 42-й армии, и все прочие отряды, а также граждане, желающие носить оружие и подчиняться власти Совнаркома, могут вступить в ряды его корпуса. Все прочие же отряды и отдельные вооруженные лица, независимо от их политической ориентации, будут считаться незаконными вооруженными формированиями и подлежать разоружению в течение трех суток или полному уничтожению.

В неожиданно наступившей тишине на Сенатской площади стало слышно, как каркают мечущиеся над кронами деревьев вороны. И в этой мертвой тишине неожиданно заговорил генерал Маннергейм.

– Господа, – сказал он, – сограждане, товарищи. Я взялся на себя эту нелегкую миссию потому, что иначе всех нас ждала бы жестокая братоубийственная война, в которой за нас были бы добрые пожелания стран Антанты, а против – вся вооруженная мощь Советской России.

Я участвовал в сражении с частями германской армии под Ригой, и я знаю – о чем говорю. Финляндия, вышедшая из состава Советской России, станет игрушкой, заложником враждебных ей сил. Точнее, ее превратят в поле боя, как это было во времена русско-шведских войн. Вспомните также 1863 год, когда нашлись горячие головы, призывавшие воспользоваться тем, что значительные силы русских войск были отвлечены начавшимися в Царстве Польском волнениями, и начать вооруженную борьбу с Россией. Что сказал тогда Йохан Вильгельм Снелльман, известный всем финнам патриот и профессор вот этого самого университета, рядом с которым мы сейчас стоим. Он сказал, что эти самые горячие головы желают начать братоубийственную войну и не думают о том, что Финляндия может превратиться во вторую Польшу, где снова будут греметь пушки и литься кровь.

И еще, господа, это я обращаюсь к тем, кто стоит сейчас у здания Сейма. Напрасны ваши иллюзии, что страны Антанты или центральные державы намерены помочь молодой финской государственности. Это опасное заблуждение. Их цель заключается в том, чтобы превратить Финляндию в орудие для борьбы с Советской России.

Прошу всех, кто хочет добра нашей Финляндии, взяться вместе со мной за работу, предотвратить кровавый хаос и установить порядок в нашем доме. Мне было обещано, что никакие имущественные права не будут нарушены и ничья собственность не будет незаконно отчуждена, иначе как по решению суда. Да будет так.

Декрет председателя Совнаркома Сталина определяет особый порядок управления вплоть до момента проведения выборов по советским законам. А всем тем, кто не желает подчиниться этому распоряжению, лучше навсегда покинуть нашу Финляндию, ибо правительство в Петрограде не хочет их крови, но и не может спокойно наблюдать за тем, как по их вине эта кровь может пролиться. Чтобы было всем известно, скажу – я уже написал прошение, о том, чтобы сразу после истечения срока моих полномочий меня направили обратно в армию.

Господа, товарищи, соотечественники – я сказал вам все, что хотел сказать. Теперь я прошу прекратить митинг и разойтись. Прошу не допускать опрометчивых решений – солдаты получили приказ действовать решительно, так что не стоит доводить дело до крайности. Время пустой болтовни закончилось, впереди всех ждет время реальных дел.

16 (3) декабря 1917 года, вечер.

Таврическая губерния, Джанкой

Тяжелый четырехмоторный самолет «Илья Муромец» после почти четырехчасового полета через Черное море из Одессы медленно снижался над равниной степного Крыма. Генерал-майор Владимир Евстафьевич Скалон посмотрел в маленькое квадратное окошко. Впереди, чуть левее, уже был виден Джанкой, который и был конечной целью длинного, почти двухсуточного перелета из Петрограда с четырьмя промежуточными посадками в Пскове, Могилеве, Киеве и Одессе.

Генерал-майор задумался. После неожиданного разговора с исполняющим обязанности начальника Главного штаба генерал-майором Николаем Михайловичем Потаповым, состоявшегося два дня назад, его жизнь снова круто поменялась. Теперь он служит правительству большевиков. Он, который всю жизнь считал себя монархистом и просто на дух не переносил само понятие «демократия».

– Владимир Евстафьевич, – сказал ему тогда генерал Потапов, – завтра рано утром из Петрограда в Крым вылетает воздушный корабль «Илья Муромец», и вам необходимо быть на его борту.

– Зачем же, Николай Михайлович? – удивился Скалон. – У меня никаких неотложных дел в Крыму на данный момент нет, и не предвидится.

– Поездка ваша необходима исключительно по делам службы, Владимир Евстафьевич, – ответил Потапов. – Поскольку Турция не желает, следуя примеру Германии и Австро-Венгрии, выходить из состояния войны с нами, то у товарища Сталина сложилось твердое мнение о том, что необходимо готовиться к любому развитию событий, включая и возможное проведение Босфорской десантной операции. И никто кроме вас, Владимир Евстафьевич, не справится лучше с ее планированием и подготовкой.

После слов Потапова со Скалоном произошло нечто весьма напоминающее финальную сцену из «Ревизора» Гоголя. Несколько минут он не знал даже, что и ответить коллеге. Какая, в задницу, может быть десантная операция, когда в России хаос, армия разложена, а в Севастополе царит полная анархия?

– Николай Михайлович, голубчик, – наконец нашелся Скалон, – да что вы такое говорите? Кто же сможет провести подобную операцию? В России сейчас нет боеспособной армии, и ее возрождения в обозримом будущем даже и не предвидится.

– Вы ошибаетесь, Владимир Евстафьевич, – без тени улыбки на лице ответил генерал Потапов, – хаос в России уже идет к концу. Выйдите на улицу и посмотрите, как изменился Петроград за два последних месяца. Что же касается армии, то она в России, как это вам ни покажется странным, есть, пусть и не такая огромная, какой она была когда-то. Далеко не все части подверглись разложению и оказались деморализованными.

Кроме того, у нас есть Красная гвардия, день ото дня крепнущая и увеличивающая свою численность. Офицеры и солдаты из ставших небоеспособными частей Юго-Западного и Румынского фронтов, желающие и дальше служить Отечеству, каждый день группами и поодиночке присоединяются к корпусу полковника Бережного. Численность его формирований уже достигла примерно ста тысяч штыков. Выход из большой европейской войны развязал нам руки, и теперь Россия сможет впрямую заняться решением проблемы Проливов. Что же касается состояния Черноморского флота, то за него тоже не стоит беспокоиться. В Крым уже направлены люди, задача которых состоит в том, чтобы привести флот в боеспособное состояние. Собственно, Владимир Евстафьевич, именно к ним мы вас и посылаем. Командир особой группы – майор Красной гвардии Османов Мехмед Ибрагимович. Его заместители: по морской части – контр-адмирал Пилкин Владимир Константинович, по сухопутной части – войсковой старшина Миронов Филипп Кузьмич…

– Ничего не понимаю, – сказал Скалон, – майор командует контр-адмиралом и подполковником… Да, и кроме того, почему Османов – он что, турок?

– Владимир Евстафьевич, – хитро улыбнулся генерал Потапов, – господин Османов это не совсем обычный майор, а… – и он, подняв вверх палец, покрутил им в воздухе, будто на что-то намекая, – в общем, он один из тех, кто прибыл к нам вместе с эскадрой адмирала Ларионова. Он ваш коллега, разведчик, очень тактичный, выдержанный и грамотный офицер. Майор действительно турок по рождению, но это абсолютно неважно, поскольку его семья проживает в Российской империи еще со времен царицы Екатерины Великой. Одним словом, он русский турок, в том же смысле, в каком вы, Владимир Евстафьевич, русский немец и патриот России ничуть не меньший нас с вами. При этом он правоверный магометанин, совершивший хадж в Мекку и хорошо знающий местные обычаи, что весьма немаловажно для решения проблемы, которая появилась вдруг у нас в Крыму в виде татарского автономизма. Поверьте, для этого дела Сталиным был выбран самый лучший специалист из всех, имеющихся в наличии.

– Хорошо, Николай Михайлович, – после недолгих раздумий сказал Скалон, – раз вы так настаиваете, то я готов немедленно отправиться в Крым, и сделаю там все, что в моих силах.

…И вот теперь, приближаясь к Джанкою, Скалон еще раз перебирал в памяти детали того разговора с генералом Потаповым. Совсем скоро он встретится с этим самым майором Османовым и увидит, как там обстоят дела на месте.

Кроме генерал-майора Скалона, в воздушном корабле находились с полдюжины хмурых неразговорчивых старослужащих матросов-балтийцев и двое механических чинов с эскадры Ларионова, сопровождавших упакованный в ящики какой-то громоздкий аппарат. Во время особо сильной болтанки один из техников все время чертыхался, обзывая гордость российского авиастроения, новенького «Илью Муромца» последней модели Е, «дедушкой русской авиации» и «чертовым кукурузником», что, конечно же, привлекло внимание Владимира Евстафьевича.

И скажите на милость, почему именно «дедушка» и при чем тут кукуруза, злак в России мало культивируемый и оттого почти неизвестный?

Не меньшей достопримечательностью была и сама команда воздушного корабля. Главным был полковник Башко. Помощником командира и вторым пилотом – еще один прославленный русский летчик, штабс-капитан Авенир Костенчик. Но самым колоритным членом команды оказался механик-моторист – он же бортовой стрелок, русский полинезиец в чине фельдфебеля, по имени Марсель Пля. Его чернокожая физиономия время от времени выглядывала в окно самолета, хотя вражеских аэропланов в этих краях просто не могло быть.

Вот, завершив разворот, «Илья Муромец» резко пошел на снижение, и штабс-капитан Костенчик, обернувшись со своего места и перекрикивая шум моторов и свист ветра в расчалках, крикнул пассажирам:

– Приготовьтесь, господа, сейчас будем приземляться!

Посадка на «Илье Муромце» – дело жесткое, и генерал майор Скалон, следуя совету фельдфебеля Пля, покрепче схватился за поручни сиденья. Так же поступили и остальные пассажиры, поскольку никто не имел особого желания прокатиться, словно бильярдный шар по всему фюзеляжу аэроплана.

Выглянув в окно, Владимир Евстафьевич увидел, что воздушный корабль летит уже совсем низко, где-то на уровне крыш домов и верхушек невысоких деревьев. Вот внизу промелькнули железнодорожные пути, и, пролетев еще немного, крылатая машина довольно сильно ударилась колесами о землю, подпрыгнула и, снова опустившись, приземлилась уже окончательно.

На импровизированном аэродроме их уже ждали. «Илья Муромец» еще катился, замедляя ход, а генерал-майор Скалон сумел разглядеть чуть в стороне от места их приземления большой броневик на восьми огромных колесах, вроде того, что ему довелось уже видеть в Петрограде, два десятка вооруженных конных и несколько пароконных бричек. Конные, часть из которых, при внимательном рассмотрении, оказалась казаками, а часть – солдатами крымского конного полка, тут же рысью направились к месту приземления. Вслед за ними потянулись и брички.

Первым к приземлившемуся «Илье Муромцу» подскакал смуглый темноволосый офицер с черными густыми усами, одетый в зимнюю форму Красной гвардии.

– С благополучным прибытием вас, господа, – громко сказал он, стараясь перекричать шум моторов. – Позвольте представиться – майор Красной гвардии Османов Мехмед Ибрагимович. Добро пожаловать в Крым!

16 (3) декабря 1917 года, вечер.

Таврическая губерния, Джанкой.

Майор госбезопасности Османов Мехмед Ибрагимович

Последние два дня были наполнены весьма интересными и важными событиями. В ночь с 14 на 15 декабря по новому стилю нам без шума и стрельбы удалось взять контроль над Чонгарским мостом. Запасники, они и есть запасники – никакого желания воевать у них как не было, так и нет. Не приложу ума – куда их можно приспособить. Ведь даже находясь на нашей стороне, при малейшей угрозе для своей жизни они банально начнут разбегаться.

Совершенно другое дело – Крымский конный полк, с недавнего времени ставший бригадой. Боеспособность его кавалеристов была вполне на высоте, хотя и не дотягивает до уровня частей Красной гвардии. Вся его проблема заключалась в малочисленности. Несмотря на то что этот полк недавно развернули в бригаду, в 1-м полку имелось в наличии шесть, а во 2-м – четыре конных эскадрона, численностью шестьдесят-семьдесят сабель каждый. В 1-м полку кроме шести конных эскадронов имелся еще один стрелковый эскадрон и пулеметная команда с обозом. Во 2-м полку кроме четырех конных эскадронов иных подразделений не было, а офицеров с боевым опытом можно было пересчитать по пальцам одной руки. Также в бригаде отсутствовала артиллерия. Доукомплектовывать ее до штатной численности было нечем и некем. А в Севастополе «братишки» могут вот-вот сорваться с цепи, и тогда бабахнет так, что мало не покажется никому.

Вопрос этот был первоочередным и обсуждался на совещании при участии полковника Петропольского сразу после нашего прибытия утром 15-го числа в Джанкой. Полагаться на какие-либо другие воинские части, расположенные в настоящее время в Крыму, за исключением двух крымских полков, было бы на первом этапе нашей операции на полуострове весьма проблематично. Все они были или разложены безудержной демагогией «р-р-революционеров», или, что еще было хуже, украинизированы. В результате на совещании было принято решение – как и предполагалось ранее, вызвать в Джанкой все эскадроны Крымской конной бригады.

В тот момент я уже знал, что запрошенное мной видеообращение экс-императрицы Александры Федоровны к солдатам бригады составлено и вместе с проекционной аппаратурой отправлено к нам из Петрограда на борту самолета «Ильи Муромца», что называется, чартерным рейсом.

Кроме того, было решено приступить к формированию стрелковой роты Красной гвардии из числа просоветски настроенных рабочих джанкойских железнодорожных мастерских. Заняться этим важным делом было поручено комиссару Железнякову. На вооружение этой роты предполагалось передать винтовки, ранее изъятые нами у разоруженных запасников. Против этого решения начал было возражать полковник Петропольский, но я ему доходчиво объяснил, что рабочие, в отличие от матросов, люди куда более сознательные, разбирающиеся в текущей политике, имеющие на своем иждивении семьи, которые надо кормить. И грядущая смута, грозившая вот-вот перейти в гражданскую войну, им абсолютно не нужна. В этом меня также поддержал контр-адмирал Пилкин, заявивший, что в Петрограде сформированная из рабочих Красная гвардия приняла в наведении порядка самое деятельное участие, и что не стоит сбрасывать со счетов эту реальную вооруженную силу, тогда когда у нас не хватает людей. А если в Севастополе понадобится применить оружие, сотня-другая штыков будет не лишней. Железняков, вместе с несколькими морскими пехотинцами, убыл в мастерские митинговать за советскую власть, а все остальные занялись неотложными делами.

Тем временем полковник Петропольский передал по телеграфу свой приказ, и эскадроны двух крымских полков, находившиеся в Бахчисарае и Симферополе, выступили к Джанкою походным порядком, что вызвало среди деятелей самозваного крымского курултая настоящую панику. Как это обычно бывает, политические говоруны и демагоги забились в истерике, завывая, что все пропало, что их предали, что проклятые большевики увели у них прямо из-под носа единственную вооруженную силу, на которую они могли бы опереться. Не далее как на 17 декабря была назначена присяга Крымской бригады курултаю, а тут полный конфуз.

Несколько деятелей курултая, разделявших левые убеждения, во главе с председателем этого самого Курултая Асаном Сабри Айвазовым, на всех парах, опережая эскадроны на марше, рванулись к нам в Джанкой – договариваться. Но это лишь вызвало отвращение кайдешей к политическим проституткам, которых они должны были защищать и за которых они должны были проливать кровь.

Но, к величайшему разочарованию автономистов, по приезде в Джанкой их ожидал полный облом. Разговаривать, а уж тем более договариваться с этой братией нам было не о чем. Все они тут же по прибытии утром 16-го числа были взяты под стражу за «сношение с неприятелем в военное время». Да-да. Тот самый господин Айвазов одно время исполнял обязанности посла Крымского краевого правительства в Турции. А это откровенный сепаратизм, который в военное время можно считать государственной изменой, поскольку Турция так и не последовала примеру Германии и Австро-Венгрии и не объявила о прекращении боевых действий против Советской России.

Достигнувшее Симферополя известие об аресте делегации курултая спровоцировало полный распад как самого курултая, так и правящей Директории с их крымским штабом. Примерно к полудню 16 декабря господа депутаты, министры и военные деятели начали разбегаться. Это, в свою очередь, заставляло нас поторапливаться, в опасении того, чтобы в Симферополь, узнав о наступившем хаосе и безвластии, не отправили новые отряды «братишек» из Севастополя, рассчитывавших вдоволь пограбить и побесчинствовать.

Но, как доложили нам прибывшие оттуда сочувствующие нам рабочие морзавода, появление в Крыму Красной гвардии, а также отсутствие согласия между вчерашними товарищами вызвало изрядное смятение в умах. Политический коктейль, состоящий из анархистов всех мастей, эсеров и эсдеков-леваков – сторонников «мирового пожара в крови», непрерывно заседая и митингуя, пока еще не пришел к какому-то определенному решению.

Но я на всякий случай, помня о первом этапе Гражданской войны, именуемом в нашей истории периодом «эшелонных сражений», послал передовой казачий дозор на разъезд «1389 км», чтобы взорвать путь и не допустить появления отряда морячков, жаждущих пустить кровушку «буржуям и золотопогонникам», вроде «Черноморского революционного отряда» анархиста Мокроусова. Зная о событиях, произошедших в Петрограде, любой из атаманов матросской вольницы понимал, что скоро советская власть покончит с беззаконием и грабежами. Он вполне мог принять самостоятельное решение выступить на Джанкой. А мне очень не хотелось быть застигнутым врасплох.

Кстати, крымские кавалеристы 1-го эскадрона, вступившие с нами в контакт еще два дня назад, к настоящему моменту уже полностью освоились в нашей компании, прониклись важностью момента и активно агитировали прибывающих в Джанкой своих однополчан. «Хитом сезона» стали наши морпехи, про которых новоприбывшим рассказали, что они «головорезы пострашнее кубанских пластунов». Конечно, любого, незнакомого с нашими орлами, впечатлило зрелище, когда обычные с виду люди ударом кулака ломают толстые доски и ребром ладони крушат стопки кирпичей. Если честно, то это я попросил наших парней продемонстрировать обычный набор трюков, показываемых на разных смотрах и выступлениях перед гражданскими зрителями.

А вечером, уже почти на закате, в Джанкой прибыл «Илья Муромец» из Петрограда, вместе со своим грузом. Коротко извинившись перед генерал-майором Скалоном за то, что наш с ним разговор придется на время отложить, я с ходу начал отдавать команды.

В первую очередь в Севастополь, на двух конфискованных у сбежавшей делегации курултая легковых авто были отправлены прилетевшие на «Илье Муромце» балтийские матросы-большевики. Каждый из них имел при себе мандат, для пущей важности, подписанный двумя руководителями большевистской партии и советского правительства: Лениным и Сталиным. Перед ними стояла задача – найти для нас в Севастополе точку опоры и, по возможности, нейтрализовать пропаганду любителей революционного экстрима. Когда мы войдем в Севастополь, противник должен быть нейтрализован.

Прямо тут же, на взлетном поле, куда уже начали подтягиваться солдаты Крымской бригады, была развернута проекционная установка, подключенная к переносному бензиновому генератору. На длинных шестах растянули белый полотняный экран. Поле постепенно заполнялось спешенными кайдешами, выстраивающимися в эскадронные колонны. Быстро темнело…

– Господин майор, – обратился ко мне полковник Башко, – поясните, наконец, что нам делать дальше?

– Погодите, Иосиф Станиславович, – ответил я ему, – вы, с вашими людьми, сможете стать зрителями исторического события. Потом мы определим вас на ночь на постой в один из хороших домов, а завтра утром вы вылетите в обратный рейс, увозя в качестве пассажиров несколько местных персонажей, с которыми непременно захотят побеседовать в Петрограде.

Речь шла о Достовалове, Айвазове и прочих примкнувших к ним господ. В ведомстве товарища Дзержинского с ними тщательнейшим образом побеседуют и получат информацию о событиях в Крыму, так сказать, из первых рук.

И вот, наконец, все было готово. Я подошел к стоящей чуть поодаль группе старших офицеров Крымской бригады.

– Знакомьтесь, господа, – сказал полковник Петропольский, – это представитель нынешнего правителя Советской России господина Сталина майор Красной гвардии Мехмед Ибрагимович Османов.

– Честь имею, господа, – поздоровался я с офицерами бригады.

– Господин майор, – продолжил Петропольский, – разрешите вам представить командира бригады полковника Григория Александровича Бако и командира Второго Крымского конного полка полковника Осман-бея князя Биарсланова.

– Очень приятно, господа, – сказал я, пожимая руки представленным мне офицерам, – у нас все готово, и вы можете занимать свое место в строю.

Как только старшие офицеры, кстати, настроенные весьма скептически, заняли свое место в строю, я дал отмашку техникам, и полотняный экран ярко засветился в сгустившейся тьме. На экране перед изумленными кайдешами появилась семья свергнутого императора Николая. Правда, самого бывшего царя, без бороды, с небольшими усиками и в очках, было сразу трудно узнать. Но Александра Федоровна в скромном темном платье и прижавшийся к ней цесаревич, одетый в солдатскую гимнастерку, все узнали сразу. Рядом с бывшими самодержцами стояли четыре дочери бывшего российского императора, одетые в серые платьица и белые косынки сестер милосердия. Вот Александра Федоровна, отстранив от себя цесаревича, сделала шаг вперед и сказала:

– Верные мои, отважные солдаты прославленного Крымского конного полка…

При этих словах бывшей императрицы весь личный состав бригады как по команде снял головные уборы и опустился на одно колено.

– …я должна сказать вам, – продолжала Александра Федоровна, – что мы живы и здоровы, и слухи, распускаемые о насилиях и оскорблениях, которым якобы подвергли мою семью нынешние правители России, ложные. Мои славные воины, я хочу поблагодарить вас за преданную службу и обращаюсь к вам с просьбой. Для того чтобы избежать усугубления смуты и кровопролития в нашей стране, я прошу вас принять присягу на верность новой власти и служить новому законному правительству России так же преданно, как вы служили нам.

Оператор совершил наезд, и потрясенные солдаты Крымской бригады увидели, как по щеке бывшего императора скатилась слеза, а цесаревич снова подошел к матери и прижался к ней.

– Спасибо вам за все, дорогие мои, – сказала Александра Федоровна, – и простите нас за то, что мы не смогли спасти нашу любимую Россию от смуты. Надеюсь, что вы не посрамите имя верных и храбрых воинов и еще не раз порадуете меня известиями о ваших славных делах. И да пребудет с вами милость Всевышнего. Успехов и удачи вам, господа. Помните, что я душой всегда вместе с вами, и молюсь за вас, как за своих родных детей. До свидания.

Бывшая императрица подняла руку, словно благословляя зрителей.

Экран погас, и командир бригады полковник Бако зычным голосом скомандовал:

– Бригада встать, головные уборы надеть. К присяге подойти.

Одно дело было сделано, теперь перед нами лежали Симферополь и Севастополь.

17(4) декабря 1917 года.

Петроград, Таврический дворец.

Тамбовцев Александр Васильевич

Дел на меня навалилось столько, что практически не оставалось времени для сна. И все дела были одно другого важнее. Не знаешь, за какое дело и браться в первую очередь. Спасало лишь то, что удавалось находить толковых людей, которые, пусть и не без колебаний, но шли на службу новой, Советской России.

Вот и сегодня я встречаюсь с одним их таких людей. Но о нем чуть позже, а пока о той проблеме, которую нам требовалось срочно решить. Начну по порядку.

Переговоры в Риге, как известно, закончились подписанием мирного договора между Советской Россией и Германской империей. После начались работы по демаркации новой границы. И, соответственно, назрел вопрос о создании службы, которая занялась бы охраной этой самой границы, то есть о погранохране.

Этим делом в Российской империи занимался ОКПС – Отдельный корпус пограничной стражи. В мирное время он подчинялся министерству финансов, а в военное – военному министерству. Предварительно обсудив этот вопрос со Сталиным, мы решили, что подчиняться пограничники, как и в наше время, должны службе безопасности. А вот о том, кто займется созданием этой службы?..

Порывшись в нашем досье, мы нашли фамилию человека, который и в нашей истории сделал немало для создания погранохраны СССР. И вот сегодня он должен подойти ко мне в Таврический дворец.

Звали моего сегодняшнего посетителя Андрей Николаевич Лесков. Он был внебрачным сыном великого русского писателя Николая Семеновича Лескова, того самого, который написал «Левшу» и «Леди Макбет Мценского уезда». Андрей Николаевич получил прекрасное военное образование. После учебы в частной школе он поступил в третью военную гимназию. После ее окончания – в Николаевский кадетский корпус, а потом – в Киевское пехотное училище и во Второе военное Константиновское училище.

Лесков начал службу в ОКПС с 1893 года и, до увольнения в отставку в январе 1914 года, дослужился до чина полковника. После начала Первой мировой войны он был снова призван на службу и назначен начальником штаба ополченской бригады.

И вот он стоит передо мной. Андрею Николаевичу уже исполнился пятьдесят один год, он плотного телосложения, седоватый, выглядит моложе своих лет. Полковник Лесков одет в офицерскую форму без погон и старается выглядеть спокойным и невозмутимым, но видно, что при этом он немного волнуется.

– Добрый день, Андрей Николаевич, присаживайтесь, пожалуйста, – поздоровался я с ним, показывая на один из стульев у Т-образного стола. – Я вижу, что вы немного удивлены моим приглашением, а сейчас ломаете голову – с чего это вдруг новая власть решила вас побеспокоить?

– Именно так, господин Тамбовцев, – сказал Лесков, – война закончилась, и ополчение мое, точнее, все, кто еще до этого времени самовольно не покинули бригаду, распущено по домам. Так что я сейчас не у дел. Сижу дома, пишу воспоминания о моем отце.

Тут мой собеседник огорченно развел руками.

– Андрей Николаевич, – ответил я, – война, как вы правильно сказали, уже закончилась. Но именно сейчас требуется делать то, чем вы занимались на протяжении почти четверти века. Речь идет об охране границы – новой границы новой России. Нам известно, что накануне войны вы возглавляли отдел Первой Петербургской императора Александра Третьего бригады Пограничной стражи. Кстати, обращаться ко мне лучше не «господин», а «товарищ». Ну, а если это для вас пока непривычно, то можете по имени и отчеству…

– Хорошо, Александр Васильевич, – кивнул Лесков, – я рад, что новая власть не забыла о таких непременных атрибутах любого уважающего себя государства, как границы. Действительно, почти четверть века я прослужил в Отдельном корпусе пограничной стражи. Если потребуется, я готов и дальше послужить новой России, в меру моих сил и возможностей.

– Так вот, Андрей Николаевич, – сказал я, – работа нам предстоит огромная. Второй и Третий пограничные округа придется создавать фактически заново. Новые границы России и Германии оформлены еще пока только на бумаге и их фактически нет. Чем беззастенчиво пользуются все кому не лень. Шляются туда-сюда, тащат контрабанду. Это абсолютно недопустимо. Первый пограничный округ тоже необходимо будет реформировать. Со вчерашнего дня уже ни для кого не секрет, что правительство Советской России считает недопустимым существование внутренних границ и таможен…

– Вы имеете в виду Финляндию? – осторожно спросил Лесков. – Тут я с вами и с господином Сталиным полностью согласен. Если бы вы знали, сколько крови нам попортил этот рассадник контрабандистов и террористов. Сколько товаров было нелегально переправлено из Великого княжества Финляндского на территорию России, сколько эсеровских боевиков укрылось после совершения преступлений на территории Финляндии. Я очень рад, что новое правительство России решилось на поступок, на который долго не мог решиться ни один из российских монархов, и набралось храбрости разрубить этот гордиев узел.

– Вы, Андрей Николаевич, наверное, уже успели заметить, что правительство товарища Сталина и партия большевиков действуют без излишних сантиментов, – сказал я. – Для нас главным критерием дела является государственная польза, а не то, «что станет говорить княгиня Марья Алексеевна» в Лондоне или Берлине.

– Если это так, то я готов служить в новом Корпусе пограничной стражи, – обрадованно сказал Лесков. – Или новая служба будет называться как-то иначе?

– Не суть важно – как будет называться эта служба, – заметил я, – главное, что она будет напрямую подчиняться наркомату внутренних дел, что позволит избежать межведомственных склок, которые были в свое время у ОКПС с жандармами. Впрочем, над структурой новой пограничной службы необходимо будет еще как следует подумать. Андрей Николаевич, как вы смотрите на то, чтобы заняться разработкой положения об охране государственной границы Советской России?

– Александр Васильевич, вы мне предлагаете быть просто консультантом, – хитро улыбнувшись, сказал Лесков, – или?..

– Или… – так же хитро улыбнувшись, ответил я, – мы хотим предложить вам должность начальника штаба новой службы. Как вам наше предложение?

– А кто возглавит эту вашу погранохрану? – поинтересовался Лесков. – В общем, я согласен занять предложенную мне должность. Но все же хотелось бы знать – с кем мне придется работать. Как вы понимаете, в таком деле нормальные служебные взаимоотношения имеют немаловажное значение.

– В качестве наиболее приемлемой для нас кандидатуры мы рассматриваем кандидатуру генерал-лейтенанта Антона Ивановича Деникина. Он, конечно, больше военный, чем пограничник, но не стоит забывать, что он человек не чужой для ОКПС.

– Я знаю, – кивнул головой Лесков, – генерал Деникин, будучи еще капитаном, во время войны с Японией был начштаба третьей бригады Заамурского округа Отдельного корпуса пограничной стражи. Там ему пришлось повоевать с хунхузами, нападавшими на наши тылы и пытавшихся совершать диверсии на железной дороге. Правда, если мне память не изменяет, прослужил он в ОКПС чуть больше полугода. А потом стал начальником штаба Забайкальской казачьей дивизии.

– Он, можно сказать, потомственный пограничник, – усмехнулся я, – отец Антона Ивановича – между прочим, бывший крепостной – дослужился до чина майора пограничной стражи. Но мы не будем торопить события. Сейчас генерал Деникин на юге России выполняет ответственное задание нашего правительства и заодно набирается опыта проведения специальных операций. После его возвращения в Петроград мы еще обсудим с ним этот вопрос.

– А пока, – я встал из-за стола, показывая, что наш разговор окончен, – попрошу вас, Андрей Николаевич, заняться подготовкой проекта положения об охране государственной границы. Уже завтра вечером я буду ждать ваших предложений по этому вопросу. В письменном виде, разумеется.

– Хорошо, Александр Васильевич, – полковник Лесков поднялся из-за стола вслед за мной, – я немедленно займусь вашим поручением.

– Значит, договорились, – сказал я и протянул полковнику Лескову маленький картонный квадратик. – Вот вам постоянный пропуск в здание Совнаркома. Так что с сегодняшнего дня можете считать себя снова пограничником. Думаю, что завтра вечером мы снова продолжим нашу беседу. Обещаю вам, что она будет уже куда более предметной и содержательной.

Мы попрощались, полковник Лесков вышел, ошарашенный и окрыленный, а я поставил в своем перекидном календаре очередной крестик. Одно дело сделано, но сколько их еще у меня осталось!

18(5) декабря 1917 года, утро.

Гельсингфорс

Портовые ледоколы ломали пока еще непрочный лед в Финском заливе, готовясь вывести в море главную ударную силу Балтийского флота. К походу в далекие полярные воды готовились четыре дредноута: «Севастополь», «Полтава», «Петропавловск», «Гангут», два броненосца послецусимской серии: «Андрей Первозванный» и «Республика», броненосные крейсера: «Рюрик-2», «Адмирал Макаров», «Баян-2» и бронепалубные крейсера «Богатырь» и «Олег». В качестве усиления им были приданы два отряда эсминцев типа «Новик». В первый отряд входили эсминцы первой серии, заложенные еще до войны: «Победитель», «Забияка», «Гром», «Орфей», «Летун», «Десна», «Азард», «Самсон». Второй отряд был укомплектован эсминцами второй серии, построенными уже во время войны: «Капитан Изыльметьев», «Лейтенант Ильин», «Капитан Белли», «Капитан Керн», «Капитан 1-го ранга Миклухо-Маклай», «Гавриил», «Константин», «Свобода». В качестве лидеров отрядам эсминцев были определены корабли из будущего: корветы «Сметливый» и «Ярослав Мудрый».

В походе также участвовали вспомогательные корабли из будущего: танкер «Иван Бубнов» и транспорт «Колхида». Штабным кораблем на переходе было назначено учебное судно «Смольный».

Команды на этих кораблях были основательным образом просеяны через сито спецслужб. Все несознательные и ненадежные элементы, как из офицерского, так из рядового состава, были с них удалены. Их заменили военными моряками, готовыми верой и правдой служить военному флоту Советской России.

Главной ударной силе будущего Северного флота Советской России, линкорам типа «Севастополь» с их осадкой восемь с половиной метров, было тесно и неуютно на мелководной Балтике. С другой стороны, полноценными океанскими кораблями линкоры типа «Севастополь» не были. Дальность плавания с одной бункеровкой – 1625 миль при экономном ходе 21,8 узла делала нежелательным удаление от своих баз далее 800 морских миль. Такой же примерно автономностью обладали и броненосные крейсера «Рюрик-2», «Баян-2» и «Адмирал Макаров».

Такой радиус действия ничтожно мал для океана, но вполне достаточен для северных морей, где в него при базировании в Мурманске попадало все Баренцево и половина Норвежского моря. Угольная станция, расположенная на Шпицбергене-Груманте, советский суверенитет над которым планировалось закрепить после переброски флота, должна была еще больше увеличить радиус действия советских кораблей и закрепить за Северным флотом господство в этом районе океана, определяемом линией: Лофотенские острова – остров Медвежий – архипелаг Шпицберген-Грумант – кромка многолетних паковых льдов.

Таким образом, Советская Россия закрепляла за собой богатейший сухопутный и океанский экономический район с его рыбными, рудными, угольными, нефтегазовыми запасами, а также лежбищами морского зверя.

Норвегии и стоящему за ней британскому и англосаксонскому капиталу в этот раз не удастся стать хозяевами на Русском Севере, как это было в реальной истории, когда норвежцы де-факто присвоили себе Шпицберген с его угольными шахтами, а норвежские рыболовные и промысловые суда безнаказанно браконьерничали в Белом море.

Кроме того, контроль над Мурманском и окрестными водами давал Советской России незамерзающий и неблокированный системой международных проливов порт, способный круглогодично обеспечивать грузооборот со всем миром, а также по «дороге Горшкова» выводить в Северную Атлантику свои ударные корабельные соединения.

В свое время на пленуме ЦК партии большевиков произошла довольно бурная полемика, завершившаяся окончательным поражением тех, кто желал бы двигать мировую революцию в другие страны. Такая точка зрения была признана авантюрной и в корне неверной по причине неготовности европейского пролетариата к революции.

В итоговых документах пленума было записано, что советская экономика и мощь вооруженных сил должны, для начала, подняться на такую высоту, чтобы никто не рискнул напасть на Страну Советов.

Во исполнение решений пленума вице-адмирал Бахирев, сам того не подозревая, и вел на север русские корабли. Мурманский край играл в вышеизложенном стратегическом замысле одну из ключевых ролей. Он должен был стать первым регионом Советской России с полностью социалистической экономикой и плановыми методами хозяйствования.

Не стоит забывать и о том, что поскольку передача власти от Временного правительства к Совнаркому произошла на месяц раньше, чем это было в реальной истории, то золотой запас не уехал в Казань и не попал там в руки белочехов и колчаковских банд. Кроме того, Рижский мир, в отличие от Брестского, не предусматривал выплаты каких-либо репараций или контрибуций. Так что в этом варианте истории Советская Россия изначально была экономически более крепкой и способной осуществлять крупные проекты.

Напоследок стоит поговорить и о самих линкорах типа «Севастополь». Речь пойдет о тех якобы недостатках, которые имел этот русский проект в сравнении с британскими, германскими и французскими аналогами. Первым из таких недостатков называют якобы недостаточную толщину бронирования русского линкора, при этом забывая, что главный бронепояс «Севастополей» был, может, и тоньше, но шире и длиннее, и закрывал все уязвимые части корабля. Кроме того, за бронепоясом находилась еще и бронеперегородка, вполне достаточная для перехвата осколков снарядов, которые взорвались при пробитии брони или сразу за броней.

Толстые бронепояса британских линкоров были уже по высоте и значительно короче, прикрывая только силовую установку и погреба средних башен. На дистанции боя в 70–90 кабельтовых, обычной для Первой мировой войны, бронебойные снаряды утрачивали значительную часть своей энергии и не могли пробить даже относительно тонкий бронепояс «Севастополей». Прилетевшие же в ответ русские 470-килограммовые фугасы и полубронебои с легкостью бы корежили части корабля противника с ослабленным бронированием.

А ведь в угрожаемых зонах находились артиллерийские погреба первой и последней башен. Пробей тяжелый русский снаряд относительно тонкое бронирование в этих местах и взорвись внутри артпогреба, и британский линкор тут же взлетел бы на воздух. Что и происходило в ходе Ютландского сражения с линейными крейсерами Ройял Нэви.

Отдельно следует сказать о русской 12-дюймовой пушке конструкции Обуховского завода с длиной канала ствола в пятьдесят два калибра. Это было лучшее в мире орудие такого класса, способное разгонять облегченные 331-килограммовые снаряды до 950 метров в секунду, а тяжелые 470-килограммовые снаряды образца 1911 года до скорости в 795 метров в секунду. Двенадцать таких орудий, сгруппированных в четырех трехорудийных башнях, превращали русский линкор в грозного противника.

Что же касается якобы низкобортности русского линкора, носовые башни которого при волнении заливало водой, то надо заметить, что это болезнь всех гладкопалубных линкоров, а не только «Севастополей». Во время сражения при Доггербанке расчеты носовых башен на британских линкорах по той же причине вели бой, стоя по колено в воде. И ничего.

Конечно, забрызгивание оптики в башне делает ее бесполезной. Но стоит помнить, что в реальном эскадренном бою огнем управляют централизованно с главного артиллерийского поста. Если же корабль поврежден настолько, что каждая башня вынуждена вести огонь самостоятельно, то и силовая установка уже, как правило, не способна выдать такую скорость, чтобы оптика первой башни была бы забрызгана водой.

Вообще же, для любых крупных боевых кораблей возможность вести артиллерийский бой существует при волнении моря не более пяти баллов. Есть полубак или нет – это уже не так важно. При сильной качке снаряды будут лететь не в цель, а в белый свет как в копеечку. Во время шторма противоборствующие флоты, как правило, не ведут бой, а пытаются найти спокойное место, чтобы отстояться и избежать повреждений от удара волн, которые могут быть не менее разрушительны, чем вражеские снаряды главного калибра.

Следующим словом в военно-морском деле должны были стать достраиваемые сейчас «Измаилы». Поскольку Троцкий уже был мертв, а Сталин был настроен на усиление военно-морской мощи Советской России, то эти корабли через несколько лет вступят в строй и тоже отправятся на Северный флот.

Для пополнения военно-морских сил на Балтике, ослабленных уходом соединения адмирала Бахирева, было принято решение достроить легкие крейсера типа «Светлана», а также двенадцать уже заложенных эсминцев-«новиков» второй серии. Особая роль при обороне Балтики уделялась морской авиации и подводным лодкам.

Позднее заводы в Петрограде, Риге, Ревеле и Гельсингфорсе должны были заняться постройкой гражданских судов для нужд Мурманского особого советского района.

Флагманский линкор «Петропавловск», выведенный буксирами в пробитый во льду канал, раскрутил машины и медленно двинулся вперед, расталкивая серым корпусом ледяную крошку. Вслед за ним двинулись линкоры и броненосцы «Гангут», «Севастополь», «Полтава», «Андрей Первозванный», «Республика», броненосные крейсера «Рюрик», «Адмирал Макаров», «Баян», вспомогательные корабли «Смольный», «Иван Бубнов», «Колхида». Замыкали строй бронепалубные крейсера «Богатырь» и «Олег». Опустевший Гельсингфорс оставался позади, начался Великий Ледовый поход на Север.

18 (5) декабря 1917 года, полдень.

Таврическая губерния, Крым, Симферополь.

Майор госбезопасности Османов Мехмед Ибрагимович

Сегодня утром мы без боя заняли Симферополь. Первой, в сопровождении обоих бронетранспортеров с развернутым знаменем в город вошла конная сотня войскового старшины Миронова. За ней по Киевской улице серой змеей потянулась Крымская конная бригада. Цокали копыта коней, всадники орлами поглядывали с высоты своих седел на немногочисленных в этот час горожан.

Тогда же на вокзал Симферополя прибыл наш штабной поезд, из которого высадилась сформированная накануне Джанкойская рота Красной гвардии. С установлением в столице Таврической губернии советской власти Крымская автономия была ликвидирована как де-юре, так и де-факто. В покинутом в спешке дворце губернатора не осталось ничего, кроме разбросанных повсюду никому не нужных бумаг. Исчезла в неизвестном направлении и эсерка Фанни Каплан, руководившая так называемыми курсами по подготовке работников волостных земств, также располагавшимися в этом здании. А зря, мне очень хотелось побеседовать с этой дамочкой. Впрочем, по информации из нашей истории, следы ее должны вести в Евпаторию. Те, кому положено, посетят ее в этом крымском городе.

Сразу после занятия Симферополя в Петроград Сталину ушла радиограмма обо всем произошедшем. Ответ главы советского правительства тоже не заставил себя ждать.

«Товарищу Османову, – гласил текст радиограммы, – от имени советского правительства выражаем вам и всем бойцам и командирам Красной гвардии горячую благодарность, и сообщаем о вашем назначении временно исполняющим обязанности красного губернатора Таврической губернии с правами главноначальствующего над всеми вооруженными силами Крыма. На вверенной вам территории необходимо в кратчайшие сроки навести порядок, создать дееспособную гражданскую власть, устранить все проявления анархии и бандитизма, а также как можно скорее вернуть боеспособность Черноморского флота. Для выполнения этих задач вам предоставляются все полномочия, в том числе и по формированию из рабочих отрядов и лояльных советской власти воинских частей Крымского корпуса Красной гвардии. Председатель Совнаркома И. Сталин».

«Ну, вот, – подумал я, – вот оно – то самое галерное весло. Знаем мы это “временно”. Нет ничего более постоянного, чем временное. Но надо, так надо. Симферополь и Джанкой наши, нужные люди в Севастополь ушли, значит, будем наводить в этом бардаке идеальный порядок».

Первым делом в штабном вагоне поезда я вновь провел совещание, на которое, помимо моих старых соратников: контр-адмирала Пилкина, войскового старшины Миронова и комиссара Железнякова, были приглашены также старшие офицеры Крымской конной бригады: командир бригады полковник Бако, командир 1-го полка полковник Петропольский, командир 2-го полка подполковник князь Биарсланов.

– Господа и товарищи, положение наше таково, – сказал я собравшимся и вслух зачитал радиограмму Сталина, после чего в штабном вагоне наступила тишина.

– Выходит, Мехмед Ибрагимович, – усмехнулся полковник Бако, – что теперь тут в Крыму вы стали кем-то вроде царского наместника. А как же Советы, комитеты и прочая демократия?

– Комитеты, Григорий Александрович, – ответил я, – а также Советы и прочие гражданские органы власти понадобятся лишь после того, как в губернии, да и в стране, будет наведен порядок. А пока же нам придется использовать силу, чтобы обыватели не боялись появляться на улицах, жулики и бандиты получили то, что заслужили, а воинские части и команды кораблей занялись тем, чем им положено заниматься – защитой границ новой Советской России и борьбой с ее врагами – как внешними, так и внутренними. Я понятно объяснил, Григорий Александрович?

– Вполне понятно, Мехмед Ибрагимович, – одобрительно кивнул невольно подобравшийся полковник Бако. – И какие же задачи вы перед нами поставите?

– Для начала, – сказал я, – нам необходимо разместить подчиненные нам воинские части в Симферополе, выставить заставы на дорогах, учредить комендантскую службу и, сформировав смешанные патрули бойцов Красной гвардии и солдат, навести в городе порядок. Военным комендантом города Симферополя и его окрестностей назначается полковник Петропольский. Митрофан Михайлович, до восстановления в Крыму дееспособной гражданской власти ее адекватной заменой должна стать военная комендатура. На какое-то время по всем вопросам, кроме политических, в Симферополе и в ближайшей округе, включая Евпаторию, именно вы становитесь «царем, богом и воинским начальником». В первую очередь вам необходимо восстановить деятельность городского полицейского управления и иных городских служб. Воры, грабители и мародеры, застигнутые на месте преступления, согласно декрету советской власти, должны расстреливаться немедленно. Для обычных обывателей необходимо вернуть тот порядок, который был «до без царя». Справитесь?

– Спасибо за доверие, Мехмед Ибрагимович, – кивнул Петропольский, – думаю, что справлюсь. Хотя работы тут непочатый край. Только скажите, что вы прикажете делать с теми воинскими частями, которые откажутся подчиняться моим распоряжениям?

– Митрофан Михайлович, – ответил я, – все вооруженные формирования, не желающие подчиняться центральной власти, в первую очередь так называемые исламизированные и украинизированные подразделения, необходимо немедленно разоружить и расформировать. С частями, где сильны позиции большевиков, и рабочими дружинами Красной гвардии будут разбираться на местах комиссар Железняков и один из моих людей. Отделение агнцев от козлищ – это их задача. И тут главное – не наломать дров. Анатолий Григорьевич должен будет внимательно разобраться и понять – кто из местных большевиков стоит на платформе советской власти, разделяя политику нашего ЦК, а кто просто карьерист и шкурник, примазавшийся к победителям.

– Ясно, товарищ Османов, – хмуро ответил мне Железняков, вдоволь налюбовавшись на пути в Крым на те «чудеса», которые показывали «местные кадры».

– Товарищ комиссар, – сказал я, – все те, кого вы сочтете годными, будут направлены на формирование регулярных частей корпуса Красной гвардии. Особое внимание обратите на дислоцирующиеся в Евпатории школу военных летчиков и школу стрельбы. Подготовленные авиационные специалисты будут очень нам нужны. Я попрошу вас заняться этим вопросом немедленно.

Далее – требуется объявить о наборе в Красную гвардию добровольцев из числа желающих продолжить военную службу солдат и офицеров частей, подлежащих расформированию. Это необходимо в том числе и для доукомплектования до штатного состава Второго Крымского конного полка подполковника Биарсланова. Ответственный – полковник Бако.

Григорий Александрович, нам нужны люди, которым обидно за униженную и поруганную державу, и кому хочется, чтобы Советская Россия снова была единым и неделимым государством. Поэтому подберите для этого дела офицеров потолковее и без всяких политических заморочек. Впрочем, со всеми чинами от подполковника и выше, если таковые изъявят желание служить в новой Русской армии, я буду беседовать лично.

– Понятно, – ответил полковник Бако, – но все же скажите, что вы собираетесь делать с Севастополем? Ведь главная угроза порядку в Крыму исходит именно от тамошнего Совета.

– Григорий Александрович, – ответил я, – подготовкой к походу на Севастополь я займусь лично. Использовать для этого кайдешей считаю нецелесообразным, ибо не стоит дразнить гусей. На Севастополь пойдут бойцы моего специального отряда и привычные к подобным операциям казаки войскового старшины Миронова. В город уже направлены наши люди. И как только от них мне поступит соответствующий сигнал, то мы проведем молниеносную операцию по установлению в главной базе Черноморского флота подлинной советской власти. А пока будем ждать. Не зная броду, не будем лезть в воду. На этом пока все. За работу, коллеги.

19 (6) декабря 1917 года.

Севастополь.

Военврач Крепостного военного госпиталя Дмитрий Ильич Ульянов

Примерно два месяца назад, вернувшись в Севастополь из Одессы, я был вынужден с ходу включиться в работу по партийной линии, не забывая, разумеется, и о своей основной специальности военного врача. Находясь в Одессе и работая в должности делопроизводителя врачебно-клинического отдела штаба Румынского фронта, я был вынужден заниматься в основном рутинными бумажными делами и находиться в отрыве от той живой партийной работы, которая кипела в то время в Севастополе.

Скажу вам прямо, к моменту моего отъезда в Одессу обстановка в главной базе Черноморского флота сложилась для нас, большевиков, просто нетерпимая. Тогда в Севастополе бал правили кадеты, меньшевики и эсеры, а большевики оказались загнанными в полуподполье. Дело дошло даже до того, что в мае 1917 года нам, большевикам, было вообще запрещено вести свою агитационную деятельность в какой-либо форме.

В начале июня, когда я был откомандирован в Одессу, в Севастополе началось то, что можно было назвать откровенным раздраем и бардаком. Команды военных кораблей начали выказывать своим офицерам явное неповиновение, что полностью сводило на нет боеспособность Черноморского флота и превращало его в какое-то подобие казацкой вольницы.

К примеру, в июле эскадренный миноносец «Гневный» во время боевого похода захватил в море турецкую лайбу, груженную маслинами, орехами и табаком. Так вот, команда эсминца не нашла ничего лучшего, как по примеру пиратов Карибского моря присвоить весь груз и продать его с аукциона прямо на площади Нахимова у Графской пристани. Получив известие об этом случае, я тогда подумал, что для того чтобы Севастополь стал похожим на Тортугу или Ямайку времен «джентльменов удачи», не хватает только черного пиратского флага.

Черные флаги, кстати, над некоторыми кораблями Черноморского флота вскоре были подняты, и означали они то, что экипажи этих кораблей выступают за идею анархии. При этом, дай бог, чтобы хоть один из сотни сторонников князя Кропоткина смог бы более или менее связно объяснить – что это за штука такая «анархия» и с чем ее едят.

Дальше – больше. К эсерам и анархистам добавились украинские самостийники, неожиданно всплывшие в бурных водах буржуазной революции. Еще в начале лета началась усиленная «украинизация» военных кораблей и воинских частей, дислоцированных в Севастополе, а в августе провозглашенная в Киеве при попустительстве Временного правительства Центральная Рада организовала в Севастополе сборище, пышно именуемое «собранием украинцев». Это самое «собрание» и приняло резолюцию, в которой говорилось, что при штабе Черноморского флота должна быть учреждена должность «генерального комиссара по украинским делам».

Вскоре такой «комиссар» в Севастополе появился. Им оказался некий капитан 2-го ранга Акимов. Он с ходу принялся агитировать команды боевых кораблей, значительная часть экипажей которых состояла из малороссов, за передачу всех кораблей Черноморского флота киевской Центральной Раде на правах собственности. В результате этой агитации жевто-блакитные флаги были подняты на линкоре «Воля» (бывший «Император Александр III»), а также броненосцах «Евстафий» и «Борец за свободу» (бывший «Пантелеймон», он же бывший «Потемкин»).

Потом из Севастополя начали приходить обнадеживающие известия. Большевистская организация стала восстанавливаться, да и настроения в армии и флоте начали меняться в нашу пользу, и я попросил своего старого знакомого – главного военно-санитарного инспектора Румынского фронта Антона Андреевича Дзевановского – похлопотать о моем переводе обратно в Крепостной госпиталь. Таким образом, в начале октября, в самый разгар судьбоносных для всей страны событий, я снова оказался на своей прежней должности в Севастополе.

К тому времени в наши края из далекого Петрограда начали приходить самые невероятные и удивительные известия. Прежде всего, это было громом прогремевшее сообщение нашей большевистской газеты «Рабочий путь» о морском сражении у острова Эзель, которое закончилось поражением германского флота и полным уничтожением немецкого десанта, собиравшегося захватить острова Моонзундского архипелага.

Немногочисленные экземпляры специального выпуска газеты, посвященные тому событию, были зачитаны флотскими офицерами буквально до дыр. Горячо обсуждая эту победу русского флота, они были поражены не только самим разгромом немецкого десанта и огромными потерями, которые понес в этом сражении германский флот, но и тем фактом, что победу над немцами одержала неизвестно откуда взявшаяся эскадра никому ранее не известного контр-адмирала Ларионова. Шокировало господ офицеров и то, что хотя над кораблями той эскадры и были подняты Андреевские флаги, но она тут же объявила о своей полной поддержке партии большевиков.

Дальше события понеслись галопом. Двое суток спустя нас достигло еще одно известие, вызвавшее, не побоюсь это сказать, эффект разорвавшейся бомбы. Я имею в виду мирную передачу власти от правительства Керенского к новому правительству, возглавляемому лидерами нашей партии – товарищем Сталиным и моим старшим братом Владимиром.

Кстати, примерно через неделю после того, как произошла передача власти, я с оказией получил от брата записку, в которой он сообщал мне о том, что случилось нечто такое, что нельзя было даже вообразить. В той же записке Владимир обещал мне позднее сообщить все подробности этого дела. Кроме того, он просил меня ничему не удивляться и твердо верить в то, что дело нашей партии уже победило.

Легко сказать – ничему не удивляться! Известие о попытке контрреволюционного мятежа, который попытались поднять в Петрограде некоторые радикально настроенные члены нашей партии, вызвало в Севастополе весьма неоднозначную реакцию. Мнения разделились. Некоторые считали, что товарищ Сталин поступил правильно, без излишних церемоний раз и навсегда избавившись от тех, кто готов пойти на союз с разного рода люмпенами лишь ради того, чтобы дорваться до власти. Другие же подняли крик о том, что в Петрограде, дескать, окопались предатели дела революции, которые снюхались с «золотопогонниками» и по своим замашкам недалеко ушли от царских жандармов – душителей народной воли.

Разгром германцев под Ригой и заключение с кайзеровской Германией мира тоже далеко не всеми было воспринято с одобрением. Многие офицеры были смущены – ведь они мечтали о полном разгроме Германской империи, в то же время признавая, что в реальности у нынешней русской армии на это нет никаких шансов. Напротив, солдаты гарнизона и многие моряки были рады тому, что со дня на день должна начаться массовая демобилизация, и они скоро отправятся по домам.

То, что бывший император Николай II, неизвестно каким образом оказавшийся снова в Петрограде, заявил о полной поддержке большевиков, вызвало очередное смятение умов. Скажу честно, фотографии бывшего самодержца, стоящего бок о бок с товарищем Сталиным, не прибавили нам популярности в так называемых революционных кругах. Эсеры и меньшевики, ранее было притихшие, снова воспрянули духом и развернули бешеную агитацию, обвиняя большевиков в предательстве революции и в союзе с царизмом. Нам снова начали угрожать, а несколько наших товарищей были зверски избиты матросами-анархистами.

Известие о том, что бригада Красной гвардии, сформированная из десантных частей эскадры адмирала Ларионова и питерских рабочих отрядов, неожиданным броском захватила Киев и разогнала Центральную Раду, арестовав всех ее руководителей, тоже далеко не всеми в Севастополе было встречено с одобрением. Флотские офицеры да и многие местные жители были рады тому, что закончилась, наконец, эта комедия с игрушечной «самостийностью», и новые «мазепы» получат то, что они заслужили. А вот экипажи кораблей, распропагандированные капитаном 2-го ранга Акимовым, рвались в бой «за незалэжность» и грозились «пустить кровь клятым москалям».

К тому времени я получил новую весточку от брата, в которой он сообщил мне о том, что в сторону Крыма уже движется специальный отряд Красной гвардии под командованием майора Османова, перед которым поставлена задача – навести в Крыму и в Севастополе истинный большевистский порядок. В этом послании Владимир поручал мне начать соответствующую агитацию среди военнослужащих гарнизона Севастополя и экипажей кораблей Черноморского флота, для того чтобы быть готовым в решающий момент поддержать изнутри действия отряда майора Османова.

И такая агитация нашими товарищами уже велась. Нам удалось наладить выпуск листовок, рассказывающих о том, что происходит в Советской России, и о том, что предлагает трудящимся новая большевистская власть. На корабли и в части были направлены наши товарищи, которые вели доверительные беседы с солдатами и матросами, разоблачая ложь меньшевиков и эсеров, рассказывающих небылицы о том, что сейчас происходит в Петрограде.

Наша работа давала результат – все больше и больше тех, кто еще вчера выступал против большевиков, переходили на нашу сторону или как минимум заявляли о своем нейтралитете.

Прошли митинги в поддержку большевистского правительства в Петрограде в судостроительных мастерских Севастопольского порта, на броненосцах «Иоанн Златоуст» и «Евстафий», на гидрокрейсере «Авиатор», в Минной школе, в двух дивизионах крепостной артиллерии, Крепостном госпитале, Флотском экипаже.

Постепенно с мачт боевых кораблей стали исчезать черные и желто-голубые символы анархии и самостийности, вместо которых теперь были подняты красные флаги большевиков. Первыми на нашу сторону перешли команды эскадренных миноносцев «Фидониси», «Заветный», «Хаджибей», «Калиакрия», «Дерзкий» и «Пронзительный».

Меньшевики и эсеры, однако, тоже не собирались сдаваться. До нас дошли сведения о том, что они вооружают своих сторонников и собираются, в случае нашей попытки установления в Севастополе власти правительства товарища Сталина, поднять вооруженный мятеж и открыто заявить о своем неподчинении Петрограду. Дошли до меня сведения и о том, что лидер эсеров Бунаков, почти не скрываясь, ведет какие-то странные переговоры как с представителями французского командования, так и с турецкими агентами, которые обещали его сторонникам в случае вооруженного выступления моральную и материальную поддержку.

Между прочим, очень много интересных сведений сообщил мне бывший служащий губернского жандармского управления Афанасий Мочалов. Он и раньше помогал большевикам, а сейчас он передавал мне всю получаемую по своим каналам информацию обо всем том, что происходило в Крыму за пределами Севастополя. Кроме того, Афанасий Семенович рассказал мне, что на него уже вышли его бывшие коллеги из Петрограда, которые теперь работали в ведомстве, возглавляемом товарищем Дзержинским. По информации Мочалова, скоро и в Крыму должны были произойти очень и очень важные события.

А вчера в Севастополь прибыл один наш товарищ из Петрограда, от которого я получил еще одно короткое письмо от брата. Владимир сообщал, что податель сего направлен в Севастополь командиром отряда Красной гвардии майором Османовым, и что именно он передаст мне план дальнейших действий и все подробные инструкции.

Оказывается, два дня назад майор распропагандировал основную силу контрреволюции – Крымскую конную бригаду, и уже разогнал правительство татарских автономистов в Симферополе. Теперь для окончательной победы нам нужно было скоординировать свои усилия, чтобы переход власти в Севастополе обошелся бы, по возможности, без кровопролития. Ждать разгрома местной анархии и контрреволюции оставалось совсем недолго.

20 (7) декабря 1917 года, полдень.

Яссы, железнодорожный вокзал.

Штабной поезд корпуса Красной гвардии

Королевство Румыния умирало, как курица с отрубленной головой. Оно еще трепыхалось и хлопало крыльями, но вместе с кровью жизнь покидала его тушку. А конец ему пришел быстрый и внезапный. Вот как все произошло.

Вторая стрелковая бригада Красной гвардии численностью две тысячи штыков под командованием полковника Дроздовского к исходу 15 декабря сосредоточилась в районе приграничной станции Унгены. Поддержку ей оказывала бригада бронепоездов, в которую изначально входили построенные на Путиловском заводе специально для Красной гвардии: легкий бронепоезд «Путиловец», вооруженный четырьмя морскими трехдюймовками и пулеметами, средний бронепоезд «Красный балтиец» с двумя 130-мм морскими орудиями Б-7 и четырьмя 102-мм морскими орудиями с эсминцев.

Артиллерийскую поддержку соединению обеспечивала также тяжелая железнодорожная артиллерийская батарея «Кронштадт», вооруженная шестью шестидюймовками Кане. Кроме того, в Киеве и Одессе к Красной гвардии присоединились вооруженные полевыми трехдюймовками и пулеметами типовые русские бронепоезда конструкции инженера Балля: № 2 «Советская Россия», № 3 «Красный арсеналец», № 5 «Товарищ Маузер».

Гром грянул утром 16-го числа, когда к этим и без того солидным силам присоединилась 1-я кавбригада быстрого реагирования под командованием генерал-лейтенанта Михаила Романова. Части 11-й румынской дивизии, уже неоднократно пытавшиеся захватить мосты через Прут, вдруг оказались перед лицом хорошо вооруженного противника, не только не уступающего им численно, но и превосходящего их боевым настроем. Пока «Кронштадт» и «Красный балтиец» обрабатывали румынские позиции тяжелыми снарядами, разведчики поручика Рокоссовского в предутреннем тумане скрытно переправились через Прут и, сняв часовых, захватили на румынской стороне тет-де-пон.

С первыми лучами солнца вперед двинулись броневагон «Заамурец» и легкий бронепоезд «Путиловец», на блиндированные мешками с песком платформы которого был посажен первый «дроздовский» офицерский стрелковый батальон. Следом за бронепоездами пошла кавалерия. Потом двинулся вперед и «Красный балтиец», предварительно выстреливший из головного орудия 130-мм фугасной гранатой по королевскому дворцу в Яссах. Затем один за другим через мост и очищенные от румын позиции, прикрывавшие подступы к мосту, проследовали еще два эшелона со стрелковой бригадой полковника Дроздовского.

«Дрозды» шли в атаку молча и зло. Они не кричали «ура», но от этого румыны испугались еще больше. А наступающие помнили о своих боевых товарищах, попытавшихся так же, как и они, уйти за Прут, за это замученных и убитых «храбрыми румынскими воинами». Бойцы офицерского стрелкового батальона полковника Дроздовского не щадили никого.

Их внезапная атака привела «потомков гордых римлян и даков» в состояние, близкое к панике. Бросая оружие и снаряжение, те выскочили из окопов и пустились наутек. Словом, если перефразировать поэта Лермонтова: «Бежали храбрые румыны…»

А от моста через Прут до центра Ясс всего-то пятнадцать километров по прямой. Ну, или шестнадцать с половиной – это с учетом всех извивов железнодорожного пути.

Его величество король Румынии Фердинанд I был разбужен не артиллерийской канонадой у моста через Прут, а взрывами четырех 36-килограммовых фугасных бомб, упавших неподалеку от его дворца. Новая русская морская пушка Б-7, установленная путиловцами на бронепоезде «Красный балтиец», в очередной раз показала свою дальнобойность. Эти четыре разрыва вызвали шок в глубоком тылу румынской армии. Уже привычные к многочисленным эвакуациям члены королевской семьи, бросив все, стали спешно паковать узлы и чемоданы. Суета, плавно переходящая в панику, напоминала картину Карла Брюллова «Последний день Помпеи». Не хватало только потоков раскаленной лавы и рушащихся со стен храмов скульптур римских богов.

Конечно же румынского монарха порадовало бы сравнение с жителями Римской империи, коими его подданные себя считали, но времени для того, чтобы радоваться, у короля Фердинанда катастрофически не хватало.

В тот самый момент, когда слуги грузили имущество королевской семьи в автомобили и повозки, вздрагивая от грохота орудийной канонады, во внутренний двор дворца, свернув ворота, ворвались два больших угловатых броневика. Их сопровождала сотня одетых в зимнее камуфлированное фельдграу кавалеристов Красной гвардии. Не слезая с седла, улыбающийся генерал-лейтенант Михаил Романов, в лучших традициях галантных рыцарских романов объявил насмерть напуганному королю Фердинанду, что он и члены его семьи являются его – генерал-лейтенанта Романова – личными пленниками.

Немая сцена, которая в этот момент произошла в королевском дворце в Яссах, к сожалению, не была запечатлена ни фотографами, ни кинооператорами, ни, наконец, писателями того времени, уровня Булгакова.

Выглядело все и торжественно, и комично. Гарцующий на горячем жеребце бывший великий князь и брат бывшего русского императора командир Красной гвардии Михаил Романов и стоящий напротив него у тарахтящего «Рено», бледный и потный румынский король Фердинанд, узнавший в этом бравом всаднике дальнего родственника своей супруги и несостоявшегося коллегу по королевскому ремеслу.

Под перекрестными взглядами серьезных до невозможности бойцов, сидящих на броневиках, пересмеивающихся и перемигивающихся казаков и величественных, как горные орлы, текинцев, Его Румынское Величество с радостью осознал, что его не собираются ни расстреливать вместе со всей его семьей, ни умерщвлять каким-либо другим способом. Генерал Романов сообщил Фердинанду, что его с семьей, скорее всего, отправят подальше от войны и всех прочих проблем в Петроград.

Почти в то же самое время другой эскадрон кавалерийской бригады быстрого реагирования под командой знаменитого «революционного Робин Гуда», прапорщика Григория Котовского, в окрестностях Ясс настиг обоз, в котором удирали от наступающих частей Красной гвардии члены правительства Румынии во главе с либеральным политиком Ионелом Брэтиану. Этот самый Брэтиану был одним из самых яростных сторонников создания «Романия Маре» – «Великой Румынии» – «от Днепра до Адриатического моря». Сопровождавшие обоз и некоторые члены правительства Румынии попытались оказать сопротивление, за что были изрублены бойцами Котовского. Таким образом, большая часть министерских постов в этом правительстве оказалось вакантными.

Королевской Румынии был поставлен двухходовый шах и мат. Король в плену, правительство уничтожено, вертикаль власти рухнула и система управления страной перестала существовать. Теперь победителям с этим надо было что-то делать и делать быстро. Делать в том смысле, что Советская Россия не собиралась оккупировать территорию Румынии, за исключением, может быть, экономически ценного участка в нижнем течении и дельте Дуная. Со своими бы проблемами разобраться. В то же время советское правительство не могло пускать события на самотек. Бесхозную страну надо было куда-то пристраивать, и наркомат иностранных дел товарища Чичерина взялся за привычную ему дипломатическую работу.

Уже 18 декабря румынского короля со всей семьей спешно переправили в Петроград на двух вызванных товарищем Фрунзе из Киева четырехмоторных аэропланах «Илья Муромец», спешно переоборудованных из бомбардировщиков в пассажирские самолеты. Таким образом, детище Игоря Сикорского дебютировало в качестве ВИП-бортов. А дальнейший план действий был в общих чертах согласован с немецким правительством.

Для урегулирования румынского вопроса рано утром 20 декабря на переговоры в Яссы прибыли высокопоставленные германские представители. Их визит был неофициальный, и о прибытии посланцев кайзера Вильгельма знали немногие.

Делегация была представительная. На встречу с товарищем Фрунзе, бывшим великим князем Михаилом Александровичем и полковником Бережным прибыли главнокомандующий германскими, австро-венгерскими и болгарскими войсками фельдмаршал Август фон Макензен и сопровождающий его спецпредставитель германского кайзера Вальтер Ратенау. Как и в Риге, немцы собирались решить все сами, после чего поставить своих союзников перед свершившимся фактом.

Никакого Фокшанского перемирия в этой истории не было, так как отпала сама нужда в нем. Огонь по всей линии соприкосновения русских и австро-германских войск был прекращен еще после заключения Рижского мира. Протокол об этом был подписан кроме Германии также представителями Австро-Венгерской империи.

В таких условиях румынское правительство крупно себя подставило, попытавшись воспользоваться царящим на юге России хаосом и под шумок оторвать от нее Бессарабию. Антанта была далеко, а для центральных держав боевые действия между Советской Россией и Румынским королевством давали возможность, не нарушая подписанных в Риге документов, полностью ликвидировать Румынский фронт и получить возможность перебросить боевые части на другие театры военных действий: в Грецию, Италию и, самое главное, на Западный фронт.

Советское правительство, сейчас спешно наводящее порядок в Бессарабии и на Украине, в принципе тоже было заинтересовано в том же самом. Никто не сомневался, что стоит предоставить румын самим себе, и от них снова возникнут проблемы, причем для всех соседей сразу. Разговор предстоял насыщенный и непростой.

Германский фельдмаршал Август фон Макензен, высокий сухощавый старик с закрученными вверх усами, вместе с Вальтером Ратенау не спеша ехал по Яссам в большом открытом автомобиле марки «Бенц». За ними следовала еще одна легковая машина с адъютантами. А рядом, по обеим сторонам дороги, рысил взвод немецких улан из личной охраны фельдмаршала.

Острый взор старого вояки цепко подмечал малейшие детали увиденного.

Вот блокпост на въезде в город – пулеметные гнезда из мешков с песком. В самом городе на улицах повсюду патрули – солдаты, одетые в камуфлированное белыми разводами фельдграу.

У фельдмаршала вызывало удивление большое количество броневиков в такой же серо-белой окраске и забитая бронепоездами железнодорожная станция, тоже приведенная в почти идеальный порядок.

Перрон, у которого стоит штабной поезд, чист и охраняется цепью часовых в длинных кавалерийских шинелях, которыми командуют офицер и два унтера. Группа испуганных пленных румын, которые и навели на станции такую чистоту, с метелками в руках робко замерла в сторонке. При проезде через город немецкой делегации тоже нередко попадались такие же команды подметальщиков.

«Уборка улиц, – подумал фельдмаршал, – это, пожалуй, единственное занятие, на которое способна эта глупая и ленивая нация».

В общем, с точки зрения германского орднунга, впечатления у Макензена были самые положительные. Он не обнаружил никаких следов анархии и запредельного разгула, ассоциирующихся обычно со словосочетанием «Красная гвардия». Наоборот, все чинно и благородно, будто десять месяцев назад российское государство и не обвалилось под натиском революционного беспредела.

Автомобили остановились, и поспешно выскочивший из второй машины адъютант отщелкнул дверцу. Отсидевший ноги фельдмаршал неуклюже выбрался из автомобиля и огляделся по сторонам. Низкое серое небо, такая же серая окраска вагонов, с белыми разводами камуфляжа и униформа бойцов почетного караула, выстроившегося на перроне.

На голых ветвях деревьев громко орали вороны. Но эти пернатые твари одинаковы во всех частях света. Сам, по своей воле, фельдмаршал Август фон Макензен ни за что бы на свете не поехал в это гнездо русского большевизма. Если говорить честно – русских он не любил. Ни тех, кто воевал с ним во время правления императора Николая II, ни во время правления Временного правительства.

Но фон Макензен не мог не выполнить просьбу его любимого кайзера, которого фельдмаршал очень уважал. Всю войну провоевав на Восточном фронте, фон Макензен был не очень высокого мнения о русской армии, неповоротливой, плохо вооруженной, а с февраля 1917 года еще и плохо управляемой.

Правда, в самом начале мировой бойни, в битве под Гумбиненом 20 (7) августа 1914 года, ему пришлось убедиться, что сражаться русские умеют. Если, конечно, захотят. Тогда XVII армейский корпус, находившийся под его командованием, наступая в центре боевых порядков 8-й армии, потерпел поражение во встречном сражении с русским 3-м армейским корпусом и понес большие потери. Его войска тогда в беспорядке отступили, что предопределило поражение германских частей в том сражении. Это были те счастливые для русской армии дни, когда так называемые союзники своим политическим вмешательством еще не успели поломать планы русского командования, составленные в предвоенный период.

Сейчас же фельдмаршал не узнавал своих бывших противников и ничуть не жалел о том, что отправился в эту поездку. Это была совсем другая армия, несомненно, русская, но блестяще организованная и дисциплинированная. Она массово применяла новую технику, пулеметы, кавалерию и артиллерийский огонь. Теперь ему стал понятен и разгром 8-я германской армии под Ригой, который нанесла войскам генерала Гутьера именно Красная гвардия. А ведь под Ригой были лучшие германские полководцы: фельдмаршал Пауль фон Гинденбург и генерал Эрих Людендорф.

Там германскую армию переиграли в том, в чем ранее она была традиционно сильнее, то есть в плотности огня и подвижности соединений. Нет, не зря любимый кайзер просил Августа фон Макензена приехать сюда лично и посмотреть на все происходящее здесь своим зорким взглядом. И договориться, непременно договориться с этими новыми русскими по-хорошему, благо опыт успешных переговоров с ними уже имелся. Необходимо добиться, чтобы появилась возможность перебросить все задействованные против Румынии части на другие фронты Великой войны. Одних только немецких дивизий тут десять, а это, если вдуматься, целая армия, которая сейчас занимается непонятно чем.

Старый фельдмаршал уже знал, что именно он теперь напишет своему государю по итогам этой поездки. Есть вещи, которые стоило перенять, и кое-что из увиденного немедленно внедрить на Западном фронте и в Италии.

Следом за фельдмаршалом из автомобиля выбрался спецпредставитель кайзера Вальтер Ратенау. Герр Ратенау был выходцем из семьи немецких промышленников еврейского происхождения, но, в отличие от некоторых своих соплеменников, не отделял себя от Германии и был сторонником ассимиляции немецких евреев и превращения их в полноценных немцев. Его воззвание «Слушай, Израиль» вызвало большой фурор и впоследствии часто цитировалось нацистской пропагандой.

В экономике Вальтер Ратенау был сторонником плановых методов хозяйствования, чем оказался весьма близок к русским большевикам. Возможно, именно это, а не Рапалльский или Версальский договоры, не еврейское происхождение Ратенау и послужило причиной его убийства в 1922 году боевиками экстремистской организации «Консул». Из наркомата товарища Дзержинского немецким коллегам и лично гросс-адмиралу Тирпицу уже намекнули, что негоже терять столь ценные кадры при столь глупых обстоятельствах.

Но сейчас Ратенау должен был выступить, скорее, в качестве дипломата, чем промышленника и экономиста.

Партнеры по переговорам, вышедшие встречать немецкую делегацию, тоже были вполне представительными. Это были: видный большевик и нынешний военный министр в правительстве Сталина Михаил Фрунзе, младший брат бывшего русского царя, принц Михаил, участник знаменитого Брусиловского прорыва генерал Деникин, командующий корпусом Красной гвардии и победитель Гинденбурга полковник Бережной.

В общем, члены обеих делегаций друг друга стоили. Хотя, конечно, основными переговорщиками здесь были Фрунзе и Ратенау, а военные при этом находились в качестве статистов и консультантов. Пожав друг другу руки и запечатлев этот исторический момент для прессы, делегации прошли в штабной вагон, где, собственно, и должны были проходить переговоры. При этом немцы даже не поняли, что маленькая плоская коробочка в руках одного из офицеров свиты полковника Бережного не что иное, как миниатюрный фотоаппарат.

Позднее это соглашение назовут «пактом Фрунзе – Ратенау», или «Ясским сговором», и либералы всех мастей будут проклинать его в веках, не меньше, чем у нашей истории пакт Молотова – Риббентропа.

По итогам четырехчасовых переговоров было решено, что право оккупации территории Румынии, за исключением участка нижнего течения и дельты Дуная, занимаемого сейчас 6-й русской армией, получат Болгария и Австро-Венгрия. В Петрограде товарищ Сталин помнил о событиях, которые в нашей истории произошли в Будапеште в 1919 году, и всеми силами пытался предотвратить образование плацдарма Антанты на территории Румынии. Если война даже и закончится вничью, то в Германии, возможно, и не произойдет Ноябрьская революция. Но вот Австро-Венгрию не минует чаша сия. Давно уже страдающая от множества старческих болезней, она, как это случилось в нашей истории, будет развалена и растащена на куски вернувшимися из окопов и плена фронтовиками.

Отдельным протоколом было согласовано то, что после того, как на подлежащую оккупации территорию Румынии прибудут представители Австро-Венгерской администрации, части Красной гвардии отойдут за Прут, взяв с собой всех солдат и офицеров Русской армии, воевавших на румынском фронте. Вывозу в Россию подлежало также все принадлежащее России военное имущество, пусть даже Румыния и успела объявить его своей собственностью. Кроме того, эвакуации подлежал весь русский вспомогательный гражданский персонал тыловых служб.

Взятые Красной гвардией в плен румынские солдаты и офицеры должны были быть переданы австро-венгерской стороне для пребывания в лагерях военнопленных до момента завершения боевых действий. Все, что потом оккупационные австро-венгерские власти будут делать с «потомками римлян и даков», Советскую Россию не интересовало. Случайно обнаруженные же подданные бывшей Российской империи подлежали немедленной депортации на советский берег Прута.

Закончив переговоры и подняв бокалы за «взаимопонимание и сотрудничество», члены германской делегации сели в машины, и в сопровождении конвоя отправились восвояси, отдавать все необходимые распоряжения своим и союзным войскам. «Романиа Маре» приказала долго жить.

21 (8) декабря 1917 года. 04:35.

Севастополь

Глубокой ночью, со стороны Инкермана по дороге к Севастополю без лишнего шума подошел сводный отряд Красной гвардии под командованием майора Османова. Рабочая дружина Морского завода, охранявшая Камышловский мост и станцию Дуванкой, уже получила соответствующие указания. Не задавая лишних вопросов, она пропустила в город казачью сотню под красным знаменем, отряд Махно с тачанками, оба броневика с десантом, грузовики с ротой рабочих симферопольского завода «Анатра» и легковое авто.

При этом три десятка бойцов из рабочей дружины, для которых заранее был приготовлен идущий порожняком грузовик, погрузились в него и отправились вместе с красногвардейцами. Возглавлял отряд сопровождения старый питерский большевик Антон Иосифович Слуцкий, присланный партией в Севастополь для укрепления местной ячейки еще в октябре.

Цокали по каменистой дороге копыта коней, урчали моторы бронетранспортеров и грузовиков. Не доезжая до Сапун-горы, отряд свернул на Лабораторное шоссе, где у въезда в город их дожидался сводный отряд матросов Черноморского флота, верных петроградскому правительству большевиков. Тут же среди встречающих находился и Дмитрий Ильич Ульянов, не находивший места от волнения.

Майор Османов приказал колонне остановиться и вышел из машины. С другой стороны из темноты бесшумно появился комиссар Железняков.

– Товарищ Османов, это к вам, – сказал из темноты кто-то невидимый – скорее всего один из балтийских посланцев – представляя Дмитрию Ульянову командира отряда Красной гвардии.

– Здравствуйте, Дмитрий Ильич, – сказал Османов, пожимая руку младшему брату вождя пролетариата, – расскажите-ка, как тут у нас обстоят дела?

– Здравствуйте Мехмед Ибрагимович, – ответил Ульянов, – за последние несколько часов обстановка осложнилась. Эсеры с анархистами, да и некоторые наши товарищи, излишне горячие и легко поддающиеся постороннему влиянию, вот-вот готовы к кровопролитию. Они собираются начать самочинные аресты и расправы с офицерами и представителями местной буржуазии. Распоряжение товарища Сталина о восстановлении боеспособности Черноморского флота они называют чуть ли не изменой делу революции. Агитаторы всех мастей кричат, что, мол, на Балтике власть золотопогонникам уже вернули, теперь же и в Севастополе скоро будет такое же. В городе назревают беспорядки.

– Спасибо за информацию, Дмитрий Ильич, – сказал Османов, – нам тоже кое-что известно, в том числе и о шашнях с французской военной миссией господ эсеров, возглавляемых неким Фондаминским-Бунаковым, назначенным еще Временным правительством главным комиссаром Черноморского флота. Как вы уже знаете, отношения с Антантой у нас сейчас натянутые, можно даже сказать, враждебные. Англичане даже попробовали захватить наши северные порты, чтобы установить там власть своих марионеток, но получили жестокий отпор, и теперь сидят тихо. При этом мы понимаем, что они не успокоятся. От французов тоже можно ожидать нечто подобное, ибо боеспособный Черноморский флот им очень опасен. Но все это так, операция прикрытия, никакой реальной вооруженной силы за эсерами пока в наличии нет. А вот некоторые наши товарищи, по нашим данным, готовят нам удар в спину. Вы, наверное, уже знаете о том, что произошло в Питере?

Дмитрий Ульянов молча кивнул, и майор Османов продолжил:

– Стихийный бунт, который будет отнюдь не стихийным, готовит агентура Антанты, которая сейчас активно работает над организацией беспорядков в Севастополе и других приморских городах.

– Кого вы имеете в виду, говоря о «некоторых наших товарищах»? – осторожно поинтересовался Дмитрий Ульянов. – Я знаю многих и готов поручиться за каждого из них.

– Об этом поговорим потом, – сказал Османов, доставая из кармана телеграмму предсовнаркома Сталина и подсвечивая маленьким светодиодным фонариком, чтобы Дмитрий Ильич смог ее прочитать. – Вот для начала, пожалуйста, ознакомьтесь.

– Да-с! – сказал Ульянов-младший, прочитав выписанный на имя Османова мандат, дающий его предъявителю чрезвычайные, можно даже сказать, диктаторские полномочия. – И с чего вы, Мехмед Ибрагимович, собираетесь начать?

– В первую очередь, – вполголоса сказал Османов, – я назначаю вас, товарищ Ульянов, товарища Железнякова, товарища Махно и товарища Слуцкого своими заместителями. Для предотвращения стихийного бунта, о котором вы упомянули, нам для начала нужно нейтрализовать наших явных врагов – эсера Фундаминского, капитана второго ранга Акимова, раздувающего украинский национализм среди моряков Черноморского флота и Севастопольского гарнизона и анархиствующих бандитов. Кроме того, надо поговорить с членами городского комитета партии большевиков. Необходимо убедиться – все ли они действуют так, как решил ЦК партии. А если они идут против линии партии, то надо определить – поступают ли они так по незнанию или невежеству, или в их действиях есть злой умысел.

– С товарищем Сталиным согласовано решение направить в распоряжение ЦК товарищей Гавена, Миллера и Пожарова. Товарищ Гавен, как вы знаете, серьезно болен, и ему требуется серьезное лечение. А товарищи Миллер и Пожаров доложат в ЦК о ситуации, сложившейся в Крыму и Севастополе. Возможно, что потом они сюда вернутся, хотя, скорее всего, партия для них найдет совсем другие участки работы. Дмитрий Ильич, давайте об организационных работах поговорим позднее, – сказал Османов. – Вы знаете, где в настоящий момент находятся эти члены городского комитета партии?

– Да, – кивнул Дмитрий Ульянов, – конечно, знаю, Мехмед Ибрагимович. Сейчас они заседают вместе с остальными нашими товарищами в Севастопольском городском комитете партии большевиков.

– Тогда, Дмитрий Ильич, мы с вами туда отправимся. Будете показывать нам дорогу, – сказал Османов, оборачиваясь к подошедшему Махно. – А вы, Нестор Иванович, побеседуйте с местными анархистами. Я прошу вас разобраться – действительно ли это люди являются идейными анархистами, или громкими фразами пытаются оправдать грабеж и бандитизм. Ну, и заодно расскажете о том, что большевики предлагают селянам – ведь многие солдаты и матросы совсем недавно пахали землю и выращивали хлеб. А вообще, пора уже кончать со всем этим бардаком и наводить порядок. А то придет Антанта и наведет свой порядок. Такой, что живые позавидуют мертвым.

Полчаса спустя,

улица Новороссийская, дом 11,

помещение Севастопольского городского комитета партии большевиков

В небольшой комнате с зашторенными окнами было накурено, хоть топор вешай. Сизый дым слоями плавал у потолка. Неярко светили две стоящие на большом столе семилинейные керосиновые лампы. Собравшиеся тут люди спорили до хрипоты и все никак не могли принять окончательное решение. Трое из выступавших отказывались выполнить указание ЦК и советского правительства. Трое других поддерживали линию партии. Трое против троих. Спорить можно было до бесконечности.

«Несогласные», для которых Питер и Сталин были не указ, требовали немедленно начать террор в отношении представителей эксплуататорских классов и провести всеобщую экспроприацию и национализацию. Возглавлял эту группу Юрий Гавен, который после каторги был полным инвалидом и мог с трудом передвигаться на костылях. Его сторонниками были Жан Миллер и Николай Пожаров. Против «несогласных» выступали Ян Тарвацкий, Алексей Коляденко, Станислав Новосельский. Отсутствующий в данный момент Антон Слуцкий тоже считал, что идти против линии ЦК и заниматься террором – это неразумно и даже преступно.

По странному стечению обстоятельств, в реальной истории Гавен, Миллер и Пожаров сумели спастись после разгрома и ликвидации немецкими оккупантами и татарскими националистами провозглашенной ими Таврической республики. А Тарвацкий, Коляденко, Новосельский и Антон Слуцкий были схвачены крымскими националистами и расстреляны. Как знать, быть может, стечение обстоятельств было совсем не случайным? Своей смертью из спасшихся тогда от расправы умер в 1928 году только Николай Пожаров. А Юрий Гавен и Жан Миллер были в 1938 году арестованы, осуждены и расстреляны как враги народа и участники троцкистского подполья.

Но в самый разгар очередной словесной перепалки в коридоре раздались шаги и чьи-то громкие голоса.

– Николай, – сказал Пожарову Гавен, раздосадованный тем, что шум в коридоре сбил его с мысли, – посмотри, что там происходит?

Но не успел Пожаров шагнуть к двери, как она распахнулась, и на пороге комнаты появились Дмитрий Ульянов с Антоном Слуцким в сопровождении нескольких незнакомых людей, один из которых уж очень смахивал на старорежимного офицера.

– Здравствуйте, товарищи, – сказал Дмитрий Ильич, – разрешите представить вам прибывших из Петрограда делегатов от товарища Сталина – командира отряда Красной гвардии товарища Османова и комиссара отряда товарища Железнякова. По решению ЦК партии и распоряжению товарища Сталина товарищ Османов временно назначен верховным военным и гражданским начальником Таврической губернии. Кроме того, согласно этому же распоряжению товарищи Гавен, Миллер и Пожаров вызываются в Петроград в распоряжение ЦК нашей партии. Я полагаю, что как настоящие большевики все присутствующие проголосуют за то, что решение ЦК и большевистского правительства должно быть незамедлительно выполнено. Кто за то, чтобы подчиниться партийной дисциплине и выполнить распоряжение главы советского правительства – прошу поднять руку.

Присутствующие обалдело переглянулись. Пожаров попытался было незаметно сунуть руку под полу тужурки, где на поясном ремне висела кобура с наганом. Но увидев вошедших в комнату нескольких крепких вооруженных молодых людей, он так же осторожно и незаметно вытащил руку и сделал вид, что ищет в карманах носовой платок.

Полчаса спустя, когда Гавен, поддерживаемый Миллером и Пожаровым, покинул комнату, в ней было сформировано новое руководство партии большевиков Тавриды, состоящее из Османова, Ульянова и Железнякова и товарищей, выразивших полную поддержку правительству Сталина. Основная же работа была впереди. Необходимо было как можно быстрее установить в городе твердую советскую власть, прекратить брожение среди матросов и солдат гарнизона и приступить к налаживанию нормальной мирной жизни, а также восстанавливать боеспособность Черноморского флота.

Часть третья

Царство Полярной звезды

22 (9) декабря 1917 года, вечер.

Гельсингфорс. Свеаборг, Старая крепость. Штаб

Присутствуют:

командующий особой эскадрой контр-адмирал Виктор Сергеевич Ларионов,

командующий 2-го корпуса Красной гвардии генерал-майор Михаил Степанович Свечников,

уполномоченный Совнаркома генерал-лейтенант Густав Карлович Маннергейм,

представитель ЦК ВКП(б) Эйно Рахья

– Эт-то черт знает что! – возмущенно воскликнул Эйно Рахья, швырнув на стол донесение одного из функционеров большевистской партии из Лахти. От сильного волнения в его голосе явственно чувствовался финский акцент. – Эт-ти мерзавцы как с цепи сорвались.

– Да, кто бы мог ожидать подобного, – несколько озадаченно проговорил генерал Свечников. – Совсем это не похоже на финнов, товарищи. Будто абреки какие кавказские или башибузуки турецкие… Режут глотки не только русским офицерам, но и их женам, и детям. Убивают всех русских только за то, что они русские. Вот, послушайте…

Свечников взял перевод донесения, и стал читать:

– «Убивали всех, от гимназистов до чиновников, попадавшиеся в русской форме пристреливались на месте… Были убиты два реалиста, шедших по улице в своих мундирчиках. Расстреливали на глазах у толпы, перед расстрелом срывали с людей часы, кольца, отбирали кошельки, стаскивали сапоги, одежду и так далее. Особенно охотились за русскими офицерами; погибло их несть числа. Многих вызывали из квартир, якобы для просмотра документов, и они домой уже не возвращались, а родственники потом отыскивали их в кучах тел: с них оказывалось снятым даже белье».

Эйно Рахья, несмотря на то что он уже читал это донесение, не выдержал и замысловато выругался по-русски. Маннергейм крякнул и с уважением посмотрел сначала на своего земляка. Против флота конногвардейцы в части ругани были завсегда слабоваты.

– Что будем делать, товарищи? – нарушил тягостное молчание Ларионов. – Любой ценой надо, наконец, пресечь бесчинства этой банды, решившей, что после ухода основной части флота против нее не осталось реальной силы! Мы там это у себя проходили и на Кавказе, и в Прибалтике. Почуявшие запах крови бандиты от безнаказанности только хмелеют. Подавить эту вакханалию убийств надо самым жесточайшим образом. Товарищ Сталин дал вам все необходимые для этого полномочия. Вы согласны со мной, Густав Карлович?

Генерал Маннергейм встал, прокашлялся и заявил:

– С этими мерзавцами, как правильно сказал Виктор Сергеевич, надо покончить немедленно и безжалостно, раз и навсегда! Покончить так, как это было сделано в Петрограде, после чего и в самом городе и в округе наступили мир и спокойствие. Не должны жить те, кто убивает русских офицеров и их жен с детьми только за то, что они русские…

– Густав Карлович, – перебил барона генерал Свечников, – эти бандиты убивают не только русских. Вон, в Выборге убили несколько поляков, потому что они не знали финского языка. Этого вполне хватило для того, чтобы их расстрелять.

– Михаил Степанович, – адмирал Ларионов обратился к генералу, – у вас достаточно сил, чтобы остановить этот безнаказанный разгул бандитизма и погромы? Может быть, вам нужно подкрепление? Мы можем перебросить из Петрограда отряд морской пехоты и красногвардейцев. К тому же можно задействовать отряды моряков с кораблей, поставленных на зимнюю стоянку в Гельсингфорсе. Товарищи с «Авроры» просто рвутся в дело. Пусть часть их команд, в основном артиллеристов, задействована для укомплектования бронепоездов, но осталось еще достаточно много народу, которым в зимний период просто нечем заняться. Чтобы люди не бездельничали до весны можно сформировать несколько сводных морских батальонов в помощь Красной гвардии.

Свечников посмотрел на Маннергейма, тот с мрачным видом кивнул, и командующий корпусом Красной гвардии сказал:

– Я немедленно отдам приказ о введении комендантского часа, наведении порядка и разоружении и интернировании всех не подчиняющихся нам формирований. Любой же, кто окажет моим солдатам вооруженное сопротивление, должен быть немедленно уничтожен на месте.

– Согласен, – коротко сказал Маннергейм, а Эйно Рахья одобрительно кивнул, добавив:

– Со своей стороны мы ускорим формирование отрядов добровольцев с подчинением их командованию Красной гвардии. Эти бандиты враги не только русского, но и трудового финского народа, они не хотят, чтобы финские рабочие и крестьяне, наконец, зажили, как им это подобает.

– Товарищи, – добавил адмирал Ларионов, – я полагаю, что к делу следует подключить ведомство товарища Дзержинского. Необходимо не только уничтожить бандитов, погромщиков и убийц, но и выйти на их главарей и заказчиков. Я думаю, что эти бесчинства являются ответом на непризнание нами финской независимости, и в данном деле не обошлось без участия внешних сил. Скорее всего, основные фигуранты событий находятся не в Або, Лахти, Гельсингфорсе или Выборге, а в Лондоне, Париже, Стокгольме и Нью-Йорке. Надо будет сделать все, чтобы такое больше никогда бы не повторилось.

– Да и так все понятно, Виктор Сергеевич, – сказал Эйно Рахья, – это зверствуют так называемые отряды самообороны. Они как будто взбесились после того, как на ступенях Сената товарищ Дзержинский декретом Совнаркома распустил Сейм. Воевать с нами в открытую у них ни сил, ни смелости не хватает, поэтому они и расправляются над безоружными и беззащитными. – У-у-у, сатана перкеле, – не выдержав, выругался по-фински Эйно Рахья.

– Товарищ Рахья, – сказал адмирал Ларионов, – не исключено, что под видом сторонников распущенного буржуазного Сейма орудуют и обычные уголовники. Впрочем, хрен редьки не слаще. И тех и других требуется беспощадно уничтожить. Так что, товарищи, управитесь сами? Или оказать вам помощь?

– Думаю, что мы управимся своими силами, – подумав, ответил генерал Свечников, – но за предложение помощи спасибо, Виктор Сергеевич. Неплохо было бы, если бы вы одолжили на время ваши радиостанции. Очень важно, чтобы наши отряды, которые будут бороться с этими бандами, действовали согласованно. А вас, товарищ Рахья, я попрошу направить к нам местных большевиков, которые знают здешние места. С их помощью мы быстро покончим с этими душегубами.

– Связь и воздушную разведку мы вам обеспечим, – сказал адмирал Ларионов. – Кроме того, я сегодня же свяжусь по радио с Петроградом и попрошу товарищей Сталина и Ленина, чтобы немедленно был принят декрет, объявляющий Финляндию на осадном положении, а всех погромщиков и убийц на территории бывшего Великого княжества Финляндского находящимися вне действия закона. В таком случае после поимки участники бесчинств будут подлежать расстрелу на месте, а их близкие родственники высылке в Лапландию или еще куда подалее…

– Гм, – хмыкнул Маннергейм, приглаживая усы, – однако, господа – простите – товарищи, – это не слишком ли… – он замялся.

– Не слишком ли жестоко? Вы это хотите сказать, Густав Карлович? – спросил адмирал Ларионов. Маннергейм растерянно кивнул, и адмирал продолжил: – Знаете, Густав Карлович, после того как прочитал вот это, то я никакие меры не считаю слишком жестокими.

Адмирал взял со стола лист бумаги и начал зачитывать вслух корявые строчки документа:

– «…среди расстрелянных: Александр Смирнов (9 лет), Касмен Свадерский (12 лет), Андрей Чубриков (13 лет), Николай Наумов (15 лет)…»

Маннергейм лишь развел руками – дескать, действительно, таким зверям в человеческом обличье не стоит жить на белом свете.

Неожиданно раздался звонок телефона, стоящего на столе. Генерал Свечников извинился и взял трубку. Первые же слова, сказанные ему собеседником, заставили его вздрогнуть.

– Что-о-о! – воскликнул он. – Повторите! Когда это случилось?! Все убиты… Доложите о всех подробностях случившегося… – потом, выслушав своего собеседника, спросил: – Удалось выяснить, кто это сделал?! Хорошо, немедленно я доложу об этом в Петроград…

Свечников положил трубку и повернулся к присутствующим, которые с любопытством и тревогой смотрели на него.

– Господа, извините, товарищи… – сказал генерал, вытирая платком пот со лба. – Это звонили из Борго. Сегодня днем бандиты напали на дом, в котором жил с семьей бывший великий князь Кирилл Владимирович. Как вы знаете, он первым из Романовых перешел на сторону мятежников, пардон, революционеров. Позднее, в марте, когда был отдан приказ об аресте бывшего императора Николая Александровича, он подал в отставку и нелегально перебрался в Финляндию, где обосновался в Борго. Жил он там на положении частного лица. В августе у него родился сын, которого назвали Владимиром. И вот сейчас мне доложили, что бывший великий князь убит. Какие-то вооруженные люди сегодня ворвались в его дом, застрелили самого Кирилла Владимировича, его супругу Викторию-Мелиту и их двух дочерей: десятилетнюю Марию и восьмилетнюю Киру…

Тут генерал Свечников закашлялся, налил себе стакан воды из графина, выпил и продолжил:

– Эти негодяи не пощадили даже новорожденного младенца, которому от роду было всего четыре месяца. Эти подонки разбили ему голову прикладом. – Свечников повернулся к Маннергейму. – Густав Карлович, теперь-то вы не будете возражать против смертной казни в отношении взятых живыми погромщиков и убийц. Ведь их и людьми назвать-то нельзя…

Маннергейм, взволнованный и бледный, как китайский болванчик, кивнул головой в знак согласия.

– Вводите осадное положение, Михаил Степанович, – охрипшим голосом сказал он, – и выводите на улицы своих гренадер. Я поддержу любые, даже самые драконовские меры по наведению порядка. С убийствами обывателей и бесчинствами националистов или уголовников – сам черт не разберет – кто из них кто – надо покончить раз и навсегда.

Эйно Рахья, шикарные усы которого от возмущения встали торчком, как у кота, сжал кулаки и выкрикнул:

– Да! Правильно! Расстрелять этих мерзафцев к чертофой маттери! Расстрелять всех и немедленно!

– Михаил Степанович, – ровным и внешне спокойным голосом сказал адмирал Ларионов, – ваше решение о введении осадного положения правильное и своевременное. Позвоните в Петроград и сообщите о случившемся товарищам Сталину и Дзержинскому. Попросите Феликса Эдмундовича немедленно прислать сюда своих специалистов. Работы им здесь будет непочатый край… И еще, пусть товарищ Чичерин через Стокгольм передаст соболезнования советского правительства британскому королю. Как-никак, покойная супруга великого князя Виктория-Мелита была ему кузиной. Посмотрим, как Лондон отреагирует на это известие…

24 (11) декабря 1917 года, полдень.

Яссы, железнодорожный вокзал.

Штабной поезд корпуса Красной гвардии.

Полковник Бережной Вячеслав Николаевич

Наши дела в этих краях в основном уже сделаны, и мы снова собираемся в дальний путь. Бессарабский приграничный территориальный корпус Красной гвардии, собираемый из остатков частей Румынского фронта и формирований местной Красной гвардии, находится в процессе формирования. Сейчас товарищ Фрунзе подыскивает для него кандидатуры командира и комиссара. Хотели было назначить командиром Дроздовского, но я отстоял полковника. Михаил Гордеевич больше подходит для активных боевых действий, чем для операции по поддержанию порядка. К тому же он хотя и сбавил свой накал антибольшевизма, но все же еще не во всем соглашается с нашими политическими решениями и в душе остается тем, кем был всегда – твердокаменным монархистом. Поэтому я не хочу оставлять его одного, без пригляда. Как бы он не наломал даров – ведь Дроздовский всегда отличался нравом вспыльчивым и неукротимым.

Отвергнута была и кандидатура полковника по адмиралтейству Жебрак-Русановича, как слишком жесткого и чрезмерно пунктуального человека. Ничего не нужно чрезмерно – дисциплина и тупая муштра – это разные вещи. Полковник у нас в корпусе сформировал морскую бригаду особого назначения, которой теперь и командовал, и в этой роли он был вполне на своем месте. Но земля русская полна талантами, и я уверен, что в самое ближайшее время мы нужного человека найдем.

Мы с Михаилом Васильевичем Фрунзе сегодня сподобились познакомиться с еще одной известной политической фигурой бывшей Российской империи. В наш штабной вагон Михаил Гордеевич привел к нам Владимира Митрофановича Пуришкевича, человека, который в тогдашнем политическом бомонде пользовался известностью не меньшей, чем в наше время Владимир Вольфович Жириновский.

Пуришкевич, будучи убежденным монархистом, как и Дроздовский, не принял ни Февральскую революцию, ни ее Октябрьское продолжение, даже, так сказать, в нашем «издании». Правда, его монархические взгляды несколько поколебали возвращение экс-императора Николая Александровича с семьей в Гатчину и воззвание бывшего самодержца ко всем своим сторонникам, с просьбой поддержать советскую власть и лично товарища Сталина. Кстати, этот тактический ход, в необходимости которого мы сумели убедить Сталина, подействовал не только на Пуришкевича. Сидящий рядом с нами полковник Дроздовский – наглядный тому пример. И если в нашей истории саботаж чиновников госаппарата был почти тотальным, то теперь от своих обязанностей уклонялись не больше четверти должностных лиц.

– Михаил Васильевич, Вячеслав Николаевич, – сказал Дроздовский, входя в вагон вместе с невысоким бородатым, наголо бритым человеком в военной форме, но без погон, – позвольте вам представить Владимира Митрофановича Пуришкевича, в прошлом депутата Государственной Думы. Господин Пуришкевич сейчас начальствует над санитарным поездом, который он организовал и содержит на свои средства. В данный момент он находится в полном отчаянье по причине отсутствия медикаментов и перевязочных средств. Раненые русские солдаты и офицеры умирают из-за того, что не хватает элементарных вещей – йода и бинтов.

– Михаил Васильевич, – сказал я, – думаю, мы можем принять санитарный поезд товарища, гм, господина Пуришкевича в состав нашего корпуса и поделиться с ним своим запасом медикаментов. Это хорошо, что все наши предыдущие боестолкновения обходились без серьезного сопротивления противника, боев и большой крови. Но не факт, что все так же будет обстоять и в будущем. Не дай бог придется воевать по-серьезному, тогда санитарный поезд нам очень даже будет нужен.

– Наверное, вы правы, – сказал Фрунзе, приглаживая свою короткую бородку, – изначально для вашей бригады было достаточно и санитарной роты. Но теперь она выросла в целый корпус, и нам понадобится санитарный поезд, а может быть даже и не один. Необходимые распоряжения мы, конечно, отдадим, а пока… – Михаил Васильевич внимательно посмотрел на Пуришкевича, – пусть Владимир Митрофанович расскажет нам – почему он не обратился к нам сразу? Ведь Яссы были взяты нашим корпусом и полностью очищены от неприятеля еще шесть дней назад. Почему, для того чтобы мы узнали о бедственном положении его санитарного поезда, потребовалось личное вмешательство Михаила Гордеевича?

– Присаживайтесь Владимир Митрофанович, – сказал я, глядя на растерянного Пуришкевича, – да и вы тоже садитесь, Михаил Гордеевич.

– Да, Владимир Митрофанович, присаживайтесь, – сказал Дроздовский, неловко садясь и чуть подволакивая раненную еще в русско-японскую левую ногу, – и разрешите представить вам наших собеседников, – наркома, то бишь военного министра советского правительства Михаила Васильевича Фрунзе и знаменитого полковника Бережного, Вячеслава Николаевича, победителя самого Гинденбурга…

– Да неужели?! – ехидно отозвался Пуришкевич. – А я представлял себе господина Бережного несколько иначе. Впрочем, в последнее время, при ближайшем рассмотрении, многое оказывается совсем не похоже на то, чем это казалось с первого взгляда.

– Владимир Митрофанович имеет в виду, – пояснил полковник Дроздовский, – что он был несколько дезинформирован здешними газетчиками и политиками, которые изображали полковника Бережного и возглавляемую им бригаду как сборище босяков и душегубов, вторгшихся в Бессарабию для того, чтобы не оставить в ней камня на камне. Если почитать английские и французские газеты, вы тут все поголовно людоеды и убийцы, а в Петрограде была расстреляна не толпа бандитов и погромщиков, собиравшаяся грабить винные склады, а мирная демонстрация городской интеллигенции.

– Были там и «интеллигенты», – хмыкнул я, – только из той породы, о которой писал в свое время Антон Павлович Чехов. Вы, Владимир Митрофанович, наверное, читали слова Чехова, – и я процитировал по памяти: – «Вялая, апатичная, лениво философствующая, холодная интеллигенция, которая никак не может придумать для себя приличного образца для кредитных бумажек, которая непатриотична, уныла, бесцветна, которая пьянеет от одной рюмки и посещает пятидесятикопеечный бордель, которая брюзжит и охотно отрицает все, так как для ленивого мозга легче отрицать, чем утверждать, которая не женится и отказывается воспитывать детей и так далее, вялая душа, вялые мышцы, отсутствие движений, неустойчивость в мыслях». Правда, кое-кто из считающих себя интеллигентными людьми готов был разорвать Россию на куски, чтобы дорваться до власти и денег. Так, я думаю, вы, господин Пуришкевич, о такой «интеллигенции» не будете плакать? Да и дьявол с ней, с французской и английской прессой, она во все времена умела врать не краснея. Вы нам с товарищем Фрунзе, Владимир Митрофанович, лучше скажите, что вы дальше собираетесь делать? Война закончится, санитарные поезда станут ненужными, и вы снова, наверное, вернетесь в политику?

Внимательно слушавший меня Пуришкевич кивнул и с любопытством посмотрел на полковника, который цитировал Чехова и рассуждал о политике. Ранее таких военных ему видеть, похоже, не доводилось.

– Я, Вячеслав Николаевич, как вы правильно сказали, из политики вряд ли уйду, – сказал Пуришкевич, промокнув платком пот со своего высокого лба, – и, как вы понимаете, останусь до конца монархистом. Я даже готов пострадать за свои убеждения, как вы, господин Фрунзе, – он кивнул Михаилу Васильевичу, с любопытством слушавшему наш разговор, – страдали за свои большевистские взгляды.

– А как вы видите пропаганду своих монархических взглядов, – спросил я Пуришкевича, – если сам Николай Александрович и все его семейство отреклись от трона и намерены вести жизнь обычных граждан Советской России? Вы ведь читали его выступление с призывом к поддержке правительства товарища Сталина? Поверьте мне, это обращение не выбито у него угрозами или пытками. Если не верите мне, то можете спросить у его брата, генерала Романова.

Пуришкевич немного растерялся от такого нового поворота в нашей беседе. Он озадаченно почесал затылок, а потом сказал:

– Вячеслав Николаевич, пусть в данном случае речь идет не о монархе как таковом, а о самой идее монархии. Ведь должен же быть на Руси ГЛАВНЫЙ… Ну, вы меня понимаете…

– Политический деятель, не имеющий конкретной цели и рассуждающий о чем-то идеальном, – сказал я, – это уже не политический деятель, а прожектер. Пишите фантастические рассказы, люди будут их читать с удовольствием. А вот бороться за то, чего нет и быть не может – это просто смешно. Вы думаете, что кто-то из других членов императорской фамилии захочет заявить о своих претензиях на Российский престол? Это маловероятно – ни один здравомыслящий человек сейчас об этом и не заикнется. Есть, конечно, и такой вариант развития событий. Это, как было во времена Смуты, когда на русский трон пытался вскарабкаться самозванец, Гришка Отрепьев… Только вы помните – чем все закончилось. Россия лежала в развалинах, а по стране бродили шайки разбойников и воровских казаков с поляками, которые грабили и убивали всех подряд. Вы этого хотите?

Пуришкевич замахал руками и отрицательно покачал головой. А я тем временем продолжил:

– Владимир Митрофанович, поймите же вы наконец, что большевики пришли к власти всерьез и надолго. Я скажу даже, что именно товарищ Сталин станет новым, «красным монархом», который возродит империю, только в несколько другом виде. А насчет ваших убеждений, так поверьте мне, никто за них вас не будет преследовать, если вы, конечно, не начнете разжигать в стране новую Смуту или, не дай бог, начнете искать поддержку ваших идей где-нибудь за пределами России. Тут уж не обессудьте – с вами поступят по всей строгости закона. У большевиков насчет этого строго.

Пуришкевич был растерян, Пуришкевич был удивлен, Пуришкевич был обескуражен… В поисках поддержки он обернулся к полковнику Дроздовскому и в отчаянии воскликнул:

– Михаил Гордеевич, а как же вы?! Ведь вы всегда были истинным монархистом, а тут вот так вот, вдруг…

– Владимир Митрофанович, – сказал Дроздовский, – от своих монархических убеждений я не отказался. Но как человек, реально смотрящий на все происходящее, могу сказать, что сейчас просто физически невозможно посадить на трон ни Николая Александровича, ни Алексея Николаевича, ни даже Михаила Александровича, хотя авторитет последнего теперь, после его участия в разгроме германцев под Ригой и ликвидации самостийной Украины и этого румынского борделя на колесах, очень высок. Скажу вам более того, Владимир Митрофанович. Если бы вы знали о господине, простите, товарище Сталине столько же, сколько о нем знаю сейчас я, то тоже согласились бы с той мыслью, что лучше «красный монарх» в лице сына простого грузинского сапожника, чем безвольная титулованная марионетка в руках зарубежных кукловодов. Сталин – это реальный правитель России, который по своим масштабам не уступит таким ярким деятелям нашей истории, как император Петр Алексеевич, или царь московский Иоанн Четвертый Грозный. Именно так! Считайте меня «красным монархистом». И генерал-лейтенант Красной гвардии Михаил Александрович Романов скажет вам то же самое, как и его брат, бывший император Николай Александрович. При всем богатстве выбора, как говорится, другой альтернативы нет.

– Владимир Митрофанович, – подвел итог нашей несколько затянувшейся дискуссии Михаил Васильевич Фрунзе, – мы бы попросили вас тщательно обдумать ваши дальнейшие действия как политика. Никто не покушается на ваши монархические убеждения, но, с другой стороны, мы не можем терпеть никакие враждебные действия по отношению к советской власти.

И еще… Бывший император Николай Александрович высказал пожелание принять участие в ликвидации неграмотности в нашей стране. И сейчас он сотрудничает в этом благородном деле с нашим наркомом просвещения товарищем Луначарским. Чем занимается его брат, Михаил Александрович Романов, вы сами успели увидеть. Может быть, вам, как истинному монархисту, тоже заняться полезным для России делом. Если вы хотите, я могу дать вам рекомендательное письмо к нашему наркому здравоохранения товарищу Семашко. С вашим медицинским поездом, как мне кажется, вполне управится ваш помощник. А вы отправляйтесь в Петроград и там займитесь формированием новых санитарных поездов для нужд нашей армии. Да и не стоит забывать об опасностях эпидемий – тиф, холера и прочие сопутствующие войне и разрухе заболевания могут принести много горя нашему народу. Как, вы согласны помочь своей стране?

Пуришкевич, немного подумав, кивнул.

– Хорошо, Михаил Васильевич, я согласен. Пишите письмо товарищу Семашко. Я готов завтра же выехать в Петроград.

25 (12) декабря 1917 года, раннее утро.

Германия. Кильский канал, порт Брюнсбюттель.

Крейсер «Рюрик-2», флагман эскадры Балтийского флота, идущей на Север

К середине декабря 1917 года – это если считать по старому стилю – жизнь на бывшем императорском флоте понемногу стала налаживаться. С тем, что было «до без царя», новые порядки, конечно, сравниться не могли, но того бардака, который наблюдался на кораблях всего три месяца назад, уже не было. Роль судовых комитетов постепенно сошла почти на нет. Да и в новых их составах, избранных после октябрьских событий в Петрограде, преобладали люди степенные, рассудительные, в основном из сочувствующих большевикам старослужащих.

Среди комиссаров, назначенных на корабли партией большевиков, незнакомых с флотом людей тоже не было. На этой должности оказались старослужащие матросы и кондукторы, только уже не сочувствующие большевикам и не кандидаты в члены партии, а полноценные члены РСДРП(б), поддерживающие линию Сталина – Тамбовцева на трансформацию старой государственной машины. Богом избранных, обиженных судьбой и альтернативно одаренных среди этих людей не было. Комиссаром всей направлявшейся на север эскадры был назначен Иван Давыдович Сладков, унтер-офицер 1-й статьи, комендор с линейного корабля «Александр II». В декабре 1915 года, после восстания на линкоре «Гангут», он был арестован и за революционную деятельность осужден к семи годам каторжных работ. В феврале 1917 года он, как и многие его товарищи по партии, был освобожден из заключения. Последняя его должность – комиссар Петроградского военного порта.

Сам адмирал Бахирев тоже обладал в матросской среде авторитетом, считался «своим», и потому в смутные времена не был выброшен за борт или поднят на матросские штыки, как Вирен или Бутаков. Этот же авторитет среди матросов и делал его и подобных ему офицеров объектом лютой ненависти той части «р-р-революционеров», которая с самого начала восстала не против самодержавия или буржуазии, а против самой России. В этом варианте истории к декабрю 1917 года сии будущие сподвижники Троцкого, Тухачевского, Ягоды были уже или мертвы, как и их вожди, или сбежали за границу, в новую и на этот раз уже последнюю эмиграцию. С занявшим пост председателя Совнаркома Сталиным, хоть и считался он тогда человеком спокойным и не склонным к радикальным поступкам, и в 1917 году шутки были плохи.

Из офицерского состава на кораблях остались лишь те, кто службу и Родину любил больше, чем боялся за свою жизнь. Члены их семей, преимущественно старших офицеров, шли со своими мужьями и отцами прямо на кораблях эскадры. Другие офицерские жены с детьми заблаговременно выехали в Петроград, чтобы оттуда отправиться в Мурманск по железной дороге. А там, в Мурманске, только сопки да тундра, города как такового нет, а есть лишь дощатые домики и бараки, железнодорожные пути, заставленные разношерстными вагонами. Но офицерские жены, как и жены декабристов, издавна привыкли идти за своими мужчинами туда, куда посылал их раньше государь император, а теперь партия и правительство. Поэтому «дамочки» поехали в Мурманск почти все. Поехали без стонов и слез (хотя и не всегда получалось их сдержать), несмотря на лютые морозы, полярную ночь и северное сияние.

Но есть план превратить город, которого еще нет, в северную «витрину социализма». Поэтому в одну сторону везли доставленное туда еще союзниками военное имущество, а в другую – стройматериалы и рабочие бригады. Везли на Север и пригодные для доставки по железной дороге рыболовные баркасы. Уже в феврале Мурманск должен отправить недоедающей после затяжной войны Советской России первую партию мороженой рыбы. По поручению наркома торговли и промышленности Красина по всей России ищут эвакуированное в 1916 году из Риги и Виндавы портовое имущество. Что-то демонтируют в оставленной германской армией Либаве из уцелевшего оборудования царской военно-морской базы и тоже отправляют на север. Порт Александра III – уродливое детище франко-русского союза – оказался огромным кладбищем народных средств, зарытых в балтийский песок.

В предрождественскую ночь русские корабли начали форсирование Кильского канала. Четвертое военное Рождество в Германии на этот раз встречали с надеждой. Фронта на востоке уже нет, а есть пусть пока и не понятная, но нейтральная и даже, можно сказать, дружественно настроенная Советская Россия. Оттуда сейчас эшелонами идет хлеб, спасающий страну от голода. В ответ Германия отправляет промышленные товары. Вот и сейчас работающие на шлюзах немцы дружелюбно машут русским матросам и офицерам теплыми зимними картузами с наушниками. Поздравляют с Рождеством.

Первым еще до полуночи прошел канал флагман эскадры крейсер «Рюрик-2». Вице-адмирал Бахирев, всю службу прослуживший на крейсерах, предпочел его связанным в бою строем линкорам.

Погода мерзкая, низкие тучи, ветер, мелкий германский снежок тает, едва коснувшись палубы или воды. Корабли балтийской эскадры один за другим выходят из Кильского канала и становятся на якоря. К рассвету кроме флагмана переход через канал успели завершить четыре дредноута «Севастополь, «Полтава», «Петропавловск», «Гангут», два броненосца послецусимской серии «Андрей Первозванный» и «Республика» (бывший «Павел I»), броненосные крейсера «Рюрик-2», «Адмирал Макаров», «Баян-2». В ближайший час на рейд Брюнсбюттеля должен был выйти бронепалубный крейсер «Богатырь», а следом за ним его брат-близнец «Олег». До наступления темноты вся русская эскадра должна была перейти из Балтийского моря в Северное.

На рейде «Рюрик-2» встал на якорь борт о борт с германским линейным крейсером «Фон дер Танн». После трех лет ожесточенной войны военным морякам с обеих сторон было так непривычно видеть развевающиеся рядом русские Андреевские флаги и флаги германского Хохзеефлотте. На мачте немецкого линейного крейсера, чуть пониже белого флага с тевтонским крестом ветер с Северного моря трепал личный вымпел гросс-адмирала Тирпица.

Старик не утерпел и лично взял на себя руководство операцией, которая ни в коем случае не должна была превратиться в еще одну битву при Доггербанке. Англичан нужно было переиграть, отвлекая их внимание от русской эскадры и, если получится, окружить и уничтожить какую-то часть их непомерно большого флота, если она вдруг оторвется от основных сил.

А подобное, если судить по тому вниманию, какое англичане оказывали перехваченным немецким радиограммам, совсем не исключалось. Именно этот момент в русском плане под кодовым названием «Полярная звезда» и доложенном лично гросс-адмиралу три недели назад заставил Тирпица долго и изощренно ругаться в адрес тупоголовых офицеров своего штаба. Причем присутствующие при этом адъютанты зажимали уши, как во время артиллерийской стрельбы. Немцы они такие – то «сумрачные гении», то кони в шорах, которые не видят ничего, кроме носков своих начищенных сапог.

Высказав вслух все, что он думает о своих штабистах, гросс-адмирал все же согласился с тем, что по крайней мере один раз будет можно поводить за нос джентльменов из «комнаты № 40» и командование Ройял Нэви.

Доложив обо всем кайзеру и получив его принципиальное согласие на проведение операции, гросс-адмирал Тирпиц лично взял на себя руководство подготовкой и проведением немецкого плана «Северное сияние», дополняющего русский план прорыва Балтийской эскадры на север.

С недавних пор в германских гаванях и портах Северного моря начались активные тренировки по подготовке высадки крупного морского десанта. Войска, прибывшие на побережье с фронта для отдыха и пополнения, неожиданно стали тренироваться в посадке на борт парохода и высадке с него на необорудованный берег. Все крупные корабли Хохзеефлотте провели специальные учения по ведению огня по береговым целям.

Вот и сейчас, после прихода русских кораблей в Брюнсбюттель, было объявлено, что якорная стоянка с целью пополнения запасов угля и пресной воды продолжится до утра 28 декабря 1917 года.

На самом деле, уже 25-го числа, с наступлением темноты, русская эскадра собиралась покинуть германский порт и полным 18-узловым ходом направиться на север. Даже если англичане и спохватятся в последний момент, то перехватить русских на траверзе Бергена успеет только вышедшая из базы Скапа-Флоу эскадра британских линейных крейсеров «Лайон», «Тайгер», «Оустрелиа», «Нью Зиланд», «Инфлексибл», «Индомитебл», под общим командованием контр-адмирала сэра Уильяма Кристофера Пэкинхэма. В этом «королевском наборе» не хватало линейного крейсера «Принцесс Ройял», недавно торпедированного неизвестной подводной лодкой в Северном море.

Эскадра из пяти новейших британских быстроходных линкоров типа «Куин Элизабет», под командованием вице-адмирала Эван-Томаса, из-за разницы в ходе в три узла могла успеть к месту событий только с опозданием примерно в два часа. По плану гросс-адмирала Тирпица, через четыре часа после того, как русская эскадра покинет Брюнсбюттель, в море выйдут в полном составе немецкие линкоры и линейные крейсера, имитирующие высадку десанта на побережье Бельгии.

Скрывшись из видимости берега, линейные крейсера «Фон дер Танн», «Зейдлиц, «Дерфлингер», и «Гинденбург», под общим командованием адмирала Хиппера, должны изменить курс на норд и в режиме полного радиомолчания на полной скорости в 28 узлов догонять ушедшую вперед русскую эскадру. Линкоры адмирала Шеера должны были или, убедившись, что все идет как надо, вернуться в свои базы, или поддержать линейные крейсера, уходящие от преследования англичан. При этом им обещали, что они чуть ли не с точностью до мили будут знать местоположение каждого корабля противника.

По плану гросс-адмирала Тирпица, соединившись перед самым перехватом русской эскадры британскими линейными крейсерами, два отряда, русский и немецкий, получили бы незначительное численное и довольно весомое качественное преимущество в бою над своим противником.

Конечно, Советская Россия с Соединенным Королевством официально не находилась в состоянии войны, но если англичане, не признающие законность правительства Сталина, откроют по русским огонь, то те в ответ будут вынуждены ответить из всех своих орудий.

Вот тут-то немцы, появившись из тумана, как чертик из табакерки, и собирались сделать так, чтобы ни один британский линейный крейсер не смог бы вернуться в свою базу. Для предварительного ослабления британской эскадры в Северном море восточнее Оркнейских островов была развернута завеса из германских подводных лодок. Сверху район операции будут контролировать германские цеппелины и самолеты-разведчики, поднятые с «Адмирала Кузнецова». Еще несколько часов – и все начнется.

Вскоре после того как русский крейсер встал на якорь, к его борту подошел катер с германского линейного крейсера «Фон дер Танн». По спущенному для гостей парадному трапу на борт русского корабля поднялись двое. Старший, с небольшой седой бородой, был Альфред фон Тирпиц. Гросс-адмирал в настоящий момент был канцлером Германской империи. По просьбе кайзера он также руководил операциями надводных и подводных сил германского флота на ключевом театре военных действий в Северном море.

После заключения мира с Советской Россией была прорвана сухопутная блокада Германской империи, и экономическая удавка, стянутая Антантой на горле немцев, значительно ослабла. Кайзер поставил перед гросс-адмиралом задачу – если не прорвать, то значительно расшатать морскую блокаду Рейха, для того, чтобы германские рейдеры получили доступ к морским коммуникациям англичан в Атлантике, а быстроходные суда-блокадопрорыватели смогли бы восстановить торговые связи Германской империи с симпатизирующими ей странами Латинской Америки.

Спутником Тирпица был человек, почти как две капли воды похожий на Владимира Ильича Ленина, одетого в адмиральский мундир германского военно-морского флота. Но походка вразвалочку и жесткое выражение его лица говорили о том, что это не вождь мирового пролетариата, а прославленный германский флотоводец, командир разведывательных сил Флота Открытого моря, контр-адмирал Франц Риттер фон Хиппер. Именно он поведет германские линейные крейсера вслед за русской эскадрой, чтобы при первой возможности превратить поражение англичан в их полный разгром.

Встреченные у трапа дежурным офицером, судя по некоторой мешковатости, новопроизведенным «мокрым прапором», гости были препровождены в адмиральскую каюту, где их уже ждал командующий русской эскадрой вице-адмирал Бахирев и контр-адмирал Ларионов, прилетевший вертолетом сутки назад, когда эскадра еще находилась в Балтийском море. «Адмирал Кузнецов» был готов прикрыть прорыв и маневрировал на Балтике недалеко от берегов Дании.

И вот четыре адмирала сидят в адмиральской каюте крейсера «Рюрик-2» и решают задачи, стоящие перед их флотами. Двое из них поведут свои эскадры в море и, скорее всего, вступят в бой с противником. Двое других останутся на берегу, надеясь, что для успеха операции сделано все возможное и невозможное.

– Позвольте представить вам, господа адмиралы, контр-адмирала Франца Риттера фон Хиппера, – сказал Тирпиц Ларионову и Бахиреву, – он командует разведывательными силами Флота Открытого моря. Именно ему предстоит вывести в море эскадру линейных крейсеров.

При этих словах своего шефа Хиппер покосился на адмирала Ларионова, эскадра которого совсем недавно под Моонзундом выбила из состава его сил линейный крейсер «Мольтке» и пять новейших легких крейсеров типа «Кенигсберг-II». Но на войне как на войне, тем более что после Моонзунда политическая обстановка в мире успела перемениться на совершенно противоположную. Теперь уже немцы вместе с русскими готовились к сражению с британским флотом. А то, что оно будет, не сомневался никто – англичане приложат все силы для того, чтобы воспрепятствовать переброске русских кораблей в Мурманск.

– Рад познакомиться с вами, господин адмирал, – буркнул встречающий гостей Бахирев. – Как я понимаю, предварительный план общих действий остается в силе?

– Да-да, – сказал Тирпиц, – все будет так, как мы уже решили. Мы отвлечем линкоры англичан к побережью Фландрии, после чего отойдем, стараясь не ввязываться в бой – слишком уж велико преимущество лимонников. Мы понимаем, что у вас нет большого желания дальше участвовать в этой проклятой войне, но англичане, я ручаюсь, не простят вам выхода из войны, Рижского мира и всего, что с ним было связано. Без драки на Север вам не пройти.

– Мы об этом догадываемся, – хмуро сказал Бахирев, – так же, как и о планах послевоенного расчленения России, и о роли британской разведки в февральском свержении монархии. Спасибо Виктору Сергеевичу, просветил.

Так что, если будет драка, то значит, так тому и быть. Сами мы ее искать не будем, но в удовольствии оказаться в ней побитым никому не откажем. По дипломатическим каналам британское командование предупреждено, что в нейтральных водах в случае приближении их кораблей к нашей эскадре на дистанцию полета артиллерийского снаряда или их вторжения в российские территориальные воды, по ним будет немедленно открыт огонь на поражение. Потом пусть жалуются хоть в Гаагу, хоть папе римскому в Ватикан….

– Мы это понимаем, – сказал Тирпиц, – поэтому линейные крейсера адмирала Хиппера «Фон дер Танн», «Зейдлиц», «Дерфлингер» и «Гинденбург» будут следовать за вашей эскадрой, чтобы в случае надобности поддержать огнем ваши изрядно устаревшие тихоходные линкоры.

– А вот тут не все так однозначно, господин гросс-адмирал, – сказал Ларионов, – линкоры типа «Севастополь» обладают таким сложным букетом явных недостатков и неявных достоинств, что об их истинной боевой ценности можно будет судить только после первого боя. По крайней мере, от их черноморской сестры «Императрицы Екатерины» ваш «Гебен» удирал на максимальной скорости, спасая свою железную шкуру. Мы-то знаем, что германские корабли по качеству постройки лучше британских, а немецкие моряки куда лучше обучены, чем англичане. И раз уж адмирал Сушон принял решение не ввязываться в бой и уходить, значит, он понимал, насколько его превосходят в классе. Потом, когда все уже закончится, множество очкастых профессоров, которые ни разу не выходили в море и не слышали грохота выстрелов орудий главного калибра линкоров, напишут кучу толстых книг, в которых с умным видом будут объяснять – почему все сложилось так или иначе.

– Именно так и будет, – мрачно сказал Хиппер, – но я согласен с вами в том, что русские линкоры – это пока еще темная лошадка, и только бой покажет, чего они стоят. Мы пойдем следом за вашей эскадрой с отставанием на двадцать миль и миль на пятнадцать западнее вашего курса. Если лаймиз осмелятся преградить вам путь и навяжут бой, то пусть пеняют на себя. Поставим их в два огня и уничтожим. Почти половины всех своих линейных крейсеров они уже лишились. Дадим им шанс лишиться и остальных.

Гросс-адмирал Тирпиц машинально погладил свою небольшую бородку, так непохожую на обычную – роскошную раздвоенную. Но он лишился ее после ранения в Швеции, когда хирурги эскадры адмирала Ларионова вынуждены были сбрить ее, чтобы она не мешала во время операции.

– Восточнее Оркнейских островов, – сказал Тирпиц, – у нас развернуто несколько завес подводных лодок. Надеюсь, что их командиры не упустят свой шанс на удачу и атакуют выдвигающуюся для сражения британскую эскадру и возвращающиеся поодиночке в базу поврежденные в бою корабли. Впрочем, на войне, как на войне, случиться может разное, и предусмотреть всего нельзя.

– Скажите, господин адмирал, – обратился он к Бахиреву, – если эскадра Хиппера не сможет вернуться в Вильгельмсхафен, то смогут ли наши корабли на какое-то время укрыться у вас в Мурманске?

Бахирев с Ларионовым переглянулись. Базирование кораблей германского флота в русской военно-морской базе окончательно перевело бы Советскую Россию в ранг невоюющих союзников Германии. Такое решение было не в компетенции ни командующего флотом, ни командующего Особой эскадры.

– Герр гросс-адмирал, – наконец сказал адмирал Ларионов, – мы с Михаилом Коронатовичем не правомочны принимать подобные решения. Это компетенция советского правительства. Мы сообщим о том, что вы сейчас спросили, товарищу Сталину и будем ждать его решения.

– Разумеется, – кивнул Тирпиц, – есть вопросы, которые очень быстро из чисто военных превращаются в политические. Поэтому я буду ждать решения главы советского правительства. В случае положительного ответа мы поможем вам превратить Мурманск в идеальную военно-морскую базу для вашего и нашего флота.

– На том и решим, – сказал адмирал Бахирев, посмотрев на часы. – Ответ на ваше предложение мы надеемся получить через несколько часов. А теперь пройдем в адмиральский салон, где уже собрались командиры наших боевых кораблей. Они ждут получения приказа и всей необходимой информации о возможном прорыве наших кораблей с боем на Север. Как говорил великий Суворов: «Каждый воин должен знать свой маневр».

Несколько минут спустя,

адмиральский салон крейсера «Рюрик II»

Присутствуют:

командир линкора «Севастополь» каперанг Ставицкий Сергей Петрович,

командир линкора «Полтава» каперанг Домбровский Алексей Владимирович,

командир линкора «Петропавловск» каперанг Тыртов Дмитрий Дмитриевич,

командир линкора «Гангут» Антонов Лев Викторович,

командир броненосца «Андрей Первозванный» каперанг Гадд Георгий Оттович,

командир броненосца «Республика» каперанг Затурский Василий Евгеньевич,

командир броненосного крейсера «Рюрик-2» каперанг Руднев Владимир Иванович,

командир броненосного крейсера «Адмирал Макаров» каперанг Сполатбог Александр Николаевич,

командир броненосного крейсера «Баян-2» каперанг Старк Александр Оскарович,

командир бронепалубного крейсера «Богатырь» каперанг Коптев Сергей Дмитриевич,

командир бронепалубного крейсера «Олег» кавторанг Салтанов Алексей Васильевич,

начальник штаба эскадры контр-адмирал Апьтфаттер Василий Михайлович,

комиссар эскадры Сладков Иван Давыдович

Люди, собравшиеся здесь, в нашей истории один раз уже пошли за белыми или за красными, кое-кто поднялся на вершину славы, приобретя известность, а кто-то бесследно сгинул в круговерти Гражданской войны.

С появлением в салоне четырех адмиралов все разговоры в нем тут же затихли, и взгляды присутствующих командиров кораблей обратились на вошедших. Все эти люди, так похожие друг на друга и такие разные, каждый со своими убеждениями и принципами, но, безусловно, храбрые и уже успевшие отличиться, кто в Русско-японскую, кто в Мировую войну, были готовы начать все с нуля и залпами орудий своих кораблей творить новую историю России.

– Господа и товарищи, – сказал адмирал Бахирев, – мы снимаемся с якорей и выступаем через час после наступления темноты. В головном дозоре следуют бронепалубные крейсера «Богатырь» и «Олег», которые будут сопровождать корабль особой эскадры «Сметливый» и первый отряд эсминцев. Слушайте «Сметливого», как родную мать. Своими приборами он видит куда лучше вас. Ваша же обязанность очистить море перед нами от британских дозорных судов и подводных лодок. Любую встреченную вами подлодку считайте английской и топите беспощадно. Германское командование заверило нас, что в районе движения нашей эскадры их лодок нет и быть не может.

– Да, это так, – кивнул Тирпиц, внимательно слушавший адмирала Ларионова, который переводил на немецкий слова, сказанные Бахиревым, – район, через который пройдет ваша эскадра, полностью очищен от германских подводных лодок.

– В случае встречи с превосходящими силами противника головному дозору следует немедленно уклониться от боя и отойти, – продолжил адмирал Бахирев. – Впрочем, с помощью «Сметливого» вы обнаружите англичан значительно раньше, чем они вас.

За головным дозором на дистанции в пятьдесят кабельтовых и на скорости восемнадцать узлов следует колонна линкоров в следующем порядке: «Севастополь», «Полтава», «Петропавловск», «Гангут», «Андрей Первозванный» и «Республика». Помните, что любой британский корабль, находящийся на расстоянии залпа вашим главным калибром, есть враг, подлежащий немедленному и безусловному уничтожению. Сами мы боя не ищем и противника не преследуем. Но любую попытку англичан сблизиться с нами будем пресекать силой оружия.

Параллельно колонне линкоров, десятью кабельтовыми восточнее, кильватерной колонной под охраной второго отряда эсминцев следуют корабли особой эскадры: «Ярослав Мудрый», «Смольный», «Иван Бубнов» и «Колхида». Арьергард составит бригада броненосных крейсеров.

Следом за нами, на удалении в двести – двести пятьдесят кабельтовых, будет следовать отряд линейный крейсеров германского Флота Открытого моря, под командованием присутствующего здесь контр-адмирала Хиппера. Они вмешаются в сражение лишь в том случае, если англичане окажутся слишком настойчивыми и, при подаче нами предупредительных выстрелов, не удалятся восвояси. В этом случае немецким морякам не только разрешено, но даже предписано преследовать и добивать английские корабли. Мы же, как я уже говорил, не ведем войны с Англией, а только защищаемся от неспровоцированной агрессии королевского флота в нейтральных водах.

– Да, это так, – снова заговорил гросс-адмирал Тирпиц, – я прошу моего друга адмирала Ларионова перевести то, что я сейчас скажу вам, господа, слово в слово. – Тирпиц вздохнул, приложил руку к раненой груди и с волнением произнес: – Пользуясь случаем, я хочу принести свои глубочайшие сожаления о том, что по вине недальновидных политиков германские моряки участвовали в никому не нужной и преступной войне против России. И я сделаю все, чтобы русские и немецкие моряки никогда больше не смотрели друг на друга через прицелы орудий.

Сказав это, старый гросс-адмирал склонил свою седую голову перед командирами русских боевых кораблей. В адмиральском салоне наступило молчание.

– Господа и товарищи, – прервал молчание адмирал Бахирев, – если вам все ясно, и у вас нет никаких вопросов, то я предлагаю вам отбыть на свои корабли и начать подготовку к походу. И помните – спокойно мы сможем себя почувствовать лишь в Кольском заливе. У меня всё.

26 (13) декабря 1917 года, утро.

Петроград, Таврический дворец.

Тамбовцев Александр Васильевич

Со всеми нашими многочисленными делами и хлопотами лишь через восемь дней после нашей первой встречи с полковником Лесковым мне удалось снова с ним увидеться. После того как драконовские меры, предпринятые генералами Маннергеймом и Свечниковым, дали первый результат, и положение в Финляндии более-менее стабилизировалось, следующей по важности задачей стала надежное прикрытие границы бывшего Великого князя Финляндского со Швецией.

На заседании ЦК, посвященном финскому вопросу, Сталин сказал:

– Александр Васильевич, мы хотим поручить выполнение этой задачи вашему старому знакомому, полковнику Лескову. Как вы думаете, он справится, или нам стоит подыскать другие кандидатуры?

Я сказал, что полковник Лесков выполнит поставленную перед ним задачу, после чего вопрос о границе был закрыт, и ЦК перешло к докладу наркомпрода Цюрюпы о снабжении Финляндии продовольствием.

И вот полковник Лесков снова сидит передо мной.

– Андрей Николаевич, – сказал я ему, – за время нашей последней встречи произошло много разных, в том числе и трагических событий, которые все более настойчиво требуют наведения порядка на наших финских рубежах. Вы, наверное, уже слышали о том, что сейчас происходит на территории бывшего Великого княжества Финляндского. Грабежи, убийства, насилие в отношении проживающих там русских – все это привело, в конце концов, к тому, что четыре дня назад там по всей территории было введено осадное положение, а также смертная казнь, которой в Великом княжестве Финляндском не было с момента присоединения его к Российской империи.

Советское правительство назначило уполномоченным по наведению порядка в Финляндии генерала Маннергейма. Он уроженец тех мест и пользуется среди всех слоев местных жителей большим авторитетом. Все силовые действия по восстановлению в Финляндии спокойствия и прекращения смуты осуществляют части расквартированного в Финляндии Второго корпуса Красной гвардии, которым командует генерал-майор Свечников Михаил Степанович.

Жесточайшими мерами частям Красной гвардии удалось прекратить погромы и бесчинства, резню и насилие. Но полное умиротворение края, к сожалению, пока еще не наступило. И во многом из-за того, что границы между территорией бывшего Великого княжества Финляндского и королевством Швеция в настоящий момент практически нет. То есть она существует на карте, а на деле через нее шляются взад-вперед все кому не лень. В том числе осуществляется беспрепятственный провоз оружия, которым потом убивают русских людей и местных жителей, из числа тех, кто не согласен с лозунгом националистов: «Финляндия – только для финнов». Из Швеции на советскую территорию свободно переходят так называемые «добровольцы», а по сути дела убийцы, готовые резать русских во имя идеи «Великой Суоми». Андрей Николаевич, необходимо навесить на границу надежный замок, и товарищ Сталин считает, что заняться этим придется именно вам.

– Александр Васильевич, – сказал полковник Лесков, внимательно выслушавший мой несколько затянувшийся монолог, – я уже читал в газетах о том, что творилось в последнее время в Финляндии. И полностью с вами согласен – нужно как можно быстрее перекрыть границу со Швецией. Иначе трудно будет покончить с царящими в тех краях грабежами и убийствами. Злоумышленники, как вы говорите, получают из-за кордона оружие и в случае опасности скрываются от правосудия на территории Швеции, а оттуда, как с Дону, выдачи нет. Александр Васильевич, я хочу вас спросить – с чего именно вы предлагаете начать? Ведь для надежной охраны границы потребуются немалые силы, обученные люди, ну и, конечно, немалые расходы.

– Все вам будет для этого выделено, Андрей Николаевич, – успокоил я полковника Лескова. – Насчет обученных людей, правда, не так все просто. Но мы хотели бы попросить вас помочь нам их найти. Прикиньте – кого из бывших ваших сослуживцев можно будет привлечь к пограничной службе. Со своей стороны генерал Свечников выделит вам бойцов, которые на первом этапе, до полного укомплектования штата погранокруга – такое теперь название станут носить части по охране границы, расквартированные в Финляндии, – будут непосредственно охранять границу и бороться с прорывающимися к нам шайками вооруженных злоумышленников. Необходимо также наладить контакт с местными жителями. Это будет сделать не так-то просто. Ведь многие из них десятилетиями промышляли контрабандой, и вряд ли они будут довольны тем, что им теперь станет сложно пересекать границу.

Но вы переговорите с представителем ЦК партии большевиков в Финляндии товарищем Эйно Рахья. Он поможет вам своими местными людьми, противниками националистов, которые знают язык, нравы и местность, в которой вам придется налаживать пограничную службу. Что же касается материального обеспечения, то скажу кратко – оно будет. Причем гораздо более серьезное, чем то, что было у вас во времена вашей службы в Первой Петербургской бригаде пограничной стражи.

– Я вижу, Александр Васильевич, – с уважением сказал полковник Лесков, – что новое правительство России взялось всерьез за безопасность государства. Что ж, я рад этому. Действительно, у меня в Петрограде много знакомых по службе в Первой бригаде пограничной службы. И я, признаюсь вам, после нашей первой встречи заглянул в гости к кое-кому из них, побеседовал о перспективах дальнейшей службы. После того, как советское правительство начало энергично изживать самые одиозные последствия керенщины и восстанавливать единство державы, большинство из моих бывших сослуживцев готово служить новой России.

– Вот и отлично, – сказал я. – А теперь я познакомлю вас, Андрей Николаевич, с вашим новым начальником. Как я уже говорил, пограничная служба теперь будет подчиняться не Министерству финансов, а Народному комиссариату внутренних дел – своего рода министерству, которое занимается у нас безопасностью государства. Так что нас уже ждет для беседы нарком внутренних дел товарищ Дзержинский.

Мы с полковником вышли из моего кабинета и отправились к «Железному Феликсу».

Дзержинский принял полковника Лескова радушно. После моего первого разговора с ним он уже навел справки об Андрее Николаевиче и получил о нем самые благоприятные отзывы.

– Присаживайтесь, товарищ Лесков, – сказал Дзержинский, – как я полагаю, товарищ Тамбовцев уже ввел вас в курс наших дел.

– Да, Феликс Эдмундович, – ответил полковник, с любопытством осматривая кабинет советского министра. Обставлен он был бедно – в прежние времена кабинет какого-нибудь чиновника уездного масштаба выглядел намного презентабельнее.

– Товарищ Дзержинский, – сказал Лесков, – я готов прямо сейчас приступить к оборудованию границы со Швецией. Как мне только что заявил товарищ Тамбовцев, для этого мне незамедлительно будет выделена необходимая помощь людьми, материалами и деньгами.

Дзержинский кивнул, зябко поежился, и набросил на плечи шинель – в его кабинете было довольно прохладно.

– Андрей Николаевич, – сказал нарком, – а как вы относитесь к нашему предложению подчинить пограничников Наркомату внутренних дел? Ведь во времена Российской империи пограничной стражей руководило Министерство финансов… В этом был определенный резон, ведь граница – это таможня, а таможенные сборы шли в казну государства.

– Я считаю, Феликс Эдмундович, – немного подумав, ответил Лесков, – что это правильное решение. И таможня тоже не должна быть вне сферы интересов вашего, как вы говорите, НКВД. Если бы через границу злоумышленники везли только контрабанду… Мы задерживали транспорты с оружием, взрывчаткой, антиправительственной литературой. А это уже не сравнительно безобидная контрабанда, и подобными грузами должны заниматься службы, отвечающие за безопасность государства. И еще. Я вспоминаю свою службу в Первой бригаде пограничной стражи. Сколько у нас было недоразумений и склок с жандармами, которые подчинялись не Министерству финансов, а Министерству внутренних дел. Из-за этого злоумышленникам часто удавалось избежать правосудия. К тому же жандармское начальство порой не ладило с нашим, пограничным, и вместо помощи норовило подставить нам ножку. Если же мы и те службы, которые в вашем, Феликс Эдмундович, ведомстве выполняют функции жандармов, окажутся под одним хозяином, то работать тогда всем будет намного легче.

– Я рад, что вы так считаете, Андрей Николаевич, – улыбнувшись, сказал Дзержинский. – Я полагаю, что Александр Васильевич познакомит вас с некоторыми новыми аспектами вашей службы, – тут Феликс Эдмундович выразительно посмотрел на меня, из чего я сделал вывод, что настало время объяснить полковнику Лескову – кто мы и откуда.

– Товарищ Тамбовцев, – сказал Дзержинский, – я попрошу вас не позднее чем послезавтра доставить вертолетом товарища Лескова в Гельсингфорс, для того, чтобы он сразу же занялся укреплением границы. А вы, Андрей Николаевич, не теряя времени, на выделенном в ваше распоряжение автомобиле еще раз посетите своих бывших сослуживцев и окончательно определите – кто из них сможет в самое ближайшее время вместе с вами первым же рейсом отправиться к новому месту службы. И напишите на мое имя докладную записку, в которой укажите перечень всего необходимого вам для обустройства границы.

– Александр Васильевич, – Дзержинский выразительно посмотрел на меня, – помогите товарищу Лескову. Ну, и побеседуйте с ним о некоторых событиях последнего времени, которые так неожиданно изменили нашу историю. А также подберите для него советника из ваших коллег, которые помогли бы Андрею Николаевичу справиться с порученным ему делом. В общем, как говорят на родине наших с вами общих предков: «Напшуд! – Вперед!»…

26 (13) декабря 1917 год, полдень.

Великобритания, Оркнейские острова.

Скапа-Флоу

Контр-адмирал сэр Уильям Пэкинхэм находился в состоянии полного смятения и внутреннего раздрая. Вскрытая британской разведкой операция германского флота по высадке крупного десанта на побережье Фландрии началась на два дня раньше срока. Специалисты из комнаты «№ 40» сообщили, что германский Флот Открытого моря покинул свои базы, и теперь линкоры и линейные крейсера кайзера Вильгельма движутся на запад, активно ведя между собой переговоры по радио. Они сопровождают десантную армаду, какой, наверное, еще не видел мир. Целая армия может внезапно высадиться в тылу наших войск для того, чтобы добиться решающего перелома во всей кампании на Западном фронте. Как будто гуннам мало того разгрома, который им устроили русские у острова Эзель. Похоже, они жаждут потерпеть поражение уже от британского королевского флота, и в куда большем размере.

Одновременно русская эскадра, совершающая переход из Балтики в Мурманск, тихо, чисто по-английски, под покровом ночи покинула порт Брюнсбюттель и, соблюдая режим радиомолчания, растворилась в просторах Северного моря. Пока никаких сведений о ней не поступало. Но несколько вспомогательных судов блокадной завесы, а также прикрывавший ее легкий крейсер «Фаэтон» вдруг перестали выходить на связь, чем встревожили британское командование. Похоже, что русская эскадра на максимальной скорости рвалась на север, сокрушая все на своем пути. Новый русский вождь с весьма характерным партийным псевдонимом «Стилмен» плевать хотел на все негласные договоренности британцев с прежним русским правительством.

Приказ главнокомандующего Гранд Флитом сэра Дэвида Битти был ясным и не допускал двоякого толкования. Все линкоры, включая 5-ю эскадру быстроходных линкоров контр-адмирала Эван-Томаса, должны немедленно покинуть свои базы и на полной скорости направиться на юг, на перехват и уничтожение главных сил германского Флота Открытого моря. Несмотря на то, что гунны имеют довольно значительную фору во времени, на этот раз ничто уже не спасет их от расплаты и полного уничтожения.

Перехватить и уничтожить рвущихся на север русских, наказать их за своевольство было поручено именно ему, контр-адмиралу Уильяму Пэкинхэму и его эскадре линейных крейсеров. Расчеты, которые были сделаны в оперативном штабе Гранд Флита, говорили о том, что только линейные крейсера и сопровождающие их легкие силы, двигаясь на полной скорости, сумеют перехватить русских на широте Бергена. И к черту то, что правительство Сталина не воюет с Британией. Пусть судьбу схватки решит сила. Ведь, как говорили древние – горе побежденным.

В эти минуты контр-адмирал Пэкинхэм не вспомнил о печальной судьбе потопленных в Кольском заливе «Дредноута» и «Ланкастера» и не подумал о том, что военное счастье переменчиво. Ведь он боевой адмирал, а не тыловая крыса, как адмиралы Томас Кемп и Генри Френсис Оливер, которым большевики устроили западню у Мурманска.

Около двух часов дня контр-адмирал Пэкинхэм поднялся на борт своего флагманского линейного крейсера «Лайон», в боевой рубке которого во время Ютландского сражения находился сам сэр Дэвид Битти. Пары разведены, команда на борту, курс проложен. С каждой минутой противник уходит все дальше на север, так что – вперед и только вперед.

Вслед за флагманом с внутреннего рейда начали вытягиваться и другие линейные крейсера: «Тайгер», «Оустрелиа», «Нью Зеланд», «Инфлексибл», «Индомитебл». Перед основными силами, подобно гончим, мчащимся перед охотниками, в море вышли вторая и третья эскадры легких крейсеров: «Саутгемптон», «Бирмингем», «Ноттингем», «Дублин», «Фалмут», «Ярмут», «Биркенхед», «Глочестер». Славные имена, которыми гордится вся Британия.

Конечно, бесследное исчезновение «Фаэтона» встревожило командование Гранд Флита. Но потом было решено, что тому какая-нибудь трагическая случайность, например, сорвавшаяся с якоря мина или, что вполне вероятно, поломка корабельной радиостанции, которые были еще весьма ненадежны. Легкий крейсер «Галатея» получил приказ сняться со своей позиции в блокадной линии и проверить, что могло произойти с его несчастным близнецом.

Глубины Северного моря в том месте, где исчез «Фаэтон», невелики, и торчащие над серыми водами мачты потопленного корабля будут со временем обнаружены и станут надгробным памятником двум с половиной сотням британских военных моряков. И никто уже не расскажет, как обнаруженный радаром в полной темноте крейсер был уничтожен парогазовой торпедой с наведением на кильватерный след. Вспомогательные суда, расстрелянные русскими крейсерами с корректировкой по радиолокатору, и вовсе исчезли бесследно. Блокадная сеть была прорвана, в образовавшуюся брешь добыча выскочила на оперативный простор.

Несчастья стали преследовать британский флот почти сразу же после выхода из базы. Новейший линкор «Барнхэм», возглавлявший передовой отряд линейных сил Гранд Флита, на траверзе Петерхэда у побережья Шотландии напоролся на выставленное немецкими подводными лодками минное заграждение.

Одна якорная мина, конечно, не способна потопить современнейший линкор. Но прежде «Барнхэм» ухитрился задеть своим огромным корпусом аж четыре мины подряд. Германские подводные минзаги ставили свои заграждения в два ряда с небольшими интервалами. Они как будто знали, что сэр Дэвид Битти будет гнать свое соединение на полной скорости по самому кратчайшему маршруту. Как уже было сказано, в этот раз немцы, под руководством гросс-адмирала Тирпица и, отчасти, адмирала Ларионова, подошли к подготовке этой операции со всей серьезностью, с какой немцы подходили к подобным делам. И результат был налицо.

Когда осел фонтан последнего минного взрыва, британский линкор чуть накренился на левый борт, внешне выглядя почти невредимым. Но через несколько минут неожиданно грянул ужасающей силы взрыв, разорвавший «Барнхем» на куски. Все произошло точь-в-точь, как это случилось 25 ноября 1941 года нашей истории, когда после атаки германской подлодки U-331 в Средиземном море линейный корабль взлетел на воздух. И неважно, что в том случае причиной гибели корабля были торпеды, а в этот раз его погубили мины. Для тысячи двухсот моряков и контр-адмирала Эван-Томаса это уже было неважно. А взрыв произошел, скорее всего, из-за вызванного подрывами на минах пожара в пороховом погребе и последующей за ним детонации боезапаса. Картузное заряжание – эта ахиллесова пята британских линкоров и линейных крейсеров уже не раз становилась причиной их гибели. Как в том варианте истории, так и в этом.

Но неприятности линейных сил, вышедших в боевой поход, на этом не закончились. Следующий в кильватерной колонне линейный корабль «Вэлиент», отворачивая от минного поля, на котором только что подорвался флагман, все же зацепил корпусом одну мину, и вместо охоты на германский Флот Открытого моря был вынужден с черепашьей скоростью в сопровождении эсминцев направиться на ремонт в Росайт.

Уже ночью, почти у самого входа в базу, «Вэлиент» умудрился напороться на тайно выставленную немецким минзагом мину. Он чудом избежал печальной судьбы «Барнхема», сел днищем на грунт и вышел из строя больше чем на год.

Забегая вперед, скажем, что и другие британские линкоры никакого противника так и не увидят. Когда вице-адмирал Битти поймет, что его одурачили, то будет уже поздно спасать то, что в принципе спасти уже было невозможно. Но это уже отдельная история.

А пока эскадра линейных крейсеров под командой контр-адмирала Уильяма Пэкинхэма на максимальной скорости мчится на восток, навстречу своей судьбе. Британский адмирал стремился первым оказаться на месте битвы. Тогда можно будет воспользоваться своим численным преимуществом и сделать противнику «Кроссинг Т», остановить его рывок на север и разгромить, не дав вражеским кораблям развернуться в боевой порядок.

Не дурак был сэр Уильям Пэкинхэм, совсем не дурак. Все бы возможно так и произошло, если бы британское соединение, состоящее из линейных крейсеров, идущее полным ходом, не было бы обнаружено самолетом-разведчиком Су-33.

Вскоре информация о том – где и когда британцы пересекут курс Балтийской эскадры Красного флота, была передана на русский флагман «Рюрик-2» и германский флагман «Фон дер Танн». Колебания вице-адмирала Бахирева после получения этого сообщения были недолгими. С «Рюрика» он перешел на «Ярослава Мудрого». Потом, оставив вспомогательные корабли под защитой броненосцев, крейсеров и эсминцев, русские линкоры увеличили ход до предельного, стремясь использовать фору и оказаться на месте грядущего сражения раньше англичан. В любом случае, в бою все будут решать только великолепные двенадцатидюймовки русских линкоров производства Обуховского завода, с их стволами длиной пятьдесят два калибра, и рожденные русским инженерным гением почти полутонные фугасные и бронебойные снаряды к ним. Великолепные качества русской морской артиллерии усилят радары «Ярослава Мудрого» и базирующийся на нем вертолет ДРЛО КА-31.

Следом за русскими линкорами увеличили ход и германские линейные крейсера. Немцы тоже неожиданно поняли, что на этот раз игра пойдет по их правилам. Всё или ничего!

27 (14) декабря 1917 года, час ночи.

Северное море, 20 миль западнее Бергена

Там, снаружи, царила непроглядная ночь, задувал свежий северо-западный ветер, температура воздуха была чуть выше нуля, волнение четыре балла. А в главном командном центре сторожевого корабля «Ярослав Мудрый» горел неяркий свет, кондиционер поддерживал комфортную температуру плюс семнадцать, и каждый был занят своим делом. Бульб, скуловые рули и успокоители качки позволяли этому небольшому кораблю чувствовать себя уверенно даже на океанской волне.

Вице-адмирал Бахирев тоже был здесь и просто не находил себе места. Ударное соединение эскадры уже два часа как вошло в район предполагаемой встречи с британскими линейными крейсерами, снизило скорость до экономной. А тех не было ни слуху ни духу. С высотного разведчика час назад поступило сообщение о том, что британцы уже на подходе и следуют прежним курсом. Михаил Коронатович уже несколько раз хотел было попросить командира «Ярослава Мудрого» капитана 2-го ранга Юлина поднять в воздух разведывательный вертолет и осмотреть окрестности. Удерживало его от этого только нежелание расходовать ценный боевой ресурс.

И вот, когда напряжение в командном центре дошло до предела, а вице-адмирал Бахирев допивал уже второй стакан адмиральского чая, к нему подошел Виктор Петрович Юлин.

– Михаил Коронатович, – сказал он, – они, наконец, появились… «Кошки» адмирала Фишера на всех парах летят навстречу своей гибели…

– Да, и где они!? – встрепенулся Бахирев, чуть не расплескав горячий ароматный напиток.

– Именно там, где мы и предполагали, – ответил Юлин, – дистанция чуть меньше двадцати миль, направление вест-вест-зюйд, курс ост-ост-норд. То есть британцы все еще надеются перехватить нас. Скорость, правда, у них уже не та, что была вначале. Никаких двадцати семи узлов, а от силы двадцать четыре. Впрочем, Михаил Коронатович, прошу вас пройти со мной…

– Идемте, идемте, – возбужденный адмирал «Коронат» залпом допил свой чай и передал стакан вестовому Качалову, который повсюду следовал за ним, как нитка за иголкой.

– Товарищ капитан второго ранга, только что обнаружена шестая цель, – не оборачиваясь, доложил мичман, сидящий за дисплеем РЛС «Фрегат-МА».

– Прекрасно, – стараясь скрыть волнение, ответил Юлин. – Ну что же, Михаил Коронатович, пришел и ваш час – дирижируйте.

Вице-адмирал Бахирев пропустил мимо ушей столь явное нарушение субординации. Он понимал, что в чужой монастырь со своим уставом не ходят, и что в момент, когда надо быстро и решительно принимать решения, строевым уставом можно и пренебречь.

– Как, как вы сказали, Виктор Петрович? – спросил он. – Дирижировать?

– Именно так, – ответил кавторанг Юлин, – в полном вашем распоряжении первоклассный «духовой оркестр» из сорока восьми «иерихонских труб» производства Обуховского завода. Если добавить к нему и нашу рок-группу электронных инструментов, то для кое-кого зазвучит похоронный марш.

– Да вы, как я погляжу, батенька, настоящий поэт, – рассмеялся Бахирев, – а скажите, как бы в такой ситуации поступили бы вы?

– Я?! – кавторанг Юлин подвел вице-адмирала Бахирева к дисплею БИУСА. – Знаете, во времена моего кадетства в Морском корпусе, тактику линейных боев преподавали, мягко выражаясь, факультативно, в порядке изучения общей военно-морской истории. Некоторые преподаватели уже и подзабыли, что это за зверь такой линейный крейсер. Так что, Михаил Коронатович, давайте подумаем вместе. Ну, если брать классику морских сражений, то кроссинг «Т» мы им уже почти сделали. Предлагаю попробовать использовать преимущество в дальнобойности ваших орудий, и после охвата головы вражеской колонны, открыть огонь полубронебойными снарядами всем отрядом по головному, на максимальных углах возвышения и максимальных зарядах.

– Простите, Виктор Петрович, а почему именно полубронебойные, а не бронебойные или фугасные? – поинтересовался Бахирев.

Юлин хмыкнул:

– А потому, Михаил Коронатович, что фугас при попадании, скорее всего, даст преждевременный разрыв или расколется. Фугасами рекомендуется прицельно стрелять с относительно небольших дистанций, желательно вдоль корпуса противника, как это было сделано во время отражения нападения «Дредноута» на Мурманск. Там оптимально соотношение скользящего удара снаряда, как бы надрезающего броню, и силы фугасного взрыва, превращающего этот нарез в пролом. Бронебойный снаряд, разумеется, всем хорош, но он рассчитан на пробитие очень толстой брони, и поэтому несет очень мало тротила. А шкурки «на спинке» у британских «кошек» очень тонкие – от 25 до 65 миллиметров. Угол встречи будет достаточно велик, и у полубронебойного снаряда при попадании в палубу большой шанс заброневого разрыва. А это совсем другие повреждения… К тому же близкие падения при накрытии не поднимут столб воды, как фугасы, и не уйдут камнем на дно, как бронебойные снаряды, а, взведясь при ударе об воду, рванут с замедлением на некоторой глубине, нанеся подводной части вражеского корабля дополнительные повреждения. Если падение будет рядом с бортом, то это будет немалый ущерб, если чуть в отдалении, то ущерб поменьше.

Главное же заключается в том, что на прямые попадания мы можем рассчитывать только для трех-пяти процентов выпущенных снарядов, а вот близких падений будет куда больше, до половины всего залпа. И еще бабушка надвое сказала, что для англичан окажется страшнее. Мы же, со своей стороны, поможем вам сделать так, чтобы британцы всегда были в центре эллипса рассеивания…

Вице-адмирал Бахирев кивнул головой:

– Теперь я вас понял, Виктор Петрович! Пожалуй, мы сделаем все так, как вы только что сказали. Поднимайте эту, как вы выражаетесь, вертушку, и дайте мне связь с линкорами. Мы начинаем.

Там же, пятнадцать минут спустя

Русская эскадра почти охватила голову британской эскадры, заняв наиболее удобную позицию для боя. Полный же охват наступит чуть позже, после третьего или четвертого залпа. С кормы «Ярослава Мудрого», занявшего позицию чуть впереди и левее строя русских линкоров, поднялся в воздух вертолет дальней радиолокационной разведки Ка-31. Центральные посты линкоров были оборудованы радиоприемниками, настроенными на волну связи с оператором радара на вертолете. Ка-31 подлетел к «Севастополю» и на высоте около километра, уравняв с ним скорость, выпустил антенну. На такой высоте радиус его обзора для надводных целей типа линейный крейсер составлял более семидесяти пяти миль, и поле боя будущего сражения он видел, как в компьютерной игре. Дополнительно информация также могла поступать и с «Ярослава Мудрого», который тоже видел всю картину, но уже под несколько другим углом и на меньших дистанциях.

– «Тигры», я «Поводырь», – услышали в наушниках старшие артиллерийские офицеры русских линкоров. – Привязка к «Тигру-один». Навожу на головного, дистанция сто тридцать кабельтовых, дирекционный – двести шестьдесят пять градусов.

Руки старших артиллерийских офицеров задвигались, вводя данные в механические счетные устройства системы управления огнем Гейслера. На «Севастополе», проходившем под позывным «Тигр-1», старший штурман не вмешивался в наведение орудий, на остальных линкорах были внесены поправки на положение корабля относительно мателота.

И после некоторой паузы, донеслось долгожданное:

– «Тигру-один» пристрелочный залп из четырех стволов. Снаряд полубронебойный, заряд полный. С богом!

Нажав кнопку ревуна и дождавшись грохота залпа, старарт «Севастополя» старший лейтенант Зарубин включил секундомер. Томительный бег стрелки по циферблату. Пока двенадцатидюймовый снаряд летит на полную дальность, можно, если поспешить, конечно, успеть выкурить папиросу. Конечно, сам он всплесков от падений снарядов не увидит, их скроют расстояние и висящая над морем дымка. Но ТОТ, КОТОРЫЙ НАВЕРХУ, именуемый «Поводырем», должен видеть всё.

Наконец «Поводырь» снова заговорил:

– Внимание, всем «Тиграм», репер удачен. Ноль два левее по целику, дальность прежняя, полными залпами по четыре снаряда на ствол беглый огонь.

Находящийся на «Ярославе Мудром» Бахирев увидел яркие, быстро погасшие точки, обозначающие всплески снарядов пристрелочного залпа, понял, насколько близко они легли к цели, и… одобрил авантюрное вроде бы решение оператора станции наведения, давшего команду бить полными залпами уже после одного пристрелочного… Такого удачного момента может больше и не представиться.

Русские линкоры содрогнулись от могучих залпов, отправивших к цели сорок восемь снарядов. Потом прогремел второй залп, третий, четвертый…

Тогда же, там же,

британская эскадра, линейный крейсер «Лайон»

Для командования британской эскадры четыре огромных столба воды, поднятых упавшими с небольшим недолетом снарядов пристрелочного полузалпа «Севастополя», стали неприятным сюрпризом. С ходу все пошло так, как не ожидали адмиралы Ройял Нэви. Шли себе шли, никого не трогали, а тут вдруг некто невидимый и всевидящий начертил на аспидно-черной воде Северного моря огненные словеса «Мене, текел, фарес».

Как ни вглядывались во тьму сигнальщики «Лайона» и других британских линейных крейсеров, они так ничего и не увидели, кроме непроглядного мрака, в котором, как мухи в паутине, вязли белые яркие лучи боевых прожекторов. Вспышка, подобная зарнице далекой грозы, пробившаяся сквозь туманную дымку, где-то там далеко, прямо по курсу, чуть ли не за линией горизонта, привела британского командующего в состояние, близкое к шоку.

Неизвестно кто неизвестно каким образом вел по английским кораблям фантастически меткий огонь. И теперь речь шла уже не о победе, а о спасении. Разное рассказывали про эскадру адмирала Ларионова. Часто эти рассказы напоминали небылицы. Но тем не менее корабли таинственной русской эскадры с равным успехом оказывались там, где противостоящий ей и кораблям бывшего императорского флота враг, будь то немцы или даже англичане – вспомним беднягу «Дредноута», – терпели сокрушительное поражение.

Как бы то ни было, но команда резко положить штурвал на правый борт для того, чтобы энергичным маневром выйти из-под обстрела, запоздала. Сэр Уильям Кристофер Пэкинхэм не успел еще открыть рот, чтобы отдать ее командиру линейного крейсера кэптену Чертфилду, как «Лайон» вдруг оказался в эпицентре рукотворного тайфуна, причиной которого стали падающие откуда-то с черных небес русские двенадцатидюймовые полубронебойные снаряды.

Чудом уцелев на открытом мостике линейного крейсера в первые секунды этого светопреставления, британский адмирал с ужасом наблюдал за тем, что происходило. Прямые попадания в «Лайон» начались практически сразу. На крутых траекториях сверхдальнобойного обстрела русским снарядам противостоял не толстый бронепояс и не менее толстые лобовые проекции башен главного калибра и боевой рубки, а тонкие – не более трех дюймов – бронепалуба и крыши боевой рубки и башен, изготовленные к тому же из экстрамягкой незакаленной никелевой стали. Такой материал был выбран не случайно. Расчет конструкторов основывался на том, что вражеские снаряды будут попадать в горизонтальные элементы бронирования под очень острыми углами. Экстрамягкая сталь должна была не треснуть, а пружиня дать снаряду уйти на рикошет.

Впрочем, даже в этом случае часто случались накладки. Например, германский 280-мм снаряд, отрикошетивший от крыши башни главного калибра британского линкора, заодно срывая болты крепления, сдвинул ее со своего законного места и повернул вокруг оси на пятнадцать градусов. Вот тут вполне можно употребить выражение: «Крыша поехала».

Но в данном случае все происходило совершенно по-другому. Русские снаряды падали на британский линейный крейсер под углом, близким к шестидесяти градусам к нормали. Иногда они попадали в толстые лобовые проекции, но чаще перед ними оказывались до смешного тонкие трехдюймовые элементы горизонтального бронирования.

Как в свое время показали полигонные испытания русского снаряда образца 1911 года, на дистанциях стрельбы, близкой к предельной, он был способен поражать горизонтальную броню до пяти с половиной дюймов. На «Лайоне» такой брони не было. Как известно из истории, британские корабли вообще обладали недостаточным горизонтальным бронированием, из-за чего и гибли почем зря. Особо от слабости бронирования страдали британские линейные крейсера, чья защита была принесена в жертву скорости. Достаточно вспомнить недостроенный еще в этой реальности линейный крейсер «Худ», погибший от одного-единственного снаряда с «Бисмарка». Такая же печальная судьба была у британских линейных крейсеров, потопленных в Ютландском сражении.

Сам «Лайон» в том сражении уцелел чудом. Но сегодня это чудо не повторилось. Все решили точный расчет и наведенные по радару превосходные русские орудия Обуховского завода. Ну, и еще выучка русских морских артиллеристов и число стволов в залпе. В течение двух с половиной минут линейный крейсер «Лайон» из грозного боевого корабля превратился в беспомощно ковыляющую по волнам горящую развалину.

На протяжении боя при Доггербанке в «Лайон» попало шестнадцать летящих по настильной траектории германских 305– и 280-мм бронебойных снарядов. Он был тяжело поврежден, едва не погиб, и был вынужден покинуть строй, уступив свое место менее поврежденным собратьям. В битве у Бергена чертова дюжина русских полубронебойных снарядов поразила «Лайон» в самые уязвимые места всего в течение двух с половиной минут.

Попавший в бак снаряд, прямо перед башней «А», пробил полуторадюймовую баковую палубную броню. После чего этот же снаряд чуть изменил свою траекторию и взорвался у внутренней части бронепояса левого борта, что привело к вспучиванию бронеплит, разрушению тиковой подкладки и образованию трудноустранимой течи. Началось затопление трех первых отсеков. Положение усугубилось и тем, что почти одновременно с внутренним взрывом еще два снаряда вошли в воду рядом с бортом и рванули на глубине около восьми метров, попутно обрушив на бак британского линейного крейсера пару-тройку тонн ледяной морской воды. И это было только начало.

Мгновение спустя – попадание в палубу сразу за первой трубой и взрыв в носовой кочегарке. Почти одновременно – снаряд, попавший в барбет башни «А». Взрывом шестидесяти килограммов тротила барбет вмяло и перекосило, а башня весом примерно в восемьсот тонн сдвинулась с катков и вышла из строя. Четвертый снаряд пробил крышу правого бакового каземата противоминной артиллерии и, взорвавшись внутри, вызвал детонацию боекомплекта первых выстрелов. Пятый снаряд под довольно острым углом ударил в скос крыши башни «Х», взвел взрыватель, но, не сумев зацепиться, дал рикошет, разорвавшись между стволами башенных орудий. Семидесятипятитонные стволы вырвало из цапф и развело в стороны. Шестой снаряд ударил в переднюю стенку боевой рубки, скользнул по ней и взорвался в зазоре между рубкой и тыльной частью башни «Р». Седьмой снаряд пробил среднюю дымовую трубу и разорвался над палубой, забросав все вокруг крупными и острыми, как бритва, осколками.

Восьмой снаряд снова ударил в боевую рубку, но на этот раз не в толстую переднюю стенку, а в тонкую трехдюймовую крышу. Легко проткнув экстрамягкую никелевую сталь, «его двенадцатидюймовое путиловское величество» проникло в святая святых британского линейного крейсера и взорвалось, отправив большую часть командного состава британского корабля прямиком в сундук Дэви Джонса. Уильям Кристофер Пэкинхэм услышал страшный грохот и почувствовал, как палуба ударила его в ноги. С высоты мостика он увидел неровную дыру с загнутыми зазубренными краями, а внутри нее уже разгоралось жаркое чадное пламя.

Временно потерявший управление «Лайон» стал совершать циркуляцию влево, будто пытаясь этим маневром выйти из-под огня. И тут же он получил новые смертельные попадания. Девятый снаряд, пробивший верхнюю и главную бронепалубы, прошел наискось от правого до левого борта и взорвался в левом отделении главных машинных холодильников. Десятое попадание вызвало пожар в нефтяных танках, а одиннадцатое – полностью уничтожило камбуз вместе с корабельным коком и его подручными.

Самые тяжелые повреждения нанес двенадцатый снаряд, наискось пробивший крышу уже поврежденной башни «Х» и взорвавшийся в ее перегрузочном отделении, что вызвало пожар в пороховом погребе. Во время Ютландского сражения «Лайон» уже чуть было не погиб из-за такого же попадания в башню «Q». Такого же, но не совсем. На этот раз у команды получилось затопить только снарядный погреб, а порохового отделения волна огня достигла раньше, чем кто-то что-либо успел сделать. Или, возможно, они уже все были там мертвы – теперь этого не узнает никто.

Контр-адмирал Пэкинхэм увидел поднимающуюся в небо ослепительную вспышку кордитного пламени, на мгновение осветившую все вокруг на несколько миль. Стало светло, как днем. Смертельно раненный «Лайон» описывал пологую циркуляцию, постепенно все более и более кренясь на левый борт. Потом напора раскаленных газов не выдержали клинкетные двери в бронированных переборках, и, пройдя через отделения главных холодильников и кормовых кочегарок, волна огня вызвала пожар в подбашенном отделении башни «Q». Несколько минут спустя прогремел взрыв хранящегося там боезапаса.

Но еще раньше, когда накренившийся «Лайон» еще чудом держался на воде, адмирал Пэкинхэм успел увидеть, как взрывается следующий вторым в колонне линейный крейсер «Тайгер». Всего один снаряд, упавший с сильным перелетом, и вот оно – «золотое попадание».

В самом начале боя британская эскадра потеряла два боевых корабля, так и не видя противника и не имея возможности достойно ему ответить. Даже днем в условиях хорошей видимости британские корабли, обладающие превосходной дальнобойной артиллерией, из-за несовершенства оптических приборов наблюдения были вынуждены сражаться на крайне невыгодных для себя дистанциях 60–80 кабельтовых. Ибо на большем расстоянии противника просто невозможно было разглядеть.

После гибели флагмана и второго следовавшего за ним корабля уцелевшая часть эскадры, ведомая принявшим на себя командование контр-адмиралом Худом, выполнила разворот «все вдруг» и строем растянутого пеленга на полных ходах устремилась на юг, подальше от неминуемой гибели. Эти британцы еще не знали, что спасаясь от одной опасности, они мчались прямиком в объятия отряда германских линейных крейсеров адмирала фон Хиппера.

28 (15) декабря 1917 года.

Петроград, Таврический дворец.

Кабинет председателя Совнаркома Иосифа Сталина.

Капитан Тамбовцев Александр Васильевич

Сегодня мне придется заняться своими прямыми обязанностями. Ведь, кроме разных шпионско-политических дел, я был еще и руководителем созданного недавно советского информационного агентства ИТАР.

И когда известный американский журналист, член социалистической партии Североамериканских Соединенных Штатов Джон Сайлас Рид снова обратился к нам с просьбой о встрече с руководством Советской России, мне пришлось организовывать эту самую встречу.

Со Сталиным Джон Рид уже имел возможность беседовать в октябре 1917 года, когда власть только что перешла от правительства Керенского к партии большевиков. Интервью, которое он тогда взял у нового русского премьера, было перепечатано самыми известными мировыми информационными агентствами. Но тогда большевики и глава их правительства были еще «вещью в себе». К тому же мало кто верил в то, что они сумеют удержать власть.

С того момента случилось множество самых разных событий, и ход мирового политического процесса изменился до неузнаваемости. В канун нового 1918 года можно уже было подводить и первые итоги.

Сейчас, после того как были посрамлены многочисленные газетные пророки и политические пифии, предрекавшие падение советской власти через неделю-другую, интерес к правительству Сталина вырос неимоверно. А посему многие иностранные журналисты наперегонки искали любую возможность взять интервью у председателя Совнаркома и у главы ВЦИК. Но я встречал их первым и, как неофициальный пресс-секретарь советского правительства, под тем или другим предлогом отказывал им. Зато они ежедневно получали подготовленные в ИТАР пресс-релизы и время от времени под моим чутким руководством встречались с тем или иным советским наркомом.

Это была моя сознательная позиция – встречу с высшим руководством Страны Советов следовало заслужить. Ведь большая часть той информации, которую иностранные журналисты получали от нас, впоследствии бессовестно перевиралась на страницах печатных изданий, которые они представляли. К тому же под личиной журналиста частенько скрывался профессиональный разведчик, о чем я знал, что называется, не понаслышке.

Самых наглых и злобных лжецов из числа зарубежной пишущей братии мы регулярно выдворяли за пределы Советской России, запрещая им въезд в течение пяти ближайших лет. Скоро представители «второй древнейшей профессии» поняли, что писать пасквили на власть большевиков – себе дороже, и стали более ответственно относиться к получаемой от нас информации. Так образовался своего рода «Таврический пул» – группа журналистов, которая получала самую свежую информацию о положении дел в Советской России и которую допускали туда, куда остальные их коллеги даже и не мечтали попасть.

Естественно, что в числе таких счастливчиков неизменно оказывался Джон Рид. И это было не случайно. Он писал хорошие объективные материалы, которые охотно перепечатывали в зарубежных изданиях. И еще – он был человеком храбрым и рвался туда, где стреляли и легко можно было получить пулю в лоб.

Кстати, я не удивился, когда узнал, что Джон Рид оказался в числе журналистов, добровольно поехавших под Ригу, прямо с фронта давать информацию о германском наступлении и о контрударе русской армии. Там он посмотрел на новую войну, которую не была похожа на ту полупартизанскую гражданскую войну, которую он наблюдал во время своей поездки в Мексику. Потом, когда отгремели пушки и за дело взялись дипломаты, он же подробно освещал все перипетии переговоров в Риге, закончившихся подписанием мирного договора между Германской империей и Советской Россией.

И вот Джон Сайлас Рид снова в Таврическом дворце, и я сопровождаю его в кабинет председателя Совнаркома, где, собственно, и состоится беседа со Сталиным. Встретив нашего гостя у подъезда, я не стал говорить, что его ждет приятный сюрприз. Но, когда мы вошли, он сразу все понял. В кабинете находился не только Сталин. Чуть наискось от него на мягком кожаном диване сидел Владимир Ильич Ленин, председатель ВЦИК и, следовательно, глава законодательного органа власти Советской России.

Дело в том, что, прочитав книгу Джона Рида «Десять дней, которые потрясли мир», Ильич очень захотел встретиться с ее автором. И вот встреча эта, к обоюдному удовольствию, наконец, состоялась.

Джон Рид в быту довольно сносно изъяснялся по-русски, поэтому беседа шла без переводчика. Лишь иногда, когда американский журналист испытывал затруднение в изложении своей мысли, я приходил ему на помощь и переводил его фразу с английского на русский.

Интервью началось с общей оценки того, что произошло в России с февраля 1917 года по сегодняшний день. Историко-политический обзор сделал Сталин, который, в отличие от Ленина, до апреля месяца находившегося за пределами России, видел своими глазами падение царского режима и держал, что называется, руку на пульсе истории.

– Товарищ Рид, – сказал Сталин, – все, что случилось тогда в России с институтом монархии, было вполне закономерно. Даже если бы не произошел февральский верхушечный заговор, все равно власть императора Николая Второго продержалась бы лишь год, от силы два. Народ устал от войны, тем более что мало кто из сражавшихся на фронте солдат понимал – ради чего он умирает или становится калекой.

Именно война довела все противоречия, накопившиеся за десятилетия в России, до предела. Но при прямой поддержке наших бывших союзников по Антанте высшие офицеры императорской армии и представители крупного капитала сумели направить недовольство народных масс против императора Николая Второго. Под угрозой расправы над царской семьей тот был вынужден отречься от престола, и к власти пришло Временное правительство. Вы, товарищ Рид, имели возможность убедиться – что это было за правительство. Не правительство, а одно сплошное недоразумение. Оно не смогло решить ни одной насущной проблемы, зато с легкостью наплодило множество новых. Именно при нем страна стала рассыпаться на отдельные территориальные образования. А само Временное правительство оказалось, если так можно выразиться, под внешним управлением, и его министры послушно выполняли все указания представителей Антанты. Еще немного, и Россия превратилась бы в огромную колонию, где иностранные капиталисты нещадно эксплуатировали бы местное туземное население, а русские солдаты гибли, защищая интересы этих самых капиталистов.

– Как же так получилось, что России удалось остановиться буквально в нескольких дюймах от края пропасти? – спросил Джон Рид. – Как ваша, скажем прямо, весьма малочисленная партия сумела прийти к власти, оттеснив другие, более крупные и известные политические объединения?

– Мы не побоялись взять на себя ответственность за судьбу России, – вступил в разговор Ленин. – Когда в июне на Первом Всероссийском съезде Советов в Петрограде министр Временного правительства меньшевик Церетели заявил, что нет сейчас в России политической партии, которая выразила бы готовность взять власть и ответственность за страну на себя, я ответил ему, что такая партия есть, и что большевики готовы эту власть взять. Это мое заявление было встречено дружным хохотом. По-видимому, присутствующие на съезде господа забыл русскую пословицу: «Хорошо смеется тот, кто смеется последним».

Я как мог перевел эту идиому американскому журналисту, после чего беседу с ним продолжил председатель Совнаркома.

– Когда страны Антанты поняли, что правительство господина Керенского ни на что не годится, – сказал Сталин, – было решено установить в стране военную диктатуру. Срочно нашли диктатора, который, по замыслу кукловодов, должен был железной рукой навести порядок в России и не допустить выхода страны из войны. Но генерал Корнилов оказался бездарным политиком, и Наполеон из него не получился. Но в период борьбы с корниловщиной наша партия сумела консолидироваться и завоевать авторитет не только среди пролетариата, но и среди высшего военного командования Русской армии…

– И тут появилась эскадра адмирала Ларионова, – сказал Джон Рид. – Кстати, откуда она все-таки явилась в наш мир?

Сталин вопросительно посмотрел на меня. Я едва заметно покачал головой. Не стоит пока раскрывать наш секрет. Хотя разговоры о нашем иновременном происхождении уже вовсю ведутся среди тех же журналистов. Но одно дело – ничем не подтвержденные гипотезы, другое – слова, сказанные первым лицом государства.

– Товарищ Рид, – вежливо ответил американцу Сталин, – насчет того, что развитие революционного процесса пошло совершенно другим путем, вы абсолютно правы. Что же касается эскадры адмирала Ларионова… Пока я не могу сказать вам всю правду о ней. Обещаю лишь одно – когда настанет время для того, чтобы сказать об этом, вы будете в числе первых из журналистов, кто узнает все подробности о появлении эскадры Ларионова. Пока же, как говорят у вас в Америке – без комментариев.

Джон Рид разочарованно развел руками, но не стал настаивать и задал очередной вопрос.

– Скажите, – спросил он, – а не кажется ли вам, что закончив одну войну, вы рискуете начать новую, на этот раз с Британией?

– Вы имеете в виду нападение, которое совершила британская эскадра на наш порт Мурман на Севере России? – задал встречный вопрос Сталин. – Простите, но мы имели законное право на самозащиту и воспользовались этим правом. В конце концов, английские корабли были потоплены в наших территориальных водах, а не в устье Темзы или заливе Ферт-оф-Форт.

– Мистер Сталин, – сказал Джон Рид. – Сейчас все только и говорят о произошедшем прошлой ночью сражении у Бергена, в котором приняли участие соединенная русско-германская эскадра и британский отряд линейных крейсеров. Есть данные, что британцы в этом сражении потерпели поражение и понесли серьезные потери.

– Товарищ Рид, – ответил Сталин, – никакой соединенной русско-германской эскадры не существует. Мы всего лишь осуществляли переброску основных сил Балтийского флота в северные моря, а германские моряки предоставили нам право прохода по Кильскому каналу и сопровождали на некотором удалении наш отряд своими линейными крейсерами. Мы ни на кого не собирались нападать, подумайте сами – где Берген, а где Англия. Это британцы выслали на перехват нашей эскадры свои линейные крейсера, поставив перед ними задачу – уничтожить наш отряд или принудить его к капитуляции. Так что в наличии состояние необходимой обороны.

Что же касается подробностей данного дела, то сегодня утром я получил от адмирала Бахирева донесение о том, что они без потерь прорвались через британский заслон и следуют дальше своим курсом. Мне этой информации было достаточно. Что же касается подробностей, то они, скорее всего, имеются у Александра Васильевича Тамбовцева. Пусть он расскажет вам, а мы с товарищем Лениным с удовольствием послушаем.

Сказав это, Иосиф Виссарионович вопросительно посмотрел в мою сторону, и я понял, что пришло время и мне включаться в эту беседу. Я достал листок с донесением, полученным с «Адмирала Кузнецова».

Из этого донесения, составленного на основании анализа радиоперехвата, следовало, что на базу Скапа-Флоу сумел вернуться только избитый до состояния «год заводского ремонта» линейный крейсер «Австралия». Ну, и краткое описание самого сражения.

Первыми, в скоротечном огневом контакте с балтийскими линкорами были потоплены линейные крейсера «Лайон» и «Тайгер». Причем русские моряки заявляют, что они не обстреливали «Тайгер», следовавший вторым в колонне, хотя, конечно, единичное попадание снаряда, упавшего с сильным перелетом, было вполне возможно.

После гибели находившегося на «Лайоне» контр-адмирала Пэкинхэма командование принял на себя младший флагман эскадры линейных крейсеров, контр-адмирал Худ, который принял решение немедленно вывести британский отряд из огневого контакта с русской эскадрой и на полной скорости отойти на юг. Наши корабли при этом британцев не преследовали. Заставив противника выйти из боя и не препятствовать переходу русской эскадры на север, адмирал Бахирев счел свою задачу выполненной.

Отходящие, а точнее, бегущие куда глаза глядят британцы неожиданно в полной темноте лоб в лоб столкнулись с германскими линейными крейсерами сопровождения. Произошел скоротечный огневой контакт на дистанции порядка двадцати – двадцати пяти кабельтовых.

– Но это же очень малая дистанция, – удивился Джон Рид, который тоже был немного в теме, – для современного морского боя это почти пистолетный выстрел.

– Зато, – сказал я, – по уверению адмирала фон Хиппера, на этой дистанции в полной темноте очень хорошо были видны факелы из труб, идущих на полной скорости британских линейных крейсеров. Кроме того, это действительно дистанция пистолетного выстрела, и промахнуться с такого расстояния просто невозможно.

«Инфлексибл» и «Индомитебл», наверное, уже считавшие, что они отделались легким испугом, взорвались сразу же, после первого залпа. Два оставшихся британских корабля, тяжело поврежденных германской артиллерией, вышли из боя и попытались затеряться во мраке. При этом они не только избегли повторной встречи с эскадрой адмирала фон Хиппера, но и умудрились потерять друг друга, и возвращались в Скапа-Флоу в одиночку. Командовать соединением было некому, адмирал Худ погиб на своем флагмане «Индомитебле».

Уже утром тяжело поврежденный линейный крейсер «Нью Зейланд» при подходе к базе был атакован находившейся в засаде германской субмариной. Получив две торпеды в борт, линейный крейсер перевернулся и затонул практически со всем своим экипажем. Как я уже сказал, только линейный крейсер «Австралия» смог вернуться в свою базу. Причем в состоянии, когда его проще было бы отправить на разделочную верфь, а не попытаться восстановить.

Джон Рид, который, как и вся пишущая братия, еще не знал таких подробностей сражения у берегов Норвегии, бешено строчил в свой блокнот, подпрыгивая от нетерпения. Еще бы, ведь именно он сообщит первым о морском сражении, которое уже сравнивают с Ютландским. Потери, которые понес Ройял Нэви, были просто фантастическими.

– Товарищ Рид, – сказал Ленин, – еще раз прошу заметить, что и в этом случае флот Советской России действовал исключительно в целях самозащиты. Британцы первые напали на нашу эскадру, которая находилась в нейтральных водах и передислоцировалась в нашу военно-морскую базу на Севере России.

– Да, но после сражения с вашими кораблями в уничтожении остатков британской эскадры приняла участие и германская эскадра, – сказал Джон Рид. – Не значит ли это, что вы теперь снова участвуете в войне, только уже на стороне своего бывшего противника?

– Нет, это не так, – спокойно сказал Сталин, глядя прямо в глаза американскому журналисту, – война между Германией и Антантой еще не закончилась, и нет ничего удивительного в том, что, встретившись, две враждебные эскадры немедленно вступили в бой.

– Да, но после боя германская эскадра отправилась не на свои базы, а присоединилась к вашей эскадре на пути в Мурманск, – сказал Джон Рид. – Во всяком случае, до меня дошла именно такая информация.

– Да, это так, – сказал Сталин, – а куда им было деваться? Они получили повреждения в бою с британскими крейсерами, да и на обратном пути их поджидал весь линейный флот Британии. Они сделали единственно правильный выбор. Тем более что с Германией у нас теперь мир, и пребывание кораблей эскадры фон Хиппера можно считать обычным визитом вежливости.

Джон Рид, получивший сегодня сенсационную информацию, заторопился и свернул беседу. Скорее всего, ему не терпелось побыстрее оказаться в своей квартире и подготовить материал, который на первых полосах перепечатают все газеты мира. Это будет бомба!

Как журналист, я Рида прекрасно понимал, поэтому, завершив его беседу со Сталиным и Лениным в темпе «держи вора», проводил его к выходу.

30 (17) декабря 1917 года, полдень.

Норвежское море, 60 миль севернее Лофотенских островов.

Броненосный крейсер «Рюрик-2»

Вице-адмирал Михаил Коронатович Бахирев стоял на мостике флагманского крейсера «Рюрик-2». Несмотря на то что часы показывали без пяти минут полдень, вокруг была беспросветная глухая полярная ночь, озаряемая лишь ведьмиными всполохами северного сияния. До базы в Мурмане оставалось еще более шестисот миль, а остаток угля в топливных ямах на большинстве кораблей подходил к концу. Где-то в этом квадрате эскадра должна встретиться с зафрахтованными для нее русской разведкой норвежскими угольщиками. С целью их скорейшего обнаружения вперед, на поиски кораблей снабжения в сопровождении отряда эсминцев были высланы передовым дозором бронепалубные крейсера «Олег» и «Богатырь» и поднят в воздух вертолет с «Ярослава Мудрого».

Уголь нужен был не только русским боевым и вспомогательным кораблям. Требовался он и германским линейным крейсерам контр-адмирала Риттера фон Хиппера, в ночном встречном сражении разбившем британскую эскадру. Немцы тоже значительную часть своего маршрута прошли со скоростью, весьма отличной от экономной, и приняли участие в сражении, что значительно опустошило их угольные ямы.

С того ночного боя психологический шок еще не прошел ни у русских, ни у немцев. Немцы все никак не могли отойти от скоротечного боя во мгле, на встречнопересекающихся курсах, когда только упреждение противника в открытии огня, выучка комендоров и отличное качество немецких снарядов позволило им победить.

Русские же моряки спорили о том – как так могло случиться, что у британцев взорвался второй в колонне корабль, который вовсе никто и не думал обстреливать. Слабое бронирование британских линейных крейсеров и взрывоопасность их погребов главного калибра, заполненных зарядами картузного заряжания в холщовой упаковке, еще не стало притчей во языцех. Но как еще иначе можно было объяснить то, что слабейший германский флот при общем численном преимуществе противника уже два раза сводил генеральные сражения к ничьей, при том, что германские корабли гибли значительно реже британских.

– Михаил Коронатович, – недоумевая, спросил адмирала Бахирева командир флагманского крейсера «Рюрик-2» капитан 1-го ранга Владимир Иванович Руднев, – нежели все так просто? Нас с крейсерами, конечно, в деле у Бергена не было. И теперь терзают меня смутные сомнения – неужто владычица морей Британия на самом деле оказалась так слаба?

– Владимир Иванович, – ответил каперангу Рудневу «адмирал Коронат», – да успокойтесь вы. Строились эти британские линейные крейсера в страшной спешке, как ответ на Большую германскую судостроительную программу. А когда торопишься, то, сами понимаете, обязательно что-нибудь упустишь. Кроме того, и наши и немецкие утяжеленные бронебойные и полубронебойные снаряды появились только в одиннадцатом году, то есть уже после того, как британцы, «не желая ждать», наклепали своим «восемь на восемь». Результат, как говорится, налицо. И если британские линкоры показали себя, в общем-то, достойно, то линейные крейсера оказались чрезвычайно уязвимы.

Адмирал Бахирев вздохнул:

– Вот и мы тоже при постройке «Севастополей» наделали кучу ошибок, в том числе и по вопросу бронирования. В 1912 году, когда изменить в проекте уже ничего было нельзя, на Черном море встроили секцию бортового бронирования в списанный барбетный броненосец «Чесма» и произвели отстрел. Результат был плачевный. Наши же бронебойные снаряды наша же броня совершенно не держит. Если сама бронеплита и выдерживала удар снаряда, то ее крепеж оказался скверным, и всю секцию вминало внутрь. Все требуемые изменения в схеме бронирования были учтены в конструкции «Измаилов».

Да-с, Владимир Иванович, именно по причине слабости бронирования наши новые линкоры всю войну так и простояли у стенки в Гельсингфорсе! Не хотел государь рисковать понапрасну, тем более что численное превосходство на Балтике тоже было не в нашу пользу.

И поэтому-то нам в деле у Бергена было противопоказано сближаться с англичанами накоротке. Зато на максимальной дистанции стрельбы наши новые двенадцатидюймовые орудия Обуховского завода и новые тяжелые снаряды к ним показали себя самым наилучшим образом. Корректировка же посредством радиолучей позволила использовать все эти достоинства. Помяните мое слово, оптические дальномеры со временем отойдут в прошлое, и управление огнем будет вестись посредством радио.

– Наверное, вы правы, Михаил Коронатович, – задумчиво ответил каперанг Руднев, – но вот мы с вами этого, скорее всего, уже не увидим.

– А какие ваши годы, Владимир Иванович? – с улыбкой спросил Бахирев. – Неужто вы уже помирать собрались?

– Так ведь большевики же, – пожал плечами командир «Рюрика». – Пока мы с вами им нужны, то нас не трогают. А потом?

– А что будет потом, Владимир Иванович? – спросил Бахирев. – Моря высохнут, али злые британцы свой флот на слом пустят? Какая ни была власть в России, ей все равно нужны будут и армия и флот. Так что можно считать, что с вождем нам повезло. На месте господина Сталина мог быть менее симпатичный персонаж. После болтуна-«главноуговаривающего» Керенского меня уже ничем нельзя удивить. Вы сами сравните положение с дисциплиной на кораблях, какое оно есть сейчас, и то, что было всего три месяца назад, накануне попытки германского десанта на Эзель. Небо и земля…

– Наверное, вы правы, Михаил Коронатович, – кивнул Руднев, – но все же большевики останутся большевиками – то есть людьми не нашего круга. А, следовательно, теми, которым полностью нельзя доверять. Я согласился на ваше предложение не покидать мостик «Рюрика» и пойти с вами в поход на север только потому, что все прочие альтернативы мне пока кажутся совершенно безумными. Вот кончится война в Европе, тогда я с чистой совестью подам в отставку, чтобы, удалившись от дел, предаться писанию мемуаров где-нибудь в Швейцарии или Нидерландах, подальше от всех этих российских неустройств и смут. Помяните мое слово, Михаил Коронатович, дольше пяти лет большевики у власти не удержатся. Россия разорена войной, плохим управлением и отвратительными дорогами. Ну а мужики, населяющие ее, нищи, безграмотны и обозлены на любую власть. Проводить вместе с большевиками социальный эксперимент – это совершеннейшее безумие…

– Кхе, кхе, – раздалось позади Руднева покашливание комиссара эскадры Сладкова. – День добрый, господа офицеры. Надеюсь, что я вам не помешал?

– Да нет, что вы, господин комиссар, – с легкой саркастической усмешкой ответил адмирал Бахирев, – просто Владимир Иванович, находящийся во власти терзающих его смутных сомнений, изливал мне свою душу. А что еще делать – обещанных нам угольщиков-то до сих пор нет.

– Тогда, – точно так же саркастически усмехнулся комиссар Сладков, – можете считать, что я вам принес долгожданную благую весть. Радисты приняли сообщение с «Олега», что они с эсминцами встретили конвой угольщиков и теперь конвоируют его к нам. Это к пополнению запасов угля. Что же касается пяти лет, отведенных господином Рудневым на существование советской власти, то должен заметить, что еще совсем недавно нам уже предрекали неделю, а потом и целый месяц правления. Теперь у оппозиционных пифий самый популярный срок – от полугода до девяти месяцев. За это время наша власть, по их пророчествам, должна окончательно разложиться и дискредитировать себя. Так что вы, Владимир Иванович, еще очень щедры. Но я думаю, что и год, и пять, и десять не ослабят, а только укрепят нашу власть. Народ готов к переменам, он понял, что так, как он жил раньше, дальше жить просто невозможно.

– Я, господин комиссар, – ответил Бахирев, – по убеждениям своим монархист, а следовательно, отношусь к вопросу роли личности в истории так, что, если есть Личность с большой буквы, то будет и История. Безотносительно политических убеждений этой Личности. А если Личности нет, то будет сплошная керенщина, нескончаемая смута и анархия. Это мы уже проходили.

Пока у вас там всем заправляет господин, пардон, товарищ Сталин, чьи таланты правителя я уже успел оценить, то все у большевиков будет получаться, да и во всей России дела будут идти хорошо. Даже по трем прошедшим месяцам я уже могу судить, что худшее уже позади. Если же этого человека, весьма серьезного в своих устремлениях, опять потеснят разного рода беспринципные и безответственные болтуны, то тогда, как уже сказал Владимир Иванович, я не дам вам и пяти лет. Россию захлестнет кровавый потоп. Но это мое личное мнение, господин Сладков, и я не смею вам его навязывать.

– Аналогично, Михаил Коронатович, – соглашаясь, кивнул Сладков, – я тоже не буду навязывать вам свое представление о роли в истории революционных масс. Хотя, наверное, истина где-то посредине. Массы без лидера – это неуправляемая толпа, стадо, раздираемое противоречиями. А лидер без масс – это мечтатель, не способный что-либо изменить в жизни.

– Хорошо, сойдемся на этом, – сказал Бахирев, – а теперь скажите, не поступало ли к вам со стороны советского правительства каких-либо новых указаний в отношении наших действий в архипелаге Грумант?

– Нет, господин адмирал, – пожал плечами Сладков, – все инструкции, данные нам в начале похода, остаются в силе.

– Очень хорошо, – сказал Бахирев, – тогда я прямо сейчас, в вашем присутствии дам, капитану первого ранга Рудневу соответствующие указания. Я, Владимир Иванович, сразу после завершения бункеровки углем перейду на «Севастополь», который вместе со всей эскадрой направится в Мурман. Вы же, взяв, кроме «Рюрика» под свою команду «Андрея Первозванного» и «Республику», а также «Олег» для посылок, пойдете прямо на север, для того чтобы утвердить русский суверенитет над архипелагом Грумант. Если этого не сделаем мы, то в самое ближайшее время это сделают норвеги. И архипелаг с его угольными копями, а также с богатейшими рыбными запасами в окружающих его водах будут навсегда потеряны для России. Справитесь, господин капитан первого ранга? Или нам с господином комиссаром подыскать другие кандидатуры?

31 (18) декабря 1917 года.

Бывшее Великое княжество Финляндское.

Гельсингфорс, Александровский театр.

Уполномоченный Совнаркома генерал-лейтенант

и барон Густав Карлович Маннергейм

Неделю с небольшим назад, когда в Борго был зверски убит великий князь Кирилл Владимирович со всей семьей, на территории Финляндии было введено осадное положение. Скажу прямо – я не ожидал, что большевики, при всей их жесткости и решительности, сумеют так быстро прекратить кровопролитие. Но я ошибался. На этот раз, похоже, убийство в Борго возмутило всех.

Полная информация об этом жутком преступлении была опубликована во всех местных газетах. Приехавшая из Петрограда журналистка мадемуазель Ирина Андреева подробно расписала то, что произошло в доме великого князя, снабдила свой материал рассказом нескольких пойманных в тот же день убийц и дополнила все это выразительными фотография – теми, которые можно было напечатать, не повергая в шок читателей.

Результат газетной публикации был ошеломляющий. Душегубам никто уже не сочувствовал. Националисты почувствовали это, когда красногвардейцы и отряды матросов из Гельсингфорса начали, как говорят мои новые знакомые с эскадры адмирала Ларионова, «зачищать» Гельсингфорс и другие города бывшего Великого княжества Финляндского. Перед убийцами захлопнулись все двери, им отказывали в приюте и помощи.

Только самые оголтелые из финских националистов продолжили свои кровавые подвиги. Но с ними красногвардейцы и военные патрули не церемонились. Бандитов, пойманных на месте преступления, они расстреливали прямо на месте без суда и следствия. Остальные имели шанс сохранить жизнь, если они при аресте не оказали сопротивления. Несколько дней подобного террора – и волна кровопролития резко пошла на убыль.

К тому времени к борьбе с погромщиками приступили и прибывшие из Петербурга люди из ведомства господина Дзержинского. Они с помощью своих агентов из числа местных финнов установили фамилии и имена главарей националистов, а также места их жительства, и начали их арестовывать одного за другим. На границе большевики тоже навели порядок. Теперь она будет проходить не как раньше – за Сестрорецком, а там, где ей и положено быть – по границе со Швецией. Конечно, контрабандистов и тех из местных, кто годами занимался противозаконной торговлей, это вряд ли остановило. Но, с учетом строгих наказаний за такие вот «шалости», я могу смело предположить, что контрабандистов изрядно поубавится.

Осуществлял пограничный контроль вновь созданный Корпус пограничной стражи, который возглавил знакомый мне полковник Лесков. Он и раньше служил в этих краях и хорошо знал, что и как можно и нужно сделать, чтобы надежно перекрыть пути перемещения через границу подозрительным личностям и контрабандным товарам. Пограничные стражники уже задержали несколько горячих голов из числа шведской молодежи, которые на свой страх и риск решили отправиться в Финляндию, чтобы «помочь своим братьям, стонущим под игом жестоких угнетателей».

Я побеседовал с этими молодыми обалдуями после того, как люди Дзержинского, проведя предварительный допрос задержанных и убедившись, что никто из них не замешан в преступлениях, передали их в распоряжение гражданских властей.

– Молодые люди, – сказал я им, – я могу понять всю чистоту помыслов, которые толкнули вас на этот опрометчивый поступок. Но он, скорее, глуп, чем благороден. Живущие здесь финны, шведы и русские сами разберутся между собой. А тех, кто хладнокровно убивает младенцев и режет глотки женщинам…

Тут я замолчал, вспомнив фотографии, которые были сделаны в доме несчастного великого князя Кирилла. Я побывал на двух войнах, повидал в своей жизни всякое, но даже мое закаленное сердце старого солдата дрогнуло, когда я увидел трупы великого князя и членов его семьи.

– Скажите спасибо, killar (парни), – продолжил я, поглядывая на изрядно приунывших молодых балбесов, – что вы еще не успели совершить никакого преступления, чтобы вас можно было привлечь к ответственности за что-либо, не считая незаконного перехода границы. Будь я на месте ваших родителей, я бы просто отвел бы вас на конюшню и всыпал бы хорошенькую порцию вожжей.

Я приказал отвести задержанных снова на границу и дать им там хорошего пинка, чтобы они без задержки мчались галопом до самого Стокгольма, предупредив их, что в следующий раз с ними нянчиться уже никто не будет, и родители их если и увидят когда, то это будет нескоро.

Назначенный партией большевиков представитель ЦК Эйно Рахья начал было при этом недовольно ворчать, что, дескать, зря мы церемонимся с этими юнцами, которые, не задержи их стражники на границе, сейчас бы занялись убийствами и погромами. Но адмирал Ларионов, присутствовавший при нашей беседе, остановил «неистового якобинца» Рахья.

– Товарищ Рахья, – сказал он, – а вы знаете, что Густав Карлович прав на все сто процентов. Эти молодые шалопаи никого еще не убили и не ограбили. Они просто наслушались краснобаев из числа представителей антироссийски и антибольшевистски настроенной интеллигенции, которая сочиняет в своих уютных квартирках страшилки о русских и большевиках. Но бороться с нами они не рвутся, а вместо этого агитируют горячих доверчивых юнцов, которые думают, что так оно и есть на самом деле.

– И еще. Как я понял, Густав Карлович, – тут адмирал посмотрел на меня, – эти парни выходцы из уважаемых в шведском обществе семей? Если это так, то они расскажут своим родителям о том, как мы обошлись с ними, и это не останется без ответа.

Виктор Сергеевич, как всегда, оказался прав. Через несколько дней один мой хороший знакомый, представитель старинного шведского рода, живущий в Або, передал мне предложение еще нескольких уважаемых людей из числа шведской элиты бывшего Великого княжества Финляндского, а также крупных промышленников, встретиться со мной, чтобы поговорить о дальнейшей судьбе Финляндии.

Я назначил свою встречу с ними в Александровском театре. И место это я выбрал не случайно. Театр был построен в 1879 году по инициативе генерал-губернатора Финляндии Николая Владимировича Адлерберга, который предложил император Александру II построить в Гельсингфорсе театр для русских. Театр получил название Александровского русского казенного театра и был назван в честь императора Александра Николаевича, который покрыл значительную сумму расходов из своей казны.

И вот лучшие люди бывшего Великого княжества Финляндского сидят передо мной в зале Александровского театра. Многих из них я знаю лично, со многими до недавнего времени мы были дружны. Моя служба большевикам во многом испортила эти добрые отношения, но я надеюсь, что все здесь присутствующие – это деловые и разумные люди. Они поймут мои аргументы. Одуревших от своих беспочвенных идей о «Великом Суоми» пылких интеллигентов тут нет.

– Господа, – начал я свое выступление перед сидящими в зале людьми, – все вы слышали о злодейском убийстве в Борго великого князя Кирилла Владимировича и его семьи. Эти подонки не пожалели даже невинного младенца. Полагаю, что все вы до глубины души возмущены этим преступлением. Необходимо было любой ценой остановить тех, кто в ослеплении своем готов резать и убивать всех подряд. Господа большевики, которые взяли власть в Петрограде, сумели выполнить эту задачу и остановить кровопролитие. Господа, я имел возможность откровенно беседовать с главными лидерами большевиков. Скажу вам – это люди решительные и жесткие, которые шутить не будут. В то же они умные и прагматичные политики. Сопротивляться им – бесполезное занятие, и нам надо как-то находить с ними общий язык.

– Господин барон, – выкрикнул из зала сын одного из сенаторов, – вы предлагаете нам вступать в большевистскую партию?

– Не думаю, что вас в нее примут, – ответил я под громкий смех присутствующих. – Лучше было бы вам организовать свою партию, которая смогла бы защищать интересы шведов, живущих в Финляндии. В конце марта состоятся выборы в новый Сейм, или Верховный совет, как они его называют, и такая партия могла бы в них поучаствовать. Да, кстати, этот вопрос не так давно уже обсуждался в Стокгольме на встрече представителя советского правительства с премьер-министром Швеции и кронпринцем. И это инициатива эмиссара новой русской власти была положительно воспринята. Швеции на ее границах нужен мир, мир и только мир.

Смешки и шепот в зале при этих словах полностью замолкли. Присутствующие, что называется, навострили уши. Ведь если Швеция откажет в поддержке финским националистам, то на кого еще остается рассчитывать? Германия разоружила и интернировала финский егерский батальон, сформированный и обученный германскими офицерами. Англия и Франция? Им хватает своих забот. На Западный фронт сейчас непрерывным потоком идут эшелоны с германскими и австрийскими частями, оставившими свои позиции на Восточном фронте. Не сегодня-завтра начнется наступление, целью которого, все уже понимали, станет Париж. Война может закончиться совсем не так, как планировали в Лондоне, Париже и Вашингтоне.

Я заметил смену настроения в зале и продолжил свою речь.

– Господа, теперь вы понимаете, что мы просто обречены быть в составе Российского государства. Надо найти в нем достойное место. Финляндии выгоднее быть вместе с Россией, чем жить самостоятельно. Так уж заведено в этом жестоком мире, что маленькие страны не могут быть полностью самостоятельными. Рано или поздно они должны будут прибиться к какой-нибудь великой державе. А та, в свою очередь, будет использовать территорию государства-сателлита в качестве плацдарма против другой великой державы. Россия не допустит существования под своим боком очага потенциальной агрессии. Она тем или иным способом сумеет подчинить нас, будь мы хоть трижды самостоятельны на словах. Поэтому я предлагаю все тщательно взвесить и принять единственно правильное решение…

После моих последних слов в зале наступила длительная пауза. Потом самый уважаемый из присутствующих, представитель судостроительной фирмы «Крейтон и Ко» в Або, осторожно поинтересовался:

– Господин барон, а на что мы можем рассчитывать, если Финляндия останется в составе Советской России?

Часть четвертая

Новогодние чудеса

1 января 1918 года.

Петроград, Таврический дворец.

Тамбовцев Александр Васильевич

Сегодня Россия совершила путешествие во времени. Нет, никаких машин в стиле Герберта Уэллса не было. Просто был подписан Декрет о переходе с юлианского к григорианскому календарю. И из 19 декабря 1917 года мы прямиком оказались в 1 января уже 1918 года. То есть совершили скачок в будущее сразу через тринадцать дней – ровно настолько, насколько юлианский календарь отличается от григорианского.

Скажу прямо – решение о реформе летоисчисления назревал давно. Имея дела с жителями европейских стран, которые к тому времени практически все перешли на григорианский календарь, подданные Российской империи испытывали большие неудобства. Им все время приходилось держать в уме разницу между двумя календарями и писать даты и по юлианскому и по григорианскому календарям. Поэтому, не дожидаясь официального перехода на общепринятый европейский стиль, в России стали использовать григорианский календарь, так сказать, в явочном порядке.

Новый стиль наряду со старым начали применять дипломаты в своей повседневной работе с коллегами из других государств, а также коммерсанты для ведения дел с зарубежными контрагентами и ученые в научной переписке.

Следом за ними на григорианский календарь перешли моряки военного и торгового флотов, а также астрономы и метеорологические службы. В самой же России счет времени, как и прежде, шел по юлианскому календарю.

Подобная двойственность была связана с большими неудобствами. Потому требовалось устранение этих неудобств и введение единого, общероссийского летоисчисления.

Нельзя сказать, что в Российской империи не пытались поднять вопрос о проведении реформы календаря. Еще в 1830 году Петербургская Академия наук выступила с предложением о введении в России нового стиля. Но бывший тогда министром народного просвещения князь Карл Андреевич Ливен крайне отрицательно отнесся к подобной инициативе. В своем докладе императору Николаю I он отозвался о предлагаемой реформе календаря как о деле «несвоевременном, недолжном, могущем произвести нежелательные волнения и смущения умов». По словам министра, «вследствие невежества народных масс выгоды от перемены календаря весьма маловажны, почти ничтожны, а неудобства и затруднения неизбежны и велики». И вопрос на долгое время был снят с повестки дня.

Следующая попытка ввести в России григорианский календарь была предпринята в 1899 году. Инициатором ее стало Русское астрономическое общество. Его поддержала, хотя и с оговорками, Императорская Академия наук. Была создана календарная комиссия. Но нашелся новый «князь Ливен», который торпедировал это предложение. Из Святейшего Синода Русской Православной церкви пришла бумага за подписью печально известного в истории Государства Российского обер-прокурора Константина Петровича Победоносцева: «Считать введение неблаговременным». На этом идея перехода на новое летоисчисление опять была благополучно похоронена. И только большевики своим Декретом от 26 января (8 февраля) 1918 года завершили эту несколько затянувшуюся историю.

Все перипетии с переходом на новое летоисчисление я в свое время изложил Сталину. Он внимательно выслушал меня, а потом спросил.

– Александр Васильевич, я понимаю, что вопрос сей уже назрел, и нам придется рано или поздно поменять юлианский календарь на григорианский. Но ведь церковь на это не пойдет. Если вы помните, я в молодости закончил в Гори духовное училище. И мне ли не знать, насколько с юлианским календарем связаны все церковные праздники. Конечно, роль и влияние церкви на умы верующих, после революции и всего этого бардака, который устроили в России господа из Временного правительства, значительно уменьшились. Но все же нам не очень хочется ссориться с такой влиятельной пока структурой общества, как церковь. Как вы полагаете, не вызовет ли введение нового календаря протест церковных иерархов? – И Сталин вопросительно посмотрел на меня.

– Иосиф Виссарионович, – ответил я, – а пусть церковь продолжает жить по юлианскому календарю. В конце концов, ведь скоро будет принят Декрет об отделении церкви от государства. Святейший Синод, учрежденный еще Петром Первым, в качестве своего рода «Министерства Церкви», будет упразднен, и высшим церковным иерархам будет предложено созвать Поместный Собор и выбрать на нем Патриарха. Но к этой теме мы вернемся позднее, а пока я хочу показать вам, как был решен с этим вопрос в нашем времени.

И я достал из своей папки для доклада небольшой церковный календарик на 2012 год, который я взял напрокат у одного нашего морпеха.

Сталин взял в руки листок формата А4 с изображением покровителя всех российских моряков святителя Николая Чудотворца. На этом календаре даты церковных праздников были отмечены как по старому, так и по новому стилю. Конечно, с непривычки все это выглядело немного странно, но в нашем времени верующие давно уже приспособились к этой разнице в календарях и особых затруднений не испытывали.

– Ну что ж, – сказал Сталин, возвращая мне календарик, – думаю, что с этим вопросом все ясно, и новый год у нас начнется уже по новому стилю.

– А теперь, – продолжил Сталин, – давайте вернемся к вопросу о переходе на новую орфографию. Как я понимаю, этот вопрос тоже назрел уже давно.

Я кивнул. Действительно, разговоры о реформе русской орфографии велись задолго до прихода к власти большевиков. Надо сказать, что реформа эта была предложена еще Орфографической комиссией Императорской Академии наук и разработана самыми крупными учеными того времени. В состав этой комиссии входили такие известные лингвисты, как Шахматов, Фортунатов, Бодуэн де Куртенэ. Они исходили, прежде всего, из задач упрощения русской орфографии. И это было очень важно для страны с почти поголовно неграмотным населением.

В своей главной части реформа сводилась к устранению некоторых букв, которые либо не выражали особых звуков, таких как, например, буква «ъ» на конце слов, либо обозначали такие звуки, которые уже обозначались другими буквами. Стало быть, реформа по существу сводилась к устранению этих букв, к графическим изменениям в языке. Впрочем, были и отдельные предложения чисто орфографические, но они носили частный характер.

По поводу этих предложений в Орфографической комиссии Академии наук шли дискуссии вплоть до Февральской революции. Летом 1917 года Министерство просвещения Временного правительства разослало на места инструкцию о постепенном переходе на новую орфографию. На ту самую, которая была предложена Орфографической комиссией. Речь в инструкции шла о постепенном переходе. Но после Октябрьской революции большевики решили не тянуть резину и декретировали немедленный переход к новой орфографии.

Новая орфография была введена двумя декретами. Первый подписал нарком просвещения Луначарский, и он был опубликован 23 декабря 1917 года (5 января 1918 года). За ним последовал второй декрет от 10 октября 1918 года. Уже в октябре 1918 года на новую орфографию перешли официальные органы большевиков – газеты «Известия» и «Правда». В нашей истории Декрет о новой орфографии будет подписан вместе с декретом о новом григорианском календаре. Как это говорилось у нас: «Шок – это по-нашему!»

Я произнес этот известный в далеком будущем рекламный слоган, и Сталин заулыбался.

– Товарищ Тамбовцев, – сказал он, – насколько я помню, в вашей истории многие еще долго продолжали писать по правилам старой орфографии. Некоторые – по привычке, а некоторые таким образом высказывая свой протест, как это у вас говорят – «беспределу большевиков».

– Товарищ Сталин, – ответил я, – чтобы подобных «протестантов» было как можно меньше, стоит вслед за опубликованием декрета провести в газетах широкую разъяснительную кампанию, в ходе которой известные и авторитетные ученые-лингвисты доступно и доходчиво рассказали бы всем, ради чего произошла реформа орфографии и какую пользу для тех, кто решит овладеть грамотой, она принесет.

– Это хорошая мысль, Александр Васильевич, – сказал Сталин и что-то черкнул карандашом в своем рабочем блокноте. – А то ведь как у нас часто случается. Некоторые наши товарищи, исходя из самых лучших побуждений, стараются все сделать побыстрее. А ведь у русских есть хорошая пословица: «Поспешишь – людей насмешишь». И полбеды, если люди будут просто смеяться над таким вот советским чиновником-торопыгой. Хуже будет, если этот нетерпеливый большевик будет силой вводить абсолютно правильные решения в массы, которые к ним еще не готовы. Ошибка в подобном случае будет равнозначна преступлению.

– Именно так, – сказал я, – поэтому, Иосиф Виссарионович, я попрошу, чтобы уважаемая товарищ Андреева, естественно, под моим и вашим чутким руководством, продумала план пропагандистской кампании по внедрению в жизнь всех этих декретов.

– Хорошо, – улыбнувшись, сказал Сталин, – и, если вы не против, то сегодня вечером я попрошу вас, Александр Васильевич, быть у нас в гостях на Суворовском. Все же новый год наступил по новому календарю. Посидим, поговорим о том о сем, заодно и о делах потолкуем.

Я согласно кивнул, прикинув, что беседа, как всегда, затянется далеко за полночь, и моя мечта выспаться как следует так и останется мечтою…

2 января 1918 года.

Петроград, Таврический дворец,

кабинет председателя Совнаркома

Присутствуют:

председатель Совнаркома Иосиф Сталин,

начальник морской академии генерал флота Алексей Николаевич Крылов,

директор Путиловского завода подполковник Иван Иванович Б

контр-адмирал Виктор Сергеевич Ларионов

– Товарищи, – сказал Сталин, раскуривая папиросу, – результаты морского сражения в районе Бергена требуют от нас заново оценить проекты находящихся сейчас в постройке кораблей типа «Измаил» и «Светлана» и в ходе достройки попытаться исправить в них то, что еще можно исправить.

– Так, значит, «Измаилы» и «Светланы» все-таки решено достраивать? – спросил Иван Иванович Бобров. – Очень даже ободряющее известие.

– Да, именно так, – кивнул Сталин. – Вчера после долгих споров ЦК нашей партии приняло окончательное решение о достройке всех заложенных кораблей. Это стало возможно в связи с тем, что гражданской войны у нас не предвидится. То, что мы сейчас имеем, это обычный сепаратизм национальных элит на окраинах, не желающих отдать народу власть и свои привилегии. Сам по себе этот процесс менее опасен, чем то, что могло случиться, если бы значительная часть народа не приняла бы наш приход к власти. Мы своевременно избавились от экстремистской фракции в нашей партии, желающей разрушений ради разрушений.

Теперь угроза существованию советской власти связана не столько с этими ослабленными и разобщенными сепаратистскими движениями, сколько с возможностью прямого вооруженного вмешательства в конфликт держав Антанты. В европейской части России на сухопутном фронте между нами и вооруженными силами Антанты лежат территории центральных держав, и до завершения Мировой войны агрессия на сухопутном фронте вряд ли возможна. Прекращение боевых действий на суше позволяет нам сокращать и переформировывать армию, одновременно направляя ресурсы на более важные направления.

Совершенно по-другому обстоят дела на приморских флангах. Балтийское море для англичан закрыто, но мы уже отразили одно их нападение на Мурманск. Из того же разряда попытка принудить к капитуляции или уничтожить перебрасываемую на север эскадру Балтфлота. Как я уже говорил, во время ночного боя в районе Бергена авантюра британцев потерпела полное фиаско. Но есть мнение, что эта попытка поставить нас на место далеко не последняя, так же, как и идущая сейчас война, далеко не последняя война в Европе. Европейские и американские капиталисты так просто не успокоятся. Или мы их, или они нас – третьего не дано. И военно-морской флот в этом споре должен будет сыграть самую важную роль. Мы готовы выделить средства, необходимые для достройки всех заложенных ранее кораблей, но мы желаем получить новейшие боевые единицы.

Закончив краткую вступительную речь, Сталин обнаружил, что его папироса погасла, и снова потянулся за спичками.

– Товарищ Ларионов, – сказал он, сделав затяжку, – я прошу вас изложить ваше видение ситуации по поводу достройки уже заложенных кораблей.

– Поскольку в Николаеве, – сказал адмирал Ларионов, – уже установлена советская власть, то необходимо как можно скорее без всяких изменений в проекте достроить четвертый линкор типа «Императрица Мария», уже готовый более чем на две трети. В любой момент союзники по Антанте смогут решиться провести вторую Дарданелльскую операцию и попытаться прорваться в Черное море. При этом необходимо позаботиться дать кораблю приличное имя, ибо «Демократия» подходит линкору, как корове седло.

– Видите ли, товарищ Ларионов, – сказал Сталин, – в отличие от Германии и того, что осталось от Австро-Венгрии, вопрос с Турцией не так однозначен. Впрочем, это тема отдельного разговора. В любом случае, я с вами полностью согласен в том, что Черноморский флот нуждается в качественном усилении. А усилить его сейчас можно только кораблями, достраиваемыми в Николаеве. И мы в Совнаркоме примем к этому все необходимые меры.

– Хорошо, – кивнул адмирал Ларионов, – тогда перейдем к следующему вопросу. Линейные крейсера типа «Измаил», если они, конечно, будут достроены, станут самыми мощными кораблями в своем классе, не исключая и строящиеся германские линейные крейсера типа «Макензен», которых они вдвое превосходят по весу бортового залпа, не уступая ни в дальнобойности, ни в скорострельности. Недостатков у проекта три. Во-первых, линейные крейсера типа «Измаил» обладают недостаточно мощным горизонтальным бронированием, во-вторых, отсутствует возможность установки радара, без чего ни о какой стрельбе на полную дальность в 125 кабельтовых не может быть и речи. Прицельная дальность в данном варианте ограничена максимальной дистанцией в 80–90 кабельтовых. Сражение при Бергене хорошо показало, как важно иметь возможность накрыть противника на максимальной дальности, когда он тебя еще не видит.

– Согласен, – сказал Сталин, делая пометку в своем блокноте, – насколько мне известно, разработка первых образцов радаров уже начата в радиотехнической лаборатории при Военно-морской академии, которой руководит присутствующий здесь товарищ Крылов. Необходимо предусмотреть возможность модернизации каждого нашего военного корабля с установкой на него как минимум одного такого радара. Конечно, за исключением безнадежно устаревших единиц, в ближайшее время предназначенных на слом.

Обведя всех присутствующих внимательным взглядом, председатель Совнаркома кивнул и добавил:

– Продолжайте, товарищ Ларионов, мы вас внимательно слушаем.

– Кроме установки радара, – сказал командующий Особой эскадрой, – увеличение боевых возможностей артиллерии «Измаилов» можно добиться, доведя угол возвышения его орудий до 40–50 градусов. Это даст нам увеличение дальности стрельбы почти в полтора раза.

– Мы это обязательно учтем, – сказал подполковник корпуса корабельных инженеров Бобров, – и не только для «Измаилов», но и для наших линкоров черноморской и балтийской серии. Кстати, упомянутый вами недостроенный линкор, стоящий сейчас в Николаеве, должен стать самым мощным и современным кораблем из всего семейства, и было бы очень обидно, если бы его решили не достраивать, а пустили бы на металл.

– Согласен, – сказал Ларионов, – только учтите, что последним и, может быть, самым опасным недостатком всех без исключения новых кораблей является слабость их зенитного вооружения. Роль авиации в войне на море возрастает не по дням, а по часам, и если мы хотим, чтобы эти корабли прослужили тридцать-сорок лет, то надо качественно усилить зенитную артиллерию. Ведь согласитесь – три 63-миллиметровые зенитные пушки – это просто курам на смех.

– И что же вы предлагаете? – заинтересованно спросил Бобров.

Адмирал Ларионов ответил почти не задумываясь – видимо, он давно думал о решении этого вопроса:

– Необходимо как можно скорее разработать в башенном и щитовом варианте универсальный зенитно-противоминный вариант морского орудия калибром 130/55 от 1913 года. В самом ближайшем будущем основной угрозой для боевых кораблей станет не миноносец, а подводная лодка или самолет. Второе даже опаснее. Поэтому, не меняя общего количества орудий вспомогательной артиллерии, следует заменить казематные противоминные орудия на щитовые или башенные универсальные. Более того, надо предусмотреть в интересах противовоздушной обороны стрельбу из орудий главного калибра снарядами с дистанционными взрывателями, а попросту шрапнелью. Не исключены случаи, когда наши корабли могут быть атакованы плотными формациями в пятьдесят или сто вражеских аэропланов одновременно. Обычными средствами в таком варианте не отбиться, и нужны меры экстраординарного порядка.

– А оправдает ли себя стрельба главным калибром по мухам, то есть аэропланам? – скептически поинтересовался Бобров. – Пока что в мире не было ни одного корабля, потопленного ударом с воздуха.

– Несомненно оправдает, – сказал Ларионов. – Корабль дороже потраченных на его оборону снарядов. А что касается угрозы со стороны авиации… Поверьте мне, я знаю, что говорю.

– Да, товарищи, – заметил Сталин, – товарищ Ларионов прав. Линейные крейсера типа «Измаил» – это очень дорогие корабли, и необходимо, чтобы при нескольких последовательных модернизациях они как можно дольше сохраняли свою боевую ценность – желательно до 50–60-х годов этого века. Поэтому я попрошу отнестись с максимальным вниманием ко всем его критическим замечаниям. Особо беспокоят нас легкие крейсера типа «Светлана», которые, по имеющимся у нас сведениям, не сбалансированы в артиллерии и имеют недостаточную для своего класса огневую мощь.

– Товарищ Сталин, – сказал Ларионов, – я разделяю ваши сомнения в достаточности огневой мощи легких крейсеров типа «Светлана». В связи с ростом общего водоизмещения боевых кораблей, калибр 130 миллиметров становится главным калибром эсминцев, а не крейсеров. Для качественного усиления огневой мощи предлагаю воспользоваться имеющимися на складах и освоенными в производстве восьмидюймовыми морскими орудиями с длиной ствола в пятьдесят калибров, взяв за основу башенную компоновку японских «асамоидов» времен Русско-японской войны. Два на два. Оставшиеся восемь орудий калибра 130 миллиметров надо расположить побортно в универсальных щитовых установках. А вот торпедные аппараты и якорные мины заграждения с крейсеров лучше поскорее убрать. Ни один вражеский корабль, находящийся хотя бы в состоянии минимальной боеспособности, не подпустит их к себе на дистанцию торпедного залпа. Для минных постановок же есть специализированные корабли.

Адмирал Ларионов посмотрел на председателя Совнаркома:

– Товарищ Сталин, в связи со всем мною сказанным, считаю, что необходимо срочно заказать Обуховскому заводу проект щитовой установки калибра 130 миллиметров с углом возвышения орудия примерно в 55–60 градусов, что позволит использовать эти орудия в качестве универсальных.

– Все ясно, товарищ Ларионов, – сказал Сталин, – необходимо поручить товарищам внести в проекты все требуемые изменения и разработать недостающее оборудование. На этом всё. До свидания… Товарищ Ларионов, останьтесь, я хочу переговорить с вами о вопросе, не касающемся кораблестроения…

Когда конструктора вышли, Сталин встал со своего места и прошелся по кабинету, разминая затекшие ноги.

– Товарищ Ларионов, – сказал он, – я попросил вас задержаться для того, чтобы обсудить турецкий вопрос, который вот уже четыреста лет никак не может решить Россия. Турция на грани распада. И оттого, как сложится ее дальнейшая судьба, во многом будет зависеть безопасность наших южных рубежей. Ни в коем случае нам бы не хотелось принять неправильное, скоропалительное решение, способное создать нам потом множество серьезных проблем. Линия поведения должна быть четко проработана, как говорят, с точностью до миллиметра. Давайте подумаем над этим вместе.

3 января 1918 года, утро. Мурманск.

Штаб флотилии Ледовитого океана и Мурманского оборонительного района

Часы показывали почти четверть двенадцатого утра, но за окнами бревенчатого домика, в котором помещался штаб, царила морозная ночная мгла, лишь кое-где прорезываемая тусклыми огоньками. Полярная ночь, что с нее возьмешь. Под вой полярного ветра, несмотря ни на что, в советском Мурмане начинался еще один трудовой день.

– Товарищи, давайте приступим к обсуждению наших текущих дел. – Вячеслав Молотов, председательствующий на большом совете флотилии Ледовитого океана и Мурманского особого района, обвел собравшихся внимательным взглядом. Никто из присутствующих в штабе морских офицеров не поморщился, услышав слово «товарищи». Они уже привыкли. Тем более что и большевики, изрядно подчистившие свои ряды, выглядели куда более прилично, чем три месяца назад.

– Хорошо, Вячеслав Михайлович, – сказал начальник железнодорожной дистанции Мурманск-Кандалакша инженер Небольсин, открывая свою папку. – Грузы первой очереди почти все уже отправлены, остался только мелинит, который вы попросили придержать для наших взрывных работ. Взамен мы получаем строевой лес, брус и доску из Петрозаводска, цемент из Петрограда. Готовимся строиться.

– Вы там с этим мелинитом смотрите поосторожнее, – проворчал контр-адмирал Иванов, – эта штука та еще дрянь.

– Не стоит беспокоиться, – ответил инженер Небольсин, – мы в курсе. Мелинит мы храним раздельно, мелкими партиями. Я слышал, что даже то, что мы успели отправить в Россию, теперь к нам обратно завозить будут?

– В связи с завершением боевых действий на сухопутном фронте принято решение прекратить снаряжать боеприпасы эрзацами тротила, – вступил в разговор начальник флотской контрразведки капитан 1-го ранга Петров, – и большая часть этой, как вы сказали, Модест Иванович, дряни попадет именно к нам. А еще нам обещали прислать саперов. У вас на железной дороге взрывных работ пруд пруди. А нам еще и базу флота с городом строить, так что готовьтесь, Аркадий Константинович.

– Да уж, вы правы, – вздохнул начальник дистанции и неожиданно добавил, глядя на Молотова: – Вячеслав Михайлович, топлива-то осталось ровно на месяц. А потом всё. Перестали к нам завозить уголек-то…

– Товарищ Небольсин, – строго сказал Молотов, – через два дня вместе с эскадрой с Балтики в Мурманск придут угольщики. Там будет уголь и для вас, железнодорожников. Решено, что уголь мы будем получать с Груманта. Ведь вы сами знаете, что на полутора сотнях вагонов в сутки особо не разгуляешься. А нам сюда еще, помимо леса и цемента, еще и портовое оборудование завозить надо…

– С Груманта? – удивился Небольсин. – А как же…

– Советское правительство, – сказал Молотов, – приняло решение объявить свой суверенитет над исконно российскими северными территориями, в число которых входит и архипелаг Грумант. Примерно как раз сейчас наши военные моряки выдворяют оттуда самовольно окопавшуюся на островах норвежскую администрацию.

Присутствующие офицеры бывшего русского императорского флота опешили. Командир отряда миноносцев князь Вяземский посмотрел на командующего флотилией контр-адмирала Модеста Васильевича Иванова, потом на командира «Североморска», капитана 1-го ранга Перова и на командира «Адмирала Ушакова», капитана 1-го ранга, тоже Иванова, но Михаила Владимировича.

– А это все ваше дурное влияние, – проворчал он с ехидной улыбкой на лице. – И что теперь нам скажет старушка Европа?

Вместо одного из офицеров-попаданцев ответил сам красный губернатор:

– Германии, с которой мы поддерживаем отношения, товарищ Вяземский, сей наш шаг абсолютно безразличен. А вот мнение остальной Европы, которая есть большей частью Антанта, безразлично уже нам. С приходом на север нашей Балтийской эскадры и разгромом соединения британских линейных крейсеров у наших противников нет достаточных сил для того, чтобы одновременно попытаться наказать нас и держать связанными германские линкоры адмирала Шеера.

– По данным нашей разведки, – поглаживая рукоять трости, заметил капитан 1-го ранга Петров, – американцы, собираясь выходить из войны, уже отозвали свои линкоры в Норфолк. Положение Антанты на море сейчас хуже губернаторского.

Контр-адмирал Иванов переглянулся с Молотовым, увидел чуть заметный кивок и неожиданно сказал:

– Исходя из всего сказанного, крейсеру «Аскольд» и миноносцам мурманского отряда следует принять на борт прибывший недавно из Питера батальон Красной гвардии и представителей пограничной стражи, после чего произвести высадку десанта в Печенге, Киркенесе и на полуострове Рыбачьем с целью одностороннего установления государственной границы с Норвегией. В первую очередь это необходимо для обеспечения безопасности нашей мурманской базы. Это приказ, не подлежащий обсуждению. Решение об установлении границы принято не мной и не Вячеславом Михайловичем, а на самом верху.

– «Аскольд» к выходу готов, – сказал капитан 1-го ранга Галлер, – больше восемнадцати узлов, правда, дать не сможем, машинам как-никак почти пятнадцать лет.

– Больше пока и не надо, – ответил контр-адмирал Иванов, – в лихие атаки вам больше не ходить. После прихода сюда балтийцев будете флагманом пограничного отряда. А там, бог даст, наладим в Мурманске судоремонтную базу и поставим вашего старика на капремонт и реконструкцию. Есть один проект.

– Гм, – сказал Молотов, – что касается судоремонта. Сейчас по всей России ищут портовое оборудование, второпях эвакуированное из Риги в шестнадцатом году. Все найденное будут отправлять к нам. Кроме того, принято решение – перевезти сюда целиком из Риги Мюльграбенскую верфь. Будем тянуть к вам в Александровск железную дорогу. Так что, готовьтесь, товарищи офицеры, дел невпроворот…

Опять вздохнул и зачеркал карандашом в блокноте инженер Небольсин. Кому оборудование, а ему отдельная головная боль – массивные, негабаритные грузы, которые надо еще доставить до места и разгрузить.

Тем временем контр-адмирал Иванов посмотрел на командира спасательного судна «Алтай»:

– Товарищ Горелов, доложите, как на сегодняшний день обстоят дела с затопленными британскими кораблями?

Капитан-лейтенант Горелов открыл свою папку и вздохнул:

– Броненосный крейсер «Ланкастер». Девять с половиной тысяч тонн. Проведен первичный осмотр. Лежит на правом борту вне фарватера на глубине примерно двадцать метров в отлив. Корпус разорван на две части почти точно по мидель-шпангоуту и дополнительно сильно фрагментирован. Подъем, в связи с сильными разрушениями и отсутствием помех для навигации, в настоящий момент не представляется целесообразным…

– Алексей Викентьевич, – спросил контр-адмирал Иванов, – можно ли поднять с него хотя бы шестидюймовые орудия для усиления береговой обороны.

– Поднять, конечно, можем, Модест Васильевич, – пожал плечами капитан-лейтенант Горелов. – Но есть ли смысл? Стволы до предела изношены, механизмы тоже. Сами орудия давно устарели. Металлолом. Сами можете убедиться, осмотрев его систершип «Бервик». Стрелять из них еще, конечно, можно, только совсем недолго. Учтите, что посылало к нам британское Адмиралтейство корабли по принципу «Возьми боже, что нам негоже, все равно не жалко».

– Понятно, – сказал Иванов, – «Ланкастера» отложим, тем более что он нам и не мешает. Что у нас с «Дредноутом»?

– Линейный корабль «Дредноут», – ответил Горелов. – Двадцать тысяч тонн. Проведен первичный и частичный детальный осмотр. Лежит вверх днищем прямо на фарватере на глубине более ста метров в отлив, в связи с чем не представляет угрозы для судоходства. Всё.

Контр-адмирал Иванов спросил:

– Возможно ли извлечь на поверхность хотя бы его башни с орудиями?

– Башни главного калибра вместе с орудиями при опрокидывании выпали из подбашенных отделений и разбросаны на расстоянии тридцати-пятидесяти метров от корпуса. Если будет соответствующее оборудование, то подъем башен вполне возможен, хотя и не нашими силами. Все прочее поднимать нецелесообразно.

– Товарищ Сталин интересовался, – спросил Молотов, – возможно ли использовать котлы и турбины «Дредноута» для устройства в Мурманске электростанции?

– Если корпус лежит вверх днищем, то, скорее всего, нет, – сказал Галлер, – в процессе опрокидывания все оборудование сорвалось с фундаментов и в настоящий момент представляет собой кучу металлолома.

Молотов вздохнул:

– Ну, нет так нет, товарищ Галлер. Главное же, что этот «Дредноут» не будет мешать судоходству. Хотя позже мы можем попробовать вернуться к этому вопросу.

– Вряд ли, Вячеслав Михайлович, – сухо сказал контр-адмирал Иванов, – японцы подняли в Артуре и Чемульпо почти все наши корабли, кроме пережившего внутренний взрыв «Петропавловска». Подобные корабли – это просто металлолом, к тому же выходящий очень дорогим.

– Будем считать это окончательным решением, – произнес красный губернатор и обвел взглядом присутствующих. – Всё, товарищи, совещание окончено. До свидания. А товарища Петрова я попрошу остаться.

4 января 1918 года.

Петроград, Таврический дворец.

Тамбовцев Александр Васильевич

Сегодня мы со Сталиным должны обсудить один очень важный момент. А именно – Декрет об отделении церкви от государства. Точнее, о месте церкви в государстве. Ведь отделить полностью церковь от того, что мы называем государством, просто невозможно. Граждане Советской России в то же время являются, пусть и не все поголовно, верующими людьми: православными, католиками, протестантами, мусульманами, иудеями, буддистами. Таким образом, хочет власть этого или не хочет, влияя на умонастроения своей паствы, священники влияют и на состояние умов в государстве.

Исходя из этого, необходимо было принять декрет таким образом, чтобы как минимум не рассориться окончательно с иерархами церкви и не получить лишнюю головную боль. У Советской России и без того было забот полон рот.

– Александр Васильевич, – сказал мне Сталин, прикуривая папиросу и задумчиво наблюдая за струйкой табачного дыма, медленно поднимающегося к потолку, – я читал в ваших книгах о том, как после революции новая власть поступила с церковнослужителями. Нехорошо поступила. К сожалению, люди, которые тогда были у власти, ненавидели православие и буквально упивались возможностью ошельмовать и осквернить церковные святыни. Мне было весьма неприятно читать об этом. Ведь вы, наверное, помните, что я в свое время окончил духовное училище в Гори. Четыре года учился, и весьма неплохо. Всего с одной четверкой по греческому языку. Кстати, такое учебное заведение давало знания, равные тем, какие давали четыре класса классической гимназии. Да и из Тифлисской семинарии меня исключили лишь на предпоследнем, пятом году обучения. Так что в делах православной церкви я немного разбираюсь.

– А я вот не очень разбираюсь, – ответил я, – хотя Библию и Евангелие читаю часто, да и занятия историей тоже кое-чему меня научили. Согласитесь, товарищ Сталин, что можно по-разному относиться к иерархам церкви, но нельзя не согласиться с тем, что история нашей страны неотделима от православия.

– Вот это мы и возьмем за основу, – сказал Сталин, присаживаясь за свой стол и открывая рабочую тетрадь. – Декрет о свободе совести – так его, пожалуй, будет лучше назвать – пусть просто разграничит дела духовные и дела светские. «Богу – Богово, а кесарю – кесарево…»

– Да, Иосиф Виссарионович, – заметил я, – но мы уже существенно задели интересы церкви, принимая Декрет о земле. Ведь в нем говорится, – я заглянул в свою записную книжку и процитировал: – «Помещичьи имения, равно как и все земли удельные, монастырские, церковные со всем живым и неживым инвентарем, усадебными постройками и всеми принадлежностями переходят в распоряжение волостных земских комитетов и уездных Советов крестьянских депутатов вплоть до Учредительного собрания».

Я закрыл записную книжку и внимательно посмотрел на Сталина.

– Ну, как я понимаю наши намерения, Учредительного собрания придется ждать до морковкиного заговенья, так что земля монастырская и церковная сейчас принадлежит Советам. И мужички на местах ее давно уже поделили. А знаете, сколько это в цифрах?

Сталин, внимательно слушавший меня, отрицательно покачал головой. И я продолжил:

– У духовного ведомства накануне революции в собственности находилось 2,5 миллиона десятин земли. И прибавьте к этому еще 740 тысяч десятин земли, принадлежавших монастырям, находящимся в Европейской части России…

Председатель Совнаркома был удивлен приведенными мною цифрами. Он даже положил на стол не раскуренную очередную папиросу и задумчиво потер пальцами подбородок, заросший густой черной щетиной.

«Надо бы Ирине намекнуть, чтобы она получше следила за внешним видом супруга, – подумал я. – Ведь он сейчас верховная власть в России, должен выглядеть соответственно».

– Да, Александр Васильевич, – сказал, наконец, Сталин, – вот об этой стороне дела я как-то и не подумал. У нас так часто бывает – стараемся мыслить в мировом масштабе, а о мелочах, которые потом вырастают у нас в серьезную проблему, мы как-то и не задумываемся…

– Да, но и это еще не все, – сказал я, – ведь мы собираемся доделать то, что намеревалось сделать правительство Керенского – перевести церковно-приходские школы в ведение Министерства просвещения, теперь Наркомата просвещения. И не только церковно-приходские школы, но и духовные училища и семинарии, женские епархиальные училища, а также миссионерские школы…

– А вот это зря, – твердо сказал Сталин, – если мы собираемся провести наступление на неграмотность, то любое учебное заведение, которое вносит свой вклад в образование населения, должно заниматься своим делом, независимо от его ведомственной принадлежности.

– Я ведь тоже учился в семинарии, – улыбнулся Сталин, – и ничего, мне обучение пошло лишь на пользу.

– Да, – сказал я, – но тогда государству придется взять на себя снабжение всех этих учебных заведений канцелярскими товарами, оплачивать дрова, которыми они будут отапливаться, да и жалованье учителям придется теперь платить нам, а не церковному ведомству.

– Надо поговорить об этом с товарищем Луначарским, – сказал Сталин, делая пометки в своей рабочей тетради. Потом он посмотрел на меня и, улыбнувшись, спросил: – Я вижу, Александр Васильевич, что у вас есть еще что добавить по этому вопросу?

– Да, товарищ Сталин, – я полистал свой блокнот и продолжил: – Надо подумать о таких вещах, как регистрация брака и его расторжение. Ведь до сего времени законным считался лишь тот брак, который был заключен по церковным канонам, а так называемый гражданский брак юридической силы не имел и считался обычным сожительством. Теперь браки будут заключаться в отделах при органах советской власти, а церковный брак не будет считаться обязательным. Ну, а что касается разводов, то церковь допускает их лишь в самых исключительных случаях, и расторжение ранее заключенного церковью брака будет считать поруганием одного их церковных Таинств.

– Да, здесь тоже нельзя рубить сплеча, – задумчиво сказал Сталин. – Александр Васильевич, насколько я помню, с августа 1917 года в Москве заседает Поместный Собор Русской Православной церкви. Председательствует на нем митрополит Тихон (Беллавин). В вашей истории он в ноябре 1917 года был избран Патриархом Московским и всея Руси. Похоже, что и в нашем варианте истории он станет Патриархом. И хотя митрополит Тихон при тайном голосовании из трех кандидатов получил меньшее число голосов, старец Зосимовой пустыни Алексий после молебна и литургии в Успенском соборе Кремля вынул жребий с его именем. Полагаю, что пока этого не случилось, неплохо было бы встретиться с митрополитом Тихоном и совместно предварительно обсудить все те вопросы, которые могут возникнуть между духовной и светской властью. Ведь принять декрет нетрудно – трудно потом расхлебывать последствия, которые могут возникнуть из-за того, что мы упустили что-то очень важное, что вызовет недовольство наших сограждан советской властью.

– Вы правы, Иосиф Виссарионович, именно так и следует поступить, – сказал я, – в нашей истории патриарх Тихон хотя и не сразу, но нашел общий язык с власть предержащими. Вот с какими словами он обратился к своей пастве: «Молим вас со спокойной совестью, без боязни погрешить против святой веры, подчиниться советской власти не за страх, а за совесть, памятуя слова апостола: «всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога, – существующие же власти от Бога установлены…»

– В общем, надо будет обязательно встретиться с будущим Патриархом и поговорить с ним, – сказал Сталин. – Как это сделать – мы еще обсудим. Вполне возможно, что я сам лично отправлюсь в Москву, естественно, не только для того, чтобы встретиться с ним. Все же Москва – это первая столица России, и нам всегда надо об этом помнить…

5 января 1918 года, вечер.

Петроград.

Сикорский Игорь Иванович

Зимой в Петрограде темнеет рано. Как только наступают сумерки, на опустевших улицах столицы бывшей Российской империи появляются конные и пешие патрули Красной гвардии. Шутники называют их «Ночным дозором», как картину Рембрандта. Слава богу, сейчас все не так, как было три месяца назад. На улицах не стреляют, не грабят, не врываются в квартиры с самочинными обысками. Грабителей, воров и убийц, застигнутых на месте преступления, ночные патрули теперь расстреливают на месте. Бандиты, распоясавшиеся после Февральской революции, сейчас если и не уничтожены совсем, то загнаны новой большевистской властью в подполье. Тишина за окном, и лишь изредка простучат колеса пролетки залетного извозчика. Сюда, на Комендантский аэродром, не каждый согласится ехать даже за двойную плату. Ярко светит керосиновая лампа, и ничто не мешает Игорю Ивановичу сосредоточиться на главном деле его жизни – на самолетах.

Сегодня утром Сикорского, его помощника Поликарпова, а также известного конструктора летающих лодок Григоровича пригласили в Таврический дворец, где с ними беседовал сам председатель Совнаркома – так теперь называется правительство – Сталин и еще один незнакомый инженерам военный моряк с погонами капитана 2-го ранга на плечах.

– Товарищи, – сказал председатель Совнаркома, – мы знаем, что созданные вами самолеты намного опередили свое время. Но сейчас, в век технического прогресса, любая техника стремительно устаревает. Сейчас вам, авиаконструкторам, нельзя почивать на лаврах. Ведь недаром девизом авиации считаются слова: «Выше, дальше, быстрее». Советской России с ее необъятными просторами нужны новые, самые совершенные самолеты. И мы надеемся, что вы их построите.

Собравшиеся внимательно слушали советского вождя. Они ожидали – когда Сталин перейдет к конкретным предложениям. А тот, выдерживая паузу, мерно прохаживался по кабинету.

– Товарищ Хмелев, – наконец сказал он, – расскажите, пожалуйста, товарищам авиаконструкторам – что мы от них хотим…

– Я полагаю, – сказал военный, – что уже сейчас необходимо задуматься о том – чем надо заменить созданный под руководством Игоря Ивановича Сикорского тяжелый воздушный корабль «Илья Муромец». Новый самолет, сохранив грузоподъемность последней модели «Ильи Муромца», должен иметь путевую скорость сто восемьдесят-двести верст в час и дальность полета в пределах тысячи верст.

– Простите, господин Хмелев, – сказал Сикорский, – не знаю, как вас по имени-отчеству…

– Сергей Петрович, – ответил Хмелев.

– Так вот, Сергей Петрович, – продолжил Сикорский, – насколько мне известно, заданные вами технические характеристики в настоящий момент недостижимы.

– Игорь Иванович, – ответил Хмелев, – я не спорю – вы, конечно, конструктор, а я всего лишь простой летчик. Но в данном случае вы ошибаетесь. Построить самолет с указанными мною характеристиками вполне возможно. Для этого необходимо резко снизить лобовое сопротивление, а значит, перейти от бипланной схемы с тонким матерчатым крылом к полутораплану, или даже моноплану с крылом толстого профиля, как на немецком штурмовике «Юнкерс J4»…

– Простите, Сергей Петрович, – спросил Сикорский, – полутораплан – это что?

– Полутораплан, Игорь Иванович, – ответил Хмелев, – это разновидность биплана, нижняя плоскость которого значительно короче и уже верхней, и играет в полете вспомогательную роль. Вот…

Хмелев взял лежащий на столе лист бумаги, карандаш и быстро набросал эскиз двухмоторного самолета, в котором специалист легко бы узнал гибрид запоздавшего родиться и не пошедшего в серию цельнодеревянного бомбардировщика Поликарпова ТБ-2 и всем известного «кукурузника» Ан-2.

– Толстое двустороннее верхнее крыло, – пояснил он, – жестко связанное с центропланом для своего поддержания, не нуждается в расчалках. Максимум что потребуется – это вертикальные стойки на уровне моторов и подкосы из тонкостенных стальных труб. Но это вам, конструкторам, надо будет смотреть уже по месту.

И вот еще что – если вы хотите сэкономить в весе, то фюзеляж у вашего самолета должен быть эллиптического сечения с работающей обшивкой. Самолет – это не железнодорожный вагон, и прямоугольные формы ему вредны. Каждый угол при механических нагрузках работает как концентратор напряжений, разрушающих конструкцию. А в воздушном потоке к тому же он является источником вредных завихрений, которые будут тормозить вашу машину.

Сикорский придвинул к себе лист бумаги с эскизами и какое-то время молча его разглядывал.

– Все это очень интересно, Сергей Петрович, – сказал он, наконец, – но мне кажется, что мощности двух имеющихся в нашем распоряжении моторов «Русский Рено» в двести двадцать лошадиных сил будет совершенно недостаточно, чтобы поднять в воздух изображенный вами аппарат. Хотя, повторю, все прочее очень и очень интересно.

– Скажите, Игорь Иванович, – прищурившись, сказал Хмелев, – а моторы, каждый мощностью в четыреста лошадиных сил вас устроят?

Авиаконструкторы переглянулись.

– Разумеется, устроят, – ответил Сикорский и задал встречный вопрос: – И вы, Сергей Петрович, знаете, где можно найти такие моторы? Насколько я знаю, даже у немцев самый мощный авиационный мотор выдает не более двухсот шестидесяти лошадиных сил.

– Немцы, Игорь Иванович, – назидательно сказал Хмелев, – тоже не всегда и во всем бывают впереди всей планеты. Название «Либерти Л-12» вам о чем-нибудь говорит?

– Пока ничего, Сергей Петрович, – пожал плечами Сикорский, – кроме того, что, судя по названию, это английский или американский мотор.

– Американский, двенадцатицилиндровый, но суть не в этом… – сказал Хмелев, выкладывая на стол фотографию, – вот полюбуйтесь, Игорь Иванович. Первый, можно сказать, полноценный авиационный двигатель. Спроектирован и построен он всего-то за месяц с третьего июня по третье июля прошлого года. Чиновники из американского департамента авиапромышленности поступили, как самые настоящие большевики. Они просто загнали лучших американских инженеров в одну из гостиниц, заперли их там и не выпускали, пока требуемый ими двигатель не был готов.

– Очень интересная схема, – сказал Сикорский, – но ведь, как я понимаю, отношения с Америкой у нас сейчас скверные, и вряд ли нам удастся закупать у них двигатели для наших самолетов, тем более в значительных количествах.

– Это не суть важно, – сказал Хмелев. – Игорь Иванович, как вы считаете, имея на руках принципиальную схему такого V-образного двигателя, сумеете ли вы, инженер, который в свое время занимался и моторами, соединить два блока цилиндров ваших РБВЗ-6 для работы на общий коленвал?

– В вашем распоряжении, товарищ Сикорский, – вступил в разговор Сталин, который внимательно слушал беседу, попыхивая папиросой, – имеются все мощности Русско-Балтийского вагонного завода, который, как вы уже сказали, выпускает авиационные моторы. Если вам будет нужно что-то еще, то только доложите, и мы сразу же окажем вам всю нужную помощь. Если такой мотор сумели сделать американцы, то уж вам, русским инженерам, сам бог велел заткнуть американцев за пояс.

Сикорский резко вскинул голову. В этот момент он даже пожалел, что стоящий сейчас перед ним невысокий рыжеватый человек был всего лишь большевистским узурпатором, а не законным государем всея Руси.

«Впрочем, – подумал про себя Сикорский, – вполне очевидно, что большевики – это надолго. Ну, а по сравнению со Сталиным главноуговаривающий Керенский выглядел просто жалким фигляром».

Большевистский вождь словно прочитал его мысли.

– Мы знаем о ваших монархических убеждениях, Игорь Иванович, – сказал Сталин, – но мы рассчитываем на то, что вы, как настоящий патриот, при поддержке с нашей стороны, предпочтете приложить свои таланты на благо России, а не какой-либо иной страны.

– Да, господин Сталин, – сказал Сикорский, – если я не буду поставлен в безвыходное положение, то я предпочту работать на благо моей Родины России. Что же касается технической стороны дела, то на первый взгляд все изложенное здесь господином Хмелевым вполне осуществимо. Не могу обещать, что подобно американцам мы за месяц сумеем спроектировать и довести новый двигатель до рабочего состояния, но по возвращении на завод я немедленно предприму для этого все усилия. Более подробно по этому вопросу и по вопросу проектирования самого самолета я смогу доложить вам лишь после того, как будут произведены все необходимые расчеты.

– Очень хорошо, – кивнул Сталин, – надеюсь, что десяти дней для размышлений вам хватит?

– Хватит, господин Сталин, – твердо подтвердил Сикорский.

– Понятно, – сказал председатель Совнаркома, что-то записывая в рабочий блокнот, – жду вас с докладом пятнадцатого числа в 11:00. Пропуск для вас будет приготовлен. Теперь по остальным вашим коллегам…

От товарища Григоровича, мы ждем готовый проект тяжелого грузопассажирского гидросамолета с теми же техническими характеристиками и под те же моторы, что и у сухопутной машины, заказанной товарищу Сикорскому. У нас в России много мест, где единственной возможной взлетно-посадочной полосой является море, река или озеро. Товарищу Поликарпову, с учетом всего здесь сказанного, поручается проектирование одноместного и одномоторного маневренного истребителя-биплана. Надеюсь, всем все понятно?

– Господин Сталин, – неожиданно спросил Григорович, – скажите, будет ли национализирован принадлежащий мне авиационный завод?

– Нет, – сказал Сталин, – не будет. А вот завод вашего бывшего компаньона, господина Щетинина, сбежавшего на Дон вместе с генералом Алексеевым, мы обязательно национализируем. Но вы лично можете быть уверенным, что при честной работе на советскую власть ваше имущество сохранится в полной целости и сохранности.

– Понятно, – сказал Григорович, – вопросов больше нет.

– Ну, а раз их нет, – кивнул Сталин, – значит, все свободны. До свидания, товарищи.

И все завертелось и закружилось… Работа закипела.

6 января 1918 года, утро.

Петроград, Таврический дворец

Присутствуют:

председатель Совнаркома Иосиф Виссарионович Сталин,

народный комиссар иностранных дел Георгий Васильевич Чичерин,

народный комиссар внутренних дел Феликс Эдмундович Дзержинский,

руководитель ИТАР Александр Васильевич Тамбовцев,

начальник Генштаба генерал-лейтенант Николай Михайлович Потапов,

генерал-майор и граф Алексей Алексеевич Игнатьев,

полковник СВР Нина Викторовна Антонова

Сталин пыхнул папиросой и оглядел рассевшихся за длинным столом участников сегодняшнего совещания.

– Товарищи, – сказал он, – вопрос, который мы должны сегодня обсудить – это положение нашего экспедиционного корпуса во Франции. Мы должны решить – каким образом мы вернем его на Родину. Дело это, как говорит Ильич, архинужное и архиважное, поскольку мы – большевики – не имеем права бросать на произвол судьбы наших людей, ибо тогда грош нам цена. Да-да, именно своих, поскольку нам известно, что большая часть корпуса поддержала наше решение выйти из войны с Германией и отказалась от дальнейшего участия в боевых действиях на Западном фронте.

В связи с этим, нам необходимо приложить все усилия для того, чтобы французское правительство не могло бы выместить свою злобу на организаторах и участниках антивоенных протестов, и добиться возвращения солдат и офицеров корпуса на Родину. Есть мнение, поручить выполнение этой задачи присутствующим здесь генерал-майору Игнатьеву и полковнику Антоновой, как людям, имеющим специфический опыт в тайных делах, находящихся на грани дипломатии и разведки. У меня всё, товарищи, попрошу высказываться.

– Товарищ Сталин, – спросил наркоминдел Чичерин, задумчиво поглаживая свою бородку, – я сомневаюсь – пойдут ли вообще французы на подобные переговоры? Насколько я понимаю, их правительство довольно сильно обижено нашим выходом из войны, и до сих пор не признало Совет народных комиссаров в качестве законной власти в России.

Сталин усмехнулся.

– Пойдут, товарищ Чичерин, – сказал он, – никуда они не денутся. Товарищ Ларионов уже обещал провести достаточно убедительную демонстрацию в небе над Парижем – он назвал ее «авиашоу», – чтобы показать французскому правительству, что насилие над солдатами и офицерами Экспедиционного корпуса не останется для французов безнаказанным.

Англичанам наши моряки уже показали свои возможности, причем не один раз. И вряд ли французское правительство захочет начать вооруженный конфликт из-за нескольких тысяч солдат, которых проще и безопасней отправить на родину. Положение Франции в настоящий момент и так хуже губернаторского. Вряд ли им понравится даже ограниченное участие Советской России на стороне Германской империи в этой войне.

– Добрым словом и револьвером, – заметила Антонова, – можно добиться куда большего, чем просто добрым словом.

– Как вы сказали? – переспросил Сталин. – Замечательные слова! Пусть все знают, что для большевиков нет ничего невозможного, и за своих соотечественников мы порвем глотку кому угодно. Товарищ Дзержинский, сколько у нас на территории Советской России имеется граждан Франции, а также подданных бельгийской и британской короны, в любом случае подлежащих депортации?

– Не могу сейчас сказать точно, товарищ Сталин, – ответил Дзержинский, – но если поскрести по сусекам, то таковых найдется немало. При царе в России плюнуть нельзя было, чтобы не попасть во француза или англичанина, особенно в околоармейских кругах и на военных заводах. Их шпионов там просто кишит.

– Кстати, – сказала полковник Антонова, – можно предложить на обмен чехов и словаков из разоруженного на Украине корпуса. Разумеется – только тех из них, кто не захотел вступить в формируемую капитаном Людвигом Свободой советскую чехословацкую бригаду.

– Интересное предложение, товарищ Антонова, – согласился Сталин, – товарищ Чичерин, как вы думаете, как к такому нашему предложению отнесутся немцы и австрийцы?

– Не могу сразу ответить вам, товарищ Сталин, – задумчиво сказал Чичерин, – наверное, все-таки без большого удовольствия. Но, я надеюсь, что с пониманием. К тому же пара тысяч чехов и словаков погоды на Западном фронте не сделают.

– И я того же мнения, – кивнул Сталин, – немцы достаточно прагматичны, чтобы раздуть из этого повод для конфронтации с нами. Они тщательно все просчитают и согласятся на наш размен. Потом, при случае, они нам напомнят о своей уступке, потребовав каких-то для себя преференций. А мы поторгуемся… Да, товарищ Тамбовцев, вы что-то хотите сказать?

– Товарищ Сталин, – сказал Тамбовцев, – во Франции в составе Экспедиционного корпуса в настоящий момент находится прапорщик Николай Гумилев, кавалер двух солдатских георгиевских крестов и довольно известный поэт. Хотелось бы обратить на него особе внимание, как моему ведомству, так и ведомству Николая Михайловича. Сей прапорщик не чужд разведывательной работе и уже совмещал приятное с полезным, совершая исследовательские поездки в Абиссинию, где даже познакомился с будущим негусом Хайле Селассие. К тому же во время своего недавнего пребывания в Британии он познакомился с влиятельными лицами из местного бомонда. Очень не хотелось бы, чтобы кривая дорожка увела этого талантливого юношу в стан наших врагов.

– Как же, как же, – встрепенулся генерал Игнатьев, внимательно слушавший обсуждение столь близкого для него вопроса, – знаком мне этот молодой человек, знаком. Не знаю, какой уж из него поэт, но язык у него весьма острый и к тому же едкий. Таких врагов, прошу прощения за каламбур, не пожелаешь и врагу.

– Он лично храбр, – неожиданно добавила Антонова, – на фронте добровольцем с четырнадцатого года, служил в кавалерии и, как уже сказал Александр Васильевич, за свои лихие разведывательные вылазки заслужил два георгиевских креста, выслужившись из рядового до прапорщика. Патриотические стихи писали все, таки сказать, мастера пера, а вот на фронт из поэтов отправились только двое – он и Бенедикт Лившиц. Наш человек. Думаю, что я смогу убедить его в том, что мы не ужасные монстры, о которых с утра до вечера рассказывают своим читателям газеты Антанты.

– Гм, – сказал председатель Совнаркома, – в молодости я тоже был грешен – писал стихи. Так что, товарищ Антонова, попробуйте, может, у вас что и получится. Чем сложнее и интереснее человек, чем больше у него талантов, тем более он для нас ценен. Только вот ездить во Францию я вам разрешения не дам. Вы у нас секретоноситель высшей категории, да и вообще ценный сотрудник. А потому на территорию Антанты вам ступать категорически запрещено. Да и после ваших стокгольмских приключений за вашей головой будут охотиться разведки Франции и Британии. Особенно Британии…

– Пока генерал Игнатьев официально еще числится военным агентом в Париже и тамошняя военная бюрократия мне еще подчиняется, – сказал генерал Потапов, – нам вполне по силам откомандировать прапорщика Гумилева из Парижа в Женеву в распоряжение Алексея Алексеевича. А там уже – как карта ляжет.

– Хорошо, товарищи, – кивнул Сталин, – так и мы и сделаем. И помните, что главное для нас это вывести в Россию из Франции наших солдат и офицеров, а все прочие задачи при этом должны решаться по мере возможности. Товарищ Антонова, по пути в Швейцарию я попрошу вас сделать остановку в Берлине. Так как эшелоны с нашими солдатами должны пойти через германскую территорию, то вам дается поручение – согласовать все дальнейшие действия с немецким руководством. Ну и заодно вы встретитесь там со спасенным вами гросс-адмиралом Тирпицем. Он сейчас исполняет обязанности канцлера. Думаю, что ему будет приятно вас увидеть. А вы, в свою очередь, с его помощью сможете без лишней волокиты решить многие текущие вопросы. Товарищ Чичерин окажет в этом вам всю возможную помощь. На этом всё, товарищи, до свидания. Все, кроме товарища Тамбовцева, которого я прошу задержаться, могут быть свободными.

7 января 1918 года, вечер.

Гатчинский дворец

Рождество по старому стилю 1917 года семья бывшего российского императора Николая II встречала со смешанным чувством облегчения и тревоги. Остался позади зловещий семнадцатый год, год, когда рухнуло самодержавие, и трон покинула династия, совсем недавно отпраздновавшая свое трехсотлетие. В прошлом остались две революции, два переворота. Самым главным из них был Февральский, когда Николая шантажом и угрозами вынудили написать отречение от престола. Бывшего императора до сих пор трясло при воспоминании о том дне, когда генералы, презрев присягу, требовали от него отречения, а этот каналья Милюков угрожал смертью его семье.

Последовавший за переворотом хаос, воцарившийся при правлении Временного правительства, был вполне закономерен. Ведь «временные» по определению ни за что не отвечают. В результате, когда смута достигла апогея, к власти пришли большевики, что было совершенно неизбежно, поскольку они не болтали, как все прочие, а целенаправленно делали свое дело. Надо сказать большое спасибо «потомкам» за то, что они сразу протолкнули наверх вполне вменяемого и раньше внешне неприметного господина Сталина. Пронесло. Все могло кончиться значительно хуже, если бы к власти прорвалась группировка Троцкого – Свердлова с их маниакальной ненавистью к российской государственности.

Недавно в Гатчине на правах старого знакомца и, можно сказать, крестника, побывал поручик Бесоев. Он привез Аликс и девочкам разные дамские безделушки, поздравил всех с Новым годом и наговорил множество комплиментов.

Он-то вполне доходчиво объяснил бывшему императору «политику партии и текущую политическую ситуацию». Сталин и его преторианцы из будущего в самый последний момент уничтожили банду гешефтмахеров. Они не остановились, между прочим, даже перед расстрелом из пулеметов своих бывших соратников. Он бы, Николай Александрович Романов, император и самодержец так не смог. Так называемое «Кровавое воскресенье» не в счет. Там решения принимали совсем другие люди, он же самоустранился и, если сказать честно, просто сбежал из Петербурга в Царское Село. Не тот у него характер, ну совершенно не тот.

Вот и сейчас ему, бывшему императору, пришлось прилюдно присягнуть новому большевистскому владыке России и, фактически второй раз в жизни, отречься от престола. Его убедили в том, что пока он и его близкие будут соблюдать некий негласный договор, то им со стороны ЭТИХ большевиков ничего не будет угрожать. В противном случае, как говорится, «а-ля гер ком а-ля гер».

В условиях, когда бывшая империя расползалась по швам, как ветхий кафтан, ни у кого из игроков на этой всемирной шахматной доске не будет никакого желания нянчиться с семьей бывшего императора. Роль приносимой в жертву пешки Николаю совсем не нравилась, тем более что очень многие по ту сторону фронта сейчас спят и видят мертвыми всех Романовых. Монархия в России пала, и реставрации она не подлежит, по крайней мере, в обозримом будущем.

А виновен в том, что великая империя, как ему казалось, построенная на века, рухнула в одночасье, был он, император Николай Александрович, от Ходынки и до самого февраля семнадцатого года раз за разом принимавший неверные решения. Каждый раз, когда у него был хоть какой-то выбор, из всех возможных вариантов он выбирал наихудший. А приближенные им к трону люди почему-то оказывались сплошь прохвостами и карьеристами. Бывшего императора мучила совесть и за все упущенные им возможности, и за те жертвы, которые понес народ из-за его неспособности править.

Но теперь уже ничего нельзя было изменить. Из «Хозяина Земли Русской» он превратился в простого обывателя, коим он и был на самом деле. Не было в нем того внутреннего стержня, который необходим успешному правителю. На его удивление, такой внутренний стержень оказался у сына грузинского сапожника, недоучившегося священника и революционера. В отличие от полных ничтожеств, вроде Гучкова, Родзянко, Львова и Керенского, глава большевистского правительства совсем не жаждал унижения бывшего самодержца.

Несмотря на свое вроде бы пока внешне стабильное положение, Романовы все же испытывали безотчетную тревогу в отношении будущего, которое у них было крайне неопределенным. Кто они и что они в новой для них стране? Какое их ждет будущее, и каковы перспективы у их детей? Ничего не понятно.

Каково истинное отношение к Романовым в Европе, Николай понял еще летом, когда их британские родственники наотрез отказались принимать его вместе с семьей. Мол, британский народ не перенесет присутствие «кровавого тирана» на британской земле. Их с самого начала приговорили к закланию, как жертвенных агнцев. Цель – разжечь до небес пламя гражданской войны в России.

Тем лицам, которые спланировали эту комбинацию, было наплевать на родственные связи между Виндзорами и Романовыми. У Англии нет постоянных друзей, у нее есть только постоянные интересы. Этой выходки Николай не простит британцам никогда. Бывший царь с неохотой признался себе, что поражения Ройял Нэви при Мурманске и Бергене не вызывали у него ничего, кроме откровенного злорадства. Нашлась ведь управа и на «просвещенных мореплавателей». Возможно, что союз с Британской империей был самой большой его ошибкой как самодержца.

А у Аликс свое маленькое счастье. Ее личный враг Гучков сидит в Петропавловке, и выйдет он оттуда, скорее всего, только под конвоем и прямиком на эшафот. В самом ближайшем времени над ним и другими его подельниками из «банды ВПК» состоится суд. Уже объявленный состав присяжных, поровну состоящий из рабочих, солдат и фронтовых офицеров, не оставляет никакого сомнения в том – каким будет приговор. Дело Гучкова ведет красный прокурор, некто Андрей Януарьевич Вышинский, старый знакомец Сталина, с которым тот познакомился в 1908 году в Баиловской тюрьме. А свидетелем обвинения выступит генерал Маниковский, начальник Главного артиллерийского управления и последний исполняющий обязанности военного министра Временного правительства. По словам поручика Бесоева, Гучкову, Рябушинскому и прочим сразу можно мазать лоб зеленкой.

– А зачем? – простодушно спросила тогда Аликс.

– А затем, мадам, – ответил Бесоев, – чтобы пуля, войдя в мозг, не занесла туда ненароком инфекции.

Бедная супруга бывшего императора чуть не хлопнулась в обморок. Да-с, такой вот у господ большевистских офицеров «юмор». Впрочем, как говорят в народе, с волками жить, по-волчьи выть. Может, оно так и надо. Похоже, что господин-товарищ Сталин сразу и доступно для всех решил объяснить господам промышленникам и предпринимателям, как при его власти не надо вести дела.

Хорошо Мишкину, он воюет, среди пришельцев из будущего стал почти своим. И с фронта от него время от времени приходят письма. Кстати, именно из них Николай узнал, что во время проведения Ясской операции, закончившейся полным разгромом Румынии, в плен к большевикам попала вся королевская семья, включая несостоявшегося жениха его дочери Ольги принца Кароля. Как писал Мишкин, война Красной гвардии с Румынией оказалась молниеносной и закончилась, не успев начаться. Теперь полковник Бережной повернул свое воинство на юг.

А у него еще одна забота – девочек пора выдавать замуж. И выдать их надо так, чтобы обеспечить их будущее. Но кто возьмет замуж дочерей российского экс-императора, особенно после того, как стало известно об их наследственной болезни – гемофилии? А каково будущее Алексея? До конца жизни ему суждено быть приманкой для всякого рода авантюристов и политических интриганов. И это несмотря на то что с помощью врачей из будущего мальчик уже может вести практически нормальный образ жизни, никто не сможет сказать – как долго он проживет.

Слишком поздно Николай понял, что совершенно безосновательными были его надежды на то, что сын сможет унаследовать российский трон. И дело даже не в революции. Просто жизнь больного гемофилией ежечасно и ежеминутно висит на волоске. Ради блага мальчика и всей семьи, еще тогда в 1905 году, после позора Цусимы и Мукдена, надо было послушать мама и отойти в сторону, освобождая трон Мишкину. Но Аликс тогда заупрямилась, и в результате были сделаны роковые ошибки, исправить которые теперь уже невозможно. Одним словом, правы были старики римляне – горе побежденным.

Вот так, несмотря на украшенную елку, накрытый стол, за которым собралась вся его семья, и натужное веселье, и прошел в Гатчинском дворце праздник Рождества Христова. Впереди был восемнадцатый год, в другой версии истории ставший роковым для этой семьи. Что с ними будет на этот раз, зависело только от них самих. Или они смогут встроиться в новую жизнь, сделав так, чтобы об их существовании просто-напросто забыли, или их ждет ужасный конец.

Бывший император на всю жизнь запомнил очную ставку с захваченным в Мурманске британским разведчиком Сиднеем Рейли – он же Самуил Розенблюм из Одессы – и его рассказ о том, как ему было поручено организовать убийство всей царской семьи, для того, чтобы потом свалить это злодейство на большевиков. Когда со всех сторон огонь – куда тогда податься бедным Романовым?

8 января 1918 года.

Германская империя.

Потсдам, дворец Цецилиенгоф

Присутствуют:

император Вильгельм II,

генерал от инфантерии Эрих фон Фалькенхайн,

гросс-адмирал Альфред Тирпиц

Смеркалось. За окнами дворца с неба сыпалась мерзкая каша, состоящая из снега и дождя. Дул пронизывающий северо-западный ветер. Где-то далеко на западе гремели орудия и ежеминутно умирали солдаты сражающихся армий, а тут, в королевском дворце, расположенном в восьмидесяти километрах от Берлина, было тихо, тепло, уютно. Горел свет, политики и генералы планировали кампанию германской армии на грядущий 1918 год.

– Начнем, господа, не будем тянуть время, – сказал император, подходя к расстеленной на столе карте. – Кто из вас первый доложит об обстановке, сложившейся на сегодняшний день?

Генерал от инфантерии Эрих фон Фалькенхайн кашлянул. После бесславной гибели Гинденбурга и Людендорфа под Ригой он был отозван из Румынии, снова восстановлен в должности начальника Генерального штаба и теперь отвечал за дальнейший ход войны на Западном фронте.

– Хорошо, Эрих, – кайзер правильно понял его намек, – начните вы, тем более что флот совсем недавно блестяще отличился в борьбе с врагом, а армия своими успехами, к сожалению, пока похвастаться не может.

Гросс-адмирал Тирпиц при этих словах улыбнулся и довольно погладил свою непривычно короткую седую бороду.

– Отличился, ваше величество, – сказал он, – это мягко сказано. В скоротечном ночном побоище у Бергена англичане лишились почти всех своих линейных крейсеров. А единственному уцелевшему потребуется не меньше года докового ремонта, если, конечно, британцы решат его ремонтировать.

Кроме того, в ходе операции прикрытия прорыва русского флота на Север один британский линкор был потоплен и еще один тяжело поврежден. И все это без единого выстрела со стороны германских боевых кораблей. Через несколько дней героическая эскадра адмирала Хиппера бросит якорь в гавани Мурманска. После чего, дав людям отдых и пополнив запасы и проведя мелкий ремонт, она будет готова к дальнейшим победам. Наши подводные лодки практически прервали англо-американские коммуникации через Атлантику и сорвали переброску в Европу американского экспедиционного корпуса, создав все предпосылки для наших дальнейших побед на сухопутном фронте. Правда, во всех этих победах есть изрядная доля помощи наших новых русских друзей. Но сейчас это самый строго охраняемый секрет Германской империи.

Гросс-адмирал Тирпиц лично позаботился, чтобы капитан-лейтенант Лотар Арно де ла Перьер, которого сделали творцом всех этих побед, был вознесен до небес германской, да и не только германской прессой, обласкан вашим величеством, досрочно получил внеочередное звание фрегаттен-капитана (капитана 2-го ранга) и назначен командиром особой подводной флотилией, в которую вошли получившие вооружение дальние блокадопрорыватели типа U-151 и строящиеся крейсерские лодки типа U-139. И сейчас этот морской волк, чей природный талант был огранен во время секретного боевого похода на русской субмарине, планирует очередные подводные операции по достижению полной морской блокады Британии, в результате которых этим гордым «лаймиз», как говорят наши русские друзья, небо должно было показаться с овчинную шкуру.

– Я все понимаю, Альфред, – ответил кайзер, – ваши заслуги во всем этом неоспоримы. Но давайте заслушаем, наконец, и нашу доблестную армию, у которой, я уверен, успехи еще впереди.

– Ваше величество, – сказал генерал фон Фалькенхайн, – несмотря на достигнутое нами численное преимущество над войсками Антанты, мы до сих пор не представляем себе – как мы сможем вырваться из позиционного тупика. Прорвать фронт, сосредоточив на узком участке превосходящие силы, относительно несложно. Но затем возникает практически нерешаемая задача развития успеха, ибо темпы наступления наших пехотных соединений значительно уступают возможностям противника по переброске к месту прорыва своих резервов. В таких условиях любое крупное наступление в лучшем случае выльется во встречную бойню, вроде сражения за Верден. А в худшем случае приведет к бессмысленным жертвам и отходу на исходные позиции.

– И понимаю вас, Эрих, – нервно сказал кайзер, – это просто ужасно. Должен же быть какой-то способ преодолеть этот ваш «позиционный тупик»? Мы и так непростительно долго, целых три года, возимся с этими проклятыми лягушатниками! Замысел гениального Шлиффена был изгажен отвратительным его исполнением. И вместо стремительной победы мы получили ужасную затяжную войну. Так есть способ добиться победы или нет?

– Такой способ есть, ваше величество, – ответил начальник Генерального штаба, – но он потребует довольно длительной подготовки.

– Да?! – заинтересованно сказал кайзер. – И в чем же должна заключаться эта ваша подготовка?

– По опыту последних русских операций в Прибалтике и Румынии, – сказал генерал фон Фалькенхайн, – было отмечено, что русские подобно англичанам применяют самоходные гусеничные бронированные машины. Но у них они значительно меньше по размерам, подвижнее и маневреннее. И для их сопровождения в бою используется не пехота, а кавалерия. Ясскую операцию корпуса полковника Бережного я, можно сказать, наблюдал лично…

– Скажите, Эрих, – спросил кайзер, – а наши бронированные боевые машины – их, кажется, называют A7V, – ну те, которые делают на заводах Круппа, они что, не подходят для задуманных вами операций?

– Нет, ваше величество, – с огорчением ответил генерал фон Фалькенхайн, – они тяжелы, медлительны, плохо вооружены и заметны на поле боя. В общем, они не намного лучше британских ромбовидных черепах. Нам нужны совершенно другие машины, и секретом их изготовления владеют только русские.

– Это уже лучше, Эрих, – кайзер был явно заинтересован, – остается только узнать – смогут ли наши инженеры в кратчайшие сроки создать подобные машины.

– Я узнавал, ваше величество, – ответил генерал фон Фалькенхайн, – смогут. Одна неподвижная пушка прямо в корпусе, один пулемет, сильная лобовая броня, мотор в двести-триста лошадиных сил, и…

– Эрих, – с ехидной улыбкой сказал гросс-адмирал Тирпиц, который – так уж получилось – в этом вопросе разбирался лучше всех присутствующих, – какую пушку вы собираетесь ставить на ваш «сухопутный монитор»? Могу предложить с флотских складов для нас уже устаревшие орудия восемь-восемь с длиной ствола тридцать калибров. Будет вам сразу и поддержка броней, и серьезным артиллерийским огнем. Так сказать, подарок нашей героической армии от нашего доблестного флота.

– Вот это уже лучше, – довольно закивал кайзер, – но создание, испытание и производство в достаточных количествах таких машин потребует времени. Хотя заниматься этим нужно обязательно. Скажите, Эрих, чем мы сейчас можем помочь изнемогающей под тяжестью военных невзгод нашей любимой Германии?

– На Западном фронте, как я уже говорил, ваше величество, практически ничем, – ответил генерал фон Фалькенхайн. – Наступление там должно быть тщательно подготовленным, внезапным, стремительным и победоносным. Весной этого года я бы предложил нанести удар по Италии с целью вывести ее из войны и сократить состав Антанты еще на одно государство. Вояки из них никакие, так что больших наших сил эта операция не потребует.

– А вы что скажете об этом, Альфред? – повернулся кайзер к гросс-адмиралу Тирпицу. – Ведь на Средиземном море, как я понял, безраздельно господствует англо-франко-итальянский флот?

– Флот, ваше величество, – ответил Тирпиц, – будет выполнять поставленные вами задачи по прорыву британской блокады и прерыванию вражеских морских коммуникаций. Сейчас у нас есть все шансы добиться того, что не получилось у Наполеона Бонапарта. Британский лев должен сидеть в клетке под нашим присмотром и на голодном пайке.

– Согласен с вами, господа, – сказал кайзер, – значит, так тому и быть. Армия будет готовить весеннее наступление в Италии, а флот продолжит держать этих проклятых островитян в их клетке. Спасибо всем вам, и до свидания.

Едва лишь Тирпиц и фон Фалькенхайн покинули кабинет кайзера, как в нем бесшумно появился гауптман Мюллер.

– Фридрих, – сказал ему кайзер, – распорядись, чтобы завтра в полдень у меня здесь собралось руководство концернов Круппа, Тиссена, Даймлера, Бенца, БМВ и Бюссинга. Буду вставлять им дрозда за то, что Германия до сих пор не имеет самых лучших в мире боевых бронированных машин.

8 января 1918 года, вечер.

Брест. Специальный поезд представителей Советской России.

Полковник СВР Антонова Нина Викторовна

Сборы в дорогу были недолгими. Уже на следующий день после совещания в Таврическом дворце мы с генералом Игнатьевым отбыли в направлении Берлина. Учитывая то, что времена в стране были неспокойные, наш поезд до границы Германской империи сопровождал бронепоезд и солидная охрана. Не исключено было и то, что информация о нашей дальней командировке могла стать известной нашим «заклятым друзьям» с Туманного Альбиона, и тогда они сделают все возможное для того, чтобы помешать нам благополучно добраться до Женевы.

Но, слава богу, все обошлось. Без каких-либо приключений мы миновали Невель, Витебск, Минск и уже через сутки были на вокзале Бреста. В этом городе, который теперь стал пограничным, нас ожидала приятная неожиданность. Среди встречавших нашу делегацию германских официальных лиц я увидела сияющую физиономию моего старого знакомого – гауптмана Фрица Мюллера. Правда, погоны на нем были уже майорские. Похоже, что его рискованный вояж в Стокгольм кайзер Вильгельм оценил достаточно высоко.

– Гутен таг, фрау полковник, – воскликнул он. – Здравствуйте, Нина Викторовна! Если бы вы знали – как я рад вас видеть!

– День добрый, герр майор, – ответила я. – Поверьте, что и мне приятно видеть человека, вместе с которым мы все-таки сумели остановить эту злосчастную войну.

Потом я представила майору Мюллеру своего спутника. Узнав о том, что перед ним целый генерал, майор вытянулся в струнку и прищелкнул каблуками до блеска начищенных сапог. Что поделать, прусский пиетет перед старшим по званию у немцев в крови.

– О, господин генерал, – сказал он Игнатьеву, – я так много о вас слышал и я счастлив знакомству с таким человеком, как вы.

Потом Мюллер представил нас высокопоставленным военным и гражданским чинам, встречавшим нас на перроне вокзала в Бресте. Не скажу, что все они были так уж рады знакомству с нами – некоторые из них поглядывали в нашу сторону с плохо скрываемой враждебностью. Что поделать, желающие расширить «жизненное пространство германской нации» за счет России появились в Германии задолго до Адольфа Гитлера, и Гинденбург с Людендорфом были совсем не одиноки в своем стремлении любой ценой добиться военной победы на Восточном фронте.

Майор Мюллер предложил нам и сопровождавшим нас спецназовцам пройти в приготовленный для нас поезд, на котором мы и должны были следовать дальше в Берлин. Кстати, среди «спецов» был еще один старый знакомый майора – прапорщик Павел Голованов, который вместе с ним эвакуировал из Стокгольма тяжело раненного адмирала Тирпица. Тогда наш спецназ ГРУ, меньше чем за минуту положивший британских головорезов из СИС, произвел на герра Мюллера ошеломляющее впечатление. Короткая встреча старых «кригскамрадов», пожатие рук и аккуратный намек на то, что в Берлине всех участников той операции ждет большой и очень приятный сюрприз.

При этом мне было приватно сообщено, что сам кайзер с нетерпением ждал легендарную «фрау полковника», о которой так много ему рассказывал адмирал Тирпиц, да и сам «дедушка германского флота» тоже был рад снова меня увидеть. Сказав это, майор Мюллер бросил в мою сторону такой взгляд, что стало понятно – обязательно навесят какую-нибудь их германскую висюльку, которая нужна мне как зайцу стоп-сигнал.

И, действительно, наш поезд мчался через оккупированную немцами Польшу и саму Германию, словно «Красная стрела», по пути обгоняя уже редкие воинские эшелоны. Основные силы с Восточного фронта уже были переброшены на запад. И суток не прошло, как мы с генералом Игнатьевым оказались на Силезском железнодорожном вокзале Берлина.

9 января 1918 года, утро.

Потсдам, дворец Цецилиенгоф.

Генерал-майор Алексей Алексеевич Игнатьев

Только теперь, пожалуй, я почувствовал – насколько серьезные люди пришли в России к власти. И если я раньше с некоторым скепсисом смотрел на бывших адвокатов, литераторов и сыновей сапожников, ставших государственными деятелями, то теперь, увидев, с каким почтением к ним относятся высшие чины Германской империи и даже сам кайзер Вильгельм, я понял, что Россия, пусть и советская, снова вошла в разряд великих держав. Во всяком случае, здесь, в Берлине, Россию считали именно великой державой и никак иначе.

Наш поезд прибыл на Schlesischer Bahnof – Силезский вокзал германской столицы. Почетного караула и оркестра не было, но зато встретить госпожу Антонову на вокзал приехал сам канцлер империи – гросс-адмирал Альфред фон Тирпиц. Выглядел он неважно – как я понял, сказывались последствия тяжелого ранения в Стокгольме. Генерал Потапов вкратце рассказал мне о том, что произошло во время визита Нины Викторовны в Швецию. Если все так оно было, то эта дама, носящая столь высокое звание, вела себя весьма достойно, как, впрочем, и сопровождавшие ее офицеры.

Германский канцлер дружески обнял госпожу Антонову. Еще бы – ведь она два месяца назад спасла ему жизнь – такое не забывается.

Потом мы сели в стоявшие у вокзала авто и в сопровождении эскорта германских кавалеристов отправились прямиком в Цецилиенгоф – новый королевский дворец в окрестностях Потсдама. Как сказала мне Нина Викторовна, в этом дворце была установлена радиостанция пришельцев из XXI века, с помощью которой можно было напрямую связаться с Петроградом и сообщить о результатах наших переговоров.

Во дворце нашу делегацию принял сам кайзер Вильгельм. До этого я видел его еще в довоенные времена. Сейчас он мне показался постаревшим и сильно утомленным.

– Господа, – сказал он, – я рад видеть вас, своих друзей, у себя в гостях.

– Да-да! – воскликнул он, заметив мою легкую усмешку, – именно друзья. Ведь настоящие друзья познаются в трудную минуту. Я никогда не забуду, что вы сделали для моей любимой Германии. Именно с вашей помощью была остановлена эта бессмысленная для наших стран и народов война.

Уважаемая фрау Антонова. Я знаю от господина канцлера – как вы себя вели в Стокгольме, когда ради прекращения войны и спасения от абсолютно не нужной гибели храбрых русских и германских солдат, не побоялись вступить в схватку с этими мерзкими британцами, чуть не убившими моего дорогого Альфреда. Я благодарен вам за это и считаю, что вы заслужили одну из самых высоких воинских наград Германской империи – орден «За заслуги» (Pour le Mérite).

Кайзер сделал нетерпеливый знак рукой. К нему подскочил адъютант с позолоченным блюдом, на котором лежал голубой четырехконечный мальтийский крест с четырьмя золотыми прусскими орлами в углах ордена. Вильгельм взял его в руку и торжественно вручил Нине Викторовне. После Нины Викторовны Железными крестами были награждены и остальные русские участники той головокружительной операции.

– А теперь, господа, – сказал кайзер, закончив с награждениями, – прошу отобедать со мной. Заодно мы в непринужденной обстановке сможем обсудить и все наши насущные вопросы.

Как ни странно, вопрос о возможности отправки через территорию Швеции и Норвегии солдат и офицеров Чехословацкого корпуса не вызвал у кайзера Вильгельма особых возражений. Конечно, по его виду было ясно, что он не в восторге от того, что несколько тысяч военнослужащих бывшей австро-венгерской армии отправятся на запад, чтобы там присоединиться к войскам Антанты.

А с другой стороны… Ведь в то же время с того же Западного фронта через Швейцарию и Германию отправятся домой русские солдаты, еще совсем недавно сражавшиеся там с германскими войсками, причем сражавшиеся стойко и храбро. Так что этот размен для германской стороны можно было признать равноценным, и даже более того.

Ведь, пойдя навстречу просьбе главы советского правительства, в будущем кайзер мог в свою очередь получить право на некие возможные преференции со стороны Советской России. К тому же Вильгельму очень хотелось выглядеть перед так понравившейся ему фрау Ниной настоящим рыцарем, великодушным и благородным.

Оговорив уже, как любила говорить госпожа Антонова, чисто технические вопросы, Нина Викторовна отправилась в сопровождении майора Мюллера на последний этаж дворца, где, как мне сказали, располагалась радиостанция. Старший прапорщик Круглов – очень странные звания у пришельцев из будущего – связался с Петроградом, и Нина Викторовна сообщила генералу Потапову о том, что переговоры с кайзером прошли успешно и что согласие германской стороны на операцию по размену войск с Антантой нами получено.

После этого нам предстояла самая сложная и опасная часть нашей миссии – добраться до Женевы и договориться с представителями французского правительства о возвращении на родину солдат и офицеров русского Экспедиционного корпуса, сражавшихся и умиравших на чужбине…

9 января 1918 года, полдень.

Германская империя.

Потсдам, дворец Цецилиенгоф

Присутствуют:

император Вильгельм II,

генерал от инфантерии Эрих фон Фалькенхайн,

главный инженер опытного отделения Инспекции автомобильных войск Йозеф Фольмер,

руководство концернов Круппа, Тиссена, Даймлера, Бенца, БМВ и Бюссинга

Приглашенные уже успели разместиться на стульях, усевшись вокруг длинного стола, а главное действующее лицо сегодняшнего совещания все еще отсутствовало. Но, как говорят в таких случаях, начальство не опаздывает, начальство задерживается. Но вот в коридоре раздались шаги, и в комнату дворца вошел Вильгельм II, император Германской империи.

– Добрый день, господа, – кайзер прямо с порога поздоровался с присутствующими, – я рад вас всех тут видеть, а особенно герра Йозефа Фольмера. Я, собственно, о нем совсем забыл. Но мой верный Фридрих как всегда оказался на высоте. Сегодня я хочу поговорить с вами о боевых бронированных машинах. Я знаю, что вам есть, о чем мне сказать. Кто из вас начнет?

– Ваше величество, – негромко сказал инженер Фольмер, – позвольте мне доложить вам о нынешнем положении дел?

– Говорите, герр Фольмер, – кивнул кайзер, – я вас внимательно слушаю.

– Ваше величество, – сказал Фольмер, – в настоящий момент у нас в производство уже запущен тяжелый танк A7V. Он, конечно, имеет недостатки, но я уверен, что в следующей модели мы сможем устранить их…

– Герр Фольмер, – взмахнул рукой кайзер, – вы, наверное, ориентируетесь на опыт британцев? Это не совсем правильно. С недавних пор не они, а русские, и только русские, являются законодателями мод в этой новой для всех области военного искусства. Фельдмаршал Гинденбург подтвердил бы вам это, если бы он сумел остаться в живых.

Кайзер повернулся к генералу фон Фалькенхайму.

– Мой добрый Эрих, – патетически воскликнул он, – ты сам своими глазами видел русские бронированные машины в Румынии. Скажи этим господам, что произошло бы, если бы на поле боя они столкнулись с неповоротливыми британскими черепахами?

– Такое столкновение дорого бы обошлось британцам, мой кайзер, – ответил генерал, – русские машины очень быстры, маневренны, а самое главное, вооружены мощной десятисантиметровой пушкой. Британцы были бы уничтожены, а русские на своих машинах пошли бы дальше, как учил их великий полководец Суворов. Быстрота и натиск.

– Вот именно! – воскликнул кайзер. – Таким образом были разгромлены наша восьмая армия под Ригой и румыны под Яссами. Именно так мы должны разбить проклятых французов, чтобы, как и полвека назад, в поверженном Париже продиктовать им условия капитуляции. Эта война должна быть закончена победой и только победой, чтобы разгромленная Антанта – это сборище торгашей и интриганов, раз и навсегда запомнила, что значит наша тевтонская ярость. Вам все понятно, господа?

Чуть отдышавшись после своей зажигательной речи, кайзер обвел взглядом сидящих перед ним промышленников и инженеров.

– Именно для этого, – уже спокойнее добавил он, – нам и нужны самые лучшие в мире бронированные машины, быстрые, компактные и хорошо вооруженные, а не неповоротливые и слабовооруженные мастодонты, как у англичан.

– Да, да, господа, – сказал генерал фон Фалькенхайм, – наш любимый кайзер прав, все должно быть именно так.

Блуждающий по залу взгляд кайзера остановился на о чем-то задумавшемся инженере.

– Герр Фольмер, – сказал он, – позвольте вас спросить – какие великие мысли пришли в вашу гениальную голову?

– Ваше величество, – сказал немного сконфуженный инженер, – я полностью с вами согласен. Будущее за быстрыми и маневренными боевыми машинами. Но мы совершенно ничего не знаем о подобных боевых машинах русских, а потому просим вас нам немного рассказать о них.

Кайзер понимающе кивнул.

– Генерал фон Фалькенхайм вам все расскажет, – ответил он. – Начинайте, Эрих, а мы послушаем.

– Господа, – сказал генерал, – для быстрого и гарантированного прорыва вражеской обороны на всю ее глубину нам нужна скоростная машина с хорошей проходимостью. А это означает относительно малый вес при мощном двигателе. Господа, какой у нас сейчас самый мощный из доступных серийных моторов?

– Лучший двигатель наш, Mercedes D-IVа, мощностью 260 лошадиных сил, – с гордостью ответил главный инженер и фактический глава фирмы «Даймлер-Моторен-Гезелльшафт» Пауль Даймлер, – устанавливается на самолеты бомбардировщики «Альбатрос С-Х».

– Значит, герр Фольмер, – сказал генерал фон Фалькенхайм, – рассчитывайте именно на этот мотор. Принцип прост. Одна боевая бронированная машина, один мотор, одна пушка восемь-восемь с длиной ствола тридцать калибров, предложенная нам флотом, и один пулемет.

Говоря эти слова, фон Фалькенхайм одновременно набрасывал карандашом на лежавшем перед ним листе бумаги эскиз будущей боевой машины.

– Я не чертежник и не инженер, – сказал он, – но будущая боевая машина должна выглядеть примерно так. Экипаж и вооружение – спереди, двигатель и запас топлива – сзади. Масса – от пятнадцати до двадцати тонн. Скорость – двадцать километров в час по шоссе и пять-шесть по пересеченной местности. Старайтесь сделать машину как можно ниже. Солдаты на поле боя под огнем пригибаются, так что малый рост – это тоже своего рода защита. Никаких боковых спонсонов, ромбовидного корпуса и прочей английской белиберды. Путь через вражеские окопы этой машине расчистят саперы и штурмовые группы. Кроме того, на такой машине для всего этого просто нет места. У русских десятисантиметровая пушка находится во вращающейся башне. Но вы, герр Фольмер, об этом пока забудьте. Такие машины нужны нам как воздух, и чем больше, тем лучше. А потому, чем меньше в нем будет разных технических новинок, тем быстрее вы справитесь с проектированием и развертыванием их массового производства. Простота – это тоже оружие. Постарайтесь по возможности использовать в этой конструкции детали серийно выпускающихся тяжелых грузовиков и тракторов. Сто таких машин нам будут нужны, ну, скажем, примерно через полгода. Вам все понятно, герр Фольмер, или нам нужно провести конкурс?

Инженер некоторое время задумчиво смотрел на небрежно набросанный генералом эскиз, в общих деталях повторявший штурмовую самоходку Stug-III времен Второй мировой войны. В зале наступила тишина.

– Да, герр генерал, – решительно сказал Фольмер, – мне все понятно, и я немедленно начну работу над такой машиной. Есть только один вопрос…

– Спрашивайте, герр Фольмер, – кивнул генерал.

– Я хочу знать, – спросил Фольмер, – могу ли я в дополнение к заказанной вами боевой машине среднего веса, продолжить разработку моей легкой боевой машины сопровождения и разведки? Она будет вооружена легкой траншейной пушкой Круппа или пулеметом. Прототип уже готов и даже испытан.

Генерал с кайзером переглянулись.

– Знаете, Эрих, – задумчиво сказал Вильгельм, – думаю, что не стоит класть все яйца в одну корзину…

– Как пожелаете, ваше величество, – ответил генерал, – если у герра инженера уже готов прототип, то, значит, так тому и быть. По данным нашей разведки, у французов подобная машина уже появилась. А значит, не будет такая лишней и у нас. Герр Фольмер, вы можете закончить уже начатую вами разработку легкой машины, но при этом вы не должны забывать о главной задаче. Вам все понятно?

– Так точно, герр генерал, – ответил инженер. – Я сделаю все, что будет в моих силах.

– Тогда у меня все, – сказал фон Фалькенхайм и посмотрел на кайзера, – ваше величество, вы хотите еще что-нибудь добавить?

Вильгельм II встал и задумчиво прошелся по залу, воинственно топорща свои усы и внимательно посматривая на сидящих за столом.

– Господа, – после короткой паузы сказал он, – в условиях тяжелой войны на выживание, которую ведет сейчас наша любимая Германия, я должен потребовать, чтобы вы на время отложили все ваши склоки. Забудьте о конкуренции и включайтесь в общую работу, выделив для нее самых лучших ваших инженеров. Светлый гений, присущий нашей великой нации, должен посрамить всех завистников и недоброжелателей. Гений наших инженеров, аккуратность и золотые руки наших рабочих, мужество наших солдат и ум офицеров – все это должно принести Германии победу! На этом всё, господа, до свидания. Следующая встреча с готовым проектом новой бронированной боевой машины произойдет здесь, ровно через месяц. Надеюсь, что вы меня не огорчите.

10 января 1918 года, полдень.

Архипелаг Шпицберген, Адвентфиорд.

Броненосный крейсер «Рюрик-2»

Темна и непроглядна полярная ночь. Лишь яркие сполохи северного сияния в черном небе да редкие тусклые огоньки на берегу оживляют густой чернильный мрак. Это подает признаки жизни заполярный поселок Лонгийр, основанный на Шпицбергене в 1906 году неким уроженцем США, предпринимателем Джоном Манро Лонгийром, одним из владельцев американской компании «Арктик Коал Компани». Между прочим, на тот момент, да и на начало XXI века тоже, это было самое северное постоянное обитаемое человеческое поселение на планете. Поселение с неясным статусом, поставленное тогда еще на юридически ничьей земле. Одним словом, глухая дыра, настоящий край мира и конец географии.

Сейчас в Адвентфиорде в дополнение к обычным пароходам-угольщикам, стоявшим у пристани для бункеровки, добавились окрашенные пепельно-серой шаровой краской боевые корабли под Андреевскими флагами. Броненосный крейсер «Рюрик-2», эскадренные броненосцы «Андрей Первозванный» и «Республика», а также бронепалубный крейсер «Олег». По сути, эти корабли опоздали родиться. Четырнадцать лет назад, во время Русско-японской войны они были бы сильнейшими в своих классах. Но с тех пор много воды утекло, и они успели устареть еще до своего вступления в строй. Но вот теперь они оказались здесь для того, чтобы заявить права Советской России на архипелаг Шпицберген со всеми его подземными и морскими богатствами.

Чуть в стороне от них стоял на якоре корабль из будущего «Североморск», встретивший отряд Руднева на подходе к Шпицбергену-Груманту.

Капитан 1-го ранга Владимир Иванович Руднев с высоты командирского мостика «Рюрика» со смешанными чувствами осматривал Адвентфиорд. Двенадцатикратный прибор ночного наблюдения пришельцев из будущего со странным названием «фотоумножитель» превращал непроглядный мрак полярной ночи в серые предрассветные сумерки. Чуть в стороне от него, так же молча, стояли командир «Североморска» капитан 1-го ранга Перов и красный губернатор Северного края господин-товарищ Молотов.

Именно он, этот красный губернатор, от лица советского правительства и объявил хозяйничающим доселе на островах представителям норвежской Store Norske Spitsbergen Kulkompani, примерно год назад поглотившей компанию американца Лонгийра, о переходе архипелага под юрисдикцию Советской России, так сказать по праву древнего владения. «Броненосные аргументы для непонятливых», оснащенные тяжелыми морскими орудиями, вот они – прямо тут. Расположились на рейде, как у себя дома. Да и морская пехота потомков, высадившаяся с «Североморска», разоружая полицию компании, поразила аборигенов своей слаженностью и даже некоторой «вежливостью». Но это касалось только тех, кто не оказывал сопротивления. Строптивых же служащих норвежской компании солдаты в пятнистом обмундировании без особых разговоров укладывали лицом в промерзшую насквозь землю.

Когда же каперанг Руднев поинтересовался у командира «Североморска» – не являются ли эти строгости, применяемые вроде бы ко вполне мирным норвежским служащим, то получил в ответ небольшую лекцию о том, кто такие норги и как они себя ведут, если допустить к ним послабления. Руднева этот рассказ вполне впечатлил, и больше вопросов у него не появлялось.

Впрочем, предпринимателям норвежцам было заявлено, что если они захотят продолжить свою производственную деятельность, то никаких препятствий советское правительство им в этом чинить не будет. Лишь бы они честно платили в казну Советской России налоги и соблюдали советские законы. Господа капиталисты, оценив состав русской эскадры, неожиданно появившейся у их забытого богом и людьми архипелага, обещали подумать. Пусть думают, пока есть время. А то ведь свято место пусто не бывает.

– Что скажете, Владимир Иванович? – спросил, наконец, каперанг Перов у Руднева, когда тот оторвался от прибора потомков, перестал созерцать присыпанные снегом берега Шпицбергена.

Каперанг Руднев задумался. В качестве якорной стоянки бухта была просто великолепна. Глубоководная, далеко вдающаяся в остров Западный Шпицберген, она по своей форме напоминала раз в десять увеличенную Северную бухту Севастополя. Ее было не сравнить с тесной Маркизовой лужей или оказавшейся полностью бесполезной Либавой, в которую в конце прошлого века по настоянию союзной тогда Франции были вбуханы колоссальные средства. Здесь же мог бы встать на якорь весь военно-морской флот России. Да еще осталось бы место для военного флота Германии или еще какой другой страны.

С учетом наличия угольной базы из Шпицбергена могла получиться великолепная передовая база для русских крейсеров, в любой момент способных вырваться отсюда на оперативный простор Северной Атлантики. Минусом были лишь шестьсот семьдесят пять морских миль, отделяющих Шпицберген от ближайшего русского порта Мурманск. Но и это, при должном транспортном снабжении, не является такой уж большой помехой. Уголек-то на Шпицбергене свой, местный, а значит, как минимум с топливом для тех кораблей, которые еще по древности лет ходят на угле, никаких проблем не будет.

– Все это просто замечательно, – после некоторых раздумий сказал Руднев, – но не создаем ли мы этим демаршем дополнительные проблемы для любимой всеми нами России? И что на это скажет…

– «…Княгиня Марья Алексеевна» и прочее, так называемое мировое сообщество? – продолжил его мысль каперанг Перов.

– Вот именно, Алексей Викторович, – кивнул Руднев, – в первую очередь меня беспокоит реакция наших бывших союзников по Антанте.

– Не беспокойтесь, Владимир Иванович, – усмехнулся каперанг Перов, – склочной тетушке Антанте сейчас в общем-то просто не до нас. Французы на фронте с головой втянулись в кровавую мясорубку с германской армией, и неожиданный выход из войны России отнюдь не улучшил их положение. То, что фронт стоит в ста верстах от Парижа – значит для них, что война может закончиться и не в их пользу. Североамериканские Соединенные Штаты в настоящее время находятся шоке, и конгресс с сенатом всерьез думают – стоит ли продолжать участие в этой всеевропейской бойне.

После торпедирования лайнеров «Олимпик» и «Мавритания», сопровождаемых жуткой гибелью в ледяной воде нескольких тысяч американских солдат, решительность тех, кто рассчитывал путем ввязывания в мировую войну получить политические и финансовые дивиденды, значительно уменьшилась.

Англичане, конечно, рады были бы хоть что-то предпринять против Советской России. Но они уже два раза посылали против нас карательные экспедиции, в итоге закончившиеся оглушительным провалом и огромными потерями. В таких условиях они не рискнут еще раз рискнуть своими новейшими линкорами, костяком Гранд Флита. А меньшими силами им нас тут не взять. Мурманск к Груманту в два раза ближе, чем к Скапа Флоу, а адмиралы Бахирев и Хиппер уже заставили с уважением относиться к себе британских моряков. Кроме того, в Адмиралтействе, скорее всего, понимают, что если основные силы Гранд Флита уйдут в сторону Шпицбергена, то хозяевами Северного моря станут линкоры адмирала Шеера.

В общем, положение их первого лорда сэра Эрика Гиддса и командующего Гранд Флитом вице-адмирала Дэвида Битти куда хуже губернаторского. Им сейчас и на елку влезть хочется, и при этом не оцарапаться. Потому истерика, которую непременно закатит норвежское правительство, будет выглядеть весьма несерьезной. Один ваш отряд без большого труда отправит на дно все их броненосцы береговой обороны.

– А вы что по этому поводу думаете, господин Молотов? – обратился Руднев к красному губернатору.

– Товарищ Перов абсолютно прав, – ответил Молотов. – До тех пор, пока немцы оттягивают на себя основные силы Антанты, этой самой Антанте будет совершенно не до нас. Война в Европе вряд ли кончится завтра, или даже через год. А там – посмотрим. Если же норвежцы решатся поиграть мускулами, то пусть пеняют на себя. Не зря же мы перебросили на Север основные силы Балтийского флота. Впрочем – время все расставит на свои места.

Когда Молотов замолчал, Руднев понял, что где-то там, в Петрограде, господами Сталиным и компанией задумана очередная головоломная комбинация, в которой захват Шпицбергена был лишь одним из эпизодов. Над Россией занималась заря новой «красной» эры, и жить в ней становилось если не веселее, то хотя бы интереснее. Бывший государь Николай Александрович на подобную авантюру никогда бы не решился – слишком он деликатно вел себя в международных делах. А вот господа большевики забрали ничейный архипелаг – и как будто ничего не случилось!

Нет, он пока еще хотел, когда все эти дела закончатся, уволиться в отставку и уехать в какую-нибудь Швейцарию или еще куда подальше. Только желания этого становилось все меньше и меньше. Ему уже было известно, что большевики решили достраивать все заложенные корабли на верфях России, а это значит, что и флоту российскому – быть и побеждать. Владимиру Ивановичу не хотелось ошибиться, а потом горько пожалеть о сделанной в свое время ошибке. Ведь правители ведь приходят и уходят, а Россия остается.

11 января 1918 года, утро.

Стамбул, дом Мехмед Ферид-паши.

Юзбаши Гасан-бей

Вот я снова на Босфоре. Добирался я сюда из Крыма, как говорят русские, «на перекладных». Бинбаши Мехмед-бей не солгал мне, и как только в Севастополе все успокоилось, я отбыл в сторону турецкого побережья на фелюге контрабандиста. Путешествие мое было долгим и без особых удобств, но мне, фронтовику, уже приходилось в свое время жить и в более спартанских условиях.

Зимний Стамбул встретил меня холодным дождем и сильным ветром, пронизывающим до костей. Редкие прохожие – мужчин было очень мало – кутались в пальто и плащи. Я, прихрамывая на раненую ногу, с трудом доковылял до дома достопочтенного Мехмед Ферид-паши, дипломата и, самое главное, зятя брата султана – Мехмеда Вехеддина. Именно он инструктировал меня перед тем, как я отбыл из Стамбула в Крым.

Конечно, основное задание я получил от самого Энвер-паши, но буквально накануне моего отплытия в Крым меня вызвал к себе Мехмед Ферид-паша, чтобы приватно дать мне еще одно тайное поручение. Я прекрасно знал, что уважаемый Ферид-паша является не только зятем, но и доверенным лицом брата султана Мехмеда V. А поскольку сам падишах был тяжело болен и не мог заниматься государственными делами, Мехмед Вехеддин был при своем старшем брате кем-то вроде регента. Если – на все воля Аллаха – султан умрет, то Мехмед Вехеддин опояшет себя в мечети Аюб аль-Ансари тремя мечами: мечом Османа, мечом четвертого праведного халифа Али и мечом султана Селима I Явуза. Только вот к тому времени от великой империи могут остаться лишь бренные останки ее былой славы.

Уважаемый Мехмед Ферид-паша откровенно рассказал мне о жалком положении Турции, теснимой на всех фронтах врагами. Еще немного, и империя будет повержена в прах, а на тело ее, подобно гиенам, набросятся соседи, готовые полностью уничтожить государство Османов.

– Войну надо кончать, – сказал мне Мехмед Ферид-паша, – и чем быстрее, тем лучше. Вот, посмотри, как сумела сделать это наша союзница Германия. Она подписала мир с русскими и теперь готовится одним могучим ударом победно завершить войну на Западе. Энвер-паша совершает большую ошибку, отказываясь от начала мирных переговоров с русскими. Он еще надеется на победу, хотя для этого у нашей страны сил уже нет. Его ничему не научил разгром восьмой немецкой армии под Ригой. Русские стали опасны, очень опасны.

Конечно, на юге России и в Крыму, где власть Петрограда на время утеряна, царит хаос. Энвер-паша надеется воспользоваться этим и урвать территории, которые когда-то были подвластны османам. Но это опасное заблуждение. Я служил в свое время в нашем посольстве в Петербурге и смог достаточно близко познакомиться с Россией и русскими. Это великая страна, населенная великим народом. Я всегда был противником войны с Россией и не раз говорил об этом падишаху. Но этот авантюрист Энвер-паша и его немецкие советники, не поставив в известность падишаха, неожиданно напали на русские порты и начали эту проклятую войну.

Вы, Гасан-бей, человек, который своими глазами видели все ужасы войны. Вы должны меня понять – мы не можем рассчитывать на победу, мы можем надеяться лишь на почетный мир. Попытайтесь там, в России, найти силы, с которыми можно было бы начать вести переговоры с целью заключения такого мира. Подчеркиваю – силы, которые реально правили на большей части России.

Сейчас там после революции и свержения царя развелось множество правителей, чья власть не выходит за пределы их города или селения. Нам они не нужны, потому что к тому времени, когда договор с ними будет заключен, от этих правительств не останется и следа. Нам нужны те, с кем наше государство сможет наладить нормальные долгосрочные отношения и строить политику, в которой больше уже никогда не будет войн.

Уважаемый Мехмед Ферид-паша оказался совершенно прав. В Крыму, где я пытался сформировать дружественное Турции местное правительство из татар – когда-то бывших подданных падишаха, мне довелось познакомиться с представителями той СИЛЫ, которая, придя к власти в Петрограде, теперь жестко и методично устанавливала свои порядки по всей территории бывшей Российской империи. Получилось так, что в Крыму я попал в плен к отряду, представлявшему из себя часть корпуса Красной гвардии. Командовал этим корпусом, как ни странно, турок. Точнее – русский турок – бинбаши Мехмед-бей. Или, как его называли русские – Мехмед Ибрагимович Османов, сумевший завоевать доверие в татарских частях в Крыму, стремительным броском захватить весь полуостров, а главное, Севастополь – базу русского Черноморского флота.

Уважаемый Мехмед-бей оказался просто удивительным человеком! С первого же дня нашего общения я понял, что за ним и его товарищами как раз и стоит та самая СИЛА, о которой говорил мне Мехмед Ферид-паша. А ведь его отряд был лишь малой частью удивительного и грозного целого. Этот корпус, численно не такой уж и большой, был прекрасно вооружен, обучен, не испытывал недостатка в добровольцах и мог сражаться на равных с целой армией.

Установив новый порядок на Украине и в Молдавии, а также играючи разгромив Румынию, корпус Красной гвардии теперь поворачивал на юг. Горе будет нашим аскерам, если из-за глупости правительства Энвер-паши они будут вынуждены сражаться с этой ужасной боевой машиной. Не стоит забывать и о том, что большевики всеми силами стараются восстановить боеспособность своего Черноморского флота, а Турция больше не сможет рассчитывать на помощь «Явуз Султан Селима» и «Мидилли», которые снова стали германскими крейсерами «Гебен» и «Бреслау». Против русских немцы воевать больше не будут – это вполне однозначно.

Уже в Севастополе Мехмед-бей несколько раз беседовал со мной, рассказывая о том, что может случиться с Турцией, если она будет вынуждена подписать мир со странами Антанты на ее условиях. Он даже показал ужаснувшие меня тогда предварительные условия такого мирного договора.

– Турция отказывается от претензий на Аравийский полуостров (Хиджаз) и страны Северной Африки, признает британский протекторат над Египтом и аннексию Кипра;

– Территория Леванта передается как подмандатные территории Франции:

– Территории Палестины, Заиорданья и Мессопотамии передаются как подмандатные территории Британии;

– Острова Додеканес передаются Италии;

– Турецкие континентальные владения в Европе (Восточная Фракия и Эдирне, Галлипольский полуостров) и острова Эгейского моря (за исключением архипелага Додеканес) передаются Греции. Греция также получает ряд территорий в Малой Азии (Смирна и ее окрестности);

– Константинополь и зона Проливов объявляется демилитаризованной зоной и передается под международное управление;

– Турция признает Армению как «свободное и независимое государство». Турция и Армения соглашаются подчиниться президенту США Вудро Вильсону по арбитражу границ в пределах вилайетов Ван, Битлис, Эрзрум и Трапезунд и принять его условия относительно доступа Армении к Черному морю (через Батум);

– Армения, Грузия и Азербайджан должны будут установить свои взаимные границы путем прямых переговоров между этими государствами, а при невозможности достичь согласия – путем посредничества союзных держав;

– Предполагается также создание независимого Курдистана, границы которого должны были определить совместно Англия, Франция и Турция.

Прочитав все это, я почувствовал, что у меня на голове от ужаса зашевелились волосы. Это был смертный приговор Османской империи как государству. Я с недоверием посмотрел на Мехмед-бея – быть может, он сам написал эту страшную бумагу, чтобы напугать меня? Но бинбаши Мехмед-бей смотрел на меня, сочувственно покачивая головой.

– Вы, уважаемый Гасан-бей, наверное, уже обратили внимание на то, что в списке стервятников, готовых наброситься на еще живое тело государства Османов, нет России. Это значит, что наши бывшие союзники по Антанте полагают, что с Россией, как с великой державой, уже можно и не считаться. Но в этом они глубоко заблуждаются. Русские о таких алчных грабителях говорят – они делят шкуру неубитого медведя. Вы не находите, что это несколько преждевременное занятие? У новой России хватило сил дать отпор британцам, и вы, Гасан-бей, наверное, уже слышали о разгроме английских эскадр на Севере России и у берегов Норвегии.

Я кивнул, а Мехмед-бей продолжил:

– Так вот, такой же отпор англичане и их союзники получат и здесь, на Юге России. Мы не считаем себя чем-то обязанными своим бывшим союзникам по Антанте. А потому наше правительство хотело бы предложить вашим властям как следует подумать – стоит ли продолжать вести войну с Россией тогда, когда их основной союзник, Германия, уже вышел из войны с нами, или должно произойти самое худшее…

Тут Мехмед-бей выразительно посмотрел на меня.

– Надеюсь, Гасан-бей, – сказал он, – вы сможете донести наше предложение тем лицам в Стамбуле, которые готовы обсуждать с нами условия мирного договора. Учтите – если Турция сдастся на милость победителя, то мы безо всяких условий возьмем себе все то, что сочтем для себя нужным…

И вот теперь я сижу в кресле перед зятем будущего султана Мехмедом Ферид-пашой, который, не обращая на меня внимания, лихорадочно листает документы, которые передал мне бинбаши Мехмед-бей. С каждой минутой его лицо становится все более и более мрачным. Дочитав последнюю страницу, он пристально посмотрел на меня и сказал:

– Уважаемый Гасан-бей, я хочу вас попросить повторить все вами здесь сказанное брату падишаха Мехмеду Вехеддину. Вы готовы сию же минуту отправиться к нему?

12 января 1918 года, незадолго до полудня.

Севастополь.

НП Черноморского флота на крыше Константиновской батареи

Ветер с моря бьет тяжелыми порывами, свинцовые волны разбиваются об основание укрепления, поднимая в воздух соленую водяную пыль. Если посмотреть назад, то там, за выступом мыса, который, словно палец, выдавался в море, в Северной бухте, измученный походами и смутами выстроился славный Черноморский флот. Дредноуты «Свободная Россия» (бывший «Император Александр III»), «Воля» (бывшая «Императрица Екатерина Великая»), старые эскадренные броненосцы «Три святителя», «Пантелеймон» (бывший «Князь Потемкин Таврический»), «Иоанн Златоуст», «Евстафий» и «Ростислав», а также бронепалубные крейсера «Кагул» и «Память Меркурия». Тут же попарно, борт к борту, стояли миноносцы.

Это был не совсем флот – если понимать под этим словом полноценный боевой механизм. Но времена анархии и беспредела остались уже позади. Большую часть бузотеров списали на берег и демобилизовали. А самые отмороженные, которые не желали подчиняться новой власти и разоружиться, были безо всяких церемоний выведены в расход. На корабли постепенно вернулись офицеры, и пусть не сразу, но жизнь на флоте постепенно стала входить в привычные рамки. Привычные, да не совсем. «Товарищам матросам» потребовалось заново притереться к «товарищам командирам». Ну, а те, кто этого сделать не сможет, тоже вскоре покинут флот. Кто-то отправится домой, а кто-то присоединится к врагам советской власти, стоящим на крайне левых или, напротив, крайне правых позициях. А ведь крайности, как говорил товарищ Сталин, в конце концов, сходятся.

Но все это будет значительно позже. А пока контр-адмирала Александра Васильевича Немитца, майора Красной гвардии Мехмеда Ибрагимовича Османова и комиссара Анатолия Григорьевича Железнякова, стоявших на крыше Константиновской батареи, интересовало совсем другое. Согласно поступившей из Петрограда информации, сегодня около полудня в Севастополь из Стамбула, по личному указанию гросс-адмирала Тирпица, должны были прийти германский линейный крейсер «Гебен» и легкий крейсер «Бреслау» под общим командованием контр-адмирала Хуберта фон Ребера-Пашвица.

Приказ этот был отдан Тирпицем для того, чтобы принудить Турцию к быстрейшему заключению перемирия с Россией. К тому же оба германских корабля, изрядно повоевав, нуждались в доковании и хорошем заводском ремонте, невозможном в условиях технически отсталой Оттоманской Порты. Прорыв же из Дарданелл на запад, в адриатические порты Австро-Венгрии, при господстве в Средиземноморье англо-французского флота, выглядел настоящим безумием и не сулил германским кораблям ничего, кроме быстрой, пусть и славной, гибели. Хуберт фон Ребер-Пашвиц с легкостью согласился с мнением весьма уважаемого им адмирала Тирпица. Тем более что после «Бергенского побоища», где русские и немцы впервые выступили как союзники против англичан, его маленькой эскадре совершенно незачем было лезть к черту на рога, как это случилось в прошлой версии истории, а лучше перебазироваться в Севастополь.

К тому же здесь, в Черном море, вскоре может сложиться такая ситуация, когда русским и немцам волей-неволей плечом к плечу придется отражать натиск англо-французского флота.

А турки – пусть турки барахтаются, как знают. Ведь им уже не один раз настоятельно предлагали прекратить все боевые действия против России и, заключив перемирие на востоке, бросить все свои силы на запад, в Грецию и Палестину. Но султан Мехмед V сильно болен и не принимает практически никакого участия в управлении государством. Фактический же правитель империи, лидер младотурок, премьер Энвер-паша высокомерен, как павлин, жаден и жесток, как крокодил, и упрям, как сто ишаков. К тому же он честолюбив и склонен к авантюрам. Словом, такой набор отрицательных качеств, что никому не пожелаешь.

С таким союзником не надо никаких врагов. А посему вчера вечером, подняв якоря, оба германских корабля тихо покинули свою якорную стоянку напротив султанского дворца и направились к выходу из пролива Босфор в Черное море. Для всех, кроме самых посвященных, это означало, что крейсера отправились в обычный набег на русские коммуникации в районе Черноморского побережья Кавказа. Но как только скалы Босфора остались позади, все находившиеся на эскадре турецкие офицеры были немедленно разоружены, посажены на баркас и отправлены в одиночное плавание. Пусть гребут, к утру, если им повезет, они доберутся до берега. А если не повезет… Тут, как любят говорить сами турки, «кысмет» («судьба»).

В Севастополе, как оказалось, их уже ждали. Узнав о предстоящем визите бывших врагов, контр-адмирал Немитц на всякий случай приказал привести боевые корабли в полную боевую готовность и поднять по тревоге расчеты орудий береговых батарей. Лишь бы только никто сдуру не пальнул по немцам – товарищ Сталин за такое по головке не погладит. Вопрос этот политический, с намеком на далеко идущие планы. И тому, кто их сорвет, жизнь медом не покажется. С другой стороны, не приводить флот и батареи в полную боевую готовность было бы преступной небрежностью, на которую обрусевший потомок германских рыцарей фон Биберштейнов был просто органически неспособен.

Но вот время ожидания подошло к концу. Где-то вдали, там, где на горизонте серо-стальное море соединяется с такого же оттенка небом, показались дымы двух больших кораблей. Подняв к глазам бинокль, контр-адмирал Немитц начал внимательно всматриваться в горизонт.

– Они, Александр Васильевич? – спросил у него стоящий рядом Османов.

– Они, Мехмед Ибрагимович, – не отрываясь от наблюдения, ответил Немитц. – Теперь подождем еще немного и посмотрим, с чем они к нам пожаловали?

– Товарищ контр-адмирал, – доложил стоящий рядом с ними сигнальщик, – на мачтах кораблей нет турецких флагов. Они несут флаги военно-морского флота Германской империи…

В ответ на это сообщение Немитц только удовлетворенно хмыкнул, поняв, что адмирал Ребер-Пашвиц выполнил все инструкции Берлина и вышел из подчинения турецкому султану. И сигнальщик, молодец, сказал все предельно точно. И дело тут не только в его особой зоркости, хотя, конечно, и она тоже сыграла свою роль, но и в том, что ярко-красный турецкий флаг был бы хорошо заметен на фоне серого неба и моря. Бело-черный же штандарт Хохзеефлотте куда как менее заметен, и при плохой освещенности, как сейчас, разглядеть его можно будет только со значительно меньшей дистанции.

Примерно час спустя оба немецких корабля сбавили ход и флажными сигналами запросили лоцмана для проводки через минные поля. Турецкая эпопея «Явуз Султан Селима», ставшего снова «Гебеном», подошла к концу. Что будет дальше – этого пока никто не знал.

– Ну-с, товарищи, – сказал Немитц, подставляя морскому ветру свое худое костлявое лицо, после того, когда в сопровождении русских миноносцев «Гебен» с зачехленными орудиями вошел на Севастопольский рейд, – вот и всё. Теперь можно считать, что Черное море уже полностью наше. После такого афронта туркам будет совсем не до нас.

– А ведь мы их предупреждали, – задумчиво сказал Османов, – воистину, кого Аллах хочет наказать, того он лишает разума. Теперь можно и нужно подумать о том, чтобы возобновить блокаду Зонгулдака. Быть может, хоть тогда Энвер-паша станет немного сговорчивее?

– Ну, это вряд ли, – с сомнением ответил Немитц, – но вы правы, Мехмед Ибрагимович, попытаться стоит обязательно. Тем более что сейчас такой поход можно совершить без особого риска. Я полагаю, что к Зонгулдаку для начала можно отправить один дредноут, например «Волю», крейсер «Кагул» и несколько эсминцев. Пусть они с неделю наведут порядок в водах, прилегающих к Зонгулдаку, и отправятся назад. Как только турки успокоятся – сразу же выслать вторую группу, примерно в аналогичном составе. И так до тех пор, пока кому-нибудь из турецкого руководства все это не надоест.

– Александр Васильевич, – сказал Османов, – вы командующий, вам и карты в руки. Пусть в Стамбуле знают, что русский Черноморский флот жив и снова боеспособен, что бы там ни говорили отдельные персонажи от политики. Наше дело правое, так что победа будет за нами. Вот и товарищ Железняков с этим тоже абсолютно согласен. Так что вы воюйте, а мы пока займемся политикой. Восток, как говорится, дело тонкое…

14 января 1918 года, полдень.

Мурманск, «Батарея Кетлинского».

Контр-адмирал Казимир Филиппович Кетлинский

С трудом опираясь на массивную трость с набалдашником из моржовой кости, тяжело дышащий контр-адмирал Кетлинский поднялся на бруствер своей бывшей батареи. Секущий ледяной ветер с Баренцева моря бросал ему в лицо мелкую снежную крупу. Именно здесь, почти два месяца назад, он с другими такими же героями принял смертный бой с английской эскадрой, в котором Кетлинский даже и не надеялся уцелеть. Грешен был адмирал, грешен. Грешен даже в первую очередь не сколько и не столько перед новой властью, сколько перед собственной совестью. Не устоял перед соблазном, заигрался в грязные политические игры, запутался в чужих тенетах. Вот и пришлось расплачиваться за все, смывать грехи собственной кровью. Но теперь все это осталось в прошлом. Можно перевести дух, возблагодарить Господа за то, что остался жив, и осмотреться по сторонам.

За те два месяца, что он провалялся на госпитальной койке, мир сильно изменился. Быстро закрутилось колесо истории, и то, что еще вчера казалось невозможным, сегодня уже превращалось в реальность. Мир с Германией, необъявленная война с Антантой, победы над английским флотом у Мурманска и Бергена, и флаг Советской России, поднятый над Шпицбергеном-Грумантом. Заносчивые британцы в бешенстве, но ничего пока не могут поделать. Америка шокирована и, считай, что выбита из войны. А на фронте во Франции грозовой тучей копятся перебрасываемые с востока германские войска. Война, которая в Лондоне совсем еще недавно казалась почти выигранной, повернулась к джентльменам совсем другой своей стороной, грозя стать затяжной, изматывающей и с далеко еще непредсказуемым концом. Но это уже проблемы англичан – сами заварили эту кашу с мировой войной и революцией в России, пусть сами ее и расхлебывают.

Кетлинский обернулся. Там, за спиной, на позициях его бывшей батареи вовсю шла работа. Пленные англичане при свете ярких электрических фонарей ломами и кирками долбили скальный кольский грунт, готовя шурфы для подрывных зарядов. Возможно, что это самый древний гранит на планете – ему примерно миллиард лет. Батарее Кетлинского быть, и это название теперь закреплено за ней официально.

Как и всякий нормальный польский шляхтич, Казимир Кетлинский был в меру тщеславен, и такое признание заслуг, конечно же, грело его душу. Как и орден Боевого Красного Знамени, полученного за тот бой, и должность начальника артиллерии Мурманского оборонительного района. Только вооружена восстановленная батарея Кетлинского теперь будет не старыми шестидюймовками Кане, способными только пощекотать бронированную шкуру современных линкоров, а двумя двенадцатидюймовыми башенными установками, снятыми с затопленного неподалеку «Дредноута».

Как опытный артиллерист, Кетлинский знал, что одно орудие на берегу можно приравнять к трем-четырем того же калибра, установленным на корабле. В Порт-Артуре японский броненосный флот с его двенадцатидюймовками за все время осады так ничего и не смог сделать с Электрическим утесом, десятидюймовые орудия которого не подпускали к себе вражеские корабли на дальность прямого выстрела. Эта же бронебашенная батарея, укрепленная в гранитном скальном массиве и охраняющая вход в Кольскую губу, будет для любого врага куда более опасным и малоуязвимым противником, чем некогда прославленная Порт-Артурская батарея.

Но контр-адмирал Кетлинский пришел сюда, на батарею своего имени, не только посмотреть, как идут строительные работы. Береговая артиллерия – это только оборона. Основной же силой Мурмана должен стать базирующийся здесь флот. Будущий Северный флот, который вот-вот должен войти в горло Кольской губы, и этого момента Кетлинский никак не хотел пропустить, несмотря на довольно мерзкую погоду и пронизывающий до костей ветер. Кроме того – Кетлинский усмехнулся, – было крайне любопытно полюбоваться на германскую эскадру адмирала Хиппера, собиравшуюся нанести в Мурманск визит вежливости. Подумать только, еще совсем недавно нельзя было и представить того, что русские и немецкие корабли встанут на одном рейде, если не как союзники, то уж точно не как враги.

Контр-адмирал Кетлинский знал, что Советская Россия с Антантой не воюет. Она только защищает себя от провокаций и вооруженных нападений. Эта позиция господина Сталина пока остается неизменной. Но также неизменным останется и стремление Британии наказать этих наглых русских, раз за разом наносящих «Владычице морей» унизительные поражения. В Европе между Россией и Антантой находится Германия, которую нынешнее положение дел больше чем устраивает, Балтика перекрыта нейтральной Данией, намертво закупорившей проливы, и опять же германским флотом. Остается только Север. Так что – контр-адмирал Кетлинский про себя усмехнулся – перебазирование основной части Балтийского флота в Мурманск – это то, что нужно. Да, совсем не дурак господин Сталин, точно не дурак.

Расцвеченные навигационными огнями корабли эскадры вынырнули из метельного мрака полярной ночи совершенно неожиданно, будто над морем вдруг раздернули занавес. Ничего не было, кроме первозданной тьмы, и вот, вдруг, из-за снежного заряда вынырнул расцвеченный огнями и сверкающий наросшей на бортах наледью головной линкор. Ярко светят боевые прожектора и трепещет на мачте линкора Андреевский флаг. Несладко пришлось в открытом море «Севастополям», очень даже несладко.

Кетлинский и сам хорошо знал – что такое северные моря. Именно он привел в апреле семнадцатого «Аскольд» из Англии, где тот находился на ремонте, в Мурманск. И хоть апрель – это не январь, команде тогда тоже пришлось немало потрудиться, скалывая намерзший на палубе и бортах лед. «Севастополям» было еще хуже. Корабли эти все-таки не океанские, низкобортные и гладкопалубные. На полном ходу, да еще в шторм, их захлестывало водой по самую носовую башню. Впрочем, как говорят, и на британских линкорах во время боя у Доггербанки расчеты тех же носовых башен работали чуть ли не по пояс в ледяной воде. Но дошли все, и дошли вполне благополучно.

Следом за «Севастополями» такой же плотной походной колонной идут германские линейные крейсера. Кетлинский поднял к глазам бинокль. Он увидел, как трепещут на мачтах черно-белые флаги Хохзеефлотте. На надстройках и бортах германцев были видны повреждения. Да, досталось им, но вышли они из схватки у Бергена победителями, сбив вековую спесь с наглых островитян. Хвастовства теперь будет – не приведи господь, или он, контр-адмирал Кетлинский, совершенно не знает немцев.

Следом за германцами идут крейсера «Баян-II» и «Адмирал Макаров». А за ними – две дивизии эсминцев типа «Новик» и прочие корабли каравана. Эсминцам в этом походе пришлось тяжелее всех. В бинокль видно, как, обвязавшись концами, матросики топорами и ломами скалывают с палуб наросший лед.

Увидев все, что он хотел увидеть, Кетлинский опустил бинокль и, тяжело опираясь на трость, заторопился по вырубленной в скалах лесенке вниз, туда, где во вдающемся в скальный массив фиордике его уже ждал небольшой разъездной катер. Все, что было нужно, он уже увидел. Теперь пора спешить – у главного артиллериста Мурмана сегодня еще много дел, и от того, что в Кольскую губу вошел долгожданный флот, их меньше не станет. Скорее, наоборот.

15 января 1918 года, вечер.

Лондон, Даунинг-стрит, 10.

Резиденция премьер-министра Англии

Присутствуют:

британский премьер-министр Дэвид Ллойд Джордж,

глава военного кабинета лорд Альфред Милнер,

министр иностранных дел лорд Артур Бальфур,

первый лорд Адмиралтейства сэр Эрик Гиддс,

министр вооружений Уинстон Черчилль

– Джентльмены, – начал выступление Ллойд Джордж, поглаживая свои знаменитые «моржовые» усы, – должен сказать, что положение Британской империи за последний месяц снова значительно осложнилось. Я бы даже сказал, что обстановка стала весьма опасной. Не исключено, что мы можем проиграть эту так дорого нам стоящую войну. Сэр Эрик Гиддс, я вас просил выяснить – что же там случилось такое в роковом для нас бою у Бергена и почему британский флот потерял в нем все свои линейные крейсера? Ну, или почти все, если, как мне доложили, единственный уцелевший корабль эскадры – «Австралию» – проще теперь отправить на сломную верфь для разделки на металлолом, чем ремонтировать.

– Кхе, милорд, – смущенно кашлянул сэр Эрик Гиддс, – мы до сих пор не имеем о том бое никаких достоверных сведений. Известно только то, что русские первыми открыли огонь, даже не выходя на дистанцию прямой видимости. Возглавлявший эскадру линейный крейсер «Лайон» погиб в первые же минуты боя, вместе с командующим эскадрой адмиралом Пэкинхэмом и всем его штабом. Почти одновременно взлетел на воздух и следовавший за флагманом линейный крейсер «Тайгер». Хотя, по свидетельствам очевидцев с «Австралии», он не находился под непосредственным обстрелом с русских кораблей.

– Сэр Эрик, – переспросил Уинстон Черчилль, – вы сказали, что «Тайгер» взлетел на воздух? Но, черт возьми, каким образом?

– Наши специалисты, – сухо ответил первый лорд Адмиралтейства, – пришли к выводу, что тут, скорее всего, имела место трагическая случайность. Вполне очевидно, что русские линкоры стреляли с почти предельной для них дистанции. А в таком случае снаряды падают на цель по очень крутой траектории. Палубная броня линейного крейсера «Тайгер» имеет толщину всего в один дюйм. Для русского тяжелого двенадцатидюймового снаряда, даже на излете – это все равно что ничего. Один случайный снаряд, угодивший в артиллерийские погреба «Тайгера», и корабль взлетел на воздух.

– Это просто возмутительно! – гневно воскликнул Черчилль. – Наши хваленые линейные крейсера на поверку оказались жестяными лоханками, способными пойти на дно всего лишь от одного попадания вражеского снаряда. Впрочем, в настоящий момент это уже не так важно, поскольку этих крейсеров у нас уже, увы, нет. Конечно, нам следует позаботиться об усовершенствовании тех кораблей, которые пока что еще находятся в достройке. Но об этом, джентльмены, мы должны будем поговорить в следующий раз, предварительно посоветовавшись со специалистами. Сейчас меня интересует совершенно другое…

Черчилль пыхнул сигарой и сделал паузу, собираясь с мыслями.

– Сэр Эрик, – наконец сказал он, – каким образом эти русские смогли взять на мушку наши корабли, да так точно, что попали в них буквально первыми же снарядами? Причем, как вы уже нам сказали, находились они вне дистанции прямой видимости?

– У меня нет ответа, сэр Уинстон, – пожал плечами первый лорд Адмиралтейства, – все наши специалисты сами находятся в смятении. Возможно, чуть позже наша разведка и приоткроет завесу над этой тайной. Но не сейчас. Пока мы только можем предполагать, что запредельная для нас точность стрельбы русских линкоров, скорее всего, как-то связана с кораблями из состава так называемого отряда адмирала Ларионова, находившихся в составе русской Северной эскадры. Но стреляли по нашим кораблям однозначно именно русские линкоры – в составе соединения адмирала Ларионова таких калибров просто нет, и нам об этом уже хорошо известно.

– Понятно, сэр Эрик, – озадаченно покачал головой Черчилль, – действительно, давайте лучше поручим выяснить этот вопрос разведке. Насколько, как я понимаю, гунны в этот раз также проявили ранее не свойственное им проворство и сумели поймать нашу эскадру, отходившую после огневого контакта с русскими?

– Тут все проще, милорд, – ответил первый лорд Адмиралтейства, – по свидетельству очевидцев, контр-адмирал Худ, принявший командование после гибели адмирала Пэкинхема, вывел в темноте наши корабли прямиком на германскую эскадру, идущую без ходовых огней. Немцы полностью использовали эффект внезапности и стреляли по нашим кораблям, шедшим на полной скорости, почти в упор, с дистанции не более двадцати кабельтовых.

«Инфлексибл» и «Индомитебл» взорвались почти сразу же. На такой дистанции немецкие снаряды не смогла выдержать даже броня главного броневого пояса. Контр-адмирал Худ погиб на мостике «Индомитебла», после чего получившие значительные повреждения «Нью-Зиланд» и «Австралия» попытались скрыться с места этого побоища. «Австралии» повезло, и она смогла вернуться на базу. «Нью-Зиланд» исчез бесследно и, скорее всего, он стал жертвой германской подводной лодки.

– Хватит, джентльмены, – решительно сказал Ллойд Джордж, – сейчас нам предстоит решить несколько иной вопрос. А именно – что нам делать дальше. Ведь наша идеальная блокада, выстроенная вокруг гуннов, теперь может считаться просто фикцией. Более того, насколько я понимаю, эскадра линейных крейсеров адмирала Хиппера ушла вместе с русскими в их новый порт Мурманск и теперь угрожает оттуда нашим коммуникациям в Атлантике. Да и о захвате русскими Шпицбергена вам тоже, наверное, уже известно. Теперь у русских в Мурманске есть собственная угольная база, и они больше не зависят от поставок топлива из центральной России. Сейчас меня интересует только то, что должно сделать правительство Его Величества для того, чтобы, по возможности, минимизировать последствия этих событий. Сэр Артур, что там у вас с Норвегией?

Министр иностранных дел лорд Артур Бальфур несколько замялся, обведя взглядом присутствующих.

– Джентльмены, – произнес он, – я должен сразу вам сказать, что норвежское правительство просто в бешенстве от такой наглости русских. Как вы знаете, мы уже обещали им Шпицберген, и сейчас они чувствуют себя обворованными. Но…

– И что «но», сэр Артур? – поинтересовался Ллойд Джордж.

– Главное «но» – это то, что русские пригнали на Шпицберген эскадру, – ответил лорд Артур Бальфур, – корабли которой могут запросто перетопить весь норвежский флот. Без нашей прямой военной поддержки норвежцы не шевельнут и пальцем, тем более что их права на архипелаг, мягко говоря, весьма сомнительны.

– Это исключено, – твердо сказал первый лорд Адмиралтейства, – до полного выяснения всех причин нашего поражения в сражении у Бергена мы не имеем права рисковать новыми линкорами. А ничем другим русских со Шпицбергена не выбить. Кроме того, не забывайте про немецкие линкоры адмирала Шеера, которые станут хозяевами Северного моря в том случае, если наши линейные эскадры уйдут на север, чтобы воевать с русскими. Нет, нет и еще раз нет, джентльмены. Риск слишком велик, и он ничем не оправдан.

– Хорошо, сэр Эрик, – кивнул Ллойд Джордж, – мы согласны с вами. В таком случае скажите – что мы можем предпринять, раз уж нам невозможно добраться до этих русских ни на севере, ни на юге?

– Быть может, сэр Дэвид, – нарушил молчание глава военного кабинета, лорд Альфред Милнер, – нам стоит подумать о том, как бы вынудить Норвегию вступить в войну на стороне Антанты? Если мы будем контролировать оба берега Норвежского моря, то наша морская блокада станет еще совершенней, а базирующиеся на Бергене линкоры с легкостью могли бы быть направлены как на юг, против адмирала Шеера, так и на север, против адмирала Хиппера. Если бы мы и раньше контролировали Норвегию, то такого позора с нами бы не случилось.

– А если норвежское правительство, – снова пыхнул сигарой Черчилль, – возьмет да и откажется вступать в войну на нашей стороне?

– В таком случае, – сказал Ллойд Джордж, – сэр Артур должен будет сообщить им о том, что такой недружественный по отношению к нам шаг совершенно не в их интересах, поскольку в таком случае мы их просто оккупируем. Да, да, джентльмены, когда на кону стоит судьба империи – что значат интересы каких-то там норвежцев. Нам нужны их порты и их территория. Вы все поняли, сэр Артур?

– Да, милорд, – ответил лорд Артур Бальфур, – мне все понятно. И я приступлю к выполнению задуманного прямо сегодня.

– Ну, вот и отлично, джентльмены, – Ллойд Джордж улыбнулся и снова стал поправлять свои усы. – Наше совещание окончено.

16 января 1918 года, полдень.

Юзовка (Донецк), железнодорожный вокзал.

Штабной поезд корпуса Красной гвардии.

Полковник Бережной Вячеслав Николаевич

Окутавшийся паром локомотив со скрежетом остановился. По вагонам состава прокатился лязг сцепок. На соседнем пути, покрытый бело-серой зимней камуфляжной раскраской, массивной глыбой застыл бронепоезд Красной гвардии «Балтиец». Серое низкое небо, метущая по перрону снежная крупа, и группа встречающих товарищей, представляющая в этом исконно пролетарском регионе советскую власть. Корпус Красной гвардии после долгого пути, наконец, прибыл на Донбасс.

Донецко-Криворожская республика, существовавшая в этих краях в прошлой истории, еще не была провозглашена, и в свете последних событий такой вариант с каждым днем становился все менее и менее вероятным. Криворожско-Донецкий край в составе Советской России – это, пожалуйста. А вот республика, пусть даже советская и автономная – это уже ни к чему. И касается это не только разного рода антисоветских элементов, вроде украинских или молдавских националистов, но и тех несознательных товарищей, которые до сих пор руководствуются устаревшим лозунгом «Больше республик хороших и разных».

В связи с этим предсовнаркома Сталин просил нас с товарищем Фрунзе как можно вежливее разъяснить этот факт товарищам на местах. Ну, а если не поймут, так на нет и суда нет. Зато есть товарищ Дзержинский и его учреждение, где весьма умело прочищают мозги от разных сомнительных идей. Впрочем, товарищ Ворошилов, который недавно был откомандирован сюда из Петрограда, сейчас все прекрасно понимает и вряд ли станет играть в игры с «самостийностью».

А вот среди встречающих наш поезд на вокзале присутствуют куда более интересные товарищи. Например, Борис Мокеевич Думенко, бывший вахмистр царской армии и командир набранного из демобилизованных фронтовиков Крестьянского кавалерийского полка. А также его заместитель, тоже бывший вахмистр, Семен Михайлович Буденный.

Оба герои-фронтовики, заработавшие на Мировой войне по полному Георгиевскому банту, оба талантливые кавалерийские командиры-самородки, оба преданы новой власти, оба в нашем прошлом считались «людьми Сталина» и противостояли Тухачевскому, которого двигал по карьерной лестнице Троцкий, будучи наркомвоенмором.

Для Думенко ТОГДА это противостояние двух центров силы в советском государстве закончилось трагически. Как и Миронов, он был арестован по приказу Троцкого и расстрелян по сфальсифицированному обвинению. Впрочем, «фактор Троцкого» уже выведен нами за скобки с помощью лихого удара казачьей шашки, и теперь перед товарищем Думенко открываются неплохие перспективы.

Однако настораживает тот факт, что, несмотря на все изменения, произведенные нами в местной истории, как и в ПРОШЛЫЙ РАЗ, тот самый Крестьянский кавалерийский полк уже сформирован. А это говорит о том, что противоречия из-за земли между казаками и иногородними в области Войска Донского уже вышли на уровень вооруженного противостояния. Нам же совсем не нужна даже локальная Гражданская война в отдельно взятом регионе Советской России. Видимо, придется уделить этому вопросу особое внимание, для чего мною из Крыма вместе со своими людьми уже вызван войсковой старшина Миронов. Здесь, на Дону, он куда нужнее, чем там.

Высыпавшие из поезда бойцы роты охраны штаба быстро и без суеты оцепили перрон. Вместе с местным начальством нас встречали разведчики прапорщика Рокоссовского. Кстати, этот молодой человек уже успел обратить на себя внимание Михаила Васильевича Фрунзе и, как это ни странно, полковника Дроздовского. Эти двое оказались чем-то неуловимо похожи друг на друга.

Короткое рукопожатие, пара слов, и вот мы с Михаилом Васильевичем идем навстречу находящимся в некотором недоумении местным товарищам. А то как же – погоны на плечах у некоторых наших людей вызывают нешуточный разрыв шаблона, и возглас «За что боролись?» уже готов вырваться у них. Но каменное спокойствие Михаила Васильевича Фрунзе, одетого в офицерскую шинель без погон, ибо кошку перьями не украсишь, а также маленькие красные звездочки на фуражках и папахах вместо привычных трехцветных кокард не позволили разорванному шаблону расползтись на ширину невозврата, что удержало ситуацию в рамках приличия.

– Здравствуйте, товарищи, – поздоровался Фрунзе с Ворошиловым, Думенко и Буденным. Похоже, такая, повторяющаяся раз от разу, ситуация его не только не волновала, но и несколько веселила.

– Здравствуйте, товарищ Фрунзе, – ответил Ворошилов, – а мы, собственно, ждали вас еще два дня назад.

– Извините, товарищ Ворошилов, – ответил Фрунзе, – нам ненадолго пришлось задержаться в Каховке. Было, знаете ли, одно дело. Теперь давайте по существу. В первую очередь разрешите представить вам командира корпуса Красной гвардии товарища Бережного.

– Полковника Бережного? – с некоторым нажимом спросил Думенко.

– Товарищ Бережной не совсем обычный полковник, – заметил Фрунзе, – впрочем, в Красной гвардии хватает как и совершенно обычных офицеров и генералов старой армии, так и наших проверенных товарищей. Товарищ Думенко, задача, поставленная перед нами товарищем Сталиным – не разжигать гражданскую войну в Советской России, а постараться предотвратить ее всеми силами и способами. Думаю, вам это понятно?

– Понятно, – нехотя кивнул Думенко, – но…

– Никаких «но» тут нет и быть не может, – твердо сказал Фрунзе, – впрочем, разговаривать на эти темы было бы куда удобнее у нас в штабном вагоне, а не тут, прямо на перроне. Так что попрошу следовать за мной, товарищи…

Пройдя в жарко натопленный штабной вагон, отчего приглашенные тут же начали отчаянно преть под своими шинелями и бекешами, Фрунзе снял шинель, потом, дождалмя, пока присутствующие разденутся, приведут себя в порядок и осмотрятся. Главной достопримечательностью штабного салон-вагона, конечно же, было красное знамя корпуса и выставленный возле него пост № 1.

– Товарищ Ворошилов, – сказал Фрунзе, – для начала доложите нам с товарищем Бережным – какая у вас в настоящий момент сложилась обстановка?

– Товарищ Фрунзе, – ответил Ворошилов, – на данный момент в Екатеринославской, Таврической и Харьковских губерниях установлена советская власть. Кроме того, по линии противостояния с донскими казаками нашими товарищами прочно удерживаются позиции по линии Мариуполь – Юзовка – Луганск.

– Вы сказали, противостояния, товарищ Ворошилов? – поинтересовался Фрунзе. – А как генерал Каледин – он уже предпринимал против вас какие-либо враждебные действия?

– Пока нет, товарищ Фрунзе, – вместо Ворошилова ответил Думенко, немного успокоившись при виде красного знамени, – для этого у него просто недостаточно сил. Не хотят казачки воевать, и все тут. Землю делят, им не до нас.

– Ну, нам от этого не легче, – добавил Ворошилов, – в Ростове, Новочеркасске, а также непосредственно по всей Донской области советская власть уже ликвидирована. Время от времени отдельные казачьи отряды пытаются проникнуть и к нам, но товарищ Буденный и Думенко пока что их успешно гоняют.

– Что ж, товарищи, – сказал Фрунзе, – нам с самого начала было понятно, что Каледин не сможет сдержать ни себя, ни окружающую его казачью верхушку. Насколько я понимаю, поскольку советская власть предусматривает равные права, как для казаков, так и для и иногородних, то весь сыр-бор разгорелся из-за передела земли?

– Именно так, товарищ Фрунзе, – сказал Думенко, – мало им помещичьей земли, так они захотели разделить еще и нашу.

– Вячеслав Николаевич, – сказал Фрунзе, поворачиваясь ко мне, – что вы на это скажете?

– Ну что тут можно сказать, – ответил я, – следует дождаться развертывания корпуса и по-отечески вразумить непонятливых. Хотя, как мне кажется, наше прибытие для Каледина и его окружения уже не секрет. Так что без разведки на Дон я бы не стал соваться. Кроме того, было бы неплохо заранее отделить мух от котлет, а агнцев от козлищ. Заодно и Каледина по возможности ослабить.

– Вы полагаете, что Миронов?.. – поинтересовался Фрунзе.

– Да-да, именно он, Михаил Васильевич, – ответил я. – Товарищи Думенко и Буденный, как иногородние, для казаков не авторитет. А вот войсковой старшина, да еще со своим отрядом – это совсем другое дело. Надо учесть, что на Дону товарищ Миронов человек уважаемый и к его мнению обязательно прислушаются, особенно если за его спиной уже будет находиться наш корпус.

– Ну что ж, это правильное решение, Вячеслав Николаевич, – кивнул Фрунзе, – только действовать нам надо твердо, но, как говорят у вас, без фанатизма. Лучше всего одним отрядом совместно с людьми товарища Думенко. Простые казаки нам не враги, да и крушить до основания все подряд нам тоже не требуется.

Я посмотрел на часы и сказал:

– Товарищ Миронов со своей сотней прибудет сюда со следующим эшелоном, часа через два. Вот тогда, Михаил Васильевич, мы и обсудим все куда подробней с ним и товарищами Думенко и Буденным. Так сказать, в узком военном кругу.

– Хорошо, Вячеслав Николаевич, – кивнул Фрунзе, – так мы и сделаем. А вы, товарищ Ворошилов, пока соберите мне местный партийный актив. Надо поговорить с людьми, разъяснить цели и задачи советской власти на данном этапе в свете последних событий.

16 января 1918 года, три часа дня.

Юзовка (Донецк), железнодорожный вокзал.

Штабной поезд корпуса Красной гвардии.

Полковник Бережной Вячеслав Николаевич

Снегопад почти закончился, ветер разогнал тучи, и в их рваных прорехах засветило негреющее зимнее солнце. Похолодало. Ржали выводимые из вагонов кони, беззлобно переругивались седлающие их казаки. До дома им оставалось, что называется, рукой подать, и дальше они пойдут походным порядком. Словно смертельно раненный зверь, закричал паровоз, возвещая о прибытии еще одного эшелона. Донецкий железнодорожный узел жил своей напряженной жизнью, принимая и отправляя эшелоны.

В натопленном штабном салон-вагоне собрались люди, чьи имена уже успели отметиться в нашей истории: Михаил Фрунзе, Семен Буденный, Борис Думенко, Филипп Миронов, Антон Деникин, Сергей Марков, Михаил Романов. На подходе была стрелковая бригада полковника Михаила Дроздовского.

В прошлом варианте истории эти люди два года воевали друг с другом не на жизнь, а на смерть в бессмысленной и беспощадной Гражданской войне. Каждый из них оставил в той истории свой след – славный или не очень, – погибнув в боях или бесследно сгинув в кровавых послереволюционных разборках.

Сейчас Думенко с Буденным, тихо переговариваясь между собой, смотрели на сидящих на противоположной стороне стола генералов с раздражением и неприязнью. В тот момент, когда не в меру разгоряченные будущие красные кавалеристы чуть ли не в открытую заговорили о «контре, проникшей в штаб Красной гвардии», Михаил Васильевич Фрунзе счел нужным вмешаться и решительно прекратить назревающую бузу.

– Тихо, товарищи! – сказал он, хлопнув ладонью по столу. – Как я вам уже говорил, наша первоочередная задача сегодняшнего дня – решительно пресечь любую попытку разжечь пламя Гражданской войны, а не разжигать ее самим. Это вам понятно?

– Что же нам теперь с золотопогонниками брататься, товарищ Фрунзе, – угрюмо буркнул прячущий глаза Думенко, – хватит, кончилась их власть, на фронте попили они нашей кровушки!

– Золотопогонников здесь нет, товарищи, – спокойно сказал Фрунзе, – здесь присутствуют командиры корпуса Красной гвардии, уже немало успевшие сделать для укрепления советской власти.

Думенко набычился.

– А как же, товарищ Фрунзе, – сказал он, – тогда быть с лозунгом товарища Ленина о неизбежном отмирании государства, и о превращении империалистической войны в войну гражданскую?

– Ну, пока государство отомрет, – ответил Фрунзе, – мы с вами, товарищ Думенко, еще три раз успеем состариться и помереть. Это дело неблизкого будущего. А нам сейчас, находясь во враждебном окружении, надо думать совершенно об ином. Не об отмирании государства, а об его укреплении. А то иностранные буржуи быстро сделают из нас свою колонию и, вместо прежних наших, усядутся нам на шею. Что же касается золотых погон, то те, кто их носит, заслужили их службой России. Большинство из них – люди с боевым опытом, и солдатами уважаемые. Так что радоваться надо, что они за нас, а не против нас. А вы тут, Борис Мокеевич, скандалите и ворчите, словно худая теща.

– Так значит, товарищ Фрунзе, новая власть снова нам офицеров сажает на шею? – с обидой сказал Думенко, порываясь встать и покинуть совещание.

– Сядьте и успокойтесь, – повысил голос внешне спокойный Фрунзе, – и для начала ответьте мне на один вопрос. А сами вы теперь кто, Борис Мокеевич? Вы теперь – командир революционного крестьянского полка. А, значит, ваше воинское звание должно быть никак не ниже, чем у подполковника. Талантов вам не занимать, следовательно, так мы и поступим, присвоим вам временное звание, при условии, что как только все уляжется, то вы подтянете свое военное образование. Дорога вам и товарищу Буденному, как и другим талантливым людям из народа, теперь будет открыта – это я вам обещаю. Талант талантом, но без знаний на войне тоже никак. Вон, у Наполеона, в схожих условиях, простые солдаты в маршалы выходили. Кстати, с товарищем Буденным мы на эту тему уже говорили еще в Минске. Я тогда ему напророчил, что он станет красным маршалом. Помните, Семен Михайлович?

Буденный смущенно кивнул, а вот Фрунзе на минуту задумался.

– Что же касается лозунга о превращении империалистической войны в гражданскую, – продолжил он, – то этот лозунг снят с повестки дня за ненадобностью, в связи с завершением этой самой империалистической войны и переходом власти в стране от буржуазии к трудовому народу. А трудовым народом у нас, должен вам напомнить, называются не только крестьянство и беднейший пролетариат, но и все те, кто занимается общественно полезным трудом. В том числе служащие, инженеры и офицеры.

– Насчет неизбежного отмирания государства при коммунизме тоже не совсем все ясно, – меланхолически заметил я. – В свое время на земле уже был коммунизм. Первобытный, когда не было никаких государств, а были костер в пещере, каменный топор и поедание своих соплеменников в случае неудачной охоты. А пока, если кому-то хочется построить царство всеобщего изобилия, так будьте добры – создайте производственный процесс в немыслимых еще масштабах и управляйте им. Да и абсолютное меньшинство, которое необходимо будет принуждать к приличному поведению – оно ведь тоже никуда не денется. Так что и при коммунизме без государства никак не обойтись.

– Возможно, что все будет именно так, Вячеслав Николаевич, – ответил Фрунзе. – И хватит об этом, мы тут не на идеологическом диспуте. Теоретики, они пусть занимаются теоретизацией, а у нас с вами сейчас совсем другая задача, сугубо практическая. А именно – что нам делать с атаманом Калединым и как при этом не допустить братоубийства?

Думенко со вздохом кивнул, а Фрунзе обвел взглядом присутствующих и остановился на генерале Маркове.

– Вы что-то хотели сказать, Сергей Леонидович? – спросил он.

– По имеющимся у нас сведениям, – сухо ответил Марков, – генерал Алексей Максимович Каледин в Донской области обладает скорее номинальной, чем реальной властью. Ведь власть – это сила. А из ста с лишним тысяч боеспособных казаков готовы сражаться против большевиков всего чуть больше полутора тысяч человек. Остальные или объявили нейтралитет, или сами примкнули к большевикам. А реально на Дону заправляют всем генералы Краснов и Алексеев. При этом они грызутся между собой, выясняя, кто из них главный.

– Даже так? – переспросил Фрунзе. – Это очень интересно! Скажите – откуда вам все это известно?

– У меня есть свои люди, которые рассказывают мне немало интересного, – ответил Марков, – но вы должны понимать, что информацию о них я вам сейчас раскрыть не могу.

– Я понимаю, Сергей Леонидович, – кивнул Фрунзе, – подробности о ваших людях мне и не нужны. Важно то, что они смогли выяснить расстановку сил на Дону.

– Народу у генералов Краснова и Алексеева немного, – продолжил Марков, – и наш корпус с ними легко справится. Но все они злы на весь свет, то есть, как выражается Вячеслав Николаевич, «отмороженные». На сотрудничество с вашей властью они ни за что не пойдут. Зато доподлинно известно о связях этих господ с французской и британской военными миссиями, а также о получаемых ими от союзников по Антанте немалых денежных средств. Ничем другим господа союзники им пока помочь не могут.

– Господа союзники, – сказал я, – и не собираются им особо помогать. Они рассчитывают, что русские будут убивать русских, а они явятся на все готовенькое, когда наступит момент распоряжаться Россией, как своей добычей.

– Понятно, – кивнул Фрунзе, – теперь нам надо подумать, что со всем этим делать. Конечно, главное, лишить их поддержки снизу. Вячеслав Николаевич, что вы скажете?

– Без Свердлова и Троцкого с их политикой расказачивания, – сказал я, – поддержки от простых казаков они не получат. Да и верхушка тоже будет действовать с оглядкой, ибо ей будет что терять. К тому же хамские замашки формируемых Красновым и Алексеевым офицерских частей оттолкнут от них даже тех, кто им сейчас сочувствует. «Загоним быдло снова в подвалы», – согласитесь, что это не тот лозунг, который объединит казаков и иногородних для борьбы с советской властью. Для скорейшего наведения порядка на Дону в первую очередь можно и нужно использовать как сводную казачье-крестьянскую конную бригаду товарищей Миронова и Думенко, так и нашу кавалерийскую бригаду быстрого реагирования под командованием Михаила Романова при поддержке пары бронепоездов. Зрелище брата бывшего царя под красным знаменем способно кому угодно вправить мозги. Действовать надо быстро, не теряя времени, чтобы они не смогли удрать в Зимовники. Выковыривай их потом оттуда.

– Понятно, – кивнул Фрунзе, – предварительно план действий такой. Маршрут: Юзовка – Таганрог – Ростов – Новочеркасск – Екатеринодар – Новороссийск. Впереди походным порядком пойдет кавалерия при поддержке бронепоездов, а за ними пехота в эшелонах. Выступление завтра утром. Товарищей Миронова, Думенко и Буденного я попрошу задержаться для особого разговора, остальные могут быть свободными. На этом всё, товарищи, до свидания.

16 января 1918 года, вечер.

Юзовка (Донецк), железнодорожный вокзал.

Штабной поезд корпуса Красной гвардии.

Полковник Бережной Вячеслав Николаевич

После разговора с военными, уже ближе к ночи, в салон-вагоне штабного поезда состоялось нечто вроде заседания партхозактива под председательством товарища Фрунзе. Помимо самого Фрунзе, меня, Миронова, Буденного, Думенко, на встрече присутствовали Ворошилов и Федор Сергеев (Артем).

– В общем так, товарищи, – начал разговор Фрунзе, – про обстановку на Дону я вам рассказывать не буду – вы сами ее прекрасно знаете. Скажу только, что она очень и очень сложная, и прежде всего из-за противоречий между казаками и иногородними.

После того, как большевики взяли власть в стране, был принят «Декрет о земле». Казаками, как мне известно, он был встречен неоднозначно. С одной стороны, иногородние – а их в области Войска Донского примерно половина, желали бы получить землю. Как вы знаете, до того владеть землей на Дону разрешалось только казакам. Им принадлежало восемьдесят пять процентов всей земли. Иногородние надеются ее получить, но не за счет утеснения казаков, а за счет раздела пустующих войсковых земель. Казаки-фронтовики, в общем, и сейчас не против такого раздела. Земли пустующей много, и ее должно хватить на всех. Как ни странно, но за передачу этих земель выступил и атаман Каледин. Он предложил передать иногородним три миллиона десятин земли…

– Товарищ Фрунзе, – подал голос Думенко, – а на каких условиях он предложил ее передать, вы знаете?

– Знаю, Борис Мокеевич, – ответил Фрунзе, – за право владения землей иногородние должны поверстаться в казаки. А многие этого не хотят. Они желают просто работать на своей земле.

– Каледин много чего хочет, – вступил в разговор Филипп Кузьмич Миронов, – только против ее раздела выступают богатые казаки – они составляют большинство в станичных сборах. Они же сдают пустующие земли в аренду, а денежки кладут себе в карман.

– Надо переизбрать станичные сборы, – взвился Думенко, – пусть в них будут наши товарищи, трудящиеся казаки. А богатых казаков-мироедов – гнать в шею!

– Легко сказать – переизбрать, – покачал головой Миронов, – половина станичников у этих мироедов в долгах, как в шелках. Ведь они и деньги дают в рост, и лавки в станицах и хуторах держат, где продукты отпускают в долг по своим ценам. Знаете ли вы, товарищ Думенко, как сейчас живется казакам на Дону. Ведь станичники из-за войны этой проклятой от своего хозяйства были оторваны. Ну, а много ли бабы да хлопцы наработают без крепких мужских рук. Вот и приходилось залезать в долг к богатым казакам. А сколько стоило снарядить казака на службу? Вот вы где воевали, товарищ Думенко?

– В артиллерии воевал, – недовольно буркнул Думенко, – между прочим, у меня полный Георгиевский бант.

– Похвально, – ответил Миронов. – Только скажите мне, коня и снаряжение вам в полку выдали, или вы сами все покупали?

– Все выдали казенное, от царя-батюшки, – поняв, куда клонит войсковой старшина, насупившись, сказал Думенко.

– Вот, – наставительно поднял указательный палец вверх Миронов, – а казак все покупает за свой счет. А стоит это денег немалых. В начале войны на это тратили двести пятьдесят – триста рублей. Это примерно два полных годовых дохода казачьей семьи. Вот и приходилось им брать в долг у тех же мироедов. Больше не у кого.

– Сложно у вас все, товарищ Миронов, – подал голос Ворошилов. – Тут надо суметь все сделать так, чтобы и казаков против себя не настроить, и доверие иногородних не обмануть.

– А что скажет нам товарищ Буденный? – спросил я у будущего красного маршала. – Вы ведь, Семен Михайлович, из иногородних. И настроение на Дону должны знать.

– Да, здесь с плеча рубить нельзя, – задумчиво сказал Буденный. – Казаки нахлебались войны по самую глотку. И воевать, да еще со своими же, заставить их трудно. Да и иногородние тоже не рвутся в бой. Им бы землю получить, да побыстрее начать на ней работать. Если они почувствуют, что эта ИХ земля, собственная, не арендованная, то драться за эту землю будут люто, насмерть. Поэтому право раздела войсковых земель надо отобрать у станичных сборов. Если их нельзя переизбрать, то их надо лишить этого права. А как это сделать – не знаю. Может, вы, товарищ Фрунзе, подскажете?

– Я согласен, что действовать надо осторожно, без перегибов и насилия, – сказал Фрунзе, строго посмотрев на Думенко. Тот не выдержал взгляда наркома и отвернулся.

– Вы, Филипп Кузьмич, – продолжил Фрунзе, – ничего не сказали о том, что не все ладно среди самих казаков. Я имею в виду «верховых» и «низовых» казаков. Земельный пай в низовых станицах составляет восемнадцать-двадцать десятин пахотной земли. А на севере области Войска Донского он в два раза меньше – от семи до десяти десятин. В некоторых же станицах на севере казаки имеют пай лишь в четыре десятины.

Кроме того, и в семьях казачьих тоже раздрай. Ведь как все получается – семья казака сводит всю полученную взрослыми мужчинами землю в одно хозяйство. Но фактическим владельцем этих хозяйств являются казаки старших возрастов. Молодые же хотя вроде бы и имеют собственный пай земли, но распоряжаться им не могут. Они оказываются на положении батраков. Ведь отделиться от семьи можно лишь с согласия станичного сбора, что не так-то просто, потому что все дела на этом сборе решают «старики», в чьих руках находится семейная земля. Считается, что на отделение от семьи с земельным паем могут рассчитывать лишь старшие сыновья, младшие наследуют только родительские земли. Да и то на полагавшейся им земле младшие сыновья могут считать себя хозяевами лишь тогда, когда родители станут совсем немощными.

– Все именно так! – воскликнул Миронов. – И откуда вам, товарищ Фрунзе, все это известно! Теперь вы, товарищи, должны понять – какая каша заварилась у нас на Дону. Добавьте еще и то, что казаки избрали в мае 1917 года Войсковой круг, который объявил себя верховной властью на Дону, заявив: «Войско Донское составляет неотделимую часть великой Российской народной республики, имеющую широкое местное самоуправление с правом законодательства по местным делам, не противоречащего общим основным законам, и с правом самостоятельного распоряжения землями, недрами и угодьями, принадлежащими Донской войсковой казачьей общине». То есть, получается, что Россия – сама по себе, а Войско Донское – само по себе.

– Сепатизмус вульгарус, – сказал я, – обычный местечковый сепаратизм. Не было ни одной революции, которая не переболела этой хворью. Лишь бы весь этот парад суверенитетов не закончился кровопролитием. А для этого, товарищи, надо прежде всего покончить с теми, кто представляет наибольшую опасность для советской власти. Я имею в виду тех, кто отправился на Дон для того, чтобы под знаменем генерала Алексеева пытаться сформировать боевую организацию, с которой он выступит против власти Советов. К этим людям могут примкнуть и все недовольные советской властью из числа казаков.

– Вы считаете, что генерал Алексеев и его сторонники станут тем центром, вокруг которого будут консолидироваться наши враги? – спросил Миронов. – Впрочем, и такое возможно. Ведь вы, Вячеслав Николаевич, рассказывали мне о той роли, которую сыграл генерал во время свержения монархии. Мягко говоря, он вел себя довольно странно.

– Более чем странно, – сказал я. – Поэтому, пока не поздно, нам надо полностью покончить с алексеевской организацией. А с казаками мы найдем общий язык. Я думаю, что надо в отношении с ними действовать не принуждением, а убеждением. Надо использовать агитаторов, например, тех казаков, с которыми мы в Петрограде покончили со сторонниками Свердлова и Троцкого. Они тогда многое поняли. Пусть эти казаки поговорят со своими земляками-станичниками, расскажут им о нашей власти, о том, что мы хотим и что уже успели сделать для народа. Ну, а для тех, кто окажется нашими непримиримыми врагами, можно применить и насилие. Только все должно быть по справедливости.

– Именно так мы и поступим, – сказал Фрунзе, подводя черту нашему совещанию. – Надо подготовить приказ по нашему корпусу, в котором мы разъясним нашим бойцам – как надо себя вести в казачьих областях. За нарушение приказа – наказывать виновных по всей строгости революционного закона. Я рассчитываю, товарищи, что гражданской войны на Тихом Дону все-таки не будет…

17 января 1918 года, утро. Женева, Пляс Дю Пти-Саконекс, кафе «Дю Солей»

Прапорщик Николай Гумилев вошел в кафе, стряхнул с фуражки мелкую водяную пыль. В этот ранний час тут было немноголюдно. Мелкие буржуа и клерки торопились как можно скорее закончить свой завтрак, чтобы отправиться в свои конторы. Все было как обычно. В этой тихой и нейтральной стране не слышно гула канонады и не видно военных, смертельно уставших за четыре года мировой бойни.

После последних событий в России в Русском экспедиционном корпусе во Франции, в котором служил прапорщик Гумилев, начались волнения солдат, не желавших продолжать воевать и умирать за чуждые и непонятные им интересы европейских держав. Тем более после того, как Россия вышла из войны и заключила с германцами Рижский мир.

Сперва взбунтовались первая и вторая стрелковые бригады, а чуть погодя вслед за ними беспорядки начались и в третьей. На подавление бунта французским командованием была брошена марокканская дивизия, после чего Русский экспедиционный корпус был разоружен и интернирован. Русские офицеры, в том числе и прапорщик Гумилев, остались не у дел. Настроения в офицерской среде царили разнообразные: кто-то собирался несмотря ни на что вернуться в Россию, кто-то решил остаться во Франции и продолжить воевать с немцами, теперь уже в составе французской армии. Они пока еще не догадывались, что на Западном фронте им не светит ничего, кроме службы в составе колониальных частей. Ну не считали просвещенные европейцы русских дикарей равными себе, ставя их на один уровень с туземцами. Что может быть хуже подобного оскорбительного пренебрежения? Разве что только порожденная им ненависть. И эту истину французам в самое ближайшее время предстояло почувствовать на своей шкуре.

Сам Николай Гумилев для себя пока еще ничего не решил и приехал в Женеву для того, чтобы немного отдохнуть в тихой нейтральной стране и заодно спросить совета у знающих людей. Здесь он неожиданно встретил русского военного агента во Франции графа и генерал-лейтенанта Алексея Алексеевича Игнатьева. Они были хорошо знакомы по совместной работе в Париже. Игнатьев же и предложил прапорщику Гумилеву встретиться в этот ранний час в тихом уютном кафе для приватного разговора. Неожиданное приглашение, весьма неожиданное. Где прапорщик из мелких нетитулованных дворян, пусть даже в миру он и знаменитый поэт, а где генерал-майор, резидент русской военной разведки и граф? Но, как и многие другие, подобные ему, Николай Гумилев сейчас находился на распутье, не имея абсолютно никакого понятия о том – куда ему податься.

Старый мир рухнул окончательно и бесповоротно, погребя под собой трехсотлетнюю династию. Новый мир, только что родившийся из кровавой войны и смуты, был неизвестен, непонятен и страшен своим отрицанием всего и вся. Ему, прапорщику Гумилеву, с этим новым миром было не по пути. Оставаться во Франции он не хотел, так как был до глубины души русским, монархистом и православным. Надо было что-то решать, а тут еще эта встреча с генералом Игнатьевым.

Гумилев был заинтригован – ему было интересно, что же ему предложит граф. А в том, что предложение последует, у прапорщика не было никаких сомнений. Да и отказываться от таких встреч вообще-то не принято. Он решил прийти, выслушать и лишь потом дать ответ – да или нет. Вот с этим Гумилев и пришел в кафе, носящее имя солнца, что суеверный поэт посчитал хорошей приметой.

Граф Игнатьев уже сидел за столиком. Он был одет в штатский костюм, который носил с изяществом прирожденного аристократа. Прапорщик увидел рядом с ним представительную даму неопределенного возраста. Несмотря на ее модное платье и кокетливую меховую шляпку, было в ней нечто такое, чего Гумилев, имевший немалый опыт общения со знатными особами и аристократической богемой, до того не встречал у других женщин.

– Здравия желаю, ваше сиятельство, доброе утро, мадам, – Гумилев почтительно поздоровался с Игнатьевым и его спутницей.

– Здравия желаю, господин прапорщик, – Игнатьев кивнул Гумилеву и сделал приглашающий жест, указав на стул, стоявший рядом с его столиком. – Хочу представить вам госпожу Антонову Нину Викторовну. Она только что приехала из России.

– Вот как? – удивленно покачал головой Гумилев, усаживаясь на предложенное ему место. – И что там сейчас творится? Насколько можно верить тому, что пишут о событиях в нашей бедной стране европейские газеты?

– Там происходят очень важные, я бы даже сказала, судьбоносные события, – ответила госпожа Антонова. – Ну, а в европейских газетах «очевидцы» соревнуются в описании ужасов, якобы творимых в России. Поэтому, Николай Степанович, я бы посоветовала вам не читать перед обедом европейские газеты. Впрочем, перед завтраком и ужином я бы тоже не советовала вам их читать.

Гумилев усмехнулся, оценив шутку этой странной женщины. Действительно, некоторые статьи, опубликованные во французских газетах, казались ему явно недостоверными.

– Насчет газет я с вами согласен, – сказал он, – а вот насчет всего остального… Простите, мадам, но вы не будете отрицать, что в России происходят события, которые иначе как странными назвать нельзя…

– Про царя Петра Алексеевича тоже поначалу многие говорили, что он занимается странными делами, – сказал Игнатьев. – Только позднее люди оценили все то, что он сделал.

– Ваше превосходительство! – возмущенно воскликнул Гумилев. – Я бы не стал сравнивать Петра Великого с каким-то там полуграмотным семинаристом-недоучкой… Как его там, Сталин, кажется…

– Петр Первый своих сподвижников находил не только в боярских теремах, – сказала Антонова, – и многие из них со временем стали титулованным российским дворянством. Император правильно говорил: «В службе – честь!»

– Петр Великий, действительно, подбирал себе помощников, невзирая на титулы и происхождение, – задумчиво сказал Гумилев. – Только уж больно этот ваш Сталин не похож на первого российского императора.

– Поверьте мне, – сказала Антонова, – дела, которые свершит этот человек, по своим масштабам будут, пожалуй, более великими, чем реформы Петра Первого.

– А откуда вы можете знать, мадам, что свершит господин-товарищ Сталин, – с недоверием сказал Гумилев. – Сие известно только Богу…

– Нина Викторовна точно знает то, о чем говорит, – со странной усмешкой сказал Игнатьев. – Мне-то вы уж должны поверить.

– Что все это значит, ваше превосходительство?! – изумленно воскликнул Гумилев. – Я ничего не понимаю!..

– Думаю, что вы все сейчас поймете, – ответил граф. – И знаете, что, Николай Степанович, давайте обойдемся без чинов и титулов. Мы тут с вами не на службе и не на великосветском приеме.

Гумилев смутился.

– Ну, ежели так, – сказал он, – пусть будет по-вашему. Но все же, Алексей Алексеевич, извольте объяснить мне ваши странные слова… Откуда Нина Викторовна может знать – что произойдет с Россией в самое ближайшее время?

– Вы, Николай, – сказал Игнатьев, прищурившись, – слышали что-либо об особой эскадре адмирала Ларионова?

Гумилев вздрогнул. Кто не слышал об этой удивительной, появившейся неизвестно откуда эскадре, которая, как говорят, напрямую была замешана в передаче в России власти большевикам, случившейся на улицах Петрограда, как писали французские газеты, кровавой резне и выходе России из войны с Германией.

А совсем недавно он лично, как и тысячи парижан, наблюдал ужасающую демонстрацию силы и мощи, которую произвели три аэроплана удивительной конструкции, которые с закладывающим уши ревом и грохотом пролетели над столицей Французской Республики на малой высоте. Говорили, что перепуганные депутаты Национальной ассамблеи в панике готовы были прыгать из окон Бурбонского дворца.

Игнатьев, заметивший кривую усмешку Гумилева, покачал головой.

– Да-да, Николай, – сказал он и посмотрел на Антонову. – А вы, Нина Викторовна, что-то хотите сказать прапорщику?

– Поэт в России больше, чем поэт, Алексей Алексеевич, – кивнула Антонова. – Думаю, что Николай Степанович примет правильное решение. И как офицер, и как русский человек.

Гумилев внимательно посмотрел на Нину Викторовну и на генерала Игнатьева.

– Господа, – твердо сказал он, – если вы предложите мне служить большевикам, то должен вам сказать, что я монархист и православный, а потому…

Антонова тяжело вздохнула и жестом остановила Гумилева.

– Уважаемый Николай Степанович, – сказала она устало, – я должна заметить, что служим мы не большевикам, а России. Возродить же в ней монархию сейчас просто невозможно. Как это ни печально, но монархия себя изжила. Не примет народ обратно Романовых, как бы этого ни хотелось отдельным романтикам вроде вас. Да и сами члены императорской фамилии не спешат возвращаться на трон. Меньшее из зол, если вам привести аналогию из истории Великой Французской революции, это, миновав ужасы кровавой смуты и якобинского террора, сразу возвести на престол нашего российского Боунопарте…

Гумилев поморщился и с сомнением посмотрел на Игнатьева.

– Все действительно обстоит именно так, Николай, – подтвердил он, – другого пути для России я не вижу.

– Хорошо, – сказал Гумилев после недолгого размышления, – возможно, что вы и правы. Но скажите, неужели вы пригласили меня только затем, чтобы оповестить об этой, с вашей точки зрения, непреложной истине?

– Не только за этим, Николай, – так же медленно и с расстановкой ответил Игнатьев, – вы нужны России, и не только как прапорщик кавалерии, а как великий русский поэт. Желаете ли вы, господин Гумилев, вернуться на Родину и дальше служить ей верой и правдой?

– Да, – растерянно сказал Гумилев, – желаю, но как?

– Нина Викторовна, – сказал граф Игнатьев, – объясните, пожалуйста, Николаю политику, гм, вашей партии. А вы, молодой человек, зря морщитесь. Уважаемая Нина Викторовна, между прочим, имеет чин полковника и работает в разведке едва ли не столько, сколько вы живете на свете. Вполне вероятно, что еще до возвращения в Россию вам придется поработать под ее началом.

– Так вы предлагаете мне служить большевикам, – насторожился Гумилев.

– Николай, – ответила Антонова, – большевики тоже бывают разные. И уж если бывший император не считает для себя зазорным служить товарищем министра народного просвещения, а его младший брат командовать кавалерийской бригадой в корпусе Красной гвардии. Кстати, не хотите ли вы служить под началом генерал-лейтенанта Михаила Александровича Романова и увидеть все своими глазами?

– Неплохая идея, Нина Викторовна, – кивнул головой Игнатьев. – Ну как, Николай, вы согласны?

Гумилев был несказанно удивлен.

– Великий князь Михаил? – растерянно сказал он. – Но ведь во французских газетах писали, что он зверски убит большевиками.

– Во французских газетах, вы говорите? – пренебрежительно махнула рукой Антонова. – Эти газетчики врут так же естественно, как дышат. Их очень обозлило то, что Россия вышла из войны за их интересы, предпочтя худой мир доброй ссоре со своим соседом. Впрочем, вам еще предстоит узнать о роли наших бывших союзников по Антанте в февральских событиях прошлого года. Очень грязная была история.

Гумилев задумался и надолго замолчал. Полковник Антонова и генерал Игнатьев его не торопили.

– Ну что ж, господа, – наконец сказал он, – я согласен служить под командованием великого князя Михаила. Что я должен делать?

– Значит, так, Николай, – ответил граф, – Нина Викторовна должна в самое ближайшее время закончить все свои дела в Швейцарии, после чего отбудет в Россию. Вы поедете с ней. Там вы и встретитесь с генерал-лейтенантом Романовым. Ему предстоит трудное и опасное путешествие в южные края. Но, насколько я слышал, трудности и путешествия вас не пугают, скорее, наоборот – вы их сами ищете… А пока до свидания, Нина Викторовна и Николай Степанович, удачи вам…

– И вам удачи, Алексей Алексеевич, – полковник Антонова встала и протянула не по-женски твердую руку своему коллеге по работе. – Идемте, Николай, вас еще ждут в России великие дела и бессмертная слава поэта.

– Да, – сказал граф Игнатьев, – ступайте с богом.

– Спасибо вам, Алексей Алексеевич, – сказал Гумилев, – вы помогли мне принять, как мне кажется, правильное решение. Честь имею!

Гумилев с Антоновой вышли из кафе. Через минуту следом кафе покинули еще две пары крепких коротко стриженных парней, одетых по последней парижской моде. В кишащей шпионами всех воюющих стран Женеве необходимо было соблюдать все меры предосторожности.

18 января 1918 года, вечер.

Ростов-на-Дону, железнодорожный вокзал.

Штабной поезд корпуса Красной гвардии

Генерал Деникин неспешно прохаживался по освещенному электрическими фонарями перрону Ростовского вокзала. Еще утром город был с ходу занят передовыми подвижными частями Красной гвардии: кавалерийской бригадой быстрого реагирования генерал-лейтенанта Романова, сводным крестьянско-казачьм полком Думенко и дивизионом бронепоездов. Обошлось, слава богу, без уличных боев.

Поначалу никто не признал «красных» в бойцах кавбригады, одетых по всей форме и при погонах, вошедших в город со стороны поселка Чалтырь. Ну, а потом было уже поздно. Заставы на въезде в город, состоящие из офицеров и юнкеров, были разоружены без единого выстрела. По улицам зацокали копыта лошадей. Следом за кавалеристами в Ростов вкатились бронепоезда, выбросившие броневой десант на железнодорожном вокзале и товарной станции. Еще через некоторое время были заняты мосты через Дон, городская телефонная станция и телеграф, здание госбанка, полицейское управление и городская тюрьма, из камер которой выпустили на свободу арестованных Калединым делегатов Второго съезда Советов, вернувшиеся в Ростов из Петрограда.

Все произошло так неожиданно и быстро, что генералы Краснов и Алексеев вместе со штабом и несколькими десятками своих самых верных сторонников были заблокированы в гостинице «Большая Московская», находящейся напротив здания ростовской городской думы. Два БТРа и сотня спешенных кавалеристов, рассыпавшихся по парку, со стороны парадного входа на Большой Садовой улице, пулеметные тачанки и полсотни бойцов с черного хода, выходящего на Дмитриевскую. А со стороны Таганрогского проспекта уже лязгали гусеницами БМП-3 с десантом на броне, только что выгруженные на перрон пригородного вокзала с железнодорожных платформ. И голос, усиленный мегафоном:

– Здесь генерал-лейтенант Красной гвардии Михаил Романов. Предлагаю сложить оружие и выходить на улицу по одному. На размышление даю вам полчаса.

Так качественно бывший великий князь Михаил Александрович еще никому не рвал шаблоны. Среди осажденных в «Большой Московской» офицеров нашлись люди, подтвердившие, что, да – этот высокий человек в короткой серо-белой пятнистой стеганке и такого же цвета бриджах, заправленных в короткие сапоги, и в самом деле младший брат бывшего царя. Господа офицеры тут же разбились на фракции «монархистов» и «республиканцев», которые принялись выяснять между собой отношения.

В принципе все они, подобно генералу Алексееву, были сторонниками исполнения «союзнических обязательств» и войны до победного конца. Они осуждали и не принимали даже почетный Рижский мир, заключенный с Германией большевистским правительством Сталина. Но кому охота умирать за заведомо проигрышное дело, массовую поддержку которому не оказало ни фронтовое офицерство, в значительной части своей ушедшее в Красную гвардию под знамена полковника Бережного и генерала Деникина, ни донское казачество, не желавшее воевать за непонятные для них интересы «союзников». В этом варианте истории идея Добровольческой армии умерла, так и не успев родиться.

В результате наступившего в рядах сторонников Краснова и Алексеева смятения шестидесятилетний генерал Алексеев застрелился в своем номере, стыдясь предстать перед человеком, брата которого он предал в феврале семнадцатого. Генерал Краснов, вместе с десятком своих сторонников, попытался с боем вырваться из здания гостиницы, но в результате короткой перестрелки все они были убиты, угодив под шквальный огонь двух пулеметов и трех десятков автоматов Федорова, когда они попытались пересечь Дмитриевскую улицу и скрыться дворами от погони. Это была единственная стрельба в городе в тот день. Последние слова, которые произнес перед смертью генерал Красновым, были:

– Ненавижу вас всех!

– Допрыгался, – сказал полковник Бережной, узнав о бесславной гибели «русского Киплинга», возможно, единственного участника всей этой истории, которого он никогда не мог понять и простить. Но, во всяком случае, петля за службу нацистам ему теперь уже не грозит. Теперь не надо будет гоняться за этой бандой по Сальским степям, а можно сразу повернуть корпус на Екатеринодар и Ставрополь, где в данный момент обитал еще один будущий висельник – атаман Шкуро.

Остальные участники «гостиничного сидения», оставшись без руководства, сложили оружие и сдались в плен. Среди них оказался и примчавшийся из Крыма на Дон генерал Петр Врангель. Сдались также несколько десятков несостоявшихся «добровольцев» из числа учащейся молодежи, поверившей россказням Краснова и Алексеева о большевиках, желающих погубить Россию. Этих, разоружив, отправили по домам под надзор пап и мам. С остальными разговор предстоял куда более долгий и обстоятельный.

Внезапно захваченный Ростов сперва замер. Закрылись лавки и магазины, напуганные обыватели спрятались по домам, и лишь цоканье копыт кавалерийских патрулей нарушало тишину. Но испуг не может быть вечным. Установившийся на улицах порядок и отсутствие стрельбы сделали свое, и город постепенно ожил. На улицах города стали появляться прохожие, а лавки открылись для покупателей.

Около полудня пришла телеграмма от собравшегося в станице Каменской Съезда фронтового казачества, в которой выражалась поддержка действиям корпуса Красной гвардии. Кроме того, съезд объявил себя верховной властью в Донской области и заявил о полном подчинении центральному большевистскому правительству в Петрограде.

В ответной телеграмме съезду Михаил Васильевич Фрунзе, как полномочный представитель советского правительства, выразил свою благодарность и поддержку съезду и пожелал, чтобы казаки-хлеборобы Донской области скорейшим образом наладили бы контакты и взаимопонимание с проживающими рядом с ними иногородними и рабочими.

В Новочеркасске еще находился генерал Каледин, но на его стороне готовы были выступить не более полутора сотен сабель. В одном сводном полку Думенко и Буденного имелось сил раз в десять больше. Генерал Каледин оказался перед трудным выбором. Он мог пойти до конца, и тогда, развернувшись на Новочеркасск, Красная гвардия просто раздавила бы кучку его сторонников. Он мог сдаться на милость победителя, явившись в Ростов с повинной головой. И наконец, как в прошлом варианте истории, он мог покончить счеты с жизнью, пустив себе пулю в сердце. И Каледин, немного поколебавшись, выбрал для себя второй вариант.

Сложив с себя полномочия Донского войскового атамана и распустив временное Донское правительство, он на личном поезде выехал в Ростов на встречу с генералом Деникиным, гарантировавшим ему телеграммой полную безопасность. История «самостийной» Донской области близилась к концу, оставалось только поставить точку и перевернуть страницу.

Поезд бывшего войскового атамана прибыл в Ростов в четверть шестого вечера. Уже темнело. Генерал Каледин внимательно смотрел в окно, стараясь найти и не находя каких-либо особых признаков «большевизации». Город не был погружен во мрак – электростанция работала, фонари освещали улицы, а в окнах обывательских домишек метались желтые огоньки свечей и керосиновых ламп. Ни стрельбы, ни погромов и прочих беспорядков не было и в помине. Петляя по окраинам, железнодорожные пути огибали весь город, и нигде генерал Каледин не заметил ничего особенного, что могло бы показать ему, что город находится под властью большевиков.

Вот и вокзал Ростов-Главный. Массивная камуфлированная туша бронепоезда на третьем пути, размашистая надпись «Балтиец» на нем и лозунг – «Верой и правдой». Молоденький офицер-пехотинец, что удивительно, при погонах, вместе с двумя матросами курит у распахнутой двери бронированного тамбура. Сценка из чужой жизни – мелькнула и пропала.

С другой стороны пути – оцепление на перроне, поезд, по виду штабной, и несколько человек – явно начальство. Среди них Каледин сразу же узнает генерала Деникина и, что ошеломило его – его бывшее императорское высочество, великий князь Михаил Александрович. Свист пара, лязг буферов… Поезд, дернувшись, остановился. Теперь ваш выход – господин бывший войсковой атаман.

– Добрый вечер, Алексей Максимович, – генерал Деникин первым приветствовал сошедшего на перрон Каледина, – позвольте представить вам командующего корпусом Красной гвардии полковника Вячеслава Николаевича Бережного, народного комиссара по военным делам Михаила Васильевича Фрунзе и командира кавалерийской бригады быстрого реагирования генерал-лейтенанта Михаила Александровича Романова, который, впрочем, вам наверняка хорошо знаком.

– Добрый вечер, Антон Иванович, – ответил генерал Каледин, – я весьма рад познакомиться со столь известными людьми. Особенно с полковником Бережным, который, как я понимаю, считается победителем Гинденбурга в сражении под Ригой.

– Это была совместная работа, господин генерал, – сухо ответил Бережной, – операцию планировал и осуществлял не только я, но и присутствующий здесь генерал Деникин, генерал Марков и множество других людей, включая генерал-лейтенанта Романова, чьи кавалеристы сыграли в разгроме Гинденбурга немалую роль.

– Похвальная скромность, – улыбнулся Каледин. – Должен вам признаться, что немногие из наших генералов вот так, с ходу, отказались бы от вполне заслуженных ими лавров.

– Господин генерал, – ответил Бережной, – честолюбие для офицера – это как некий орган для мужчины: иметь необходимо, а демонстрировать напоказ не стоит.

– Хорошо, – кивнул Каледин, убедившийся, что не так страшны большевики, как о них рассказывают, – давайте, господа, вернемся к нашим делам. Позвольте поинтересоваться – считаете ли вы меня вашим пленником?

– Думаю, что нет, господин генерал, – ответил Фрунзе. – Ведь никаких тяжких преступлений против советской власти и народа вы совершить еще не успели, сдали власть и отошли от дел добровольно. Так что я полагаю, что, посоветовавшись с Антоном Ивановичем Деникиным, который очень хорошо вас знает и положительно о вас отзывается, мы попробуем найти вам место, где вы смогли бы принести пользу нашей Родине – России.

– Даже так? – удивился Каледин. – Хотя, сказать по чести, я никогда до конца не разделял идеи генералов Краснова и Алексеева. Кстати, что с ними произошло?

– О них можно теперь говорить лишь в прошедшем времени, – ответил Бережной, – они оба мертвы. Генерал Алексеев застрелился, а генерал Краснов оказал вооруженное сопротивление, и был убит в перестрелке.

– Печально, весьма печально, – сказал Каледин, перекрестившись, – особенно мне жаль генерала Алексеева. Михаил Васильевич был талантливым человеком.

– Вы изменили бы о нем мнение, – не выдержал генерал Романов, – если бы вам стало известно о его роли в прошлогодних февральских событиях. Сотрудники из ведомства господина Дзержинского уже собирались задать ему об этом несколько довольно неприятных вопросов. Но он предпочел унести свои тайны в могилу. Впрочем, это не имеет никакого отношения к нашим сегодняшним делам.

– Да, – сказал Фрунзе, – ни к чему нам тут мерзнуть на перроне. Давайте пройдем в штабной вагон и там продолжим нашу беседу. Пусть генерал Каледин изложит нам свое видение ситуации на Дону.

20 января 1918 года, полдень.

Петроград, Таврический дворец.

Присутствуют:

предсовнаркома Иосиф Виссарионович Сталин,

председатель ВЦИК Владимир Ильич Ленин,

командующий особой эскадрой контр-адмирал Виктор Сергеевич Ларионов,

руководитель ИТАР Александр Васильевич Тамбовцев

В этой истории дела Советской России зимой 1917–1918 годов обстояли значительно лучше, чем в прошлой реальности. Мир с Германией был заключен досрочно, уже шла демобилизация старой, до безобразия раздутой армии. В то же время тех, кто хотел продолжать служить, не выкидывали на улицу по классовым соображениям. Военный заказ был не отменен, как в тот раз было сделано по настоянию Троцкого, а лишь радикально сокращен за счет выпуска боеприпасов и снаряжения, требовавшихся тогда для ведения затяжной изнурительной войны. Все же программы долгосрочного характера, в том числе и по строительству боевых кораблей, оставались в силе, и к ним в скором времени должны были добавиться новые проекты в области авиации и танкостроения. Те заводы, которые все же лишились военных заказов, не закрывались, а переходили на выпуск мирной продукции, так необходимой в истощенной товарным голодом огромной стране.

И самое главное – от руководства страной были отстранены люди, желающие разрушить все до основанья и одним лихим кавалерийским наскоком перескочить в коммунизм прямиком из российского недоразвитого капитализма с элементами феодального строя. Будто забыв – с кем они имеют дело, эти товарищи, те, кто остался в живых, тут же обрушились с разгромной критикой на Ильича, обвиняя его в предательстве идеалов революции, и получили в ответ привычную для вождя мирового пролетариата тотальную войну на полное политическое уничтожение.

Партия большевиков бурлила. С одной стороны, ее покинули как отдельные товарищи, так и целые группы «старых революционеров». С другой стороны, в нее стройными рядами вливались рабочие от станка и солдаты-фронтовики. Состав руководящих органов партии ЦК и Исполнительного бюро тоже поменялись более чем наполовину.

Советская государственная машина, с трудом переформатируемая из царских министерств и ведомств, пусть со скрипом, но работала. Очажки гражданской войны на европейской территории более или менее успешно затаптывались силами корпуса Красной гвардии, заводы работали, поезда ходили, а возоб-новившееся торговое мореплавание по Балтийскому морю и железнодорожное сообщение с Германией позволили в кратчайшие сроки, пусть и ограниченно, дать русскому мужику так необходимые ему промышленные товары. И не граммофоны с шелковыми платьями, а гвозди, ситцы, швейные иголки, нитки, керосин, спички, то есть вещи, нужные и необходимые в повседневной жизни. В ответ из деревни пошел хлеб, ведь кое-где заскирдованный и не обмолоченный урожай лежал аж с пятнадцатого года. Ну не хотели мужики продавать хлеб за деньги, за которые нечего было купить. Они ожидали, когда ситуация изменится.

Конечно, не все было в стране благостно и не везде. Бурлил националистической мутью Кавказ, застыл в ожидании непонятно чего Туркестан, бродили шалые мысли в головах у казачьих атаманов на Кубани, Урале, в Забайкалье и на Дальнем Востоке. Сохраняла угрюмый нейтралитет огромная Сибирь, никогда не знавшая крепостного права и крестьянства, которой от Декрета о земле было ни холодно ни жарко. Поднимали голову местные автономисты, несостоявшиеся депутаты Учредительного собрания и прочие «демократы», да и просто бандиты всех мастей. Кипели страсти в стакане воды, выплескивающиеся наружу жиденькими митингами. Нет, если не будет мятежа Чехословацкого корпуса, так может, и все обойдется. Но слишком уж неустойчивой была политическая ситуация на окраинах великой страны.

Для обсуждения этой политической ситуации в Таврическом дворце днем 20 января и собралось Исполнительное бюро партии большевиков. Надо было решать – как им жить дальше и куда вести вставшую на дыбы страну.

– Товарищи, – Сталин чиркнул спичкой, прикуривая очередную папиросу, – последние известия, пришедшие с Дона, нас весьма радуют. Не так ли, товарищ Тамбовцев?

– Именно так, товарищ Сталин, – ответил Тамбовцев, – ликвидирован очередной очаг контрреволюции. Причем все обошлось без больших потерь и жертв среди мирного населения. Генералы Краснов и Алексеев мертвы, атаман Каледин сдался на милость победителя, и товарищ Фрунзе сейчас думает – как его лучше использовать. А самое главное, контрреволюционное движение не было поддержано широкими массами казачества, и есть надежда, что так оно будет и впредь.

– Да-с, – сказал Ленин, медленно раскачиваясь на носках и заложив большие пальцы рук за проймы жилета, – действительно, на ЭТОТ раз казаки не поддержали ни Каледина, ни Краснова с Алексеевым. Но ведь в ТОТ раз там все было совсем по-другому?

– В ТОТ раз, товарищ Ленин, – ответил вместо Тамбовцева адмирал Ларионов, – вместо нас с Александром Васильевичем в этой комнате сидели бы Троцкий со Свердловым, а их мнение по казачьему вопросу вам хорошо известно. Кроме того, в ТОТ раз на первом этапе контрреволюции основной ударной силой были не казаки, а фронтовое офицерство, обиженное на большевиков за развал армии. В ЭТОТ раз, причислив офицеров к трудящимся и не отменив их звания, мы по большей части уничтожили социальную базу мятежа. И те же офицеры теперь пошли не к Алексееву и Краснову, а в корпус товарища Бережного, и воюют они теперь не против, а за советскую власть.

– Гм, – сказал Ленин, – с точки зрения теории марксизма с вами, конечно, можно было бы и поспорить, но факты, как говорится, вещь упрямая. С ВАМИ пока у нас получается лучше, чем без ВАС.

– Тут, товарищ Ленин, – сказал Тамбовцев, – можно было бы вспомнить слова Бисмарка о том, что историю можно только слегка подталкивать в спину. Но если начать колотить ее кулаком, то она развернется и даст в ответ по зубам. Он, конечно, был реакционер и ретроград, но в применении к нашим реалиям сие может означать то, что сперва наша власть должна укрепиться, завоевать доверие большинства народа, который, смею заметить, состоит сейчас в основном из крестьянства, и лишь затем приступать к коренным социальным преобразованиям.

– Это понятно, товарищ Тамбовцев, – кивнул Сталин, который тоже на дух не переносил разных торопыг и прожектеров, – весь вопрос только в том – сколько времени у нас займет это укрепление и чем мы для него должны будем пожертвовать?

– Что касается сроков, – ответил Тамбовцев, – то думаю, что на первый этап уйдет не более пяти лет, то есть весь срок полномочий депутатов Верховного Совета первого созыва.

– Ах, вы об этом, – отмахнулся Ленин. – Скажите, а с чего вы взяли, что наша партия обязательно должна победить на выборах в этот ваш Верховный Совет. Ведь в ТОТ раз, сказать честно, выборы в Учредилку мы проиграли, и я понимаю – почему вы настояли на их отмене.

– Товарищ Ленин, – сказал Тамбовцев, – ноябрь семнадцатого года в ТОТ раз это не март восемнадцатого года в ЭТОТ раз, и это однозначно. Совершенно другая политическая ситуация. Большевики получили власть мирным путем, и правительство товарища Сталина не менее легитимно, чем кабинеты министров князя Львова и болтуна Керенского. Долгожданный мир с Германией заключен, Декрет о земле издан и действует, отменена продразверстка, а Россию не разрывают на части политические аферисты. Сами понимаете, товарищи, пришла пора путем народного волеизъявления окончательно легитимировать нашу власть и будущее государственное устройство Советской России.

Партия большевиков доказала, что способна исполнить все обещанное, и ее авторитет в народе растет. Оппозиция же, напротив, расколота и маргинализирована. К тому же наши главные конкуренты – эсеры, как и следовало ожидать, закономерно раскололись на правых и левых. Теперь они с увлечением препираются друг с другом в прессе и на митингах, в то время как большевики спокойно чистят свои ряды и вершат государственные дела. Народ видит, что к власти пришли люди, которым отнюдь не безразличны его интересы, и авторитет нашей партии постоянно растет. Ковать железо нужно, пока оно горячо, и сейчас для этого самое подходящее время.

Если вы хотите сделать что-то хорошо, то обратитесь к специалисту – он поможет. При правильном подходе к делу наше агентство ИТАР способно обеспечить такую информационную кампанию, что выборы пройдут в полном соответствии со стандартами так называемой управляемой демократии. Товарищ Ленин, вы же хорошо осведомлены о той силе, которую имеет печатное слово, да и свежа еще в памяти история, когда всего один экстренный газетный выпуск перевернул Россию.

Сталин утвердительно хмыкнул и посмотрел на Ленина, а тот, прищурившись, наклонился к Тамбовцеву.

– Скажите, Александр Васильевич, – сказал Ильич, – только честно, вы собираетесь сделать из левых эсеров что-то вроде этого вашего, как его там звали, Жириновского? Коллективного, естественно…

– А почему бы и нет, товарищ Ленин? – вопросом на вопрос ответил тот. – К непосредственному управлению страной их допускать нельзя – слишком уж они буйные. В то же время стучать кулаком или туфлей по трибуне, плеваться и швыряться бумагами у них получится замечательно. На этом фоне большевики будут выглядеть разумными, белыми и пушистыми для всех слоев населения, что, несомненно, обеспечит нам сокрушительную победу на следующих выборах, которые должны будут закрепить курс Советской России на переход к социализму.

– Пожалуй, вы правы, – кивнул Ленин, – только скажите – как вы собираетесь не допустить до реальной власти всех тех болтунов от разных партий, которые, несомненно, пройдут в этот Верховный Совет? Господа демократы наверняка захотят иметь ответственное министерство, и это может пустить коту под хвост все ваши и наши труды.

– Это вряд ли, – сказал Тамбовцев, – одновременно с выборами Верховного Совета мы предлагаем провести прямые всеобщие выборы председателя Совнаркома, и партия большевиков должна выставить на них кандидатуру товарища Сталина. Равновеликой политической фигуры в противовес нему нет больше ни у одной партии, все политики прошлого сейчас либо малоизвестны, либо замазаны грязью по самые уши. Это и будут настоящие выборы. Таким образом мы отделим законодательную власть от исполнительной.

Ленин и Сталин снова переглянулись.

– Я считаю, – сказал Сталин, пыхая папиросой, – что план товарища Тамбовцева в общих чертах вполне может быть принят к исполнению. Как вы считаете, товарищ Ленин?

Ильич задумался, потом тряхнул головой и, картавя чуть сильнее обычного, сказал:

– Пожалуй, да. А ведь у нас обязательно все получится и никак иначе! Так победим!

Постановление Совнаркома

о выборах в Верховный Совет народных депутатов.

21 января 1918 года

Совет Народных Комиссаров постановляет:

1) Выборы в Верховный Совет народных депутатов Советской России должны быть произведены в назначенный срок, то есть 31 марта 1918 года.

2) Все избирательные комиссии, учреждения местного самоуправления, Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов и солдатские организации на фронте должны напрячь все усилия для обеспечения свободного и правильного проведения выборов в Верховный Совет народных депутатов в назначенный срок.

Председатель Совета Народных Комиссаров Иосиф Сталин.

Призрак Великой Смуты

Авторы благодарят за помощь и поддержку Макса Д (он же Road Warrior) и Олега Васильевича Ильина.

Пролог

Все началось с того, что неведомо как в осеннюю Балтику 1917 года была заброшена эскадра российских боевых кораблей из XXI века. Она оказалась у берегов острова Эзель в тот самый момент, когда неподалеку от нее германская эскадра приготовилась к высадке на острова Моонзундского архипелага. Адмирал Ларионов не колебался ни минуты – ударом с воздуха кайзеровские корабли были потоплены, а десантный корпус практически полностью уничтожен.

Ну, а потом люди из будущего установили связь с большевиками: Сталиным, Лениным, Дзержинским и представителями русской военной разведки генералами Потаповым и Бонч-Бруевичем.

В результате вмешательства «попаданцев» власть перешла к большевикам. Все произошло тихо и буднично, без стрельбы и прочей пиротехники. Самое трудное было потом.

Нужно было бороться с врагами, как внешними, так и внутренними. Причем и те и другие смертельно опасны. Бывшие товарищи по партии стали неожиданно злейшими врагами. Правда, излишним гуманизмом большевики и их новые союзники не страдали. Под огнем пулеметов полегли люди Троцкого и Свердлова, мечтавшие разжечь «мировой пожар в крови».

В Риге, после того как с помощью пришельцев из будущего была разгромлена 8-я немецкая армия, заключили мир с кайзеровской Германией. В Киеве войска Красной гвардии разогнали Центральную раду. Разоружен Чехословацкий корпус, который уже не думает поднимать мятеж против власти Советов.

В Мурманске разгромили эскадру британских кораблей, которые решили «навести порядок» на Русском Севере. Большевики пришли к власти в стране всерьез и надолго. Работы было невпроворот. Но, как говорил глава Советского правительства Сталин, «нет таких крепостей на свете, которые не смогли бы взять большевики!»

Часть 1

Даурский фронт

22 января 1918 года. Петроград, Таврический дворец.

Руководитель ИТАР Александр Васильевич Тамбовцев

Подготовка к всеобщим выборам в Советы шла полным ходом. И значительная часть этой огромной работы легла на плечи нашего Агентства. Поскольку телевидения здесь еще нет, пресса в информационных войнах играет роль тяжелой артиллерии РГК. В первую очередь нам требуется качественно преподнести электорату – тьфу, до чего я не люблю это слово – наших кандидатов и постараться посильнее лягнуть конкурентов. В поте лица вкалывают все – и Сталин, и Ленин, и другие вожди большевиков. Ирочка Андреева заработалась так, что Иосиф Виссарионович на меня косится – дескать, совсем заездил девку – креста на мне нет.

Но мы знали только одно – нам требуется победить, причем победить с огромным перевесом все остальные партии. Лишь тогда, опираясь на легитимное большинство во всех органах власти, мы сможем дожать своих оппонентов и, не оглядываясь больше ни на кого, проводить свою политику.

Кстати, как и в нашей истории, партия эсеров снова раскололась на правых и левых, и левые эсеры опять взяли курс на союз с большевиками. Сколько времени продлится у них эта бурная страсть – пока неизвестно. Дальнейший дрейф этой партии влево приведет ее на позиции, близкие к анархо-синдикализму. Ведь ее лидер, Мария Спиридонова – особа со сдвигом по фазе, экзальтированная и почти неуправляемая.

Но это все будет потом, а сейчас левые эсеры льют воду на нашу мельницу, отбирая симпатии у своих правых собратьев и анархистов.

Но парламентские дрязги и интриги – это так, это все больше для виду. Главная же работа нас ждет на местах. Причем в этой реальности в основном бороться приходится не с отрядами белогвардейцев, а с теми, кто называет себя большевиками и их союзниками, в действительности не имея ни к тем, ни к другим никакого отношения.

Дело в том, что наша власть сильна в больших городах, индустриальных центрах. А в глубинке же часто правят бал всякие прохвосты, которые записались в пламенные революционеры с единственной целью – под шумок вволю пограбить, покуражиться, поизгаляться над теми, кто раньше бы таких люмпенов и на порог дома не пустил.

Ну, даст бог, с этими «большевиками» мы управимся. На них у нас есть ведомство товарища Дзержинского, которому с бонапартами уездного розлива вполне по силам справиться. В основном нас беспокоили те дела, которые происходили за Уралом, в Сибири и на Дальнем Востоке.

Вот там работы непочатый край. Сибирь будет для нас крепким орешком. Крестьянство там испокон веков не знало крепостного права и помещичьего землевладения. На безземелье сибирские мужики тоже никогда не жаловались. Народу там мало, а землицы полно. Бери, сколько сможешь, если только у тебя хватит сил раскорчевать и распахать дремучую тайгу. Поэтому Декрет о земле, который всколыхнул европейскую крестьянскую Россию, за Уралом мужиками был почти не замечен. Рабочий класс там тоже малочисленный. В основном сибирский пролетариат состоял из тех, кто обслуживал тамошние железные дороги и речные пароходы на Оби, Енисее и Амуре.

К тому же издавна Сибирь была тем местом, куда царское правительство отправляло всякого рода возмутителей спокойствия, как политических, так и уголовных. Политические, правда, после того как в феврале семнадцатого им всем была объявлена амнистия, в основном подались туда, где их замела царская охранка. Лишь некоторые, успевшие жениться на местных и обрасти жильем и хозяйством, остались в Сибири. А вот уголовнички, или, как их еще называли, «птенцы Керенского», тоже угодившие под амнистию, домой не заспешили. Им в Сибири понравилось. Тем более что, нахватавшись у своих сокамерников – политических – трескучей революционной фразеологии, они быстро поняли, что к чему, и стали пробиваться во власть.

«За что боролись, за что кандалами звенели!» – орали они перед местными обывателями. А обыватели и не догадывались, что стоящий перед ними «страдалец за народную свободу» загремел в Сибирь-матушку не за борьбу с самодержавием, а за грабежи и разбои. А то и за душегубство.

С этими властями в Сибири, на словах – большевистскими, а на деле – бандитскими, нам тоже придется воевать не на жизнь, а на смерть. Это не прекраснодушные интеллигенты, мечтающие об эфемерном «царстве свободы», а засиженные варнаки, для которых человека зарезать – что высморкаться. Такие типусы привыкли решать все проблемы с помощью ножа и кистеня, а в случае опасности сбиваться в стаи.

Настоящих же, «идейных» противников советской власти в Сибири было сравнительно немного. К сожалению, их число увеличивалось из-за беспредела вчерашних уголовников, а нынешних «большевиков». Поэтому-то борьба с последними и была для нас так важна.

Значительно облегчало положение лишь то, что по Транссибу не следовали эшелоны с Чехословацким корпусом. То есть не было той реальной военной силы, которая в нашей истории свергла советскую власть (какая бы она ни была) по всей Сибири и разожгла пожар гражданской войны на огромных территориях. Чехословацкие части были заблаговременно разоружены Красной гвардией, и их солдаты и офицеры сейчас частично готовились к отправке на Западный фронт через Швецию и Норвегию, а частично вступили в Красную гвардию, образовав сводный чехословацкий батальон. Те же из них, кому война окончательно осточертела, осели в России и на правах обывателей занялись частным бизнесом, не имея никакого желания встревать в российские политические разборки.

А вот в Забайкалье и на Дальнем Востоке нам еще предстоит повоевать за власть. Там заварилась такая каша, что с ходу понять «кто есть кто» для нормального человека просто невозможно. Группировки, претендующие на то, что именно они являются настоящей властью, наслаивались друг на друга, как коржи в вафельном торте.

Первыми были большевики, которые по факту завоевали большинство в местных Советах крупных городов Омска, Томска, Красноярска, Иркутска и Читы. Второй властью были эсеры, в основном правые, еще при Временном правительстве выигравшие выборы в так называемую Сибирскую думу. И пусть эта говорильня пока еще не была созвана, но господа депутаты уже считали себя выше звезд и круче яиц. Третьей властью считали себя казачьи атаманы, которые при их подпитке финансами и оружием из-за рубежа готовились к установлению военной диктатуры. Атаман Семенов собирал свое войско в Маньчжурии и целился на Забайкалье, атаманы Гамов и Кузнецов – в Амурской области, атаман Калмыков – в Приморье. И за всеми этими деятелями поблескивали хитрые самурайские глазки, а в карманах атаманов шуршали британские фунты и французские франки.

Особо опасным врагом советской власти, по нашему разумению, считался бывший есаул Забайкальского казачьего войска Григорий Семенов. Он отличался храбростью и беспринципностью. Семенов успел повоевать в Первую мировую на Западном фронте и в Персии. Оказавшись на Румынском фронте, он отправил рапорт тогдашнему военному министру Керенскому, с предложением сформировать в Забайкалье отдельный монголо-бурятский конный полк, как он писал, «с целью пробудить совесть русского солдата, у которого живым укором были бы эти инородцы, сражающиеся за русское дело».

После прихода к власти большевистского правительства Сталина Семенов перебрался в Харбин. Там, на деньги японцев и англо-французов, он начал формировать отряд для борьбы с советской властью. Если дела пойдут так же, как и в нашей истории, то «особый маньчжурский отряд» атамана Семенова должен в самое ближайшее время двинуться на Читу. В тот раз местные читинские красногвардейцы вместе с вернувшимся с фронта пробольшевистским 1-м Аргунским казачьим полком под командованием Сергея Лазо разбили воинство Семенова и выкинули его обратно в Маньчжурию.

Такое развитие событий нас категорически не устраивало. Атамана Семенова и его отряд надо было не просто разбить и выгнать, а полностью уничтожить. Самого Семенова и его подельника, отмороженного на всю голову барона Унгерна, следовало ликвидировать. Только после этого советская власть сможет окончательно укрепиться в Забайкалье. Удерживая контроль над Транссибом, мы могли продвигаться дальше на восток, устанавливая свою власть над верхним течением Амура и КВЖД, отказываться от которой, как в прошлой истории, мы не собирались.

Для этого нам еще предстояло послать в Читу специальную группу особо опытных товарищей. Нашим людям, которые остались во Владивостоке вместе с адмиралом Колчаком, назначенным в начале декабря прошлого года решением ВЦИК командующими всеми вооруженными силами Советской России на Дальнем Востоке, заниматься Семеновым и Унгерном было несподручно. Расстояние от Владивостока до Читы – почти тысяча семьсот километров по прямой и больше двух с половиной тысяч километров по Транссибу. К тому же им хватало забот и хлопот на местах. Приходилось воевать с врагами советской власти, засевшими в самом Владивостоке, Хабаровске и Николаевске. А ведь им еще надо внимательно следить за не в меру алчными соседями – японцами и американцами, мечтающими подгрести под себя богатства Приморья. Мы поддерживаем с ними постоянную связь и по мере возможности информируем обо всем происходящем в европейской России.

Я вздохнул. Выборы выборами, но о наших делах по всей Руси Великой тоже не следует забывать. Поэтому-то я и собираюсь отправиться к Сталину, чтобы обсудить с ним ситуацию, сложившуюся к настоящему моменту в Сибири и на Дальнем Востоке…

24 января 1918 года.

Иркутск, Набережная улица, 24.

Резиденция Центрального исполнительного комитета Советов Сибири – Центросибирь.

Военный комендант гарнизона Иркутска Сергей Георгиевич Лазо

Вчера утром я получил из Петрограда шифрограмму, в которой председатель Совнаркома товарищ Сталин поручил мне на основе 1-го Аргунского казачьего полка начать формирование Забайкальской бригады Красной гвардии. Этот полк имел большой боевой опыт, участвовал еще в Японской войне, а во время Германской, в составе 1-й Забайкальской казачьей дивизии, отличился во время Брусиловского прорыва.

Аргунский полк был полностью большевизирован. Его бойцы выразили полную поддержку линии товарища Сталина еще до прихода большевиков к власти в Петрограде. Потом в полк из Петрограда пришло письмо от генерала Деникина, бывшего во время Японской войны начальником штаба Забайкальской казачьей дивизии. В нем он вспоминал о своей службе с лихими забайкальцами и высказал надежду, что они и сейчас, после отстранения от власти Временного правительства, останутся верными Родине, и так же, как и прежде, будут защищать ее от внешних и внутренних врагов. В полку еще служили офицеры, которые помнили Антона Ивановича, бывшего в Японскую войну подполковником.

Надо сказать, что новости, которые хотя и не регулярно, но все же доходили до нас из центральной России, были настолько удивительными, что некоторые просто отказывались верить во все происходящее. Полный разгром германского флота и десантных частей у острова Эзель, добровольная передача власти Керенским большевикам, наведение порядка в Петрограде, возвращение в столицу бывшего императора Николая II и его открытое письмо в поддержку новой власти – все это никак не могло уложиться в головах депутатов созванного в Иркутске Всесибирского Съезда Советов. Но, как бы то ни было, именно эти депутаты создали ЦИК Советов Сибири (Центросибирь), который высказался в поддержку новой власти в Петрограде.

Еще более удивительными оказались действия сформированной в Петрограде бригады Красной гвардии, которая впоследствии так разрослась численно за счет притока добровольцев, что была развернута в особый корпус по подавлению разного рода «самостийников», попытавшихся повсюду провозглашать свои «державы», национальные по лозунгам и вполне буржуазные по сути. Особенно меня порадовало известие о разгоне Сфатул Церий – жалкой буржуазно-националистической пародии на правительство в моей родной Бессарабии. Причем там все даже обошлось без кровопролития. Стоило только народному комиссару по военным и морским делам товарищу Фрунзе лишь слегка нахмуриться, и вся эта банда новоявленных «государственных мужей» с визгом разбежалась в разные стороны.

Покончив с бессарабскими националистами, корпус Красной гвардии обрушил свой удар на Романию Маре – королевскую Румынию, возмечтавшую стать наследницей Римской империи и оторвать от России территории до Днестра, а может, даже и до Днепра. В историю операция корпуса Красной гвардии против буржуазной Румынии, наверное, войдет под названием «Однодневная война». На рассвете 16 декабря прошлого года началась артиллерийская подготовка, а к полудню румынская армия уже разбежалась, временная столица – Яссы – была захвачена, а королевская семья и правительство попали в плен.

И вот, похоже, что, наведя порядок в европейских губерниях России, в Петрограде теперь решили вплотную заняться нашими сибирскими делами. Именно для этого товарищу Сталину потребовалась реальная вооруженная сила, которая сможет поставить на место наших сибирских сепаратистов и автономистов всех мастей. Ведь и у нас, в Сибири, таких пруд пруди.

Думая, что Иркутск далеко, а Петроград вообще им не указ, некоторые товарищи в местных Советах решили, что они сами себе власть, и наиздавали таких указов и декретов, что, когда я их читал, у меня остатки волос на голове вставали дыбом. Нет, с доморощенной сибирской «самостийностью» надо будет тоже кончать как можно скорее. А для этого, как правильно указывают питерские товарищи, нам необходима надежная и профессионально подготовленная вооруженная сила.

Конечно, не все в Центросибири обрадовались известию о том, что и у нас вскоре появится своя регулярная Красная гвардия. Особо бурно возмущался поступившим из Петрограда новостям председатель Центросибири Борис Захарович Шумяцкий, сторонник и хороший знакомый бывшего «межрайонца» Льва Троцкого, убитого в октябре прошлого года при подавлении левацкого мятежа в Петрограде. Правда, узнав о произошедших в Петрограде событиях, товарищ Шумяцкий на словах осудил, как он выразился, «авантюру антипартийной группы Троцкого-Свердлова», которая «вступила в преступный сговор с врагами революции». Но по кислому выражению лица председателя Центросибири было видно, что его мысли расходятся со словами, произносимыми им с трибуны.

Досконально разобравшись с шифрограммой и узнав, что Забайкальская бригада Красной гвардии будет состоять в основном из казаков, Шумяцкий стал публично возмущаться, заявляя, что в Петрограде руководство партии большевиков оказалось поголовно подверженным правому уклону. Вместо того чтобы расформировать и разоружить казаков, которые, по его словам, «всегда были палачами и угнетателями русского народа», он сказал, что власти в Петрограде хотят сделать из этих «держиморд в папахах» своих преторианцев.

Я попытался было доказать ему, что казаки тоже бывают разные, и что в Петрограде именно они помогли подавить мятеж авантюристов, действовавших рука об руку с уголовниками, выступившими против руководства большевистской партии. Похоже, что напоминание о печальной судьбе его приятеля Троцкого пришлось Шумяцкому не по душе. Он злобно посмотрел на меня, хотел было что-то сказать, но промолчал и, покинув заседание, закрылся в своем кабинете.

Другим противником формирования бригады Красной гвардии был Иван Никитич Смирнов. В отличие от меня, бывшего левого эсера, это был старый большевик, человек неукротимой энергии, отличный конспиратор, который еще при царском режиме не раз арестовывался, отбывал ссылку и сидел в тюрьмах. Но у него есть один большой недостаток – он крайне честолюбив и нетерпим к мнению окружающих.

Иван Никитич при первом же нашем знакомстве с ходу заявил, что считает меня лишь «временным попутчиком», так как я офицер и «представитель эксплуататорских классов». На мое замечание о том, что и товарищ Ленин, с которым я познакомился летом 1917 года в Петрограде на I-м Всероссийском Съезде Советов рабочих и солдатских депутатов, тоже по происхождению дворянин, Смирнов сквозь зубы процедил, что, дескать, «придет время, когда дойдет очередь и до Ленина». Я даже растерялся от его слов и не смог ничего сказать в ответ.

Я уже понял, что с началом формирования бригады мне придется столкнуться с фрондой со стороны товарищей Шумяцкого, Смирнова и их сторонников. Меня радовало, что были люди, которые меня поддерживали, и среди них член ЦИК Центросибири Николай Андреевич Гаврилов. Он так же, как и Смирнов, был выходцем из крестьян и старым большевиком. Николай Андреевич по приговору царского суда четыре года отсидел в Бутырской тюрьме, где выучил четыре иностранных языка. Но, в отличие от Ивана Никитича, он не делил людей по социальному происхождению и тоже высказал полную поддержку всем решениям правительства товарища Сталина.

Но я все же надеюсь, что внутрипартийные разногласия в Центросибири не помешают нам сформировать бригаду Красной гвардии. Радовало, что обстановка в Иркутске была относительно спокойной. Брожение среди юнкеров и офицеров местного гарнизона утихло после того, как Красная гвардия и верные правительству Сталина армейские части разгромили под Ригой 8-ю германскую армию. Потом начались мирные переговоры и закончилась война с Германией. После этого со страниц газеты «Правда» товарищ Сталин заявил, что армию распускать никто не собирается, и все офицеры, желающие продолжить службу, найдут достойное для себя место в ее рядах.

Но вместе с тем нам также стало известно и о том, что окопавшийся в полосе отчуждения КВЖД есаул Семенов начал собирать под свое крыло всех недовольных новой властью. Похоже, что этот интриган при поддержке японских агентов – а мы прекрасно знали, кто именно является подлинным хозяином в тех краях – собирается начать наступление на Читу и далее – на Иркутск. Похоже, что именно против банды есаула Семенова и будет нацелен удар вновь сформированной бригады Красной гвардии Забайкалья.

24 января 1918 года, вечер.

Екатеринодар, железнодорожный вокзал.

Штабной поезд корпуса Красной гвардии.

Генерал-лейтенант Деникин Антон Иванович

Двадцатого января по новому стилю наш корпус, погрузившись в эшелоны, выступил из Ростова в направлении северокавказских губерний. Продвижение наше по Кубани было стремительным.

Двадцать второго января мы уже были в станице Тихорецкой, где во время краткой остановки полковник Бережной устроил нам что-то вроде «политинформации». Это новое слово пришло к нам из XXI века и означало краткий доклад о политической и военной обстановке в той местности, куда мы в дальнейшем направим свои стопы. Скажу честно – раньше, в Русской императорской армии, для офицера рассуждать о политике считалось не совсем приличным занятием. Во всяком случае, на того, кто позволял себе публичные рассуждения о внутренней политике государства, сослуживцы всегда смотрели косо. И в этом, как я теперь понял, таилась большая опасность. Неплохо разбиравшиеся в военном деле офицеры оказывались сущими младенцами в политических делах и не могли грамотно оппонировать разного рода агитаторам, которые, начиная с февраля 1917 года, окончательно заморочили головы нижним чинам. Закончилось же все развалом армии и массовыми расправами над офицерами.

Я никогда не забуду позорной сцены в тюрьме Бердичева, куда меня посадили по приказу тогдашнего военного министра Керенского. Я слышал, как охранявшие мою камеру солдаты вполне всерьез рассуждали о том, что лучше не тратить время попусту, а тут же на месте прикончить «этого золотопогонного буржуя, который, сидя на мешках с деньгами, всю жизнь пил кровь из простого народа». Это меня-то – сына крепостного крестьянина! Моего отца рекрутом взяли из саратовской деревни. Потом и кровью он честно дослужился до майора! Меня – нищего гимназиста, зарабатывавшего на жизнь и на учебу репетиторством и в начале учебного года думавшего – прослужит мой сюртук до лета, если на него поставить еще несколько заплаток, или надо подтянуть пояс и скопить деньги на новый!

Но, господа, я немного отвлекся…

Во время своей политинформации полковник Бережной рассказал нам о том, что в данный момент творится на землях Кубанского казачьего войска в частности и на Северном Кавказе вообще. А происходит там то, что иначе как очередным изданием смуты назвать нельзя.

– Господа, – сказал Бережной, – прошу вас учесть, что на Кубани обстановка немногим отличается от той, которая была на Дону. Там до сих пор не разрешены противоречия между зажиточной частью казачества и казаками-бедняками. Богатая верхушка казачьего населения составляет чуть более одной пятой от числа всех кубанских казаков, но ей принадлежит до шестидесяти процентов всей пахотной земли. Лучшей земли, смею заметить. При этом беднота, составляющая чуть менее половины от всего казачьего населения Кубани, имеет фактические наделы по две-три десятины земли. Что же касается проживающих на Кубани иногородних, то и среди них встречаются довольно зажиточные хозяева. Но их всего восемь процентов от общего числа крестьян. Подавляющая же часть иногороднего крестьянства, составляющая большую часть населения области, своих земельных наделов не имеет вообще и вынуждена арендовать землю у богатых казаков.

Несмотря на свое привилегированное положение, основная масса казачества на Кубани бедствует. Как вы знаете, при призыве на службу казак должен был приобрести за свой счет коня, шашку и всю необходимую амуницию, что серьезно подрывало основы среднего казачьего хозяйства и окончательно разорило казачью бедноту, вынужденную пойти в кабалу к богатеям и их ставленникам – станичным атаманам, которым до сих пор принадлежит фактическая власть на местах. Почувствовав временное безвластие, эти господа в настоящий момент чувствуют себя в станицах полными хозяевами.

Полковник Бережной внимательно посмотрел на бывшего великого князя.

– А вы, Михаил Александрович, – сказал он, – имейте в виду, что почти такая же обстановка и у ближайших соседей Кубани – на Тереке и в Ставрополье, куда направляется ваша бригада, чтобы навести там порядок и восстановить власть центрального правительства. Так вот, к земельным и экономическим противоречиям на Ставрополье стоит приплюсовать еще и противоречия национально-религиозные. А они весьма взрывоопасны. Тем более что эти противоречия весьма активно подогревают турецкие агенты.

Теперь о земельном вопросе. В Ставропольской губернии безземельных – двадцать три процента от общего числа крестьянского населения, а семнадцать процентов крестьян имеют минимальные наделы, недостаточные для прокорма семьи. Кроме того, частые мобилизации людей и скота на протяжении трех лет войны, а также введенная в пятнадцатом году продразверстка окончательно подорвали крестьянское хозяйство.

Только вам, Михаил Александрович, там будет все же легче, чем нам на Кубани, поскольку в Ставрополь недавно с частями 111-го полка и 252-й Самарской дружины из Грозного прибыл надежный товарищ, старый большевик, Николай Андреевич Анисимов. Все необходимые указания, в том числе и насчет того, чтобы он отнесся к вам с полным доверием, им уже получены. Главные же ваши заботы – это межнациональные противоречия, которые ни в коем случае не должны вылиться в кровавую междоусобицу. Противоречия между различными народами Северного Кавказа и Терским казачьим войском достигли такого напряжения, что достаточно одной искры, чтобы началась всеобщая резня и погромы. Вся надежда, товарищ Романов, на местных большевиков и на ваш авторитет. Ведь многие из тех джигитов, которых вы водили в бой, надеюсь, еще не забыли своего лихого командира. Вы также можете опереться на местных старейшин. Они, в отличие от безбашенных юнцов – люди, умудренные жизнью, и прекрасно понимают, что война – это кровь и разрушения. Кроме того, если кто-то не захочет понимать добрых слов, то вы, не чинясь, должны употребить вооруженную силу. Для огневой поддержки вашей бригаде будут выделены несколько бронепоездов военной постройки, захваченных корпусом в полосе бывших Юго-Западного и Румынских фронтов.

– С вами пока все, Михаил Александрович, – сказал полковник Бережной бывшему великому князю, – а теперь мы поговорим о положении дел на Кубани. В Екатеринодаре сейчас пыжится хорунжий Рябовол, изображая из себя главу так называемой Кубанской законодательной рады. Вы спросите – почему так называемой? Да потому, что в выборах депутатов этой рады не участвовали иногородние, проживавшие на Кубани менее трех лет, и рабочие. А вот в Армавире в настоящее время готовится созыв первого съезда Советов Кубанской области, который намерен провозгласить советскую власть на территории всей области. На съезде должен быть избран Кубанский исполнительный комитет областного Совета. Вот он-то и станет настоящим правительством Кубани. Телеграмма в Армавир уже отбита, и сразу после занятия нами Екатеринодара туда прибудут делегаты съезда, чтобы продолжить свою работу. С паном Рябоволом нам особо нянчиться некогда, поскольку корпус должен как можно скорее попасть на Кавказский фронт. В случае, если он все поймет и осознает, мы направим его заниматься своими прямыми обязанностями на постройке Кубано-Черноморской железной дороги, где он перед войной довольно неплохо себя показал. Ну, а если нет… – тут полковник Бережной с сожалением развел руками, показывая, что Рябовола ждет незавидная участь.

– Что касается его сторонников, – продолжил Бережной, – ориентировавшихся до сего времени на «правительство» Украины, руководимое Петлюрой, то после разгона киевских шутов они утратили свой самостийный пыл и больше не носятся с идеей создания «незалэжного Кубанского государства». К тому же Декрет о советском казачестве уже подействовал на умы казаков, и на нашей стороне теперь подавляющая масса кубанцев и терцев…

…Все произошло именно так, как сказал полковник Бережной. Когда сегодня на рассвете передовые части нашего корпуса вошли в Екатеринодар, то в их сторону не было сделано ни одного выстрела. Стотысячный город словно и не заметил, что власть на Кубани снова поменялась.

Дворец наказного атамана Кубанского казачьего войска, расположенный в самом начале Бурсаковской улицы, встретил нас распахнутыми настежь дверями, пустыми коридорами и комнатами, по которым зимний ветер гонял никому не нужные бумаги. Зато в доме 48 по той же улице, там, где раньше находилось Второе общественное собрание, обустраивались прибывшие около полудня новые власти Екатеринодара – члены Совета рабочих, солдатских и казачьих депутатов.

Вот с ними-то и провел соответствующую работу господин-товарищ Фрунзе. Он собрал то, что большевики называют «местным активом», и разъяснил товарищам то, что они называют «политикой партии», предупредив, что новая власть в Петрограде шутить не любит и с нарушителями законов будет поступать самым решительным образом.

Последовавшие за этим события показали, что товарищи из большевистской партии, когда надо, действуют весьма жестко. Дело в том, что, пользуясь безвластием, некоторые «р-р-революционные элементы» – именно так произносит это слово Михаил Васильевич – занялись самоуправством, конфискациями, больше похожими на грабежи, налетами на «классово чуждых» владельцев лавок и магазинов, а также насилием в отношении мирных обывателей. Несколько мародеров, пойманных на месте преступления патрулями из состава корпуса Красной гвардии, были, согласно большевистскому Декрету о борьбе с бандитизмом, показательно расстреляны после короткого военно-полевого суда, именуемого теперь революционным трибуналом.

В Екатеринодаре мы задержимся всего на день. Власть здесь, как я понял, утвердилась надежно и надолго, и уже завтра, двадцать пятого января, оставив «на хозяйстве» сводный полк Буденного-Думенко, к которому вскоре примкнут формируемые хорунжим Автономовым местные части Красной гвардии, отправимся по железной дороге в сторону Новороссийска, где большевики установили свою власть еще в ноябре прошлого года.

Там нам предстоит утром двадцать седьмого января погрузиться на пароходы, для последующей высадки в Поти, который сейчас контролируется самозваным Закавказским комиссариатом, являющимся сборищем грузинских, армянских и татарских сепаратистов. Пусть не думают, что они сумеют отсидеться за Кавказскими горами. Настанет и их черед. В общем, господа грузинские меньшевики, дашнаки, мусаватисты, поиграли в государство – и хватит! С тем борделем, который по всей Руси развел господин Керенский, пора уже заканчивать.

Со стороны Черноморского флота десантную операцию нашего корпуса будут прикрывать линкор «Воля» – бывший «Император Александр III», крейсера «Очаков» и «Память Меркурия», а также эсминцы «Фидониси», «Керчь», «Гаджибей» и «Калиакрия». После того как моряки обеспечат нашу высадку, они заглянут в Батум и Трапезунд, для того чтобы напомнить всем забывчивым, что власть в России снова есть, а Черноморский флот жив и действует.

25 января 1918 года.

КВЖД, Харбин.

Резиденция управляющего КВЖД.

Управляющий КВЖД генерал-лейтенант Дмитрий Леонидович Хорват.

Командир Особого Маньчжурского отряда есаул Григорий Семенов

Генерал-лейтенант Хорват смотрел на сидящего напротив него есаула Семенова, как на букашку, ползающую по обеденному столу. Здесь, в зоне отчуждения КВЖД, он считал себя полновластным хозяином. Назначенный еще в 1903 году управляющим строительством Китайской восточной железной дороги, он пережил наместника Алексеева, Русско-японскую войну, императора Николая II, а также Временные правительства князя Львова и Керенского.

Случившаяся в начале октября в Петрограде очередная смена власти тоже никак не повлияла на его положение. Где-то там, далеко отсюда, в европейских губерниях России происходили непонятные для генерала Хорвата перемены. Но тут, в полосе отчуждения КВЖД, казавшейся островком спокойствия и благополучия в бушующей революционной России, все шло своим чередом и сохранялись старые порядки, еще со времен «до без царя». Народ был сыт, обут, одет и считал, что пока генерал Хорват находится на своем посту, то положение в зоне отчуждения КВЖД ни в коем случае не может перемениться к худшему.

Совсем недавно генерал вернулся в Харбин из поездки во Владивосток, куда он отправился для встречи с адмиралом Колчаком, недавно назначенным управляющим всеми Дальневосточными территориями. И сама поездка, и разговор с адмиралом произвели на Хорвата двоякое впечатление. Колчак явно знал больше, чем говорил, особо тщательно обходя в разговоре тему своего путешествия из Японии во Владивосток. Не распространялся он и о причинах, побудивших его пойти на службу к правительству Сталина, а также о том, кем были люди из его нового окружения.

А люди эти не нравились Хорвату совершенно. Весь его опыт говорил генералу, что с такими, как они, в случае чего будет очень трудно «договориться». Они показались ему отнюдь не фанатиками большевистской идеи, да и взглядов придерживаются вполне умеренных, если не сказать больше. А вот поди ж ты… Как говорится – ни дать ни взять.

Сам генерал, чего греха таить, хоть и не отличался неумеренным корыстолюбием, но за время своего хозяйствования на КВЖД капиталец сколотил немалый. Сам жил и другим давал, не забывая, впрочем, и о своих прямых обязанностях. Потому-то он и продержался на этом посту так долго. Не желал он только влезать в грязные политические игрища, планируя через какое-то время, отойдя от дел, уехать из охваченной смутой России за границу, туда, где тепло и безопасно, и прожить там, в тишине и спокойствии, остаток дней своих.

Дело же, которое предложил ему есаул Семенов, действительно было грязным – грязнее не бывает. А именно – вооруженный мятеж против законной власти. Ничуть не менее законной, чем правительства князя Львова и Керенского. В такое Хорват вмешиваться не хотел. В порошок сотрут.

Печальная судьба украинских и бессарабских самостийников, генералов Краснова и Алексеева, была еще у всех на слуху. Если будет надо, то эшелоны с Красной гвардией за неделю доберутся по Транссибу от Петрограда до Читы. После роспуска ВИКЖЕЛЯ и создания своего профсоюза большевики, имеющие немалое влияние среди железнодорожных рабочих, получили полный контроль над транспортными путями бывшей империи. В Красной гвардии сотни тысяч идейных бойцов, бронепоезда, опытные и проверенные войной командиры, в том числе, что больше всего удивило генерала, и брат бывшего царя.

А у есаула Семенова всего-навсего около шести сотен сабель. В свой Особый Маньчжурский отряд Семенову удалось набрать только бурят, которым безразлично, с кем воевать – лишь бы платили, и тех непримиримых офицеров, которые не видели и не видят в народе ничего, кроме быдла, и мечтают загнать это быдло обратно в стойло. План есаула – это авантюра, неизбежно обреченная на крах.

Генералу Хорвату было также прекрасно известно и то, что творится по ту сторону границы. Забайкальское казачество было скорее на стороне новой власти, чем против нее. Быстрое и решительное завершение войны с Германией, массовая демобилизация и, наконец, совсем недавно принятый Декрет о советском казачестве окончательно развернули симпатии основной массы казаков в сторону нового правительства. Да и не воевать сейчас хотелось казакам – непонятно зачем и непонятно за что, а заняться изрядно запущенным за три года войны личным хозяйством. Молодые стремились поскорее жениться на подзасидевшихся в девках невестах. А тем, кто постарше, вернувшись домой и обняв жену и детей, хотелось отдохнуть немного от войны и разлуки, а потом снова взяться за привычную мирную работу.

При этом генерал Хорват буквально кожей чувствовал, что не все в этой истории было чисто. Не все произошедшие в последнее время события можно было объяснить с помощью обычной обывательской логики. За всем стояла какая-то непонятная сила, угрюмая, мрачная, без пощады и сожаления действующая с одной только ей известной целью. Какая сила могла вынудить Германию умерить свои амбиции и заключить в общем-то вполне приемлемый для интересов и престижа России Рижский мир? Какая сила могла обуздать жажду разрушения всего и вся, овладевшую в последнее время обезумевшими массами, и направить эту энергию в более или менее конструктивное русло?

Некоторые решения большевистского правительства выглядели явно не вытекающими из их политической доктрины и практического опыта, они были выстраданные и обдуманные. Их словно преподнесли господину или товарищу Сталину кем-то свыше в виде упавших с неба каменных скрижалей. Генерал Хорват был умным человеком и знал, что все непонятное – потенциально опасно. А еще ему очень хотелось заглянуть в эти самые скрижали и посмотреть – нет ли там чего, высеченного неумолимой рукой судьбы и касающегося лично его. Пока о нем не вспоминают, но быть может, до него в Петрограде еще не дошла очередь? Сейчас у него есть определенное положение, какая-никакая власть и, наконец, деньги. Но он понимал, что все может измениться в любой момент. И неуместная авантюра есаула против новой власти вполне могла привести к тому, что этот роковой для него момент мог наступить в самое ближайшее время.

Приняв, наконец, окончательное решение, генерал Хорват пригладил свою роскошную седую бороду.

– Господин есаул, – сказал он, – должен сказать вам, что я с пониманием отношусь к тому, что вы пытаетесь сделать. Но при этом я не смогу оказать вам никакой реальной помощи. Ресурсы на вверенной мне территории весьма ограничены, а подчиненные мне люди довольны прекращением войны с Германией и не желают ввязываться в еще одну войну, на этот раз внутри России.

– Значит, вот так, ваше превосходительство? – с некоторой угрозой в голосе произнес Семенов, вставая. – Смотрите, как бы вам потом не пришлось пожалеть об этом решении.

«Тупой, ограниченный, самовлюбленный хам, – подумал про себя генерал Хорват, – он не видит ничего дальше собственного носа. Храбрый – в этом ему не откажешь, – но и только. Если он и дальше будет действовать в том же духе, то неизбежно окажется марионеткой внешних сил: англичан или тех же японцев, которые с удовольствием его используют, а потом выкинут как ненужную вещь».

– Не беспокойтесь за меня, есаул, – произнес генерал Хорват вслух, – за все принятые мною решения я всегда готов нести личную ответственность. А теперь я попрошу вас удалиться. Прощайте…

Когда есаул Семенов ушел, Хорват вызвал к себе своего доверенного секретаря и прошептал ему на ухо несколько слов. Дабы не делать ставку на одну лошадь, генерал решил проявить мудрость и сообщить о сегодняшнем разговоре адмиралу Колчаку во Владивосток, а заодно и центральной власти в Петроград. Возможно, что это ему со временем зачтется.

26 января 1918 года.

Петроград, Таврический дворец.

Руководитель ИТАР Александр Васильевич Тамбовцев

Сегодня в Таврическом дворце в кабинете у Сталина состоялся серьезный разговор, основную тему которого можно назвать так: «Дела сибирские». Нужно что-то срочно решать с этой частью России, которой, если верить Ломоносову, будет прирастать ее могущество.

На совещании, кроме самого Сталина и меня, присутствовали Дзержинский, генерал Потапов, адмирал Ларионов и специально приглашенный по просьбе Сталина Николай Бесоев. Он хорошо запомнил этого молодого человека по эвакуации семьи Николая II из Тобольска, сопряженной с неожиданным арестом Свердлова. Очевидно, что на него у советского вождя были какие-то свои планы. Как-никак почти земляки – от Владикавказа до Гори рукой подать.

Кроме того, уже было ясно, что устанавливать советскую власть в Сибири – а то, что там сейчас творилось, советской властью можно было назвать лишь условно – придется не только политическими, но и военными методами. И нашим специалистам и молодым советским спецслужбам предстоит немало поработать.

– Товарищи, – начал совещание Сталин, – я собрал вас сюда сегодня для того, чтобы сообщить вам пренеприятнейшее известие. Озаботившись нашими европейскими делами, мы при этом совершенно запустили дела азиатские. А ведь большая часть территории Советской России расположена именно в Азии. Причем это не просто территория, это – города и поселки, Транссибирская железная дорога, богатейшие месторождения природных ископаемых, порт Владивосток – наш выход в Тихий океан и главная база флота. Все это обязано находиться под полным нашим контролем. Власть в Сибири и на Дальнем Востоке должна быть советской не только по названию, но и по содержанию. Никакой другой власти там быть не может. И наша с вами задача – как можно быстрее ее там установить.

Пыхнув папиросой, Сталин обвел всех пристальным взглядом своих желтых тигриных глаз.

– Товарищ Тамбовцев, – спросил он у меня, – что вы можете сказать по поводу нынешней обстановки в Сибири и на Дальнем Востоке? Я знаю, что ваше агентство получает информацию с мест, и, с учетом послезнания, вы информированы куда лучше большинства из нас.

– Товарищ Сталин, – начал я, – вы абсолютно правы в том смысле, что Сибирь и Дальний Восток обязательно должны быть советскими. Но чтобы добраться до Сибири, что само по себе сегодня довольно сложно, надо разгрести завалы на подступах к ней, которые образовались в последнее время. Это, в первую очередь, ситуация, сложившаяся в Екатеринбурге – столице Урала. Там пока обстановка для нас довольно сложная. Конечно, наш бывший товарищ Свердлов не успел добраться до Екатеринбурга, но и без него в городском Совете полным-полно его единомышленников. Получив известие о подавлении беспорядков в Петрограде, в ходе которых было убито немалое количество сторонников Андрея Уральского, а сам он задержан при попытке сбежать, они, для видимости, сдержанно одобрили меры, принятые советским правительством для наведения порядка. Но это только для видимости…

Сталин резким движением затушил окурок папиросы в пепельнице.

– Товарищ Дзержинский, – произнес он, повернувшись к Железному Феликсу, – вашим сотрудникам необходимо срочно заняться этим вопросом и разобраться, кто из представителей местной советской власти в Екатеринбурге действительно поддерживает нашу власть, а кто готовит мятеж, чтобы стать местными князьками, и намерен оторвать Урал от Советской России. Я думаю, что вы уже имеете полную информацию о том, что готовят в Екатеринбурге единомышленники Свердлова и Троцкого? Действительно, пора уже покончить с этим осиным гнездом. Нам не нужны те, для кого шкурные интересы выше народных.

– Товарищ Сталин, – ответил Дзержинский, – мы уже формируем отряд, который в самое ближайшее время будет направлен в Екатеринбург. Учитывая, что на Урале действительно сильны троцкистские и сепаратистские настроения, нам следует подготовиться к возможному вооруженному сопротивлению. Поэтому я думаю, что позднее к этому вопросу надо будет вернуться еще раз и обсудить его досконально.

Сталин помолчал, а потом снова посмотрел в мою сторону.

– Товарищ Тамбовцев, – сказал он, – а что вы скажете насчет чисто сибирских дел? Где нам угрожает наибольшая опасность?

– Товарищ Сталин, – ответил я, – самая большая опасность на данный момент это есаул Семенов, готовящийся вторгнуться из полосы отчуждения КВЖД в Забайкалье.

– А какая власть в этой самой полосе отчуждения? – поинтересовался Сталин. – Кто там сейчас самый главный? У кого там сейчас в руках власть, деньги и вооруженная сила?

– Самый главный там – генерал-лейтенант Дмитрий Леонидович Хорват. Личность весьма своеобразная. На словах он вроде бы полностью признает советскую власть, а на деле – в полосе отчуждения, прозванной местными остряками «Счастливой Хорватией», власть – это он сам. При этом генерал старается не делать лишних телодвижений и ни с кем не конфликтовать. Он умен и осторожен – весь в своего прапрадедушку – фельдмаршала Михаила Илларионовича Кутузова, которого, как известно, еще Наполеон называл Хитрым лисом.

– А каковы его отношения с есаулом Семеновым? – спросил Сталин. – Генерал, надеюсь, не поддержит этого авантюриста?

– Отношения между ними довольно прохладные, – усмехнулся я. – Генерал предполагает – и не без оснований, что Семенов, захватив власть в Забайкалье, захочет занять и его место в Харбине. К тому же есаул Семенов не самостоятелен – его щедро финансирует и вооружает японская разведка. В Токио надеются, что есаул будет более покладистым соседом, чем генерал Хорват, и позволит им стать подлинными хозяевами КВЖД и прилегающих к ней территорий.

– Понятно, товарищ Тамбовцев, – покачал головой Сталин, – значит, опять повторяется история, когда отечественные авантюристы готовы плясать под дудку иностранцев и не останавливаются ни перед чем – только бы урвать для себя хотя бы кусочек власти. С учетом того, что в этом деле ясно видно вмешательство из-за рубежа, я пригласил на это наше совещание генерала Потапова. Скажите, Николай Михайлович, чем можно помочь нашим товарищам в Забайкалье и в полосе отчуждения КВЖД? Есть ли там ваши люди, которым можно полностью доверять?

– Есть, товарищ Сталин, – ответил генерал. – И именно в Харбине. Штабс-капитан Алексей Николаевич Луцкий, разведчик-профессионал, участник Русско-японской войны, награжденный за бои под Мукденом орденом Святого Станислава третьей степени. Закончил во Владивостоке Восточный институт, который готовил кадровых разведчиков, где изучал китайский, японский и корейский языки. Потом стажировался в Японии, где изучал нравы и обычаи этой страны. Вернувшись домой перед началом войны, он возглавил оперативный отдел штаба Иркутского военного округа. Занимался всем, что происходило в полосе отчуждения Китайско-Восточной железной дороги, и организовал там неплохую агентурную сеть.

– И еще, – тут Потапов сделал паузу и внимательно посмотрел на Сталина, – штабс-капитан Луцкий сочувствует большевикам.

Сталин удовлетворенно кивнул головой.

– Хорошо, Николай Михайлович, я надеюсь, что с помощью товарища Луцкого мы сумеем взять под контроль генерала Хорвата и нейтрализовать угрозу нашим интересам со стороны японской агентуры в полосе отчуждения КВЖД. Что еще нужно для успеха этой операции? Есть мнение, что с учетом своего специального опыта возглавить ее проведение на месте должен присутствующий здесь товарищ Бесоев.

– Товарищ Сталин, – сказал адмирал Ларионов, – мы считаем нужным отправить в Забайкалье вместе со старшим лейтенантом Бесоевым особую группу из специально подготовленных для таких дел бойцов. Они обучены действиям в особых условиях и имеют боевой опыт. Для усиления этой спецгруппы неплохо было бы послать вместе с ними сотни три хорошо подготовленных нами бойцов Красной гвардии. От военной разведки уважаемый Николай Михайлович предложил взять с собой штабс-капитана Николу Якшича. Кстати, товарищ Сталин, вы уже с ним знакомы.

Вождь кивнул. Он вспомнил немногословного и толкового офицера, которого представил ему генерал Потапов в квартире на Суворовском. У него вообще была очень хорошая память на лица.

– Штабс-капитан Якшич, – добавил я, – будет еще полезен тем, что в нашей истории к отряду есаула Семенова присоединились триста сербов – бывших австрийских военнопленных. Полагаю, что штабс-капитан сможет найти с ними общий язык.

– Кстати, старший лейтенант, – обратился я к Бесоеву, – имейте в виду, что в тех краях полным-полно бывших военнопленных. Семенов в нашей истории сумел привлечь к себе немало бывших солдат германской и даже турецкой армий.

Сталин хмыкнул в усы.

– Немцев, – сказал он, – следует как можно быстрее отправить домой в Германию – хватит, нагостились. А турок предупредить, что Забайкалье – это еще не самая дальняя точка России.

– Товарищ Сталин, – спросил Бесоев, – а технику нам дадут, или придется импровизировать на месте, например, строить бронепоезда?

– Дадут, товарищ Бесоев, дадут, – успокоил его Сталин, – и один бронепоезд типа «Красный балтиец» тоже дадут. Товарищ Ларионов, какую технику вы сможете выделить для отряда товарища Бесоева?

– Немного, но выделим, товарищ Сталин, – ответил адмирал Ларионов. – Товарищ старший лейтенант, возьмете с собой пару бэтээров и один «Тигр». Ну, пулеметы, АГС и прочее – это само собой. Возьмите десяток бочек топлива. А там уже придется обходиться своими силами.

– Попросите помочь в случае чего генерала Хорвата, – добавил я. – Это тот еще пройдоха – если надо – все добудет.

– Чем вы там будете заниматься со своими «мышками», – усмехнулся адмирал Ларионов, – товарищ Сталин расскажет вам немного попозже. А красногвардейцев используйте в качестве инструкторов для местных товарищей. Они как-никак кое-чему у нас здесь уже научились.

– Товарищ Сталин, – сказал я, – пусть товарищ Бесоев возьмет с собой двух пока еще не состоявшихся «героев» несостоявшейся гражданской войны. Первый давно уже в Питере. Это полковник Слащев Яков Александрович, командир лейб-гвардии Московского полка. Он просил разрешения отправиться вместе с генералом Деникиным на Украину, но мы решили немного его попридержать. Туда, в Киев и Одессу, уехало и без того много талантливых военачальников. Нам хорошие командиры здесь тоже были нужны. Второй – Генерального штаба подполковник Владимир Оскарович Каппель. Он – коллега Николая Михайловича, служил в военной разведке на Юго-Западном фронте. Кстати, он тоже из списка генерала Деникина. Сейчас подполковник Каппель в Перми. Он взял в начале октября отпуск по болезни и уехал к семье. Генерал Деникин по нашей просьбе написал ему письмо с предложением снова поступить на службу, и подполковник ответил согласием на послание бывшего комфронта.

– Ну, вот и отлично, товарищи, – сказал Сталин. – Я попрошу всех вас ускорить подготовку к этой операции в Забайкалье. Помните – надо сделать все, чтобы Сибирь и Дальний Восток стали полностью советскими. Мы окажем вам всю возможную помощь, но все же успех будет зависеть от ваших решительных действий. Не бойтесь проявлять инициативу – без этого вам там не обойтись…

27 января 1918 года.

Чита, штаб 1-го Аргунского полка.

Командующий Забайкальской бригадой Красной гвардии прапорщик Сергей Лазо,

начальник штаба бригады Георгий Богомягков,

командир 1-го Аргунского казачьего полка войсковой старшина Зиновий Метелица,

комиссар 1-го Аргунского казачьего полка хорунжий Фрол Балябин,

командир Читинского отряда Красной гвардии Дмитрий Шилов,

командир Колуньского отряда Красной гвардии Прокоп Атавин,

командир Газимуровского отряда Красной гвардии Василий Кожевников,

командир Зоргольского отряда Красной гвардии Павел Пешков

– Товарищи, – сказал Сергей Лазо, – только что получена депеша: есаул Семенов со своим Особым Маньчжурским отрядом со дня на день готов выступить со станции Маньчжурия в направлении Читы. Обстановка тревожная, богатеи и прочие наши недруги ненавидят советскую власть и ждут не дождутся прихода Семенова. Особенно агрессивно настроено богатое караульское казачество, готовое в полном составе встать под его знамена.

– Это мы и так знаем, – солидно произнес Прокоп Атавин, – богатеям наша власть – хуже горькой редьки. Нет у них теперь прежней силы. Если придут, то погоним обратно, как худых собак. Ты лучше, товарищ Лазо, скажи, что нам дальше-то делать?

– А дальше, – ответил Лазо, доставая из-за отворота бекеши сложенный вчетверо лист бумаги, – телеграмма товарища Сталина из самого Петрограда. Слушайте:

Срочно, вне очереди, Иркутск, Центросибирь, для Читинского ревкома.

Мы считаем положение в Забайкалье весьма серьезным и самым категорическим образом предупреждаем читинских товарищей: не стройте иллюзий – собравшиеся в Маньчжурии контрреволюционные силы в самое ближайшее время начнут наступление на советскую территорию. Это неизбежно. Им помогут, вероятно, в первую очередь японцы, а также все прочие союзники по Антанте.

Поэтому надо начинать готовиться без малейшего промедления, и готовиться серьезно. Больше внимания надо уделять правильному отходу, отступлению, увозу запасов и железнодорожных материалов. С целью организации отпора контрреволюционным силам и их иностранным покровителям приказываем сформировать в Чите из местных красногвардейских отрядов бригаду регулярной Красной гвардии. Основной ударной силой бригады должен стать Первый Аргунский конный полк советского казачества. Командиром бригады назначаем товарища Лазо. Вторгшиеся в советское Забайкалье контрреволюционные банды должны быть не просто разгромлены и отброшены назад в Маньчжурию, а полностью уничтожены, а их главари пленены или ликвидированы.

Для оказания помощи в борьбе с контрреволюцией и иностранной агрессией высылаем в Читу из Петрограда батальон специального назначения регулярной Красной гвардии, под командованием товарища Бесоева, и с ним бронепоезд «Красный балтиец» и два тяжелых бронеавтомобиля. Желаем всяческих успехов.

С коммунистическим приветом, председатель Совнаркома И. Сталин.

– Да, – уважительно произнес Фрол Балябин, – серьезно сказано, товарищ Лазо. Не просто разгромить и отбросить, а полностью уничтожить. Это как же понимать?

– А так понимать, товарищ Балябин, – ответил Сергей Лазо, – что если мы есаула Семенова просто отгоним, то он потом вернется вновь, с еще большими силами, в тот самый момент, когда мы к этому меньше всего будем готовы. Ведь скоро весна, казакам надо будет пахать и сеять, заниматься хозяйством. А Семенов и его приятель барон Унгерн к тому времени смогут собрать еще большие силы. В основном их воинство состоит из монголов, баргутов и чахар, которым все равно – с кем и за что воевать, лишь бы им платили японскими иенами и британскими фунтами. Не сомневайтесь и в том, что японцы тоже окажут помощь нашей контрреволюции, предоставив переодетых в русскую форму солдат, артиллерию и бронепоезда. Захват Читы есаулом Семеновым будет означать, что они весь Дальний Восток смогут потом взять голыми руками.

– Так говорите, барон Унгерн, товарищ Лазо? – переспросил Зиновий Метелица. – Знаю я эту сволочь, служили вместе. Он просто спятил на войне, помешался на идее абсолютной монархии.

– Этот, как вы говорите, помешанный, – сказал Сергей Лазо, – уже успел провозгласить возрождение российской монархии под знаменем великого князя Михаила Александровича, которого он называет последним императором. Только вот незадача: бывший великий князь сейчас служит командиром кавбригады в Красной гвардии и никакого барона Унгерна не знает и знать не желает.

– Да ну, товарищ Лазо? – Георгий Богомягков удивленно покрутил головой. – Это как же так получилось?

– А вот так и получилось, товарищ Богомягков, – усмехнулся Сергей Лазо, – что некоторые осколки старого режима, вроде есаула Семенова и барона Унгерна, готовы идти хоть с чертом, лишь бы против большевиков. А другие, вроде бывшего великого князя, идут вместе с большевиками против таких вот соратников нечистого. И еще, товарищи, чтобы лишить Семенова, Унгерна и им подобных поддержки в среде рядовых казаков, необходимо немедленно прекратить всяческие разговоры о ликвидации при советской власти казачьего сословия. Такие идеи признаны партией большевиков вредным левацким уклоном. Исповедовал их бывший товарищ Троцкий, который оказался врагом советской власти, и попытался поднять мятеж. За что и получил удар казачьей шашкой по голове. Декрет Совнаркома «О советском казачестве» уже расставил все на свои места. Казачьему сословию быть, но оно должно быть не старым, царским, а нашим, советским и народным. И руководить им должны наши проверенные товарищи, которых среди казаков тоже, надо сказать, немало. Мы не для того делали нашу революцию, чтобы сжечь русский народ в пламени междоусобной войны, а для того, чтобы принести ему новую счастливую жизнь. Наши же враги хотят все вернуть обратно, чтобы русские люди постоянно жили в горести и нищете и как можно больше убивали друг друга. Именно поэтому они и поддерживают таких врагов народа, как есаул Семенов, барон Унгерн и прочие.

Сергей Лазо внимательно оглядел притихших товарищей и тяжело вздохнул.

– Товарищи, надо всем понять, что борьба тут, в Забайкалье, будет долгой и упорной. Когда потерпят поражение и будут уничтожены Семенов и Унгерн, их японские хозяева попробуют найти им замену или вторгнутся к нам сами. Товарищи в Петрограде особо подчеркивают, что воевать с ними придется всерьез и насмерть. Как это ни тяжело говорить, но я всего лишь прапорщик военного времени, к тому же так и не попавший на фронт, и не имею военного опыта, чтобы руководить борьбой такого масштаба. Среди нас есть человек, который куда лучше, чем я, готов к командованию создаваемой Забайкальской бригадой Красной гвардии. Это, товарищи, войсковой старшина Зиновий Метелица, нынешний командир Первого Аргунского полка, отвоевавший на Германской в офицерских чинах три года. Кто за то, чтобы назначить Зиновия Метелицу командиром нашей бригады Красной гвардии, прошу поднять руки.

– Шесть «за», – сказал Сергей Лазо, опуская руку. – Кто против? Против нет. Итак, шесть «за» при одном воздержавшемся. Товарищ Метелица, вам слово.

Зиновий Метелица огладил свою вьющуюся светло-каштановую бородку и внимательно оглядел собравшихся.

– Спасибо за доверие, товарищи, – произнес он, – обещаю, что приложу все свои силы для того, чтобы его оправдать. Как командир бригады, я прошу товарища Лазо стать в ней комиссаром и моим заместителем. А теперь к делу. Товарищ Лазо, что вам известно о противостоящих нам контрреволюционных силах?

– Основные силы есаула Семенова сосредоточены на станции Маньчжурия, – Сергей Лазо расстегнул планшет и достал из него листок бумаги, – это до пяти сотен чахарских и баргутских кавалеристов, которыми командуют русские офицеры, сотня китайцев и сотня бог весть каким ветром занесенных в наши края сербов и румын. Также там расположены пять сотен японских солдат при батарее полевых орудий. Но будут ли они принимать участие во вторжении – пока неизвестно. Силы барона Унгерна расположены в глубине Маньчжурии на станции Хайлар. Это пока три сотни монгольских всадников. Расшириться численно они планируют, заняв приграничные территории Даурии и объявив набор добровольцев из богатых казаков, что даст им еще около полутора тысяч сабель. Основной удар будет наноситься вдоль железной дороги в направлении Читы.

– Негусто у них, – задумчиво сказал Зиновий Метелица, – впрочем, и у нас тоже пока не намного больше. Аргунский полк – всего четыреста сабель. Артиллерии нет.

– Колуньский, Газимуровский и Зоргольский отряды – вместе чуть больше трехсот штыков, – добавил Прокоп Атавин. – Артиллерии нет.

– Еще двести штыков отряд красногвардейцев из Читы, – буркнул Дмитрий Шилов, – артиллерии тоже нет.

– Если этих бандитов надо полностью уничтожить, а не просто отогнать, – подвел итог Георгий Богомягков, – то без мобилизации нам никак не обойтись.

– Мобилизация – это вещь двоякая, – с сомнением покачал головой Лазо, – через нее в наши ряды могут попасть и враждебные элементы. Лучше было бы еще раз объявить набор добровольцев. Но пока Семенов не вторгся, вряд ли это принесет большой эффект. Люди устали от войны и думают, что эта гроза обойдет их стороной. Зато во многих станицах есть люди, которые с нетерпением ждут его прихода, чтобы загнать в стойло взбунтовавшееся быдло, то есть нас с вами. Поэтому на первом этапе все наши мысли должны быть об обороне и о планомерном отступлении для того, чтобы потом, умножившись численно, нанести контрреволюции решительное поражение и полностью ее уничтожить.

Собравшиеся неодобрительно зашумели.

– Товарищ Лазо прав, – поднял руку и остановил шум Зиновий Метелица, – если вы поставили меня командиром, то послушайте мое мнение. Грамотная оборона – это половина успеха. А там и народ поднимется, и помощь из Петрограда подойдет. Про бронепоезд «Красный балтиец» я слышал еще на фронте. Машина серьезная, вооружена морскими орудиями в пять и четыре дюйма. Полевая артиллерия японцев будет ему на один зубок. Отступая, мы должны помнить, что конечная цель – разгром и полное уничтожение врага. У меня всё.

Немного помолчав, Сергей Лазо добавил:

– Не забывайте, товарищи, и о том, что Семенов идет к нам сюда не только для того, чтобы свергнуть советскую власть, но и затем, чтобы карать, пороть, стрелять и вешать, в том числе и баб с ребятишками. Сражаться нам и нашим товарищам придется не только за революцию и новую счастливую жизнь, но и за свои дома и поля, за жизнь своих родных и близких. Если Семенов победит, то он зальет нашу землю кровью трудового народа. Помните об этом.

28 января 1918 года.

Полоса отчуждения КВЖД.

Станция Маньчжурия

Есаул Григорий Семенов и войсковой старшина барон Роман фон Унгерн-Штернберг сидели в жарко натопленном помещении станции. Там, снаружи, стоял пощипывающий щеки морозец, а в прозрачном бледном зимнем небе висело негреющее зимнее солнце.

Есаул Семенов щелкнул крышкой часов и посмотрел на белый циферблат с позолоченными стрелками.

– Ну, что, барон, пора, – сказал он. – Велите своим людям седлать коней. Покажем большевичкам в Даурии – кто в этих краях хозяин.

– Будет исполнено, – хриплым голосом ответил барон. – Поверите ли, Григорий Михайлович, до чего мне осточертело сидеть в этой дыре. Скорее бы начать рубить этих ублюдков, посмевших поднять руку на государя. Вы ведь слышали, наверное, что император Николай Александрович со своей семьей был убит сворой висельников, дорвавшихся до власти. Хвала Всевышнему – великий князь Михаил Александрович уцелел. И хотя он сейчас сидит в цепях в камере Петропавловской крепости, недалек тот день, когда мы войдем в столицу Российской империи и увенчаем великого князя Михаила шапкой Мономаха.

Семенов покосился на своего собеседника, хотел ему ответить, но благоразумно промолчал.

«Да он же просто спятил, – подумал про себя есаул. – Господи, с какими людьми мне приходится делать великое дело?!»

Насчет императорского семейства у Семенова имелись несколько иные сведения. Живы, здоровы, и ничего с ними большевики не сделали. Живут в Гатчине, как простые обыватели, и в ус не дуют. А о великом князе Михаиле Александровиче говорили и вовсе невероятные вещи. Дескать, он добровольно пошел на службу к большевикам и командует у них целой гвардейской кавалерийской дивизией. Невозможно в такое поверить!

Но спорить с бароном есаул не стал. Уж слишком это было рискованным, да и абсолютно бесполезным занятием. Барон фон Унгерн-Штернберг, потомок рыцарей Тевтонского ордена, сейчас меньше всего был похож на своих остзейских предков. Старый однополчанин есаула, он в свое время был вместе с Семеновым направлен с фронта в Забайкалье, чтобы здесь сформировать из местных кочевых племен особую кавалерийскую часть. И, как ни странно, стопроцентный немец с родословной и гербом гораздо быстрее нашел общий язык со здешними бурятами и монголами, чем сам Семенов, который родился в этих краях, хорошо знал их языки и обычаи и имел множество знакомых среди нойонов и торговцев скотом. Произошло это, скорее всего, потому, что есаул, родившийся в семье скотопромышленника и не имевший в роду ни одного дворянина, старался выглядеть так, как с его точки зрения должен выглядеть русский, пусть даже и казачий, офицер.

Барон же, не обращая внимания на утвержденные воинскими уставами правила ношения форменной одежды, напялил поверх офицерского мундира желтый китайский шелковый халат, а на шею повесил шнурок с каким-то языческим монгольским амулетом, заменяющим сейчас ему аксельбант.

Семенов даже не пытался делать ему замечания – он слишком хорошо знал характер барона и его бешеный нрав. К тому же, как ему не раз докладывали доверенные люди в окружении барона, тот злоупотреблял алкоголем и опиумом. Как писал в аттестации на Унгерна их бывший командир барон Врангель: «В нравственном отношении имеет пороки – постоянное пьянство – и в состоянии опьянения способен на поступки, роняющие честь офицерского мундира».

В 1916 году, находясь на излечении после очередного ранения, барон в пьяном безобразии набросился с шашкой на офицера одной из тыловых комендатур, за что был приговорен военным судом к трем месяцам содержания в крепости.

Но в то же время есаул Семенов знал, что барон Унгерн храбр до безумия и любит войну, как другие любят карты, вино и женщин. Воевать он начал в 1-м Нерчинском полку 10-й Уссурийской дивизии армии трагически погибшего генерала Самсонова и прославился лихими рейдами во вражеских тылах. Барон Унгерн безжалостно рубил своих соплеменников – солдат армии кайзера Вильгельма. В бою он не щадил никого, в том числе и себя. Подтверждением тому были четыре боевых ранения и пять орденов, в том числе Святого Георгия 4-й степени. Вон он – белый эмалевый крестик – висит на груди барона, выглядывая из-под отворота распахнутого китайского шелкового халата.

Силы, с которыми есаул решился отправиться в свой поход на Даурию, были небольшими – всего шестьсот сабель и десятка полтора пулеметов. Еще триста сабель – в отряде барона Унгерна. Но ведь и силы читинских большевиков тоже были незначительны для того, чтобы они смогли оказать ему серьезное сопротивление. К тому же в тылу у отряда Семенова находился японский отряд с полевой артиллерией, который, впрочем, до поры до времени не должен был вступать в вооруженное противостояние с представителями местной власти. И это совсем не потому, что японцы боялись начать войну с советской Россией. Просто на сынов Страны восходящего солнца ревниво поглядывали их соперники – представители САСШ, у которых были свои виды на русский Дальний Восток. И не стоило дразнить американцев, провоцируя их на вмешательство в русские дела. Гонцы от янки уже побывали в лагере Семенова, обещая щедрые денежные субсидии и помощь оружием и военным снаряжением.

Но есаул не сказал им ни да, ни нет. Хотя он и сделал уже свой выбор. Помогла ему в этом долгая беседа с одним милейшим японцем, который предпочел не называть свое имя. Семенов сумел через друзей в японском Генеральном штабе узнать, что довелось ему иметь дело с известным японским разведчиком Кэндзи Доихара, считавшимся в Токио специалистом по русскому Дальнему Востоку. Доихара довольно убедительно сумел объяснить есаулу, что для него предпочтительнее будет строить свои отношения не с американцами, а именно с ними, с японцами. Предпочтительнее по многим веским причинам, в числе которых были и соображениям личной безопасности.

– Григория Михайровича, – говорил Доихара на довольно хорошем русском языке, – поймите правирьно, эти крохоборы янки считают, что все на свете можно купить. Возможно, что в чем-то они правы. Но в этом существует и обратная сторона – есри все можно купить, то, значит, все можно и продать. И они продадут вас, есри решат, что без вас они смогут с борьшей прибырью вести свой бизнес. А мы, японцы, в душе, несмотря на то что сменили самурайские доспехи на европейскую военную форму, остаемся все теми же самураями, которые, спасая свою честь, совершают обряд сэпукку. Мы похожи на наши сабли, резвия которых – резвия старых прадедовских катан, а рукоятки скопированы с рукояток европейских сабель.

Есаул сделал из этой беседы должные выводы. И теперь он готов повести в бой свое воинство, которое огнем и мечом пройдется по Даурии и дойдет до Иркутска. Семенов знал, что только движение вперед поможет ему победить большевиков.

Да, противник слаб, плохо подготовлен и обучен. Но, несмотря на это, отряд будет нести потери – война есть война. Однако с его продвижением вглубь российской территории силы отряда будут только расти – к ним примкнут все, кто недоволен властью большевиков. И чем решительней и беспощадней он будет расправляться с представителями этой власти, тем меньше потом появится желающих снова поддержать ненавистных есаулу узурпаторов из Таврического дворца.

Поэтому следует придерживаться правила – твердость, жестокость, решительность! Только так можно навести порядок в Забайкалье.

Есаул Семенов, накинув полушубок и нахлобучив мохнатую казачью шапку, решительно вышел на улицу. Легкий морозец сразу же ущипнул за лицо, а под ногами захрустел недавно выпавший снег. Его воины уже были в седлах и ждали приказа своего командира и вождя.

Кого только среди них не было! Буряты, монголы, маньчжуры, китайцы – из числа тех, кто «прославился» у себя на родине уголовными делами, заслужил строгое наказание и, не дожидаясь казни, подался в отряд Семенова в расчете на веселую жизнь и богатую добычу. Были тут и русские, в основном казаки, были даже бывшие военнопленные – сербы, венгры, румыны и немцы. Все они считали своим командиром лишь его, есаула Семенова, и принесли клятву верности только ему одному.

– Ну что, ребята! – обратился к ним с крыльца есаул. – Покажем этим большевичкам, где раки зимуют?

Большинство из его воинов, плохо зная русский язык, не поняли идиому. Но по тому, как были сказаны эти слова, они догадались, что их вожак приказывает им выступить в поход. В ответ раздались приветственные крики, в воздух взметнулись сотни рук с зажатыми в них шашками и саблями. Воинственный крик вырвался из сотен луженых глоток.

– Ребята! – снова воскликнул Семенов. – Я не буду никого ругать за то, что кто-то из вас перестарается и отправит к праотцам дюжину-другую невиновных. Но я строго накажу тех, кто пощадит хотя бы одного большевика. Только так мы сможем спасти нашу матушку Россию!

В ответ на эти слова снова раздались восторженные крики. Хотя большинству из воинства есаула было наплевать на эту самую «матушку Россию», но то, что есаул разрешил им безнаказанно убивать и грабить, воодушевило всех до полного обалдения.

Семенов вскочил на поданного ему коня, приподнялся на стременах и обернулся.

– В поход, на Даурию, – зычным голосом скомандовал он, – на рысях, марш-марш!

29 января 1918 года, вечер.

Забайкалье, станция Даурия

Есаул Семенов нервно расхаживал по помещению станционного ресторана, превращенного им в импровизированный штаб. С самого начала все у него пошло совсем не так. Как всякий маленький Наполеон, есаул планировал разгромить немногочисленные красногвардейские отряды в одном приграничном сражении, а потом пройти до Читы победным маршем. Но большевики оставили даурские степи без боя, откатившись за Нерчинский хребет, и теперь собирали свои силы на станции Борзя.

Приграничный 86-й разъезд оказался брошен, железнодорожных рабочих на месте не оказалось, водокачка, поворотный круг и стрелки испорчены, запасы частью вывезены, а частью приведены в негодность. И так было на всех железнодорожных станциях в даурской степи, в том числе и здесь, на станции Даурия. Сегодня днем, едва выехав со станции, по неизвестным причинам взорвался паровоз, перевозивший состав с японскими солдатами капитана Окомуры, переодетыми в русскую форму.

Первое серьезное сопротивление отряды Красной гвардии оказали только на гребне Нерчинского хребта, где туземная кавалерия не имела преимущества над большевистской пехотой, состоявшей большей частью из наспех вооруженных железнодорожных рабочих и бывших австро-венгерских военнопленных, не пожелавших с заключением мира возвращаться на родину. Именно там, в боях за хребет, как нельзя кстати пришлась бы японская пехота, поддерживаемая артиллерией. Японские покровители торопили Семенова, чтобы он поскорее занял Читу и провозгласил отделение Забайкальского края от большевистской России. Что-то складывалось не так в мировой политике. В Токио нервничали и понуждали его, есаула Семенова, к более решительным действиям и в связи с этим даже разрешили ввести в дело приданный ему японский отряд.

Барон Унгерн, по своему обыкновению первым ринувшийся в бой, тоже попал на хребте в засаду, где получил пулю в левое предплечье и осколок ручной гранаты в голову. Но Бог чертушку миловал. Пуля, попавшая в руку, не задела кость, и рана оказалась неопасной. Осколок же был на излете и лишь рассек кожу на лбу. Теперь бешеный барон, перемотанный окровавленными бинтами, сидел тут же и, прихлебывая чай со спиртом, прищуренными глазами наблюдал за Семеновым.

Несмотря на свою малограмотность, Семенов понимал, что время сейчас работает против него. Застрянь он тут, на Нерчинском хребте, и ни о какой серьезной помощи со стороны японцев можно будет и не мечтать. А большевистское правительство в Петрограде, уже решившее свои проблемы в центральных и малороссийских губерниях, вполне может направить сюда по Транссибу свою Красную гвардию, о деяниях которой наслышаны все. Да и местные большевики тоже не будут сидеть сложа руки.

Семенову уже доложили, что совсем недавно в Чите появился какой-то бывший прапорщик Лазо, тут же развивший бешеную деятельность, сколачивая из разрозненных отрядов сторонников большевиков местную бригаду Красной гвардии, ядром которой стал полностью большевизированный Первый Аргунский казачий полк, казармы которого, кстати, располагались как раз здесь, на станции Даурия.

Есаулу стали известны фамилии нескольких местных большевистских заводил, и он, как и обещал, устроил расправу над их родными. В этом деле особенно отличились подчиненные барона Унгерна. Не отставал от них и назначенный Семеновым комендантом станции подъесаул Тирбах. Пороли и вешали, не жалея ни баб, ни стариков, ни детей. Сам же Семенов считал, что в уже начатой им гражданской войне всякая мягкотелость и гуманность должны быть отброшены.

Не оправдались надежды есаула и на массовое выступление казаков в большевистских тылах. Результат рассылки воззваний оказался ничтожный. Конечно, на его стороне узкий круг богатых казаков, уже давно занимавшихся торговлей и ростовщичеством. Но эти люди составляли в казачьей массе абсолютное меньшинство и, как правило, сами не рвались проливать кровь за освобождение России от большевистской заразы. Основная же масса казаков устала от затяжной трехлетней войны, а ее беднейшая часть, кроме того, всецело находилась под влиянием большевиков, обещавших им новую счастливую жизнь.

Поднять их на восстание против большевистской власти могла только какая-нибудь сделанная ею глупость, вроде ликвидации казачьего сословия. Но в Петрограде глупостей делать не желали и, как уже стало известно Семенову, всячески одергивали своих не в меру горячих местных товарищей.

Декрет о советском казачестве, текст которого был найден на станции Даурия, был внимательно изучен есаулом Семеновым и вызвал у него досаду. Получалось, что большевики опять его обошли.

Единственным шансом для есаула Семенова было взять Читу и провозгласить себя походным атаманом Забайкальского казачьего войска. В случае успеха японцы обещали официально признать его правителем Забайкалья и оказать помощь людьми, оружием, боеприпасами, артиллерией и бронепоездами.

Теперь же, вместо стремительного продвижения вперед, он топчется здесь, у подножья Нерчинского хребта. Надо срочно отправлять отряд капитана Окомуры к фронту, но как это сделать, Семенов не понимал. Пешим порядком их не пошлешь – японские солдаты не привычны к сибирским морозам и просто замерзнут в пути. Новый паровоз со станции Маньчжурия Семенов уже вызвал. Но пока он придет, пройдет немало времени. Задержка бесила – и так на исправление стрелок и приведение в порядок водокачек ушло почти полтора дня. А что будет дальше, если, прорвавшись за Нерчинский хребет, он и там обнаружит такие вот сюрпризы? К тому же начала портиться погода, а это грозило его планам дальнейшими задержками.

29 января 1918 года, вечер.

Забайкалье, станция Борзя

Комиссар Забайкальской бригады Красной гвардии Сергей Лазо только что вернулся с перевала на Нерчинском хребте, где сводный батальон под командованием Дмитрия Шилова, состоящий из читинских рабочих и мадьяр-интернационалистов, второй день отбивал атаки разноплеменных семеновских отрядов. Аргунцев, полностью собранных и готовых к бою, они с Зиновием Метелицей держали пока в резерве. Если Семенов все же сумеет подтянуть к хребту имеющуюся у него японскую артиллерию, то читинцы не выдержат натиска и будут вынуждены отступить. Правда, внушала надежду телеграмма, полученная им от командира питерского отряда товарища Бесоева, выехавшего из Петрограда к нему на помощь. В ней говорилось:

«Дядюшка Сосо и дядюшка Вова передают вам горячий привет и одобряют ваше последнее решение. Они о вас помнят и беспокоятся – все ли у вас в порядке. Буду в Чите четвертого-пятого февраля. Везу триста первоклассных острых карандашей, пирамидон от головной боли и погремушки. С приветом, твой кузен Николай».

Судя по дате, телеграмма была отправлена сегодня утром из Екатеринбурга. Расшифровал ее Сергей Лазо на раз. Дядюшка Сосо и дядюшка Вова – это предсовнаркома Иосиф Сталин и председатель ВЦИК Владимир Ленин.

То, что они помнят и беспокоятся – это очень хорошо. Ощущая за спиной поддержку Центра, он чувствовал себя спокойнее. Про карандаши и погремушки тоже все было понятно. Первые – это элитные бойцы питерской Красной гвардии, уже участвовавшие в боях за Ригу, а вторые – это обещанный бронепоезд и, возможно, артиллерия и броневики. Такие погремушки тут не помешали бы.

Но вот что такое пирамидон – Сергей Лазо никак понять не мог. Терялись в догадках и Зиновий Метелица, и Георгий Богомягков, и Фрол Балябин, которым Лазо показал эту телеграмму. Все трое сошлись лишь на том, что головная боль – это явно Семенов, и есаула в самом ближайшем будущем ждет большой и неприятный сюрприз.

К тому же небо, до того ясное до прозрачности, к вечеру стало затягивать хмарью. Если бы Сергей Лазо был синоптиком, то он бы сказал, что, сменяя область высокого давления, из Арктики на юг движется холодный циклон, несущий с собой большие массы снега и ураганный ветер.

– Будет буран, – в один голос заявляли аргунцы, родившиеся и выросшие в этих местах. И уроженец теплой Бессарабии Сергей Лазо был склонен им верить.

В этих краях зимняя непогода могла затянуться и на день, и на два, и даже на неделю. Насчет окопавшихся на перевале читинцев Сергей Лазо не беспокоился. Еще готовясь к обороне, они соорудили снабженные чугунными печками и обложенные камнями полуземлянки и вполне могли пересидеть в них буйство стихии. А вот семеновскому сброду, не имеющему таких укрытий, придется нелегко. И, скорее всего, есаул на время непогоды оттянет своих людей к ближайшему жилью на южном склоне Нерчинского хребта – станционному поселку Харанор. Этот буран даст красногвардейцам дополнительный выигрыш во времени и позволит, хоть и ненадолго, сдержать Семенова на перевале.

К тому же из поездки к читинцам Сергей Лазо привез четверых пленных: двух монголов, горбоносого румына и китайца. Для пущего психологического эффекта допрашивали пленных при всем честном народе, чтобы аргунцы и постепенно подходящие к ним добровольцы знали, что за люди идут освобождать их от советской власти, и что они несут на забайкальскую землю. Румына Лазо допрашивал лично – как-никак сосед и почти родственник. К тому же молдавский язык был похож на румынский. А среди казаков оказалось немало тех, кто хорошо знал монгольский и китайский, ведь граница – вот она. С соседями по ту сторону государева рубежа тут когда торговали, а когда и резались не на жизнь, а на смерть.

Короче, поговорили. Пленные подтвердили сведения и о японском отряде с артиллерией, и о том, что войско Семенова состоит в основном из инородцев, а русских и особенно казаков в нем очень мало.

Когда импровизированный допрос-митинг был закончен, то пленные, по требованию казаков, по совокупности совершенных ими преступлений, были приговорены к виселице. Монголы и китаец приняли приговор спокойно. Они и у себя на родине были преступниками, которых в случае поимки ждало кое-что похуже обычной веревочной петли. Китайское правосудие – оно изощренное, может придумать такое наказание, что белому человеку и на голову не налезет.

А вот румын, тот ползал у Лазо в ногах, умоляя простить его. Но судьи, в роли которых выступили все аргунцы, были непреклонны. И вскоре все четверо уже висели на ближайшем дереве.

– Товарищи, – сказал Лазо столпившимся вокруг него казакам, когда экзекуция была закончена, – видите, никакая это не гражданская война, а самая что ни на есть неприкрытая иностранная агрессия против нашей страны и молодой советской власти. Эти люди идут на нашу землю не бороться за те свободы, которые они обещают, и не за счастливую жизнь для казаков и рабочих. Они идут грабить и убивать. Поэтому не может быть им никакой пощады! Запомните это сами и передайте другим. Или мы победим, или на нашей земле с благословения заморских хозяев господина Семенова воцарится самый настоящий ад кромешный.

30 января 1918 года. Баку.

Бакинский комитет РСДРП.

Председатель Бакинского Совета рабочих и солдатских депутатов Степан Георгиевич Шаумян

Получив вчера депешу из Петрограда, я внимательно ее изучил, но так толком ничего и не понял. Ясно было лишь одно – председатель Совнаркома товарищ Сталин, с которым я был знаком еще с 1904 года, недоволен происходящими в Баку событиями. В депеше было написано, что в Баку по железной дороге направлен батальон регулярной Красной гвардии из состава корпуса товарища Бережного, а также группа ответственных товарищей, которые должны помочь нам установить в городе и в его окрестностях советскую власть.

Вот так вот, ни больше, ни меньше – установить советскую власть!

Но ведь советская власть в Баку уже была нами установлена еще в октябре прошлого года, сразу же после отставки Керенского и формирования в Петрограде правительства большевиков! Как прикажете тогда понимать сие послание?! А уже в декабре того же года мы приступили и к формированию своей, бакинской, Красной гвардии! Правда, формирование идет с трудом, нам не хватает оружия и командиров с боевым опытом, но все-таки процесс сдвинулся с мертвой точки. Еще немного, и бакинский Совет будет иметь в своем распоряжении вооруженную силу, которая в случае необходимости встанет на защиту новой власти. И что же теперь получается? И власть у нас в Баку не совсем советская, и Красная гвардия – ненастоящая?!

Я долго не мог успокоиться и все ломал голову над тем, что послужило причиной отправки мне подобной телеграммы. Ведь я хорошо знаю товарища Сталина – он никогда ничего не делает просто так.

Конечно, я не обольщаюсь и не считаю, что все у нас здесь идет хорошо. Надо прямо смотреть правде в глаза, и тогда придется признать, что политическая ситуация у нас в Баку очень сложная.

Взять, к примеру, наш Совет. Действительно, Совет у нас в Баку несколько своеобразный. В нем заседают представители не только большевиков, но и левых эсеров, меньшевиков, дашнаков и мусаватистов. Есть даже депутаты от старообрядцев-молокан, для которых социалистические лозунги – самая настоящая китайская грамота. И очень часто на заседаниях Совета вспыхивают межпартийные и межнациональные ссоры и дрязги. В такой обстановке Совету бывает очень трудно принять какое-либо согласованное решение.

К тому же надо признаться, что полной монополии на власть в Баку у Совета нет. Существует еще и некий «Комитет общественной безопасности», который образовали представители некоторых левых партий, покинувшие наш Совет. А если вспомнить еще о городской думе и исполнительном комитете общественных организаций, доставшихся нам от Временного правительства, а также о фабричных, военных, флотских и прочих советах и комитетах, которые выносят решения, абсолютно не заботясь о том, будут ли они хоть кем-нибудь выполнены, то вообще получается полный бардак…

Вздохнув, я подошел к окну и выглянул на улицу. По Меркурьевской протарахтело авто, а вслед за ним пробрел навьюченный тюками верблюд, которого вел седобородый старик в лохматой папахе и дырявой чухе – черкеске.

Вот он, Баку – город наполовину европейский, наполовину – азиатский. Легко им там, в Петрограде, сидеть и давать указания, разъясняя нам, как себя вести. А попробовали бы они тут, в Баку, провести какое-либо решение, которое устраивало бы всех!

Что же касается Красной гвардии, то она хотя и фактически еще только формируется, но вступают в нее в основном пролетарии, рабочие бакинских нефтепромыслов, которые плохо обучены и вооружены, но готовы не на жизнь, а на смерть сражаться с врагами революции. Если же учесть, что в городе стихийно стали возникать армянские и азербайджанские вооруженные формирования, то ситуация начинает напоминать бочку с порохом…

В общем, случись чего, с теми, кто попытается поднять в городе вооруженный мятеж, будет справиться нелегко. Рассчитывать же на войска Кавказского фронта, которые фактически прекратили боевые действия и больше думают о том, как бы им быстрее «самодемобилизоваться», было просто смешно. У солдат, которые уже не считают себя солдатами, местные националисты где скупают, а где открыто отбирают оружие. В результате возникло множество вооруженных банд – иначе я их назвать не могу, – которые под революционными лозунгами занимаются грабежом мирного населения. А по Баку бесцельно слоняются группы солдат Кавказского фронта и матросов Каспийской флотилии, которые плевать хотели на все городские власти, вместе взятые, и требуют хлеба и мест в поездах и на пароходах, чтобы побыстрее уехать из Баку в Россию.

Самым же опасным я считаю межнациональные дрязги. Раздоры между армянами и азербайджанцами начались не вчера, а сотни лет назад. Видя, как на заседаниях Совета дашнаки и мусаватисты с трудом сдерживают себя, чтобы от ругани не перейти к мордобою, а то и к стрельбе с поножовщиной, я с ужасом думаю о том, что может произойти на улицах Баку, если враждующие народы, у боевых отрядов которых теперь на руках достаточно оружия, вцепятся друг другу в глотки и начнут сражаться не на жизнь, а на смерть. Тогда кровь польется рекой, жертвы будут считать сотнями, а то и тысячами, а виновными во всем будем мы – власть, которая не смогла удержать людей от взаимной резни.

И виной всему – нефть, которая является нашим благом и нашим проклятием. Пятнадцать процентов всей нефти в мире добывается в Баку. Здесь сталкиваются интересы не только российских промышленников, но и иностранных капиталистов, таких, например, как миллионер Рокфеллер.

Не дремлют и зарубежные государства, которые решили воспользоваться временным безвластием в России и под шумок наложить свою лапу на нефтяные промыслы Баку.

Больше всех здесь намутили воду турки. Правда, сейчас, после того как Германия, разбитая у Моонзунда и под Ригой, поспешила выйти из войны с Россией, турки убавили свою прыть. До меня дошли слухи о том, что Советское правительство якобы начало тайные переговоры со Стамбулом о заключении мирного договора. Не знаю, насколько достоверна эта информация, но могу сказать лишь одно – после многих поражений на Кавказском фронте турки сейчас не проявляют особой боевой активности. Но, по моим данным, они продолжают тайком оказывать помощь, в том числе и оружием, азербайджанским сепаратистам, которые решили создать себе независимую от России, но вполне зависимую от Турции «свободную мусульманскую республику» со столицей в Елизаветполе[1].

Особую активность среди турецких военачальников развил главнокомандующий Восточной армией Вехиб-паша, за которым стоит сам главнокомандующий турецкими вооруженными силами Энвер-паша. Как нам удалось узнать, Вехиб-паша – этот хитрый и подлый албанец – начал тайные переговоры с командующим Кавказской армией генералом Пржевальским. Вехиб-паша предлагает генералу заключить некое сепаратное «перемирие», ссылаясь на то, что нынешнее правительство в Петрограде не имеет реальной власти. Генерал, как я понял, колеблется и еще не сказал ни да, ни нет. Он явно не выступает против правительства большевиков, но в то же время игнорирует приказы, получаемые из Петрограда. А это весьма тревожный сигнал. Если Вехиб-паша сумеет уговорить генерала Пржевальского начать переговоры, то узнав об этом, солдаты, которые поймут, что воевать им больше не придется, просто самовольно покинут свои позиции и отправятся по домам. Фронт рухнет, и турки при желании смогут беспрепятственно двинуться на Баку, чего нельзя допустить ни в коем случае.

Кроме того, турецкие власти продолжают активно помогать оружием и агитаторами горцам на Северном Кавказе. Они под знаменем имама Шамиля снова пытаются объявить газават – «священную войну» против неверных, и захватить в Дагестане Темирхан-Шуру и Порт-Петровск. Если это случится, то Баку потеряет сухопутное сообщение с Россией.

В общем, как говорит в подобных случаях товарищ Ленин, ситуация архисложная. Конечно, помощь из Петрограда нам очень нужна, но только во что она выльется? Не подомнут ли под себя наши Советы прибывшие из центра уполномоченные? Если мы сейчас худо-бедно поддерживаем хрупкое равновесие между враждующими между собой партиями и группами, которые вынуждены признавать нашу власть исключительно из-за того, чтобы не попасть в зависимость от своих политических противников, то смогут ли добиться того же «варяги» из Петрограда?

Кроме того, с этими питерскими товарищами прибывает и батальон регулярной Красной гвардии, что само по себе звучит грозно. Возникает вопрос – имея свою вооруженную силу, не расформируют ли они наши, собранные с таким трудом отряды вооруженных бакинских рабочих. Как я слышал, в Корпусе Красной гвардии на высших командных должностях служат бывшие царские офицеры и генералы! Если сие соответствует действительности, то это просто чудовищно!

Что же делать, с кем посоветоваться? Я не находил себе места. А тут из Петрограда пришла новая телеграмма:

«Эшелоны с батальоном Красной гвардии прибывают в Баку тридцать первого января по новому стилю. Командир батальона – товарищ Сергей Рагуленко. Встречайте.

С коммунистическим приветом, предсовнаркома Иосиф Сталин».

«Господи, – подумал я, – ведь тридцать первое января – это завтра!»

31 января 1918 года, утро.

Баку, Тифлисский железнодорожный вокзал

Серый, словно посыпанный пеплом, бронепоезд, весь в белых разводах и пятнах зимнего камуфляжа, с большой надписью на борту «Советский Петроград», медленно втянулся на первый путь и с лязгом замер у перрона. Дезертиры, увидев бронированное чудовище, предпочли ретироваться, чувствуя, что прибытие этого поезда грозит им большими неприятностями. С лязгом открылись бронированные двери вагонов, и на перрон высыпали бойцы десанта, вооруженные винтовками с примкнутыми штыками и одетые в такие же, под цвет бронепоезда, серые с белым бушлаты и мохнатые папахи с красными звездочками.

Следом за бронепоездом на второй путь начал втягиваться эшелон, состоящий из пары классных вагонов, теплушек и платформ с закутанными брезентом машинами. Батальон регулярной Красной гвардии прибыл в Баку.

Степан Шаумян пришел встречать петроградцев в сопровождении своих товарищей по Бакинскому комитету РСДРП(б): Прокофия Джапаридзе, Ираклия Метаксы, Нариман-бека Нариманова, Ивана Фиолетова, Якова Зевина и Азиз-бека оглы Азизбекова, а также небольшого отряда бакинских красногвардейцев.

«Да, это сила! – подумал про себя Шаумян. – Теперь понятно, почему войска кайзера были разбиты под Ригой. Это настоящие солдаты, а не наши рабочие нефтепромыслов и портовые грузчики, которым дали в руки винтовки».

Вздохнув, Шаумян понял, что ему придется передать власть в руки уполномоченных из Центра. Если сказать честно, бакинская чехарда и безвластие ему уже порядком надоели. Тем более что все шло от плохого к худшему. Он вынужден был лавировать между различными политическими группировками, которые не имели достаточных сил, чтобы взять и удержать власть, но которым этих сил вполне хватало, чтобы не дать своим оппонентам заняться созидательной работой.

Из классного вагона вышли двое. Один из них был небольшого роста, в черном пальто с каракулевым воротником и шапке пирожком. Другой, высокого роста, широкоплечий, в таком же, как у стрелков, пятнистом бушлате, туго перетянутом ремнями офицерской портупеи.

В наступившей напряженной тишине гости из Петрограда направились к группе местных товарищей.

– Здравствуйте, товарищи, – сказал человек в штатском. Шаумян узнал в нем журналиста из владикавказской газеты «Терек», который, как он слышал от товарищей, привлекался в свое время царским правительством по делу подпольной типографии в Томске, был арестован, но выпущен из-за отсутствия улик. Он публиковал в «Тереке» интересные материалы под псевдонимом «Киров». Оказывается, что он не только в прошлом неплохой журналист, но теперь еще и представитель петроградской власти.

Тем временем Киров достал из внутреннего кармана пальто сложенную вчетверо бумагу и протянул ее Шаумяну.

Это был мандат, подписанный предсовнаркома Сталиным, в котором говорилось, что товарищ Костриков Сергей Миронович является специальным представителем Совнаркома на Кавказе.

– Я послан к вам, – сказал Киров, – для того, чтобы помочь вам разобраться в политической обстановке, которая сложилась на Северном Кавказе и Закавказье, и оказать содействие в установлении подлинной советской власти и организации корпуса Красной гвардии. Ну, и для организации бесперебойного снабжения Советской России нефтью. А это товарищ Рагуленко – командир сводного батальона Красной гвардии. С ним – пятьсот штыков личного состава, один бронепоезд и десять пушечных бронированных боевых машин на гусеничном ходу.

– Товарищ Костриков… – начал было Шаумян, но представитель Совнаркома прервал его жестом руки.

– Можете называть меня по партийному псевдониму – Киров, – сказал он, – многие товарищи его знают лучше, чем мою фамилию.

– Так вот, товарищ Киров, – поправился Шаумян, – я хочу поблагодарить товарища Сталина за реальную помощь. Обстановка у нас в Баку действительно сложилась трудная, и без поддержки Петрограда мы вряд ли сможем удержать в городе советскую власть.

Киров понимающе кивнул головой. О бакинских делах он знал лишь по тем материалам, с которыми его познакомили в Петрограде. Но нечто похожее происходило и во Владикавказе. Лишь стоило центральной власти пошатнуться, как из всех щелей повылезали местные наполеоны, которым хотелось обустроить отдельно взятое ханство, эмирство, государство в отдельно взятом хуторе, станице, ауле. Самое поганое заключалось в том, что за этими наполеонами была какая-никакая вооруженная сила. И одной лишь грубой силой порядок тут не навести. Можно, конечно, снести артогнем мятежный аул или станицу, но это могло лишь еще больше раскочегарить пламя мятежа.

– Вот что, товарищ Шаумян, – сказал Киров, – негоже решать серьезные дела прямо тут, на перроне. Давайте проедем к вам в Бакинский комитет РСДРП, где и продолжим нашу беседу.

31 января 1918 года.

Баку, Бакинский комитет РСДРП.

Председатель Бакинского Совета рабочих и солдатских депутатов Степан Георгиевич Шаумян

– Товарищ Шаумян, – произнес Киров после того, как все расселись за длинным столом для заседаний, – я хочу передать вам слова товарища Сталина, которыми он напутствовал меня перед отъездом в Баку. Он сказал буквально следующее: «Товарищ Киров, помните, что у советской России лишь один источник нефти, и он находится в Баку. От того, в чьих руках он находится, во многом будет зависеть судьба нашей власти».

– И он, безусловно, прав, – продолжил Киров. – За нефть мы должны драться не на жизнь, а на смерть. Можно понять сложность сложившейся в Баку обстановки, но это не дает нам права оправдывать свою бездеятельность и нерешительность. Я знаю, что Кавказский фронт практически весь разложился, и большинство солдат дезертировало. А те, кто еще не успел это сделать, не желают воевать и бросят свои позиции, лишь только турецкие войска начнут наступление. А они будут наступать. Да, правительство Турции ведет с нами переговоры о прекращении боевых действий. Но местные турецкие военачальники могут начать наступать на свой страх и риск.

Не стоит забывать и о британцах, с которыми у нас состояние необъявленной войны. Они сейчас находятся в Персии, откуда не так далеко до Баку. Я уже не говорю о местной контрреволюции и сепаратистах, провозгласивших Закавказский комиссариат, который спешно был создан в Тифлисе и в котором собрались все враги советской власти – от грузинских меньшевиков и армянских дашнаков до азербайджанских мусаватистов. Они в своей декларации провозгласили, что будут ждать решения Учредительного собрания, которому и передадут власть. Но на самом деле они под патронатом консулов стран Антанты в Тифлисе готовятся провозгласить независимые от советской России буржуазные республики.

Товарищ Киров сделал паузу и вздохнул.

– Между прочим, дашнаки и мусаватисты преспокойно заседают у вас в Бакинском Совете рабочих и солдатских депутатов. Я понимаю, что они избраны теми, кому они сумели заморочить головы. Но долго так продолжаться не может. Надо в самое ближайшее время под каким-либо формальным предлогом распустить этот Совет и провести новые выборы. А перед этим начать массированную агитацию рабочих и крестьянских масс, в ходе которой рассказать всем трудящимся о подлинном лице этих националистов, прикрывающихся социалистическими лозунгами.

– Да мы все прекрасно понимаем, товарищ Киров! – воскликнул я. – Только и вы нас поймите – мы здесь оторваны от России, и ваш приезд – это первая реальная помощь Центра Бакинскому Совету.

– Именно потому товарищ Сталин и прислал нас сюда, – сказал Киров. – Давайте все вместе подумаем – что можно сделать в самое ближайшее время для того, чтобы установить в Баку подлинную власть Советов.

Товарищ Киров перевел дух и оглядел сидящих за столом членов Бакинского комитета РСДРП(б).

– И еще, товарищ Шаумян, – произнес он, – будьте осторожны в национальном вопросе. Совершенно недопустимо привлекать отряды дашнаков для борьбы с мусаватистами, и наоборот. Лучше всего, если они будут бороться против внешней агрессии. Армянские отряды можно направить в отвоеванную у турок так называемую Турецкую Армению. Армяне должны понять грозящую им опасность – войска Кавказского фронта, как я уже говорил, практически небоеспособны, и если турки начнут поход на Баку, противостоять им будет просто некому. В районе Александрополя находится отряд Андраника Озаняна, но ему в одиночку натиск турок не выдержать.

– А что будут делать азербайджанские воинские части? – поинтересовался Нариманов.

– Если надо, – сказал Киров, – то и они тоже пойдут в бой, причем под командой человека, которому они полностью доверяют.

Товарищ Киров сделал паузу, оглядел присутствующих и веско сказал:

– И этот человек – генерал Гуссейн Хан Нахичеванский.

Услышав эти слова, я окаменел. Не может такого быть! Царский генерал и во главе азербайджанских частей Бакинского Совета! Может быть, товарищ Киров пошутил?!

Но нет, не похоже. Полномочный представитель Совнаркома смотрел на присутствующих серьезно, без тени улыбки. Ему явно было не до шуток.

– Удивлены? – спросил Киров. – Я, если сказать честно, тоже был слегка удивлен, когда товарищ Сталин назвал мне это имя. Но, с другой стороны, почему бы этому славному воину не послужить советской России? Уж если сослуживцы Хана Нахичеванского честно служат нам, почему бы и ему не присоединиться к ним на службе советской власти.

– Простите, товарищ Киров, – осторожно поинтересовался я, – а кто его сослуживцы?

– Это генерал Карл Маннергейм, который сейчас помогает устанавливать советскую власть в Финляндии. И… приготовьтесь удивиться, – сказал Киров, сделав паузу, – генерал Михаил Александрович Романов – брат бывшего императора Николая Второго, командующий конно-механизированной бригадой корпуса Красной гвардии!

Хотя товарищ Киров и предупредил нас заранее, но у меня от сказанных им слов в глазах буквально потемнело, а кто-то из моих товарищей по Совету охнул и выругался по-азербайджански.

– Товарищ Киров! – воскликнул я. – Да что там у вас в Петрограде – все с ума посходили?! Разве можно оставлять оружие и власть классовым врагам?!

– Можно! – твердо сказал Киров. – Для нас, большевиков, честно служащий советской власти генерал более ценен, чем прекраснодушный болтун самого что ни на есть пролетарского происхождения! По делам надо судить о людях, а не по их фамилиям и титулам! Если человек принял советскую власть, то и она тоже должна его принять и использовать все его таланты и авторитет на благо всех народов, населяющих Российскую Советскую Республику. Надеюсь, вам это понятно?

– Да, товарищ Киров, – растерянно пробормотал я, – понятно. Но что же нам делать прямо сейчас?

– Сейчас, товарищ Шаумян, – ответил Киров, – необходимо установить в Баку советскую власть не на словах, а на деле. Надо послать большевистских агитаторов на корабли Каспийской флотилии. Канонерские лодки «Ардаган» и «Карс» с их мощными 120-миллиметровыми орудиями вместе с артиллерией нашего бронепоезда могут разнести в клочья любой вооруженный отряд, который открыто выступит против советской власти. Но, как мне кажется, такие безумцы теперь вряд ли найдутся. Надо переформировать ваши разрозненные красногвардейские отряды в части регулярной Красной гвардии, вооружить их конфискованным у дезертиров оружием и взять под их контроль основные объекты города, а именно – почту, телеграф, телефонную станцию, банки и градоначальство. Товарищ Рагуленко с сегодняшнего дня назначается военным комендантом города и командующим гарнизоном, и по всем военным вопросам обращайтесь именно к нему.

Товарищ Киров встал и еще раз посмотрел оценивающим взглядом на меня и моих товарищей по Бакинскому комитету РСДРП(б).

– Ну вот, для начала все, – уже мягче сказал он. – Завтра, с утра, я попрошу всех снова собраться здесь, чтобы обсудить дальнейший план действий…

3 февраля 1918 года, вечер.

Забайкалье, станция Борзя

Пурга бушевала целых три дня: тридцатого, тридцать первого и первого числа. Когда вчера утром все наконец-то успокоилось, то отряды есаула Семенова снова полезли вперед. На перевале через Нерчинский хребет опять возобновились ожесточенные бои немногочисленных красногвардейцев и интернационалистов с семеновской бандой и с пока еще замаскированными интервентами.

В конечном итоге все решили пушки японского батальона. Понеся большие потери, с наступлением темноты отряд читинских рабочих, сумевший задержать врага еще на одни сутки, вынужден был отойти к станции Борзя. Складки местности и завалы из камней, хорошо защищавшие от винтовочных пуль, были бессильны против японских шимозных осколочных снарядов. Хорошо, что у японцев были только полевые крупповские 75-миллиметровки времен прошлой войны. Найдись у них под рукой гаубицы крупного калибра, тогда все могло бы быть значительно хуже.

За то время, пока читинцы сдерживали врага на перевале, на станцию Борзя к красногвардейцам успело подойти подкрепление. Добровольцы подходили как россыпью, группами по несколько человек, так и организованно в виде целых отрядов, состоявших в основном из бывших фронтовиков, принявших новую власть.

Был среди этих отрядов и Колуньско-Зоргоско-Газимуровский батальон, под командованием Прокопа Атавина, в прошлой истории именовавшийся бригадой Кол-Зор-Газа. Весть о том, что есаул Семенов ведет на их землю всякое бандитское отребье, чтобы восстановить власть богатеев, и что значительная часть семеновцев – это китайские и монгольские разбойники, широко разошлась по станицам и селам Забайкалья. За оружие взялись все – не только рабочие, казачья и крестьянская беднота, но и середняки, и даже некоторые зажиточные казаки, которые понимали, что если воинство есаула Семенова войдет в их края, то пощады не будет никому. Кто такие хунхузы, здесь все знали хорошо.

Прибывшие на подмогу читинцам тут же принялись рыть окопы. И хоть долбить мерзлую землю было нелегко, но фронтовики знали, что если у врага есть пушки, то только надежный окоп сможет спасти бойца от неминуемой смерти при артобстреле. Уговаривать никого не приходилось – все вгрызались в землю как каторжные, да так, что вспотели, будто не лютый февраль стоял на дворе, а жаркий август. Фронтовики помнили старую армейскую пословицу: «Лучше два аршина окопа, чем три аршина могилы».

С рассветом семеновцы возобновили свое наступление, и к десяти часам утра заняли станцию Соктуй и 81-й разъезд, находящийся в девятнадцати верстах от станции Борзя.

Первая атака баргуто-чахарской кавалерии, проведенная на станцию Борзя около полудня, не принесла Семенову ничего, кроме немалых потерь. Пулеметы выкашивали кавалеристов в подбитых ватой халатах и мохнатых шапках, которые, размахивая кривыми саблями, упрямо мчались вперед на маленьких лохматых конях. Степные всадники один за другим валились на землю и, наконец, не выдержав точного пулеметного и винтовочного огня, повернули назад.

Оттянув назад остатки своей кавалерии, Семенов погнал в атаку китайскую пехоту. Но она, увидев пространство перед окопами читинцев, заваленное лошадиными и человеческими телами, шла вперед неохотно и, попав под точный ружейно-пулеметный огонь, откатилась назад. А на флангах семеновцев, вырубая немногочисленные дозоры и разъезды, кружились сотни Аргунского полка, состоящие из опытных бойцов. Они не давали противнику охватить позиции обороняющихся и угрожали воинству есаула Семенова полным разгромом в случае неудачи наступления.

Увидев, что с наскока позиции красногвардейцев не взять, есаул понял, что пока он почти десять дней с задержками и остановками добирался от границы до станции Борзи, большевики зря времени не теряли. Они успели стянуть на этот рубеж значительные силы, и теперь Борзю ему будет взять непросто. Оставалась надежда только на японскую артиллерию и кадровых солдат микадо, которых на перевале спешно погрузили в вагоны, и сейчас паровоз тащил состав прямо к месту боя, для того чтобы пушки, так хорошо поработавшие на перевале, смогли принять участие и в этом сражении.

Часам к трем, когда защитники станции успели отбить еще две атаки, пушки наконец были доставлены и выгружены. Заняв позиции, артиллерия начала обстрел позиций большевиков, пока, впрочем, безрезультатный. Хотя разрывы фугасных снарядов, начиненных шимозой, выглядели довольно устрашающе, убитых и раненых защитников станции Борзя было немного. Но со стороны все выглядело жутко. Станцию заволокло черным удушливым дымом, и казалось, что там горит все, что может гореть, и даже то, что гореть не может. Несколько снарядов было выпущено и в сторону маячивших на горизонте конных сотен Аргунского полка, правда, скорее, больше с расчетом напугать противника и заставить его ретироваться.

После часовой артподготовки семеновцы снова пошли в атаку, но были отбиты с немалыми потерями. Приближался вечер, и ожесточение боя нарастало. После второй безуспешной атаки есаул Семенов снова приказал открыть по станции артиллерийский огонь и вести его до тех пор, пока там не будет уничтожено все живое.

Положение обороняющихся осложнилось. Вырытые ими в промерзшей земле неглубокие окопы были частично разрушены, а почти половина бойцов, оборонявших станцию, была ранена или убита. Немало оказалось жертв и среди мирных жителей, как на самой станции, так и в пристанционном поселке. Японские артиллеристы вели беглый огонь, не особенно разбирая – на чьи головы упадут выпущенные ими снаряды.

Потери были и среди командования бригады. От близкого разрыва японского снаряда погиб командир читинского отряда Дмитрий Шилов, были ранены Прокоп Атавин, Зиновий Метелица и сам Сергей Лазо, которому полоснул по плечу осколок. Держались красногвардейцы лишь на русском упрямстве, да еще надеясь на подмогу. В кармане у Сергея Лазо лежала телеграмма от товарища Бесоева, отправленная сегодня утром из Иркутска.

«Лечу как на крыльях и вместе со всем семейством буду у вас завтра рано утром. Встречайте. С приветом, твой кузен Николай».

Лазо прекрасно понимал, что если они сейчас отдадут станцию есаулу Семенову, то чтобы вернуть ее потом, придется заплатить большую цену. Протекающая за станцией одноименная быстрая горная речка зимой являлась хорошим рубежом обороны. Поэтому надо было держаться изо всех сил, несмотря на непрекращающиеся атаки семеновцев и большие потери.

Вскоре стемнело, и японские артиллеристы уже не видели цели, по которым следовало вести огонь. С беглого огня они перешли на беспокоящий, делая наугад в темноте по одному выстрелу каждые пять минут. Этим они мешали защитникам станции отдыхать и приводить в порядок разрушенные за день укрепления. Но в окопах сидели бывалые солдаты, многие из которых прошли Германскую войну. То, что было сегодня, ни в какое сравнение не шло с тем, что им пришлось пережить на фронте под Барановичами, Луцком или на Стоходе.

Командиры же тем временем собрались на совещание в кирпичном станционном пакгаузе, находившемся за пределами семикилометровой дальности стрельбы короткоствольных японских пушек «тип 41».

– Ну, что будем делать, товарищи? – спросил Георгий Богомягков. – Еще одного дня такой мясорубки нам не выдержать. Раскатают нас семеновцы, ети их мать, своими пушками и спокойненько пройдут по нашим трупам.

– Надо держаться, – твердо сказал Сергей Лазо, – помощь близка.

– Держаться, конечно, можно, – поморщившись, покачал перебинтованной головой Зиновий Метелица, – но я согласен с товарищем Богомягковым, что семеновские пушки смешают нас с землей. Но если что, то я лично поведу в атаку свой Аргунский полк. Мы умрем, но не отступим…

– Погоди, товарищ Метелица, – остановил его Прокоп Атавин, – умереть мы всегда успеем. Вот товарищ Лазо сказал, что помощь близка. Дождемся питерских товарищей и ударим по Семенову так, чтобы и духу его на нашей земле не осталось.

– Товарищ Бесоев сегодня утром был в Иркутске, – Сергей Лазо попытался ободрить своих собеседников, – а это ведь совсем рядом.

– Погодите, товарищи, – Георгий Богомягков с сомнением посмотрел на Лазо, – ведь даже если утром он и был в Иркутске, то это совсем не обязательно, что он поспеет к нам сюда вовремя.

В этот момент в пакгауз заглянул человек в кожаной тужурке и в фуражке железнодорожника.

– Простите, товарищи, что отвлекаю вас, – сказал он, – но из Читы только что передали по телеграфу, что через станцию, не останавливаясь, проследовали бронепоезд «Путиловский большевик» и состав с батальоном Красной гвардии. Читинские товарищи просили передать вам, что бронепоезд и состав с войсками тянут аж по два паровоза.

– Спасибо, товарищ, – кивнул Сергей Лазо и, повернувшись к своим командирам, сказал: – Вот видите, товарищ Богомягков, часов через десять-одиннадцать, то есть как раз к рассвету, товарищ Бесоев вместе с бронепоездом и красногвардейцами должен быть уже здесь. Передайте всем – помощь близка. А вас, товарищ Метелица, я попрошу не горячиться и ударить со своими аргунцами лишь тогда, когда банда есаула Семенова будет совершенно расстроена. Мы и так за эти дни потеряли слишком много своих людей. Лишние жертвы нам совершенно ни к чему.

– Вот это верно, товарищ Лазо, – одобрительно кивнул Георгий Богомягков, – но как там оно будет – покажет утро. А сейчас, надеясь на лучшее, на всякий случай надо готовиться к худшему, и по возможности исправить разрушенные снарядами окопы. Это нам еще повезло, что у Семенова не оказалось ни одной гаубицы. Тогда бы всем нам пришлось туго.

– Да, вот еще что, товарищ Метелица, – добавил Сергей Лазо, – постарайтесь взять живыми хотя бы несколько японцев, если они там, конечно, есть. Это чрезвычайно важно с политической точки зрения. Надо, чтобы народ увидел своими глазами, что воюем не с русскими, а с пришедшими на нашу землю иностранными захватчиками.

4 февраля 1918 года, раннее утро.

Забайкалье, станция Борзя

Едва только предрассветные сумерки сменили ночную мглу, как японские полевые пушки загрохотали с новой силой. И тут, где-то в районе станции Шерлова гора, где железная дорога на Читу проходит в глубокой ложбине, из-за увала показались густые клубы дыма двух паровозов, с натугой тянущих тяжелый бронированный состав. Самого бронепоезда еще видно не было – перепад высот между гребнем увала и дном ложбины, по которой проходил железнодорожный путь, составлял аж тридцать с лишним аршин. В такую яму способен «провалиться» не только бронепоезд, но и восьмиэтажный дом.

Четверть часа спустя серая, в белых маскировочных пятнах, громада бронепоезда наконец-то выбралась на увал и, проехав еще примерно с версту, завизжала тормозами. Отсюда позиции семеновцев на круто поднимающемся к Нерчинскому хребту противоположном берегу Борзи были видны как на ладони. А ведущая бешеный огонь по защитникам станции японская артиллерия еще и подсвечивала себя частыми вспышками выстрелов. В башенке над командирским вагоном балтийский матрос-дальномерщик приник к окулярам трехметрового стереоскопического дальномера.

– Чего они там застряли?! – с разочарованием произнес наблюдающий в бинокль за бронепоездом Георгий Богомягков.

– Дистанция семьдесят шесть кабельтовых! – выкрикнул дальномерщик на бронепоезде. – Основное направление стрельбы двенадцать градусов, возвышение цели треть кабельтова!

Командир бронепоезда лейтенант Степанов ввел данные в механический ПУС Гейслера и скомандовал:

– Головное, фугасным, один снаряд. Выстрел!

Яркая вспышка выстрела 130-миллиметрового морского орудия разорвала предрассветные сумерки. Жалобно завизжали тормоза броневагона и лязгнули сцепки, принимая на себя отдачу. Двадцать секунд спустя метрах в пятидесяти перед позициями японской артиллерии встал столб вздыбившейся мерзлой земли, подсвеченный изнутри багровым пламенем разрыва.

– Недолет, – произнес дальномерщик на бронепоезде, – один больше.

– Вижу, – сказал лейтенант Степанов и, оторвавшись от командирского перископа, ввел поправку, после чего головное орудие произвело еще один выстрел. На этот раз снаряд лег так, как надо – прямо между двумя орудиями японской батареи. Там уже поняли, что сейчас их будут убивать, и лихорадочно пытались свернуть позиции, чтобы уйти из-под обстрела. Но было уже поздно.

Бронепоезд перешел на беглый огонь из всех шести своих орудий: двух – калибром 130 миллиметров и четырех – калибром 102 миллиметра. Даже если бы японским артиллеристам и удалось сняться с позиции, то укрыться на ровной местности, плавно поднимающейся к Нерчинскому хребту, им было негде. Да и град обрушившихся на них с запредельной для полевых орудий дистанции тяжелых морских снарядов не оставлял никаких шансов на спасение.

Минуты три такого обстрела, и на позициях японской батареи сверкнула яркая багровая вспышка. Земля вздрогнула, раздался тяжелый грохот, и в небо взметнулось огромное, черное как смоль, похожее на огромный гриб-поганку, облако. Видимо, пользуясь ночным затишьем, японцы натаскали на позиции с 81-го разъезда запас снарядов побольше. А шимоза – штука нежная, грубого обращения не переносит. Вот и рванул весь японский боезапас от случайного попадания, разметав все вокруг.

Сразу после взрыва бронепоезд прекратил на время огонь, потому что стрелять было больше уже не во что и не в кого. Минуту спустя белыми струями пара фыркнули оба локомотива, и серая стальная громада сухопутного крейсера тронулась с места. С обманчивой неторопливостью бронепоезд двинулся в сторону станции, а за ним, из-за увала, показался еще один поезд, на это раз составленный из классных вагонов, теплушек и открытых платформ.

– Солидные, как я погляжу, в Петрограде товарищи, – одобрительно покачал головой Зиновий Метелица, обращаясь к слегка оглушенному взрывом Георгию Богомягкову. – Пять минут работы, и все. Японских батарей словно и не было.

Есаул Семенов, наблюдавший за боем с высоты пригорка у 81-го разъезда, был вне себя от ярости. Совсем недавно ему казалось, что основные силы большевиков вот-вот будут разгромлены и станция Борзя взята, после чего перед ним откроется дорога на Читу. И вот теперь все вдруг переменилось. Семенов имел немалый боевой опыт и прекрасно понимал, что никаких средств против бронированного монстра, вооруженного тяжелыми морскими орудиями, у него нет. Полевые пушки, даже если бы они у него еще и оставались, способны взять эту громадину только из засады в упор. Но такую роскошь противник ему вряд ли позволит. А значит, надо спасать то, что еще можно спасти. Следует незамедлительно отступить на ту сторону Нерчинского хребта и, укрепившись на перевале, просить у своих узкоглазых покровителей еще пушек, солдат, бронепоездов и, чем черт не шутит, аэропланов. Есаул сплюнул, развернул коня и вместе со своей свитой постарался поскорее убраться с опасного места. А то большевики на бронепоезде обратят внимание на группу торчащих на пригорке всадников и «приласкают» их парочкой фугасов.

Тем временем бронепоезд Красной гвардии, почти не задержавшийся на станции, пошел вперед, огнем пушек и пулеметов рассеивая семеновскую пехоту и кавалерию. Остановился он, только с полверсты не доезжая до 81-го разъезда. А с флангов в эту кутерьму, как и планировал Лазо, с гиканьем и свистом врубились аргунцы.

Пока бронепоезд геройствовал, разгоняя разгромленные семеновские банды, второй состав вкатился на станцию Борзя. Оба паровоза шумно выдохнули, окутались паром, лязгнули тормоза, и эшелон замер на месте. Открылась дверь первого вагона, и на перрон легко соскочил худощавый молодой человек кавказской наружности, одетый в серый пятнистый бушлат, перетянутый ремнями офицерской портупеи, и белую лохматую папаху с красной звездочкой. Оценив его выправку, Сергей Лазо решил, что это офицер-фронтовик, к тому же, скорее всего, кадровый, а не военного времени, как он.

– Здравствуйте, товарищи, – приветствовал незнакомец Сергея Лазо и Георгия Богомягкова, – я – Бесоев, а вот мой мандат, подписанный товарищами Сталиным и Лениным.

– Здравствуйте, товарищ Бесоев, – Лазо чуть было, по старой привычке, не приложил руку к своей папахе, – комиссар Забайкальской бригады Красной гвардии Лазо. А это наш начальник штаба, товарищ Богомягков. Должен сказать, что появились вы удивительно вовремя. Эти семеновские пушки нас чуть было совсем не доконали. А вот товарищ Богомягков не верил…

– Был грех, товарищ Бесоев, – смущенно улыбнулся Георгий Богомягков, – и правда не верил. Но вы убедили меня, аки Фому неверующего. Извините, если что. Теперь же надо срочно решать – что нам дальше делать с Семеновым и его бандой.

– Извиняю, товарищ Богомяков, – сказал Бесоев, – а вот подход к делу у вас совершенно правильный. Товарищи, есаул Семенов и есть основная цель моего визита в ваши палестины. Этот человек, обладая определенным влиянием на кое-кого из казаков, а также всеми фибрами души ненавидя власть большевиков, собирает вокруг себя все местные контрреволюционные силы. На него, как на своего послушного холуя, уже сделали ставку японцы, которые не пожалеют ни сил, ни денег для его поддержки. Поэтому главная задача, поставленная передо мною правительством – это взять есаула в плен или, на худой конец, уничтожить. Ибо пока он жив и на свободе, то покоя в здешних краях не будет.

– Это-то и мы понимаем, – кивнул головой Георгий Богомягков, – только вся закавыка заключается в том, как это сделать. Лично в бой свои сотни, как, к примеру, товарищ Метелица, он не водит.

– Для этого дела, – улыбнулся Бесоев, – у меня есть взвод специально подготовленных и вооруженных бойцов. От вас нужны лишь надежные проводники, знающие окольные тропы через хребет, и сведения о том, где есаул держит свой штаб. А уж дальше мы как-нибудь сами управимся.

– Штаб у Семенова, как сообщили пленные, находится на станции Даурия, – сказал Георгий Богомягков. – Людей надежных мы вам тоже дадим. Пошлем с вами одну-две сотни казаков из Аргунского полка. Они люди местные, знают здесь каждую тропку, да и сотня-другая сабель вам тоже не помешает.

– Очень хорошо, товарищ Богомягков, – кивнул Бесоев. – А вы, пока мы будем заниматься Семеновым, соберете еще людей, подучите их. Потом, когда все будет готово и мы покончим с Семеновым, вы по нашему сигналу при поддержке бронепоезда, артиллерии и броневиков ударите через перевал, чтобы разгромить и уничтожить всю его банду. И берегите людей, товарищи. Каждый надежный боец у нас на счету. Так что даже размен одного нашего на десять семеновских архаровцев для нас цена неприемлемая.

– Да, – согласился Сергей Лазо, – мы так, пожалуй, и сделаем. Но, товарищ Бесоев, вы сейчас сказали про артиллерию и броневики. Вы их тоже привезли с собой из Петрограда?

– Как вам сказать, товарищ Лазо, – сказал Бесоев, – броневики мы действительно везли с собой из самого Петрограда. А четыре трехдюймовки мы конфисковали для вас в Екатеринбурге. Правда, наводчиков для них у нас нет, да и снаряды только шрапнельные.

– Царский подарок! – воскликнул обрадованный Богомягков. – За пушки вам, товарищ Бесоев, отдельное спасибо. Наводчиков же к ним мы обязательно найдем. Есть среди нас товарищи, которые на войне с германцами служили в артиллерии.

В этот момент к разговаривающим командирам подъехал на коне Зиновий Метелица, с перекинутым поперек седла низкорослым человеком в русской офицерской меховой бекеше.

– Тю, – удивился Георгий Богомягков, – неужто ты, Зиновий, споймал самого есаула Семенова?

– Да нет, – смеясь, ответил Зиновий Метелица, спрыгнув с коня и стащив на землю своего пленника, – японец это, хотя и в русском мундире. Драпал от нас, как заяц, да так, что хрен догонишь. Но от моей нагайки еще никто не уходил. Да, а что это за товарищ тут с вами?

– Знакомься, товарищ Метелица, – представил Сергей Лазо посланца из Питера, – это тот самый товарищ Бесоев, которого мы так долго ждали.

– Раз познакомиться, товарищ Бесоев, – широко улыбнувшись, ответил Зиновий Метелица, – ловко вы тут семеновскую банду приголубили. Долго теперь есаул будет вспоминать пушки вашего бронепоезда.

– Товарищ Бесоев, – сказал Георгий Богомягков, – прибыл к нам с особым заданием. Но об этом мы поговорим чуть погодя. Сейчас надо решить – что делать с твоим пленником. Он по-русски понимает?

Японец, который до того момента молча слушал их разговор, щуря свои раскосые глаза, неожиданно заговорил, хотя и на ломаном, но вполне понятном русском языке.

– Я капитан японской императорской армии Окуномия, – произнес он, – и вы доржны относиться ко мне со всем надрежащим почтением и немедренно отпустить меня на ворю.

Зиновий Метелица, Сергей Лазо, Георгий Богомягков и подъехавший к ним чуть позже Фрол Балябин уставились на японца, словно увидели говорящую по-человечески Валаамову ослицу. Вишь ты, животинка не только заговорила, но еще и ставит им условия.

– Окуномия-сан, – ответил тому Бесоев, – со всем почтением к вам мы должны были бы относиться, если бы вы были в японском мундире, а ваш император официально объявил бы советской России войну. А так как нет ни того, ни другого, то сейчас для нас вы обыкновенный бандит, и разговор с вами тоже будет как с бандитом, пойманным на месте преступления. Вопросов же к вам у нас накопилось немало.

– Японский офицер умеет терпеть борь, – гордо вскинув голову, ответил Окуномия, – я ничего вам не расскажу.

Николай Бесоев нехорошо усмехнулся, и японец вдруг понял, что он имеет дело не с культурным европейцем, а с таким же восточным человеком, как и он сам – необузданным в своих страстях и в то же время холодно-расчетливым.

– А кто вам сказал, Окуномия-сан, что мы будем делать вам больно? – притворно удивился Бесоев. – Совсем нет. К вам никто и пальцем не притронется. Мы просто введем один хитрый препарат, после чего вы расскажете нам все, что знаете, думаете, и что предполагает ваше начальство. Впрочем, излишние подробности о нашей предстоящей беседе вам ни к чему. Скажу только, что она будет для вас весьма познавательной.

– А что, товарищ Бесов, – тихо спросил посланца из Петрограда Сергей Лазо, когда японца увели, – теперь можно и так допрашивать «языков»?

– Можно, – лаконично ответил Николай Бесоев, – теперь много чего можно, если, конечно, это нужно для дела.

Тем временем над цепью горных хребтов все выше и выше поднималось большое красное солнце. Начинался новый день, полный новых трудов и хлопот. Все еще было впереди.

6 февраля 1918 года, вечер.

Тифлис, железнодорожный вокзал.

Штабной поезд корпуса Красной гвардии.

Генерал-лейтенант Деникин Антон Иванович

«Недолго продолжался бой: бежали робкие грузины!» Со времен Михаила Юрьевича Лермонтова в этих краях так ничего и не изменилось. Впрочем, Вячеслав Николаевич Бережной, который, оказывается, тоже имел счастье повоевать с «непобедимой грузинской армией», сообщил, что и в его время солдаты этой армии удирали от российских солдат, как он выразился, «впереди собственного визга».

В общем, Национальный Совет Грузии, возглавляемый Ноем Жордания, не смог выстоять против наших войск и неделю.

Что такое Национальный Совет Грузии? Это сборище социал-демократов грузинской национальности, про которых Михаил Васильевич Фрунзе выразился так, что даже я, старый солдат, не смогу повторить эти слова. Впрочем, формально Грузия входила в некий, неудобоговоримый орган краевой власти – Закавказский Комиссариат. Создан он был уже после отставки «душки Керенского», чтобы отмежеваться от правительства Сталина в Петрограде.

Поначалу в этот Комиссариат входили представители трех псевдогосударств: Грузии, Армении и Азербайджана. Но сам этот, прости меня, Господи, орган напоминал крыловских лебедя, рака и щуку. У каждого были свои политические предпочтения. Грузия ориентировалась на немцев, Армения – на англичан, ну а Азербайджан – на Турцию. Но стараниями эскадры адмирала Ларионова и войск Красной гвардии полковника Бережного Германия вышла из войны и, по условиям Рижского мира, отказалась от поддержки всех сепаратистов на территории бывшей Российской империи, Англия, может, и хотела бы поддержать дашнаков – армянских националистов, но ей сейчас было не до этого, а Турция… С Турцией у нас будет отдельный разговор…

К тому же господа из Комиссариата предъявляли друг к другу претензии, в том числе и территориальные. Только вот кто должен был охранять границы этого новообразования? Никто не хотел воевать, а Кавказская армия к тому времени стремительно теряла боеспособность. Войска с фронта уезжали эшелонами. Через Тифлис они двигались в Баку, чтобы оттуда по железной дороге или морем попасть в Россию. Но вооруженный сброд, именуемый грузинской армией, пытался остановить эти эшелоны и отобрать у самодемобилизованных солдат оружие, а заодно и все их ценные вещи.

Грузинское воинство было настроено весьма воинственно. Дело дошло до того, что в январе этого года один эшелон, следовавший в Баку, был обстрелян артиллерией с грузинских бронепоездов, а второй – пущен под откос вместе с ехавшими в нем людьми. В ответ следовавший за ним эшелон с частями пехотной дивизии выгрузился из вагонов неподалеку от места крушения и огнем и штыками проложил себе дорогу на Баку.

И вот эти клоуны собирались окончательно провозгласить отделение Грузии от России и начать строить свою государственность, а точнее, словно содержанка, найти себе богатого покровителя.

Но вернемся к тому, что произошло неделю назад. Наш десант, высаженный на рассвете двадцать девятого января в Поти, стал для властей Закавказского Комиссариата полнейшей неожиданностью. Кораблям поддержки даже не пришлось открывать огонь по берегу. Пароходы просто вошли в гавань, пришвартовались к пирсу – ошеломленные всем происходящим грузинские солдаты, несущие службу в порту, даже помогли принять швартовы – и без единого выстрела высадили первую волну десанта. Прикрывавшая порт батарея, состоящая из двух шестидюймовых гаубиц образца десятого года и четырех полевых трехдюймовок, оказалась брошенной своими расчетами и была захвачена в полной целости и сохранности. На ней не были вскрыты даже ящики с боеприпасами. Очевидно, что ее расчеты, испуганные видом мрачно дымившего на рейде дредноута одновременно под Андреевским и красным флагами предпочли уйти по-английски, не прощаясь.

– Ну вот, кажинный раз на энтом самом месте, – саркастически улыбнувшись, сказал Вячеслав Николаевич. Оказалось, что он один раз уже принимал участие в подобной десантной операции, там у себя в будущем, против того же противника и с тем же успехом.

Еще трое суток пришлось потратить на погрузку-разгрузку техники и перевозку войск между Новороссийском и Поти. Особые хлопоты при этом доставили бронированные вагоны поездов, для которых на палубах пароходов были настланы рельсы. Грузили их на причале, принадлежавшем Владикавказской железной дороге, паровым подъемным краном в пять тысяч пудов грузоподъемности, предназначенным для погрузки-разгрузки тяжелых паровозов. При этом Вячеслав Николаевич последними словами крыл наших тупых чинуш, не удосужившихся обзавестись на Черном море хотя бы одним морским железнодорожным паромом для прямой связи железных дорог Закавказья и юга России.

Оказалось, что паромы – это не какое-то изобретение будущих времен, а самая что ни на есть наша современность. На Балтике до войны такие паромы связывали Швецию и Финляндию, а в Америке с середины прошлого века ходили по Великим озерам. Даже у нас на Байкале были два железнодорожных парома ледового класса – «Ангара» и «Байкал».

После того как корпус был полностью высажен в Поти, утром первого февраля мы выступили в направлении Кутаиса. Закавказский Комиссариат к тому времени успел спешно созвать в Тифлисе так называемый Закавказский Сейм, который объявил о создании полностью независимой от России Закавказской Федерации и о русском военном вторжении на ее территорию. Он обратился за помощью к мировым державам, то есть, читай, Британии и Франции. Эти несчастные даже успели объявить что-то вроде всеобщей мобилизации, но все было тщетно. Правительство в Петрограде, в лице господина Чичерина, объявило, что оно не признает самозваные власти Закавказья, и дало мятежникам три дня на то, чтобы одуматься, сложить оружие и самораспуститься.

В этот же день мы узнали, что одновременно с провозглашением независимости Закавказской Федерации в Тифлисе состоялся организованный местными большевиками мирный митинг протеста, который был расстрелян из винтовок и пулеметов грузинскими вооруженными формированиями из состава дислоцированной в Тифлисе так называемой 2-й дивизии.

Одновременно с занятием нами Кутаиса, где передовым частям пришлось даже немного пострелять, второго февраля в Абхазии и Горийско-Душетском округах полыхнули просоветские и антигрузинские восстания, а почуявший сопротивление Вячеслав Николаевич буквально осатанел, и сдержать его не смог даже господин Фрунзе.

– Воевать надо так, как говорил генералиссимус Суворов, – сказал он. – «Кто против меня – тот мертв». Недорубленный лес опять вырастает. Если кто-то оказывает вооруженное сопротивление – вести бой на полное уничтожение противника.

Впрочем, случаев вооруженного сопротивления оказалось не так уж и много. Основная часть Грузинского армейского корпуса – так пышно именовалось местное воинство – воевать с нами не хотела и либо разбегалась по родным селам, либо сдавалась в плен. Таких мы, разоружив, тут же отпускали по домам, так как пленные нам были ни к чему.

Более или менее серьезное сопротивление грузины под командованием подполковника Манзиашвили попытались оказать нам только на перевалах на Военно-осетинской дороге. Но и тут наспех сформированные отряды не смогли устоять перед натиском прекрасно обученных бойцов нашего корпуса, поддерживаемых огнем морских орудий бронепоездов и тяжелых шестидюймовых гаубиц. При штурме перевалов Манзиашвили был убит осколком гаубичного снаряда, а его войска рассеялись и бежали.

Пятого февраля наш корпус уже вошел в Гори, а сегодня утром, шестого, на плечах удирающей из-под Цхинвала грузинской карательной группировки ворвался в Тифлис. После того, что мы увидели в осетинских селах неподалеку от Гори, даже обычно выдержанный и спокойный господин Фрунзе махнул рукой и разрешил Вячеславу Николаевичу действовать по собственному усмотрению. Впрочем, особо тот не свирепствовал, а к проявляющему к нам лояльность грузинскому простонародью отнесся и вовсе с отеческой добротой.

Кстати, самозваное руководство так называемой Закавказской Федерации при приближении наших частей разбежалось. Татарские мусаватисты подались к своим соратникам в Елизаветполь, армянские дашнаки спешно выехали в Еривань, а местные грузинские меньшевики, которым собственно уже некуда было деваться, попрятались по щелям как мыши.

После занятия нами Тифлиса было объявлено, что с момента освобождения закавказских губерний от мятежников-сепаратистов в них сразу же начинают действовать все декреты советской власти, в том числе Декрет о земле и об отмене продовольственной разверстки, что довольно сильно поменяло настроение сельского населения в пользу центрального правительства в Петрограде.

В манифесте, обращенном к грузинскому народу и подписанном наркомом Фрунзе, видным местным большевиком Орджоникидзе и командующим корпусом Красной гвардии полковником Бережным, говорилось, что «красная гвардия пришла на Кавказ не затем, чтобы бороться с живущими здесь народами, а для того, чтобы устранить от власти разного рода проходимцев, которые желают оторвать их от России и тем самым угрожают полным уничтожением со стороны турок».

Военным комендантом столицы Закавказья и начальником тифлисского гарнизона Вячеслав Николаевич назначил полковника Дроздовского, чья Первая стрелковая бригада отличилась в боях на перевалах.

– Михаил Гордеевич, – сказал Дроздовскому полковник Бережной, – завтра с утра мы убываем в Эрзерум вразумлять генерала Пржевальского и наводить там порядок, пока фронт совсем не рухнул. Вы же остаетесь здесь в Тифлисе, так сказать, на хозяйстве. Не хочу вас учить, но постарайтесь особо не свирепствовать и дозу насилия отмерять по мере сопротивления. Для создания в Тифлисской и Кутаисской губерниях местных органов гражданской советской власти мы оставим здесь Григория Константиновича Орджоникидзе. Постарайтесь с ним сработаться. Он не только видный большевик, но еще и дворянин, а также медик, следовательно, культурный человек. Вот главным врачебным принципом «не навреди» вам и предстоит руководствоваться в своей деятельности. Чуть позже, когда ваша бригада приведет себя в порядок и пополнится, мы вас обязательно сменим на кого-нибудь другого.

– Значит, так, Серго, – сказал Фрунзе Орджоникидзе, – приказ партии тебе ясен. Никаких антисоветских выступлений в тылах Кавказской армии быть не должно, как, впрочем, и никаких левацких перегибов. Приказы, как известно, не обсуждают, а выполняют, поэтому делай все, что можешь, и даже то, чего не можешь. Националистическая меньшевистская сволочь должна быть искоренена раз и навсегда, и над этой задачей вы с полковником Дроздовским должны работать совместно.

Потом Фрунзе посмотрел в мою сторону.

– А вас, Антон Иванович, – произнес он, – я попрошу приготовиться к возможному принятию командования Кавказским фронтом. Мы же, со своей стороны, сделаем все возможное для того, чтобы пресечь разложение и восстановить, насколько это возможно, боеспособность армейских частей. Устроив геноцид армянского и греческого населения турки показали, что они во многом остались варварами, и потому к ним надо и относиться соответственно.

10 февраля 1918 года, вечер.

Гельсингфорс. Свеаборг, Старая крепость. Штаб.

Полковник Лесков Андрей Николаевич, начальник корпуса пограничной стражи

Весь январь я буквально разрывался на части, мотаясь по территории Финляндии, стараясь в кратчайший срок надежно перекрыть рубежи бывшего Великого княжества. При этом требовалось не только заново организовать пограничную службу, но и создать агентурную сеть в прилегающих к российско-шведской границе селениях.

В этом мне оказал большую помощь представитель ЦК партии большевиков Эйно Рахья. Человеком он был малообразованным, но умным и старательным. У него везде были свои люди. От них-то в штаб корпуса и стали поступать все более и более тревожные сообщения. Внимательно их проанализировав, я позвонил Эйно Рахья и предложил встретиться с ним и с командующим 2-м корпусом Красной гвардии генерал-майором Михаилом Степановичем Свечниковым для того, чтобы обсудить сложившееся положение.

А суть поступившей ко мне информации заключалась в следующем. Весьма подозрительно стали вести себя крупные лесоторговцы и владельцы многочисленных в Финляндии лесопильных заводов, бумажных, целлюлозных, фанерных и катушечных фабрик. Словом, те, кого в народе окрестили «лесными баронами». Выяснилось, что эти люди готовят восстание против советской власти. И это было очень опасно.

«Лесные бароны» – это вам не болтливые интеллигенты, спятившие на почве национализма. Это – хозяева. Они не желали терять или делить с кем-то власть, которая безраздельно принадлежала им в их вотчинах: лесных хуторах, селах и мелких городишках. Там эти люди делали что хотели, командуя простыми финскими мужиками – охотниками, лесорубами, рабочими на лесопилках и заводиках. А те, в свою очередь, считали «лесных баронов» своими благодетелями, которые, как им казалось, давали возможность заработать на принадлежащих этим самым «баронам» предприятиях хлеб насущный и получить крышу над головой. Ведь в случае непослушания «лесные бароны» особо не церемонились и безжалостно выбрасывали строптивца со всей его семьей на улицу, подыхать от голода и холода. Вот эти-то простые Пекко и Юхо по приказу хозяев пойдут резать глотки своим соотечественникам. Сами же «лесные бароны» не полезут под пули и будут отсиживаться на своих хуторах.

Все это я рассказал, прибыв в Старую крепость, Эйно Рахье и генералу Свечникову. Нельзя сказать, что мой рассказ их удивил. Они признались мне, что и до них доходили слухи о подозрительной возне «лесных баронов», которые вдруг стали зачем-то скупать оружие, приглашать на коллективные выпивки своих работников, во время которых жаловались на новую власть и стращали доверчивых финских мужиков тем, что, дескать, «советы» собираются отправить всех в Сибирь, а их земли и дома отдать русским.

– Только мне непонятно, – Эйно Рахья задумчиво почесал затылок, – почему «лесные бароны» решили начать восстание именно сейчас, в разгар зимы? Могли бы и до лета подождать. Ведь тогда можно будет надежно укрыться в лесу, на охотничьих заимках, и оттуда совершать свои нападения.

– Ну, тут вы не совсем правы, товарищ Рахья, – возразил я. – Зимний лес для финнов – дом родной. Лесные дороги и тропки засыпаны глубоким снегом. Передвижение возможно лишь на лыжах. А вы видели когда-нибудь финна на лыжах?

Эйно Рахья и генерал Свечников кивнули. Им не надо было объяснять, что лыжи для финна – то же самое, что лошадь для монгола.

– Так вот, попробуйте сунуться с войском в зимний лес, – сказал я. – Не зная местности, не подозревая о заметенных снегом оврагах, камнях и буреломах, можно переломать не только лыжи, но и ноги. Хороший же стрелок, устроившись на удачной позиции, перестреляет половину вашего отряда, прежде чем вы сможете его обнаружить. А вы видели, как охотники орудуют своим «пуукко» – финским ножом? В рукопашной схватке с таким финном вам тоже придется нелегко. Кроме того, очевидно, их торопят из-за границы. Советская власть с каждым днем усиливается, граница укрепляется, и уже в самом скором времени оторвать Финляндию от советской России будет практически невозможно.

– Понятно, – мрачно сказал генерал Свечников. – Так что же вы предлагаете, Андрей Николаевич? Неужели нам остается сидеть сложа руки и оставаться сторонними наблюдателями, дожидаясь, пока не начнется мятеж?

– Нет, Михаил Степанович, – ответил я. – Мятеж легче предотвратить, чем подавить, поэтому сидеть сложа руки нам нельзя. Мы должны сделать все, чтобы не допустить такого развития событий. А чтобы разобраться с «лесными баронами», нам, похоже, придется попросить помощи у товарища Дзержинского. Как мне удалось выяснить, следы от финских лесных хуторов тянутся за границу. Точнее, в Швецию и Норвегию. Впрочем, заправляют там всеми делами не местные контрагенты «лесных баронов», а люди из британской разведки. По моей информации, через филиалы британских банков в Стокгольме и Кристиании прошли крупные суммы денег, переправленные, в свою очередь, финским лесопромышленникам. И местные контрабандисты, опять же, по моим данным, сумели привезти с территории Швеции в Финляндию крупную партию оружия. Что характерно, не британского, а трофейного, германского. Карабины «Маузер», пистолеты «Люгер», пулеметы МГ-08, а также очень много боеприпасов.

– Понимаю, – кивнул генерал Свечников, – британцы, как всегда, стараются убить одним выстрелом двух зайцев. Они вооружают наших врагов, науськивая их на новую власть, и пытаются взвалить всю вину на немцев, с которыми у нас заключен мирный договор. Да, англичане издавна славятся своим коварством и подлостью.

– Именно так, Михаил Степанович, – сказал я. – Потому я и хочу обратиться к товарищу Дзержинскому. Необходимо с помощью наших людей в Норвегии и Швеции выйти на посредников, через которых «лесные бароны» получают британские деньги и оружие, и предупредить их, что если они продолжат свою деятельность, направленную против советской России, то у них в самом ближайшем будущем начнутся крупные неприятности. И не только финансовые.

– А нам что делать с самими «лесными баронами»? – спросил Эйно Рахья. – Ну, перестанут к ним поступать деньги и оружие. Так ведь у них и своих денег хватает. Да и оружие какое-никакое имеется. У каждого охотника есть ружье, а то и не одно. А стреляют они – белке в глаз попадают…

– С охотниками и лесорубами, – сказал я, – вам, товарищ Рахья, придется поработать лично. Используйте для этого всех ваших однопартийцев-финнов. Пусть они разъяснят простым людям, что «лесные бароны» их обманывают и советская власть никого в Сибирь выселять не будет. И что восстание, если оно и случится, будет подавлено самым решительным образом, но при этом прольется кровь, очень много крови. Что же касается самих «лесных баронов», то нам без помощи уполномоченного Совнаркома генерал-майора Маннергейма никак не обойтись. У него есть немало знакомых среди промышленников и предпринимателей бывшего Великого княжества Финляндского. В их числе и «лесные бароны». Надо попросить Густава Карловича пригласить некоторых из них – самых рассудительных и влиятельных – к нам для беседы. Эти господа хорошо умеют считать и деньги, и риски. Им следует объяснить, что в случае, если начнется мятеж, в Финляндии будет введено военное положение со всеми вытекающими из этого последствиями. То есть судопроизводством будут заниматься революционные трибуналы – это нечто вроде военно-полевых судов времен премьера Столыпина. А что прикажете делать – на войне как на войне. Пусть даже эта война и гражданская…

Эйно Рахья одобрительно кивнул, а я продолжил:

– Кроме того, господ «лесных баронов» следует предупредить, что все движимое и недвижимое имущество тех, кто в той или иной степени примет участие в мятеже, будет конфисковано или национализировано, а сами они расстреляны или высланы в места пострашнее Сибири. Товарищ Дзержинский сказал мне, что в Совнаркоме находится на рассмотрении проект Декрета о военном положении где предусмотрены именно такие санкции в отношении тех, кто открыто выступит с оружием в руках против советской власти или примет участие в организации мятежей. Так что мы в данном случае отнюдь не будем блефовать. И возможно, что Финляндия может стать первой территорией, на которой начнут действовать положения этого декрета. Хотя нам очень не хочется стать в этом деле первооткрывателями.

– Товарищ Лесков, – сказал Эйно Рахья. – Вы, как я слышал, собираетесь завтра отправиться в Петроград. Я попрошу вас сообщить о том, что у нас происходит, лично товарищу Сталину и товарищу Дзержинскому. И передайте им, что мы, финские большевики, сделаем все, чтобы не допустить контрреволюционного мятежа. Но при этом мы надеемся на помощь советской России.

– А бойцы второго корпуса Красной гвардии, – добавил генерал-майор Свечников, – окажут финским товарищам вооруженную поддержку. Андрей Николаевич, я попрошу вас передать это товарищам Сталину и Дзержинскому.

– Как только я прибуду в Петроград, то непременно доложу обо всем здесь сказанном председателю Совнаркома товарищу Сталину, – сказал я и, встав со стула, надел фуражку, показывая, что наш импровизированный военный совет закончился. – Ну, а с товарищем Дзержинским мне все равно придется встретиться, чтобы обсудить с ним первоочередные меры по усилению охраны государственной границы. Думаю, что правительство советской России окажет нам всю необходимую помощь. Честь имею, Михаил Степанович. Всего доброго, товарищ Рахья. До скорой встречи!

12 февраля 1918 года, около полуночи.

Забайкалье, окрестности станции Даурия

До станции Даурия спецкоманда старшего лейтенанта Николая Бесоева и неполная сотня Аргунского полка под командованием подъесаула Ивана Тетери добирались чуть больше недели. Выступили они с восемьдесят четвертого разъезда ранним утром пятого февраля. Шли в обход через перевал Нерчинского хребта, расположенный примерно в тринадцати верстах восточнее того, через который проходила железная дорога. Путешественники пользовались этим путем редко, а уж зимой он считался почти непроходимым. Но, как говорится, «почти не считается». Казаки Аргунского полка с детства знали в этих местах каждую тропку и каждую расщелину в горах. Здесь зимой они охотились на белку с соболем, а осенью били кедрач.

Экспедиция была замаскирована под обычный санный обоз – четыре десятка саней-розвальней, запряженных маленькими лохматыми монгольскими лошаденками, за которыми в поводу шли укутанные попонами боевые кони. На розвальни погрузили амуницию и фураж, в них же разместились казаки постарше. Молодежь же, как и экипированные по-походному бойцы из команды Бесоева, встала на лыжи – бить перед обозом занесенную недавним бураном тропу.

Так и тронулись в путь. Провожало их почитай все командование Забайкальской бригады: Сергей Лазо, Зиновий Метелица, Георгий Богомягков, Василий Балябин и другие. Обнялись на прощание, помахали вслед уходящему отряду руками и вернулись к своим делам, которых еще было ой как много.

Тем временем на станцию Борзя непрерывным потоком прибывали добровольцы, и этот поток не ослабевал, а только усиливался. Помог этому захваченный Зиновием Метелицей японский капитан Окуномия. Нет, сам он знал не очень много. Кое о чем он догадывался или предполагал. Но даже и этой малости, выложенной им как на духу под воздействием «сыворотки правды», хватило для того, чтобы забайкальское казачество буквально вскипело.

Японцев тут не любили поболее иных. Даже соседи по ту сторону границы, с которыми казаки нет-нет да и резались не на жизнь, а на смерть из-за угнанного скота, не вызывали к себе такой ненависти. То было зло привычное и мелконазойливое, с ним уже казаки успели сжиться и сродниться. А вот японцы, с которыми казаки и воевали-то только один раз, ощущались как самое настоящее зло. Новость о том, что Семенов хочет посадить им на шеи «вот энтих косорылых», взбесила буквально всех, за исключением разве что самых богатых и их верных прихвостней, рассчитывающих хорошо устроиться при любой власти, кроме советской.

Так что существующие батальоны и эскадроны бригады быстро пополнялись добровольцами. Кроме того, в преддверии боев за перевал формировались новые части, в том числе и четыре лыжные роты из лучших охотников, которых вооружили захваченными у японцев винтовками «Арисака». Для лесных снайперов, и из дедовской кремневки бьющих белку в глаз, такое оружие, по выражению русского оружейника Федорова, «обладающее избыточной точностью», оказалось в самый раз.

Командовал и натаскивал сводный лыжный батальон бывший полковник Русской императорской армии Яков Слащев, в этой истории вместо несуществующей Добровольческой армии одновременно с генералом Деникиным присоединившийся к корпусу Красной гвардии. Отчаянно храбрый человек и талантливый тактик, он всю дорогу от Петрограда до Борзи, как губка, впитывал рассказы старшего лейтенанта Бесоева о тактике спецназа и штурмовых групп, накладывая эти рассказы на свой фронтовой опыт на Германском фронте, где ему довелось командовать ротой, а затем и батальоном. Повоевал тогда Яков Александрович лихо, о чем говорили ордена Святой Анны 4-й, 3-й и 2-й степеней, Святого Владимира с мечами 4-й и 3-й степеней, Святого Станислава 2-й степени с мечами, Георгиевское оружие и Георгиевский же крест 4-й степени, а также продвижение по службе – за три года от ротного до полкового командира.

Пока на станции Борзя переформировывалась и пополнялась Забайкальская бригада Красной гвардии, сводный отряд старшего лейтенанта Бесоева и подъесаула Тетери медленно продвигался вперед. Впереди отряда шел головной дозор, состоявший из опытного охотника, уже пожилого, в возрасте за сорок, старшего урядника Акинфия Митрохина и четырех спецназовцев старшего лейтенанта Бесоева, одетых в зимний камуфляж и полностью экипированных по стандартам XXI века.

На первом же ночном привале старший урядник отозвал в сторону своего командира.

– Волки это натуральные, Иван Никодимович, – тихо сказал он, – и ни разу не городские. Но не охотники. Смотрят и движутся совсем иначе, чем мы. Хотя на тигру я бы с ними пошел.

Иван Тетеря только вздохнул. Офицер военного времени, сумевший дослужиться за два с половиной года за счет своей храбрости и сметки от подхорунжего до подъесаула, он и сам не раз примечал в своих недавних спутниках много чего интересного. Ну, не похожи они были на знакомых ему фронтовиков Германской войны. Не похожи, но в то же время опыт войны у них был, да еще какой. Ближе всего к ним по повадкам стояли кубанские пластуны и солдаты полковых охотничьих команд. Но все же это было не то.

А оружие, а снаряжение! Вы только подумайте – три ручных пулемета на взвод, да еще что-то вроде тяжелых крепостных ружей с оптическим прицелом, бьющих чуть ли не на версту. И все оружие замотано белыми тряпками. Зимой не разглядишь их, пока не наступишь.

– Кадровые оне, Акинфий Никитич, – ответил он чуть погодя, – и пострашнее тигры зверь бывает двуногий – человеком кличут, сам знаешь, как оно на войне бывает. На того зверя они и охотники, но ты все равно приглядывайся – что там да как.

Как и ожидалось, на дальнем перевале у семеновцев не было даже пикетов, хотя путь там торить не пришлось. В обход железной дороги, за которую сейчас велись бои, до них прошел, возможно, даже не один санный обоз. Война войной, а жизнь в этих краях продолжала идти своим чередом. На укатанной дороге стало двигаться полегче, но и риск нежелательных встреч тоже возрос.

Покрутив ус, Иван Тетеря посоветовался с Николаем Бесоевым, и тот приказал усилить головной дозор еще двумя парами бойцов.

Но ни нагнать попутный, ни напороться на встречный обоз им не довелось. Правда, все эти предосторожности все же сыграли свою роль, но уже позже, сегодня, после полудня, в родной Даурской степи у поселка Семиозерье, от которого до станции Даурия оставалось чуть более двенадцати верст. Места тут пошли людные, поэтому шли сторожко, высылая не только головной, но и фланговые дозоры. Тем более что на снегу виднелись не только следы санных полозьев, но и отпечатки копыт верховых разъездов.

Это только кажется, что степь ровная как стол. А на самом деле она изобилует балками, сопками, увалами и невысокими холмами, между которыми и петлял торный санный путь. И вот у одного такого поворота головной дозор остановился, настороженно прислушиваясь. Впереди что-то происходило. Пронзительно и отчаянно кричала женщина, гнусаво звучали мужские голоса, переговаривающиеся по-монгольски.

Акинфий Митрохин потянул из-за спины кавалерийский карабин.

– Тихо, дядя Акинфий, мы сами тут разберемся, – негромко сказал старший дозора прапорщик Воронов, застегивая маску маскхалата и беря наизготовку автомат. – Работаем, ребята.

И ребята сработали. Они тихо подкрались к повороту дороги и оценили обстановку. Возле одиночных саней бродили шесть невысоких лохматых монгольских лошаденок и один жеребец, куда как лучших статей. Их хозяева в ватных халатах и лисьих малахаях, спешившись, столпились вокруг саней, в которых кто-то валял истошно кричащую женщину. И больше никого вокруг, кто мог бы заметить внезапное и бесшумное появление из-за поворота белых, как снег, теней. Банальная уголовщина: групповое изнасилование с предположительно последующим за этим смертельным исходом.

– Хлоп, хлоп, хлоп, хлоп, хлоп, – одиночными выстрелами заговорили автоматы с прикрученными глушителями, и баргутский разъезд полег за несколько секунд, даже не успев понять – кто и как их убивает. Только один успел вскрикнуть «ок мангус», и тут же лег в снег с дыркой во лбу.

Ничего не понял и насильник с расцарапанной до крови мордой и спущенными штанами, одетый в русскую офицерскую бекешу. Сильные руки выдернули его из саней, хорошенько дали по почкам, обезоружили и скрутили руки за спиной, сунув в раззявленный рот вместо кляпа рукавицу.

Вам нужен «язык» – пожалуйста, получите и распишитесь.

Последней из саней была извлечена простоволосая, испуганно лупающая глазами то ли девка, то ли молодуха, одной рукой оправляющая задранную до пояса юбку, а другой запахивающая на груди шубейку с оторванными пуговицами.

– Тю, – сказал подошедший последним Акинфий Митрохин, – Дашка, неужто ты? А я все думал – кто это так там вопит? Прикрылась бы что…

– Ой, дядька Акинфий, – только и смогла вымолвить Дарья и тут же разрыдалась.

– Да не вой ты, дура, – сплюнул на снег старший урядник Митрохин, – все уже кончилось.

Сказав это, Акинфий вздохнул.

– То племяша моего покойного, Степана, женка, – пояснил он прапорщику Воронину. – Погиб он на германском фронте год назад. Но бестолковая баба – сил на нее моих нет. Поперлась куда-то одна в такое время, вы только на нее поглядите.

– Ладно, дядя Акинфий, – примирительно сказал прапорщик Воронов, – будет с нее. Женщины – это такие тонкие существа, что нам, мужчинам, их ни за что не понять. Успокойтесь, девушка, тут вас никто не обидит.

Услышав, что человек, весь с головы до ног одетый в белое, назвал ее девушкой, Дарья захлопала ресницами еще сильнее. От удивления у нее даже слезы высохли.

Кстати, взятый в плен со спущенными штанами офицер тоже оказался старым знакомцем Акинфия, только с другой стороны – бывший подъесаул Аргунского полка барон Тирбах Артемий Игнатьевич. Услышав эту фамилию, прапорщик Воронов сразу сделал стойку. Барон Тирбах – это та еще сволочь и садист, он входил в список лиц, подлежавших безусловной ликвидации. Но предварительно его следовало хорошенько допросить.

На дневку, выставив секреты, отряд устроился в небольшой балке верстах в пяти от Даурии. Ждали темноты, которая зимой наступает тут довольно рано. Тут же был самым жестоким образом допрошен и затем прикончен барон Тирбах, причем сделала это Дарья, недрогнувшей рукой пристрелившая насильника из бесшумного оружия прапорщика Воронова. Кстати, ее тоже расспросили, и этот рассказ дополнил сведения, полученные при допросе барона.

Есаул Семенов со своим штабом уже неделю жил в пристанционном ресторане. Там же околачивался и раненный при штурме перевала его главный помощник, барон фон Унгерн. Охраняла их полусотня конных баргутов и рота наемников-сербов, искренне убежденных в том, что, заключив Рижский мир, русские вообще и правительство Сталина в частности их предали, и потому послушно исполнявших самые бесчеловечные приказы Семенова и Унгерна.

Раздосадованные неудачей, которую они потерпели у станции Борзя, эти двое лютовали так, что народ уже не знал, куда от них деваться. Семеновское воинство не жалело ни старого, ни малого. Вот и Дарья попробовала от них сбежать, но была настигнута бросившимся за ней в погоню бароном Тирбахом и чуть было не погибла.

Покачав головой, старший лейтенант Бесоев приказал готовиться к ночному делу, ради которого они, собственно говоря, сюда и пришли. Кстати, за время недолгого общения с Дарьей он умудрился запасть в ее истосковавшееся по любви сердце. А то как же, красавец мужчина – храбрый боевой офицер и при этом веселый и обходительный. Что она там себе еще нафантазировала – бог весть, но пока речь, собственно, не об этом.

Когда окончательно стемнело и на небе зажглись холодные зимние звезды, спецназовцы проверили оружие, надвинули на глаза ноктовизоры, а казаки из сотни Ивана Тетери, нацепив погоны, сели в седла своих боевых коней. Сводный отряд выступил к станции Даурия.

Первыми умерли внезапно взятые в ножи часовые на околице, после чего спецназ и движущиеся следом казаки растеклись по пристанционному поселку, беспощадно убивая всех встречных, зная, что местные жители, исполняя приказ есаула Семенова о комендантском часе, с наступлением темноты безвылазно сидели по домам. Спустя полчаса дело было сделано: есаул Семенов, барон фон Унгерн и еще один персонаж, начальник семеновского штаба полковник Леонид Вериго, были оглушены и ослеплены светошумовой гранатой, а затем связаны. Всю их охрану уничтожили, после чего из застенков контрразведки, которую возглавлял покойный барон Тирбах, были выпущены узники.

Сделав дело, старший лейтенант Бесоев по рации вышел на связь с бронепоездом и сообщил Сергею Лазо и Зиновию Метелице, что станция Даурия ими освобождена, командование особого маньчжурского отряда или уничтожено, или взято в плен, и что завтра с утра можно начинать штурм перевала. До окончательного разгрома того, что осталось от банды Семенова, оставалось совсем немного.

А ночью к разместившемуся в ее доме старшему лейтенанту Бесоеву, на цыпочках, дрожа от волнения, словно незамужняя девица, пришла Дарья. Ни слова не говоря, она задула свечку, после чего, спустив с плеч ночную рубашку, всхлипнула и нырнула к нему под одеяло, прижавшись своим горячим, истосковавшимся по любви телом. Вот и пойми после этого женщин…

14 февраля 1918 года.

Владикавказ, Александровский проспект, 10, гостиница «Париж».

Михаил Александрович Романов, бывший великий князь,

а ныне командир конно-механизированной бригады корпуса Красной гвардии

Никогда бы, даже в самых страшных снах, я не воевал в России против жителей России. Но теперь настало такое время, когда мне довелось испытать все прелести гражданской войны, которая, как я раньше полагал, возможна лишь в Мексике или Североамериканских Соединенных Штатах. Нет, я прекрасно понимаю, что есть у нас и такие, кто мечтает растащить нашу матушку Россию на куски. И за плечами у них стоят наши бывшие союзники по Антанте или бывшие враги – вроде турок. Об этом мне рассказывал и человек из будущего – полковник Бережной, и мой современник господин (товарищ) Сталин. Да я и сам смог в этом убедиться во время моего участия в боевом походе корпуса Красной гвардии по территории, раньше называвшейся Российской империей, а теперь ставшей Российской Советской Республикой. Как там у Пушкина: «Не приведи Бог видеть русский бунт – бессмысленный и беспощадный. Те, которые замышляют у нас невозможные перевороты, или молоды и не знают нашего народа, или уж люди жестокосердные, коим чужая головушка полушка, да и своя шейка копейка». Да уж, лучше не скажешь…

Правда, похоже, что во Владикавказе кровь лить мне все же не придется. Здесь советская власть была установлена еще задолго до нашего прибытия. И это потому, что у Сталина и его друзей тут находились опытные товарищи-организаторы. Первый из них – Сергей Киров, недавно отправился в Баку, чтобы навести там порядок, а второй – Ной Буачидзе, стоит рядом со мной и рассказывает о творящихся сейчас здесь делах.

Скажу сразу – и мне, и ему несколько неловко в общении друг с другом. Ему – потому что рядом с ним стоит брат ненавистного всем революционерам императора Николая, а мне – потому что придется иметь дело с человеком, который всю свою жизнь занимался свержением власти моего брата, за что Кавказским военным судом в 1911 году он и был заочно приговорен к смертной казни. Такая вот веселая компания – брат императора, и сам несостоявшийся самодержец, и несостоявшийся висельник-революционер… Но, как сказал полковник Бережной, «бывает так, что политика укладывает в одну постель самых разных людей». Верное наблюдение…

Я невольно улыбнулся. Ной Буачидзе, заметив мою улыбку, замолк на полуслове и с удивлением поднял свои густые черные брови.

– Товарищ Романов (как странно для меня такое обращение, но я уже начинаю к нему привыкать), – обиженно сказал он, – вы меня не слушаете? А зря – то, что я вам сейчас рассказываю, вам необходимо знать, чтобы вы поняли, с чем вам придется здесь столкнуться. Например, вы знаете, какова ситуация с земельными наделами в Терской области?

Я отрицательно покачал головой. Хотя мне и довелось командовать Дикой дивизией, джигиты которой были уроженцами этих краев, в мою голову как-то не приходила мысль поинтересоваться их повседневным житием-бытием.

– Так вот, – начал свою лекцию Ной Буачидзе, – перед революцией в казачьих станицах на каждую мужскую душу приходилось по двенадцать десятин удобных земель, что вполне обеспечивало успешное ведение хозяйства. Для сравнения – в горной Чечне этот показатель составлял треть десятины, а в Ингушетии и Осетии – по две десятых десятины на одного мужчину. Более половины удобных для обработки и лучших земель Терской области принадлежит казачеству. Составляя около пятой части населения области, казачество владеет тридцатью процентами ее земельных угодий, тысячью шестьюстами квадратными верстами морских вод, побережьем Каспия с рыбными промыслами, исключительным правом рыболовства на Тереке, Сунже и Малке, соляными промыслами, каменоломнями. Кроме того, Терское казачье войско за аренду своих земель получало от нефтепромышленников до двадцати пяти миллионов рублей, ежегодно имея два миллиона рублей арендной платы. Казаки держали сеть запасных продовольственных и фуражных «магазинов», агрономические прокатные пункты с сельхозмашинами и орудиями, распоряжались капиталом из благотворительных поступлений для оказания помощи бедным семьям.

К тому же казаки не облагаются никакими налогами. Они занимают господствующее положение в управлении краем. Наказные атаманы казачьих войск одновременно являются начальниками областей и командующими войсками края.

– Да, но как я полагаю, госпо… извините, товарищ Буачидзе, – сказал я, слегка удивленный тем, что мне пришлось сейчас выслушать, – все это, наверное, вскоре изменится. Хочу вам напомнить, что приведенные сейчас вами цифры мне, в общем-то, знакомы. Но все эти привилегии даны казакам отнюдь не за красивые глаза. Терское казачье войско во время войны выставило на службу царю и Отечеству более шестнадцати тысяч штыков и сабель, причем экипированных и вооруженных за свой счет. И, как я полагаю, далеко не все из терских казаков будут в восторге от того, что их лишат подобных доходов и урежут земельные участки, что, кстати, будет противоречить Декрету о земле, ибо по нему отчуждению подлежат только помещичьи и монастырские земли.

Господин-товарищ Буачидзе хмуро кивнул и подозрительно на меня покосился. Видимо, его покоробило мое упоминание о «царе и Отечестве», как и о том, что не все в этом мире так просто, как бы хотелось некоторым. Но спорить при этом он со мной не стал.

– Да, казаки – это сила, – произнес он после небольшой паузы, – причем многие из них будут руками и зубами держаться за свои привилегии. Но не стоит забывать и о том, что мы, большевики, не собираемся огульно лишать их всех льгот. К тому же казаки смертельно устали от войны. Многие погибли на фронте, многие стали калеками. Так что они благодарны большевикам хотя бы за то, что те закончили наконец-то эту треклятую войну.

Немного помолчав, он продолжил:

– Я знаю, что вы, Михаил Александрович, – тут он впервые обратился ко мне по имени и отчеству, – лично принимали участие в боях с германцами в составе Красной гвардии под Ригой. Думаю, что это вам поможет в общении с местными жителями. Ведь местные горцы весьма уважают храбрых воинов.

Я не удержался и напомнил Ною Буачидзе о том, что до Февральского переворота я командовал Дикой дивизией, и ее бойцы не могут упрекнуть меня ни в трусости, ни в невнимании к их нуждам и заботам.

– Мы помним об этом, – кивнул мой собеседник. – Дикая дивизия показала себя с лучшей стороны во время мятежа генерала Корнилова. Ее эшелоны были направлены Корниловым на Петроград. Но горцы, узнав, для чего и зачем их туда направили, остановились под Вырицей и отказались участвовать в авантюре несостоявшегося диктатора.

Я тяжело вздохнул. Если сказать начистоту, я тогда, в августе прошлого года, втайне сочувствовал генералу Корнилову, хотя, наверное, никогда не смогу простить ему участие в аресте семьи моего брата. Впрочем, уже потом мои новые знакомые буквально на пальцах сумели разъяснить мне, почему замысел корниловского выступления не мог быть успешным, и что ждало Россию в случае хотя бы частичного осуществления этого плана. Кровавая бойня всех против всех, в которую по самую Москву и Петроград влезли бы и германские войска – вот что получила бы наша страна в случае установления в ней военной диктатуры.

– Товарищ Романов, – произнес Буачидзе, прервав мои размышления, – вам нужно помнить и о разноплеменном населении Северного Кавказа. Многие из здешних народов сотни лет враждуют друг с другом. И достаточно одной искры, чтобы мир в этих краях взорвался, словно пороховая бочка, и пролилась кровь. А, как вам известно, кровная месть среди горцев – это дело чести, которое зачастую передается из поколения в поколение. Потому действовать нам следует очень осторожно, не спеша, тщательно продумывая каждый поступок и каждое слово.

«Да, удружил мне полковник Бережной, – подумал я. – Что называется – из огня да в полымя! Но, с другой стороны, мне что, надо было остаться в Гатчине, на положении частного лица, спрятавшегося за женские юбки? Да я бы сам себя после этого перестал бы уважать! Мой пращур Петр Великий лично брал на абордаж вражеские корабли, водил в атаку под Полтавой солдат. А мой отец, император Александр Третий, во время войны за освобождение Болгарии командовал Рущукским отрядом и не раз участвовал в рекогносцировках в передовых цепях, под огнем турок. А чем я хуже них?! Тем более что именно работу по замирению кавказских горцев я могу исполнить получше многих иных…»

Видимо, по выражению моего лица Ной Буачидзе понял, о чем я сейчас думаю, и решил меня приободрить.

– Михаил Александрович, – сказал он, – я думаю, что все будет в порядке. Я уже послал старейшинам здешних племен приглашение встретиться с вами. И никто из них не отказался от этой встречи. Во-первых, вы как-никак командовали дивизией, в которой сражались лучшие воины этих племен. И они сохранили о вас добрую память. Во-вторых, вы представитель ранее правившей в России династии. И хотя власти она уже не имеет, но старейшины и главы родов очень уважают брата бывшего царя. В-третьих, вы сейчас сила – я имею в виду бронепоезда и те части вашего корпуса, которые вы привели во Владикавказ. А силу здесь испокон веков принято уважать. И, в-четвертых, с вами слава победителя германцев. Ведь мы в наших газетах подробно рассказали о том, как вы храбро и доблестно сражались под Ригой. А горцы ценят славу и считают за честь служить под началом сильного, знатного и прославленного военачальника.

Выслушав своего собеседника, я кивнул. Все так оно и есть.

– Как я понял, товарищ Буачидзе, – сказал я, тщательно подбирая слова, – главный принцип социализма гласит: «От каждого по способностям, каждому по заслугам». Вот и из этого мы и должны исходить, невзирая на то, кто перед нами: казак, иногородний, горец или представитель какого иного народа. По крайней мере, главком товарищ Фрунзе дал мне именно такие инструкции.

– Совершенно верно, Михаил Александрович, – подтвердил Ной Буачидзе, – а теперь отдохните немного в своем номере – завтра утром, как я уже говорил, у вас состоится встреча со старейшинами горских народов Терской области, и вам к ней нужно хорошенько подготовиться. Не забудьте надеть черкеску и все свои награды…

15 февраля 1918 года, утро.

Забайкалье, станция Даурия

Утром тринадцатого февраля бригада Красной гвардии перешла в генеральное наступление на занятый остатками семеновской банды перевал через Нерчинский хребет. Глухо бухали пушки бронепоезда и орудия трехдюймовой батареи бригады, под прикрытием которых бойцы сводного лыжно-егерского батальона Слащева, обмундированные в самодельные маскхалаты из бязи, маскируясь в складках местности, начали подбираться к семеновским позициям. Вскоре их редкие, но убийственно точные выстрелы стали косить окопавшихся на перевале китайских наемников и спешенных баргут, которым и без того неслабо доставалось от не дающей поднять головы красногвардейской артиллерии.

Следом за егерями вперед двинулась железнодорожная ремонтная рота, сформированная из рабочих Забайкальской железной дороги, которая должна была восстанавливать поврежденный семеновцами путь, чтобы по нему смог пройти бронепоезд.

Тем временем на станции Даурия сводный отряд Бесоева – Тетери, пополненный хлебнувшими по самые ноздри семеновской «власти» местными жителями, лихорадочно готовился встретить разрозненные отступающие части противника, чтобы не дать ему повторно овладеть железнодорожной станцией Даурия. В самом начале операции под командой подъесаула Тетери было чуть больше шестидесяти сабель. Но уже к утру тринадцатого за счет добровольцев численность его отряда возросла до двухсот бойцов и продолжала расти дальше. Добровольцы шли к Тетере и по одному и целыми семьями, там были и седые ветераны русско-турецкой войны, и безусые пацаны. Этот людской поток не прекращался. Шли и конные в полной экипировке, при шашке и карабине, и пешие с одной дедовской берданкой, и вовсе безоружные, но тем не менее готовые встать в строй рядом со своими соседями и товарищами.

Происходило это потому, что при отсутствии в петроградских верхах Троцкого и Свердлова – инициаторов так называемого «разказачивания», поддержка советской власти забайкальскими казаками с самого начала была значительно выше, чем в реальной истории. Именно это и вызвало более жестокие репрессии по отношению к местному населению со стороны взбешенного подобным развитием событий Семенова, что, в свою очередь, повлекло за собой куда более решительное сопротивление вторгнувшимся из Маньчжурии бандам. Если в самом начале вторжения воевать казакам совсем не хотелось, то теперь, всего за какие-то две недели, почитай что в каждой семье были выпоротые, повешенные, изнасилованные и расстрелянные «освободителями от большевистского ига».

Настроение основной массы казачества резко качнулось в сторону большевиков, и они были готовы рвать Семенова и его банду хоть голыми руками. Против была только богатая казачья верхушка, но она уже утратила влияние на умы и авторитет, после чего ей оставалось только бессильно взирать на все происходящее со стороны.

Сыграло свою роль и присланное из Петрограда подкрепление. Вроде бы бронепоезд, сводный красногвардейский батальон и три десятка первоклассных военспецов – это немного. Но и такая малость показала забайкальцам, что они не брошены и не забыты, о них помнят, на них рассчитывают и шлют им подмогу, причем не каких-то там агитаторов-горланов-главарей, чем советская власть часто грешила в нашей истории, а серьезных специалистов, которым по плечу любое дело.

Слухи об отряде Бесоева и присланном из Петрограда бронепоезде росли и множились, как эхо, перекатывающееся в ущелье, чему немало поспособствовали бойцы Тетери, изрядно приукрасившие и преувеличившие те события, которым они были очевидцами. Так, например, бронепоезд, по сути представлявший собой сухопутную версию эсминца «Новик» со всей положенной артиллерией и приборами управления огнем, в этих рассказах превратился в самый настоящий «линкор на колесах», вооруженный двенадцатидюймовыми орудиями. Подвиги отряда Бесоева на станции Даурия тоже были изрядно приукрашены, причем рассказывали об этих событиях всякое, весьма далекое от правдоподобия. Да, нигде так не врут, как на охоте и на войне.

Кстати, японцы, получившие сообщение о бедственном положении, в которое попал их протеже, расщедрились и помогли Семенову чем бог послал. В основном всяким старьем времен Русско-японской войны. Только ночью и утром тринадцатого числа на станцию Даурия пришло два эшелона с оружием, боеприпасами и снаряжением, в том числе и с четырьмя 12-сантиметровыми гаубицами Круппа. Получив такой подарок, Бесоев и Тетеря возрадовались, ибо их маленький отряд таким образом превращался в полноценную боевую единицу, состоящую из трех родов оружия: пехоты, кавалерии и артиллерии.

Но еще больше обрадовал их прибывший во втором эшелоне груз из полусотни пулеметов Мадсена. Из расчета один пулемет на конный десяток или же стрелковое отделение, этого запаса должно было хватить на вооружение полнокровного батальона, что в разы увеличивало его огневую мощь. Одно дело, когда из цепи щелкают только винтовки, и совсем другое, когда в ней имеются легкие и мобильные ручные пулеметы. То же самое касалось и кавалерии, тем более что у Тетери в сотне были уникумы, познакомившиеся с «мадсеном» еще на Германской войне и способные вести огонь прямо с седла. Не очень точно, но противнику в любом случае мало не покажется.

Конечно, «мадсен» – это не «печенег», но далеко и не «максим», оружие мощное и достаточно компактное. Кстати, на вооружении британской армии «мадсены» находились аж до 60-х годов XX века, рекорд, сопоставимый с показателями винтовки Мосина и автомата Калашникова.

К вечеру, когда гремящая на севере артиллерийская канонада начала сдвигаться в сторону станции Хоранор, все поняли, что семеновцы сбиты с перевала – к станции Даурия подошел сводный отряд с Александровского завода в полсотни сабель и около сотни штыков. Но еще раньше, около полудня, на станцию прибыл третий и последний эшелон из Маньчжурии, перевозивший на этот раз не оружие, боеприпасы и снаряжение, а собранное с бору по сосенке подкрепление для семеновских отрядов из все тех же сербов, румын, китайцев и прочего разноплеменного народа.

Если бы этот сводный батальон был развернут в чистом поле под руководством опытных командиров, то положение отряда Тетери – Бесоева стало бы весьма тяжелым. Но в эшелоне, под кинжальным огнем двух десятков пулеметов и двух сотен винтовок, семеновские наемники оказались обречены на полное истребление.

К утру четырнадцатого числа, когда мимо Даурии пешим и конным порядком по дороге потянулись первые отступающие с Нерчинского хребта семеновские части, у занявших станцию красногвардейцев уже было чем их встретить и угостить. Пехота и артиллерия под командованием Бесоева заняли позиции на самой станции, а разросшийся почти до трех сотен кавалерийский отряд Тетери составил маневренный резерв, наскоками атакующий мелкие группы противника, пытающиеся обойти станцию по открытой местности и, в случае успеха, вырубившие бы их подчистую.

Такая игра в кошки-мышки продолжалась весь день до самого заката и закончилась только утром пятнадцатого с выходом в окрестности Даурии передовых частей Забайкальской бригады под командованием Зиновия Метелицы и Сергея Лазо. Семеновское вторжение в Забайкалье было пресечено, что называется, «по факту», хотя никто и не питал никаких иллюзий по поводу того, что его иностранные японские, британские и американские покровители на этом успокоятся.

Тем временем получил развитие и роман Николая Бесоева и Даши, не отходившей от него буквально ни на шаг, ради этого записавшейся в отряд санитаркой. Сам же Николай при виде Дарьи волновался несколько больше, чем это пристало боевому офицеру, поскольку во время коротких, но ожесточенных стычек с отступающими семеновцами, она, рискуя жизнью, находилась в стрелковой цепи, вытаскивая и перевязывая раненых и оплакивая погибших в бою безусых мальчишек, большей частью попавших в пехоту.

– Я женщина вдовая и бездетная, сама могу собой распоряжаться, – гордо и безапелляционно заявила Даша неодобрительно ворчащей женской половине местного «опчества».

Как ни странно, одним из самых горячих ее защитников оказался Акинфий Митрохин, которому Дарья приходилась вдовой двоюродной невесткой.

– Цыц, мухи, – подкручивая ус, заявил он местному «бабкому», – Дашка все же вдовая, свободная, а товарищ Бесоев к ней, значит, со всем вежеством. Ну и что, что он городской, зато человек хороший и командир справный. О солдате думает больше, чем о себе, и вобче, таких женихов исчо поискать надо.

– Поматросит и бросит он яе, Акинфий, – вздохнула Дарьина тетка, решившая принять участие в судьбе племяшки и наставить ее на путь истинный, – большой человек, чай, из самого Петрограду прибыл. Где мы, а где столичные хлыщи?

– Не бросит он Дарью, Марфа Потаповна! – резко ответил он вздыхальщице. – Не тот енто человек. И вообче, он сам мне сказал, что такими женщинами не разбрасываются, бо они красивые, умные, добрые и ласковые, идут на вес чистого золота.

– А как же наш Степка, Акинфий? – буквально взбеленилась Дашина свекровь. – Или он уже тебе совсем не родной?

– А Степка помер, сеструха, – ответил Акинфий, – пал смертью храбрых за веру, царя и отечество, и даже если ты Дашкину любовь порушишь, то это его не воскресит. Сколько у нас сейчас таких вдов, что маются без мужиков? Молчишь? То-то же! Дашке, считай, свезло, а ты яе за ноги хватаешь. Пусть живут – я сказал, и точка!

– Побойся Бога, Акинфий, грех же жить не венчанными? – снова вздохнула Дарьина тетка.

– Грех, Марфа Потаповна, – глубокомысленно заявил Акинфий, – это когда мужик живет с мужиком, а когда мужик с бабой – это не грех, а дело житейское. Вот покончим с семеновской шушерой, тогда и погуляем на свадебке, как положено, а пока всем молчать и сопеть в две дырочки. Я так сказал! Вот!

– Тьфу на тебя, греховодник старый, – махнула рукой Марфа, – скажешь тоже, мужик с мужиком. Я же ентой Дашке добра хочу, а она от рук совсем отбилась. Попомнит потом еще мои слова.

– Цыц, бабы, я сказал! – подвел итог этой несколько затянувшейся дискуссии Акинфий. – Будете мне есчо ляскать языками – оторву по самый корень. Разговор окончен, и точка!

Короче, каждый остался при своем мнении. Мужская часть общества одобряла, а женская категорически нет. Хотя, быть может, просто бабы ревновали из-за своих дочек. Тут после войны не каждая девка жениха себе найти сможет – столько народу на германской поубивало и покалечило. А тут вдова прямо из-под носа уводит такую перспективную кандидатуру. Поневоле взбеленишься.

Впрочем, до свадьбы действительно было еще далеко. Но из кого, как не из коренной казачки могла получиться идеальная командирская жена, готовая всю жизнь мотаться по гарнизонам, рожать детей, вести хозяйство и, когда Родина прикажет, терпеливо ждать мужа с очередной войны, которая полыхает где-то на краю света.

Часть 2

Дела местного значения

18 февраля 1918 года, около полудня.

Забайкалье, станция Даурия.

Старший лейтенант Бесоев Николай Арсеньевич

Дело сделано, есаул Семенов, ближайшие подручные захвачены, а остальная его банда либо перебита, либо разбежалась. Казалось бы, теперь можно немного перевести дух и заняться личными проблемами. Это я о казачке Дарье, которая ко мне прибилась нежданно-негаданно. Скажу сразу – тут я абсолютно ни при чем. Как-то все получилось само собой. Я ее к себе в постель не звал, но и силой гнать от себя тоже не собираюсь. Женщина, что таких еще поискать, и влюблена, как кошка. Живем пока вместе, а там как Бог даст.

Но расслабиться и покайфовать мне, похоже, вряд ли удастся. И причиной тому явился местный околополитический криминал, ну, или, если сказать проще, освобожденные революцией уголовники, оказавшиеся в рядах отрядов, которые формально присоединились к Забайкальской бригаде Красной гвардии, а на самом деле плевать хотели на советскую власть, дисциплину и соблюдение революционных законов.

Я вспомнил, что еще во время инструктажа перед отправкой из Питера наш Дед, Александр Васильевич Тамбовцев, рассказывая о раскладе сил в Забайкалье, особо подчеркивал этот пикантный момент.

– Запомни, Николай, – сказал он, – до революции в тех краях находились основные каторжные централы Российской империи. Тамошние арестанты строили знаменитую «колесуху» – трассу Хабаровск – Благовещенск, и Амурскую железную дорогу. На последней, кстати, трудилось целых семь тысяч арестантов. Большая часть каторжников угодила в Забайкалье за уголовные преступления, причем, как правило, тяжкие. Это в основном убийцы, грабители, воры-рецидивисты. Были в числе каторжников и эсеры, и анархисты-максималисты. Но они были осуждены не за распространение листовок или агитацию, а за индивидуальный террор и «эксы», то есть за убийства и вооруженные разбои. Одним словом, это настоящие бандюки, на которых клейма некуда ставить.

После революции, когда в местах, куда Макар телят не гонял, наступила полная анархия, каторжане получили свободу. «Политики» в большинстве своем уехали в Питер и Москву, поближе к власти. Уголовники, которые понаглее, начали заниматься «экспроприацией экспроприаторов». А самые умные из них постарались всеми правдами и неправдами пробраться в местные Советы. И многим из них удалось это сделать. Вот эти-то «революционеры в законе» и будут, Коля, нашей вечной головной болью. Мой совет – держись с этой братией жестко, не стесняйся применять силу оружия – ведь только такие методы они и понимают…

Александр Васильевич как в воду глядел. Лишь только закончились боевые действия, как из всех щелей повылезали личности, сильно смахивающие на «братков» из лихих 90-х. Им бы еще мобилы размером с кирпич в руки, малиновые пиджаки и золотую цепь на шею в палец толщиной – ни за что не отличишь от наших доморощенных гоблинов.

С одним из них, неким Леней Лапой, бывшим налетчиком из «Ростова-папы», я с полчаса назад сцепился неподалеку от штаба бригады, расположенном все в том же пристанционном ресторане, где квартировали Семенов с Унгерном.

Этот Лапа стал приставать на улице к Дарье, которая шла ко мне, и начал делать ей, как здесь принято изящно выражаться, «непристойные предложения». А когда Даша сказала, что его рожа ей активно не нравится, он достал нож и, помахав им перед ее носом, попытался снять с нее шубейку.

На его беду Даша закричала, и тут появился я, злой, как голодный удав. Недолго думая, поймал бывшего налетчика на болевой прием, после чего он заорал как резаный. Я не стал убивать этого мерзавца, а просто пробил ему с правой хороший такой пенальти пониже спины, да так, что штаны, туго обтягивающие зад «конкретного пацана», с треском лопнули, а сам Лапа рыбкой улетел вперед, воткнулся рогами в забор и медленно сполз в сугроб.

Отведя всхлипывающую Дарью домой, я пошел в штаб бригады, чтобы серьезно переговорить с Сергеем Лазо. Надо было принимать срочные меры, чтобы угомонить приблатненных «борцов за свободу». Если этого не случится, то вскоре все местное население возненавидит уже нас, и, появись в Забайкалье новый атаман, подобный Семенову, народ с оружием в руках поднимется, на этот раз уже против советской власти, не защитившей его от бандитов.

И вообще, Декрет о борьбе с бандитизмом действует – его надо только исполнять со всей возможной строгостью. Слова «социально-близкие» тоже еще не прозвучали, да и никогда не прозвучат, ибо их автор уже несколько месяцев активно кормит могильных червей.

Сергей Лазо внимательно меня выслушал, покивав при этом головой, и сказал, что я полностью прав, и что с беспределом бывших каторжников – Лазо очень понравилось наше слово «беспредел», и он его с удовольствием повторил несколько раз – надо покончить раз и навсегда.

Но тут в нашу беседу неожиданно вклинилась весьма примечательная личность. Было ей от роду всего девятнадцать, но вела она себя как опытная засиженная воровка. Звали эту девицу Нина Павловна Лебедева-Кияшко, племянница и приемная дочь бывшего военного губернатора и наказного атамана Забайкальского казачьего войска генерал-лейтенанта Андрея Ивановича Кияшко.

Самое забавное, что девица сия ни дня не «чалилась» и нахваталась воровского жаргона у своих знакомых из числа каторжан. А ведь она выросла в приличной семье и успела до революции окончить гимназию в Чите.

В Забайкальскую бригаду Красной гвардии генеральская дочь пришла сама, исключительно по идейным соображениям. Еще во время учебы в гимназии она связалась с анархистами-максималистами. Эти ребята были полными отморозками, даже по сравнению с обычными эсерами. Анархисты-максималисты проповедовали голый террор и эксы, причем убивали они всех подряд – жизнь человеческая для них была дешевле полушки.

– Товарищ Лазо, – воскликнула она, помахивая кистями цветастой плюшевой шали, – да что вы слушаете этого… – она завернула такое нецензурное словосочетание, которое не сразу бы выговорил даже пьяный боцман.

В ответ я тщательно объяснил дамочке, куда ей пройти, особенно досконально обрисовав все повороты нелегкого пешего эротического пути. Сергей Лазо, как истинный интеллигент, при этом поморщился, а «Ниночка-гимназисточка», вспыхнув лицом и бросив в меня испепеляющий взгляд, бросилась к выходу, поигрывая на ходу полными бедрами и стуча по полу каблучками офицерских сапог с кисточками на голенищах. Несколько мгновений спустя дверь бывшего станционного ресторана громко хлопнула, поведав о том, что Ниночка Кияшко покинула нас в весьма расстроенных чувствах.

– А по-другому с этой публикой никак нельзя, – ответил я на невысказанный вопрос Лазо, – если раззявите варежку и будете строить из себя интеллигента, они сначала сядут вам на шею, а потом и сожрут к чертовой матери. И не смотрите на меня так, не женщина сейчас стояла перед нами, а голодная и сексуально неудовлетворенная самка собаки, любительница острых ощущений и чужой крови. Именно это ищет она в революции. Живи она в Древнем Риме, так не пропускала бы ни одного представления с кровавыми гладиаторскими боями и получала бы особое удовольствие, опуская вниз большой пальчик, тем самым обрекая на смерть несчастного человека, который не сделал ей ничего плохого.

– Знаете, товарищ Бесоев, – после небольшой паузы со вздохом произнес Лазо, – мне кажется, что сия особа отправилась как раз к тем, о ком мы только что с вами беседовали. Думаю, что и у вас, и у меня в самое ближайшее время могут быть серьезные неприятности.

– Ну, Сергей Георгиевич, – попытался отшутиться я, – бог не выдаст, Кияшко не съест.

Но, заметив, что Лазо не улыбнулся моей шутке, я стал серьезнее.

– Спасибо за предупреждение, – произнес я, – мы примем соответствующие меры. А вам, товарищ Лазо, мы сегодня же пришлем бронежилет. Хорошая штука – может защитить от пистолетной пули. Винтовочную он, правда, не держит. Главное же, надо, не теряя время зря, составить списки каторжников и прочих лиц, склонных к насилию и грабежам, и разоружить их. И необходимо более строго подойти к тем, кто нарушает закон. Власть в Забайкалье должна быть только одна – советская. Никакой другой, а уж тем более власти воров и убийц, здесь не будет.

– Именно так, товарищ Бесоев, – кивнул Лазо, – я с вами полностью согласен. За предложение этого вашего, как вы говорите, бронежилета – большое спасибо. Только, наверное, не стоит мне его носить. Что написано на роду, то и сбудется. А список, о котором вы мне сказали, я подготовлю к завтрашнему дню. Ваши бойцы помогут нам разоружить каторжников?

– Помогут, товарищ Лазо! – решительно ответил я. – А будут сопротивляться – постреляем как собак.

Мне вдруг вспомнилось заплаканное лицо Даши, ее дрожащие плечи и испуганный взгляд.

«Нет, – подумал я про себя, – не разоружать эту сволочь надо, а активно множить на ноль. Надо будет проинструктировать наших ребят, чтобы действовали жестко и решительно, тем более что этой ночью у нас вполне может случиться попытка анархо-бандитского мятежа».

Ну что ж, мы в состоянии устроить тут подавление Петроградского мятежа в миниатюре и помножить на ноль эту банду, не дав ей наломать особо тяжких дров. Надо только предупредить товарищей Метелицу и Богомягкова, чтобы были настороже и держали часть своих людей в полной готовности. А вот товарищу Лазо о близком мятеже ничего говорить не надо, он тут же кинется убеждать анархистов этого не делать и мало того, что сорвет план ликвидации банды, так еще и станет у нее ценным заложником. Нет, в данном случае мы должны действовать только револьвером, оставив добрые слова для кого-то более вменяемого.

А эту девицу – Кияшко, надо отправить к отчиму. Пусть он ее как следует выпорет – может, дурь у нее пройдет. Он, кажется, сейчас находится в Ташкенте. И тут я вдруг вспомнил, что генерал-лейтенанта Андрея Кияшко, вполне возможно, уже и нет в живых. В нашей истории в декабре 1917 года он был зверски убит солдатами – бывшими каторжниками, а как оно там сейчас, мы не интересовались – не до того было.

«С бандитским беспределом давно пора кончать, – подумал я. – Дальше так продолжаться не может!»

19 февраля 1918 года, час пополуночи.

Забайкалье, станция Даурия.

Старший лейтенант Бесоев Николай Арсеньевич

Как мы и предполагали, лишь только Ниночка Кияшко, кипя гневом, словно самовар, добежала до дома, в котором располагался отряд анархистов, там сразу же началось нездоровое шевеление. Чуть позже туда добрался и очухавшийся после моей профилактической беседы Лапа. Он прихрамывал и охал при каждом шаге. Теперь этот тип неделю будет есть стоя и спать только на животе, если, конечно, переживет ближайшую ночь. Эти пикантные подробности сообщил мне мой человек, которого я послал к логову местных бандюков.

Переть на нас в лоб среди бела дня «братки» вряд ли решатся. Ведь помимо моего взвода, боевые возможности которого были известны всем, и штабных подразделений, на станции Даурия были расквартированы бойцы выведенного в резерв 1-го Аргунского полка – а это чуть более трехсот опытных воинов, прошедших ад кровавых сражений Первой мировой войны. Им довелось повидать и испытать такое, что не каждый нормальный человек выдержал бы. Если к моему взводу отношение у аргунцев было более чем положительное, а с людьми из сотни подъесаула Тетери мы, почитай, побратались, то с анархистами у местных отношения не сложилось сразу и всерьез. Были уже инциденты, помимо сегодняшнего. До открытых боестолкновений, правда, дело еще не доходило, но разборки с мордобоем уже случались.

Так что мое предложение – раз и навсегда покончить с уркаганами, встретило одобрение. Что поделать – бандитов не любит никто, кроме, наверное, самих бандитов. Да и то их взаимная любовь тоже весьма условная – при дележке добычи они запросто перережут глотку друг другу.

Для организации отпора ожидаемой бандитской вылазке я собрал в доме у Дарьи Зиновия Метелицу, Георгия Богомягкова, подъесаула Ивана Тетерю и еще нескольких не менее уважаемых аргунцев. Ведь здесь их родная земля, а станция Даурия и окрестные хутора – их дом, где живут их родные и близкие. И кому, как не им, быть заинтересованными в том, чтобы избавиться от бандитской вольницы.

– Значит, так, товарищи, – сказал я, когда все собравшиеся расселись по лавкам, – вы все знаете, что отряд анархистов, прибившийся к нашей бригаде Красной гвардии, на поверку оказался самой обыкновенной бандой уголовников. Сегодня мне лично пришлось разбираться с одним из их шайки, защищая от насилия женщину. Наверное, каждый из присутствующих знает о подобных случаях – бандиты совсем распоясались, они рыскают по станции и в ее окрестностях. А ведь здесь живут ваши семьи, родные и близкие, в которых бандиты видят свою добычу. И даже если они уйдут в другие места, то и там они продолжат заниматься своим привычным делом – грабежом и разбоем.

– Так-то оно так, товарищ Бесоев, – почесав затылок, произнес Георгий Богомягков, – но только как случилось такое, что эту, как вы говорите, банду зачислили в состав нашей бригады?

– Об этом лучше спросите не у меня, а у товарища Лазо, – я развел руками. – Нас в это время на станции Борзя не было. Видимо, для него, по политической наивности, любой, назвавшийся революционером и пострадавший от царского правительства, уже является товарищем. А это не совсем так. На каторгу можно было попасть за разное. Кто-то – за политику, кто-то – за убийства и разбой.

Зиновий Метелица провел рукой по усам.

– В боях эти варнаки, – гневно сказал он, – были тише воды ниже травы. Все время у них находились какие-то отговорки. А вот тащить все, что плохо лежит, и задирать на бабах подолы – в этом они действительно мастера. Я думаю, нам надо принять к ним какие-то меры, чтобы прекратить это безобразие, а то народ порешит их сам, без нашего участия. Только и советской власти потом здесь тоже не бывать – такие уж мы люди, казаки. Обид не прощаем.

– А советская власть и не будет их прощать, товарищ Метелица, – успокоил я казака. – В советской России принят и действует Декрет о борьбе с бандитизмом, и наказание по нему для таких, как они, лишь одно – расстрел на месте. Тем более что есть у меня сильное подозрение, что сегодня ночью эта банда попытается напасть на командование нашей бригады, перебить всех и установить здесь свою бандитскую власть.

– Даже так, – покачал головой Георгий Богомягков, обведя взглядом внимательно слушающих разговор казаков. – А что это вообще за звери такие – анархисты, и с чем их едят?

Вопрос был задан явно на публику, ибо товарищ Богомягков был человеком политически подкованным и в общих чертах знаком с идеологией анархизма. Но раз вопрос задан – надо на него ответить.

– А это, – произнес я, – такое политическое учение, которое отрицает любую власть и зовет нас обратно даже не в пещеры, а прямо на деревья. Полная и абсолютная анархия царит только в стае шимпанзе, хотя и там есть власть – власть вожака.

– Слыхали мы про таких абизьянов, – с солидным видом произнес один из казаков. – Видел я одну такую на ярмарке в Чите. Вот ты, товарищ Бесоев, человек городской, грамотный. Скажи, неужто человек и в самом деле произошел от абизьянов, а не создан Богом на седьмой день, как говорит батюшка Никодим?

«Ну вот, пошли вопросы на засыпку», – подумал я, а вслух сказал:

– Степан Ефимович, я хоть и грамотный, но все же обучался немного иным наукам. Так что полного ответа тебе дать не смогу, уж не обессудь.

Казаки при этих словах понимающе усмехнулись. Они и сами в этих «науках» были если и не профессорами, то докторами наук уж точно. «Лечили» от жизни направо и налево.

– Так все же, товарищ Бесоев, – с серьезным видом продолжал настаивать Степан Ефимович, – ты нам скажи, как сможешь, а мы уж поймем.

– Ну, – со вздохом вымолвил я, – знающие люди мне говорили, что процесс, называемый эволюцией, имел-таки место, но протекал он под чутким руководством Творца, ибо не все моменты можно объяснить естественными процессами. И Адам с Евой, прародители всех живущих сейчас людей, тоже были, что наука доказала точно. Устроит тебя такой ответ?

– Хитрый ты, товарищ Бесоев, ишь как вывернулся, – с восхищением произнес казак, – и не вашим, значит, и не нашим. Но тогда понятно, что эти самые антихристы – это просто недоделанные Богом абизьяны. Я, например, так думаю.

После этих слов казаки стали переговариваться, оценивая мысль на вкус.

– Тихо, товарищи казаки, – негромко произнес Зиновий Метелица, – абизьяны они там или коркодилы, это не столь важно. Важно то, что нам с ними теперича делать. Твое мнение, товарищ Богомягков?

– Думаю, – рассудительно сказал Георгий Богомягков, – что ежели советская власть издала декрет о борьбе с бандитами, то нам надо его исполнять, не вдаваясь в дальнейшие рассуждения. С этими мерзавцами нам точно не по пути. И если уж их не исправила царская каторга, то тогда шлепнуть этих гадов у ближайшей стенки – вот и вся недолга.

Зиновий Метелица хмыкнул и посмотрел в мою сторону.

– А ты что скажешь, товарищ Бесоев? – произнес он. – Слыхали мы, что у вас в Питере было нечто похожее…

– В Питере мы выставили засаду с пулеметами, да казачки донские подмогли, – сказал я, – и покрошили мы всех местных бандюков к чертовой матери. Думаю, что и здесь надо сделать все как в Питере. Товарищ Богомягков правильно сказал, что этих типов исправит только могила.

– Девку жалко, – не удержалась в своем углу Дарья, шмыгнув носом.

– Цыц, баба, – в сердцах стукнул кулаком о колено Георгий Богомягков, – не девка это, а коркодил с зубами. Один раз цапнет, и без головы останешься. Мало тебе было от ее дружков, так они по одной дорожке ходят.

– Значит, – сурово произнес Зиновий Метелица, – на том и порешим. На дело назначим людей товарища Бесоева и подъесаула Тетери, бо они уже друг с другом спелись. Остальным этой ночью не спать, быть в готовности, оружие иметь заряженное и под рукой. С Богом, товарищи!

Все так и произошло. Как только стемнело, неподалеку от дома одного из местных богатеев, сторонников Семенова, в котором квартировали анархисты, была выставлена засада в белых маскхалатах при двух «печенегах» и четырех «мадсенах». Огневая мощь более чем достаточная для того, чтобы быстро положить и больший отряд, чем тот, который был у анархистов. Остальные были наготове и ждали сигнала в ближних домах.

Примерно через час после полуночи двери дома распахнулась, и оттуда вылезла на свет божий вооруженная пьяная толпа. Они помитинговали чуток на свежем воздухе, потом с криком «Долой большевиков!» направились в сторону штаба бригады.

Но их уже ждали. Плотный пулеметный огонь в упор в считанные минуты выкосил весь их отряд. Лихая Ниночка Кияшко тоже не пережила этой ночи. Она получила два пулевых ранения – в грудь и в живот. Мучилась бывшая гимназисточка недолго и отошла почти сразу. Она так и не поняла, что игры в революцию очень часто заканчиваются летальным исходом.

На треск пулеметов примчался Сергей Лазо. Но к его появлению все было уже кончено. Освещенные лунным светом тела бывших каторжников, словно тюки с грязным тряпьем, были беспорядочно разбросаны по снегу, испятнанному кровавыми кляксами. Поняв, что произошло, Сергей Лазо побледнел. Что ж, для него все случившееся – наглядный урок. Надо впредь не пускать дела на самотек и заранее просчитывать возможные варианты развития событий.

Похоронили анархистов в неосвященной земле за оградой местного кладбища. Это место у местных потом еще долго называли «собачьей могилой» – уж очень сильно эти бандиты успели достать всех своими «подвигами».

20 февраля 1918 года.

Петроград, Таврический дворец.

Руководитель ИТАР Тамбовцев Александр Васильевич

Как там напишет через несколько лет наш великий пролетарский поэт Владимир Маяковский:

С волнением не уснешь.

Утро раннее.

Мечтой встречаю рассвет ранний:

«О, хотя бы

еще одно заседание

относительно искоренения всех заседаний!»

Это я о том, что, действительно, у нас последнее время происходит что-то уж слишком много заседаний. И по поводу, и без повода. Но сегодняшнее, в котором принимают участие предсовнаркома Сталин, наркоминдел Чичерин, адмирал Ларионов и я, собрано по весьма важному поводу.

Дело в том, что на днях из Маньчжурии, из самого тамошнего стольного города Харбина, в Петроград прибыл штабс-капитан Алексей Луцкий. Личность эта поистине легендарная. Именно его в нашей истории белогвардейцы расстреляли вместе с Сергеем Лазо и Всеволодом Сибирцевым. Вопреки общепринятой версии, в паровозной топке их живьем никто не сжигал. В топку бросили лишь трупы расстрелянных. А что касается японцев, то их больше всех интересовал Луцкий, а не Лазо и Сибирцев. Ведь должность, которую Алексей Луцкий занимал накануне Октябрьской революции, называлась «начальник отделения разведки и контрразведки русских войск на КВЖД». И разговор сегодня у нас пойдет как раз об этой самой КВЖД.

А поговорить есть о чем. Китайско-Восточная железная дорога была детищем недоброй памяти бывшего царского премьера Витте. Сергей Юльевич за свою долгую жизнь немало наломал дров. При этом он не забывал и о себе любимом, получая комиссионные от облагодетельствованных им подрядчиков, более похожие на обычные взятки. Но как бы то ни было, КВЖД была построена, а в приложении к ней появился чисто русский город Харбин, ставший своего рода столицей КВЖД.

В настоящий момент в полосе отчуждения Китайско-Восточной железной дороги правит бал генерал-лейтенант Хорват, который, оставаясь внешне лояльным к большевистскому правительству в Петрограде, тем не менее ведет какую-то свою игру. Об этой игре и еще о некоторых тонкостях дальневосточной политики и хотел поведать советскому руководству штабс-капитан Алексей Луцкий.

Дела, которые мы намеревались обсудить, были конфиденциальные, лишние глаза и уши нам были совершенно ни к чему, поэтому заседание происходило в кабинете предсовнаркома Сталина без широкого оповещения прочих лиц.

За полчаса до начала заседания я рассказал своим коллегам о том, кто такой штабс-капитан Луцкий, что он уже сделал и что еще сможет сделать для советской власти. А также о том, как он погиб в нашем прошлом, не сдав японцам сеть своих агентов в Харбине и в прилегающих к КВЖД населенных пунктах. Сталин, коротко кивнув, добавил, что штабс-капитана Луцкого весьма положительно охарактеризовал генерал Потапов, и то, что в партию большевиков начальник разведки и контрразведки КВЖД вступил еще в декабре 1917 года.

Поэтому, когда Луцкий вошел в кабинет Сталина, он был весьма радушно встречен всеми присутствующими, что ввергло скромного тридцатипятилетнего штабс-капитана в некоторое смущение. Но, быстро собравшись, он начал кратко и деловито докладывать о том, что творится сейчас на КВЖД. А докладывать было о чем…

Прежде всего, следовало обратить внимание на подозрительные контакты генерала Хорвата с китайцами, за которыми стояли японцы. По данным Луцкого, Хорват, словно Маша с Дубровским, обменивался посланиями с генералом Чжан Цзолином, фактическим правителем всей Маньчжурии.

О чем конкретно договаривались эти два генерала, штабс-капитану тоже удалось узнать. Хорват согласился обратиться к своему китайскому коллеге с просьбой – ввести войска в Харбин и «взять под охрану» КВЖД. Естественно, такая «просьба» будет тут же достаточно щедро оплачена иенами. Ибо ни для кого не было секретом, что генерал Чжан Цзолин совершенно не самостоятелен в своих решениях и послушно соглашается со всем, что ему «советуют» его японские кураторы.

Все сказанное Луцким означало лишь одно – надо срочно что-то делать с генералом Хорватом. КВЖД и Харбин ни в коем случае нельзя было отдавать в руки японцев. В то же время воевать с японцами было бы весьма опасно по причине практического отсутствия Тихоокеанского флота как такового и из-за огромного превосходства сухопутных сил японцев в Маньчжурии.

Но терять КВЖД и Харбин нам тоже не хотелось. Ведь как сама железная дорога, так и все станционные постройки на ней, подвижной состав, да и сам город Харбин – все это было построено русскими руками за русские деньги. К тому же КВЖД была не просто железной дорогой, а каналом влияния России на политические процессы, происходящие в огромном Китае. Да и экономические выгоды от эксплуатации КВЖД тоже были немалые.

– Скажите, товарищ Луцкий, – спросил Сталин после того, как штабс-капитан закончил свой доклад, – а как вы сами считаете – могут ли японцы открыто применить вооруженную силу и явочным порядком попытаться захватить КВЖД?

– Я полагаю, товарищ Сталин, – ответил Луцкий, – что в настоящий момент Япония не имеет никакого желания вести открытую войну с Россией. У меня остались контакты с высокопоставленными офицерами русского отдела японского Генерального штаба. Именно от них мне стало известно, что для Токио в ближайшее время война на Дальнем Востоке весьма нежелательна. Японии сейчас просто нечем воевать. Многие военачальники еще помнят про те чудовищные потери, которые понесла японская армия во время боевых действий под Порт-Артуром и в той же Маньчжурии. Япония – бедная страна со скудными ресурсами, которые по большей части идут на строительство современного флота, а земли Сибири и Дальнего Востока дредноутами и линейными крейсерами не завоевать. К тому же в Токио уже получили информацию от лондонских коллег и могут правильно оценить тот риск, которому они подвергнут свои вооруженные силы и флот в случае начала боевых действий против России. Конечно, подобная война нам тоже будет стоить немалых жертв и материальных потерь. Но при этом оторвать Дальний Восток от России Японии вряд ли удастся.

– Пожалуй, вы правы, – кивнул головой Сталин, доставая из коробки папиросу. – Но это совсем не значит, что Япония откажется воевать с нами чужими руками. Это могут быть и китайцы, и авантюристы, подобные есаулу Семенову. Им можно будет помогать оружием, снаряжением, деньгами. Да и отдельные отряды регулярных частей японской армии, вероятно, тоже будут участвовать в вооруженных конфликтах против нас под видом добровольцев.

– Вполне возможно, товарищ Сталин, – согласился Луцкий, – мы не исключаем и подобного развития событий. Пакостить самураи будут при первой же возможности.

– А вы не допускаете, товарищ Луцкий, – вступил в разговор наркоминдел Чичерин, – что в дальневосточные дела может вмешаться какая-нибудь третья сила?

– Вы имеете в виду САСШ? – спросил Луцкий. – Скорее всего, да, американцы не останутся в стороне и обязательно попытаются что-то урвать от нашего, да и не только нашего, Дальнего Востока. Помимо него, интересы Японии и САСШ сталкиваются в Корее, той же Маньчжурии, континентальном Китае, Филиппинах – короче, по всей территории тихоокеанского региона. Ведь посмотрите, что происходит, – Луцкой протер стекла своих «профессорских» очков в тонкой металлической оправе и водрузил их на переносицу, – из-за огромных потерь от атак германских подводных лодок при транспортировке своих войск из САСШ в Европу конгресс запретил президенту Вудро Вильсону использовать американские части на Западном фронте. Но маховик военной промышленности раскручен, деньги на войну получены и уже частично истрачены. Под ружье поставлена невиданная для Америки армия в сотни тысяч солдат. Армии и флоту надо воевать. Но где, когда и с кем? Как известно, у Америки и Японии наличествуют огромные противоречия, которые сможет разрешить только война – война за раздел сфер влияния на Дальнем Востоке. Ведь никто из них не хочет, чтобы конкуренту достался такой лакомый кусок, как наш Дальний Восток и Сибирь.

– Я считаю, что вы правы, товарищ Луцкий, – сказал Сталин. – Война между САСШ и Японией вполне вероятна. И было бы весьма желательно для нас, чтобы она началась. Ведь эти два империалистических хищника, сойдясь в смертельной схватке, взаимно ослабят друг друга. И у них просто не останется ни сил, ни возможностей, чтобы напасть на советскую Россию.

– Товарищ Чичерин, – Сталин обратился к наркому иностранных дел, – не могли бы вы по своим дипломатическим каналам помочь САСШ и Японии прийти к «правильным» выводам?

– Как вы считаете, товарищ Тамбовцев, – Сталин хитро подмигнул мне, – можно ли, как это у вас говорят, «вбросить» в мировые средства массовой информации «сенсационные новости», которые направили бы общественное мнение в этих странах в нужном направлении?

– А у вас, товарищ Ларионов, – Сталин посмотрел на Виктора Сергеевича, – как я слышал, на Тихом океане есть боевая единица и специалисты, которые смогли бы помочь Японии и САСШ найти «казус белли»…

– Словом, – Сталин подвел итог нашему совещанию, – надо действовать одновременно по всем направлениям, чтобы начавшаяся война между Японией и САСШ отвлекла бы внимание этих империалистических государств от наших границ. Ну, а с Китаем мы потом как-нибудь и сами разберемся… Так сказать, по-соседски.

21 февраля 1918 года, утро.

Северная Атлантика, точка с координатами 57° с. ш., 14° з. д.

Эскадра германских линейных крейсеров адмирала фон Хиппера

Десять дней назад, завершив текущий ремонт, пополнив запасы топлива и получив поставленные из Германии боеприпасы, линейные крейсера эскадры адмирала Франца Риттера фон Хиппера «Фон дер Танн», «Зейдлиц», «Дерфлингер» и «Гинденбург» при первых проблесках полярного рассвета вышли в рейд по Северной Атлантике. Трепетали на мачтах черно-белые флаги Хохзеефлотте, осталась позади покрытая снегом суровая скалистая земля русского Заполярья, периодически освещаемая красочным заревом северных полярных сияний.

Сам Мурманск немцам не понравился, в том смысле, что это был пока еще не город, а огромная деревня. При этом деревня стояла на железнодорожных колесах, наполненная лихорадочной суетой и типичным русским беспорядком, которые не могли пока победить даже усилия новых русских властей, серьезно взявшихся за дело. Никакого тебе орднунга! К тому же морозы минус сорок и полярная ночь сильно угнетали теплолюбивых жителей Германии, для которых температура минус пять уже считалась ужасной стужей. Поэтому приказ гросс-адмирала Тирпица выступить в поход был воспринят командами германских линейных крейсеров с величайшим облегчением.

До траверза Лофонтенских островов германскую эскадру сопровождал русский большой противолодочный корабль «Североморск», ощупывающий перед собой горизонт радаром, а морские глубины мощнейшим сонаром. Германская база подводных лодок на Лофонтенских островах была эвакуирована еще два месяца назад, так что любые обнаруженные подводные лодки по умолчанию считались британскими и подлежали безусловному уничтожению. Но все обошлось – ни одной подводной лодки так и не было обнаружено.

Переход по Баренцеву морю не был легкой прогулкой: штормовая погода со снежными зарядами, намерзающий на палубах и надстройках лед держали команды в постоянном напряжении. Но немецкие моряки достойно справились со всеми трудностями. В Норвежском море стало уже полегче, хотя шторма преследовали эскадру до самого Датского пролива.

Возможно, что благодаря плохой погоде, разогнавшей по базам английские дозоры, германская эскадра так и не была обнаружена противником до того самого момента, когда она вырвалась на атлантические коммуникации.

Командованию Роял Нэви и в голову не могло прийти, что в такое время года немецкие линейные крейсера решатся выйти в море. Четверть века спустя подобное будет считаться обыденным делом, но сейчас это еще было выше понимания британских адмиралов. Ведь недаром же сэр Джон Тови говорил, что он больше времени провел в море на линкоре во время Второй мировой войны, чем на эсминце во время Первой.

Что касается агентурной разведки, то либо британских агентов в Мурманске просто не было, либо у них не было возможности своевременно сообщить о выходе германских крейсеров. Мощных и компактных радиостанций для разведчиков в те времена еще не существовало, а с курьером донесение от Мурманска через Петроград, советскую Финляндию, Швецию и Норвегию до самого Лондона могло путешествовать вдвое больше времени, чем потребовалось эскадре Хиппера для выхода в Атлантику. В общем, в Лондоне обо всем узнали лишь по факту присутствия германских бронированных хищников в водах, где проходили основные трассы конвоев, следовавших в порты Британской империи.

Задача, поставленная перед эскадрой гросс-адмиралом Тирпицем, была проста. Требовалось перебить все горшки на этой атлантической кухне, нанеся как можно больший ущерб торговым перевозкам между Британией и США, а также загнать в порты английских рыбаков. Голод – это тоже оружие, тем более что Британия, в свое время привыкшая к изобилию импортного продовольствия, в том числе и русского зерна, с самого начала войны была вынуждена ввести карточную систему.

Шестнадцатого числа, сразу после того, как эскадра миновала Датский пролив, адмирал Хиппер отдал короткий и ясный приказ – топить все встреченные корабли без предупреждения. Русских и германских пароходов в этих водах быть не должно, а все остальные – пусть пеняют на себя. Ведь это или корабли Антанты, или же ее невоюющих сателлитов. Если подводные силы Германии уже начали неограниченную войну, то почему Хохзеефлотте должен оставаться в стороне? Планы британской идеальной блокады, призванной уморить Германию голодом вместе с ее гражданским населением, требовали достойного и в то же время асимметричного ответа.

Получив этот приказ, эскадра начала галсами прочесывать море, рассыпавшись веером по океану. Первый каботажный пароход под британским флагом, тихо шлепавший в направлении Исландии, был в тот же день потоплен «Гинденбургом» неподалеку от Фарерских островов. Несколько выстрелов из 150-миллиметровых орудий, и старая галоша нырнула в воду, как будто ее никогда и не было. Не спасся никто – Северная Атлантика сурова к людям, оказавшимся за бортом.

На следующий день, семнадцатого числа, «Зейдлиц» обнаружил небольшой грузо-пассажирский трансатлантик 2-го класса, следовавший из Галифакса в Ливерпуль, и, неожиданно вынырнув из тумана, в упор расстрелял его из орудий главного калибра. И опять океан скрыл все следы. Радист успел подать сигнал SOS. Но его судно перевернулось, и подробности всего случившегося в британском адмиралтействе так и не удалось узнать. Впрочем, этот сигнал не особо встревожил английских адмиралов – в это время года не было исключено фатальное столкновение с айсбергом, наподобие того, что погубило «Титаник». И опять после этой атаки не выжил ни один британский моряк или пассажир трампа. Но для четырех линейных крейсеров все это было мелко, очень мелко.

Главную свою цель эскадра фон Хиппера поймала вчера, двадцатого числа. На рассвете линейный крейсер «Фон дер Танн», чья позиция находилась на правом фланге эскадры, обнаружил дымы крупного конвоя, состоящего из нескольких десятков судов, и начал преследование. Следом за ним по тем же координатам сходящимися курсами устремились «Зейдлиц», «Дерфлингер» и «Гинденбург». Вот это была настоящая цель для эскадры линейных крейсеров. Намечалась грандиозная бойня, после которой британское адмиралтейство должно было наконец понять весь ужас происходящего.

Плетущийся со скоростью восьми узлов – суда равнялись на скорость самого тихоходного парохода – конвой был настигнут германскими линейными крейсерами около полудня. Эфир тут же взорвался сигналами бедствия. Тридцать четыре торговых судна эскортировал большой четырехтрубный броненосный крейсер типа «Дрейк», два двухтрубных бронепалубных крейсера типа «Пелорус» и несколько больших мореходных миноносцев времен Русско-японской войны. Противолодочные корветы должны были присоединиться к конвою значительно позже, уже перед входом в зону действия германских подводных лодок, которые во время Первой мировой еще не оперировали в центре Атлантики.

Такой эскорт смог бы с грехом пополам отбиться от пары вспомогательных крейсеров или от легкого крейсера, но никак не от четырех линейных крейсеров, полукругом охвативших конвой, словно стая волков, окруживших овечье стадо. Фактически все эти люди, и на кораблях эскорта, и на судах конвоя, были уже мертвы. Пока «Гинденбург» главным калибром разделывал на металлолом броненосный четырехтрубник, остальные корабли эскадры Хиппера приступили к «избиению младенцев», стремясь утопить как можно больше транспортов до наступления темноты. В ход шли как фугасные снаряды главного калибра, так и шестидюймовки противоминной артиллерии. Суда горели, тонули, взрывались… От взрыва одного из пароходов, груженного взрывчаткой, значительные повреждения корпуса и надстроек получил линейный крейсер «Дерфлингер», слишком близко подошедший к опасной жертве. Почти полторы килотонны в тротиловом эквиваленте – это совсем не пустяк.

В британском адмиралтействе началась паника, но было уже поздно. Конвой с множеством ценных для воюющей страны грузов можно было списать по графе «убытки». Страшно было не только то, что потоплены корабли, погибли моряки и потеряны грузы, но и то, что агентство Ллойда тут же до небес взвинтило страховые ставки, и перевозка грузов через Атлантику на гражданских судах стала убыточной.

А перед германскими линейными крейсерами теперь стояла другая задача. Им нужно было или попытаться поймать еще один конвой, на этот раз южнее Ирландии, или начать прорыв домой, в Вильгельмсхафен, ибо свою основную задачу они уже выполнили. Адмирал Хиппер решил не жадничать – в ближайшее время в море ожидалось появление британских линкоров, а повреждения «Дерфлингера», требующего среднего ремонта, сковывали эскадру.

После недолгих раздумий адмирал Хиппер принял единственно верное решение, и, развернувшись на норд, эскадра стала удаляться от места побоища. Теперь ей требовалось незаметно проскочить в Вильгельмсхафен, где немецких моряков уже ждали семьи, а офицеров – любимый кайзер с орденами за их дальний и успешный поход.

23 февраля 1918 года.

Карская область, крепость Карс.

Командующий корпусом Красной гвардии полковник Бережной Вячеслав Николаевич

Уф, похоже, заканчивается наш очередной тур по здешним горячим точкам. Выехав седьмого из Тифлиса, мы с божьей помощью без особых приключений добрались до Карса. Здесь мне ранее бывать не приходилось. В нашем времени эта территория принадлежала Турции. Сейчас это Карская область России, отвоеванная у турок во время войны 1877–1878 годов.

За эти тридцать с лишним лет русские благоустроили этот край, построили трехсоткилометровую железнодорожную ветку Тифлис – Карс. А самое главное – укрепили Карс, превратив его в самую мощную русскую крепость в Азии. Генерал Деникин, немного знавший о положении дел в здешних местах, рассказал, что к началу войны в крепости было на вооружении девять восьмидюймовых пушек, пятьдесят восемь шестидюймовых, тридцать – 107-миллиметровых и около пятисот полевых пушек и мортир. А в апреле 1914 года в Карсе был сформирован свой авиаотряд.

На протяжении всей войны Карс являлся тыловой базой Кавказского фронта. Согласно справке Военного министерства, которую нам подготовили перед отъездом, на складах в Карсе в данный момент находились более шестисот полевых орудий, десятки тысяч винтовок, десятки автомобилей, к тому же склады были под завязку забиты боеприпасами и обмундированием.

Однако дела на Кавказском фронте обстояли, мягко говоря, скверно. После февраля 1917 года с фронта началось повальное дезертирство. И если пехотные части «самодемобилизовывались» стихийно, то казачьи части уходили в родные станицы организованно, сотнями и полками.

Единственно, что спасало фронт от полного развала, так это то, что турецкие войска после целой серии сокрушительных поражений не рвались снова идти в наступление. К тому же после заключения с Германией Рижского мира кайзер отказал Турции в военной и финансовой помощи и отозвал из султанской армии своих военных советников. Боеспособность турецких войск резко упала, а от боевого духа аскеров не осталось и следа. Турки дезертировали сотнями, несмотря на то что жандармы в тылу, поймав тех, кто самовольно покинул фронт, без особых церемоний вешали их на первом же дереве или, по старинке, рубили головы.

Как рассказал мне генерал Деникин, командующий фронтом генерал от инфантерии Михаил Алексеевич Пржевальский – кузен известного путешественника – делал все возможное, чтобы спасти фронт. И не его вина в том, что солдаты и казаки не хотели воевать.

– Поймите меня правильно, Вячеслав Николаевич, – горячился Деникин, – ведь и я в свое время находился в таком же положении. Как можно воевать, когда перед наступлением собирается солдатский комитет и принимает решение: такой-то полк в бой не пойдет! Это просто черт знает что! Тут даже Наполеон с Суворовым ничего не смогут поделать.

– Антон Иванович, – вступил в разговор Фрунзе, до того молча слушавший нашу беседу. – Мы прекрасно знаем, что творилось на фронтах во времена недоброй памяти «главноуговаривающего» Керенского. Но ведь сейчас совсем другие времена. И вы прекрасно знаете, что корпус Красной гвардии под командованием товарища Бережного не ведает такой напасти, как дезертирство и отказ от участия в боевых действиях. И мы должны не только удержать фронт, но и добиться того, чтобы Турция вышла из войны. Сил для этого у нас вполне достаточно.

– Да, все это так, – кивнул генерал Деникин. – К тому же у нас есть один немаловажный фактор – помимо русских войск на Кавказском фронте против турок воюют, причем отлично воюют, четыре армянские бригады. Они сформированы из добровольцев и дерутся выше всех похвал. Их можно понять – если русские солдаты и казаки, покидая фронт, возвращаются в свои родные деревни и станицы, то армянам уходить некуда. К тому же они защищают свои семьи, зная, что с ними сделают турки, если им удастся прорвать фронт и захватить армянские села.

– Насколько я помню, – сказал я, – наиболее храбрым и талантливым среди армянских командиров является Андраник Озанян. В молодости, правда, он занимался террором, но потом стал защищать с оружием в руках армянские села, и за участие в восстании против турок в Сасунской области весной 1904 года получил прозвище Андраник Сасунский. Кроме того, он принял участие в Первой Балканской войне, сформировав армянский отряд и сражаясь с турками в составе Болгарской армии. С началом Первой мировой войны он получил разрешение сформировать добровольческую дружину из армян, не имевших российского подданства, а также российских армян, не подлежавших призыву. Позднее она отличилась, действуя в составе русских войск Кавказской армии. Сам Андраник Сасунский за личное мужество в бою был награжден Георгиевской медалью IV степени, Георгиевскими крестами IV и III степени, орденами Святого Станислава II степени с мечами и Святого Владимира IV степени.

– Помимо всего прочего, – добавил генерал Деникин, – Андраник Озанян, в отличие от некоторых своих соплеменников, настроен прорусски и не грешит безудержным национализмом и сепаратизмом. Тем, кто, видя развал Кавказского фронта, посчитал, что Россия, по их словам, потерпела поражение и никогда уже не поднимется, Андраник Сасунский сказал: «Мне больно, когда вы думаете, будто Россия распалась, умерщвлена раздорами и не очнется раньше чем через пятьдесят лет. Но вам следовало бы помнить, что стопятидесятимиллионный здоровый, обладающий богатыми потенциальными возможностями народ не может умереть, он жив».

– Как я понял, – сказал Фрунзе, – Андраник Сасунский, в отличие Закавказского Комиссариата, полностью признал советскую власть и правительство товарища Сталина. Он недавно прислал телеграмму в Петроград, подтверждая верность армянских добровольческих дружин новому российскому правительству.

– Ну, вот и отлично, – подвел я итог нашему небольшому совещанию. – А пока нам надо принять решение – что нам дальше делать. Антон Иванович, вы готовы принять командование Кавказским фронтом?

– Генерал Пржевальский – хороший военачальник и храбрый солдат, – задумчиво произнес Деникин. – Но боюсь, что все происходящее на фронте подорвало его волю к победе. А воля к победе, как вы все знаете, крайне необходима полководцу для победоносного завершения войны. Поэтому я предлагаю такой вариант – я принимаю командование Кавказским фронтом, а генерал Пржевальский, если, конечно, он согласится, станет моим заместителем.

– По-моему, это неплохое решение, – согласился Фрунзе. – Пусть все будет именно так. А вы, Антон Иванович, начинайте сразу же готовиться к переходу в наступление. Турция должна получить удар такой силы, который окончательно лишит ее всяких иллюзий по поводу итогов этой войны. Каковы будут условия мира – решать будут политики, а вам же, как человеку военному, надо сделать все, чтобы наши позиции на будущих мирных переговорах были предпочтительнее турецких.

– На том и порешим, – сказал я. – А пока будем готовиться к прибытию в Карс. Ведь как раз там пройдет передача командования. Потом можно будет отправиться в Эрзерум. Железную дорогу Сарыкамыш – Эрзерум – Мемахатун построили на бывшей турецкой территории уже во время войны.

…Поезд, стуча колесами на стыках рельсов, въехал на территорию вокзала. Карс был похож одновременно на европейский и на азиатский город. В нем мирно соседствовали мечети и христианские соборы, узкие кривые улочки с проспектами, на которых стояли особняки в стиле классицизма и модерна. Там же находились кинотеатры и памятник русским солдатам, павшим при штурмах Карса в 1828, 1855 и 1877 годах, работы скульптора Микешина. Но это все я увижу потом. А пока надо подготовиться к встрече с командованием Кавказского фронта.

Через вагонное окно я увидел на перроне высокого седоватого генерала в черкеске и понял, что это генерал Пржевальский. Рядом с ним стояли несколько генералов и полковников. Духовой оркестр грянул марш. Паровоз громким гудком ответил ему. Лязгнули тормоза, раздалось шипение выпускаемого пара, и поезд остановился.

Я набросил на плечи свою зимнюю камуфляжную куртку – снаружи, если верить градуснику, было минус 16 градусов – и жестом предложил моим спутникам двигаться к выходу.

Начинался новый этап установления советской власти. Сколько нам их еще предстояло?

25 февраля 1918 года, полдень.

Германская империя, армейский полигон недалеко от Эрфурта.

Император Вильгельм II,

генерал от инфантерии Эрих фон Фалькенхайн,

главный инженер опытного отделения Инспекции автомобильных войск Йозеф Фольмер

Зима в Германии обычно напоминает российскую позднюю осень. Холодно, мокро и грязно, с серого неба сеет мелкий дождик, время от времени переходящий в мокрый снег. Грязь и слякоть – стоит сойти с мощеной дороги, как сапоги по щиколотку вязнут в жирной липкой грязи.

Но именно такие условия как нельзя лучше подходили для испытания новой боевой машины, спроектированной и построенной инженером Фольмером в рекордно короткие сроки. По меркам тех времен новый панцеркампфваген А7V-M выглядел не очень внушительно и по производимому впечатлению сильно уступал своему предшественнику A7V, больше похожему на большой металлический ящик на гусеницах. Но это только для незнающих людей.

Приземистая боевая рубка с наклонным лобовым листом была изготовлена из прямых броневых плит, соединенных клепкой и сзади переходивших в еще более низкий моторный отсек. Гусеницы были крупнозвенными, подвеска на винтовых пружинах, как на A7V. Короткую морскую пушку «восемь-восемь» сместили вправо, чтобы освободить слева место для механика-водителя. Там же, на левой стороне рубки располагалась небольшая цилиндрическая пулеметная башенка с одним МГ-08. Сзади, за рубкой, в крыше моторного отсека располагался длинный гребень выхлопных патрубков мерседесовского мотора. Из-за того, что ширина танка почти на метр была больше высоты, он казался пригнувшимся, как пехотинец, готовый пойти в атаку под шквальным пулеметным огнем.

Генерал фон Фалькенхайн дважды обошел вокруг заляпанной грязью машины, внимательно осмотрел выстроившийся в ряд экипаж: командир, механик-водитель, стрелок-наблюдатель, наводчик, заряжающий, после чего зачем-то пнул гусеницу начищенным до блеска сапогом.

– Отлично, герр Фольмер, – произнес он, – примерно так я себе это и представлял. Будьте добры, теперь расскажите нам с его величеством о возможностях и характеристиках вашей новой машины.

– Да, да, Йозеф, – оживился кайзер, – расскажите нам, пожалуйста, все и поподробней.

– Кхм, ваше величество, – смущенно сказал Фольмер, – панцеркампфваген А7V-M собран из листов броневой стали. Вес машины – двадцать тонн. Экипаж, как вы сами видите, пять человек. Вооружение – одна морская пушка «восемь-восемь» с длиной ствола в тридцать калибров и один пулемет МГ-08. Лобовая броня – наклонная, противоснарядная, двадцать миллиметров, и на расстоянии пятисот метров держит шрапнель на удар из пушки Шнайдера калибром в семьдесят пять миллиметров. Борта и корма имеют противопульное бронирование в десять миллиметров, крыша имеет толщину в пять миллиметров и предназначена для защиты экипажа и механизмов от шрапнельных пуль. Двигатель Мерседеса, мощностью 260 лошадиных сил, скорость машины по шоссе – 25 километров в час, по пересеченной местности – от восьми до двенадцати. Преодолеваемый брод – глубиной до полутора метров, стенка – высотой до метра, окоп – шириной более метр двадцать. Подъем – более двадцати пяти градусов. Вес машины позволяет ей проходить по всем существующим типам временных и капитальных мостов. Вес относительно предыдущей модели сократился в полтора раза, а мощность двигателя выросла в те же полтора раза.

– Замечательно, Йозеф! Это значит, что ваши машины смогут пройти везде, где пройдет немецкий солдат, а наша кавалерия вполне сможет сопровождать их на рысях, – кайзер повернулся к генералу фон Фалькенхайну, – не так ли, Эрих?

– Да, именно так, ваше величество, – кивнул генерал. – Но, наверное, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Герр Фольмер, будьте добры, покажите нам вашу машину в деле.

– Яволь, герр генерал, – кивнул инженер и махнул экипажу рукой. Солдаты встрепенулись, а потом ловко, словно обезьяны, забрались на крышу машины и один за другим скрылись в больших люках на ее крыше. Пронзительно взвыл двигатель, выбросив из выхлопных патрубков едкие сизые клубы бензинового угара, от которого кайзер громко чихнул, что, впрочем, осталось почти незамеченным из-за ужасающего шума, издаваемого двигателем танка.

Немного прогрев мотор на малых оборотах, водитель тронул машину с места и повел ее к началу испытательной трассы, а генерал фон Фалькенхайн показал кайзеру на стоящую неподалеку небольшую деревянную вышку.

– Пойдемте, ваше величество, – сказал он, – посмотрим на это представление со всеми удобствами, так сказать, из ложи. Конечно, стоило бы пригнать сюда взвод штурмовиков, чтобы они смогли продемонстрировать взаимодействие на поле боя боевых бронированных машин и нашей замечательной пехоты, но думаю, что это у нас еще впереди.

– Да, да, Эрих, – кайзер похлопал генерала по плечу и подошел к лестнице, ведущей на смотровую площадку вышки, – ум и талант немецких инженеров, мастерство рабочих и мужество наших солдат – вот три составляющие победы, которая сделает Германию величайшей страной мира.

С высоты трехэтажного дома было хорошо видно, как плюющийся сизым дымом панцеркампфваген с легкостью преодолевал вспаханное раскисшее поле, переезжал через снарядные воронки, взбирался по склонам, с легкостью ломал деревянные столбы, рвал проволочные заграждения и форсировал окопы. На последнем этапе кайзеру была продемонстрирована стрельба с места и с коротких остановок по макетам пулеметных гнезд и артиллерийских орудий. На суше устаревшая морская противоминная пушка оказалась выше всяких похвал. Мощь ее снаряда раза в два превосходила мощь снарядов легких полевых орудий. Ее хватало на уничтожение любого мыслимого и немыслимого на этой войне препятствия, в отличие от 57-мм пушки Нордфельда, которая использовалась на германских танках до этого. Ну, а если англичане вздумают выставить против новой немецкой машины свои ромбовидные каракатицы, то пусть пеняют на себя. Пушка «восемь-восемь» шутить не будет и сразу превратит британскую консервную банку в братскую могилу для экипажа.

– Ну как вам, ваше величество, представление? – спросил кайзера фон Фалькенхайн, когда демонстрация новой машины была закончена и она повернула обратно к вышке, где ее ожидало высокое начальство.

– Замечательно, Эрих, – патетически воскликнул кайзер, взмахнув рукой, – это было просто великолепно! Я ожидал увидеть лишь ее чертежи, а мне показали готовую бронированную боевую машину, грозную и неудержимую, словно оружие Нибелунгов. Герр Фольмер, завтра же – нет, прямо сегодня! – наши заводы должны приступить к серийному выпуску таких машин, чтобы к лету мы смогли собрать стальной кулак, который проломит оборону врага. Тогда мы сможем завершить войну в Париже. Вы же, Эрих, возьмите под свой контроль все, что связано с формированием новых бронированных частей и применением таких машин. Не хотелось бы, чтоб грандиозный труд наших инженеров и рабочих пошел насмарку из-за чьей-нибудь нерасторопности или нераспорядительности. Все, господа, принимайтесь за работу… Германия ждет от нас победу!

27 февраля 1918 года, утро.

Финляндия. Свеаборг, Старая крепость.

Полковник Лесков Андрей Николаевич, начальник корпуса пограничной стражи

Прошло чуть больше двух недель после нашего предыдущего разговора о грядущем вооруженном выступлении противников советской власти, которое готовили финские «лесных бароны». Тогда мы с командующим 2-м корпусом Красной гвардии генералом Свечиным и представителем партии большевиков в Финляндии Эйно Рахья долго беседовали, прикидывая, как нам лучше действовать в том случае, если мятеж все же произойдет.

Общими усилиями мы приняли решение предпринять некоторые превентивные меры для предотвращения мятежа. С помощью информации, которая поступила к нам из ведомства товарища Дзержинского, нам удалось обнаружить тайные склады оружия, заготовленного главарями мятежников. В свою очередь, подчиненная мне пограничная стража усилила контроль на границе и перехватила десятка полтора курьеров, пытавшихся нелегально перебраться из Швеции на территорию бывшего Великого княжества Финляндского, перевозивших шифровки с инструкциями, предназначенными для «лесных баронов», и крупные суммы денег. Пойманных курьеров мы отправляли на беседу к сотрудникам уважаемого Феликса Эдмундовича, которых теперь называли «особистами». С их помощью нам удалось узнать новые имена вожаков грядущего мятежа, новые адреса явок и конспиративных квартир, установить новые связи мятежников. Затем следовали аресты.

Товарищ Эйно Рахья тоже не сидел сложа руки. Он провел большую работу с финскими большевиками, которые начали агитацию среди жителей лесных городков. Те разъясняли народу всю пагубность вооруженного выступления против советской власти, в результате чего многие из тех, кто собирался присоединиться к мятежникам, передумали и отказались участвовать в кровопролитии.

Свою лепту в предотвращение вооруженного выступления внес и генерал Маннергейм. Он посетил несколько крупных промышленников и банкиров и весьма доходчиво объяснил им, что большие деньги не любят, когда в стране смута, а потому лучше будет, если в Финляндии сохранится тишина и спокойствие. К тому же большевики сразу же после начала мятежа введут в Финляндии военное положение, и тогда под раздачу могут попасть не только непосредственные участники мятежа, но и все ему сочувствующие.

Похоже, что слова генерала подействовали на его слушателей, и, по нашим сведениям, финские богатеи отказались дать деньги главарям мятежа… А многие из тех, с кем беседовал Маннергейм, от греха подальше подались в Швецию, чтобы пересидеть там смутное время…

Но мятеж нам предотвратить все же не удалось. Очевидно, его иностранным организаторам, не столько шведским, сколько британским, очень хотелось разжечь очаг мятежа на северо-западных окраинах советской России. Позавчера, 25 февраля, к нам стали поступать сообщения о том, что с утра небольшие по численности вооруженные отряды тех, кто называл себя борцами за независимость Финляндии, внезапно напали на местные Советы и комитеты большевистской партии. Все захваченные ими представители власти и коммунисты были зверски убиты. Мятежники объявили, что с сего дня объявляется «власть народа», который «выгонит со священной финской земли всех инородцев и будет строить Великую Суоми – до Урала». Вот так вот – «до Урала» – ни больше и ни меньше!

В Гельсингфорсе по тревоге подняли бойцов корпуса Красной гвардии и моряков Балтфлота. В свою очередь, я приказал усилить пограничные наряды и полностью перекрыть границу со Швецией. Прекрасно понимая, что бороться с подвижными лыжными отрядами мятежников в зимнем лесу смогут только такие же отряды, но составленные из тех финнов, которые стоят за советскую власть, я, по совету Эйно Рахьи, начал формировать летучие лыжные группы добровольцев по борьбе с мятежом.

А вчера из Петрограда к нам в Гельсингфорс прилетели два бомбардировщика «Илья Муромец» с пассажирами. Среди них был и мой старый знакомый, Александр Васильевич Тамбовцев.

– Здравствуйте, уважаемый Андрей Николаевич, – сказал он, пожимая руки мне, генералу Свечину и Эйно Рахье. – Хотелось бы вам сказать – добрый день, но язык не повернется назвать его добрым. Как только в Питере узнали о том, что у вас случилось, то немедленно направили вам помощь. Вот эти офицеры, – Александр Васильевич указал на прилетевших с ним людей, – являются специалистами по борьбе с так называемыми повстанцами. Остальные люди, прибывшие с нами, – подчиненный им взвод бойцов сил специального назначения. Прошу, как говорится, любить и жаловать.

Я внимательно посмотрел на прибывших с Тамбовцевым людей. По их внешнему виду, походке и движениям я сразу же определил, что эти люди имеют неплохой военный опыт. Одеты они были в уже хорошо знакомую мне маскировочную форму, только цвет пятен на ней был не желто-зелено-коричневым, а бело-серым.

«Вот бы добыть такие мундиры для моих пограничников», – подумал я.

– Андрей Николаевич, – улыбнулся Тамбовцев, видимо, заметив мелькнувшую в моих глазах зависть, – обещаю вам, что в самое ближайшее время мы пришлем такую же зимнюю камуфляжную форму и для ваших пограничников. Следующим рейсом «Илья Муромец» привезет полсотни комплектов нового обмундирования. Это пока все, что мы можем для вас сделать – как говорится, чем богаты…

Тамбовцев представил нам старшего из прибывших офицеров – майора Гордеева, сказав, что тот готов доложить нам свой план ликвидации мятежа. Для обсуждения этого плана мы направились в мой штаб.

Майор Гордеев расстелил на столе карту Финляндии и склонился над ней.

– Судя по полученным донесениям, – начал он, – очагов мятежа в настоящий момент насчитывается всего двадцать шесть. Большинство их расположено на северо-западе Финляндии неподалеку от шведской границы. По нашим предварительным прикидкам, захватить власть в Финляндии у них не получится, но пролить крови и наломать дров они смогут немало. По тому, как они начали действовать, вырезая подчистую целые семьи, не жалея ни старых, ни малых, нам стало ясно, что эти мерзавцы ни перед чем не остановятся.

– Да, но, товарищ Семенов, – сказал Эйно Рахья, – очень трудно будет поймать их в лесу. Тем более, как я знаю, они прячутся на лесных хуторах, куда трудно пробраться и летом. А зимой это вообще невозможно. Один пулеметчик, занявший хорошую позицию, может расстрелять на лесной тропе целую роту, а то и батальон. А когда, даже ценой больших потерь, наши бойцы и прорвутся к лесному хутору, то там они никого не застанут, поскольку, используя тайные тропы, бандиты уйдут в другое место.

– Все это так, товарищ Рахья, – согласился майор, – но мы постараемся найти способ борьбы с мятежниками. Завтра же к вам из Петрограда будет переброшено звено бомбардировщиков «Илья Муромец». Они будут не только бомбить лесные хутора, на которых базируются мятежники, но и вести разведку и обнаруживать отряды мятежников на марше. В особо тяжелых случаях могут быть использованы самолеты и вертолеты с эскадры адмирала Ларионова. На мятежников по рации станут наводить летучие отряды лыжников-красногвардейцев, которые, организовав засады на пути следования врага, попытаются их полностью уничтожить.

– Помимо этого, – вступил в разговор Александр Васильевич, – необходимо использовать оперативные методы борьбы. Через своих людей надо довести до лидеров бандформирований информацию о том, что, дескать, в такой-то поселок должен приехать важный большевик, чтобы организовать там отряд по борьбе с мятежниками. Естественно, что вожаки бандитов постараются уничтожить такого большевика. На пути их следования будет организована засада, в которой наши пулеметчики перебьют всех нападающих.

– Интересное предложение, – кивнул я товарищу Тамбовцеву. – Но ведь мятежники – не дураки, и попавшись пару раз на вашу хитрость, станут умнее.

– Любое повстанческое движение продолжается до тех пор, пока оно имеет поддержку местного населения, – сказал майор Гордеев. – Истребление участников бандформирований – это, конечно, очень важное дело, но пока местное население будет подкармливать остатки этих банд и сообщать им о передвижении наших частей, словом, помогать им всеми возможными способами, то борьба с мятежниками может длиться очень долго. Как только такая поддержка прекратится, прекратится и сам мятеж.

– Я тоже так думаю, товарищ Гордеев, – Эйно Рахья почесал небритый подбородок, – нам необходимо вести агитационную работу среди рабочих-лесорубов, рабочих лесопилок и деревообрабатывающих фабрик и заводов. Ведь пока в их округе не будет наведен порядок, у них не будет работы. А на что им тогда жить и чем кормить детей? Кроме того, в лесные края большая часть продовольствия поступает из России и Швеции. А поскольку все пути перекрыты, то там скоро начнется голод. Наши люди должны объяснять местному населению, что советская власть обеспечит в их краях мир и спокойствие, даст им работу и достаток. Если они поймут, что советская власть действует в их интересах, то начнут помогать нам отлавливать мятежников и следить за каждым их шагом, а также сообщать обо всем происходящем в лесу.

– Что ж, примем все то, что мы здесь обсуждали, за основу, – сказал майор Гордеев. – Товарищ Рахья, вам надо создать штаб по борьбе с мятежом. Прибывшие со мной офицеры со своими группами получат каждый по своему участку ответственности, в котором они будут проводить как оперативные, так и войсковые операции. Я же пока побуду уполномоченным Советского правительства и заодно вашим заместителем. В штаб по борьбе с мятежом войдут также полковник Лесков и генерал Свечин. Для них тоже найдется работа.

– А как же товарищ Тамбовцев? – спросил я.

– Я побуду у вас еще пару дней, – ответил Александр Васильевич, – а потом вернусь в Петроград. Мои прямые обязанности с меня еще никто не снимал…

1 марта 1918 года.

Великобритания, Лондон, Даунинг-стрит, 10.

Резиденция премьер-министра Великобритании.

Британский премьер Дэвид Ллойд Джордж,

глава военного кабинета лорд Альфред Милнер,

министр иностранных дел лорд Артур Бальфур,

министр вооружений Уинстон Черчилль,

бывший посол Британии в России Джордж Бьюкенен

– Джентльмены, – премьер Ллойд Джордж машинально расправил свои роскошные седые усы, – слухи о кончине русского медведя оказались несколько преувеличенными. Наша ставка на то, что большевики не продержатся и пары месяцев, не оправдалась. Премьер Сталин оказался жестким и волевым правителем, он сумел привлечь на свою сторону ядро русского офицерства и железной рукой подавляющего все смуты и мятежи. Жизнь в так называемой советской России постепенно налаживается. Кроме того, проклятые пришельцы из неизвестного нам будущего, которых Сталин приблизил к себе и сделал кем-то вроде преторианской гвардии, постоянно путают наши карты, и на каждое наше решение у них тут же находится эффективный ответ. Сегодня мы должны решить, что же нам делать дальше, ибо, как я подозреваю, если большевистскую Россию оставить в покое, то через самое короткое время она станет для нас неуязвимой.

– Сэр Дэвид, – глава военного кабинета лорд Альфред Милнер виновато посмотрел на премьера, – к сожалению, все наши основные силы связаны борьбой с Германией на Западном фронте. После заключения сепаратного Рижского мира и переброски с востока войск кайзера положение во Франции стало весьма угрожающим. Кроме того, наш военно-морской флот понес ужасающие потери, и теперь он даже несколько уступает в боевой мощи германскому Флоту Открытого моря. Последний рейд германских линейных крейсеров в Атлантику показал, что наши коммуникации с американскими союзниками стали уязвимыми не только из-за действий подводных лодок.

– Американские союзники?! – брезгливо произнес министр иностранных дел Артур Бальфур. – Эти потомки каторжников и пиратов предали нас, едва они стали нести первые потери. Они пока еще не вышли из войны и не заключили мир с Германией, но их помощь нам заморожена на неопределенный срок – «до тех пор, пока пути в Атлантике не станут совершенно безопасными». Полагаться на таких союзников слишком рискованно, и мы теперь не можем всерьез рассчитывать на какую-либо помощь с их стороны.

– Понятно, сэр Артур, – кивнул британский премьер, – но сегодня темой нашего разговора являются не Североамериканские Соединенные Штаты, а угрожающая нашим ключевым интересам в мире Советская Россия. Тем более что у нас появились сведения, что в потоплении «Мавритании» и «Олимпика» обнаружился вполне отчетливый русский след. Выйдя из войны, большевики демонстративно игнорировали наши предупреждения, а на все попытки силового вмешательства отвечали силой оружия. Им ненавистен цивилизованный англосаксонский мир, а их возможности мобилизовать людей на битву или на тяжелый труд многократно превосходят возможности правительства императора Николая Второго. Вопрос о том, что в связи с этим делать, не снимается с повестки дня, и ответ на него мы должны найти как можно быстрее.

– Сэр Дэвид, – попыхивая своей неизменной гаванской сигарой, произнес министр вооружений Уинстон Черчилль, – качество нашего оружия отнюдь не позволяет нам бороться на равных с силами пришельцев из иных времен. И это давно уже не секрет. Более того, как показали сухопутные сражения у Моонзунда, под Ригой и морская битва в Северном море, они научились так использовать свои возможности, что даже обычное для нашего времени оружие приобретает ужасающую мощь. Думаю, что в самое ближайшее время мы никоим образом не сможем тягаться с ними на поле боя, тем более что, как правильно сказал сэр Альфред, основные наши силы связаны противостоянием с Германией и не могут быть отозваны с Западного фронта.

– Джентльмены, – произнес британский премьер, – мы должны решить, как нам дальше себя вести в отношении России. Какие у вас мнения на этот счет?

– Гм, сэр Дэвид, – задумчиво произнес глава военного кабинета лорд Альфред Милнер, – быть может, стоит попробовать активизировать наших японских союзников? Пусть они укусят большевиков за самое чувствительное и уязвимое для них место – Сибирь и Дальний Восток.

Министр иностранных дел Артур Бальфур с сомнением покачал головой.

– Азиаты, – желчно сказал он, – имеют на этой войне свои интересы и предпринимают какие-то действия, только убедившись в полной безнаказанности. У японских генералов еще свежи в памяти кровавые гекатомбы Порт-Артура, из-за которых генерал Ноги даже просил у своего императора разрешения сделать харакири. Кроме того, Японская империя сейчас напугана призраком большой русской подводной лодки, способной внезапно появляться в любой точке Мирового океана и так же внезапно исчезать. Если японцы что-то сделают, то только когда убедятся, что за этим шагом не последует немедленная и кровавая расплата. Нет, в настоящий момент это невозможно. Я бы посоветовал организовать что-то вроде убийства царской семьи с целью свалить эту акцию на большевиков, и постараться тем самым разжечь в России пожар гражданской войны.

– Это тоже исключено, сэр Артур, – вздохнул Джордж Бьюкенен, – бывший император и его семья находятся под бдительной охраной, и, скорее всего, наши люди не сумеют приблизиться к ним настолько близко, чтобы выстрелить из револьвера или бросить бомбу.

– Неужели, сэр Джордж, – проворчал Бальфур, – у нас совсем не осталось своих людей среди так называемых революционеров, способных уничтожить свергнутого русского императора?

– Увы, нет, сэр Артур, – лорд Бальфур с сомнением покачал головой, – вся оппозиция Сталину в партии большевиков зачищена, как он выразился, до белых костей, независимо от того, были это наши люди или просто прекраснодушные идиоты.

– Хорошо, – кивнул лорд Альфред Милнер, – а что, если мы надавим на Норвегию и потребуем, чтобы она предоставила нам базы в Бергене и Тромсё для дальней блокады немецких портов на побережье Северного моря с одной стороны и Мурманска с другой? У нас еще достаточно линкоров, пусть даже и устаревших, чтобы полностью закупорить русским и немцам выход в океан, и тем самым обезопасить наши атлантические коммуникации.

– Норвегия – нейтральная страна, – заметил Артур Бальфур, – и вряд ли она пожелает лишиться этого статуса.

– Не пожелает, – ответил глава военного кабинета, – пусть пеняет на себя. Хватит им числиться нейтралами, в то время как весь мир сошелся в кровавой схватке. К тому же, как мне известно, в Кристиании сильно обижены на русских, нагло захвативших архипелаг Шпицберген, в то время как на него положила глаз сама Норвегия.

– Последнее обстоятельство, – заметил министр иностранных дел, – может оказаться решающим в этом вопросе. Мы прозондируем почву на норвежском направлении и сразу, как только появятся какие-либо результаты, доложим об этом многоуважаемому сэру Дэвиду.

– Очень хорошо, сэр Артур, – кивнул Ллойд Джордж, – сосредоточим же наши усилия на норвежском направлении. Кроме того, я считаю необходимым активизировать наши действия против Турции. Запомните, джентльмены, только британский солдат имеет право держать под прицелом Проливы и не пускать в них тех, кто этого не заслуживает. Только наш Средиземноморский флот, войдя в Черное море, может диктовать причерноморским государствам, как им себя следует вести.

– Я думаю, что Проливы будут наши, сэр Дэвид, – произнес Альфред Милнер. – Турецкий фронт в Палестине и Ираке все еще держится, но достаточно одного мощного удара – и он рухнет, благо турки, в отличие от немцев и австрийцев, не прекратили войну против русских и вынуждены теперь распылять силы.

– Пусть будет именно так, – подвел итог Ллойд Джордж, – два основных направления – норвежское и турецкое – должны дать нам возможность непосредственно добраться до территории России и вмешаться в происходящие там политические процессы.

3 марта 1918 года.

Петроград, Таврический дворец.

Глава ИТАР Александр Васильевич Тамбовцев

Занимаясь проблемами территорий, находящихся за тысячи верст от Петрограда, мы как-то подзабыли о том, что происходит прямо у нас под боком. Речь идет о Прибалтике, часть которой была оккупирована во время Первой мировой войны немцами, а теперь по Рижскому договору возвращалась нам в таком состоянии, которое можно было охарактеризовать лишь одним словом – разруха.

О том, что творится в тех краях, мне рассказал только что прибывший из Литвы Винцас Мицкявичюс, известный также под псевдонимом Капсукас. Человеком он был очень интересным. Его политические взгляды плавно дрейфовали от литовского национального движения до марксизма. На VI съезде РСДРП и на Втором Всероссийском съезде Советов он поддержал большевиков, хотя беспощадная расправа над сторонниками Троцкого и Свердлова его шокировала. Капсукас был человеком мягким, старавшимся не доводить дело до кровопролития. Но, по-видимому, поняв, что другого выхода у Сталина не было, он успокоился и активно включился в партийную работу.

В качестве представителя Политбюро ЦК РСДРП(б) он был отправлен на территории Виленской, Ковенской и Сувалкской губерний, откуда начался отвод немецких войск и демаркация новой границы. Но чисто военными делами занимались представители наркомата обороны, а товарищу Капсукасу было поручено разобраться с политической обстановкой в этих областях. По возвращении в Петроград он зашел ко мне, чтобы рассказать о том, что видел. Винцас Семенович большую часть своей жизни проработал в качестве корреспондента и редактора нескольких социал-демократических изданий. Как коллега, он посчитал необходимым посоветоваться со мной, прежде чем отправиться с докладом о положении дел в Литве к председателю Совнаркома.

– Лаба дена, драугас, – поприветствовал я его, когда он вошел в мой кабинет, – кайп гивени?[2]

– Эх, Александр Васильевич, – ответил Капсукас, махнув рукой и устало присев на предложенный мною стул, – вы спрашиваете, как дела? Так я вам прямо скажу – дела хреновые. Власть немцев в Литве уже кончилась, а советская власть – еще и не началась.

Немецкая оккупация привела к тому, что треть земли в литовских губерниях пустует. Оттого цены на хлеб выросли неимоверно. Голод и отсутствие работы, товарищ Тамбовцев, – страшная вещь. При немцах безработные батраки, дезертиры и беглые пленные сбивались в вооруженные отряды и прятались от оккупационных властей в лесах. Сами себя они называли «лесными братьями». Их отряды нападали на небольшие отряды германских войск, на оккупационную администрацию и на имения крупных землевладельцев. Бороться немцам с ними было тяжело, так как «лесные братья» раздавали часть своей добычи бедным крестьянам. Те считали «лесовиков» кем-то вроде местных робин гудов, помогали им информацией и укрывали их от преследования немецких воинских патрулей. Но война закончилась, немцы ушли, а «лесные братья», привыкшие к вольной жизни, не спешат сложить оружие и вернуться к мирным занятиям. Так что, Александр Васильевич, для того чтобы разоружить «лесовиков», нам надо провести с этими людьми большую работу, поскольку их вооруженные отряды могут быть использованы противниками советской власти.

– Скажите, Винцас Семенович, – спросил я, – а какие политические силы имеются в данный момент в Литве?

Капсукас задумался, что-то забормотал себе под нос по-литовски и начал загибать пальцы. Потом он посмотрел на меня и сказал:

– Начну я, пожалуй, с «Тарибы». Это литовские националисты, мечтающие о полной независимости Литвы и о создании своего, небольшого и уютного национального государства. Тариба – по-литовски «совет», но к советской власти они никакого отношения не имеют. Сформирована эта политическая сила была под крылышком немцев еще в сентябре 1917 года. Взамен «Тариба» пообещала «войти в тесный союз с Германией, заключить договор о военном сотрудничестве» и пригласила на литовский престол вюртембергского герцога Вильгельма фон Ураха. Этого германца «тарибы» собирались короновать как Миндовга Второго, – Капсукас криво усмехнулся, – это ж надо до такого додуматься – предложить немцу имя литовского князя, который всю жизнь воевал с крестоносцами!

– Да, похоже, что у этих господ абсолютно отсутствует чувство юмора, – сказал я. – Но сейчас, когда кайзер приказал очистить оккупированную территорию, «Тариба», похоже, осталась без хозяина.

– Как бы не так, – усмехнулся Капсукас. – Эти ребята зря времени не теряли. Они уже направили телеграмму в САСШ американскому президенту Вудро Вильсону с просьбой принять под его покровительство вновь создаваемое литовское государство. Но похоже, что с этой затеей у них тоже ничего не получится. Хотя ответ и пришел, но суть его заключалась в чисто моральной поддержке, не более того. Похоже, что у американцев сейчас другие заботы.

– Ну, а какие еще политические силы в Литве готовы взять власть? – поинтересовался я.

– Серьезная сила, действующая в основном в губерниях, граничащих с территориями с преимущественно польским населением, – сказал Капсукас, – это сторонники Пилсудского. Правда, самого пана Юзефа совсем недавно в Магдебурге пристрелили немцы, но его подручные продолжают носиться с идеей создания «Великой Польши – от моря до моря». Хотя чисто польские земли по условиям Рижского мира должны отойти к Германской империи. А немцы умеют не только наводить порядок, но и его поддерживать. Боюсь, что поляки, которых германцы прижмут к ногтю, побегут через границу прямо к нам, и советской власти будет от них немало хлопот. Кстати, – тут Капсукас опять улыбнулся, – как мне сообщили знающие люди, кое-кто из «пилсудчиков» присылал к «тарибовцам» гонцов с предложением организовать что-то вроде второго издания Речи Посполитой. Но им был дан от ворот поворот. «Тариба» не пожелала делиться властью, которой она, между прочим, еще не имела.

– Скажите, Винцас Семенович, – спросил я, – а как в Литве относятся к советской власти?

– По-разному относятся, Александр Васильевич, но в основном хорошо, – сказал Капсукас, – ведь люди видят, что советская власть стоит за порядок, за социальную справедливость. Именно она завершила войну и заставила германцев уйти с захваченной ими земли. В основном нас поддерживают бедняки, безземельные крестьяне, батраки, рабочие. «Тарибу» же поддерживают «укининкасы» – это те, кто рассчитывает получить для себя отдельно взятый хутор. В общем, товарищ Тамбовцев, надо срочно создавать в Литве наши, большевистские Советы. Лишь тогда мы сможем удержать там власть. Ведь после полного вывода германских войск нам не нужно будет держать в тех краях большое количество русских войск. Если сейчас власть в Литве заменяют военные, то что там начнется сразу после демобилизации большей части армии? В Литве надо будет сформировать свою Красную гвардию, которая не даст в обиду вновь созданные Советы. А желающих стать новым Миндовгом или Витовтом в Литве предостаточно. Во время моей поездки я познакомился с неким Антанасом Сметоной. Он, кстати, из «Тарибы». Амбиции у него огромные. В свое время он закончил юридический факультет Санкт-Петербургского университета. До недавнего времени Сметона возглавлял «Литовское общество вспоможения пострадавшим от войны». По замашкам он настоящий Наполеон Бонапарт, который готов не только захватить власть с помощью штыков – все равно, своих или чужих, – но и начать расширять границы Литвы, предъявляя территориальные претензии соседям. Словом, человек опасный.

– Вы правы, Винцас Семенович, – сказал я, вспомнив о том, что Сметона в нашей истории в декабре 1926 года совершил военный переворот и был бессменным диктатором Литвы аж до 1940 года. – Господином Сметоной надо будет заняться персонально. В общем, я доложу о нашем разговоре товарищу Сталину. Думаю, что он найдет возможность оказать вам практическую помощь. И я посоветовал бы вам переговорить с товарищем Дзержинским. Он родом из Вильно, и ваши проблемы ему хорошо знакомы. Он сейчас как раз занимается делами, связанными с обеспечением охраны новой западной границы Советской России. Так что вам все равно придется иметь дело именно с ним.

– Висо геру[3], Винцас Семенович, – попрощался я с Капсукасом.

– Висо геру, – сказал Капсукас, вставая со стула. – Думаю, что мы еще с вами увидимся в самое ближайшее время.

5 марта 1918 года.

Итальянский фронт, Доломитовые Альпы

Вторая битва при Трентино началась вечером 4 марта, когда на западном участке итало-австрийского фронта в Доломитовых Альпах, в районе Чизмон-дель-Граппа, неожиданно загрохотала австро-германская артиллерия. Стянутые на этом участке в один ударный кулак 420-мм осадные мортиры Круппа, прозванные «Большой Бертой» в честь племянницы пушечного короля, и 305-мм осадные гаубицы Шкоды посылали в сторону итальянских позиций огромные снаряды.

Скалодробильная канонада по заранее разведанным и пристрелянным целям продолжалась всю ночь. Снаряды гигантских орудий крошили выдолбленные в скалах итальянские укрепления, вызывали оползни и обвалы, в то время как артиллерия меньших калибров засыпала итальянские позиции тысячами химических снарядов. Еще раньше, примерно за сутки до начала операции, германские и австрийские горнопехотные части начали обходной маневр по гребням горных хребтов, что со времен перехода армии Суворова через Альпы считалось в принципе невозможным в зимних условиях.

Командовал объединенной австро-германской группировкой германский генерал Отто фон Белов, в свое время отличившийся в Восточной Пруссии во время отражения плохо подготовленного русского наступления летом четырнадцатого года. Потом, осенью семнадцатого года здесь же, в Италии, провел блестящую Капоретскую наступательную операцию, завершившуюся полным разгромом 2-й итальянской армии и выходом австро-германских войск на рубеж реки Пьяве, на ближних подступах к Венеции.

Месяц назад, перед повторным назначением на итальянский фронт, генерал Отто фон Белов имел длительную беседу с главнокомандующим германской армией генералом от инфантерии Эрихом фон Фалькенхайном. Задача ему была поставлена однозначная – требовалось нанести итальянской армии и поддерживающему ее союзному корпусу в составе одиннадцати французских и английских дивизий такое поражение, которое бы выбило из войны Италию и сильно осложнило бы положение Антанты на Западном фронте.

Ставя фон Белову общую задачу, главнокомандующий германской армией подробно рассказал ему и о новых тактических приемах, которые должны были позволить не только взломать итальянскую оборону и разгромить 1-ю итальянскую армию, но и совершить рывок в глубокий тыл противника, отрезать под Венецией 3-ю, 4-ю и остатки разгромленной в ноябре 2-й итальянских армий, что в сумме составляло около миллиона штыков, или более двух третей всех вооруженных сил Итальянского королевства.

Помимо всего прочего, для успеха операции на Итальянский фронт были переброшены довольно значительные подкрепления. Помимо австрийских войск, высвободившихся после заключения Рижского мира и ликвидации Румынского государства, в распоряжение генерала фон Белова были переброшены двадцать полнокровных кадровых дивизий германской армии со всеми средствами усиления, штурмовыми батальонами, тяжелой артиллерией, бронепоездами и бронемашинами. Именно германские части, имеющие боевой опыт и пополненные после вывода с Восточного фронта, отлично обученные и вооруженные, должны были во взаимодействии с австрийскими горными бригадами прорвать итальянский фронт в долине реки Бренты и, вырвавшись с гор на равнину в районе Бассано-дель-Граппа, поставить под угрозу окружения основные силы итальянской армии.

Артподготовка завершилась утром, в предрассветных сумерках. В долине реки Бренты в атаку пошли закаленные в боях штурмовые батальоны кайзера, а заблаговременно вышедшие на исходные позиции германские и австрийские горные стрелки спустились в долину Бренты и атаковали тылы обороняющихся итальянских войск. Вслед за расчищающими дорогу штурмовиками вперед двинулись саперные части и германские бронепоезда артиллерийской поддержки с десантом на броне. К полудню все было кончено.

Кое-где изолированные части итальянской армии еще продолжали сопротивление в полуразрушенных в ходе артподготовки укреплениях, но основная их масса, бросая тяжелое вооружение, стала в беспорядке отступать на равнину. Слишком мощным был германский натиск, и слишком свежа была память ужасного разгрома при Капорето.

К полудню германские и австрийские войска с боями продвинулись на восемь километров, заняв местечко Вальстанья. А в четыре часа дня, сбив последние заслоны, их передовые части на бронепоездах неожиданно для итальянского и союзного командования ворвались в город Бассано-дель-Граппа, расположенный в двадцати километрах от линии фронта. Вслед за ними, почти в затылок передовым частям, на захваченный плацдарм один за другим начали прибывать эшелоны с германской пехотой, полевой артиллерией и кавалерией, предназначенные для развития наметившегося успеха. На равнине Северной Италии началась так называемая эшелонная война.

Австро-германские войска продвинулись на пять-восемь километров и на направлениях второстепенных ударов, наносимых в направлении Асиаго – Бассано-дель-Граппа и в долине реки Астико по линии Тонецца-дель-Чизмоне – Арсьеро – Тьене. Фронт 1-й итальянской армии рухнул, и к вечеру ее отступление превратилось в паническое бегство. В итоге первого дня второй битвы при Трентино итальянская армия потеряла около десяти тысяч солдат убитыми и более ста тысяч ранеными и пленными. Потери же австро-германских войск были значительно скромнее – порядка семи тысяч убитыми и примерно двадцать тысяч ранеными.

В результате немецкого наступления под угрозой захвата оказались Верона, Виченца и Падуя, вследствие чего паника охватила и гражданское население, которое обратилось в бегство, запрудив все дороги миллионами спасающихся от «ярости тевтонов». Случилось то, что было после прорыва фронта при Капорето – поток беженцев сковывал движение итальянских войск, а австрийские агенты в тылу распространяли панические сведения, увеличивая беспорядок и подрывая боевой дух солдат короля Виктора Эммануила III.

6 марта 1918 года.

Северная Италия

После прорыва на равнину никаких пригодных для обороны естественных рубежей перед австро-германскими войсками не осталось, поскольку наступление велось не поперек, а вдоль основного направления стока рек с вершин Альп. Следующим естественным рубежом итальянской обороны должна была стать долина реки По, но это означало для Италии утрату всех своих северных, промышленно развитых провинций и фактический проигрыш войны.

Поняв смысл происходящего, главнокомандующий итальянской армии генерал Армандо Диаз, герой итало-турецкой войны одиннадцатого года и одиннадцатой же битвы при Изонцо, начал спешно снимать с фронта боеспособные дивизии для того, чтобы парировать эту новую опасность. Но было уже поздно.

Получив сообщение о прорыве немецких войск к Бассано-дель-Граппа, главнокомандующий австро-венгерской армией на Итальянском фронте фельдмаршал Светозар Бороевич отдал приказ о начале общего наступления на итальянские позиции по реке Пьяве. Артподготовка, как и в Альпах, началась еще с вечера пятого. А с рассветом австрийские войска атаковали позиции итальянцев и их союзников по всему фронту. Тем временем в ночь с пятого на шестое «выстрелила» вторая фаза второй битвы при Трентино. Германские бронепоезда и эшелоны с пехотой и броневиками, воспользовавшись царящей в итальянском тылу неразберихой, захватили город Кастельфранко-Венето и городок Читаделла, практически лишенные гарнизонов. К рассвету их передовые части неожиданно появились в Падуе, где завязали бой с разрозненными и деморализованными остатками разгромленной при Капорето 2-й итальянской армии, после чего вся итальянская армия утратила железнодорожное сообщение с основной территорией Италии и оказалась в оперативном окружении.

Кольцо окружения было еще тонким, и немецкие гарнизоны контролировали лишь крупные станции. Но эшелоны по железной дороге шли один за другим, и с каждым часом положение итальянцев становилось все более и более безнадежным. Снятие части войск с фронта по Пьяве было воспринято многими итальянскими солдатами и офицерами как начало общего отступления под натиском наступающих австрийцев. Войска 3-й и 4-й армий, с трудом сдерживающие атаки почти всей австрийской армии, дрогнули и начали отступление, которое вскоре переросло в бегство. Австрийцы гнались за отступающими итальянскими войсками, но так и не могли их догнать.

К вечеру шестого, когда первые итальянские части, потерявшие управление, без тяжелого вооружения, запасов продовольствия и боеприпасов добрались, наконец, до занятой немцами линии Бассано-дель-Граппа – Кастельфранко-Венето – Падуя, они со всего размаха уткнулись в германскую укрепленную позицию, которую уже успели соорудить гренадеры кайзера. У итальянцев осталось только два выхода – плен или смерть.

Союзные войска, оборонявшие участок фронта под Монтебелло, держались чуть дольше. Никто из итальянского командования не соизволил сообщить англичанам, французам и чехословацким легионерам о начале всеобщего отступления. Разгром их был ужасный. Охваченные со всех сторон превосходящими силами австрийцев под Монтебелло, они были вынуждены вскоре капитулировать. Страшная участь ждала чехословацких легионеров, которых австрийские солдаты в плен не брали. Чехов они считали предателями и тут же, без затей, прикалывали штыками.

Уже к концу шестого числа стало понятно, что Италию постигла катастрофа, от которой она уже вряд ли оправится. Выручать ее тоже было некому, Россия давно вышла из войны, и рассчитывать на то, что русские генералы, спасая Италию, раньше времени начнут очередной Брусиловский прорыв, было нереально. Что же касается французов и англичан, то те не горели желанием выручать своих незадачливых союзников по Антанте. Это итальянцы должны были служить пушечным мясом в те моменты, когда положение союзников на фронте осложняется до невозможности, а не наоборот. Тем более что в демократической стране все активные действия должны быть предварительно обсуждены в парламенте, а когда это обсуждение закончится, о принятом решении уже будут знать не только немцы с австрийцами, но и все страны, в которых есть хоть один грамотный человек. Италия была обречена.

К тому же военное поражение осложнилось правительственным кризисом. Кабинет премьера Витторио Эммануэле Орландо пал, и король Виктор Эммануил III через головы политиков обратился к австро-германскому командованию с предложением о перемирии. Ответ был короткий и жесткий – условием прекращения огня могла быть только безоговорочная капитуляция. Как говорили предки итальянцев – «Vae victis!»[4]

7 марта 1918 года.

Петроград, Таврический дворец.

Подполковник Карбышев Дмитрий Михайлович

Сказать по чести, я никак не ожидал, что меня вдруг вызовут в Петроград. Еще в декабре я добровольно вступил в корпус Красной гвардии, которая коротким, но мощным ударом вдребезги разнесла воинство румын. Я не колебался ни минуты – идеи большевиков я разделял давно и прекрасно понимал, что никто, кроме них, не сможет спасти от развала нашу бедную Россию, которую адвокатишка Керенский довел до последней крайности.

Правда, работы по специальности у меня почти не было – Красная гвардия стремительно наступала, и строить фортификационные сооружения ей было ни к чему. К тому же у меня, как на грех, неожиданно разболелась раненная под Перемышлем нога. Волен-ноленс, но после ликвидации Калединского мятежа в Ростове мне пришлось лечь в военный госпиталь. Там за мной трогательно ухаживала моя дорогая Лидочка. Не знаю, то ли лекарства, то ли ее любящее сердце, то ли все это, вместе взятое, способствовало моему выздоровлению, но факт остается фактом – уже через пару недель я мог снова свободно ходить, правда, опираясь при этом на тросточку.

Именно в Ростове, в госпитале, меня и нашло предписание срочно прибыть в Петроград для получения нового назначения. Предписание было подписано не кем-нибудь, а самим председателем Совнаркома товарищем Сталиным. Я даже поначалу не поверил, что моей скромной персоной заинтересовался глава Советского правительства. Но как бы то ни было, я – человек военный, а следовательно, раз уж вступил в Красную гвардию, то обязан выполнить приказ начальства в срок и со всем тщанием.

Предписание стало для меня поистине палочкой-выручалочкой. Достаточно было показать его коменданту железнодорожной станции Ростова, как для меня с Лидой сразу же нашлось отдельное купе в поезде, следовавшем на Петроград. Поезда, по счастью, уже ходили почти с той же регулярностью, как это было в благословенное довоенное время. Несколько дней пути, и мы с женой уже стояли на Знаменской площади, в центре которой возвышался памятник царю-миротворцу Александру III.

Отсюда до Таврического дворца – резиденции нынешнего правительства России, было минут двадцать ходьбы. Но моя бедная нога все еще немного побаливала, и мы решили взять извозчика – одновременно и транспорт, и источник информации.

Копыта лошадки звонко постукивали по деревянной торцевой мостовой Суворовского проспекта. Я вполуха слушал разглагольствования нашего кучера, а сам смотрел по сторонам, внимательно разглядывая новый, революционный Петроград, и не узнавал его. В городе царил порядок, пешеходы спешили по своим делам, и нигде не было видно следов уличных боев и погромов, о которых взахлеб писали газеты Могилева-Подольского, где я находился в октябре-ноябре 1917 года. Правда, после прихода в Могилев-Подольский корпуса Красной гвардии часть этих газет большевики прикрыли, а те, которые остались, поумнели и резко сменили тон.

Таврический дворец, в котором не так давно находилась Государственная дума, сейчас был центром всех происходящих в России перемен. Часовой у входа, прочитав мое предписание, куда-то позвонил и доложил о моем прибытии. Вскоре пришел человек в штатском, но с повадками жандарма, который посмотрел на меня и неожиданно улыбнулся.

– Прошу вас, Дмитрий Михайлович, проходите, – сказал он. – А вы, Лидия Васильевна, можете обождать мужа вот здесь, на мягком диванчике. Почитайте пока газеты, их тут у нас много.

И действительно, на журнальном столике, стоявшем рядом с диваном, лежала большая стопка газет и журналов.

Лидочка, которая всю дорогу от вокзала до Таврического дворца испуганно прижималась к моему плечу, вопросительно посмотрела на меня.

– Да, милая, – я попытался успокоить свою супругу, – обожди меня здесь. Ты ничего не боялась на фронте, под вражеским огнем, а здесь, в Петрограде, вдруг оробела. Поверь, все будет хорошо.

За своим провожатым я прошел по коридору, и остановился у двери, на которой была привинчена медная табличка с надписью: «Председатель Совета народных комиссаров Иосиф Сталин». Мы вошли в небольшую приемную, где сидел секретарь. Увидев меня, он встал с места, открыл дверь в комнату напротив и пригласил меня войти.

За большим столом со столешницей, покрытой зеленым сукном, сидели два человека, одетые в полувоенную форму без погон. Главным из них, похоже, был сидевший во главе стола кавказец с густыми черными усами. У второго, пожилого, помимо усов была еще и короткая седая борода.

– Проходите, Дмитрий Михайлович, присаживайтесь, – кавказец привстал с места и рукой указал мне на свободный стул. – Позвольте представиться, Сталин Иосиф Виссарионович, председатель Совнаркома. А это Александр Васильевич Тамбовцев, глава Информационного телеграфного агентства России, – человек с седой бородой приветливо кивнул мне и улыбнулся. – Присаживайтесь, присаживайтесь, Дмитрий Михайлович, разговор у нас будет долгий и серьезный.

Я насторожился. Хотя за мной никаких грехов перед советской властью и не водилось, но чем черт не шутит – может быть, какой-то мой недоброжелатель (а у кого их нет?) написал на меня донос. Впрочем, немного подумав, я отмел эту мысль: в самом деле – главе огромной страны больше нечем заняться, как разбирать кляузы на подполковника, которого и в военном министерстве-то знают не все.

– Дмитрий Михайлович, – неожиданно спросил меня товарищ Тамбовцев, – скажите, доводилось ли вам заниматься строительством оборонительных сооружений в приморских крепостях?

Я немного замялся. Действительно, если не считать мое командование саперной ротой во Владивостоке десять лет тому назад, с фортификационными работами в крепостях, расположенных на берегу моря, мне сталкиваться не доводилось. Впрочем, в теории я мог составить проект строительства оборонительных сооружений в том же Владивостоке, если, конечно, мне будут в этом помогать флотские артиллеристы.

Примерно так и был сформулирован ответ на вопрос товарища Тамбовцева. Похоже, что он пришелся по душе моим собеседникам. Они переглянулись, и в разговор вступил товарищ Сталин.

– Дмитрий Михайлович, – раскуривая папиросу, произнес глава Советского правительства, – мы хотели бы направить вас в качестве главного куратора строительства сухопутной и морской обороны на русский Север. Вы, наверное, уже знаете, что британцы пытались напасть на наш порт Мурманск, но потеряли там линейный корабль и несколько крейсеров. Мы не исключаем, что англичане могут повторить набег на Мурманск, а возможно, и на Архангельск, только на этот раз уже более крупными силами. Необходимо быть готовыми к подобному развитию событий. Мы хотим основательно укрепить наши северные порты, а также возвести фортификационные сооружения на Груманте.

Заметив мой недоуменный взгляд, Сталин пояснил:

– Грумант – это русское название острова Шпицберген. Он давно уже был освоен поморами, только официально не объявлен русской территорией. Мы решили исправить ошибку предыдущих правительств Российской империи и явочным порядком заняли весь архипелаг, который теперь будем охранять и защищать. Укреплений там нет вообще. Так что работы у вас будет много. Но, как я слышал, вы от работы не бегаете?

И товарищ Сталин неожиданно для меня лукаво улыбнулся и опять почему-то переглянулся с Тамбовцевым.

Я задумался. Предложение было весьма заманчивое. Фактически мне придется заново строить укрепления на «диком бреге», при почти полном отсутствии необходимой материальной базы. С другой стороны, там я буду строить сам, а не перестраивать. А вот это хорошо – мне давно уже хотелось создать что-то свое, используя при этом свои замыслы и проекты. Что же касается береговой артиллерии…

Товарищ Тамбовцев, словно прочитав мои мысли, сказал:

– Дмитрий Михайлович, в Мурманске уже построены береговые батареи и ведется работа по возведению новых. Этим делом занимается адмирал Кетлинский – герой сражения с британской эскадрой. Он поможет вам как классный артиллерист. Ваша же задача – связать воедино береговые батареи и укрепления на сухопутье, чтобы получилась настоящая крепость, способная дать достойный отпор врагу как на суше, так и на море. А вот на Груманте вам придется начинать все с нуля. Но мы поможем вам, подберем вам хорошего заместителя по морской части. Кроме того, мы попросили бы вас составить список толковых военных инженеров, которые войдут в вашу команду и будут помогать в вашей работе. Думаю, что и им будет интересно поучаствовать в строительстве базы нового флота России, который со временем – я надеюсь на это – станет самым сильным флотом в стране. К тому же ваша новая должность – генеральская, и это звание будет вам незамедлительно присвоено, как только вы прибудете на место вашей новой службы.

Я понял, что после всего сказанного я уже не смогу дать отрицательный ответ. И даже не потому, что мне авансом пообещали генеральские погоны. В конце концов, я не за чины и должности служу России, хотя, как военному человеку, мне все это было совсем небезразлично. Больше всего меня радовала возможность самостоятельного творчества, когда проект будущей крепости будет не спущен мне сверху, а я сам воплощу в жизнь то, над чем думал и размышлял, листая чертежи и расчеты.

– Товарищ Сталин, я согласен, – как мне показалось, мой голос прозвучал решительно и громко, – когда мне можно будет отбыть к месту службы?

– Погодите, Дмитрий Михайлович, не спешите, – ответил мне Сталин. – Вам понадобится еще какое-то время, чтобы согласовать некоторые вопросы с товарищами из наркомата по военным и морским делам. Да и личные дела вам тоже надо устроить. Ведь первое время, скорее всего, придется пожить одному, пока вам не предоставят жилье, в котором вы сможете жить с супругой.

– Ну, насчет моей жены вы можете не беспокоиться, – улыбнулся я, – мы с ней познакомились в окопах под Перемышлем, и она меня вынесла на себе раненого под огнем неприятеля. Так что мы готовы жить с ней где угодно, лишь бы быть вместе.

– Вот и отлично, – кивнул Сталин. – Сейчас секретарь подготовит вам мандат за моей подписью, выдаст денежное довольствие и определит в гостиницу, в которой вы будете жить до вашего отъезда в Мурманск. Надеюсь, что до того момента мы с вами еще увидимся…

Закончив разговор, Сталин и Тамбовцев вежливо попрощались со мной, и я, прихрамывая, поспешил к своей любимой Лидочке, чтобы рассказать о нашем скором переезде на Север к полярным сияниям и белым медведям.

8 марта 1918 года, вечер.

Гатчинский дворец.

Полковник Антонова Нина Викторовна

Сегодня, в серый и хмурый день 8 марта 1918 года, а по старому стилю 23 февраля, исполнился ровно год с начала тех событий в Петрограде, которые позднее привели к Февральской революции, отречению императора Николая II, падению самодержавия и краху Российской империи.

Даже сто лет спустя историки будут спорить, что это было: спецоперация иностранных разведок, заговор крупной буржуазии, возжелавшей политической власти и возможности ничем не ограниченной наживы, кризис самодержавной власти, далее не способной управлять государством в критической обстановке большой войны, политическая импотенция самого Николая II, возмущение народа затянувшейся никому не нужной войной, резко ухудшившимися условиями жизни, нехваткой самого необходимого, дороговизной и инфляцией? Несомненно, все эти факторы сыграли свою роль, и монархия в России рухнула, как подгнившее, источенное древоточцами вековое дерево под натиском бури.

Но все-таки главные виновники той геополитической катастрофы, изменившей лицо мира, сидят сейчас передо мной. В рамках нашего российского мировосприятия за все отвечает первое лицо, и совершенно неважно при этом, как оно называется: царь, генсек или президент. И нет никаких заслуг у членов семьи Романовых в том, что в этой версии истории нам удалось избежать тяжких последствий их политической близорукости и легкомысленной безалаберности.

Хотя, положа руку на сердце, если бы мы попали в 1917 год в канун Февральской, а не Октябрьской революции, то, скорее всего, изменить нам ничего бы не удалось. Ибо нам просто не на кого было бы опереться, а государственная машина Российской империи рассыпалась после первого же толчка. К концу же сентября все эти князья Львовы, Гучковы, Милюковы, Керенские, кадеты, октябристы, меньшевики и прочие правые эсеры сумели дискредитировать себя до такой степени, что большевикам достаточно было только нагнуться, чтобы подобрать валяющуюся на земле власть. Нам оставалось лишь позаботиться о том, чтобы эта власть попала в правильные руки, для чего потребовалось сперва отодвинуть в сторону, а потом и аннигилировать приставших к большевикам гешефтмахеров от революции.

Но не будем пинать мертвого льва, каким бы он ни был при жизни. Сегодня же все-таки праздник, Международный женский день, пусть и не привычный еще господам Романовым, хотя большая часть этого семейства как раз женского пола, начиная с матриарха клана Марии Федоровны и заканчивая дочерями бывшего императора Николая II.

Чуть наособицу в этой августейшей компании находилась Наталья Брасова, супруга Михаила Александровича Романова. И не столько из-за своего происхождения – дочь московского присяжного поверенного Шереметьевского, сколько из-за двух разводов, которыми закончились ее предыдущие браки с племянником Саввы Мамонтова и поручиком «синих кирасир» Владимиром Вульфертом.

В глазах своих августейших родственников она была не только плебейкой, но еще и падшей женщиной, менявшей мужей как перчатки.

– Международный женский день, Нина Викторовна? – пожевала губами вдовствующая императрица, выслушав мои поздравления. – Разъясните нам, пожалуйста, что это за праздник такой и с чем его едят?

– Уважаемая Мария Федоровна, – ответила я, – после очистки от всякой политической шелухи, это в конечном итоге просто светский семейный праздник, когда сыновья поздравляют матерей, мужья – жен, отцы – дочерей, а братья – сестер. Ведь все праздники по преимуществу являются мужскими, так почему бы не взять один день в году и не отдать его в полное владение нам, женщинам?

– Действительно, – величаво кивнула Мария Федоровна, – почему бы и нет? Но, скажите, я правда слышала, что этот праздник у вас назывался днем пролетарской женской солидарности?

Я усмехнулась.

– А разве по законам Российской империи можно было найти кого-то более подходящего под определение пролетарий, чем женщины, даже из семей самого высокого происхождения? Ведь без разрешения мужа или отца женщинам не разрешалось владеть имуществом и самостоятельно вести дела. Да и доступ к высшему образованию для них был предельно ограничен. Таким образом, лучшая половина рода человеческого была полностью отсечена от активной жизни, отданной на откуп одним лишь мужчинам. Разве вам самой никогда не хотелось проявить свои таланты в полном объеме, чтобы вам воздавали почести не только как супруге одного императора и матери другого, но и как умной и успешной женщине?

– Туше, Нина Викторовна, – притворно сдаваясь, подняла руки вверх вдовствующая императрица, – должна же я помнить, с кем имею дело. Хотя, наверное, вы и правы. «Кухен, кирхен, киндер» оставим тупоголовым тевтонам…

Услышав эти слова и приняв их за камень в свой огород, нервно дернула головой Александра Федоровна, супруга экс-императора, имевшая в народе прозвище «Немка». С самого начала своей жизни в России Алиса Гессенская не ладила со свекровью. А теперь, когда вдовствующая императрица узнала от нас всю подоплеку произошедших в России за последние четверть века событий, она и вовсе стала смотреть на невестку как на причину обрушившихся на семью бед. Отчасти это было правдой, отчасти Мария Федоровна перекладывала на невестку часть своей вины, так как в руки Алисы Гессенской Николай попал, будучи уже взрослым человеком, со сложившимися вкусами, предубеждениями и предпочтениями, которые потом и привели его вместе с семьей и домочадцами в подвал Ипатьевского дома.

– Мама́! – укоризненно воскликнул экс-император Николай Александрович, предчувствуя очередной семейный скандал, особенно нежелательный в замкнутой атмосфере Гатчинского дворца. Железный характер старшей женщины и нервно-истеричный младшей, при питаемой ими друг к другу антипатии, представляли собой крайне взрывоопасную смесь, детонирующую даже от косого взгляда.

Но тут обстановку неожиданно разрядил тринадцатилетний Алексей.

– Дорогие бабушка, мама́, сестрички Ольга, Татьяна, Маша и Настя, а также тетя Ольга, – звонко выкрикнул он, выбежав на середину комнаты, – поздравляю вас с Женским днем! – потом он повернулся в мою сторону и добавил: – И вас тоже, уважаемая Нина Викторовна.

При взгляде на внука выражение лица Марии Федоровны смягчилось. Живой, непосредственный и открытый мальчик, любимец сестер, соединивший в себе все лучшее из характеров отца и матери, Алексей вызывал к себе симпатию буквально с первого взгляда.

– Конечно же позволяю, – сказала внуку вдовствующая императрица, – и вообще, мне кажется, что это не такой уж плохой обычай, когда мужчины хотя бы один день в году поздравляют своих женщин только за то, что они есть.

После этих слов Марии Федоровны лед оказался сломан, и присутствующая в комнате мужская половина Романовых стала наперебой поздравлять женщин с праздником Восьмого марта. Все же авторитет вдовствующей императрицы в семье был непререкаемым. Чудны дела твои, Господи!

При этом, причислив и меня к тем, для кого были предназначены его поздравления, Алексей проигнорировал как обеих присутствующих тут же сестер «черногорок» и госпожу Брасову, так и свою тетку Ксению, жену бывшего великого князя Александра Михайловича. Впрочем, отношения последней с мужем с недавних пор стали довольно прохладными, и при первой же возможности они оба были готовы отправиться в путешествие не только в разных каютах, но и в разных океанах.

Когда официальная часть закончилась, я передала Марии Федоровне письмо от ее младшего сына, после чего мы с ней уединились в уголке, со стороны наблюдая несколько натужное веселье старших и совершенно искреннюю радостную возню молодого поколения дома Романовых.

– Скажите мне, Нина Викторовна, – после небольшой паузы спросила меня вдовствующая императрица, – какая судьба ждет моих детей и внуков? Уж очень тревожно мне в последнее время при мысли, что однажды мы перестанем быть нужными, и с нами поступят так же, как якобинцы поступили с Бурбонами.

– Такой вариант, – ответила я, – исключен раз и навсегда. Другое дело, что всем вам надо определиться – чем они будут заниматься в новой России, ибо, как говорится в Святом Писании, «кто не работает, тот не ест».

– Уехать за границу, когда все это кончится, нам, конечно, не разрешат?.. – полуутвердительно сказала Мария Федоровна.

– Вы, например, – я посмотрела в глаза вдовствующей императрице, – при желании сможете вернуться к себе на родину, в Данию. Вы там родились, и мы уверены в том, что вы никогда не позволите себе стать орудием в чужих интригах. Что же касается всех остальных, то их будущее возможно только в том случае, если они навсегда останутся в России. Увы, но мы не имеем права давать в руки иностранным державам инструмент для разжигания в России гражданской войны, и наш гуманизм тоже имеет пределы. Особенно это касается ваших сыновей и их детей. Могу обещать, что вашим внукам и внучкам будут открыты все дороги, разумеется, в меру их талантов и способностей. А эти таланты у них есть – вы уж поверьте мне, я немало в жизни повидала. Так что пусть выбирают специальность по душе и поступают в университет, поскольку наша революция сняла в отношении женщин все старые запреты, и теперь возможность получения высшего образования не зависит ни от пола, ни от национальности, ни от вероисповедания.

– Хорошо, Нина Викторовна, мы подумаем об этом, – кивнула вдовствующая императрица и тут же сменила тему.

– Девочек надо выдавать замуж, – задумчиво произнесла она, бросив косой взгляд на свою невестку. – Но кто возьмет их с таким наследством? Про гемофилию в нашей семье не слышал только глухой, да и тот сумел прочесть об этом в газетах. Скажите, ваши врачи могут определить, кто из моих внучек заражен этой болезнью, а кто нет?

– Вот так сразу, маловероятно, – я покачала головой, – для этого нужно оборудование крупного медицинского института нашего времени. Но могу сказать про наших русских мужчин – если кого-то из ваших внучек они полюбят, то возьмут их замуж, не обращая внимания ни на какие наследственные заболевания, фамилию и прочие «отягчающие обстоятельства». Главное только, чтобы любовь была настоящей. Ваши внучки – очень милые девочки, и для каждой в России найдется свой принц. Им надо только быть среди людей, не замыкаться в своей скорлупе и уметь отличать хороших людей от повес и интриганов. Впрочем, это должно прийти к ним с возрастом.

– Я поговорю с девочками, и пусть они решают сами, – задумчиво произнесла Мария Федоровна. – А пока я хочу поблагодарить вас за то, что вы нас навестили, внеся хоть какое-то разнообразие в нашу серую скучную жизнь политических затворников. Всего вам доброго.

– И вам того же, – ответила я. – Врастайте поскорее в новую жизнь. Ей-богу, так будет лучше для всех.

10 марта 1918 года.

Османская империя, Стамбул.

Юзбаши Гасан-бей

Два месяца назад я пришел к уважаемому Мехмед Ферид-паше и поведал ему о той страшной опасности, которая грозит Османской империи. О том, что может приключиться с государством, история которого насчитывала не одну сотню лет, рассказал мне в Крыму удивительный человек, бинбаши Мехмед-бей, русский турок, хаджи, и один из командиров Красной гвардии, которая железной рукой навела порядок на юге России и в Закавказье.

Перед моим отъездом в Стамбул Мехмед-бей передал мне один документ. Это был проект мирного договора, а по факту условия капитуляции, которые собирались предъявить Османской империи союзники по Антанте. Прибыв в Стамбул, я ознакомил с этой бумагой Мехмед Ферид-пашу. Тот прочел его, ужаснулся и немедленно вместе со мной отправился к Мехмед Вахидеддину – брату падишаха.

Учитывая, что султан Мехмед V был тяжко болен и давно уже не принимал участия в государственных делах, а все окружающие со дня на день ждали, когда душа падишаха отправится к Аллаху, Мехмед Вахидеддин был своего рода регентом при своем брате. Но фактически правил империей триумвират младотурок: Энвер-паша, Талаат-паша и Джемаль-паша. Эти люди мечтали о создании «Великого Турана», вся власть в котором будет принадлежать им. Даже сейчас, когда турецкие войска терпели поражение за поражением, а народ был доведен до полной нищеты и отчаяния, эти безумцы мечтали о новых завоеваниях и о новых победах. Поистине эта троица стала проклятием государства османов.

Но в их руках была реальная сила – армия и тайная полиция. Поэтому открытое выступление против Энвер-паши и его соратников изначально было обречено на поражение. Можно, конечно, как это произошло год назад в России, довести армию и народ до революции и, воспользовавшись всеобщим возмущением, захватить власть, свергнув правительство младотурок. Но только этот вариант требовал определенного времени на подготовку, а его уже не было. К тому же фронт, который с грехом пополам еще держала турецкая армия, в случае революции мог рухнуть, и всю территорию империи тут же оккупировали бы войска Антанты.

Следовательно… Следовательно, напрашивался другой вариант захвата власти – верхушечный заговор. Примерно такой, какой совершили в январе 1913 года сами младотурки. Тогда Энвер-паша собственноручно застрелил военного министра Назим-пашу, и младотурки свергли правительство Кямиль-паши.

После совещания в доме Мехмеда Вахидеддина началась подготовка к заговору против младотурок. Одним из его организаторов стал Мехмед Ферид-паша, у которого было много влиятельных друзей и сторонников среди высокопоставленных чиновников и просто состоятельных людей.

По мере сил и возможностей в нем участвовал и я. Хотя моя скромная особа и имела сравнительно малый чин в военной разведке, у меня, как у бывшего фронтовика, нашлось немало хороших знакомых среди военных. Из бесед с ними я понял, что наша армия смертельно устала от затянувшейся войны. Дезертирство в частях приняло массовый характер. Аскеры и резервисты-редифы оставались в окопах лишь под угрозой смерти. Так долго продолжаться не могло. Достаточно было армии потерпеть очередное поражение, и…

Я с содроганием вспомнил дисциплинированные и прекрасно вооруженные части Красной гвардии, которые мне довелось увидеть в Крыму. До меня через моих коллег из военной разведки дошли слухи о том, что наши лазутчики обнаружили в Карсе знаменитого полковника Бережного, чье имя связывают с разгромом немцев под Ригой, и русского военного министра Фрунзе. При них находился прекрасно вооруженный и дисциплинированный корпус Красной гвардии. Не так давно он железной рукой раздавил объявившую о своей независимости от большевистской России Закавказскую республику, и вот теперь корпус оказался на Кавказском фронте.

Из всего этого можно было сделать лишь один вывод – скоро на наши войска обрушится удар сокрушительной силы. И они вряд ли его выдержат. Немецкой поддержки уже не будет – бывшие наши союзники вышли из войны с Россией и теперь стали лучшими друзьями русских, а Австро-Венгрия при помощи немцев сейчас с увлечением доколачивает старого противника – Италию.

В общем, куда не кинь – всюду клин. Надо было срочно свергать власть младотурок, пока еще существует шанс на заключение мира и тем самым спасения страны от грядущей катастрофы. Промедление было смерти подобно.

Я воевал и видел смерть. Умереть мне лично было не страшно. В конце концов, все мы лишь случайные странники на этой земле, и рано или поздно Аллах призовет нас к себе. Но мне было страшно за свою державу, которая из-за ослиного упрямства кровавого маньяка Энвер-паши может быть ввергнута в пучину бедствий.

Подготовка заговора тем временем шла полным ходом. Было сформировано новое правительство, которое сразу же после свержения «триумвирата» направит полномочную делегацию в Петроград, чтобы начать переговоры с правительством Сталина о заключении мирного договора.

Возглавит новое правительство Мехмед Ферид-паша. Брат падишаха Мехмед Вахидеддин будет официально объявлен регентом. Он опубликует фирман, согласно которому младотурок объявят вне закона. Сами же члены «триумвирата» будут уничтожены в ходе захвата власти. Эти люди очень опасны, и их нельзя оставлять в живых.

Новое правительство арестует и отдаст под суд всех, кто участвовал в резне армян. Мы знали, что в составе русских войск есть армянские части, и мы рассчитывали таким способом хоть немного загладить вину перед теми, кого по приказу Энвер-паши безжалостно убивали и изгоняли со своих земель.

Но на душе у меня было неспокойно. Я чувствовал, что что-то идет не так. В конце концов, я решил воспользоваться каналом связи, который перед моим отъездом из Крыма дал мне бинбаши Мехмед-бей. Я отправил внешне безобидную телеграмму в Вену – телеграф, слава Аллаху, пока еще работал. Через несколько дней на мое имя пришел такой же безобидный ответ. А еще через неделю у входа в мечеть Сулеймание ко мне подошел неприметного вида мужчина, внешне похожий на жителя Бухары. Он назвался Саидом и передал мне привет от Мехмед-хаджи.

Гонец от бинбаши внимательно выслушал мой рассказ, изредка кивая, после чего задал несколько вопросов, из которых я понял, что из узкого круга заговорщиков просочилась информация о подготовке к свержению власти младотурок. Мне вспомнилась вдруг пословица, которую услышал в свое время от бинбаши Мехмед-бея: «Что знают двое, знает и свинья». И хотя меня немного покоробило при упоминании нечистого животного, лишний раз я убедился в правоте этой пословицы.

– Что же нам делать, Саид-эфенди? – удрученно спросил я у посланца бинбаши. – Ведь если младотурки пронюхают о заговоре, всем его участникам не сносить головы.

– Если пронюхают, то – да, скорее всего, именно так оно и будет, – меланхолично ответил Саид, перебирая четки. – У вас теперь есть только один выход – нанести удар первыми. Лучше, чтобы о времени и месте ликвидации «триумвирата» знали только те, кто должен это сделать. Вполне вероятно, что Мехмед Ферид-паша глубоко порядочный человек, но он может поделиться полученной от вас, Гасан-бей, информацией еще с кем-то, а тот – еще… Было бы идеально поставить руководство заговора перед свершившимся фактом – Энвер-паша, Талаат-паша и Джемаль-паша мертвы, и все пути отступления отрезаны. И вот еще…

Саид жестом фокусника достал откуда-то – я так и не понял – откуда, свернутую в несколько раз бумажку.

– Это предварительные условия мирного договора между Советской Россией и Османской империей, – сказал он. – Не скрою, территория Турции будет несколько урезана. На одном из островов у входа в Дарданеллы мы хотим создать военно-морскую базу нашего военно-морского флота. Но это станет гарантией того, что ни один военный корабль Антанты не войдет в Проливы и не наведет стволы своих орудий на дворец султана.

– Саид-эфенди, – я осторожно взял у него бумажку и незаметно сунул ее в карман сюртука. – Вы правы, младотурки должны умереть. И это произойдет завтра. По моим сведениям, Энвер-паша намеревается провести совещание в военном-министерстве, на котором будут обсуждаться меры по противодействию готовящемуся русскому наступлению. Начальник караула, который завтра будет охранять здание министерства – мой фронтовой друг. Часовые пропустят в здание моих людей, которые хорошо вооружены и готовы ценою своей жизни уничтожить кровавый «триумвират». Еще несколько групп офицеров, примкнувших к заговору, захватят почту, вокзалы, телеграф и телефон. Все в империи будут поставлены перед фактом – верхушка младотурок уничтожена, а новое правительство готово в самое ближайшее время заключить мир с Советской Россией. Народ, исстрадавшийся за эти годы, несомненно выступит в поддержку нового правительства.

– Хорошо, – кивнул головой посланец бинбаши Мехмед-бея. – Если все произойдет именно так, как вы мне сейчас рассказали, то мы с вами увидимся здесь послезавтра, в это же время. Если же ваш заговор не удастся, то на все воля Аллаха.

Саид-эфенди поднял глаза к небу и снова стал перебирать четки…

13 марта 1918 года.

Германская империя. Потсдам, дворец Цецилиенгоф.

Император Вильгельм II,

главнокомандующий армиейгенерал от инфантерии Эрих фон Фалькенхайн,

канцлер Германской империи гросс-адмирал Альфред фон Тирпиц,

статс-секретарь по иностранным делам Рихард фон Кюльман,

специальный посланник правительства Советской России Нина Викторовна Антонова

Кайзер Вильгельм вошел в комнату для совещаний последним, когда все приглашенные уже расселись за длинным дубовым столом. Выглядел он сильно постаревшим, осунувшимся и каким-то полинявшим. Несмотря на внешнее кажущееся благополучие, созданная его дедом, императором Вильгельмом I, могучая держава находилась на краю гибели. Он знал, что поражение или даже невыигрыш Великой войны, которую Германия практически в одиночку вела против почти всего западного мира, означали немедленный крах Второго Рейха и начало в нем смуты по образцу той, что год назад смела династию Романовых. Все, что делал его дед, вкупе с Бисмарком, и все, что делал он сам с момента прихода к власти в 1890 году, в одночасье могло пойти прахом. Осознание этого факта лежало тяжелым грузом на сердце кайзера, которому недавно исполнилось пятьдесят девять лет.

– Господа, – усталым голосом произнес он, – сегодня разговор пойдет о судьбе Германии. Начну с того, что нынешнее совещание созвано по просьбе присутствующих здесь статс-секретаря по иностранным делам Рихарда фон Кюльмана и специального посланника правительства Советской России фрау полковника Нины Викторовны Антоновой.

Рихард фон Кюльман в ответ на эти слова кайзера кивнул головой. Тот путь, на который свернули события после разгрома германских армии и флота в ходе операции «Альбион», вполне устраивали этого искушенного в политике человека. Еще бы, он и в нашем прошлом являлся сторонником честного и равноправного мира с Советской Россией, но был вынужден уступить давлению генералов во главе с Гинденбургом и Людендорфом, хотевших всего и сразу. Вот что он писал в ноябре семнадцатого, после захвата власти большевиками:

«Теперь большевики пришли к власти, сколько времени они сумеют продержаться – сказать невозможно. Им нужен мир, чтобы укрепить свою собственную позицию, с другой стороны, в наших интересах использовать этот период, пока они находятся у власти (а период этот может оказаться коротким), чтобы добиться сначала перемирия, а затем, по возможности, мира. Заключение сепаратного мира означало бы достижение намеченной цели, а именно – разрыва между Россией и ее союзниками… Как только бывшие союзники бросят ее, Россия будет вынуждена искать нашей поддержки. Мы сможем оказать России помощь разными путями: во-первых, восстановив железные дороги (я имею в виду немецко-русскую комиссию под нашим контролем, которая займется рациональной и координированной эксплуатацией железных дорог, чтобы быстро восстановить движение грузов, затем – выдав ей значительную ссуду, необходимую для сохранения своего государственного механизма. Это может иметь форму аванса под обеспечение зерном, сырьем и т. д. и т. п., которые Россия будет поставлять нам под контролем вышеупомянутой комиссии. Помощь на такой основе – масштабы ее могут быть увеличены по мере необходимости – будет, на мой взгляд, способствовать сближению между обеими странами».

Все случилось так, как он и хотел – большевики не только взяли власть бескровным и легитимным путем, но еще и смогли удержать ее. Мир с Россией был заключен именно на тех условиях, каких хотело и германское министерство иностранных дел. Забор британской «идеальной блокады» рухнул на всем протяжении восточной границы. Да это было и немудрено – забор этот ломали с двух сторон. Советской России, изнывающей от жестокого товарного голода, были нужны германские промышленные товары и оборудование. А Германии требовались поставки русского продовольствия и сырья. Железные дороги в восточном направлении были восстановлены и без помощи вышеупомянутой комиссии, и товарооборот с Советской Россией рос не по дням, а по часам. Призрак голода отступил от Второго Рейха, и положение из критического стало просто тяжелым.

Но не все было так гладко во внешней политике. Проиграв дипломатическую битву, Британская империя не собиралась складывать оружие. В ответ на прорыв Германией блокады в восточном направлении, страны Антанты ужесточили свое давление на соседние с Германией нейтральные страны, в первую очередь Швейцарию, Голландию, Данию и Норвегию. Их товарооборот с Германией, и без того сильно уменьшившийся на протяжении шестнадцатого-семнадцатого годов, теперь грозил прекратиться совсем. А тут еще новая напасть…

– Ваше величество, господа, – произнес Рихард фон Кюльман в ответ на вопрошающий взгляд кайзера, – по дипломатическим каналам из Дании и Норвегии к нам поступила тревожная информация. Несколько дней назад правительствам этих стран был предъявлен британский ультиматум. Суть его заключается в следующем: или они до первого апреля сего года становятся союзниками Антанты и объявляют войну Германии, или Дания и Норвегия будут оккупированы британскими и французскими войсками. При этом надо учесть, что войска Антанты будут введены на территорию этих стран при любом развитии событий. Только в первом случае они будут называться союзными, а во втором – оккупационными. Вчера днем эту информацию подтвердили из Петербурга и новые русские власти. По данным их военной разведки, британский флот желает через Датские проливы получить доступ в Балтийское море и, заняв Берген и Тромсё в Норвегии, полностью изолировать нас и русских от выхода в Мировой океан.

После этих слов в кабинете наступила зловещая тишина, которую нарушила полковник Антонова.

– Герр Кюльман совершенно прав, – сказала она, – после череды военных и дипломатических поражений, которые Британия потерпела за последние полгода, правительство короля Георга Пятого ведет против Советской России необъявленную войну и ищет возможности для реванша. А для этого англичанам требуется приблизить свои базы к нашим границам. Вы все помните, чем закончился кавалерийский наскок «Дредноута» на Мурманск…

– Помним, – кивнул гросс-адмирал Тирпиц, – британский линейный корабль был потоплен огнем ваших береговых батарей и устаревшего броненосца. Впрочем, еще больше британский флот опозорился во время морского сражения у Бергена, превратившегося для него в настоящее избиение младенцев.

– Все именно так, – согласилась полковник Антонова, – поэтому вместо подобных лихих рейдов британцы собираются приступить к планомерной осаде наших границ на Балтике и на Севере. По нашим данным, с целью усиления военно-морской группировки Антанты на северном направлении со Средиземного моря в Скапа-Флоу на помощь Хоум-флиту спешно перебрасываются семь французских линкоров: «Курбэ», «Франс», «Жан Бар», «Пари», «Бретань», «Лоррен», «Прованс», – и пять новейших французских турбинных додредноутных броненосцев типа «Дантон». Таким образом, командование Антанты, очевидно, крайне напуганное недавними событиями в Северном и Норвежском морях, рассчитывает восстановить свое превосходство над германским Флотом Открытого моря и нашей Балтийской эскадрой, переброшенной в северные моря. При этом, насколько нам известно, эти планы не были отменены даже после развала Итальянского фронта и фактического выхода Италии из войны с центральными державами.

– Что ты на это скажешь, Альфред? – спросил кайзер у Тирпица.

Гросс-адмирал, немного помолчав, ответил:

– Наша разведка тоже получила сведения о переброске в Скапа-Флоу большого количество британских и французских кораблей. Мы предполагали, что Дэвид Битти задумал навязать нам еще одно сражение вроде Ютландского, или того, что произошло у Доггер-банки. Но теперь, после информации статс-секретаря Кюльмана, все становится на свои места.

– Насколько велика угроза? – поинтересовался кайзер. – И что мы должны делать, чтобы избежать неприятных последствий?

– Британские и французские корабли в Бергене – это для нас совершенно неприемлемо, – жестко сказал Тирпиц, – а о захвате британцами Датских проливов я даже и думать не хочу. Если ничего нельзя сделать дипломатическим путем, то мы обязаны предпринять чисто военные меры и первыми оккупировать Данию и Норвегию, обеспечив безопасность нашего северного фланга.

– По имеющимся у нас сведениям, – произнес Рихард фон Кюльман, – правительство Норвегии и ее король готовы принять британское предложение и стать союзниками Антанты при условии того, что норвежские солдаты не будут отправлены на Западный фронт. Дания пока колеблется, ведь подступы к Проливам со стороны Северного моря неплохо защищены, а на ее южной границе стоят наши, отведенные на отдых с фронта, дивизии, против которых датская армия не продержится и несколько дней. Англичане и французы далеко, а мы здесь, рядом.

– От датских колебаний нам ни холодно ни жарко, – недовольно проворчал Тирпиц, – сегодня они колеблются, а завтра, увидев захват нами Норвегии, бросятся в объятия к англичанам. Как я уже сказал, если невозможно, чтобы Датские проливы оставались нейтральными, то они должны полностью перейти под наш контроль. Все иное чревато для нас серьезными неприятностями.

Кайзер Вильгельм тяжело вздохнул и машинально подкрутил усы.

– Значит, так, господа, – сказал он, – если англичане с французами первыми решили нарушить нейтралитет Дании с Норвегией, забыв, что и мы можем сделать то же самое, то так тому и быть. Я не собираюсь отдать инициативу противнику, поэтому передаю этот вопрос в руки военных. Но сначала я хочу задать один вопрос нашей гостье. Фрау Антонова, скажите, а как ваше правительство отнесется к подобным действиям Германии – я имею в виду оккупацию Дании и Норвегии?

– Поскольку это будет вынужденная мера, ваше величество, – полковник Антонова посмотрела в глаза кайзеру, – то наше правительство посчитает действия Германской империи законной самозащитой и даже окажет вам определенную помощь. Нам ведь тоже не нужны базы Антанты у наших границ, и мы сделаем все, чтобы они никогда там не появились.

– Фрау полковник, – спросил Эрих фон Фалькенхайн, – а в чем же может выражаться ваша «определенная помощь»?

– Герр генерал, – полковник Антонова достала из обычного дамского ридикюля тоненькую книжку на немецком языке, – здесь общее, но достаточно полное описание проведенной в нашем прошлом операции «Учения на Везере», решавшей аналогичную задачу. Находящаяся на Балтике наша флотская группировка поможет Флоту Открытого моря разведкой с воздуха, общей координацией сил и, в случае крайней необходимости, ракетно-бомбовыми ударами по английским и французским кораблям. Эскадра Ледовитого океана, а теперь фактически весь наш Балтийский флот, для того чтобы обезопасить ближние подступы к Мурманску, может осуществить десантную операцию в Тромсё…

Эрих фон Фалькенхайн быстро пролистал переданную ему книжку и передал ее гросс-адмиралу Тирпицу, который, быстро просмотрев ее схемы и карты, отдал документ кайзеру Вильгельму.

– Очень интересно, ваше величество, – сказал главнокомандующий Германской армией, – хотя все здесь написанное надо внимательно перечитать. Но если нам обещана помощь тех чудовищных аэропланов, которые сумели сорвать наступление нашей 8-й армии, то я с большим оптимизмом смотрю на наш план оккупации Дании и Норвегии.

– Ваше величество, – Тирпиц, видимо, представив всю грандиозность замысла будущей операции, тоже зарядился оптимизмом, – если нам брошен вызов, то мы должны его принять. Другого выхода у нас нет. Флот выйдет навстречу врагу и сделает все, что в его силах для того, чтобы одержать решающую победу. После Бергена и рейда адмирала Хиппера в Атлантику боевой дух наших моряков чрезвычайно высок, и они готовы вновь сразиться с британцами во славу Германии и своего кайзера.

– Значит, господа, решено, – произнес кайзер Вильгельм. – «Учениям на Везере» быть. В течение недели армия и флот должны представить мне общий план этой операции. Подробности мы доработаем чуть позже. А теперь, господа, прошу меня простить, но мне нужно переговорить с фрау Антоновой с глазу на глаз для того, чтобы уточнить некоторые, чисто политические, моменты…

13 марта 1918 года.

Германская империя. Потсдам, дворец Цецилиенгоф.

Император Вильгельм II,

специальный посланник правительства Советской России Нина Викторовна Антонова

Оставшись наедине с полковником Антоновой, кайзер почувствовал себя немного неловко в присутствии этой немолодой, но все еще очаровательной женщины, которая по уму и решительности могла дать фору многим его военным. При виде ее Вильгельму вспоминалась пантера Багира из киплинговской «Книги джунглей». Сильная, гибкая и… смертельно опасная.

– Фрау Антонова, – осторожно произнес Вильгельм II, – вы сказали, что готовы дать мне некоторую информацию, скажем так, общеполитического характера. Догадываюсь, что вы почерпнули ее из имеющихся у вас материалов о вашем прошлом, а равно о нашем будущем.

– Вы правы, ваше величество, – полковник Антонова достала из своей дамской сумочки свернутую в трубку папку для бумаг, сделанную из полупрозрачного материала. – Как говорил в свое время Карл фон Клаузевиц – прусский офицер на русской службе, «война есть продолжение политики иными средствами». Следовательно, если военные действия будут иметь отвратительное политическое обеспечение, то нельзя рассчитывать на успех всей кампании.

– В какой степени эти слова относятся к планируемой нами норвежской операции? – поинтересовался кайзер. – И какие же чисто политические действия вы предлагаете нам предпринять перед началом высадки моих войск в Норвегии?

– Ваше величество, как я понимаю, у вас нет никакого желания аннексировать Норвегию и превратить ее в одну из провинций вашей империи? – спросила Антонова, внимательно посмотрев в глаза кайзеру Вильгельму. Тот не выдержал взгляд русской «фрау оберст», отвернулся и пожал плечами, дескать, я еще не принял окончательное решение.

– Хорошо, – кивнула Антонова, – тогда этот момент надо будет сразу же обозначить в ходе высадки десанта. Дабы не втягиваться в боевые действия с норвежскими вооруженными силами, которые хотя и слабы, но могут оказать активное сопротивление германским войскам, следует сразу же заявить о том, что Германская империя вынуждена занять норвежские порты только из-за того, что это собиралась сделать Антанта, а точнее, Британия. И что Германия не имеет желания оставаться на норвежской земле хотя бы день после того, как закончится война и Британия с ее союзниками будет повержена.

– Вы правы, фрау Антонова, – сказал кайзер. – Если Германия победит в этой войне – а я по нескольку раз в день молю об этом Господа, – то нам не понадобится территория Норвегии. Я надеюсь, – тут Вильгельм нехорошо улыбнулся, – получить территориальное приращение за счет стран Антанты, прежде всего Франции. Вот к ним-то я не буду столь снисходителен. Впрочем, я бы не отказался арендовать у Норвегии несколько портов для того, чтобы превратить их в наши военно-морские базы. Но об этом можно будет договориться с новым правительством Норвегии после окончания боевых действий.

– В общих чертах мне понятны намерения вашего величества, – согласилась с кайзером полковник Антонова. – Стоит подумать о том, как использовать социально-политическую и экономическую обстановку, сложившуюся в Норвежском королевстве.

– Что вы имеете в виду? – поинтересовался кайзер.

– Речь пойдет об экономике Норвегии. – Антонова полистала лежавшие перед ней бумаги и отложила в сторону пару листов с колонкой цифр.

– Как вы помните, ваше величество, – начала фрау полковник, став при этом похожей на профессора, стоящего на университетской кафедре и читающего лекцию студентам, – как самостоятельное государство Норвегия появилась на карте Европы только в 1905 году. Уже в 1907 году четыре великие державы – Россия, Франция, Германия и Англия – подписали в столице Норвегии Христиании соглашение о предоставлении Норвежскому королевству гарантий его нейтралитета…

– И эта мерзкая Британия, – продолжил кайзер, – постаралась обойти в этом соглашении механизм обеспечения этих гарантий. Еще тогда Британия мечтала в нарушение подписанного соглашения явочным порядком заставить Норвегию перейти на сторону Антанты.

– Пожалуй, все было именно так, ваше величество, – кивнула Антонова. – Но как бы то ни было, к началу войны Норвегия была одной из самых благополучных и богатых стран Европы. Ее население достигало немногим более двух миллионов человек. Поскольку в стране была введена всеобщая воинская повинность, под ружье король Норвегии может поставить почти 110 тысяч своих подданных. Норвежские солдаты отличаются храбростью, выносливостью и метко стреляют. Они умеют воевать в горах, прекрасно в них ориентируются и, в случае вооруженного столкновения с высадившимися в Норвегии войсками вашего величества, – Антонова посмотрела на внимательно слушавшего ее кайзера, – могут доставить им много неприятностей. Именно поэтому я и советую вашему величеству не доводить дело до вооруженного противостояния с норвежцами.

Кайзер хмуро кивнул своей собеседнице.

– Фрау полковник, – сказал он, – я бы не хотел нести потери в далекой от основного театра боевых действий Норвегии. Но как нам убедить норвежцев, что мои гренадеры пришли к ним не как враги, а как друзья?

– Ваше величество, – Антонова взяла со стола второй лист бумаги, – норвежцы, как богатые, так и не очень, должны понять, что воевать с германскими войсками – это плохо, а дружить и торговать – хорошо. Надо им напомнить, что Норвегия разбогатела, торгуя в годы войны с Германией. А вот британцы фактически конфисковали значительную часть норвежского торгового флота.

– Да, фрау Антонова, – вздохнул кайзер, – все так и было. А ведь по числу пароходов перед войной Норвегия занимала третье место в мире после Британской империи и США. Под норвежским флагом к началу того проклятого 1914 года плавало восемь тысяч торговых судов.

– Ваше величество, – Антонова взглянула в свои записи, – до апреля 1917 года, когда британцы вынудили норвежское правительство передать им большую часть тоннажа, валовые доходы норвежских судовладельцев от фрахта увеличились в пять раз по сравнению с довоенным временем. Они заработали на фрахте своих пароходов огромные деньги. Естественно, что они были очень недовольны, когда их лишили такого дохода, а норвежские корабли, следовавшие в составе британских конвоев из Америки в Англию, стали нести большие потери от действия германских подводных лодок.

– Под нажимом британцев, – кайзер решил продемонстрировать Антоновой знание предмета, о котором шла речь, – норвежцы практически перестали поставлять нам серный колчедан, медную и никелевую руду. А это сырье для производства вооружений и боеприпасов. Я переговорю с нашими промышленниками, которые успешно торговали с норвежцами. Пусть они свяжутся со своими торговыми партнерами в Норвегии и убедят их оказать давление на правительство, чтобы то вело себя разумно и не оказывало сопротивления высадке наших войск в норвежских портах. Наш посланник в Норвегии адмирал фон Хинце сообщает нам, что в стране ухудшилось положение с продовольствием и введено его нормирование.

– Ваше величество, – сказала Антонова, – надо провести в норвежской прессе мощную пропагандистскую кампанию, направленную против наглых притязаний британцев, желающих подмять под себя всю экономику Норвегии, и действий правительства, уступившего их шантажу. Одновременно необходимо напомнить норвежцам об общности судеб жителей Норвегии и немцев, о вековой дружбе этих двух народов. Не надо жалеть денег – грамотно организованный вброс прогерманских материалов в средства массовой информации может повлиять на настроения в стране. Я бы посоветовала использовать такого известного в Норвегии человека, как Кнут Гамсун. Он пользуется огромной популярностью, и норвежцы считают его гордостью нации. Кнут Гамсун восхищается классической германской литературой и культурой, в частности Ницше, и яростно выступает против загнивающего англо-саксонского мира. Надо использовать его авторитет против британского влияния в стране. Пусть он призовет к союзу Германии и Норвегии, который пойдет на пользу обеим странам.

– Да, фрау полковник, – кайзер озадаченно покачал головой. – Как жаль, что вы не состоите на службе Германской империи. У меня бы вы обязательно стали генералом. Но, как мне кажется, в России вас тоже ждет блестящая карьера. Я обязательно воспользуюсь вашими советами и постараюсь принять все меры к тому, чтобы при высадке в Норвегии пролилось как можно меньше крови моих храбрых солдат. Мы должны опередить британцев и раньше их оказаться в норвежских портах. Я верю, что так оно и будет! До свидания, фрау полковник. Полагаю, что наша с вами встреча не последняя. И да хранит вас Господь!

Часть 3

Северный ветер

15 марта 1918 года, полдень.

Севастополь, Константиновский равелин

Два очень непохожих друг на друга человека беседовали, стоя под моросящим дождем на крыше Константиновского равелина, и шум черноморского прибоя заглушал их слова. Одним из собеседников был 39-летний Мехмед Ибрагимович Османов, пришелец из будущего, майор службы внешней разведки и турок по национальности. Его собеседником был 36-летний Симон Аршакович Тер-Петросян по кличке Камо, сын состоятельного подрядчика и друг детства Сталина, революционер-большевик, лихой боевик и исполнитель «эксов», армянин по национальности.

Поначалу Камо воспринял эту версию Октябрьской революции настороженно. Его беспокойная натура, склонная к авантюрам, требовала углубления революции и безудержного террора против представителей эксплуататорских классов. К тому, что на сторону революции встали пришельцы из будущего, и порядкам, которые они стали наводить в советской России, Камо поначалу отнесся отрицательно. Уж слишком все это было непохоже на его дореволюционные представления о будущей народной власти и диктатуре пролетариата. Но его почтительное отношение к Кобе, который и ввел в революцию сына состоятельного и уважаемого горожанина, удержали Камо от участия в мятеже Троцкого – Свердлова.

Сыграл свою роль и авторитет Ленина, также поддержавшего сталинский курс на мирное развитие революции. Дружба и личная преданность двум вождям революции оказались для него выше идеологических разногласий. Не зря же Ленин в нашей истории называл Камо «человеком совершенно исключительной преданности, отваги и энергии».

Да, энергии Камо было не занимать. С того момента, как Керенский добровольно отдал власть большевикам, он немало помотался по России, выполняя поручения Кобы и Старика: Петроград, Москва, снова Петроград, Тифлис, Баку, снова Москва, и опять Петроград. И вот совсем недавно, примерно десять дней назад, Сталин снова вызвал к себе старого друга и товарища по партии.

– Послушай, Камо, – сказал Коба, – нашей партии и государству снова нужны твои таланты подпольщика и отчаянного борца за победу революции.

Камо внимательно посмотрел на своего друга. Он не любил громких фраз и предпочитал словам дело.

– Коба, – ответил он, – ты же не первый год знаешь меня. Я готов ради революции отправиться хоть на край света. Говори прямо – куда и когда я должен ехать?

– Я все скажу тебе, – Сталин похлопал по плечу отчаянного армянина. – Дело предстоит тебе непростое и опасное. Для начала ты должен собрать группу из преданных и опытных в военном деле людей, и с ними как можно быстрее выехать в Севастополь. Там ты встретишься с одним человеком. Он и объяснит тебе все детали предстоящего вам задания. Только учти, все люди в группе, кроме тебя, естественно, не должны знать подробности того, что вам нужно будет сделать. Лучше всего, чтобы они оказались дашнаками, мстителями за своих зверски замученных братьев и сестер. И чтобы они готовы были мстить убийцам даже ценой своей жизни.

– Мы отправимся в Турцию? – догадался Камо.

– Ты угадал, – кивнул Сталин, – именно в Турцию. Для успеха дела революции нам необходимо уничтожить несколько турецких политиков и офицеров, опасных нашей советской власти и запятнавших себя кровью армян.

– Хорошо, Коба, – ответил Камо, – я все понял и готов выехать немедленно. Теперь скажи мне, кто тот человек, с которым я должен связаться в Севастополе?

– Это наш человек, – усмехнулся в прокуренные рыжеватые усы Сталин. – Это красный наместник Крыма и Северной Таврии, майор Мехмед Ибрагимович Османов. Все дальнейшее он объяснит тебе лично.

– Офицер, – отшатнулся Камо, – да еще и турок. Коба, да ты что, с ума сошел?! Ведь ты же знаешь, как я ненавижу и тех и других!

– Камо, – строго, чуть повысив голос, произнес Сталин, – я же сказал тебе, что это наш человек. А ты ведь знаешь, что я за свои слова отвечаю. С отрядом в сотню штыков и сабель он разогнал как местную белогвардейщину, так и тех из числа наших товарищей, которые оказались нам совсем не товарищами, и установил в Крыму советскую власть. Уникальный человек, одинаково свободно цитирующий Коран и труды Маркса, способный действовать не только силой оружия, а еще словом и личным примером. А то, что он офицер и турок – так это даже нам на руку, – это помогло ему завоевать авторитет у местного населения и сделать Крым одной из самых спокойных губерний Советской России.

– Ну, Коба, разве что ты за него ручаешься, и если он действительно таков, как ты мне говоришь, – смутился Камо, – то я поеду в Севастополь и сделаю все, что скажет мне товарищ Османов, и что необходимо для дела нашей революции.

При встрече в Севастополе майор Османов посмотрел на Камо заинтересованным взглядом и предложил ему переговорить там, где их никто не сможет подслушать, предложив в качестве такого места крышу Константиновского равелина. И вот все получилось так, как гласит известная мудрость – политика укладывает в одну постель самых разных людей. Если товарищ Сталин сказал, что надо – значит, надо!

Вот уже час Камо и Османов стояли на крыше Константиновского равелина и, любуясь белопенными волнами, бегущими под низким серым небом, со знанием дела обсуждали вопрос, который должен был еще раз изменить привычное течение истории.

– Значит, так, товарищ Османов, – сказал Камо, когда собеседники остались наедине, – группа для планируемой акции подобрана, как и просил меня товарищ Коба. Все они из числа дашнакских боевиков. Ребята все опытные, храбрые, местами до безумия. У всех из них турки убили или близких родственников, или друзей. Подробностей акции и имена тех, кого они должны уничтожить, я им еще не сообщил.

– Дашнаки, товарищ Камо, – произнес Османов, глядя в глаза своему собеседнику, – на данный момент могут быть нашими попутчиками. Но не более того. Они националисты, а для нас, товарищ Камо, нет разделения людей на нации. И потому когда мы начнем устанавливать в Армении советскую власть, то из попутчиков дашнаки могут стать нашими злейшими врагами. Прошу это иметь в виду.

– Товарищ Османов, – Камо в свою очередь посмотрел в глаза майору, но тот выдержал его пронзительный взгляд, – примерно то же самое мне уже говорил товарищ Коба. И я верю ему. Вполне возможно, что дашнаки, как буржуазно-националистическая партия, в ближайшем будущем будут бороться против советской власти с тем же энтузиазмом, с каким они боролись против османского владычества.

– Будут, товарищ Камо, будут, – вздохнул Османов, – стоит только нам устранить турецкую угрозу, как из временных союзников дашнаки превратятся в наших лютых врагов. Ну, кроме тех, у кого хватит ума и совести порвать с оголтелым национализмом. Это я вам говорю как большевик большевику.

– Я же сказал вам – допустим, – угрюмо набычился Камо, – конечно, я постараюсь вытащить этих ребят откуда угодно, в надежде переубедить их и сделать нашими товарищами. Но при этом буду помнить о том, что лично для меня самое главное в жизни – дело нашей революции и партии большевиков.

– Хорошо, товарищ Камо, – кивнул майор Османов, доставая из кармана бушлата фотокарточку. – А теперь перейдем к делу. Вот ваша главная цель – дивизионный генерал Мустафа Кемаль-паша. Это очень опасный с политической точки зрения человек. Умен, независим, властен и, в случае развития ситуации в Турции по образцу нашего февраля, вполне способен стать полновластным диктатором, почище Корнилова. Но, исходя из этих же соображений, уничтожить его необходимо по возможности тихо, маскируя ликвидацию как естественную смерть. Перехватить Кемаль-пашу проще всего будет в Софии, сев в поезд Вена – Стамбул, когда генерал будет ехать домой из Баден-Бадена, где он находился на лечении.

– Товарищ Османов, – спросил с интересом слушавший майора Камо, – а этот Кемаль-паша точно будет возвращаться через Болгарию, или есть и другие пути?

– Других путей нет, товарищ Камо, – ответил Османов. – Скоро в Стамбуле начнутся некие события, которые потребуют присутствия Кемаль-паши в турецкой столице. Так что он обязательно сорвется с места, чтобы быть поближе к центру событий. Теперь слушайте план операции…

Фелюга греческих контрабандистов уже завтра к вечеру доставит вас в Варну. Там от нашего человека вы и ваша группа получите документы подданных Германской империи. Из Варны вы добираетесь до Софии и там будете ждать телеграмму до востребования с сообщением о выезде любимого дядюшки. Получив эту телеграмму, вы купите билеты на поезд, который проходит через Софию ночью, и в пути устраняете Кемаль-пашу.

Немного помедлив, Османов достал из кармана странный предмет – маленький мешочек, сделанный из какого-то странного прозрачного материала. Из мешочка торчала иголка, закрытая прозрачным колпачком.

– Вот, держите, – майор протянул Камо этот мешочек, – это одноразовый шприц-тюбик. Надо ночью тихо войти в купе, уколоть спящего Кемаль-пашу этой иголкой и сжать пальцами вот этот мешочек. Внутри него яд мгновенного действия. Если все пройдет удачно, труп обнаружат только при проверке документов на границе Турции и Болгарии. Врач, после осмотра трупа, констатирует смерть от сердечного приступа.

– Я все понял, товарищ Османов, – сказал Камо, убирая в карман пальто шприц-тюбик. – Но товарищ Коба сказал, что надо уничтожить двух человек.

– Да, двух, – согласился Османов, – но второго фигуранта, скорее всего, убьют свои же. Уж очень сильно он всем насолил. Но на всякий случай, если ему удастся сбежать из Стамбула, знайте: ваша вторая цель – Энвер-паша, нынешний турецкий премьер-министр и очень большая сволочь. Вот этого стоило бы казнить публично, так, как это умели делать турки лет сто назад – посадить на кол или содрать с него шкуру живьем. Но я оставляю способ его убийства на ваше усмотрение. Говорят, что дашнаки неплохо устраивают теракты с помощью взрывчатки. Громко, но надежно. Хотя, на всякий случай, неплохо бы проверить – не выжил ли Энвер-паша после взрыва, и добить его из пистолета в затылок. Короче, не мне вас учить. Самое главное – этот тип не должен добраться до Европы. А то он способен натворить таких дел, что нам эта неудача еще долго будет икаться. Ну, что, товарищ Камо, если вам все понятно, то за работу.

– Да, товарищ Османов, – кивнул Камо, – мне все понятно. Живыми эти гады от нас не уйдут.

17 марта 1918 года.

Дербент, крепость Нарын-кала.

Прапорщик Николай Гумилев

Ровно три месяца прошло с той знаменательной встречи в кафе «Дю Солей» в Женеве. Я благословляю судьбу, которая свела меня с полковником Антоновой и ее товарищами. Сейчас я с ужасом думаю о том, что стало бы со мной, если бы я не сумел укротить свою гордыню и отказался от сделанного мне предложения.

После того как я закончил все бюрократические формальности и получил предписание следовать из Парижа в Петроград, я снова поехал в Женеву и встретился там с Ниной Викторовной. Она уже закончила свои дела по подготовке к отправке солдат и офицеров Экспедиционного корпуса в Россию. Переговоры велись как с французской, так и с германской стороны. Ведь взамен во Францию выезжали солдаты и офицеры Чехословацкого корпуса. Русские дипломаты сумели разрешить, казалось бы, неразрешимое. Это как в старинной народной загадке про перевозку через реку на лодке козы, капусты и волка. И, надо сказать, со своей задачей они справились блестяще. Все желающие вернуться домой, к своим семьям – а таких было подавляющее большинство – вскоре отправились на Родину.

Мы же с полковником Антоновой и сопровождавшими ее лицами на литерном поезде пересекли границу Швейцарии и Германии, направляясь в Берлин. Как я понял, Нина Викторовна должна была встретиться с канцлером фон Тирпицем для решения каких-то политических вопросов. Я своими глазами увидел, с каким уважением относится к этой удивительной женщине седобродый адмирал, патриарх германской государственности.

А потом мы отправились на Родину. Я ожидал увидеть по дороге в Петроград охваченные мятежом города и веси, голодных крестьян, останавливающих поезда и грабящих пассажиров. Но, к моему удивлению, ничего похожего на то, о чем писали французские и английские газеты, в большевистской России я не увидел. Жизнь шла своим чередом, народ был более-менее доволен новой властью. Правда, изображения двуглавого орла сменили красные флаги, а вместо полицейских на перронах железнодорожных станций расхаживали вооруженные патрули с красными повязками на рукавах, которые дотошно проверяли документы у прибывших пассажиров.

По дороге я о многом переговорил с Ниной Викторовной. Она удивила меня своими познаниями, как в области внешней политики, так и в знании литературы. Причем многие из тех стихов, которые я от нее услышал, оказались мне совершенно незнакомы. Они были о жизни, о любви, о долге человека перед Родиной.

Особенно мне запомнилось стихотворение о старом поручике, который отказался сдать врагу обороняемую им крепость. Нина Викторовна с выражением читала:

Что защищать? Заржавленные пушки,

Две улицы то в лужах, то в пыли,

Косые гарнизонные избушки,

Клочок не нужной никому земли?

Но все-таки ведь что-то есть такое,

Что жаль отдать британцу с корабля?

Он горсточку земли растер рукою:

Забытая, а все-таки земля.

Дырявые, обветренные флаги

Над крышами шумят среди ветвей…

«Нет, я не подпишу твоей бумаги,

Так и скажи Виктории своей!»

Потом, когда вражеский штурм был отбит, поручика с почетом отправили в отставку. Он же:

Он все ходил по крепости, бедняга,

Все медлил лезть на сходни корабля.

Холодная казенная бумага,

Нелепая любимая земля…[5]

– Нина Викторовна! – вскричал я. – Ради бога, скажите, кто написал эти замечательные стихи?

Полковник Антонова загадочно – как замечательно это у нее получается! – усмехнулась и посмотрела на меня.

– Николай, – сказала она, – вы его не знаете. Но это не столь важно. Важно же другое – военный человек должен защищать свою Родину в любой ситуации, даже когда для некоторых она «не нужная никому земля». Вот и вы, Николай, скоро отправитесь в трудную экспедицию, чтобы земли на окраине России остались русскими.

Как я понял, речь шла о том опасном и трудном путешествии, о котором мне говорил граф Игнатьев во время нашего свидания в Женеве.

И вот я в Дербенте, древнем городе, помнящем древних персов, скифов и легионы Помпея и Лукулла. Мы с великим князем Михаилом Александровичем беседуем в крепости Нарын-кала, возвышающейся над узенькими улочками Старого города. Перед нами древнее Каспийское море и стоящие у причалов пароходы. Конно-механизированная бригада Красной гвардии готовилась к походу в Южную Персию, на помощь корпусу генерала от кавалерии Николая Николаевича Баратова. Перевезя морем личный состав и технику в порт Энзели, бригада генерал-лейтенанта Романова начнет свое движение к Ханекин, где находился штаб корпуса Баратова.

– Ваше императорское высочество, – обратился я к великому князю, – скажите мне, только честно, вы служите большевикам только потому, что они держат в заложниках вашу семью?

Великий князь с улыбкой посмотрел на меня, как взрослые смотрят на несмышленых детишек.

– Что вы, господин прапорщик, – снисходительно сказал он, – просто однажды я заглянул в бездну, в которую катилась Россия, и ужаснулся. А когда понял, что остановить нашу страну на краю этой бездны могут только большевики и их вождь Сталин, то именно тогда и сделал свой выбор. И прошу вас, не называйте меня больше «вашим императорским высочеством». Титул без реального его наполнения выглядит насмешкой и издевательством. Я для вас – «товарищ командир», ну, или на худой конец – «господин генерал-лейтенант». Хотя и слово «господин» не стоит употреблять всуе. Да и столь ли это важно? Помните, как у Шекспира: «Что значит имя? Роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет».

Я был немного ошарашен этими словами бывшего великого князя. Но то, что мне довелось увидеть во время моего путешествия из Петрограда в Дербент, послужило наглядным подтверждением того, что мне только что сказал генерал-лейтенант Романов.

– Эх, Николай Степанович, – мой собеседник посмотрел на меня и улыбнулся, – если бы вы только знали – какое великое будущее ждет Россию! И то, что мы с вами будем хоть немного причастны к этому, должно нас всемерно радовать. А вы еще потом напишете о нашем походе замечательные стихи, увековечив наш подвиг для грядущих поколений.

Потом лицо его стало серьезным. Генерал Романов расстегнул планшет и достал карту.

– А пока, товарищ прапорщик, поговорим о том, чем вам предстоит заняться. Вы, как я слышал, на фронте были неплохим разведчиком. Поэтому я хочу предложить вам взять под свое начало команду конных разведчиков из числа кубанских казаков. Думаю, что вы с этой задачей вполне справитесь.

Мир снова заиграл яркими красками, и я почувствовал восторг, который охватывал меня, когда предстояло новое, опасное приключение.

– Товарищ генерал-лейтенант, – воскликнул я, – готов немедленно приступить к своим обязанностям. Какие будут первые ваши приказания?

19 марта 1918 года, вечер.

Эрзерум. Штаб Кавказского фронта.

Командующий фронтом генерал-лейтенант Антон Иванович Деникин

Прибыв три недели назад в штаб фронта, мы обнаружили здесь привычную для не столь давних времен правления «главноуговаривающего» картину всеобщего разброда и шатания. Вместо семисот тысяч солдат и офицеров, имевшихся в наличии год назад, численность войск фронта составляла не больше двухсот тысяч личного состава. И это считая четыре армянские добровольческие бригады общей численностью в двадцать тысяч штыков, под общей командой генерал-майора Андраника Озаняна. Правда, оружия и огнеприпасов было в достатке – построенная уже в ходе войны железная дорога от Карса до Мемахатуна действовала исправно, что позволило нам в кратчайшие сроки закончить передислокацию корпуса.

В сохранивших хотя бы минимальную боеспособность частях Кавказской армии между тем царил хаос. Некоторые полки насчитывали всего два-три десятка деморализованных солдат, в то время как наплыв добровольцев – и солдат и офицеров – в корпус Красной гвардии превысил мои самые оптимистические ожидания. Одни шли к полковнику Бережному, чтобы защитить, как они говорили, «завоевания социалистической революции». Другие хотели сражаться за идеалы «единой и неделимой России», которые словом и делом подтвердило правительство господина, пардон, товарища Сталина.

Повторилось то, что мне уже пришлось наблюдать на Румынском фронте. Численность Красной гвардии росла, и корпус, развернув свои бригады в дивизии, снова быстро достиг размеров почти полноценной армии, при том что старые полки, которые были таковыми лишь по названию, подверглись расформированию.

Помимо Красной гвардии, боеспособность и дисциплина на приемлемом для воинской части уровне существовала и в армянских добровольческих бригадах. Но это и понятно: армяне, особенно западные, защищали свои дома, своих близких и себя, ибо в случае победы турок им всем грозило полное истребление. Кроме четырех армянских бригад на Кавказском фронте присутствовали и две грузинские, но их боеспособность была весьма низкой, а настроения солдат и офицеров – антибольшевистскими. Нарком Фрунзе, махнув рукой, приказал разоружить эти части и отправить солдат и офицеров по домам. Впрочем, все же некоторая часть из них, настроенная просоветски, примкнула к корпусу Красной гвардии, еще более увеличив его численность.

В Трапезунде в помощь нашим войскам было сформировано несколько отрядов греческих ополченцев, которым в случае захвата города турками тоже грозила жестокая расправа. А потому сражаться они будут насмерть.

Да, как ни печально в этом признаваться, старая русская армия умерла. У меня просто руки чесались разбить физиономию этому адвокатишке Керенскому. Только где сейчас этот самый Керенский? Да и не в одном этом болтуне и фигляре дело. Надо сказать спасибо и нашей русской интеллигенции, про которую говаривал Чехов: «Вялая, апатичная, лениво-философствующая… она не патриотична, уныла, бесцветна».

Самым ярким представителем этой самой интеллигенции и был господин «главноуговаривающий». Все, за что брались эти люди, все разрушалось и опошлялось. Как ни странно, но и Фрунзе, и полковник Бережной оказались полностью согласны с этими словами, сказанными писателем Чеховым.

Но все мною сказанное – это лишь лирическое отступление. А на фронте же тем временем происходило следующее. Смущенные нашим прибытием и лишенные поддержки со стороны Германии турки примерно на месяц отложили начало своего наступления относительно той даты, которая была известна в истории полковника Бережного. Сыграло свою роль и отсутствие декабрьского перемирия, и директивы из Петрограда «держать фронт до заключения полноценного мирного договора», из-за чего на линии фронта все же остались какие-никакие русские войска.

Но наступление турок все же началось. Турецкому премьеру Энвер-паше срочно понадобился успех на фронте. Он надавил на местного командующего, и неделю назад разведка корпуса Красной гвардии со своих беспилотных аэропланов-малюток засекла в турецком тылу все признаки подготовки к большому наступлению сразу на двух направлениях: Трапезундском и Эрзерумском.

Поверьте мне, даже турки, при всей их дикости, в XX веке не способны наступать, не подтянув резервы и не подвезя к фронту хотя бы минимальный запас снарядов. В отличие от нас, в их тылах не было железной дороги, и все необходимое турецким аскерам приходилось везти на вьючных лошадях и на деревянных арбах, запряженных парой осликов. В горах в это время года, когда дует сырой пронизывающий ветер, температура воздуха колеблется около нуля, а снег сменяется дождем, задуманное турками наступление было настоящим безумием. Но мы не стали мешать турецкому командованию лезть в петлю. Пусть они сами сунут в нее голову, выбьют из-под себя табуретку и высунут язык. Остальное – уже наша работа.

Реакция Фрунзе и Бережного на открывшиеся нам турецкие замыслы была быстрой и резкой. Если бы так действовали русские генералы во время злосчастной для нас войны с германцами, то она закончилась бы для России совершенно иначе.

На Эрзерумском направлении к отражению турецкого наступления немедленно изготовился корпус Красной гвардии, а к Трапезунду из Севастополя незамедлительно вышла в море эскадра Черноморского флота в составе двух дредноутов, пяти броненосцев и семи гидроавиатранспортов, которые сопровождало множество эсминцев и канонерских лодок.

Кроме того, в тыл туркам ушли специально подготовленные в будущем группы охотников, которым было приказано выяснить точный день и час, назначенные турецким командующим Вехип-пашой для начала своей авантюры. При этом у меня не было никакого сомнения в том, что в руках этих головорезов пленные турецкие офицеры не будут молчать, и начнут, как говорит Вячеслав Николаевич, петь подобно соловьям. Это с безоружным армянским и греческим населением они храбрецы, а стоит попасть в плен, как сразу превращаются в робких овечек.

Так оно и случилось. Запланированное на сегодняшнее утро турецкое наступление на Трапезундском направлении закончилось, даже и не начавшись. Дредноуты, броненосцы и канонерки обрушили на расположенный между морем и горами турецкий фронт такое количество фугасных снарядов, что уже через четверть часа турецкие аскеры – из тех, кому посчастливилось уцелеть – стали, словно тараканы, драпать из своих полуразрушенных окопов. И против этого не помогли никакие жандармские заслоны, ибо сами жандармы первые пустились наутек.

Наступление под Эрзинджаном, в общем направлении на Эрзерум, на первых порах развивалось для турок вполне успешно. Многократно превосходящими силами они уже к полудню сбили с позиций бригаду армянских ополченцев. Но продвинуться им удалось всего на четыре версты. Почти у самого города он встретились с механизированной бригадой Красной гвардии под командованием капитана Рагуленко, усиленной вновь сформированной из остатков частей Кавказской армии стрелковой бригадой и поддержанной почти всей имеющейся у нас артиллерией. Турок остановили метким ружейно-пулеметным огнем, и они вынуждены были отойти назад, подтягивая резервы для последующих атак.

Но лишь только они изготовились и втянулись в узкое дефиле, как, пользуясь данными, полученными с помощью разведывательных аэропланов-малюток, по ним ударила вся наша артиллерия, начиная от полевых трехдюймовых пушек и заканчивая шестидюймовками корпуса, прибывшими из будущего. Вот тут-то и произошла та мясорубка, о которой до сих пор с содроганием вспоминают свидетели этого побоища.

Трехдюймовки били шрапнелями так часто, словно они были пулеметами, а не орудиями. Ущелье, забитое турецкими войсками, превратилось в смертельную ловушку. Целые таборы турок уничтожались в мгновение ока. Полчаса спустя все было кончено. Механизированная бригада перешла в контратаку, восстанавливая фронт и беря в плен немногих турок, которым посчастливилось остаться в живых. В результате этой скоротечной операции турецкий корпус оказался полностью разгромленным, а его остатки обращены в бегство.

Как выяснилось чуть позже, турецкий главнокомандующий не пережил гибель своих войск. Вехип-паша расположил свою ставку в двадцати верстах от линии фронта, там, где ущелье, а вместе с ним и дорога на Сивас делает крутой поворот с северо-запада на запад. Место для походной ставки было выбрано безопасное по всем соображениям, ибо не в одной армии мира до того момента не было артиллерийских орудий с такой дальнобойностью, какие оказались в распоряжении механизированной бригады Красной гвардии. Вехип-паша вместе со всем своим штабом угодил под огонь гаубичного артдивизиона особого назначения, чьи орудия могли забросить шестидюймовый снаряд почти на тридцать верст.

Четверть часа интенсивной стрельбы с корректировкой по заранее разведанной цели, и турецкие войска на Кавказском фронте оказались обезглавлены и лишены управления. Действие вполне в духе полковника Бережного, считающего, что устранение вражеского командующего – самый прямой путь к разгрому неприятеля. Нет человека, говорил он, нет и проблемы. Не мне его судить, и да простит меня Господь – слишком много у нас расплодилось разных дурных людей, про которых можно сказать, что им вообще не стоило бы жить на этом свете.

В любом случае кампанию на Кавказском фронте мы выиграли с фантастически низкими потерями, и теперь турецкая армия вряд ли оправится после этого поражения.

20 марта 1918 года, полночь.

Болгария. София, Центральный железнодорожный вокзал

Экспресс «Вена – Стамбул» прибыл на первый путь центрального железнодорожного вокзала Софии точно по расписанию – в половине двенадцатого ночи. Стоянка поезда – тридцать минут. Этого времени вполне должно хватить для того, чтобы сменить паровоз, который поведет дальше экспресс через Пловдив и Эдирне прямо до Стамбула. Обходчики бойко застучали своими молоточками по колесам вагонов.

Все было обыденно и привычно. В одном из вагонов экспресса возвращался в Стамбул прославленный герой Дарданелльского сражения, дивизионный генерал Мустафа Кемаль-паша, который после тяжелой болезни проходил курс лечения в Баден-Бадене и был срочно отозван оттуда Энвер-пашой в Стамбул после разгрома турецких войск на Русском фронте.

Сидя в купе, где он ехал в полном одиночестве, Кемаль-паша задумчиво перебирал телеграммы с фронта. Настроение у него было скверным. Болела голова, ломило в висках и кололо в боку.

Русский медведь, которого многие считали смертельно больным и уже списали со счетов, неожиданно выздоровел, встал на дыбы и принялся бушевать, круша все вокруг себя. Будь проклят этот сын блудницы Энвер-паша, который из-за своих амбиций бросил турецких аскеров в безнадежное наступление против переброшенного русскими на Кавказский фронт корпуса Красной гвардии. Как оказалось, этот корпус был не сборищем плохо вооруженных и недисциплинированных оборванцев, склонных к пьянству и грабежам, – так о них писала европейская пресса, – а прекрасно отлаженной боевой машиной.

Германские военачальники Гинденбург и Людендорф, которые сейчас, наверное, горят в пекле, могли бы подтвердить, что Красная гвардия – смертельно опасный противник. Именно после разгрома германских войск под Ригой, где эти два авантюриста начали свой «поход на Петроград», Османская империя лишилась на Русском фронте поддержки германских союзников. Новое правительство Германии настаивало, чтобы Турция начала мирные переговоры с Советской Россией и развернула все свои силы против французов и англичан. Хорошо им так говорить – русским не досталось ни пяди немецкой земли. Напротив, это немцам по мирному договору кое-что перепало из бывших Привислинских губерний.

Турция же, наоборот, потеряла значительные территории, на которых проживают эти нечестивые христианские собаки – армяне, а также лживые и вероломные курды. Мало их резали, мало…

Кемаль-паше при этом и в голову не приходило, что со стороны других народов именно турки казались вероломными и лживыми, кровавыми маньяками. Вся история Османской империи – это нескончаемая череда грабежей, резни и насилия над своими подданными. Об этом хорошо знали греки, армяне и другие народы, населявшие территории Турции.

«И опять в этом контрнаступлении русских отметился полковник Бережной – этот их новый Суворов», – подумал Кемаль-паша.

Как всякий турок, Кемаль-паша уважал силу и одобрял действия полковника Бережного на Украине, Молдавии и в Грузии. Но, как считал турецкий генерал, этот человек был непозволительно мягок. Если бы что-то подобное произошло на территории Османской империи, например, в Сирии, Палестине, Армении, Ираке или Аравии, то он, Мустафа Кемаль, прошелся бы огнем и мечом по землям бунтовщиков, не щадя никого из нечестивцев.

Когда поезд остановился на центральном вокзале Софии, Кемаль-паша бросил взгляд в окно и щелкнул крышкой серебряных карманных часов с дарственной надписью – презент генерала Лиман фон Сандерса, главного военного советника Германии в Османской империи. По требованию этого генерала его, Кемаль-пашу, назначили командующим 19-й пехотной дивизией в самый критический момент Галиполийской битвы.

Произошло это 25 апреля 1915 года. Этот день Кемаль-паша считал своим Тулоном. Именно тогда взошла его счастливая звезда, которая вела генерала от победы к победе.

Взглянув на время, Кемаль-паша удовлетворенно кивнул. Экспресс шел строго по расписанию, и можно было надеяться, что к десяти часам утра он будет в Стамбуле. Зевнув, Кемаль-паша начал готовиться ко сну, при этом не обратив внимания на то, что вместе с прочими пассажирами в его вагон сели четыре человека, внешне выглядящих как добропорядочные и респектабельные европейские бизнесмены-коммивояжеры. Некто свыше, тот, кто решает всё, уже взял калам, чтобы вычеркнуть имя Мустафы Кемаль-паши из списка живых.

Как и было обещано, команда Камо была сформирована из самых опытных и решительных дашнакских боевиков и снабжена всем необходимым для выполнения своего опасного задания. Одеты они были по последней европейской моде, при них были чемоданы с образцами товаров и документы, которые выглядели даже лучше, чем настоящие. Самое же главное, их снабдили точной информацией о том, какого числа, в каком поезде и в каком купе поедет в Стамбул человек, которого следовало отправить прямиком в ад. А еще у них имелось переданное через посланца майора Османова компактное автоматическое оружие, в котором любой, кто хоть немного был знаком с оружием Второй мировой войны, сразу бы узнал слегка переделанный британский пистолет-пулемет Sten Мк II.

Вопросы у них вызывал только предложенный им метод ликвидации Кемаль-паши. Им хотелось, чтобы акция была проведена по возможности открыто и шумно, например, при помощи взрыва брошенной в купе бомбы или выпущенной в упор обоймы из браунинга. Они мечтали объявить потом всему свету о казни врага армянского народа, палача и душегуба, убийцы женщин, детей и стариков.

Но авторитет Камо у дашнаков был непререкаемым, и если он сказал «так надо», то это означало, что так все и будет. Ко всему прочему, именно такой, тихий способ ликвидации турецкого генерала давал им реальный шанс сделать свое дело и суметь уйти живыми и невредимыми. Дашнакские боевики хотя и были готовы совершить акт самопожертвования, но их «кодекс» бусидо не предусматривал последующего вслед за этим самоубийства.

Показав проводнику билеты и сунув ему в ладонь небольшой «бакшиш», чтобы их не беспокоили по пустякам до самой турецкой границы, армянские боевики заняли пустующее купе, расположенное через одно от генеральского. Они начали готовиться к акции, то есть попросту ждать того момента, когда поезд подойдет к пограничной станции. А пока старались выяснить – кто является их соседями, и едет ли генерал один в своем купе, или его сопровождает адъютант.

Когда около пяти утра поезд подошел к пограничной станции Веран-Теке на болгарской стороне, все уже было готово к началу акции. Боевики предъявили болгарским пограничникам свои документы, которые, как уже было сказано, оказались даже лучше настоящих. Потом на станции Калькуле их паспорта проверили турецкие пограничники. Никто не обнаружил ничего подозрительного в поведении четырех респектабельных господ, разговаривающих по-турецки с выраженным немецким акцентом.

Проверка документов закончилась, паровоз дал протяжный гудок, лязгнули сцепки, экспресс дернулся и тронулся с места. Теперь до самого Стамбула поезд должен был идти без остановок. Пришло время действовать.

Боевики натянули на руки тонкие лайковые перчатки. Убедившись, что коридор вагона пуст, Камо оставил одного человека с автоматом в коридоре контролировать обстановку, а сам достал из кармана универсальный вагонный ключ и с двумя своими подручными тихо вошел в купе, где на нижней полке похрапывал Кемаль-паша.

Генерал, видимо почувствовав неладное, вздрогнул и открыл глаза. Он увидел незнакомцев и сунул руку под подушку, чтобы достать спрятанный там браунинг. Но было уже поздно. Два армянских боевика схватили его за руки, а Камо быстрым и резким движением вогнал иглу шприц-тубы в бедро генерала и сжал пальцы. Через несколько секунд Кемаль-паша обмяк, глаза его закатились, а дыхание, поначалу шумное, неожиданно прекратилось.

Яд подействовал именно так, как говорил майор Османов. Минуту спустя Камо мог констатировать, что его пациент необратимо мертв и только архангел Азраил на Страшном суде сможет вернуть его к жизни. Осмотрев все вокруг и убедившись, что они не оставили следов своего пребывания, Камо и его спутники покинули купе. Камо закрыл дверь универсальным ключом и тщательно протер носовым платком ручку двери.

Дело было сделано. Теперь, по прибытии на место, им нужно будет раствориться в толкотне стамбульского вокзала «Сиркеджи» раньше, чем будет обнаружен труп генерала и по этому поводу поднимется тревога. У группы Камо было еще несколько заданий в турецкой столице. Кемаль-паша был не единственным турком, который представлял опасность для молодой советской республики.

21 марта 1918 года.

Османская империя, Стамбул.

Юзбаши Гасан-бей

Переворот, который мы назначили на 11 марта, был отложен. Произошло это из-за срочного отъезда Энвер-паши на фронт, где должно было вот-вот начаться наступление против русских. На очередной встрече с Саидом, посланцем бинбаши Мехмед-бея, я сообщил ему об этом.

Саид-эфенди задумчиво покачал головой и стал меланхолически перебирать четки, сделанные из нефрита. Потом он внимательно посмотрел на меня и сказал:

– Уважаемый Гасан-бей, то, что случилось – это и хорошо, и плохо. Плохо то, что эти мерзавцы остались живы, но хорошо то, что после позавчерашнего разгрома войск Вехип-паши под Эрзинджаном армия окончательно деморализована. Фактически ее почти нет – солдаты толпами дезертируют с фронта и разбегаются по своим домам. Теперь все ненавидят Энвер-пашу как виновника этого страшного разгрома.

Я почувствовал, как у меня вспыхнули щеки от стыда. Я уже слышал о том, что произошло на Русском фронте. Авантюра с наступлением закончилась так, как меня и предупреждал бинбаши Мехмуд-бей. Погибли тысячи аскеров, сотни храбрых офицеров, среди которых были и мои друзья. Какой позор! И все из-за этого подонка Энвер-паши! Теперь я был готов своими руками разорвать его на части. Пусть я и хромаю, но руки-то у меня остались такими же сильными, какими были до ранения.

Видимо, заметив, как изменилось мое лицо, Саид-эфенди убрал четки в карман и достал откуда-то – и как это у него только получается! – маленький листочек папиросной бумаги. Это было послание от бинбаши Мехмед-бея.

Тот сообщал мне, что переворот нужно осуществлять немедленно. Младотуркам стало известно о заговоре. Энвер-паша выехал с фронта в Стамбул и завтра утром будет здесь. Их союзник Кемаль-паша, который пользуется большим авторитетом в армии, узнав о поражении войск Вехип-паши, срочно выехал из Вены в Стамбул и тоже скоро будет здесь. Этот человек очень опасен, но до места назначения он не доедет – им займутся совсем другие люди. Энвер-паша также не должен добраться до Стамбула, и меры для этого тоже приняты. Таким образом, самые опасные для участников переворота главари младотурок будут нейтрализованы еще до его начала.

Нам останется только арестовать или ликвидировать Талаат-пашу и Джемаль-пашу. В конце своего послания бинбаши Мехмед-бей выразил надежду, что наших сил должно хватить на то, чтобы успешно завершить все то, что мы запланировали.

Я задумался. Выхода у нас не было. Нам требовалось взять власть еще до завтрашнего утра. Иначе мы не доживем до завтрашнего вечера. Даже если Энвер-паша и Кемаль-паша будут убиты, то Талаат-паша и Джемаль-паша останутся живы, и они нас не помилуют. Более того, не помилуют они и нашу страну, которую их политика приведет к полному краху и уничтожению. И тогда развалины Оттоманской Порты станут полем боя между русскими и странами Антанты.

Саид-эфенди вопросительно посмотрел на меня, а потом протянул мне руку. Я понимающе кивнул и отдал ему послание Мехмед-бея. Он достал из кармана зажигалку, крутанул колесико и поднес трепещущий язычок пламени к бумажке. Она вспыхнула и мгновенно превратилась в пепел. Растоптав этот пепел ботинком, Саид-эфенди одобрительно похлопал меня по плечу.

– Уважаемый Гасан-бей, я уверен, что в этот раз у вас все произойдет так, как вы задумали. Когда человеку угрожает смертельная опасность, он совершает такие поступки, на которые никогда не решился бы в обычном состоянии. Помните, нельзя колебаться ни минуты, только в этом случае вы добьетесь успеха. Вперед и только вперед. Желаю вам удачи, и да пребудет с вами милость Всевышнего!..

То, что последовало потом, я вспоминал как какой-то затянувшийся кошмар. Сразу после свидания с посланцем Мехмед-бея я встретился с Мехмедом Вахеддином и рассказал ему, естественно, не сообщив ничего об источнике моей информации, о том, что нам всем осталось жить менее суток. Мой собеседник сначала чуть было не грохнулся в обморок, но потом, быстро придя в себя, развил бурную деятельность. По телефону он обзвонил всех своих конфидентов, произнеся при этом условный сигнал. И все тут же завертелось-закрутилось.

Группу особо доверенных офицеров я отправил на вокзал «Сиркеджи», куда приходят поезда из Европы. Там они должны были встретить поезд, в котором следовал из Вены Кемаль-паша. Хотя Мехмед-бей и обещал, что тот не доберется живым до Стамбула, но нам стоило подстраховаться. Такую же группу я отправил на вокзал «Хайдарпаша», на который приходят поезда из азиатской части Турции. Они должны были встретить поезд Энвер-паши и ликвидировать этого человека, если он будет еще жив.

А сам я решил заняться Талаат-пашой и Джемаль-пашой. Самым опасным из этих двоих был Талаат-паша. Он был великим визирем и вторым человеком после Энвер-паши. Его я решил арестовать лично. Но живым он нам не дался. Талаат-паша открыл огонь из пистолета по моим офицерам, когда они попытались войти в его кабинет, и нам пришлось его пристрелить. Жаль только, что этот сын гиены успел ранить двух моих людей. Мы намеревались отдать его под суд как главного виновника уничтожения армян, ассирийцев и понтийских греков. Но судить его теперь будет только Аллах. И я надеюсь, что этот суд будет скорым и справедливым, и что это чудовище попадет туда, куда ему следует – прямиком в адское пекло.

Джемаль-паша попал к нам в руки целехоньким. Хотя он и прославился своей жестокостью – недаром арабы, которые немало натерпелись от него, когда этот подонок был военным губернатором в Сирии, дали ему прозвище «Ас-Саффах» («Кровавый мясник») – у него не хватило мужества оказать нам сопротивление.

При виде наведенных на него пистолетов Джемаль-паша упал на колени и жалобно стал умолять нас не убивать его. Я хотел было пристрелить его на месте, но неожиданно вспомнил, что напротив его имени стояла пометка, сделанная рукой Мехмед-бея: «Если будет возможность, не убивайте его. Он нам может понадобиться». На словах же Саид-эфенди пояснил, что в бытность губернатором Сирии Джемаль-паша обзавелся интересными контактами с французской разведкой, и эта скотина слишком много знает. Возможно, что с его помощью мы сумеем приоткрыть тайну, окутывавшую обстоятельства вступления Турции в злосчастную для нее Великую войну.

К утру все было кончено. Верные нам войска заняли военное министерство, министерство финансов, государственный банк, вокзалы, телеграф и телефон. Те группы наших людей, что были посланы на вокзалы, сообщили мне, что люди Мехмед-бея прекрасно справились со своим делом и Энвер-паша с Кемаль-пашой уже покинули этот бренный мир.

Когда на вокзал «Сиркеджи» прибыл поезд из Вены, то в нем был обнаружен уже хладный труп Кемаль-паши без признаков насильственной смерти. Вызванный на вокзал военный врач засвидетельствовал смерть героя Галлиполи от сердечного приступа.

А вот те наши люди, которые отправились на вокзал «Хайдарпаша», поезда с Энвер-пашой так и не дождались. Оказалось, что, не доезжая десяти миль до Стамбула, вагон, в котором следовал виновник всех наших бед, взорвался.

Как попала в тщательно охраняемый вагон лидера младотурок взрывчатка и кто ее привел в действие – все это осталось для меня загадкой. В огне, вспыхнувшем после взрыва, погибли почти все охранники Энвер-паши, а сам он был разорван взрывом в клочья.

Захватив и уничтожив верхушку младотурок, на следующий день мы от имени султана объявили во всех утренних газетах Стамбула о смене власти и ликвидации тех, кто привел наш народ к военной и политической катастрофе. Также было объявлено, что султан Мехмед V назначил регентом своего брата, Мехмеда Вехедеддина, а новым главой правительства – Мехмеда Ферид-пашу.

Первым же своим декретом новые власти Османской империи заявили о желании прекратить огонь на Русском фронте и направить в Москву представительную делегацию, которая должна начать переговоры с главой Советской России Сталиным о заключении мирного договора.

Известие о том, что страшная война, стоившая всем нам огромных людских и материальных потерь, скоро завершится, вызвала бурный восторг у жителей Стамбула, боявшихся, что их город превратился в поле битвы. Люди плакали, обнимались на улицах и возносили хвалу Аллаху.

Уже в середине дня я встретился с Сеид-эфенди. Он передал мне привет и поздравления от бинбаши Мехмед-бея, сказав, что тот уже полностью осведомлен о том, что произошло у нас в Стамбуле, и что как только турецкие войска прекратят огонь на фронте, то и русские войска сделают то же самое. Перемирие продолжится до тех пор, пока будут идти переговоры в Москве. Но русское командование будет внимательно наблюдать за поведением турецких войск, и в случае возобновления боевых действий прикажет продолжить наступление вглубь Турции.

– Уважаемый Гасан-бей, – сказал мне Сеид-эфенди, – постарайтесь убедить некоторые горячие головы из числа турецких военачальников, чтобы они не испытывали наше терпение, которое не безгранично. Мы шутить не будем, и у нас вполне достаточно сил для того, чтобы пройти насквозь всю азиатскую часть Турции, и для того, чтобы при поддержке Черноморского флота высадить на Босфоре морской десант. Но, как мне кажется, те, кто информирован о том, чем закончилась недавняя авантюра Энвер-паши, вряд ли захотят повторить его печальный опыт.

Я кивнул головой, соглашаясь с тем, что сказал Сеид-эфенди. Хватит Турции войны, хватит смертей. Скорей бы был подписан мирный договор и люди вернулись к своим мирным занятиям. Продолжение войны – это верная гибель для нашей страны. Вот в этом я был полностью уверен.

27 марта 1918 года.

Севастополь, Графская пристань.

Юзбаши Гасан-бей,

эмиссар главы турецкого правительства Мехмед Ферид-паши

Через несколько дней после свержения власти младотурок меня вызвал к себе глава нового правительства Османской империи Мехмед Ферид-паша и предложил мне отправиться в Крым, чтобы встретиться там с представителем Советского правительства бинбаши Мехмед-беем. О том, что он в настоящее время находится в Севастополе, сообщил мне Саид-эфенди.

– Прошу запомнить, уважаемый Гасан-бей, – сказал мне на прощание Мехмед Ферид-паша, – речь идет о судьбе нашей империи. Русского фронта больше нет. Все аскеры разбежались по домам, и если русским вздумается начать продвижение вглубь Анатолии, то они будут маршировать по нашим дорогам, не снимая ружей с плеч. Им никто не сможет оказать сопротивление. Поэтому я прошу вас сделать все возможное и невозможное, чтобы как можно быстрее заключить мирный договор с Россией. Обещайте что угодно, соглашайтесь на все их просьбы. В конце концов, все, что мы потеряем сейчас, можно будет потом вернуть. Через десять лет, через двадцать, через полвека, наконец.

С помощью Саида-эфенди я согласовал с командованием русского Черноморского флота вопрос о моем предстоящем отбытии в Севастополь. Туда я, с небольшой делегацией, состоящей из нескольких дипломатов, военных и минимальной охраной отправился на крейсере «Гамидие» – одном из немногих наших надводных кораблей, которые еще были на ходу. Но все равно крейсер с большим трудом давал пятнадцать узлов, хотя, как мне сказал один из его офицеров, были времена, когда «Гамидие» мог разогнаться и до двадцати узлов.

На подходе к Севастополю в море нас встретил отряд русских боевых кораблей – крейсер и три эскадренных миноносца. Увидев силуэт крейсера, я скрипнул зубами от злости. Видимо, чтобы окончательно нас унизить, русские отправили на рандеву с «Гамидие» крейсер «Прут» – бывший турецкий «Меджидие». 3 апреля 1915 года он подорвался на минах неподалеку от Одессы и затонул. Русские подняли его, отремонтировали, после чего ввели в строй под именем «Прут». И вот теперь бывший турецкий боевой корабль шел нам навстречу под Андреевским флагом.

Поприветствовав нас, он совершил циркуляцию и пошел параллельным курсом рядом с «Гамидие». А три эсминца взяли нас в клещи и шли на расстоянии нескольких кабельтовых от нас. «Керчь», «Фидониси» и «Калиакрия» – было написано на их бортах. И опять я скрипнул от ярости зубами. Это было напоминание нам о победах русского флота над флотом Османской империи. Правда, было это больше ста лет назад.

На каждом из русских эсминцев было по четыре трехтрубных торпедных аппарата. Стоило нам попытаться оказать сопротивление, как тридцать шесть торпед мгновенно уничтожили бы «Гамидие».

Наконец на горизонте показалась земля. Я посмотрел в бинокль и увидел круглую башню Константиновского равелина. Вот он, Севастополь, город и крепость, которую когда-то турки штурмовали вместе с англичанами и французами. Только где сейчас эти самые англичане и французы? Кстати, британцы уже получили хорошую затрещину от русских на Севере. Насчет французов, правда, я еще пока ничего не слышал, но, наверное, их время тоже придет. Как говорил германский канцлер Бисмарк, «когда бы вы им ни задолжали, русские всегда заставляют платить по счетам».

Вслед за крейсером «Прут» наш корабль под конвоем эсминцев вошел в Севастопольскую бухту и подошел к причалу. Как ни странно, но встретили нас хорошо. На причале был построен почетный караул, а духовой оркестр исполнил марш «Решадие» – официальный гимн Османской империи. Спустившись по трапу, я увидел улыбающегося бинбаши Мехмед-бея. Он сердечно приветствовал меня и прибывших со мной членов делегации.

Нам дали отдохнуть до утра, после чего начались переговоры… Точнее, это были даже не сами переговоры, а предварительная подготовка к ним. Когда основные документы будут вчерне готовы, в Севастополь приедут главы внешнеполитических ведомств наших стран, и уже тогда начнутся сами переговоры, которые должны закончиться подписанием мирного договора. Надеюсь, что Турция и Россия не будут воевать как минимум лет сорок-пятьдесят.

Как и положено в подобных случаях – так мне объяснил Керим-паша, один из сопровождавших меня дипломатов, – стороны для начала обозначили свои позиции и занялись взаимным прощупыванием. Естественно, что наша позиция в дебюте была заведомо проигрышной, так как за нами не стояло реальной силы – армии и флота. Если бы русские решили оккупировать нашу территорию, то они это сделали бы с необычайной легкостью. Только, похоже, подобных планов у них не было.

То же самое в личной беседе сообщил мне и мой старый знакомый бинбаши Мехмед-бей. После первого заседания, когда члены делегации обменялись взаимными приветствиями, документами и меморандумами со своими русскими коллегами, представитель Советского правительства предложил мне совершить небольшую прогулку по Севастополю. Ну, и заодно откровенно поговорить со мной, ибо ему необходимо было сказать мне нечто, что не должны были услышать другие.

– Уважаемый Гасан-бей, – сказал он мне, – я рад, что Турция сделала решительный шаг и избавилась от власти младотурок. Теперь ничто не мешает вам заключить мирный договор с Советской Россией. Турция – наш сосед, и нам хотелось бы, чтобы между нами установились хорошие отношения. Османская империя воевала с Россией три сотни лет. И чего она в результате добилась? После каждой войны территория Турции уменьшалась. Еще одна война, и она вообще исчезнет с карты мира. Но мы не хотим этого…

– Почему? – невольно вырвалось у меня. – Ведь победитель вправе делать с побежденным все, что ему заблагорассудится. Ваши бывшие союзники по Антанте именно так бы и поступили.

– А какая нам с того польза? – усмехнулся Мехмед-бей. – На обломках Османской империи Франция и Британия создадут послушные им государства, которые они будут регулярно натравливать на нас. Это старая колониальная тактика – воевать чужими руками. К сожалению, ваши политики поняли это слишком поздно. Нет, дружественно-нейтральная Турция для нас предпочтительней, чем куча мелких и злобных стран-карликов, внешней политикой которых будут управлять из Парижа, Лондона и Вашингтона.

– Но вы ведь что-то потребуете от Турции? – спросил я. – Не бывает так, что победитель ничего не требует для себя.

– Не бывает, – охотно согласился со мной Мехмед-бей. – Кое-что мы от вас потребуем. К примеру, объявить о равенстве всех подданных Турции, независимо от национальности и вероисповедания. Возможно, что вам придется расстаться с Турецкой Арменией и всем побережьем до Синопа. Скорее всего, мы возьмем в аренду на длительный срок один из островов у входа в Дарданеллы. Нам нужны базы в Средиземном море. Но, кстати, последнее предложение было бы так же выгодно вам, как и нам. Ведь после этого ни одна из стран Антанты не рискнет силой прорваться через Проливы. А без нас Дарданеллы и Босфор превратятся в проходной двор, где будут шляться все кому не лень, даже не поставив вас в известность. Впрочем, оставим вопрос границ дипломатам. Поговорим о военных делах.

– Разбитой и обессиленной Османской империи о военных делах еще долго не придется говорить, – с горечью заметил я. – Армии у нас фактически нет, флот же боится высунуть нос из Дарданелл. Нас теперь могут разбить даже греки или болгары, причем без особых усилий.

– Речь идет о турецких войсках, которые воюют с британцами и французами на Ближнем Востоке, – пояснил Мехмед-бей. – Британцы захватили Багдад и находятся на подступах к Мосулу. Турция оставила Иерусалим, и ее войска отошли в Ливан и Сирию. Но они все еще боеспособны. К тому же довольно успешные боевые действия против стран Антанты ведутся в Европе. Вот-вот начнется решающее наступление Германии и Австрии на Западном фронте. Поэтому британские войска на Азиатском фронте военных действий вряд ли получат значительные подкрепления. Вы понимаете, о чем я говорю?

– Вы хотите сказать, что не будете возражать, если мы продолжим сражаться со странами Антанты в Азии? – спросил я.

– Не будем, – лаконично ответил Мехмед-бей. – Корпус генерала Баратова, который сейчас находится в Персии, останется на месте и не будет вести боевых действий до подписания мирного договора между нашими странами. Оружие будет применяться лишь для отражения разбойничьих набегов местных племен. Впрочем, более подробно мы обговорим детали в самое ближайшее время. А пока, уважаемый Гасан-бей, давайте заглянем в одну кофейню – это, неподалеку. Там готовят настоящий кофе по-турецки. Я так давно его не пил…

30 марта 1918 года.

Великобритания, Лондон, Даунинг-стрит, 10.

Резиденция премьер-министра Великобритании.

Британский премьер Дэвид Ллойд Джордж,

глава военного кабинета лорд Альфред Милнер,

министр иностранных дел лорд Артур Бальфур,

министр вооружений Уинстон Черчилль

– Джентльмены, – прокашлявшись, произнес глава военного кабинета Артур Милнер, – высадка наших войск в Норвегии и Дании – дело решенное. Объединенный англо-французский десантный корпус уже сформирован, и его части уже грузятся на пароходы. Выход эскадры из Гавра, Кале, Розайта и Эдинбурга назначен на четвертое апреля, а десантирование должно начаться к полудню пятого числа. Насколько я понимаю, норвежские король и парламент уже дали свое согласие на эту операцию и готовы стать нашими союзниками. Ну, а датчане пока еще колеблются в желании сохранить свой нейтралитет?

– Да, сэр Альфред, – согласился с Милнером глава Форин Офис лорд Бальфур, – все обстоит именно так. Норвежцы обижены большевиками, которые, являясь невоюющими союзниками Германии, заняли архипелаг Шпицберген. А ведь на него претендовала сама Норвегия. Поэтому они согласны на все наши условия. Но датчане еще колеблются, и не исключено, что в Данию вам придется войти с помощью оружия. Дания слишком хорошо зарабатывает на транзите грузов из Германии в Швецию, и ей совсем не хочется потерять этот источник доходов. К тому же ей не хочется вести боевые действия на своей территории. Ведь, заняв Данию, мы поставим под угрозу Кильский канал, и немцы не смогут не отреагировать на это, двинув навстречу нам свои войска.

– Это пустяки, сэр Артур, – небрежно произнес глава военного кабинета, – боеспособность датской армии находится на низком уровне, и ветераны Соммы и Вердена мигом поставят ее на место. С немцами несколько сложнее. Но, насколько мне известно, в районе датско-германской границы нет серьезной концентрации немецких войск. Едва ли там наберется полк-другой, да и то не кадровых частей, а ландвера. Так что по этому поводу можете не беспокоиться – пока в ставке императора Вильгельма очнутся от шока и поймут, что происходит, мы уже займем и Данию, и прилегающий к ней Шлезвиг-Гольштейн, заблокировав Кильский канал. Но Дания – это мелочь. Главный удар мы направим не против Германии, а, как вы правильно сказали, против ее невоюющего союзника – большевистской России. Вот уже несколько месяцев мы пытаемся вцепиться русскому медведю в северный загривок, но пока не можем похвастаться успехом. А вот неудач было предостаточно. Для того чтобы действовать против их военно-морской базы – Мурманска, нашему флоту необходима база поблизости от него. И для этого нам лучше всего подойдет норвежский порт Тромсё.

– Сэр Альфред, – язвительно бросил Артур Бальфур, – пока вы пытались вцепиться русскому медведю в загривок, господину Сталину удалось закрыть свой последний фронт Великой войны. В результате неудачного наступления на Кавказском фронте турецкая армия оказалась разгромленной и обескровленной, а в Стамбуле произошел военный переворот, в результате которого было свергнуто правительство младотурок. И теперь новое руководство Оттоманской империи унизительно просит у большевиков мира. Мне даже страшно предполагать – о чем они могут договориться, особенно если посредником в этом деле выступит германский император. Высвободившиеся при этом весьма значительные силы теперь, при поддержке их эскадры Северного Ледовитого океана, могут быть брошены против наших солдат, которых вы собираетесь высадить в Тромсё. И тогда вас ждет новое поражение. Ведь у русских есть какая-никакая железная дорога до Мурмана. А вам придется снабжать свою группировку исключительно по морю.

– А вот это уже мое дело, сэр Артур, – огрызнулся Альфред Милнер, для которого норвежская операция стала любимой игрушкой, – адмирал Битти заверил меня, что британский королевский флот является сильнейшим в мире, и ему по плечу выполнение любых задач, которые поставит перед ним правительство его величества.

– Примерно так же, как это произошло у Бергена, сэр Альфред? – снова съязвил лорд Бальфур. – Мы потеряли там линкор и почти все линейные крейсера, два крупных корабля находятся в длительном ремонте, а ни русские, ни гунны вообще не понесли никаких потерь. А потом этот гнусный пират адмирал Хиппер вдобавок прогулялся со своей бандой по нашим коммуникациям, топя всех подряд.

Глава военного кабинета уже собирался ответить своему оппоненту примерно в том же духе, но тут в разговор вмешался молчавший до того британский премьер Ллойд Джордж.

– Успокойтесь, джентльмены, – примирительно сказал он, – поберегите свою злость для врагов Британии. Ссорой делу не поможешь. Сэр Уинстон, что у вас с новыми вооружениями?

Министр вооружений Уинстон Черчилль с удовольствием затянулся своей знаменитой сигарой.

– Вы ведь знаете, сэр Дэвид, что похвастаться пока нечем, – ответил он. – Мы даже не смогли еще разобраться – как именно работают все эти штуки на кораблях эскадры адмирала Ларионова. Я предвижу большие неприятности в ходе планируемой сэром Альфредом операции. А потому, в связи с действиями этой, явно враждебной нам силы, рекомендовал бы отложить высадку в Норвегии и Дании.

– Об этом не может быть и речи, сэр Уинстон, – возразил Альфред Милнер, – операция ни в коем случае не может быть ни отменена, ни отложена. Вы что, хотите, чтобы эскадра адмирала Хиппера совершила еще один набег на наши торговые пути в Атлантике? Помяните мое слово, как только этот разбойник исправит повреждения и даст отдых своим командам, он тут же отправится в новый поход. И противопоставить ему нам будет нечего. В последнее время на фронтах мы терпели сплошные неудачи: сперва провалили операцию в Дарданеллах, потом из войны вышла Россия, сделавшаяся союзником Германии и высвободившая семьдесят дивизий центральных держав. Потом рухнул Итальянский фронт, где мы полностью потеряли две своих дивизии. Ну, а теперь русские заставили Турцию поднять руки вверх и просить пощады. Турки бросятся против наших частей в Персии и Сирии. А ведь там воюют в основном туземные части, не горящие особым желанием гибнуть за нашего короля. Я уже молчу про два разыгранных вничью крупных морских сражения, а также два с позором проигранных морских сражения при Бергене и Мурманске. В этих условиях только королевский флот, вошедший в Балтийское море, может заставить забыть о наших поражениях на суше и на море.

– Джентльмены, – Уинстон Черчилль положил на край пепельницы свою сигару, – вы ведь знаете, что я не меньше вас желаю, чтобы наша старая добрая Англия оказалась в этой войне в числе победителей. Я никогда не являлся и не являюсь сторонником большевиков, да и русских как таковых. Я был рад, когда они с нашей помощью свергли своего царя. Но что, если планируемая вами операция закончится очередным поражением? Адмирал Ларионов – враг умный и очень опасный. Я уверен, что наш флот, подойдя к Датским проливам, нарвется на сокрушительный удар его эскадры.

– Сэр Уинстон, – сказал Артур Бальфур, – по дипломатическим каналам через нейтральные источники нам удалось выяснить, что именно адмирал Ларионов разработал и блестяще провел операцию по принуждению Германской империи к миру. В результате у императора Вильгельма не осталось иного выбора, как сесть в Риге с господином Сталиным за стол переговоров и заключить этот весьма печальный для нас, но почетный для русских мир. Главной целью адмирала при этом была концентрация всех сил центральных держав на Западном фронте, что, несомненно, ставит под вопрос нашу победу в этой и так уже изрядно затянувшейся войне. За эту операцию адмирал был награжден новым большевистским орденом Боевого Красного Знамени и вошел в ближний круг господина Сталина, сделавшись его военным и политическим советником. Так что я вполне согласен с вашей оценкой несомненно враждебной позиции адмирала Ларионова в отношении Британской империи, в то время как к германцам он относится весьма благосклонно. Я полагаю, что если у него будет возможность каким-либо образом навредить нам, то он это обязательно сделает.

– Вот видите, сэр Альфред, – кивнул головой Черчилль, – риск недопустимо велик, и операцию необходимо отложить, если не отменить вообще.

Альфред Милнер готов был уже снова вспылить, но тут снова вмешался премьер-министр.

– Никакой отмены операции не будет, – твердо сказал Ллойд-Джордж, – мы должны закупорить Северное море так, чтобы у противника не было ни малейшей возможности выйти в океан. Мы должны окончательно отрезать его от последних нейтральных портов. Поэтому все будет выполнено точно в предписанные сроки. На этом всё, джентльмены!

– Тогда, – произнес Черчилль, тяжело вставая с кресла, – я немедленно подаю в отставку с поста министра вооружений. За вашим спектаклем безопаснее следить с галерки для прессы Парламента, чем из первых рядов правительственного партера. Прошу прощения, что не смог быть вам полезен. Всего всем доброго!

1 апреля 1918 года.

Станция Чита, Амурская улица, гостиница «Окуловское подворье».

Старший лейтенант Бесоев Николай Арсеньевич

Сегодня у меня должна состояться очень важная встреча. Недавно из Петрограда в Читу прибыли два человека, которых я мог бы назвать своими коллегами. Одним из них был резидент русской военной разведки в Харбине штабс-капитан Алексей Николаевич Луцкий, о котором я был наслышан от местных товарищей.

А вот генерал-майор Виктор Александрович Яхонтов был птицей более высокого полета. Достаточно вспомнить его последнюю должность – товарищ (заместитель) военного министра Временного правительства. Впрочем, из этого самого правительства он ушел вместе с последним военным министром – генералом Александром Ивановичем Верховским, кстати, тоже военным разведчиком.

В нашей истории генерал Яхонтов служил русским военным агентом в Японии и прекрасно разбирался в тамошних делах. После революции он отправился в Японию, а потом – в США. Генерал оказался прекрасным аналитиком – именно он за двадцать лет до Пёрл-Харбора предсказал, что Япония внезапно нападет на США, причем указал примерное время этого нападения, и даже то, что оно произойдет на Гавайских островах. В нашей истории Виктор Александрович сочувствовал большевикам и во время войны ездил по США с лекциями, рассказывая о неизбежности победы Красной армии в войне с фашистами, а в конце жизни принял советское гражданство и вернулся на родину.

В этой истории он сразу же стал работать на советскую разведку и, получив в Петрограде задание лично от генерала Потапова, вместе со штабс-капитаном Луцким отправился на Дальний Восток. О том, что они должны прибыть в Читу, я был заблаговременно предупрежден шифровкой из Питера, отправленной нашим Дедом, то есть Александром Васильевичем Тамбовцевым.

Встреча была назначена в гостинице «Окуловское подворье», где для этого сняли апартаменты. Там мы и провели своего рода производственное совещание. Тема его: «Как не допустить иностранной интервенции на Дальнем Востоке».

Мы считали вполне реальной опасность образования в Приморье марионеточного правительства, русского внешне, но фактически руководимого из Токио. В других регионах Дальнего Востока могли подсуетиться американцы, для которых наши территории были тоже лакомым кусочком. В нашей истории подобный вариант развития событий имел место. Несмотря на жестокие противоречия между Японией и США, они в конце концов сговорились, и в апреле 1918 года высадили во Владивостоке японский десант под прикрытием орудий американского крейсера «Бруклин». В этом варианте истории высадки пока не предвидится. Связано это было с разгромом японского ставленника есаула Семенова, нейтрализацией чехословаков и несколько другим развитием событий на Западном фронте. Но сие совсем не означает, что дальневосточным большевикам можно почивать на лаврах, уповая на то, что японцы и американцы «не посмеют». Слышал я такое от некоторых, достаточно уважаемых и высокопоставленных деятелей здешнего правительства. Если мы расслабимся, то они еще как «посмеют».

Я считаю, что противник у нас серьезный, к тому же обладающий огромным преимуществом в живой силе и тыловом обеспечении. Следует учесть и такой фактор – из-за огромных потерь вследствие атак германских подводных лодок и надводных рейдеров в ходе перевозки американских войск из США в Европу, конгресс запретил президенту Вудро Вильсону использовать американские части на Западном фронте.

Но маховик военной промышленности раскручен, и остановить его невозможно. Ведь деньги на войну получены и уже частично истрачены. Под ружье поставлена невиданная для Америки армия – сотни тысяч солдат. Со стапелей верфей сходят боевые корабли. Армии и флоту надо воевать. Но вот только где, когда и с кем?

Может быть, Америка нападет на Мексику и начнет новую Мексиканскую войну? В марте 1916 года генерал Першинг уже вторгался в Мексику. Однако президент Вильсон тогда готовился к вступлению США в войну в Европе и потому посчитал, что Америке воевать в Мексике не с руки.

Но теперь, когда американским войскам вряд ли придется воевать с немцами, есть шанс, что у янки появится соблазн снова пересечь границу с Мексикой и еще раз подсократить территорию своего южного соседа. Только это все же маловероятно. Впрочем, стоит на этот счет посоветоваться с генералом Яхонтовым.

Другой вариант – Америка начнет двигаться в сторону Китая, Юго-Восточной Азии и к нам, на Дальний Восток. Вот тут-то могут появиться интересные моменты. Дело в том, что у Америки и Японии наличествуют огромные противоречия, которые сможет решить только война – война за раздел сфер влияния на Дальнем Востоке. Помимо него интересы Японии и США сталкиваются в Корее, той же Маньчжурии, континентальном Китае, Филиппинах – короче, по всей территории Тихоокеанского региона.

Именно об этом у нас и зашел разговор с генералом Яхонтовым и штабс-капитаном Луцким. Русские разведчики согласились со мной относительно возможных вариантов развития событий. Мексиканский вариант американской экспансии был отвергнут ими почти сразу.

– Николай Арсеньевич, голубчик, – сказал генерал Яхонтов, прихлебывая крепкий и ароматный чай, – а зачем САСШ нужна Мексика, разоренная семилетней гражданской войной? Зачем им взваливать на свою шею заботу о голодном и нищем, но практически поголовно вооруженном населении? Нет, думаю, что американцы если и будут завоевывать Мексику, то чисто экономическими методами. А вот вариант с Китаем и нашим Дальним Востоком – вполне вероятен. И в случае подобного развития событий неизбежно столкновение САСШ с Японией. Я, будучи военным агентом в Токио, познакомился с нынешним премьер-министром Страны восходящего солнца маршалом Тэраути Масатакэ. Это весьма воинственный господин, который рвется воевать со своими соседями. Именно он стал инициатором захвата в ноябре 1914 года немецкой колонии Циндао. Тэраути Масатакэ, бывший в свое время губернатором Кореи, мечтает расширить границы Японской империи. Для этого он финансирует противоборствующие группировки в правительстве Китая, надеясь позднее использовать их разногласия как повод для вмешательства. Кстати, и ликвидированный вами есаул Семенов наверняка получал финансовую и вооруженную поддержку от японского правительства по прямому указанию маршала Тэраути. Когда игра идет по-крупному, на содержание подобного рода авантюристов обычно денег не жалеют. Теперь насчет Америки. Япония подписала с САСШ соглашение, в котором признавались «особые интересы Японии в Китае». Но подобные документы обычно не стоят бумаги, на которой они написаны, если его участники не доверяют друг другу и стараются при первой же возможности нарушить принятые на себя обязательности. А что из этого следует?.. – Генерал, словно преподаватель университета, читающий лекцию студентам, сделал паузу.

– А это значит, Виктор Александрович, – ответил я, – что участникам такого соглашения необходим лишь повод для того, чтобы выбросить документ в мусорную корзину и начать свою игру, в которой интересы соперника никто не учитывает…

– И, – подхватил мою мысль штабс-капитан Луцкий, – наша задача – обеспечить обе стороны неопровержимыми доказательствами того, что соперник ведет грязную игру и его следует за это наказать.

– Именно так, господа, именно так! – воскликнул довольный генерал Яхонтов. – Необходимо обеспечить подобными «доказательствами» соответствующие ведомства Японии и САСШ, чтобы те ознакомили с ними правительства своих стран. К тому же особо ничего и выдумывать не надо. Данных о том, что Япония и Америка ведут свою игру, направленную друг против друга, – хоть отбавляй. Над только их интерпретировать соответствующим образом и сделать так, чтобы они попали в руки разведчикам этих стран. Или, если нужно, передать их в редакции самых уважаемых и крупных газет. Скорее всего, следует сделать и то, и другое.

Я усмехнулся. Генерал сейчас говорил о том, что в нашем времени называлось «информационным вбросом». Нет ничего нового под луной.

– Виктор Александрович, – спросил я, – не могли бы вы лично заняться этим делом в Америке? Вы отправитесь туда из Владивостока, мы обеспечим вас средствами связи и финансами. У вас ведь есть знакомые влиятельные журналисты в САСШ?

Яхонтов кивнул головой. Похоже, что у него на этот счет уже был разговор с генералом Потаповым.

– Алексей Николаевич, – я повернулся к штабс-капитану Луцкому, – а вас бы я попросил обеспечить соответствующей информацией ваших японских коллег. У вас ведь есть выходы на агентуру японского Генерального штаба?

– Есть, Николай Арсеньевич, как не быть, – улыбнулся Луцкой, блеснув стеклами очков, – и среди журналистов найдутся надежные люди. Было бы что им передать.

– Ну, насчет требуемой информации можете не беспокоиться, – сказал я. – Все будет доставлено по нужному адресу в нужный срок. Надо будет нам с вами наладить надежную связь. Впрочем, технические вопросы можно будет обсудить отдельно. А пока прошу вас откушать чайку с шанежками – их только сегодня утром испекла одна молодая и умелая повариха…

3 апреля 1918 года. Северное море и Ютландский полуостров. Операция «Учения на Везере»

31 марта с наступлением темноты корабли Флота Открытого моря Германской империи стали покидать свои базы, выстраиваясь в походные колонны. Грузные, мрачно дымящие громады линкоров и линейных крейсеров, стремительные серые тени легких крейсеров, дивизионы выкрашенных в черный и серый цвет эсминцев. И самое главное, ради чего затевалась вся операция – транспорты с десантным корпусом, предназначенным для захвата портов и военно-морских баз в Южной Норвегии: Бергена, Кристиании и Тронхейма. До Кристиании и Бергена им было нужно идти тридцать шесть часов, а до Тронхейма, операция по захвату которого запланирована на сутки позже, пятьдесят восемь часов экономичного двенадцатиузлового хода.

Одновременно далеко на севере, в русском Мурманске, с якорных стоянок снимались корабли эскадры Северного Ледовитого океана. На борту боевых и транспортных кораблей находилась Латышская стрелковая дивизия и два специальных батальона Красной гвардии, сформированных из балтийских моряков. Задачей этого соединения был захват и удержание города-порта Тромсё – единственного пункта на норвежском побережье, используя который в качестве опорной базы британцы могли бы попытаться захватить Мурманск. Это не паршивая якорная стоянка у островов Эллиот, на которую за четырнадцать лет до этого базировался флот адмирала Того во время осады Порт-Артура. Это какой-никакой, а порт с оборудованными кранами причалами, инфраструктурой, запасами топлива и много чем еще, что делало его перспективным для развертывания в полноценную военно-морскую базу.

И опасения нового русского правительства были не напрасны. Сведения о том, что Норвегия собирается нарушить нейтралитет, попали не только в Лондон, но и в Берлин с Петроградом, что вызвало там вполне понятную реакцию. Политика способна сделать союзниками бывших врагов. И потому предсовнаркома Сталин и император Вильгельм в этот раз приняли решение действовать согласованно.

Понятно, что это не полноценный военный союз, который был избыточен и для Советской России, не желающей снова принять участие в мировой бойне, и для Германской империи, которая не хотела, чтобы ее считали союзником первого в мире государства рабочих и крестьян – ведь в Германии тоже хватало желающих совершить нечто подобное. Но в случае с Норвегией и вообще во всем, что касалось отражения наскоков Антанты, русские и немецкие военные действовали так, будто формальный союз между ними уже заключен. Держалось это взаимодействие по большей части лишь на личных контактах гросс-адмирала Тирпица и русского адмирала Ларионова, а также на влиянии адмирала фон Хиппера, после «русского похода» ставшего русофилом.

Еще утром 31 марта самолеты-разведчики, поднявшиеся с палубы «Адмирала Кузнецова», обнаружили в Бергене, Кристиании и Тронхейме по одному британскому броненосному крейсеру типа «Дрейк», а в Тромсё два крейсера типа «Дрейк», с которых на норвежскую землю осуществлялась высадка передовых отрядов британской морской пехоты.

Совещание у британского премьера 30 марта в значительной степени стало лишь прикрытием, потому что передовые корабли, призванные обеспечить прием основной волны десанта, в тот момент находились уже на подходе к норвежским портам. Глава британского военного кабинета лорд Альфред Милнер действительно вознамерился провести норвежскую операцию любой ценой и, если это потребуется, поставить Парламент, премьера и короля перед свершившимся фактом.

Эти разведданные и послужили спусковым крючком для «Учений на Везере». В то время как основная часть британского и французского флотов все еще оставалась в своих базах, надо было успеть опередить противника и выбить его передовые части с захваченных плацдармов до подхода основных сил.

В полдень 1 апреля норвежское правительство официально заявило о прекращении состояния нейтралитета и о выступлении Норвегии на стороне Антанты. Но к тому времени германские эскадры уже вышли в море, а французские и британские лишь собирались покинуть Гавр, Розайт и Скапа-Флоу.

Поздним вечером 2 апреля пришла в движение 8-я германская армия, после вывода с бывшего Восточного фронта временно расположившаяся на отдых в Шлезвиге. Форсированным маршем она двинулась на север, к датской границе. По европейским мощеным шоссе стучали подковы копыт обозных лошадей, тарахтели литые колеса массивных, утыканных пулеметами германских броневиков «Бюссинг» и «Эрхардт», лязгали колесами на стыках движущиеся в сторону границы бронепоезда так называемого «русского проекта», то есть вооруженные морской артиллерией со списанных или недостроенных кораблей. Следом за бронепоездами, с их батальонами десанта, двигались эшелоны с пехотой и кавалерией. Дания – маленькая страна с небольшой армией, а германцы еще в четырнадцатом году получили большой опыт молниеносных наступательных операций.

Утром 3 апреля германский МИД заявил об объявлении войны Дании и Норвегии, так как те вышли из состояния нейтралитета и решили перейти на сторону стран Антанты. Почти одновременно с этим колонны германских солдат и бронепоезда пересекли датско-немецкую границу. Немногочисленная датская пограничная охрана была заблаговременно и почти без сопротивления разоружена немецкими егерями, прошедшими специальную подготовку.

В то время как 8-я армия без выстрелов, крови и потерь двигалась на север в направлении Фредерихсхавна, несколько дивизионов немецких эсминцев, вышедших в ночь из Штральзунда, при поддержке легких крейсеров, подошли к Копенгагену со стороны Балтики и высадили десант прямо на набережную датской столицы. Жители были в шоке, гарнизон Копенгагена капитулировал, фолькетинг разбежался, а король Кристиан Х вместе со всей своей семьей стал почетным пленником кайзера Вильгельма. Впрочем, ничего особенно для датчан от этого факта не изменилось – просто датские гарнизоны береговых батарей в проливах сменились немецкими.

В Норвегии все обстояло гораздо сложнее. Подошедшие к Кристиании и Бергену германские боевые корабли попали под обстрел норвежских береговых батарей. Все случилось почти так же, как и во время «Везерских учений» в 1940 году нашей реальности, за исключением того, что на этот раз немцам по-настоящему удалось упредить действия союзников по Антанте.

И когда германские линкоры избивали тяжелыми снарядами береговые батареи и норвежские броненосцы береговой обороны, соединенный англо-французский флот находился еще в двух сутках хода от места событий. Помимо расстояния, он должен был преодолеть еще несколько развернутых на его пути завес из германских подводных лодок, в то время как немцы уже обустраивались на захваченных ими норвежских береговых батареях.

Почти то же самое случилось и в Тромсё, где за отсутствием береговых батарей «мальчиками для битья» выступили два британских крейсера, «Кинг Альфред» и «Левиафан», совершенно не способные противостоять двенадцатидюймовым фугасным «чемоданам» с «Севастополей». Не прошло и получаса, как они, не сумев даже отойти от причалов, превратились в объятые пламенем стальные развалины. При этом от упавших в порту снарядов погибло множество как британских морских пехотинцев, так и местных норвежцев.

Пока грохотала канонада, с миноносцев началась высадка первого эшелона русского десанта, состоящего из двух специальных батальонов Красной гвардии.

Латышские стрелки дисциплинированно ждали на кораблях своего часа. Но их помощь не понадобилась. Норвежский гарнизон разбежался, а британский десант частью был уничтожен при артобстреле и в бою с русскими красногвардейцами, оставшиеся же в живых сложили оружие. При этом впервые массово были применены в бою спешно изготовленные на Сестрорецком оружейном заводе реплики пистолета-пулемета ППС.

К полудню все было уже закончено, и над городом под залп артиллерийского салюта был поднят красный флаг. Сошедшие на берег латышские стрелки начали приводить в порядок разрушенные норвежские укрепления и строить новые, чтобы отразить возможную высадку второй волны британского десанта.

Но его никто и не собирался высаживать. Когда Ллойду Джорджу доложили о произошедшем конфузе, он схватился за свою седую голову. Этот проклятый Черчилль оказался прав! Соединенный британско-французский флот только на бумаге считался соединенным. На самом же деле он представлял лишь несколько отдельных отрядов, каждый из которых по отдельности был значительно слабее объединенного германского Флота Открытого моря. А то, что он, выполнив свои задачи, успеет вновь соединиться, в британском адмиралтействе не сомневались. Даже еще одна Доггер-банка с ничейным результатом была неприемлема для английских адмиралов. Ну, а мысль о том, что это будет еще один Ютланд или, не дай бог, Берген, и вовсе приводила их в ужас.

Поэтому операция была немедленно свернута. Впрочем, это не спасло британский флот от потерь. Преодолевая завесу германских подводных лодок в Северном море, «Малайя» – один из мощнейших линкоров британского флота – получил попадание торпеды, которое привело к затоплению нескольких отсеков и выбило вал крайней правой машины, что загнало его в сухой док на полгода. А французский линкор «Жан Бар» был потоплен германскими подлодками при попытке уйти обратно в Ла-Манш. Вот уж воистину – в чужом пиру похмелье.

6 апреля 1918 года.

Германская империя, Потсдам, дворец Цецилиенгоф.

Кайзер Вильгельм и гросс-адмирал Альфред фон Тирпиц

Операция по захвату Норвегии и Дании прошла блестяще, именно так ее и задумали в Генеральном штабе Германской империи. Копенгаген и прочие датские города были захвачены без единого выстрела. С Норвегией пришлось немного повозиться, но после незначительного сопротивления королевская армия сложила оружие и сдалась на милость победителя. Потери, понесенные в ходе проведения операции «Учения на Везере», были для армии кайзера, привыкшей к масштабным гекатомбам на Западном и Восточном фронте, просто смешными. Зато теперь проливы оказались полностью в руках Кайзермарине, порты Норвегии позволили германским эскадрам выходить в открытое море и обрушиваться с севера на океанские коммуникации Британии.

Гросс-адмирал Тирпиц, докладывая кайзеру Вильгельму, как замечательно пошла спланированная, в том числе и им, операция по захвату Дании и Норвегии, не смог сдержать своего восторга.

– Ваше величество! – воскликнул он. – Все было проделано с чисто немецкой четкостью и аккуратностью. Вы должны гордиться вашей армией и флотом! Противник не ожидал от нас такой дерзости и не смог воспользоваться своим численным превосходством. Это победа, ваше величество! Я полагаю, что все участники этой операции будут щедро вознаграждены вами.

– Можешь не беспокоиться, Альфред, – кайзер словно помолодел, и в его глазах появился прежний задорный блеск, – я с огромным удовольствием вручу моим храбрым гренадерам и морякам заслуженные ими награды. В данном случае нельзя скупиться на ордена и медали! Альфред, я считаю, что следует наградить и русских из эскадры адмирала Ларионова. Ведь без их помощи нам вряд ли удалось бы так блестяще провести операцию «Учения на Везере». Или ты считаешь иначе?

– Вы правы, ваше величество, – гросс-адмирал Тирпиц ласково пригладил свою, уже успевшую подрасти седую бороду. – Адмирал Ларионов и его подчиненные действительно оказали нам неоценимую помощь. И они вполне заслужили высшие награды Германской империи. Только, ваше величество, следует учесть деликатность ситуации. Русским совершенно ни к чему, чтобы весь мир узнал об их участии в операции «Учения на Везере». Поэтому награды должны им быть вручены тайно, так, чтобы никто из посторонних не узнал об этом.

– Но, Альфред, – кайзер удивленно наклонил голову и посмотрел на своего канцлера, – ведь русские тоже как бы приняли участие в оккупации Норвегии, захватив Тромсё и почти всю провинцию Финнмарк.

– Тут, ваше величество, не все так просто, – хитро улыбнулся гросс-адмирал. – Как ни странно, но русские имеют право претендовать на эти земли. Адмирал Ларионов показал мне старинные документы, согласно которым еще в старину вся территория Финнмарка на вполне законном основании принадлежала русским, в том числе и порт Вардё.

– Да? А я и не знал об этом, – кайзер был искренне удивлен. – Хорошо, пусть они владеют наследием своих предков. Все равно после окончания этой проклятой войны карта Европы и мира будет не похожа на ту, какой она была до войны. Победители должны получить заслуженное вознаграждение. А побежденные… Им останется только оплакивать свою печальную участь.

– Ваше величество, – Тирпиц решил напомнить своему монарху, что он не только гросс-адмирал, но еще и канцлер Германской империи, – самым трудным для нас оказалось не завоевание Дании и Норвегии, а их умиротворение. Надо было, устранив старую власть, создать новую, лояльную нам. В Дании мы просто взяли на себя функции королевского правительства, не вмешиваясь во внутренние дела страны. Вполне достаточно, чтобы датчане были лояльны нам и не совершали враждебных действий в отношении германских оккупационных войск.

– И это удалось сделать? – кайзер с любопытством посмотрел на Тирпица.

– Удалось, ваше величество, – улыбнулся канцлер. – Король Кристиан Десятый, узнав, что никто не претендует на его корону, вспомнил, что он, помимо пышного титула, еще носит и звание адмирала флота Германской империи. А королева – в девичестве герцогиня Мекленбург-Шверинская – делает вид, что ничего особенного не прошло. Тем более что наш представитель в Дании опубликовал в местных газетах заявление о том, что Германская империя не претендует ни на дюйм датской территории и после окончания войны сразу же покинет Данию. Как мне доложили из Копенгагена, заявление это было принято с удовлетворением, и датчане даже не помышляют о том, чтобы оказать нам какое-либо сопротивление.

– А как у нас идут дела в Норвегии? – спросил кайзер. – Так же гладко, как и в Дании?

Гросс-адмирал Тирпиц, услышав вопрос своего монарха, слегка поморщился. Норвежцы, не в пример датчанам, оказались более строптивыми.

– Ваше величество, – сказал он, – норвежцы сумели доказать, что они действительно являются потомками викингов. При высадке в Кристиании и Бергене они оказали сопротивление нашим десантникам. Самые большие потери нам нанесла не их артиллерия, а меткие стрелки, которые умело действовали в рассыпном строю и из укрытий поражали наших гренадер. Но потом, когда пала их столица – Кристиания, и норвежский король Хокон Седьмой, младший брат датского короля Кристиана Десятого, стал нашим почетным пленником, мы сумели убедить его обратиться к своим подданным и уговорить их прекратить сопротивление. После этого остались лишь отдельные небольшие отряды, до которых, по всей видимости, еще не дошло обращение короля, и потому они пока не сложили оружие. Но я думаю, что в скором времени это стихийное сопротивление прекратится.

– Это нам ни к чему, – озабоченно покачал головой кайзер. – Мне не хочется, чтобы мои храбрые гренадеры гибли в боях с не менее храбрыми норвежцами. До войны я часто любил отдыхать на своей яхте в норвежских фьордах и на всю жизнь полюбил замечательную норвежскую природу и народ, живущий в стране викингов. Надо сделать все, чтобы норвежцы вели себя смирно.

– Ваше величество, – сказал Тирпиц, – я хорошо помню недавний разговор с фрау полковником Антоновой. Эта очаровательная женщина, которая спасла мне жизнь в Стокгольме, говорила о политическом и информационном обеспечении операции по захвату Норвегии. У этой женщины талант политика. Я иногда удивляюсь ей. Мы взяли за основу ее предложения, и они оказались верными. Мы нашли среди норвежских промышленников, финансистов и политических деятелей людей, которые с симпатией относятся к Германии. Из их числа мы сформировали новое правительство, которое и взяло всю полноту власти в стране. Король же Хокон Седьмой оказался не столь же покладистым, как его брат. Возможно, что на нем сказалось влияние супруги, королевы Мод, отец которой – покойный английский король Эдуард Седьмой. При встрече с нашим представителем король с возмущением заявил, что он отказывается от звания германского адмирала. Впрочем, на этом все его враждебные акции закончились. Мы обещали королю Хокону сохранить за ним трон, все почести и привилегии, а он, в свою очередь, обещал не допускать каких-либо враждебных действий в отношении Германской империи. Мы воспользовались и другим советом фрау Антоновой. Редакторы и издатели крупнейших норвежских газет получили от нас щедрые субсидии, после чего в них в большом количестве появились материалы об общности германских народов – немцев и норвежцев – и противостоянии их загнивающей и разлагающейся англо-саксонской цивилизации. Известный норвежский литератор Кнут Гамсун написал и опубликовал несколько блестящих статей, в которых он призвал соотечественников вместе с немцами встать на защиту традиционных христианских ценностей.

– И это дало хоть какой-то результат? – кайзер Вильгельм с интересом посмотрел на своего канцлера.

– Дало, и еще какой! – Тирпиц хитро улыбнулся заинтригованному кайзеру. – Вместо того чтобы публично выказывать нам свою неприязнь, молодые норвежцы стали записываться в легион «Викинг» – добровольческий батальон – возможно, что он вырастет до полка, – чтобы на Западном фронте сразиться с войсками Антанты.

– Альфред, да это просто здорово! – в восторге крикнул кайзер. – Я считаю, что фрау полковник достойна самой высокой награды! Передай ей, что я буду счастлив – именно счастлив, так и передай – лично вручить ей орден Черного орла – высшей награды Германской империи. Можешь идти, мой дорогой Альфред, я знаю, что у тебя много работы. Но сегодня ты меня порадовал – а в последнее время у меня не так часто бывают дни, когда я искренне радуюсь происходящему…

9 апреля 1918 года, полдень.

Петроград, Комендантский аэродром.

Сикорский Игорь Иванович

Для первого полета выдался просто замечательный день. К полудню облака, с самого утра осаждавшие Северную Пальмиру, разошлись, открыв взору бледную голубизну неба, а яркое весеннее солнце наконец-то бросило свой взор на промокшую землю, на которой кое-где остались еще съежившиеся и почерневшие сугробы. Летное поле, всю зиму старательно очищавшееся от снега, уже просохло.

Сикорский вздохнул. Самолет, который рабочие выкатывали из предназначенного для «муромцев» большого ангара на дальнем конце аэродрома, выглядел для этого времени как-то чужеродно и футуристично. Во-первых, это был моноплан. Во-вторых, он был трехмоторным. В-третьих, его гладкие зализанные формы были не похожи на угловатые и неуклюжие силуэты нынешних бомбовозов.

Сикорский помнил, как после памятного разговора в Таврическом дворце, состоявшегося три месяца назад, он стоял у чертежной доски, и на листе ватмана постепенно появлялись контуры машины, которая удивит мир. Полковник Хмелев в январе несколько раз навещал Сикорского и беседовал с ним на темы авиации, показывая рисунки самолетов, в основном тридцатых-сороковых годов, а также таблицы с их техническими характеристиками. Новая машина должна стать действительно лучшей в мире, необходимо было использовать все достижения прогресса, насколько это позволял уровень современной техники.

А уровень техники диктовал: стальные трубы и тросы, дерево, фанеру, перкаль и лак – в качестве конструкционных материалов; двигатели типа «Либерти» мощностью в четыреста лошадиных сил – в качестве силовой установки; многомоторную схему с максимально совершенной аэродинамикой – в качестве основного проекта.

Последнее было чрезвычайно важно, ибо с ростом скорости полета несовершенство аэродинамики все больше и больше ограничивало скорость самолетов.

А ведь в его распоряжении не было даже самой примитивной аэродинамической трубы. Старые власти и вовсе не заморачивались такими вопросами, а новые занялись этим лишь недавно, когда этот вопрос подняли привлеченные к работе над новыми машинами авиаконструкторы. Декрет о создании Центрального аэрогидродинамического института со всем необходимым оборудованием был подписан предсовнаркома Сталиным только в конце января, запуска же в работу положенной этому институту большой аэродинамической трубы следовало ожидать не ранее чем через год.

Просматривая проекты самолетов будущего, какое-то время Игорь Иванович склонялся к схеме серийно не выпускавшегося двухмоторного бомбардировщика-биплана ТБ-2, конструкции его помощника, инженера Поликарпова. Преимуществом такой схемы была меньшая посадочная скорость при большей полезной нагрузке и большей дальности. Недостатком было лишь то, что сама по себе схема самолета-биплана была тупиковой, или, по крайней мере, с весьма узким спектром применения.

Напротив, многомоторный самолет-моноплан с крылом толстого профиля, образцами для которого служили германский трехмоторный Junkers G24 и советский двухмоторный ТБ-1, имел большие перспективы и в течение десяти ближайших лет должен был полностью вытеснить с небесных просторов самолеты-бипланы.

В результате Игорь Иванович выбрал прогресс. В конце концов, многомоторный самолет-биплан он уже сделал, и, как инженеру, Сикорскому хотелось двигаться дальше, создав воздушный корабль, который превосходил бы «Илью Муромца» в скорости и дальности беспосадочного полета, полезной нагрузке, прочности, совершенстве и надежности конструкции, суммарной мощности двигателей и, простите, в эстетическом совершенстве. Недаром говорят, что красивый самолет хорошо летает. А Сикорский, несмотря на всю гордость за созданного им «Илью Муромца», должен был признать, что по сравнению со своими потомками, прадедушка всех многомоторных кораблей выглядит как летающее анатомическое пособие кишками наружу, из-за чего его максимальная скорость не превышала ста двадцати верст в час. И даже сколь угодно большое наращивание мощности моторов не позволяло преодолеть этот барьер. Аэродинамика была против.

Для того чтобы уйти от «вагонного наследства» и создать несущий фюзеляж эллиптической формы, Сикорскому пришлось обратиться к специалистам по изготовлению гнутой мебели. Испытания на прочность моделей фюзеляжа различной формы и конструкции подтвердили, что обтянутый шпоном фюзеляж эллиптической формы со шпангоутами из гнутых на пару реек и стрингерами из стальных труб, при меньшей массе сопротивляется нагрузкам на изгиб и кручение значительно лучше прямоугольного, по типу того, что был у «Ильи Муромца». То же самое произошло и с крыльями, профиль которых после всех произведенных расчетов оказался толщиной чуть больше метра, в результате чего моторы почти полностью утонули в их толще и появилась возможность разместить радиаторы боковых моторов в носках крыльев, что должно было резко уменьшить их лобовое сопротивление при достаточно хорошем обдуве.

В результате всей этой борьбы за аэродинамику, общий силуэт машины больше походил не на ранний транспортный «юнкерс» или ТБ-1, а на куда более поздние машины конца 30-х – начала 40-х годов. Портили все только неубирающиеся спицованные шасси, которые для уменьшения сопротивления воздуха пришлось одеть в лапти-обтекатели.

Параллельно с работой над новым воздушным кораблем, в моторном отделе РБВЗ группа под руководством инженера Киреева начала проектирование для нового воздушного корабля 12-цилиндрового четырехтактного бензинового двигателя по схеме аналогичной американскому четырехсотсильному авиационному двигателю «Либерти». К сожалению, оригинал такого двигателя достать не удалось, но русские инженеры справились, потому что им взамен была дана возможность собственными руками пощупать восьмицилиндровый V-образный двигатель ЯМЗ-238 от армейского грузового автомобиля «Урал». Конечно, определяющего удельную мощность коэффициента сжатия в 17,5, как у дизеля второй половины XX века, местным инженерам добиться не удалось. Но общую конструкцию они срисовали сразу же, и освобожденные от необходимости изобретать велосипед, принялись работать над прототипом 12-цилиндрового четырехтактного мотора.

К тому времени, когда в сборочном цехе самолетного отдела РБВЗ оделся в фанеру и перкаль деревянный скелет самолета-прототипа, группа Киреева сумела создать мотор, который по деталям на семьдесят процентов был совместим с серийно выпускавшимся РБВЗ-6 и, при весе в четыреста двадцать килограммов, устойчиво выдавал четыреста десять лошадиных сил мощности. На этом команда инженера Киреева не успокоилась и взялась за проектирование следующего двигателя той же схемы, вдвое большего рабочего объема, который по расчетам должен был выдавать от 650 до 750 лошадиных сил мощности при пятистах-шестистах килограммах собственного веса.

Но это была уже другая история, а пока Сикорский, Поликарпов и Григорович начали осваивать мотор с такими невиданными характеристиками. Но Сикорский все же успел первым, перехватив для полетных испытаний первые три рабочих экземпляра.

И вот уже все готово к полету прототипа машины, которая, как надеялся Игорь Иванович, станет младшим братом «Ильи Муромца» и сменит его в небе. Первоначально он хотел назвать этот самолет «Александром Невским», но новые власти намекнули, что по идеологическим причинам лучше на этот раз не использовать это название. Ведь это князь, а князей только что свергли, и к тому же православный святой – это при том, что церковь у нас отделена от государства. Князь Александр Ярославович разбил немцев на Чудском озере, а с немцами у нас сейчас дружба-фройндшафт…

В результате новый самолет стал называться «Добрыней Никитичем», в честь второго былинного богатыря из знаменитой троицы.

Пилотировать «Добрыню» в первом испытательном полете должен был бывший штатный летчик-испытатель авиационного отдела РБВЗ, а ныне командир бомбардировщика «Илья Муромец» № 5 Эскадры воздушных кораблей штабс-капитан Алехнович, уже выполнивший на этой машине несколько пробежек и подлетов, по итогам которых было немного изменено положение горизонтального хвостового оперения. Вторым пилотом Сикорский хотел лететь сам, но узнавшее об этой идее высокое начальство строго-настрого запретило ему эту авантюру, и в правом пилотском кресле «Добрыни» оказался прапорщик Константин Константинович Арцеулов, летчик-истребитель, одержавший восемнадцать воздушных побед и первым в истории сумевший преднамеренно ввести свой самолет в штопор и тут же благополучно вывести его обратно. Поднявшись через заднюю дверь в пока еще пустой фюзеляж, пилоты прошли мимо мешков с песком, изображавших то ли груз, то ли пассажиров, и оказались в кабине, через лобовое остекление которой им были видны только покрашенный в черный цвет капот третьего двигателя и далеко впереди манящее бледно-голубое небо.

И вот настал знаменательный момент. Арцеулов до упора двинул вперед строенный сектор газа, и все три мотора тут же взревели на максимальных оборотах. Колеса «Добрыни» пока не имели тормозов, поэтому он весело покатился по траве Комендантского аэродрома, быстро набирая скорость. Сикорский видел, как, не пробежав и половины поля, «Добрыня» оторвал от земли хвост, а потом и сам круто полез вверх. Набрав высоту в полверсты, самолет совершил широкий круг, пролетев над центром города, над Таврическим дворцом, после чего, следуя руслу Невы, совершил разворот на юг и через Путиловский завод, Адмиралтейские верфи, Васильевский остров и Петроградскую сторону вернулся в исходную точку. При посадке чуток «закозлив», он вполне благополучно приземлился. На этом первый полет «Добрыни» был завершен.

12 апреля 1918 года.

Петроград, Таврический дворец.

Глава ИТАР Александр Васильевич Тамбовцев

Сегодня, в будущий День космонавтики, Железный Феликс неожиданно вызвал меня к себе для серьезного разговора.

– Александр Васильевич, – сказал он мне, – я хотел бы спросить у вас, что нам делать с пилсудчиками?

– Пилсудчики, Феликс Эдмундович, – уточнил я, – это польские буржуазные националисты, сторонники убиенного германцами в Магдебурге пана Пилсудского? Я слышал, что они, потеряв своего лидера, скатились до обычного бандитизма. Или я ошибаюсь?

– Нет, Александр Васильевич, вы не ошибаетесь, – тяжело вздохнул Дзержинский. – А ведь я лично был знаком с этим человеком, когда он состоял в Польской социалистической партии и имел псевдоним Зюк. Потом наши пути разошлись, и вот теперь его нет в живых…

– Я вас понимаю, Феликс Эдмундович, но ваши дороги разошлись давно, и пан Пилсудский из товарища стал нам непримиримым врагом… Как говорили в наше время, буржуазный националист – он и в Африке буржуазный националист. Наши корреспонденты на местах сообщают, что сейчас мелкие банды его сторонников в основном орудуют в Белоруссии и Виленской губернии?

– Так и есть, Александр Васильевич, – Дзержинский опять тяжело вздохнул. – Пся крев.

От волнения у него прорезался польский акцент. Я прекрасно его понимал – польские националисты для Феликса Эдмундовича – еще одна головная боль. И главное – многие из них хорошо ему знакомы. А теперь за все их художества, согласно чрезвычайному декрету Совнаркома, им положена «высшая мера социальной защиты» или четверть века каторжных работ. Вот как оно порой бывает…

– Феликс Эдмундович, – сказал я, немного подумав. – Тянуть с пилсудчиками нельзя. Если они сорганизуются, выдвинут нового лидера, наладят связи с Антантой и создадут подпольную диверсионную сеть, то жизнь на территориях, где оперируют их банды, быстро превратится в ад. И еще – работать против пилсудчиков надо вместе с немцами.

Заметив недоуменный взгляд Дзержинского, я кивнул ему и повторил:

– Да-да, именно с немцами. Ведь оставляя им территорию бывших Привислинских губерний, мы преднамеренно оставили и нашу головную боль. И теперь немцам от польских диверсантов достанется не меньше, чем нам, а может, и больше. Да, в Белоруссии и Виленской губернии польских националистов тоже хватает. Но еще больше их в Варшаве, Познани, Кракове и других, чисто польских городах. Еще Бисмарк в 1883 году говорил, что война между Россией и Германией неизбежно приведет к созданию независимой Польши. А его преемник, Бетман-Гольвег, в своих «Размышлениях о войне» прямо утверждал, что с немецкой точки зрения невозможно хорошо разрешить польский вопрос – могло быть только более или менее плохое его решение. Кайзер не обратил внимания на предупреждение своих умных канцлеров. А зря.

– Вы имеете в виду аферу с польской армией, которую Пилсудский пообещал создать генералу Людендорфу? – спросил Дзержинский. – Так ведь этот генерал вместе с фельдмаршалом Гинденбургом погиб под Ригой.

– Да, ему повезло, – подтвердил я. – В противном случае его судили бы военно-полевым судом за измену и повесили. В том числе и за то, что он помог Пилсудскому стать военным лидером польских националистов. А ведь Людендорфа предупреждали генерал Эрик фон Фалькенхайн, австрийский фельдмаршал Конрад фон Гетцендорф и генерал Макс Гофман. И все без толку. Людендорф возился с идеей создания полунезависимой Польши, в результате чего на стороне Германской империи якобы будут сражаться 800 тысяч польских добровольцев…

Дзержинский улыбнулся.

– Вместо 800 тысяч их явилось на призывной пункт 1373, из которых годных для военной службы оказалось 697. Людендорф, поняв, что Пилсудский его обманул, пришел в ярость. Как старый и опытный воин мог рассчитывать на то, что после двух с половиной лет войны, при всеобщей усталости даже в Германии, во Франции, в Англии, Польша даст ему, для сомнительных государственных выгод, сотни тысяч новых солдат? Германское командование приписало неуспех своего дела агитации Пилсудского и интригам его агентов. 21 июля 1917 года Пилсудский был арестован в Варшаве и отправлен сначала в Данциг, а затем в Магдебург.

Я тоже улыбнулся. Пилсудский был опытным обманщиком. В свое время он весьма достоверно изображал психбольного, сидя в тюрьме в Варшаве. Он сумел обмануть даже врачей-психиатров, которые признали пана Юзефа невменяемым. Его поместили в специализированную клинику, откуда он вскоре благополучно дал деру.

– Очень хорошо, – заметил я, – что мы вовремя разоружили и интернировали корпус Довбор-Мусницкого. Худо-бедно это три пехотные дивизии, кавалерия и артиллерия – всего 25 тысяч штыков. Как я слышал, ваши сотрудники уже провели фильтрацию командного состава корпуса и кое-кого взяли под стражу.

– Это так, – ответил Дзержинский. – В числе арестованных есть люди из предоставленного вами особого списка. Например, некий Владислав Андерс. А простых жолнежей отправили по домам, благо большинство из них были родом с земель, не вошедших в зону германской оккупации. Некоторых, заслуживающих доверия, после тщательной проверки приняли в местную Красную гвардию.

– Да, Феликс Эдмундович, тут мы не оплошали, – подтвердил я. – Ведь в нашей истории советская власть, мягко говоря, прохлопала ушами и дождалась на свою голову мятежа корпуса генерала Довбор-Мусницкого, захватившего Бобруйск и Минск. Пришлось их даже бомбить с воздуха самолетами «Илья Муромец».

– Александр Васильевич, – сказал Дзержинский, – сейчас нашей проблемой являются националистические банды пилсудчиков, которые затруднительно обнаружить и уничтожить. В случае опасности они рассыпаются на мелкие группы и прячутся в деревнях и местечках у своих родственников и единомышленников, прикидываясь простыми обывателями.

– А вот тут, Феликс Эдмундович, – я достал из ящика стола папку с моими набросками и заметками по агентурной работе, – следует начать проводить так называемые оперативно-розыскные мероприятия. Ко всему прочему, у вас есть неплохие специалисты из жандармского корпуса, которые могут помочь вам в борьбе с польскими националистами.

Дзержинский при моих последних словах слегка поморщился. Все-таки, несмотря на довольно успешную работу с бывшими царскими жандармами, в душе он все еще не переборол предубеждения к ним.

– К тому же, – продолжил я, – вам стоит, как я уже говорил, связаться с вашими немецкими коллегами. Полагаю, что обмен информацией поможет и нам, и им успешно бороться с пилсудчиками. Думаю, что в Германии вы найдете полное взаимопонимание, ибо последователи пана Юзефа озоруют не только в наших, но и в германских тылах.

– Так есть, – кивнул Дзержинский, – но боюсь, что в Австрии взаимопонимание я вряд ли найду. В отличие от германцев, австрияки, на словах осуждающие польских националистов, втайне помогают им. Ну, или не мешают, что едино плохо…

– Мне кажется, – я посмотрел в глаза Железному Феликсу, – что самой империи Габсбургов жить осталось недолго. Национальные противоречия, усиленные затяжной войной, приведут к тому, что двуединая монархия скоро прикажет долго жить. Но пока нам это невыгодно. К тому же все необходимые сведения о пилсудчиках, окопавшихся в Австрии, можно получить от наших германских коллег. Если австрияки и откажут нам в наших просьбах, то своим союзникам они отказать не смогут. Тем более что управление австрийской армией все больше и больше берет на себя германский генштаб. И если с его стороны поступит настоятельная просьба, приправленная чисто прусскими солдатскими оборотами, то австриякам точно не устоять. Немцам же вся эта возня уже надоела хуже горькой редьки… Только, Феликс Эдмундович, прошу вас не забывать, что сегодняшний союзник может через какое-то время превратиться во врага. Поэтому полностью раскрывать карты перед тевтонами не стоит. Надо давать им сведений ровно столько, сколько необходимо для успешной совместной работы. И не более того. Впрочем, не мне вас учить. У вас имеется богатый опыт подполья, да и помощники у вас неплохие.

– Хорошо, Александр Васильевич, – кивнул Дзержинский, – я, пожалуй, схожу, посоветуюсь к генералу Потапову. Он лучше меня знает, как наладить агентурную работу за рубежом. А вам большое спасибо за беседу и за те сведения, которые вы мне передали. Думаю, что они нам пригодятся в самое ближайшее время. Бардзо дзенькуе и до видзеня…

– До видзеня, – сказал я, прощаясь с Железным Феликсом…

15 апреля 1918 года, утро.

Баку

Вот уже два с половиной месяца дуумвират Киров – Рагуленко, наглядно осуществляя принципы диктатуры пролетариата, управлял Баку и его окрестностями, неуклонно проводя в жизнь решения центрального советского правительства в Петрограде и лично товарища Сталина. Непревзойденный массовик и оратор Сергей Миронович Киров, зажигательными речами поднимающий на борьбу интернациональные рабочие массы, и Сергей Александрович Рагуленко, по слухам – капитан царской армии, железной рукой добивающийся исполнения в Баку всех решений Совнаркома.

За это время численность бакинской Красной гвардии выросла с пятисот штыков первоначального состава до десятитысячного прекрасно обученного, вооруженного и дисциплинированного корпуса, а также такого же количества находящегося в резерве и живущего по домам милиционного ополчения. Усиливали их десяток построенных тут же в Баку бронепоездов и бронелетучек, что по меркам того времени было внушительной силой.

Создан бакинский корпус Красной гвардии был по принципу «я его слепила из того, что было». Кто только ни записался в его ряды: матросы Каспийской флотилии и солдаты разложенных агитацией царских полков, рабочие нефтепромыслов и молодежь всех национальностей, горящая огнем идеи, бывшие офицеры, бежавшие с фронта от солдатского произвола времен керенщины и прослышавшие о том, что новая власть наводит порядок железной рукой. Кто-то приходил и оставался, вливаясь в ряды Красной гвардии, кого-то с позором изгоняли, кое-кого пришлось расстрелять прямо перед строем за пьянство, дебоши, неподчинение приказам, грабежи, мародерство и насилие.

Но слеплен этот красный легион был добротно, несмотря на не вполне годный для того материал. Его батальоны уже несколько раз били войска буржуазного мусаватистского правительства, засевшего в Елизаветполе. Командующий бакинской Красной гвардией Рагуленко пользовался непререкаемым авторитетом как у своих бойцов, так и у местного населения, причем и у армян, и у азербайджанцев. Пользуясь этим авторитетом, Рагуленко при полном одобрении центра сначала повывел в Баку кадетов, октябристов, правых эсеров, меньшевиков и тех же засевших в бакинском Совете мусаватистов, которые с чего-то вдруг возомнили, что они «левые», а потому имеют право на свою долю советской власти.

Потом очередь дошла и до дашнаков, вооруженные отряды которых были разоружены в ночь на 21 марта 1918 года, после получения информации о готовящихся провокациях против местного мусульманского населения. Замысел у вождей дашнаков был прост, как мычание: сперва спровоцировать армяно-азербайджанскую резню, а затем, для обеспечения безопасности мирного населения, пригласить в Баку британский экспедиционный корпус генерала Денстервиля, находившегося в персидском порту Энзели. Но утром двадцать первого числа дашнаки были разоружены, а вечером Баку облетела новость о разгроме турецких войск на Кавказском фронте, военном перевороте в Стамбуле и выходе Оттоманской империи из войны с Советской Россией, которая теперь могла беспрепятственно укрепляться на Кавказе.

Тихая паника, охватившая все антибольшевистские и антисталинские силы в Баку, к двадцать четвертому числу, когда в город вошла следовавшая в Персию бригада Красной гвардии Михаила Романова, закончилась повальным бегством. Вместо того чтобы пригласить к себе британцев, несостоявшиеся вожди контрреволюционного переворота сами сбежали к ним под крылышко.

25 марта началось планомерное наступление частей Красной гвардии в Закавказье. Бригада Михаила Романова поначалу наступала на Зубовку[6], а потом на Ленкорань. Одновременно бакинская бригада Рагуленко нанесла удар на Шемахы – Гейчай – Елизаветполь и к 5 апреля, после десяти дней боев, овладела городом, после чего товарищ Киров объявил о ликвидации незаконного буржуазного правительства Азербайджанской республики. Одновременно встречный удар от Тифлиса на Елизаветполь осуществила офицерская бригада полковника Дроздовского, своей брутальностью успевшего привести в состояние шока всю русофобскую интеллигенцию города Тифлиса.

Происходи дело в другой реальности, после разгрома мусаватистского правительства наступила бы неизбежная кровавая схватка между победителями. Но тут все было совершенно по-иному. Установив сквозное движение по Закавказской железной дороге, бригада Дроздовского стала грузиться в эшелоны, чтобы отбыть в район Ленкорани на помощь генерал-лейтенанту Михаилу Романову. Пора уже было попросить засидевшихся англичан из Энзели, да и из самой Персии тоже.

Равновесие сместилось в пользу большевиков-сталинцев, и в Закавказье на какое-то время установилось затишье, время от времени прерываемое недовольным ворчанием бывших «борцов за свободу» и сообщениями о действиях средних и мелких банд. Никаких крупных выступлений пока не предвиделось, потому что корпус Красной гвардии с Бережным и Фрунзе во главе все еще оставался на Кавказском фронте. А это сила, способная разом подавить любой мятеж, не оставив после себя камня на камне. Тифлису, например, и одной дроздовской бригады хватило с лихвой. Направление, в котором этот корпус Красной гвардии выступит после того, как с Турцией будет заключен мир, пока оставалось тайной. Но никто из недругов Советской России не пожелал бы оказаться на его пути.

Тем временем в Баку продолжался советский эксперимент. В первую очередь были национализированы все предприятия с участием иностранного капитала, а подданные враждебных Советской России стран подверглись интернированию. Кроме того, в городе был восстановлен элементарный порядок. Под новой вывеской НКВД возобновилась работа полицейского управления, включая и уголовную сыскную полицию, которая стала уголовным розыском. На убыль пошел затопивший город вал тяжких уголовных преступлений: грабежей, краж, насилий и убийств. Под корень были выведены любители самочинных обысков по подложным ордерам.

Конечно, либеральная интеллигенция с увлечением критиковала действия красногвардейских патрулей, которые по приказу Рагуленко расстреливали застигнутых на месте преступления воров, насильников, грабителей и убийц и только потом доставляли их трупы в управление сыскной полиции или, по-новому, уголовного розыска, для оформления протокола и похорон. Но через полтора месяца такой практики, как писалось в древних трактатах о порядке, наведенном в результате жестких действий тезки Сергея Мироновича – Кира Великого, «девственница с мешком золота могла безбоязненно в одиночку обойти всю Персию, и с ней ничего бы не случилось».

Благодаря этим, пусть непопулярным и жестоким, но вызванным чрезвычайными обстоятельствами мерам, в городе возобновилась мелкая торговля, наладилась деятельность нефтедобывающих и рыбопромысловых предприятий. Оживающая после войны советская экономика каждый день требовала от Баку все больше нефти и рыбы. Но все же главным образом нужна была нефть, спрос на которую рос не по дням, а по часам.

Нефть везли на север по железной дороге, отправляли танкерами по Каспию и Волге, на нефти ходили паровозы на Закавказской железной дороге, суда и корабли Каспийского пароходства и Каспийской военной флотилии. Нефть была главным богатством Баку и главным ее проклятием. Из-за нее город утопал в липкой копоти и вязкой черной мазутной жиже, а нефтяные вышки стояли прямо в центре города.

Нефть была приманкой для иностранных государств, готовящих агрессию против Советской России. После того как со сцены сошли турки, обессиленные войной и голодом, место главного врага тут же заняли англичане, отношения которых с большевиками не сложились с самого начала. Но и англичанам в последнее время тоже не везло. Потерпев несколько крупных поражений, они уже не могли выделить против советского Закавказья сколько-нибудь значительные силы. Пришло время действий с помощью «мягкой силы», «пятой колонны», подкупа, шантажа, разжигания межнациональной розни – то есть всего того, на что горазды были англосаксы.

17 апреля 1918 года.

Южная Персия, Ханекин.

Штаб 1-го Кавказского экспедиционного корпуса генерала Баратова.

Прапорщик Николай Гумилев

Долог и труден был путь нашей бригады от Баку до Ханекина – небольшого городка, расположенного в Месопотамии в ста пятидесяти верстах от Багдада. А от Энзели до Ханекина – тысяча верст. Но мы их прошли…

Легко смяв под Зубовкой слабые заслоны местных сепаратистов, конно-механизированная бригада под командованием генерал-лейтенанта Романова быстро взяла Зубовку и Ленкорань, а потом, перейдя государственную границу, заняла персидский порт Энзели, откуда перед этим спешно убрался британский экспедиционный корпус генерала Денстервиля, после чего начала свой долгий путь вглубь Персии. Я, как и обещал мне великий князь – ну не привык я еще именовать его по-новому «товарищ генерал», – принял команду конных разведчиков, состоящую из полусотни кубанских казаков. Все они оказались опытными кавалеристами, не первый год воюющими в этих диких местах. Мы шли впереди авангарда бригады, периодически вступая в стычки с местными племенами, которые веками жили грабежом караванов и разбоем.

Правда, нам неплохо помогали «беспилотники» – так группа технического обеспечения нашей разведки, следовавшая в авангарде, называла свои летательные аппараты, похожие на маленькие аэропланы. Они, словно птицы, парили над нашими головами, с высоты высматривая вражеские засады, тайные тропы и селения, в которых нас могло ожидать как традиционное восточное гостеприимство (особенно если мы за него хорошо заплатили), так и десятка полтора мужчин с винтовками, а то и с пулеметами. О результатах разведки беспилотников нам сообщали по рации – еще одной весьма полезной вещи, которую передала мне группа технического обеспечения. Со мной провели занятия, объяснив правила пользования этой радиостанцией, с помощью которой, несмотря на ее небольшие размеры, можно было связываться с авангардом. Эх, если бы все это было у меня, когда я ходил в разведку на Германском фронте! Сколько жизней мы сберегли бы тогда…

Казаки, которые, как я уже говорил, воевали в этих краях не первый год, хорошо знали местные нравы и вовремя подсказывали мне, как следует себя вести при встрече со старейшинами лурских селений, что следует сказать им и чего ни в коем случае говорить не надо. У меня хватило ума не показывать свою фанаберию и внимательно прислушаться к советам седоусых урядников. Поэтому, кроме столкновений с несколькими бандами куртатинцев и луров, разбойничий нрав которых был всем хорошо известен, боевых действий нам до поры до времени вести почти не пришлось.

До Керманшаха наша бригада дошла благополучно. Если у нас и были потери, то в основном от болезней – малярии и холеры. И хотя санитарный отряд бригады, в котором работали врачи, присланные с эскадры адмирала Ларионова, и разъяснял солдатам, как уберечься от болезней и что можно, и что нельзя есть, но больные все равно были. Правда, как рассказывали мне мои казаки, по сравнению с прошлым годом заболевших было не в пример меньше, а умирало от болезней после лечения в летучих госпиталях бригады совсем немного солдат.

– Эх, Николай Степанович, – говорил мой помощник, подхорунжий Никита Головин, – помню, как в прошлом году приехал я в Сакиз – мы тогда готовились к наступлению на Мосул. Жара страшная, с пустыни ветер подует – словно огненным ножом по коже проведет. А солдатики бедные считай что через одного больны лихорадкой. Как начнется приступ, так даже в такую жару его озноб бьет – только зубы стучат. Спасибо большое командиру нашему, Николаю Николаевичу Баратову. Пожалел он нас, приказал отвести войска от этих мест гиблых к горам персидским. Там и жара поменьше, и малярией не так сильно болеют. А то мы все бы там остались – у речки этой, Диалы проклятой.

– А ведь, Никита Спиридонович, где-то там, если верить тому, что древние рассказывали, – улыбнулся я, – был рай, росло Древо познания добра и зла. В тех краях наша прародительница Ева соблазнила мужа своего Адама, после чего и свершилось грехопадение.

– Не может быть, Николай Степанович! – воскликнул подхорунжий Головин. – Какой же там рай – там воистину ад кромешный. Не хотел бы я снова попасть в те гиблые места.

– Ну, это не мы с вами решаем, – я развел руками, показывая, что, дескать, наше дело солдатское, и против воли начальства не попрешь…

С некоторых пор нас начали беспокоить не только мелкие шайки местных разбойников, а и хорошо подготовленные и неплохо вооруженные группы кавалеристов, которые большей частью вели за нами наблюдение и старались в бой не вступать. Несколько раз вражеские разведчики – именно разведчики, а не грабители караванов – пытались подобраться к нам поближе, чтобы скрасть «языка». Но казачки мои были людьми опытными, и их голыми руками было взять не так-то просто. К тому же из группы технического обеспечения нам передали хитрые приборы – очки не очки, бинокли не бинокли, – с помощью которых ночью было все видно, словно в сумерках. И подобраться незаметно к нам в темноте – а именно тогда начинали действовать вражеские разведчики, оказалось уже невозможно.

Один раз они напоролись на наш секрет, подняли стрельбу и, потеряв двух человек убитыми, сбежали. Меня удивила их экипировка. Вместо старых винтовок – чуть ли не времен Надир-шаха Афшара – у них были новенькие английские карабины «Ли-Энфилд». Кроме того, у одного из них, видимо старшего, при себе оказался кошелек, набитый британскими фунтами, турецкими лирами и персидскими туманами. Похоже, что этим людям неплохо платили за их ночную работу.

В другой раз группа, которая попыталась тайком подобраться к нашему лагерю, оказалась более многочисленной. Но и она ушла не солоно хлебавши. У нас было ранено четыре казака, правда, легко. А вот противник понес существенные потери. Поутру мы нашли на поле боя восемь трупов, британские винтовки, легкий пулемет «Льюис» и много боеприпасов. Один из убитых, со светлыми волосами и европейскими чертами лица, совсем не походил на азиата. Обшарив его карманы, мы нашли бумажник, в котором среди фунтов и туманов лежала фотокарточка. На ней был запечатлен владелец этого кошелька в британском офицерском мундире. К его плечу доверчиво прислонилась молодая и довольно красивая девица. «Любимому Генри от Мэри. Бристоль. 1916 год», – было написано на обороте фотографии.

«Понятно, – подумал я. – Значит, союзники наши все же решили заняться нами вплотную».

Я доложил о случившемся по рации в штаб бригады. Оттуда вскоре поступил приказ, отданный лично великим князем – попытаться взять «языка» и выяснить, кто именно так настойчиво нами интересуется и кто командует этими людьми.

Посоветовавшись с подхорунжим Головиным, я послал в поиск трех самых опытных наших разведчиков. Через сутки они вернулись. У одного из них – у урядника Широкова – была перевязана рука и разорван бешмет. Они привели изрядно помятого пленного. Это был куртатинец, который поначалу прикидывался, что не понимает по-русски.

Но мои казачки умели развязывать языки. Вскоре пленный заговорил, да так, что я едва успевал записывать то, что он нам рассказывал. Выяснились интересные подробности.

Оказывается, нами действительно заинтересовались британцы. Главным у них был некий «полковник», к которому, несмотря на его маленький рост и тщедушное телосложение, другие англичане относились с большим уважением. По словам пленного, он уже бывал в этих краях, когда велись переговоры между британским генералом Таунсендом, осажденным турками в Эль-Куте, с командующим турецкими войсками Халил-пашой. Но переговоры прошли неудачно для британцев, и генерал Таунсенд капитулировал.

Когда я доложил о пойманном нами «языке» в штаб бригады, там заинтересовались им и велели немедленно доставить его к ним. А мне велели собирать информацию как о британских разведывательных группах, так и об их командире.

– Это очень опасный человек, Николай Степанович, будьте с ним поосторожней! – сообщил мне по рации великий князь. – Он нужен нам скорее живым, чем мертвым, но вы все равно понапрасну не рискуйте.

Я предупредил своих казаков, и до самого Ханекина мы дошли без каких-либо происшествий. Нас там уже ждали. Как я понял, корпус генерала Баратова и наша механизированная бригада должны наступать на британцев в направлении Багдада. Но это будет лишь после того, как генерал от кавалерии Баратов и генерал-лейтенант Романов разработают план наступления и начнут подготовку к решающему броску на юг.

А я с благодарностью вспомнил полковника Антонову и ту встречу в Женеве. Все произошло точно так, как она предсказала. Я счастлив. Одно только огорчает меня безмерно, что моя Анечка, как и другие собратья по поэтическому цеху, узнав о том, что я пошел на службу к большевикам, отказалась со мной знаться, не понимая, что большевики приходят и уходят, а Россия остается.

Часть 4

Мирное строительство

20 апреля 1918 года.

Петроград, Таврический дворец

Лишь в нескольких кабинетах Таврического дворца каждый вечер не гаснет свет. Уже далеко за полночь, а в окнах поблескивают огоньки керосиновых ламп или красноватый свет местных электрических лампочек на десять свечей. Каждый трудящийся, проходящий мимо Таврического дворца в столь поздний час, знал, что это члены Советского правительства не спят и думают о том, как сделать его жизнь еще лучше.

За одним таким окном находился кабинет Владимира Ильича Ульянова-Ленина, лидера партии большевиков, председателя ВЦИК Третьего съезда Советов, главного идеолога и теоретика строительства новой жизни. Вот и сейчас засидевшийся допоздна Ильич продолжал что-то писать своим быстрым малоразборчивым почерком в большой блокнот, лежащий перед ним на столе.

Почерк у Владимира Ильича был «летящим» – это когда мысли летят птицей вперед, а рука, которая их фиксирует на бумаге, отстает. Разбирать почерк вождя мировой революции могла лишь Надежда Константиновна Крупская и особо избранные из его секретарей, которые потом будут «дешифровывать» написанное Лениным и продиктуют его слова хрипловатой машинистке, лихо стучащей по клавишам «Ундервуда» прокуренными желтыми пальцами с коротко подстриженными ногтями. Потом курьер отнесет напечатанное в редакцию, и наутро газета «Правда» выйдет с очередной программно-теоретической статьей на первой странице.

Но сегодня Ленин работал не над вопросами сиюминутной тактики, которая, как змея, извивалась меж камней политической жизни, а занимался тем, что пытался силой своей мысли проникнуть в будущее и набросать план грядущих преобразований. Если идея всеобщей справедливости один раз уже потерпела фиаско, выродившись и бесславно погибнув в далеком 1991 году, то кому, как не Ульянову-Ленину, следует пытаться найти способ преодоления будущего вырождения единственной правящей в России партии.

А ведь другого пути нет и не будет. Партия большевиков – это единственная более или менее организованная сила в том хаосе, который остался в России после краха Временного правительства, сумевшего разрушить старый порядок, но в бесконечной говорильне не удосужившейся установить новый.

К партийным деятелям тоже надо относиться весьма осторожно. После Февральской революции ряды партии умножились, и она, как катящийся со склона горы снежный ком, вбирала в себя: перебежчиков из партий эсеров и меньшевиков, рабочих от станка, солдат-фронтовиков, кадровых военных, профессиональных уголовников, разного рода проходимцев и пламенных юношей с горящим взором, которых позвала в бой романтика революции.

Если им всем дать волю, то на просторах одной шестой части суши громыхнет Гражданская война, как ни старался затоптать ее тлеющие очаги полковник Бережной со своим воинством. Угроза такого развития событий еще сохранилась, и наибольший риск для советской власти несли перегибы партийных деятелей на местах. В местные советы порой попадали такие сволочи, с которыми противно было бы общаться даже самым отпетым уркаганам.

Не лучше уголовников оказались и некоторые «старые большевики»: Зиновьев, Каменев, Пятаков, Радек, Бухарин, для которых народ – не более чем подопытный кролик в великом социальном эксперименте, или «охапка хвороста, брошенная в костер мировой революции».

Ленин отложил в сторону вторую книгу пятого тома «Истории КПСС в 6 томах под редакцией П. Н. Поспелова» и взял в руки утыканную множеством закладок книгу Елены Прудниковой «Творцы террора». Люди, чьи дела, или, если сказать точнее, преступления, описанные в этой книге, существуют на самом деле, и, скорее всего, они повторят их и в новой реальности. С ними все просто – эти люди взяты на заметку, и справиться с ними не составит труда.

Хуже другое – на их месте появятся другие, не столь заметные, внешне исключительно правильные, но оттого не менее опасные деятели, и тогда все покатится по наезженной колее. Снова Гражданская война, белый и красный террор, «чистки» и кампании беспощадной борьбы с «врагами народа». Пусть накал страстей уже значительно ниже, чем в другой реальности, но все равно мало никому не покажется. Партии большевиков нужны люди дела, грамотные, болеющие душой за конечный результат, а не прожектеры и фантазеры или упившиеся самогоном местечковые царьки.

Для того чтобы выстоять в классовой борьбе, нужна партия гибкая, умеющая приспосабливаться к особенностям политического момента, способная к самоочищению от скверны, комчванства и некомпетентности. Другая угроза советской власти заключается в подмене государственного аппарата партийным, взявшим на себя несвойственные для партии функции прямого управления советскими и хозяйственными органами, что приведет к хаосу в управлении и произволу на местах.

По идее, партия большевиков должна стать чисто политической силой, влияющей на жизнь в стране своим авторитетом и через подчиняющихся партийной дисциплине членов партии большевиков, назначенных или выбранных на те или иные посты. Первичным в таком случае надо считать государство трудящихся, а правящая партия большевиков в нем оказывается на роли руководящей и направляющей силы, отнюдь не подменяющей собой это самое государство.

До этого момента Владимир Ленин исходил из прямо противоположной парадигмы, делая упор на партию и декларируя постепенное отмирание государства. Беспощадно борясь с фракционностью и оппозицией, как справа, так и слева, и приводя свою партию к монолитному единомыслию и сплоченности, он в то же время, в случае необходимости, привлекал к работе людей со стороны.

Так, например, ради финансирования подготовки к вооруженному восстанию в партию большевиков привлекли Троцкого и его команду из «межрайонцев». Троцкий тогда, по рекомендации Свердлова, сразу вошел в ЦК и стал одним из четырех членов Исполнительного бюро, органа, руководившего подготовкой по захвату власти.

И в той, и в этой редакции истории такой подход принес Советской России множество бед. В той – больших, в этой – поменьше. Но все равно получается, что для дела было бы лучше, чтобы партия большевиков шла своей дорогой, а Троцкий со своим американским десантом – своей. И это ошибка его – Ленина.

Потомки из будущего, напротив, усилили партию и придали ей новый импульс. Но все еще только начинается, впереди есть опасные моменты, пройти которые необходимо без вооруженной помощи потомков, а проще говоря, лучше всего будет, если эта помощь вообще не понадобится. Речь идет о левых эсерах, ситуационно являющихся союзниками большевиков, и об опасностях этого союза для юного советского государства. А ведь за левыми эсерами идет еще значительная часть крестьянства, за ними сила и мощь боевой организации, привыкшей решать политические споры с помощью бомб и браунингов.

Ленин в задумчивости стал прохаживаться по кабинету, заложив большие пальцы рук за борта жилетки. Мысль подхватила его и понесла по бурным волнам.

24 марта прошли всеобщие всероссийские выборы в Советы всех уровней, заменившие выборы в Учредительское собрание. На них большевики одержали внушительную победу, получив более половины мандатов. За это надо сказать спасибо Декретам о мире, о земле, отмене продразверстки, выходу из войны, решительному налаживанию мирной жизни, наведению порядка и борьбе с анархией. Не стоит забывать и политические приемы из начала XXI века.

И вот он, успех. Еще примерно тридцать пять процентов голосов получили левые эсеры, остальные десять с половиной процентов оказались почти равномерно размазаны между правыми эсерами, меньшевиками и кадетами. Товарищ Сталин одержал внушительную победу на прямых выборах председателя Совнаркома, получив семьдесят два процента голосов и оставив без каких-либо шансов на успех своих конкурентов. Теперь необходимо было определиться с дальнейшими планами и приступить к строительству первого в мире социалистического государства.

По идее, скинув со счетов правых эсеров, меньшевиков и кадетов, полностью потерявших народную поддержку, большевикам стоило бы взять левых эсеров, как наиболее близких им по идеологии, так и общему политическому настрою, в младшие партнеры по парламентской коалиции. Только вот целесообразность такого шага вызывала сильные сомнения с чисто практической точки зрения. Причина в том, что подкачал кадровый состав левоэсеровского ЦК. Ни одной фигуры, по масштабу хотя бы сравнимой с Лениным, Сталиным, Дзержинским или тем же Фрунзе, там просто нет. Ни Мария Спиридонова, ни Вячеслав Александрович на фигуры такого масштаба совершенно не тянут и в политические партнеры большевикам не годятся от слова совсем. Как бы и в этой версии истории, чувствуя свою вторичность и ущербность, они снова не учинили мятеж, опять поставив под угрозу само существование советской власти.

Не зря же на местах рядовые левые эсеры часто покидают свою партию, переходя к большевикам, как, например, Сергей Лазо, герой обороны Читы от банд есаула Семенова. А это значит, что их не устраивает тот курс, которым партию левых эсеров ведет ее руководство.

Возможно, что здесь сказывается террористическое прошлое партии, привлекавшей в свои ряды людей совсем другого типа, чем большевики. Вся история партии эсеров – это парад провокаторов, позеров и авантюристов, от Азефа до Савинкова и Чернова, проливших много крови, но не добившихся практически никаких политических результатов.

Даже когда правые эсеры вошли в состав Временного правительства, ничего социалистического и революционного кроме громких фраз в их повседневной деятельности не наблюдалось. А это значит, что в партии левых эсеров имеет место кризис руководства, который товарищам надо деликатно помочь усугубить до такой степени, чтобы партия тихо развалилась, не доведя события до открытого мятежа.

Надо организовать слияние двух партий на политической платформе большевиков, для того чтобы вытянуть из их рядов честных и порядочных рядовых членов партии, и использовать то немалое влияние, которое левые эсеры имеют среди российского крестьянства.

Но над этим надо еще думать и думать – все должно быть сделано по возможности тихо и незаметно.

22 апреля 1918 года.

Петроград, кабинет председателя Совнаркома.

Глава ИТАР Тамбовцев Александр Васильевич

Сегодня вечером мы впятером собрались в кабинете Сталина, чтобы не спеша, тихо и скромно отметить день рождения Владимира Ильича Ленина. Пока что это еще не отмечаемый всенародно государственный праздник, преддверие Первомая. Но как знать, как знать. Компания у нас была исключительно мужская – так решил сам именинник, потому что его спутница жизни наверняка попыталась бы влезть в разговор, и, как всегда, невпопад. Да и в отсутствие представительниц слабого пола беседа была бы намного раскованней и откровенней. Ведь у нас на Руси так заведено: на работе мужики беседуют о застолье, а за столом – о работе. Так было и во времена князя Владимира Красно Солнышко, когда все важные дела обсуждались на пирах, так происходит в XX веке и такое же будет происходить и в XXI веке. Иностранцам такой русский обычай в диковинку, а мы без него уже не можем.

На столе стояла скромная закуска и большой кувшин с домашним кахетинским вином. Это презент Сталину от его земляков – большую бутыль, оплетенную ивовыми прутьями, председателю Совнаркома с оказией привезли прямо из Гори. И вот мы сидим, не спеша потягивая из больших стеклянных стаканов благородный напиток, и разговариваем о своем – о мужском.

Разговор, естественно, зашел о прошедших недавно выборах в Советы. Феликс Эдмундович хмуро заметил, что работы у него после этих выборов прибавилось. Противники советской власти, не сумев свергнуть ее вооруженным путем и легально – на выборах, перешли к нелегальной борьбе, создавая антисоветское подполье. Причем на почве ненависти к власти Советов и к избранному с большим перевесом голосов председателем Совнаркома Сталину стали кооперироваться даже старые и заклятые враги: анархисты, правые эсеры, меньшевики и кадеты. Особенно опасны эсеры – у них немалый опыт подпольной борьбы, да и решительности и смелости им тоже не занимать.

Дзержинский сейчас загружен работой выше крыши – ему надо тщательно отслеживать все телодвижения оппонентов, чтобы те снова не учудили что-то вроде июльского мятежа нашей реальности. Правда, посла Германии у нас пока нет и убивать эсерам будет некого. Но они могут начать и не с посла. А потому я посоветовал Ленину, Сталину и Дзержинскому поостеречься.

Потом разговор плавно перетек на дела международные. Сталин сказал, что на Севере вроде бы все более-менее спокойно. В Норвегии наши войска вышли на линию соприкосновения с немцами, где стали не спеша оборудовать новую границу. Места там малонаселенные, к тому же норвежцев там едва ли не меньшинство – остальные же лопари, финны и русские. Провинция Финмарк в Норвегии всегда была захолустьем, и потеря ее для короля Хокона будет не самым большим разочарованием в жизни.

А вот на юге… Там предстоит еще много чего сделать. Для начала следует закончить переговоры с Турцией и заключить с ней мирный договор. Над ним надо как следует поработать, чтобы решить наконец-то раз и навсегда проблему Проливов. Но об этом стоит поговорить особо и на трезвую голову.

В Месопотамии корпусу Баратова предстоит нелегкая борьба с британцами. Турецкий фронт там фактически развалился, и теперь англичане имеют реальную возможность перебросить все высвободившиеся силы против нас. Как всегда, британцы действуют не сами, а чужими руками. Особенно преуспел в этом некто Томас Эдвард Лоуренс и его Арабское бюро. Этот человек – талантливый разведчик и политик – возглавлял всю резидентуру британцев на Ближнем и Среднем Востоке. Вот с ним и отрядами британской армии и предстояло сразиться нашим войскам в Месопотамии.

– Восток – дело тонкое, – глубокомысленно сказал адмирал Ларионов. – Надо будет переговорить с генералом Потаповым и поинтересоваться у него – чем мы можем помочь корпусу Баратова. Возможно, придется отправить к нему дополнительное спецоборудование и вооружение. Хорошо бы перебросить туда несколько самолетов «Илья Муромец», которые могли бы вести над равнинами Месопотамии не только дальнюю разведку, но и в случае необходимости пробомбить скопления арабов, союзных британцам, а также места дислокации английских войск. Места для создания полевого аэродрома там вполне достаточно, бензина тоже хватает. А на местных жителей огромные самолеты, вооруженные до зубов и несущие немалую бомбовую нагрузку, произведут просто ошеломляющее впечатление.

– Я учту ваши предложения, Виктор Николаевич, – сказал Сталин, делая какие-то пометки в своем рабочем блокноте, раскрытом среди тарелок и стаканов. – Мы обсудим это с товарищами военными и прикинем, чем можно помочь корпусу Баратова. Пока же вернемся к нашим сугубо внутренним делам. Один из важнейших вопросов, который срочно или, как говорит Владимир Ильич архисрочно следует решить, является вопрос о власти. Да, мы смогли установить советскую власть в большей части страны. Сейчас же следует ее упорядочить, чтобы она стала действительно народной.

Ведь что получается – если в губернском городе председатель губсовета проводит политическую линию нашей партии, то в уездах и волостях творится черт знает что. На руководящих постах там порой оказываются люди, которых к власти нельзя подпускать и на пушечный выстрел. Когда мне приносят некоторые «декреты», принятые ими, у меня волосы встают дыбом. Ладно если бы дело сводилось к национализации домашней скотины, вплоть до кур и уток. Но порой там идет речь о чуть ли не полной самостийности или о введении «принудительной трудовой повинности для представителей эксплуататорских классов». В общем, читаешь такое и не знаешь – то ли смеяться, то ли плакать, то ли идти к Дзержинскому, чтобы он послал своих людей, чтобы этих деятелей вышибли с их должностей, пока они окончательно не дискредитировали советскую власть… А то греха потом не оберешься.

– Надо учить людей, – волнуясь, воскликнул Ленин, и от того картавя больше, чем обычно. – Но мы не утописты. Мы знаем, что любой чернорабочий и любая кухарка не способны сейчас же вступить в управление государством. Но мы требуем, чтобы обучение делу государственного управления велось сознательными рабочими и солдатами, и чтобы начато было оно немедленно, то есть к обучению этому немедленно начали привлекать всех трудящихся, всю бедноту.

Мы с адмиралом Ларионовым переглянулись. Вот, оказывается, как звучала знаменитая ленинская фраза о «кухарке, управляющей государством».

– Владимир Ильич, – я попробовал успокоить не в меру разволновавшегося именинника, – все со временем устаканится. И люди научатся, и прилипшую к нам всякую мразь мы повыведем. Не боги горшки обжигают. Кстати о стаканах. Давайте выпьем за виновника сегодняшнего торжества.

Все дружно встали и выпили. Ленин поперхнулся, закашлялся, махнул рукой и сунул в рот кусочек сыра. Дзержинский вежливо попрощался с присутствующими, надел свою знаменитую фуражку и ушел «искоренять» и «разоблачать». Без него разговор снова скатился к политике.

– Если бы мне кто-то сказал полгода назад, – задумчиво произнес Сталин, – что нашей партии придется решать не вопросы выживания и издания газеты, а международные проблемы и практические задачи строительства новой государственности – я бы не поверил этому человеку, посчитав все сказанное им глупой шуткой. Но это – реальность, и советская власть победила на большей части территории бывшей Российской империи.

А все это случилось из-за того, что произошло нечто, совершенно непонятное, и в наш грешный мир ворвалась, словно ураган, эскадра наших потомков. До сих пор я не могу понять, что это – чудо Господне, или природный феномен. Ну да ладно… С разрешения уважаемого мною Владимира Ильича я хочу поднять этот тост за присутствующих здесь Виктора Николаевича и Александра Васильевича, а также за всех людей из XXI века, которые оказали нам неоценимую помощь. Пусть будет счастлива и долга их жизнь, пусть они знают, что мы благодарны им за все, что они для нас сделали.

Сталин подкрутил усы и осушил до дна свой стакан. Я взглянул на кувшин, который неожиданно оказался пустым. Ленин, Ларионов и я тоже выпили и уселись на свои стулья. В этот самый момент в кабинет заглянула Ирина, которая, недовольно сморщив носик, поинтересовалась: не пора ли честь знать? Мы не стали спорить с супругой председателя Совнаркома и вежливо откланялись. Праздник закончился, и снова наступили суровые будни…

25 апреля 1918 года.

Петроград, съемная квартира в Таировом переулке.

Лидер партии правых социалистов– революционеров Виктор Михайлович Чернов

Революционный вихрь, охвативший Россию больше года назад и поначалу вознесший Чернова почти на самую вершину власти, оставил у него весьма тягостное и неоднозначное впечатление о революционных процессах в тяжелых условиях российской действительности.

Не так он представлял себе все это в годы революционной деятельности, когда от лица аграрно-социалистической лиги вел революционную агитацию среди крестьян Тамбовской губернии, замыслив покрыть всю страну сетью тайных крестьянских организаций.

В смутные годы первой русской революции, когда в угаре террора и насилия возникла и окрепла партия социалистов-революционеров и ее легендарная Боевая организация (БО), он, сам непосредственно не участвуя в «эксах» и терактах, подводил теоретическую базу под действиями БО, которой руководил опытный и безжалостный Евно Азеф. Каждый занимался своим делом: боевики кидали бомбы и стреляли из револьверов, получая после поимки за это «столыпинский галстук», а товарищ Чернов сколачивал политический капитал, став одним из лидеров партии социалистов-революционеров. А Евно Азеф, щедро получая деньги: от кровавых «эксов», от охранки и еще из нескольких, так и оставшихся неизвестными источников, лихо кутил в фешенебельных кабаках с дамами полусвета и щедро пользовался всеми радостями жизни.

Разоблачение Азефа и «скорострельные суды» премьера Столыпина вскоре свели на нет влияние партии эсеров в России. Ни разу ни в кого не выстреливший и не обидевший даже мухи Чернов в газетных статьях, печатавшихся за рубежом в социалистических изданиях, продолжал обосновывать и поддерживать идею террора, прекрасно зная, что ему самому за это ничего не будет.

Не так, совсем не так представлялось ему будущее свободной России, сбросившей оковы самодержавия. Год назад он вместе с Савинковым и Авксентьевым, уже в виде законченного политического продукта, прибыл в революционный Петроград для участия в дележе полагающихся борцам с режимом теплых местечек и министерских портфелей. Почти сразу же он получил во 2-м Временном правительстве, возглавляемом его однопартийцем Керенским, пост министра земледелия. Эта была вершина его политической карьеры, тот самый момент, когда он был уверен, что все дальнейшие преобразования в России будут происходить исключительно под знаменем партии социалистов-революционеров.

Казалось, настал долгожданный момент – дореволюционная эсеровская программа-минимум предусматривала проведение земельной реформы – вот тебе карты в руки, давай – действуй! Но нет, вся его реформа ограничилась пустой говорильней без всяких практических результатов, а злободневным аграрным вопросом пришлось заниматься ненавистным Чернову большевикам, которых он еще и обвинял в воровстве.

Вот как писало тогда одно сатирическое издание:

«Мужицкий министр по профессии. Это предсказала ему еще бабушка, когда министру было три года. Представительный человек. В прокламациях сам себя рекомендовал как “селянского министра”. Седая львиная голова, на устах постоянно сахарная улыбочка, любит шуточки, красное словцо и немножко пафоса. С виду это “Барин на крыльце, / С выраженьем на лице”, а по речи крестьянский ходатай и печальник, готовый положить душу за други своя. Вот так слушает его товарищ-крестьянин, расплывется лицо у него от предвкушения радостей, и подумает он: “Эх, барин, твоими бы устами да мед пить!” Обходительный человек, что и говорить. И он обойдет действительно, когда нужно, “проклятый вопрос”, не скажет: нет, не скажет: да, он просто воздержится от голосования, по старинной поговорке: “слово это серебро, а молчание – золото”».

Чем дальше развивалась революция, тем становилась она непонятней для Чернова. Неожиданно набрали силу и влияние большевики, раньше имевшие в трудящихся массах ничтожный авторитет. Они принялись всеми силами умножать свое влияние, несмотря на то что уж их-то, большевиков, ни в какое Временное правительство никто не звал и министрами не назначал. А на их вождя, Ульянова-Ленина, полиция открыла охоту, отчего он вынужден был скрываться, передав все практические партийные дела совершенно второстепенным людям, вроде Джугашвили-Сталина или Бронштейна-Троцкого. Последний даже выручал Чернова, когда во время июльских беспорядков в Петрограде тот был задержан матросами в Кронштадте, мотивируя это тем, что не стоит мешать общему делу мелкими насилиями над отдельными случайными людьми.

Одновременно падал авторитет Чернова и среди однопартийцев. Вот что писала о нем в те дни левая эсерка Берта Бабина-Невская:

«Чернов не является для меня образцом социалиста. Талантливый теоретик, прекрасно писал, но в личной жизни вел себя недостойно социалиста. Во время революции лидер партии, министр земледелия, вместо того чтобы заниматься своим прямым делом, крутит роман и меняет жену… это недостойно. Как вождь он совсем не удовлетворял никаким требованиям, просто хороший теоретик. Разве не он, когда-то талантливый и умный теоретик, детально разработал принципы и порядок проведения социализации земли без выкупа, которая входила в программу-минимум дореволюционной партии социалистов-революционеров? И не он ли самый, оказавшись министром земледелия первого революционного правительства, позорно ее проворонил, позволил вырвать инициативу из рук своей партии? Он, бывший в свое время участником циммервальдской конференции, не сумел вовремя прекратить войну. Он оказался главным виновником раскола партии, прежде сильной и пользовавшейся популярностью среди рабочих, а не только лишь крестьянских масс, как то всегда стараются изобразить большевики…»

Вся беда партии эсеров заключалась в том, что Чернов, сыграв важную роль в ее создании и организации и будучи ее единственным крупным теоретиком, в то же время, когда настали бурные революционные дни, на широкой политической арене, когда политика сменила собою идеологию, оказался абсолютно непригодным к роли партийного вождя. В течение лета семнадцатого года политический капитал эсеров был промотан из-за ее участия в импотентном Временном правительстве. В конце августа семнадцатого года Чернов окончательно покинул Временное правительство, но запущенные еще в феврале процессы продолжали неумолимо развиваться, приближая неизбежную развязку.

Предчувствуя конец революционной демократии, после выхода в отставку Чернов писал, что она, эта самая демократия, получив власть, показала способность «слишком много разговаривать, и слишком мало делать». Войдя в раж самобичевания, Чернов обвинил своих бывших соратников по Временному правительству во «властебоязни» и предупреждал, что «если, получив вотум народного доверия, мы его не используем и будем топтаться вокруг власти… то эта пустопорожняя тактика может произвести впечатление полной государственной импотенции и привести к разочарованию народных низов. По-видимому, большевистский бурун грянет неотвратимо. Я безрадостно гляжу на ближайшее будущее… Ответственно мыслящая часть трудовой демократии будет ослаблена и дискредитирована. Надо было не упускать, когда все шло прямо к нам в руки, а “не удержался за гриву, за хвост и подавно не удержишься”».

Тут Чернов, конечно, не ошибся. Но для этого ему не надо было быть Кассандрой. Предчувствие краха Временного правительства, ненавидимого как с правого, так и с левого фланга, витало в воздухе, а власть его становилась все более призрачной и зыбкой, так же как все более и более зыбким становилось влияние Чернова в партии эсеров.

Гром грянул, как всегда, неожиданно, в самом конце сентября (по старому стилю), когда над Балтикой закрутилась стальная круговерть германской операции «Альбион», из которой неожиданно вынырнула таинственная «большевистская эскадра адмирала Ларионова». Она нанесла сокрушительное поражение не столько немецкому десантному корпусу, сколько российской демократии «с человеческим лицом» краснобая и демагога Керенского.

В те дни партия эсеров бурлила и пенилась, подобно амебе разделяясь на правую и левую части. Чернов, оказавшийся среди правых эсеров, был одним из виновников этого разрушительного процесса. Он был против всего и всех, но то, против чего он выступал, набирало силу, побеждая, несмотря на любое сопротивление. Все это происходило потому, что, во-первых, Чернов был против однопартийного правительства, сформированного Сталиным, после того как Керенский передал тому власть, требуя, чтобы в него включили представителей «других социалистических партий»; во-вторых, Чернов был против Рижского мира, требуя продолжения войны, которую он теперь считал борьбой за демократический мир; в-третьих, Чернов был против принципа единой и неделимой Советской России, выступая за «федерирование внутри и вовне страны» и за создание Соединенных Штатов России; в-четвертых, Чернов был против большевистского Декрета о земле, называя его воровством из программы эсеров и выступая против отмены продразверстки; в-пятых, Чернов был против объявленной большевиками амнистии бывшему императору Николаю и его семье, и призыва советского правительства к сотрудничеству со всеми патриотически настроенными силам.

Было там и в-шестых, и в-седьмых, и в-восьмых, и так далее. Но с каждым выступлением против авторитет Чернова, по странному стечению обстоятельств почему-то находившегося на свободе, падал все сильнее и сильнее. Советская Россия усиливалась, а странного никчемного человечка с гривой седых волос и сахарной улыбкой корежило в приступах дикой злобы. Все шло не так, неправильно, не по его заветам, и во власти вместо велеречивых интеллигентов оказались какие-то грубияны: наполовину профессиональные большевики, наполовину кадровые офицеры. На любое насилие они отвечали насилием, во внутренней жизни на первом месте для них были слова «приказ» и «дисциплина», и та революционная Россия, которую они строили, пугала и ужасала Чернова и подобных ему политиков. Вместо того чтобы разгромить, разобрать по кирпичику чудовищное и нелепо громоздкое, с точки зрения Чернова, здание Российской империи, эти безумцы задумали просто перекрасить его в красный цвет и поменять вывеску на фасаде. И самое главное – за этими безумцами пошли люди, хороня заживо все то, во что он верил и к чему стремился.

Теперь же, когда все было потеряно и на выборах возглавляемые им правые эсеры даже не попали в новый советский парламент, Чернову больше не было причин оставаться в Советской России. Он запросил разрешения на выезд в Швецию, которое, к своему величайшему удивлению, тут же получил безо всяких проволочек.

Новая Советская Россия выбрасывала господина Чернова и ему подобных, брезгливо отряхивая руки. Им теперь оставалось лишь упаковать чемоданы и отряхнуть прах с подошв своих сапог. Конечно, вскорости взамен этих никчемных людишек через границу в обратном направлении полезет совсем другая микрофлора, вроде Савинкова, поднаторевшая в заговорах, шпионаже, терроре и убийствах. Но это никак не облегчит участь р-р-р-революционных краснобаев и демагогов, выброшенных прочь за ненадобностью. Впрочем, и тем, другим, тоже ничего не светит, ибо только та революция чего-нибудь стоит, которая умеет себя защитить.

28 апреля 1918 года.

Петроград, Таврический дворец.

Секретарь делегации Османской империи на переговорах

с правительством Советской России юзбаши Гасан-бей

Позавчера наша делегация во главе с Мехмед Ферид-пашой прибыла в Петроград. Мы отправились из Севастополя на спецпоезде, который доставил нас в столицу Советской России с удивительной скоростью – всего за двое с половиной суток. И это в стране, в которой лишь недавно закончилась смута. Ну, или революция, как принято здесь говорить – сначала одна, а потом и другая.

Вместе с нами в Петроград вернулся и бинбаши Мехмед-бей, который оказал нам неоценимую помощь. Он предоставил в наше распоряжение радиостанцию, с помощью которой мы могли даже во время движения поезда связываться со Стамбулом и получать информацию о том, что происходит у нас в стране. Там уже работала русская миссия, которую возглавил мой старый знакомый Саид-эфенди, оказавшийся офицером русской военной разведки капитаном Саидом Рашидовым. Через него и передавались телеграммы, предназначенные регенту Мехмеду Вехедеддину, зашифрованные личным шифром главой нашей делегации. Только по хитрой улыбке бинбаши Мехмед-бея – или майора Османова, как называли его на территории Советской России – шифры наши русские свободно читали, и содержание нашей корреспонденции для них не было секретом.

Вообще, с недавних пор мне стало казаться, что мы – турки – выглядим сейчас неразумными детишками, которые, не подумав о последствиях, сунулись играть по-крупному с большими дядями. Только отвечать нам за проигрыш теперь придется по-взрослому, безо всякого снисхождения. Но тут винить некого – те, кто впутал мою родину в эту авантюру, уже мертвы. Жаль только, что их нельзя еще раз осудить и торжественно повесить на стамбульском базаре.

По пути мы наблюдали за тем, что происходило вдоль железной дороги. Меня удивила не столько обширность России, сколько то, что не было заметно следов недавних беспорядков, закончившихся свержением русского царя и сменой власти. Во всяком случае, действительность, которую мы видели, совсем не была похожа на те ужасы, которые так красочно описывали английские и французские газеты, через третьи руки попадавшие в Стамбул.

Мехмед Ферид-паша тоже подолгу разглядывал мелькавшие за окнами вагона русские поля и селения. В свое время он был послом в России и имел представление о русском народе и его способностях. Он не раз предупреждал наших правителей из числа младотурок, что вести войну с Россией, царской или советской – огромная ошибка, которая впоследствии обернется страшной бедой для Османской империи. Но, к сожалению, ему тогда так никто и не поверил…

Мы внимательно ознакомились с предварительными условиями мирного договора с Россией, которые передал нам майор Османов. Что сказать – условия были тяжелыми, но, что самое главное, в них не предполагалось расчленение нашего государства и исчезновение его с карты мира. Иншалла – Всевышний покарал нас за гордыню и жадность. И за наши ошибки придется платить. Таков суровый закон войны. Победивший получает всё, а проигравший – лишь то, что оставит ему победитель. Османская империя войну проиграла.

На перроне главного вокзала Петрограда нас встретил почетный караул. Как и положено, был исполнен наш государственный гимн «Решадие», после чего встречавший нас глава русской дипломатии господин Чичерин пригласил Мехмед Ферид-пашу и всех сопровождавших его лиц пройти на площадь, где нашу делегацию ждали авто, доставившие нас в отведенную нам резиденцию. Нас поместили в здание на набережной Невы неподалеку от Летнего сада, в котором в начале XX века располагалось посольство Османской империи. Глава нашей делегации по достоинству оценил этот момент.

А вчера начались переговоры представителей Советской России и Османской империи, с постатейным обсуждением условий мирного договора. Они проходили в Таврическом дворце, резиденции Советского правительства. Мехмед Ферид-паша, как опытный дипломат, пытался хоть в чем-то смягчить эти условия и выторговать для нас минимальные уступки. Но русские оказались хорошими переговорщиками. Соглашаясь в чем-то с нашими пожеланиями, они требовали для себя уступок в других статьях. Не ожидавший подобного ведения переговоров Мехмед Ферид-паша несколько раз просил прервать заседание, чтобы обсудить русские предложения и согласовать их с регентом Мехмед Вехедеддином, отправляя ему телеграммы с помощью мощной радиостанции, находившейся в Таврическом дворце.

Переговоры шли трудно, но они все же шли, и количество уже согласованных статей мирного договора постепенно увеличивалось. Несколько раз в зал, где проходили переговоры, заходил глава Советского правительства господин Сталин. Он о чем-то тихо беседовал с русским министром – народным комиссаром, как теперь они стали называться – господином Чичериным и с майором Османовым. Как оказалось, несмотря на скромный чин, Мехмед-бей был доверенным лицом русского вождя и разговаривал с ним как равный с равным. Очень интересно! Надо будет обратить серьезное внимание на этот момент. Переговорив с господином Чичериным и с майором Османовым, господин Сталин вежливо кивал главе нашей делегации и так же тихо покидал зал заседаний.

Мехмед Ферид-паша весьма болезненно воспринял требование русских демилитаризировать Черное море, ограничив турецкие морские силы в нем несколькими патрульными кораблями для борьбы с контрабандистами и нарушителями морских границ. В Мраморном море нам разрешалось держать примерно такое же количество патрульных кораблей ограниченного тоннажа и мореходности. Несколько более крупных кораблей береговой обороны, но тоже с ограничениями по водоизмещению и калибру орудий, нам разрешили держать в Средиземном море.

А вообще, русские предложили взять на себя оборону нашего побережья от нападения неприятеля. Для того чтобы наши консультанты убедились в мощи кораблей эскадры адмирала Ларионова, им предложили побывать на флагманском кораблей этой эскадры «Адмирале Кузнецове». Об этом удивительном корабле ходили легенды, и наши морские офицеры немедленно приняли предложение русских. В перерыве между заседаниями, наших военных, в том числе и меня, отвезли на полигон, где продемонстрировали нам в действии новейшую русскую боевую технику. Увидев их танки и броневики, дальнобойную артиллерию и летательные аппараты, именуемые вертолетами, я понял, что вряд ли в Европе (про Азию я уже и не говорю) найдется хоть одна армия, которая сможет бороться с этими чудовищными машинами смерти. Майор Османов, рассказывавший о возможностях русской боевой техники, все время лукаво поглядывал на меня. Я понял, что он хочет сказать: «Смотрите – эти машины могут обрушить огонь не только на ваши головы, но и на головы тех, кто после подписания с нами мирного договора нападет на нас».

Ведь следующим шагом должно стать подписание договора о сдаче Советской России в аренду на 99 лет баз в Босфоре и Дарданеллах, о базировании русского флота в Мерсине или Измире, и о строительстве большого аэродрома в Чанаккале. Майор Османов намекнул, что боевые действия в Европе в конце концов закончатся, и тогда кое-кто из европейцев захочет протянуть свои жадные руки к турецким территориям, которые Османской империи сейчас просто нечем защитить. А когда будет подписан договор, то тогда… И Мехмед-бей многозначительно поднимал глаза кверху. Всем становилось понятно, что имея у входа в Проливы русские военные базы и русский флот, находящийся в наших портах, мы могли бы рассчитывать на то, что в Европе вряд ли найдутся желающие испытать на себе мощь армии и флота Советской России.

Кстати, после того как будут улажены территориальные и политические проблемы, третьим шагом могло бы быть подписание между Османской империей и Советской Россией договора о дружбе и взаимопомощи. Но для этого нам придется отдать русским всю Турецкую Армению и побережье Черного моря до Синопа. Всем народам – подданным Османской империи, должно быть законодательно гарантировано полное равноправие, независимо от религии, которую они исповедуют, и языка, на котором говорят. В случае нашего согласия со статьями мирного договора и подписания договора о передаче им в аренду военных и военно-морских баз, русские откажутся от своего законного права потребовать у нас контрибуции и репарации, как у страны, побежденной в ходе боевых действий.

Сегодня утром вернулись наши морские офицеры, побывавшие на флагманском корабле русской эскадры «Адмирал Кузнецов». Они были в шоке. Русский авианосец – так называли этот корабль – поразил их своими размерами и боевой мощью. Вывод моряков был единодушен – такой гигант может сражаться один с флотом любой, даже самой мощной морской державы мира. Так что надо будет как можно быстрее закончить переговоры и немедленно подписывать все договоры, которые предложили нам русские.

30 апреля 1918 года, утро.

Эрзерум, железнодорожный вокзал.

Штабной поезд корпуса Красной гвардии.

Полковник Бережной Вячеслав Николаевич

Закончился очередной этап нашей одиссеи. Советская Россия заключила почетный мир с Османской империей, и теперь пребывание нашего корпуса на бывшем Кавказском фронте стало ненужной роскошью. Турецкая Армения по мирному договору остается за нами. За нами Эрзерум, Карс, Ван, Трапезунд, а новые власти Османской империи торжественно обещали уравнять в правах всех ее подданных, независимо от национальности и религии. Впрочем, о том было написано давным-давно еще при заключении Кучук-Кайнарджийского мирного договора.

За последние семь месяцев нас немало помотало по нашей необъятной стране, с фронта на фронт. Начали мы с Моонзунда, потом Петроград, Рига, снова Петроград, Киев, Одесса, Кишинев, Яссы, Дон, Кубань, Новороссийск, Поти, Тифлис и, наконец, Эрзерум. И везде мы без устали работали пожарными: отражали нападения внешних врагов, гасили очаги тлеющих внутренних конфликтов и, самое главное, отбирали у обезумевших недоумков спички, дабы они не сожгли всю страну в пламени гражданской войны. Приходилось применять силы, кое-кого ставить к стенке – такое тоже бывало, но, как правило, делалось это по приговору революционного трибунала, а люди, к которым применяли, как будут говорить здесь позднее, ВМСЗ, были достойны этого.

Ни на минуту я не пожалел, что посоветовал товарищу Фрунзе назначить комендантом Тифлиса полковника Дроздовского. Да, оторвался на русофобах Михаил Гордеевич по полной программе. Но зато местная интеллигенция теперь хорошо знает, кого им надо бояться – худощавого, слегка прихрамывающего офицера в очках с железной оправой, внешне похожего на инженера-путейца. И поделом – ведь никто же не заставлял их призывать соотечественников к борьбе с русскими оккупантами и вопить о превосходстве своей нации.

И теперь нам предстоит снова двинуться в долгий путь по нашей необъятной стране. Маршрут предварительно уже намечен и доведен до подчиненных: Эрзерум – Тифлис – Баку – Астрахань, достигнув которой, мы получим дальнейшие указания товарища Сталина. Но это, и к гадалке не ходи, выбор из двух вариантов. Или в Туркестан, устанавливать там советскую власть, или в Сибирь, на борьбу с японскими интервентами и местными самостийниками. К тому времени, когда мы до той самой Астрахани всем корпусом доберемся, окончательно и определится – куда нам следует направиться.

Имущество и войска корпуса уже погружены в эшелоны, передовые части выступили из Тифлиса. Вскоре должен тронуться в путь наш штабной эшелон. Со вчерашнего дня декретом Совнаркома Кавказский фронт преобразован в Закавказский военный округ, командующим которого назначен Антон Иванович Деникин. Ему же подчиняется корпус генерала Баратова в Персии, а также конно-механизированная бригада генерала Романова.

Здесь же, на Кавказе, остается и генерал Марков. Османская империя побеждена, но необходимо вести разведку в южном и восточном направлении. Тут и англичане с французами, и отдельные турецкие части, которые плевать хотели на свое центральное правительство, и даже наши временные союзники немцы, которые считают себя нашими друзьями, но лишь пока мы им нужны. А потом они, как это часто случается, могут нам подложить увесистую хрюшку. Поэтому за всеми ними нужен глаз да глаз. И Сергей Леонидович с его опытом и талантом разведчика будет здесь на месте.

Паровоз пронзительно загудел, генерал Деникин с чинами своего штаба отдал нам честь, и перрон эрзерумского вокзала начал удаляться. А мы начали свой дальний путь в Россию. Паровоз увеличивает ход, увлекая наш эшелон к новым победам и новым свершениям. На рассвете прошел ласковый весенний дождь, который прибил пыль, умыл молодую траву и совсем новенькую листву на деревьях, отчего вся окружающая нас природа показалась нам особо праздничной. Даже горы, которым уже много миллионов лет, прорисовываются на фоне светло-голубого неба четко, как и на средневековых миниатюрах.

Мы с Михаилом Васильевичем Фрунзе сидим в его купе, гоняем чаи и ведем разговор о будущем нашей любимой страны, которая в новом варианте истории хотя и стала советской, но осталась, как и была, единой и неделимой.

Михаил Васильевич полностью со мной согласен. Он сам, молдаванин по отцу, русский по матери, считающий родным русский язык и родившийся в туркестанском городе Пишпек (Бишкек), мурло местечкового национализма ненавидит ничуть не меньше меня. Да и Гражданская война у нас получается какая-то не такая, как в прошлой истории, что, собственно, нас не очень-то и расстраивает. Нет кровопролитных сражений, когда в яростной сабельной рубке тысячи русских людей пластали друг друга клинками, кололи пиками и расстреливали из пулеметов. В наличии цепь мелких сепаратистских бунтов на национальных окраинах.

– Если безоглядно применять принцип верховенства права народов на самоопределение, – говорю я Фрунзе, – то может получиться абсолютный хаос и война всех против всех. Знаем, проходили. Берите, мол, суверенитета сколько сможете проглотить. А потом начинается такое, чему радуются только наши застарелые недруги на далеких туманных островах. Ведь межнациональные обиды и противоречия легко разбудить и, напротив, очень тяжело уложить спать. Кстати, слово «национализм» хорошо сочетается только с определением «буржуазный», и служат все эти конфликты интересам местных, национальных эксплуататорских классов, а через них и мировому буржуазному интернационалу, выразителем интересов которого является англосаксонский банковский капитал. Хорошо, что хоть здесь мы успели вовремя вмешаться и предотвратить Гражданскую войну.

– Войну-то мы предупредили, товарищ Бережной, – кивнул Фрунзе, – но ситуация в стране все еще неспокойная, и существует риск внутреннего конфликта. Нам удалось притушить сепаратистские настроения на Украине, в Бессарабии, в Крыму, на Дону, на Кубани и на Кавказе, но в других губерниях еще неспокойно. Тут и пережитки царизма в виде почти автономных от центральной власти казачьих войск, и ненависти окружающих к казачкам, похватавшим себе лучшие куски и не желающим ими делиться. Тут и последствия керенщины, когда центральная власть ослабла и на местах возникли уродливые новообразования. Следует не забывать и иностранцев, которые точат зуб на первое в истории государство рабочих и крестьян. И если германцев, турок и австрийцев мы с вашей помощью угомонили, то англичане, французы в Европе, а японцы на Дальнем Востоке не оставят нас в покое. Так что куда ни посмотри – всюду одно и то же. Поэтому, товарищ Бережной, даже и не рассчитывайте на отдых, по крайней мере в ближайшее время.

– Да, Михаил Васильевич, – я отставил в сторону стакан с чаем, – я все это прекрасно понимаю. Кстати, англичане и французы тоже временно нейтрализованы. Им сейчас не до авантюр – ведь на Западном фронте они остались один на один с немцами. Ясно, что от мировой бойни все до предела устали, но также всем понятно, что кончится она не с тем результатом, какой был в нашей истории. И потому Антанта напрягает все силы для того, чтобы свести эту войну хотя бы вничью.

Снова взяв со стола стакан, я отхлебнул немного остывшего, крепкого как кофе «купчика», после чего продолжил:

– А вот японцы – противник опасный, как любой молодой, злой и голодный хищник. Они захватили германские колонии в Китае и на Тихом океане, но этого им хватило всего на один зубок, и теперь они ищут себе новую добычу. Если Антанта проиграет войну в Европе, то самураи немедленно набросятся на французский Индокитай и британские Сингапур с Малайзией. Если же Антанта победит, то они в союзе с англичанами и французами полезут на наш Дальний Восток, который, если говорить честно, сейчас нам просто нечем защищать в случае большой войны. Правда, провал Читинской авантюры несколько сбавил пыл японского командования, но ничуть не уменьшил его жадности и жестокости. Думаю, что в ближайшее время следует ожидать с их стороны новых провокаций, где-нибудь в полосе отчуждения КВЖД. Не установив контроль над этой железнодорожной трассой, невозможно двигаться дальше, в направлении нашего Дальнего Востока.

Фрунзе тоже отхлебнул чаю, внимательно посмотрел на меня и кивнул.

– Я все понимаю, товарищ Бережной, и полностью разделяю ваше мнение. Думаю, что когда наш корпус доберется до Астрахани, то мы там и узнаем – где мы будем нужнее – в Туркестане или Забайкалье с Восточной Сибирью. А пока нам предстоит длинная дорога, так что давайте наберемся терпения. Кажется, в вашей истории все основные события начались только в середине лета этого года?

– Да, Михаил Васильевич, – ответил я, – лето восемнадцатого года – время фактического начала Гражданской войны и время максимальных успехов врагов советской власти. Но многие из тех еще не произошедших событий мы уже предотвратили, а многие, если и произойдут, то будут не такими кровавыми и жестокими, как в нашем прошлом.

– Товарищ Бережной, – спросил Фрунзе, – вы имеете в виду мятеж Чехословацкого корпуса?

– Да, и не только его, Михаил Васильевич, – ответил я. – Собственно, и КОМУЧа никакого теперь не будет, как и других подобных «правительств», так как не было никаких выборов в Учредительное собрание. Мы убрали из Совнаркома и из ЦК сторонников поголовного расказачивания, приняли Декрет о советском казачестве, и казачьи окраины остались в основном лояльны советской власти. И так везде. Единственно, чего мы не можем ни отменить, ни изменить, так это желание иностранных капиталистов ослабить, расчленить и уничтожить нашу Родину. Именно против этого желания, как мне кажется, нам и придется бороться. На европейском направлении нас пока прикрывает Германия, ведущая кровопролитную войну с Антантой. Но что будет потом, после того, как война закончится – это тайна, покрытая мраком. Ведь нам пока неизвестно, ни какие силы придут в Германии к власти после войны, ни то, куда будет направлен их вектор экспансии. Это могут быть и южные моря, на завоевание новых колоний, или в нашу сторону, на восток, в поисках нового жизненного пространства. В этом отношении немцы могут для нас стать большей проблемой, чем англичане с французами, которые не имеют с Россией общих границ. Единственная надежда на то, что Германия выйдет из войны обессиленная, и ей понадобится немало времени, чтобы залечить раны.

– Это нам понятно, товарищ Бережной, – кивнул Фрунзе, – и никаких иллюзий в отношении немцев у нашего ЦК нет. Мы союзники временные, а насчет того, что будет потом, в Германии уже работают наши люди. Мы не будем сидеть сложа руки, и ждать у моря погоды. Если каждый большевик будет делать свое дело так же хорошо, как это делаем мы с вами, то победа нашей революции в мировом масштабе неизбежна.

1 мая 1918 года.

Петроград, Марсово поле.

Глава ИТАР Тамбовцев Александр Васильевич

Сегодня, как в старые добрые советские времена, в городе праздник. Причем праздник настоящий, а не просто еще один выходной день, во что превратилось 1 мая в наши постперестроечные времена.

Дело в том, что в советской России сохранились в памяти дореволюционные маевки, когда день солидарности всех людей труда проводился подпольно, с риском угодить в кутузку и огрести кучу разных неприятностей. Майский праздник в 1917 году хотя и был разрешен Временным правительством, но днем солидарности не стал. Фактически первомайские манифестации и демонстрации превратились в смотр сил политических партий. И тогда впервые большевики продемонстрировали всем прочим партиям, что они вполне реальная сила.

А сейчас первомайский праздник должен стать праздником победителей. Все прочие партии, с треском провалившиеся на выборах в Советы, поняли свое место в политической реальности и вели себя, в общем-то, скромно. За исключением, пожалуй, левых эсеров, которые затаились на время, и за ними внимательно наблюдало ведомство Феликса Эдмундовича.

Ну, не будем о грустном. Сегодня праздник, к тому же в Питере установилась на удивление для начала мая теплая погода. Солнце на безоблачном синем небе припекало не по-весеннему жарко. На деревьях уже лопнули почки и появились молодые листочки.

За несколько дней до этого в Таврическом дворце мы в узком кругу обсуждали порядок проведения первомайских торжеств. Главный митинг решено было провести на Марсовом поле. Дворцовую площадь, на которой в нашей истории проводились первомайские парады и демонстрации, после довольно жаркого обмена мнениями, решили оставить в покое. Сталин, хмыкнув, бросил:

– Вы, может быть, хотите, чтобы я с царского балкона к людям обратился? Мол, король умер – да здравствует король! Сами подумайте – как мы будем выглядеть в глазах народа! И какой повод для злословия мы дадим нашим противникам… Я предлагаю провести главный митинг на Марсовом поле – там и места поболее, и мысли ненужные ни у кого не появятся. К тому же на Марсовом поле похоронены погибшие в феврале 1917 года. Кстати, товарищи, надо подумать – что делать с этими могилами. Кем бы ни были эти люди, но, как мне кажется, не стоит устраивать кладбище в центре города. Я знаю, что еще год назад при Временном правительстве был проведен конкурс на лучший проект Мемориального комплекса в честь «Героев-борцов за свободу России, павших жертвою в этой борьбе». Победителем конкурса стал архитектор Лев Руднев. Я видел его проект, и он мне понравился. Надо будет обсудить на Совнаркоме и, согласовав с Петросоветом, выделить для строительства мемориала другое место, где-нибудь на окраине Петрограда. Можно будет разбить там парк, в центре которого и будет мемориал. Так вот, главный митинг следует провести на Марсовом поле. Чтобы там не было столпотворения и не получилась новая Ходынка, неплохо бы провести несколько отдельных митингов на других площадях Петрограда. Пусть там выступят представители Совнаркома, ВЦИК, расскажут о том, как обстоят дела в стране, расскажут о наших планах и о международной обстановке. Вам, товарищ Тамбовцев – особое поручение. Надо установить на улицах и площадях Петрограда агитационные плакаты, где доступно для народа будет размещена информация о наших достижениях. Как, Александр Васильевич, сможете?

Я почесал затылок, прикинул и ответил Сталину:

– Сможем, Иосиф Виссарионович. Поручим оформление Владимиру Маяковскому. Он уже занимается наглядной агитацией, выпуская плакаты «Окна ИТАР». Рисует, конечно, несколько авангардно, но народу нравится. К тому же каждый рисунок он снабжает стихами. Ну и мы тоже ему поможем. Отберем для агитационных стендов лучшие фотографии наших корреспондентов. Увеличим их, распечатаем с соответствующими подписями и разместим на газетных тумбах. И еще. Неплохо было бы оживить митинги выступлениями наших лучших поэтов, которые приняли советскую власть и активно с нею работают. Выступить перед народом готовы все тот же Маяковский, Есенин и Блок. Мы оборудуем для них трибуны, с которых они могли бы читать свои стихи, и обеспечим микрофонами и звукоусилительной аппаратурой. Кроме того, мы обратились с просьбой поучаствовать в первомайском празднике к актерам петроградских театров. Многие из них согласились. Например, Шаляпин готов спеть несколько арий и народных песен для рабочих Путиловского завода. Тут главное – завести Федора Ивановича. Он азартен, и когда увидит, что народу нравится то, что он исполняет, его будет не остановить.

Все сидевшие в кабинете Сталина заулыбались. Большинство были знакомы с нашим гениальным певцом и режиссером и хорошо знали его неуемный темперамент и азарт.

– Все это прекрасно, товарищи, – произнес Ленин, поглаживая свою бородку. – А как насчет охраны этого мероприятия? Ведь наши враги постараются сделать все, чтобы испортить трудящимся их праздник. Масса народа, теснота, давка. Достаточно взорвать среди людей гранату или начать стрельбу, как толпа мгновенно превратится в обезумевшее стадо и люди начнут топтать друг друга.

– Вы правы, Владимир Ильич, – Сталин покачал головой и посмотрел на сидевшего за столом Дзержинского. – Действительно, такая опасность существует. Чтобы ничего подобного не произошло, вам, Феликс Эдмундович, следует заранее провести предупредительные аресты наиболее оголтелых наших противников. Если не будет доказано их участие в антисоветской деятельности, то можно будет их после первомайских праздников отпустить, извинившись. Ну, а если доказательства будут обнаружены… – Сталин развел руками, дескать, кто не спрятался – я не виноват.

…И вот сейчас я любуюсь колоннами рабочих под красными флагами, двигающимися через Троицкий мост на Марсово поле. Со стороны Садовой тоже подходили праздничные колонны. Марсово поле потихоньку заполнялось народом. В центре его места захоронения погибших в феврале 1917 года были обнесены щитами, и стояли флагштоки с красными флагами. Легкая трибуна для выступающих была сооружена в той части Марсова поля, которая была ближе к зданию казарм Павловского полка.

Когда вся территория «Петербургской Сахары» – так местные острословы называли Марсово поле – была заполнена народом, сводный духовой оркестр Павловского и Преображенского полков исполнил «Интернационал». Гул голосов затих, и на трибуну поднялся Сталин. Он прокашлялся в микрофон и достал несколько листков бумаги, исписанных основными тезисами его выступления.

Сталин не был хорошим оратором, как его покойный оппонент Лев Троцкий, голос вождя был глуховат и немного монотонен. Но он говорил по существу, и люди это ценили. Вот и сейчас Сталин вкратце подвел итоги прошедшего полугодия. Действительно, всего ничего прошло с того памятного дня в октябре, когда большевики взяли власть в России и совершили революцию, отстранив от управления страной Временное правительство. А сколько всего за это время произошло!

Был заключен мир с Германией и Турцией, велись мирные переговоры с Австро-Венгрией. Сепаратисты, пытавшиеся оторвать от России ее окраинные земли и создать там «самостийные державы», были разгромлены, их опереточные правительства разбежались (кому удалось это сделать), и была установлена советская власть. Худо-бедно города снабжались продовольствием, а крестьянство получало за сданный в заготконторы хлеб талоны, по которым оно покупало в государственных лавках промышленные товары, ситец, орудия труда, керосин и многое другое из того, что нельзя было самим произвести в деревне. Конечно, до полного изобилия было еще далеко, но люди видели, что правительство вникло в их нужды и делает все возможное, чтобы жизнь народа была лучше.

Собравшиеся внимательно слушали выступление Сталина. Некоторые его слова толпа приветствовала аплодисментами и одобрительным гулом. Дождавшись, когда Иосиф Виссарионович закончит свое выступление и сойдет с трибуны, на нее стали подниматься все желающие выступить. Они одобрили политику новой власти и пообещали поддерживать все ее начинания.

Сталин, вытерев потный лоб платком, подошел ко мне и, улыбнувшись, подмигнул.

– Ну, что скажете, Александр Васильевич? – сказал он. – Праздник удался?

– По-моему, да, Иосиф Виссарионович, – ответил я. – Думаю, что когда закончатся выступления и начнется, как говорят у нас, неофициальная часть, то настроение у людей станет еще лучше. А вечером будет фейерверк и артиллерийский салют. Думаю, что это Первое мая люди запомнят надолго.

– Вот и отлично, – Сталин радостно улыбнулся и пожал мне руку. – Именно на это мы и рассчитывали. Думаю, что ваше агентство уже сегодня вечером разошлет по всему миру информацию о празднике и фотографии, на которых все увидят – как люди труда, ставшие хозяевами страны Советов, отмечают свой самый главный праздник.

4 мая 1918 года.

Петроград, Таврический дворец,

кабинет председателя Совнаркома

Присутствуют:

председатель Совнаркома Иосиф Виссарионович Сталин,

председатель Верховного Совета Владимир Ильич Ульянов-Ленин,

нарком торговли и промышленности член ЦК РСДРП(б) Леонид Борисович Красин,

член ЦК РСДРП(б) и инженер-энергетик Глеб Максимилианович Кржижановский,

председатель Комиссии по изучению естественных производительных сил России (КЕПС),

академик Владимир Иванович Вернадский,

глава ИТАР Александр Васильевич Тамбовцев

Заложив большие пальцы за проймы жилета, Владимир Ильич Ленин остановился и, чуть наклонив голову, по очереди посмотрел на всех собравшихся, став при этом похожим на большого, чуть взъерошенного ворона, задумавшегося над тем – клюнуть ли этого человека сейчас или чуть-чуть подождать.

– Товарищи, – чуть грассируя от волнения, произнес он, – электрификация нашей страны – это дело архинужное и архиважное. Надеюсь, что с этим согласны все?

– Разумеется, Владимир Ильич, – ответил несколько сбитый с толку Кржижановский. – Без проведения всеобщей электрификации Советская Россия будет продолжать отставать в экономическом развитии от европейских стран.

– Правильно, товарищ Кржижановский, – кивнул Сталин. – Исторические закономерности сложились так, что социалистическую революцию первой удалось осуществить не в одной из промышленно развитых стран Европы, а у нас в аграрной, разоренной трехлетней войной России, индустриальное развитие которой находится еще на довольно низком уровне. И теперь вопрос стоит так – или мы преодолеем эту тенденцию и начнем сокращать отставание, или же, отойдя от ужасов мировой войны, мировая буржуазия набросится на Советскую Россию и сожрет ее с потрохами, похоронив первое в истории государство рабочих и крестьян.

– Если говорить попросту, – пояснил Тамбовцев, – революция и была сделана для того, чтобы народ жил хорошо и счастливо. Но не может быть хорошей и счастливой жизни в бедной отсталой стране, которую в любой момент могут завоевать жадные соседи. А потому Советская Россия должна быть богатой, развитой и сильной в военном отношении.

– Вы совершенно правы, Александр Васильевич, – воскликнул Вернадский, – когда в пятнадцатом году наша комиссия по изучению естественных производительных сил России приступила к своей работе, то выяснилось, что российская промышленность не производит и половины потребных для военного дела материалов как по номенклатуре, так и по количеству. Отсутствовали даже систематизированные данные по месторождениям полезных ископаемых, таких, как вольфрам, молибден, серный колчедан, бокситы, сера, свинец и селитра.

– И это при том, – заметил Тамбовцев, – что в российских недрах находятся все существующие на Земле полезные ископаемые, а климатические условия России позволяют получать почти все виды сельскохозяйственного сырья за исключением разве что кофе и натурального каучука. А для того, чтобы добиться наиболее полного использования наших природных богатств, в первую очередь нам необходимо развивать производство электроэнергии и как можно шире внедрять ее применение в промышленности и быту… Электроэнергетика должна развиваться опережающими темпами по отношению к остальным отраслям народного хозяйства.

Тамбовцев раскрыл папку, лежавшую перед ним на столе, и продолжил выступать, время от времени заглядывая в свои бумаги.

– В результате недавних событий Советской России в основном удалось избежать катастрофического падения производства, неизбежного в случае иного развития событий. Поэтому удалось сохранить то, что царское правительство, пусть неловко и неумело, с огромным перерасходом средств, сделало для преодоления того, о чем говорил только что товарищ Вернадский – катастрофического положения нашей промышленности. За три года войны количество электростанций увеличилось почти в два раза, а производство и потребление электроэнергии – в полтора. Теперь, благодаря заключенному с Германией миру, у нас появилась возможность относительно недорого закупать немецкую электротехнику. Поэтому нам необходимо продолжать развитие нашей энергетики, в первую очередь постройку большого количества изолированных и относительно маломощных электростанций местного значения…

Глеб Кржижановский кивнул и посмотрел на Леонида Красина, который до самого недавнего времени был управляющим национализированного еще в 1914 году московского филиала германской компании «Сименс и Шуккерт GmbH». На эту высокую должность революционер Красин попал не по чьей-то протекции, а исключительно по причине своих инженерных и организаторских талантов, проявленных им во время работы в берлинском филиале этой компании.

Кстати, когда Красин стал наркомом торговли и промышленности, именно его организационные таланты позволили быстро наладить бартерные операции по типу «сырье и хлеб в обмен на ширпотреб и промышленное оборудование». Вот уже полгода германская промышленность, испытывавшая до того серьезный сырьевой голод, работала в режиме авральной перегрузки, задыхаясь уже от нехватки рабочих рук. Доходило до того, что полиция отлавливала на панели шлюх, которых после отеческого внушения плетью отправляли принудительно работать на текстильные и швейные предприятия.

– Да, – сказал Кржижановский, – наилучшее оборудование для электростанций, качественное, мощное надежное и вполне приемлемое по цене, производится на заводах компании «Сименс». Но, товарищ Тамбовцев, почему вы говорите только об электростанциях местного значения? Разве не рациональнее было бы сразу создавать единую электрическую сеть для всей страны, чтобы поставлять к потребителю готовый продукт, то есть электричество, вместо перевозки по железным дорогам необходимого для его производства топлива? Кроме того, некоторые дешевые виды низкокалорийного топлива, вроде дров и торфа, нерационально возить на большие расстояния, а реки, на которых стоят гидроэлектростанции, и вовсе перевезти невозможно.

– Вы, конечно, правы, товарищ Кржижановский, – ответил Тамбовцев, – но прежде, чем думать о единой энергетической системе, необходимо предварительно наладить массовое производство алюминия для изготовления проводов, которые крайне нужны для дальних линий высоковольтной электропередачи. Это значит, что сперва необходимо разведать месторождения бокситов, организовать их массовую добычу, а также построить заводы по выплавке алюминия электролитическим способом из этих бокситов. А потому требуется построить очень мощные гидроэлектростанции, работающие исключительно на производство алюминия. И еще следует учесть, что, как только выплавляемый алюминий станет доступен промышленности, то он тут же понадобится не только энергетикам в виде проводов линий электропередач, но и авиа– и судостроителям, производителям моторов, бытовой техники и прочих изделий словом, там, где относительно малый вес должен сочетаться с высокой прочностью. Так что давайте не будем пока торопиться, условно отнеся массовое создание алюминиевых производств на второй этап программы электрификации, а создание единой энергетической системы России на ее третий этап.

Тамбовцев переложил в папке несколько бумаг, немного помолчал и продолжил:

– Сейчас же, товарищи, наша первоочередная задача на ближайшие лет десять – это в пятнадцать-двадцать раз увеличить валовое производство электроэнергии по стране, полностью обеспечить потребность в электричестве крупных промышленных центров. Во второй же половине первого этапа следует начать поэтапное создание местных электрических сетей и электрификацию сельской местности, начиная с самых крупных сельских населенных пунктов. И вообще, надо иметь в виду, что сама по себе электрификация тоже требует дополнительного индустриального и общего развития страны. Для массовой постройки электростанций, даже с использованием импортного электрооборудования, необходима строительная и землеройная техника, а также рабочие, обученные работать на этом оборудовании. Иначе мы все будем делать по старинке, как в прошлом веке. Конечно, можно сказать, что по старинке, лопатой и тачкой, была построена даже такая грандиозная железнодорожная магистраль, как «Великий Сибирский путь»[7], эта стройка продолжалась четверть века, а ее смета, первоначально составлявшая триста пятьдесят миллионов рублей золотом, была превышена в несколько раз. Надо учесть, что затевая проект еще более масштабный и еще более значимый для страны, мы должны понимать: такой метод строительства – не советский и не большевистский, и за подобное превышение сметы нас не погладят по головке.

– Очень хорошо, товарищ Тамбовцев, – не отрываясь от бумаги, на которой он что-то писал карандашом, произнес отчаянно дымящий папиросой Сталин, – наверное, стоит принять все сказанное вами за основу при разработке государственного плана по электрификации России, сокращенно – ГОЭЛРО. Надеюсь, что по этому вопросу возражений нет? В таком случае с завтрашнего дня в составе Совнаркома создается Народный комиссариат энергетики и энергетической промышленности, руководителем которого назначается товарищ Кржижановский, которому товарищ Тамбовцев и должен передать свои наработки по программе электрификации страны. Одновременно при Наркомате энергетики и энергетической промышленности создается особая комиссия, в состав которой войдут: товарищ Кржижановский – председатель, а товарищи Красин и Вернадский – его заместители по части поставки оборудования и научного планирования, которая и займется непосредственной разработкой плана ГОЭЛРО. Первый, черновой, но подробный вариант плана должен быть готов через два месяца, для того чтобы после обсуждения в Совнаркоме он мог быть вынесен на голосование в Верховном Совете. Вопросы есть?

Вопросов ни у кого не было, все были бодры и полны оптимизма. Один лишь профессор Вернадский находился в некотором ступоре от большевистской экспрессии и быстроты полета мысли. И ведь ясно же было, что никакая это не маниловщина, ибо, закончив говорить, большевики тут же принимались действовать. То ли дело кадеты, в партии которых Вернадский состоял до недавнего времени и ряды которых добровольно покинул, сделавшись беспартийным. Говорильни, как у большинства интеллигентов, у кадетов было много, а вот конкретных дел не было видно вообще.

– Ну, вот и отлично, – сказал Сталин немного погодя. – Если вопросов нет, тогда на этом пока всё. Товарищей Кржижановского, Красина и Вернадского я жду в этом кабинете четвертого июля в десять утра. А пока всем до свидания.

7 мая 1918 года.

Париж, авеню де Фландре, кафе «Олимпия».

Савинков Борис Викторович, бывший террорист и бывший комиссар Юго-Западного фронта

Месье Шарль, назначивший ему встречу в этом кафе, служил во Втором бюро французского Генерального штаба, или, проще говоря, в военной разведке. И такие люди назначают встречи не для того, чтобы вместе выпить по чашечке кофе с круассанами и потолковать о достоинствах танцовщицы канкана из соседнего кабаре. Если месье Шарль решил увидеться с ним, значит, дело, которое он предложит – в этом Савинков не сомневался – действительно серьезное.

Ровно два часа пополудни в кафе вошел месье Шарль. Он был в цивильном платье и внешне абсолютно не был похож на офицера разведки – обычный буржуа, среднего роста, с брюшком и небольшими усиками. Месье Шарль увидел Савинкова и изобразил на своем румяном лице радушную улыбку. Но Борис Викторович хорошо разбирался в людях. Его знакомый был чем-то сильно озабочен.

– Бонжур, месье Борис, – поприветствовал Савинкова разведчик, приподнимая над головой старомодный котелок. – Похоже, что сегодня будет отличная погода. Как вы считаете?

– Бонжур, месье Шарль, – довольно невежливо буркнул себе под нос Савинков. – Хотя погода сегодня действительно неплохая, но я полагаю, что вы попросили встречи со мной не для праздных бесед. Давайте сразу перейдем к делу.

– Хорошо, месье Борис, – кивнул месье Шарль. Он заказал подскочившему к их столику гарсону кофе и сдобную булочку, после чего расстегнул несколько пуговиц на своем пиджаке и поуютней расположился на стуле.

– Месье Борис, – продолжил он, – у меня к вам серьезное дело. Скажите, у вас осталась связь с генералом Корниловым, который сейчас находится в Петрограде? Ведь вы вместе с ним служили на Юго-Западном фронте и, как я слышал, подружились.

– К сожалению, – Савинков развел руками, – после того как генерал Корнилов был арестован и помещен в Быховскую тюрьму, я больше с ним не виделся. С оказией мы передавали друг другу записки, но не более того. Верные мне люди сообщили, что генерал Корнилов находится под надзором новой советской охранки, и потому мне встречаться с ним было опасно, да и бесполезно, поскольку у русского офицерства теперь новые герои – полковник Дроздовский и генерал Михаил Романов…

Месье Шарль покивал головой, соглашаясь с Савинковым, а потом, с минуту помолчав, задал еще один вопрос:

– Скажите, месье Борис, вам известны члены вашей партии в России, которые не были арестованы ведомством господина Дзержинского и, находясь на нелегальном положении, готовы продолжить борьбу с узурпаторами-большевиками?

Савинков задумался. После того как при попытке британского вторжения в Мурманск большевиками был захвачен Сидней Рейли, последовала волна массовых арестов противников новой власти. В результате видных деятелей, да и рядовых функционеров партии социалистов-революционеров на свободе осталось мало. И что еще хуже, некоторые из них, назвав себя левой фракцией, пошли на тактический союз с большевиками и даже переметнулись в их партию, вроде командующего Забайкальской армией Сергея Лазо. Впрочем, кое-какие кадры все же уцелели и сохранили верность эсеровской идее. И при первой же возможности они вступят в войну не на жизнь, а на смерть со сталинско-ленинской бандой, которая предала идеалы революции и сейчас якшается с бывшими жандармами и, о ужас, членами царской семьи.

– Месье Шарль, – осторожно начал Савинков, – в нашей партии было немало храбрых и мужественных людей, которые, не жалея жизни, боролись за народную свободу. И хотя партия социалистов-революционеров понесла немалые потери, у нее еще достаточно стойких бойцов, готовых продолжить борьбу с большевиками за преданные ими завоевания революции.

– Вот и отлично, месье Борис, – месье Шарль радостно потер руки, – я уполномочен сообщить вам, что мое руководство готово оказать вам любую помощь в благородном деле борьбы с правящими в России большевиками. Ведь они нашли себе союзников не только среди бывших жандармов и в окружении свергнутого народом кровавого монарха, но и у наших злейших врагов – германского кайзера Вильгельма и его адмиралов и генералов. А ведь Россия и Франция вместе, в одном строю, сражались против стран Тройственного союза!

Савинков усмехнулся про себя. Он хорошо знал, что бывших союзников России по Антанте больше всего волнует именно то, что правительство Сталина заключило мир с Германией и вышло из войны. Если немцы перебросят освободившие на Восточном фронте армии на Запад, то сперва – Франция, а потом и Англия будут разгромлены, как уже разгромлена и вышла из войны Италия. Поэтому коллеги месье Шарля готовы на все, чтобы свергнуть нынешнюю власть в России и заставить русскую армию снова вернуться в окопы.

Совершенно бредовая, если говорить честно, затея. Армия уже демобилизована, а те солдаты и офицеры, которые остались в строю, или преданы большевикам и телом и душой, или поддерживают их как раз за то, за что их так сильно ненавидят коллеги месье Шарля. Среди фронтовиков вряд ли найдутся те, кто решится еще повоевать непонятно за что, непонятно зачем, непонятно под чьими знаменами. Скорее такие настроения свойственны тыловым деятелям, которые знают, что им не придется кормить вшей в окопах, при этом неплохо зарабатывают на военных поставках.

Да и в партии эсеров он, Савинков, тоже уже не состоит. Он был исключен из нее почти год назад за мутную историю во время мятежа генерала Корнилова, даже не явившись на назначенный по его делу «суд чести». Теперь почти все фигуранты того дела в фаворе у новых властей, а он, Борис Савинков, теперь политический изгнанник и литератор.

Но если французы дают деньги, причем немалые деньги, то надо делать вид, что она выполнима, и немедленно соглашаться. А там – как кривая вывезет. Ведь ему всегда везло, и, как он считал, судьба хранила его для чего-то славного и великого. Так почему бы ему не стать спасителем России от большевиков? Это будет его, и только его минута славы. Он попадет в историю России, став кем-то вроде Наполеона Бонапарта.

– Месье Шарль, – сказал Савинков, отхлебнув глоток уже остывшего кофе, – я готов попытаться связаться со своими товарищами по партии и вместе с ними вступить в схватку с большевиками. Конечно, мы с благодарностью примем вашу помощь, – Борис Викторович посмотрел на месье Шарля, и тот кивнул ему, – прежде всего оружием и деньгами.

– Месье Борис, – французский разведчик сейчас уже не напоминал добродушного буржуа, лицо его было решительным, а глаза смотрели на собеседника холодно и остро, – мы готовы выслушать ваши требования, и, как мне кажется, мы с вами без особого труда найдем общий язык. Мое руководство готово выделить вам в необходимом количестве оружие, взрывчатку, средства связи. Мы обеспечим вам возможность беспрепятственно доставлять все это в Россию через пока еще нейтральную Швецию. К сожалению, с захватом немцами Дании и Норвегии наши возможности сократились до минимума, но вы не сомневайтесь – для вас и ваших друзей мы готовы сделать все возможное и невозможное. Кроме того, мы поможем вам установить контакт и договориться о совместной деятельности с некоторыми группами из числа националистически настроенных жителей Российской империи, которые попытались создать свои самостоятельные государства, но большевики безжалостно растоптали эти ростки свободы и демократии. Поэтому сепаратисты – будем называть вещи своими именами – люто ненавидят большевиков и их власть. А враги вашего врага – ваши друзья…

Савинков кивнул головой в знак согласия. Он вспомнил своего старого знакомого по Варшаве Юзефа Пилсудского, недавно подло застреленного немцами в крепости Магдебурга, якобы при попытке к бегству. Савинков хорошо знал, как это делается – человека убивают, а потом говорят, что он пытался бежать. Вот с товарищем Зюком Савинков бы быстро нашел общий язык и показал бы этому грузину Сталину кузькину мать.

Месье Шарль, внимательно наблюдавший за Савинковым, улыбнулся и, сунув руку во внутренний карман пиджака, достал оттуда большой толстый конверт.

– Возьмите это, месье Борис, там некоторые документы, которые могут заинтересовать вас, а также деньги на первое время. Там же находится моя визитная карточка, в которой есть номер телефона, по которому вы сможете со мной связаться. Эта же визитка послужит вам чем-то вроде пропуска. Если вы захотите срочно встретиться со мной, то приходите по указанному в визитке адресу и покажите ее консьержу. Он немедленно свяжет вас со мной. Скажите – сколько вам понадобится времени, чтобы набросать на бумаге хотя бы приблизительный план ваших дальнейших действий? Надеюсь, что трех дней вам на это хватит?

Заметив гримасу неудовольствия на лице Савинкова, месье Шарль глубоко вздохнул и произнес извиняющимся тоном:

– Я понимаю, что три дня – это так мало, но время действительно не терпит. Немецкое наступление может начаться уже со дня на день. И, свергнув с вашей помощью правительство Сталина в Петрограде, мы сможем спасти нашу милую Францию от страшной угрозы завоевания ее безжалостными тевтонами. Я помню, как еще мальчишкой мне довелось увидеть пруссаков, марширующих по улицам французских городов. Я боюсь повторения тех ужасных дней, месье Борис.

– Хорошо, месье Шарль, – сказал Савинков. – Я готов встретиться с вами здесь же, в этом кафе ровно через три дня. Думаю, что к тому времени мне удастся вас чем-то порадовать. Оревуар, месье Шарль…

Савинков достал из кошелька купюру, положил ее на стол и придавил сверху пустой чашкой. Потом он надел шляпу, поклонился на прощание своему собеседнику и направился к выходу… Следом ушел и месье Шарль. Чуть погодя еще один господин ничем не примечательной наружности встал из-за дальнего столика и, расплатившись с гарсоном, вышел из кафе и пошел совсем в другую сторону.

Русская военная разведка уже давно наблюдала за Савинковым, который, после того как Керенский добровольно передал власть Сталину, махнул на все рукой и, разочарованный развитием событий, через Финляндию, Швецию и Норвегию уехал в Париж. Он даже не подозревал о том, что, задержись всего на день, до мятежа Троцкого – быть бы ему узником «Крестов», если не хуже. И вот теперь в Петрограде, сначала генерал Потапов, а потом и товарищ Дзержинский, получат сообщение, что фигурант встретился с представителем французской разведки, и что он снова готов выйти на тропу войны. А кто предупрежден, тот вооружен. Да и странно было бы, если все случилось бы совершенно иначе – ведь ни Потапова, ни Дзержинского нельзя было обвинить в том, что они зря едят свой хлеб.

9 мая 1918 года.

Петроград, Таврический дворец, кабинет председателя Совнаркома.

Присутствуют:

председатель Совнаркома Иосиф Виссарионович Сталин,

глава ИТАР Александр Васильевич Тамбовцев,

командующий особой эскадрой контр-адмирал Виктор Сергеевич Ларионов

– За что пьем, товарищи? – сказал Сталин с едва заметным акцентом, разливая по стаканам из керамического кувшина красное полусладкое вино «Кипиани», в нашем времени более известное как «Хванчкара»[8].

– А пьем мы, товарищ Сталин, – ответил адмирал Ларионов, поднимая стакан, – за Девятое мая – день победы над фашистской Германией и священный праздник всех русских людей нашего времени. Жаль, Бережного с нами нет, как и прочих наших товарищей. Кто в Мурманске – охраняет наши рубежи от жадных англичан, кто колесит сейчас по России в поездах. А вы тоже, товарищ Сталин, как Верховный Главнокомандующий, имеете к этому празднику самое непосредственное отношение.

– Да, – согласился Сталин, отпив немного вина из стакана и вытерев губы, – имею. Но, с другой стороны, это был не я, а тот товарищ Сталин, великий и ужасный вождь, которым я уже, наверное, благодаря вам, теперь никогда не стану. А то какой же может быть товарищ Сталин без троцкистско-зиновьевской оппозиции? А вы что сделали? Троцкий – покойник. Зиновьев – меньшевик. Каменев – беспартийный. Бухарин – начальник экономического отдела в Наркомпромторге, насмерть разругавшийся с Красиным, а затем и с Лениным. Хрущев – того вообще найти не могут. Был человек – и сгинул бесследно, будто волки съели. Уж не ваших ли это дело рук, товарищи?

– Это как сказать, – заметил Тамбовцев, – была бы свинья, а грязь найдется. Это я к тому, что у нас в партии еще полно разных «товарищей», которые считают возможным идти к всеобщему счастью и справедливости самым коротким и быстрым путем. Вроде того же самого Бухарина, который год назад считался «левее Ленина». Жалеть о нем не стоит, теоретик-балабол, ради красного словца не пожалеет и отца. А что уж там говорить о стране. Все отнять у богатых и поделить, всех недовольных этим расстрелять, буржуев, под которыми они понимают всех, включая техническую интеллигенцию и профессуру, сгноить в трудармиях на тяжелых работах. Таким, как Бухарин, кажется, что в революции сделано совершенно недостаточно, и что мы слишком много возимся с эксплуататорскими классами. А короткие и быстрые пути, как известно, ведут только в ад и никуда более. Или применительно к нашему случаю – к Гражданской войне и Большому террору. Одного без другого не бывает, и товарищ Сталин должен это знать.

– О Хрущеве вы не беспокойтесь, – добавил адмирал Ларионов, – хотя мы, и это совершенно точно, в данном случае абсолютно ни при чем. Ну, разве что косвенно, путем изменения общественных настроений, что вещь весьма эфемерная и к делу не подшиваемая. Ну, скучно ему было быть слесарем, а комиссары, в связи с отсутствием Гражданской войны, оказались не востребованы. Вот и подался человек в местные Советы. В общем, стал там свои порядки наводить, за что его пристрелили такие же, как и он, р-р-революционеры. Власть все желают иметь одну – только для себя. И конкуренция в этом деле доходит до пальбы и поножовщины. Потом приехавшие товарищи из губернии разогнали всю эту шайку-лейку и установили в уезде настоящую, советскую власть. Так что, как писали в сказках «Тысячи и одной ночи»: «Вот и все об этом человеке».

– Да, – согласился Сталин, – вы правы. Не то чтобы мне очень жалко товарища Хрущева, нехай он мне три раза сдался, как говорят в Малороссии. Но не хотелось бы, чтобы такая политическая самодеятельность стала массовым и обыденным явлением.

Тамбовцев и Ларионов переглянулись. Разговор явно свернул куда-то не туда. Если Никитку действительно пристрелили свои же, то видать, в этой реальности ему не суждено было стучать ботинком по трибуне ООН и выращивать кукурузу в Заполярье. Специально же «множить на ноль» Хрущева было так же бессмысленно, как гоняться за отдельно взятым комаром, убийство которого ничего не изменит. Бурлящие низы тут же вытолкнут ему на смену такого же, и как бы новый Никишка не оказался хуже старого. А на того, кто придет ему на смену, никаких ориентировок нет. И пойдет эта сволочь в самые верхи партии, и вот тогда держитесь все – никому мало не покажется.

Сталин посмотрел на озадаченные лица пришельцев из будущего и махнул рукой.

– А, ладно, – сказал он, – туда ему и дорога.

Потом все снова выпили и прислушались к себе. Все же хорошо красное грузинское вино, которое ничуть не туманит ум, делая мысли четкими и прозрачными.

12 мая 1918 года, вечер.

Петроград, Сергиевская улица, дом 83,

квартира Дмитрия Мережковского и Зинаиды Гиппиус

В этот тихий майский воскресный вечер на квартире у Мережковского и Гиппиус снова собралась компания, которую частью в шутку, частью всерьез называли «Поэтической Государственной думой». Сегодня, кроме самих супругов, там были: Дмитрий Философов, Владимир Злобин, Анна Ахматова, Александр Блок и Федор Сологуб. Всех присутствующих объединяло то, что они действительно являлись поэтами и литераторами первой величины, и то, что все они восторженно приняли Февральскую революцию и резко отрицательно Октябрьскую, причем в обоих ее видах – как ту, что была в нашей истории, так и ту, которая произошла с помощью пришельцев из будущего.

Впрочем, если кого и можно было назвать человеком, чуждым всей этой компании – так это Анну Ахматову. Настроения у нее были все же несколько иные, чем у задававших здесь тон Мережковского и Гиппиус. Но у кого искать поддержки интеллигентной женщине, если ее муж предал все их личные идеалы и пошел на службу к большевикам! Добил Анну Андреевну младший брат Виктор, который, будучи офицером на Черноморском флоте, продолжил службу и после того, как контроль над ним установили питерские большевики под руководством небезызвестного товарища Османова.

Взгляды в этой среде были преимущественно проэсеровские. Сначала героем-властителем политических дум этой поэтической компании был объявлен Александр Керенский, потом наступило разочарование[9], и его место занял идейно близкий Гиппиус Борис Савинков, которого готовили на место революционного диктатора после провала Корниловского путча. С Савинковым и прочими эсерами Мережковский и Гиппиус сблизились еще двенадцать лет назад, когда два года провели в Париже в так называемой добровольной эмиграции. Позже Зинаида Гиппиус писала: «Говорить об этом нашем, почти трехлетнем, житье в Париже… хронологически, – невозможно. Главное, потому, что, благодаря разнообразию наших интересов, нельзя определить, в каком, собственно, обществе мы находились. В один и тот же период мы сталкивались с людьми разных кругов… У нас было три главных интереса: во-первых, католичество и модернизм, во-вторых, европейская политическая жизнь, французы у себя дома. И наконец – серьезная русская политическая эмиграция, революционная и партийная».

Но не срослось и это – в обеих редакциях истории к власти пришли большевики и сделали все по-своему. В главном потоке – грубо, с народным бунтом и стрельбою, так восхитившими в тот момент Блока, в этой редакции – тонко и почти незаметно, но все равно необратимо, отсекая обратный путь к хаосу недовласти Временного правительства.

Александр Васильевич Тамбовцев, который, занимая пост главного редактора агентства новостей ИТАР, по факту являлся главой всей большевистской пропаганды, еще в конце 1917 года имел по поводу этой компании отдельную беседу в ведомстве Феликса Эдмундовича Дзержинского и попросил повнимательнее приглядывать за этой поэтической тусовкой, как за людьми безусловно талантливыми, но полными высокомерных классовых предрассудков, а оттого неумными в политической жизни и склонными к различного рода авантюрам и заговорам. Интеллигенты ж, мать их ети! Ему очень бы не хотелось, чтобы из-за недостатка профилактической работы кого-то из этих людей пришлось бы поставить лицом к исклеванной пулями кирпичной стене.

В последние дни наблюдение за квартирой Мережковского и Гиппиус только усилилось, поскольку, по предположению сотрудников НКВД (ранее тем же самым занимавшихся в царской охранке), квартира на Сергиевской была одним из тех мест, где должен был объявиться направившийся в советскую Россию Савинков. Тем более что эсеровские деятели разного калибра в квартире дома на углу на Сергиевской и Потемкинской в течение зимы уже мелькали, и вскорости возможно было ожидать появления там по-настоящему крупной рыбы.

Впрочем, в этой поэтической компании отношение к Тамбовцеву было куда менее гуманным. Там его считали одним из главных злодеев, растоптавших нечищеными солдатскими сапогами нежную идею русской демократии и отправивших ее по гибельному пути всемирного ужаса и кошмара. Железными легионами ада, на штыках которых был свершен переворот, назвала Гиппиус высадившиеся в октябрьском Петрограде механизированные роты морской пехоты из будущего, отведя Тамбовцеву чуть ли не роль самого Люцифера, явившегося к Сталину в ночь сражения при Моонзунде и предложившего продать ему душу за царствие земное и небесное.

Вот что писал по этому поводу сам Мережковский, явно считавший себя отцом русской демократии (впрочем, и в нашем прошлом он писал примерно то же самое, только менее определенное): «Как благоуханны наши Февраль и Март, солнечно-снежные, вьюжные, голубые, как бы неземные, горние! В эти первые дни или только часы, миги, какая красота в лицах человеческих! Где она сейчас? Вглядитесь в толпы Октябрьские: на них лица нет. Да, не уродство, а отсутствие лица, вот что в них всего ужаснее… Идучи по петербургским улицам и вглядываясь в лица, сразу узнаешь: вот он – большевик, вершитель и могильщик истории. Не хищная сытость, не зверская тупость – главное в этом лице, а скука, трансцендентная скука строителя “рая земного”, “царства Антихриста”»[10].

Поэтов, художников и писателей, сотрудничавших с новой властью, эта интеллигентская компания ненавидела и полностью порывала с ними всяческое общение. Одной из таких персон нон грата оказался поэт-футурист Владимир Маяковский, активно сотрудничающий в ИТАР как штатный автор и в то же время художник-оформитель революционных агитационных плакатов. И совершенно не важно, что в этой редакции истории на улицах Петрограда не валялись трупы людей, а банды грабителей, терроризировавших обывателей при безвластном Временном правительстве, в течение зимы 1917–18 годов были истреблены НКВД и патрулями Красной гвардии под корень.

Каждый шаг новой власти воспринимался на Сергиевской в штыки, начиная от подавления мятежа Троцкого – Свердлова и Рижского мира и заканчивая последними всеобщими выборами, заменившими отмененные Сталиным выборы в Учредилку. Выборы большевики выиграли с оглушительным успехом, что было неудивительно, если вспомнить Декреты о земле и о мире, сам Рижский мир, вернувший домой миллионы мужиков в солдатских шинелях, а потом еще и отменившие застарелую, как мозоль, продовольственную разверстку, дамокловым мечом висевшую над мужицкими хозяйствами аж с осени пятнадцатого года.

За большевиков-сталинистов в большинстве своем проголосовали даже городские обыватели, увидевшие в них защиту от беспредела как уличных бандитов, так и мало чем отличающихся от них «углубителей революции», творивших на местах такое, что иногда волосы становились дыбом. Спецотряд НКВД расстрелял саратовский Совет, на волне революционного энтузиазма издавший Декрет об обобществлении женщин. И поделом. Головой надо думать, подписывая такие бумажки, а не тем самым местом, на котором обычно сидят.

Но господа Мережковские и примкнувшие к ним интеллигенты отнеслись резко отрицательно как к самому факту местной самодеятельности, так и к жесткой реакции на нее центральных властей, считая, что и то, и другое только приближает ожидаемое ими «царство Антихриста». Такое же неприятие они выказывали и по поводу подавления сепаратистских движений на Украине, в Бессарабии, на Дону, Кубани, Кавказе и других местах, шепотом пересказывая друг другу байки о тысячах и миллионах невинно замученных «героев сопротивления большевикам». Цифры при этом назывались далекие от всяческого правдоподобия, и размножались они от пересказа к пересказу, как тараканы в помойке. Правда, голод и дохлые лошади на улицах, в отличие от нашей истории, уже не упоминались, потому что их не было.

«У России не было истории. И то, что сейчас происходит, – не история. Это забудется, как неизвестные зверства неоткрытых племен на необитаемом острове. Канет. Мы здесь живем сами по себе. Кто цел – случайно. Каждый день кого-то расстреливают, по районным советам…[11]

Слушая эти страшные рассказы о тысячах расстрелянных офицеров, Анна Ахматова, у которой была родня и в Севастополе, и в Киеве, и в Одессе, только недоверчиво хмыкала в самых интересных моментах. Из писем родных она прекрасно знала, как было все на самом деле и сколько при этом было жертв, а также и то, что теми жертвами были отнюдь не офицеры.

Но это, собственно, было неизбежно, потому что там, где есть интеллигенты, ненавидящие любую власть (даже если она состоит и из них самих), там будут и такие разговоры. Обмениваясь между собой слухами и раздувая цифры жертв до невероятных величин, эти в общем-то неглупые люди сами не понимали, насколько они оторвались от окружающей их реальности. В ней главным был не зарождающийся культ Сталина, в котором персонифицировалась новая власть, и не вымышленные «зверства большевиков», которых не было и быть не могло, поскольку все творцы Красного террора, вроде Урицкого, полегли во время мятежа Троцкого – Свердлова.

Главным же было то, что вернувшиеся с фронта мужики, поделившие помещичью землю, произвели первый мирный сев и теперь ожидали невиданного за все время урожая. Главным было и то, что заводы и фабрики продолжили работу, по большей части перейдя на выпуск мирной продукции, и теперь стремились удовлетворить жуткий товарный голод, который едва-едва покрывался импортом из Германии и Швеции. Главным было то, что Советской России удалось в основном и главном избежать Гражданской войны, и то, что она сохранила костяк своей армии и флота, отделавшись при этом незначительными потерями.

Но там, в квартире на Сергиевской, поглядывая с балкона на снующих внизу людей, они всего этого не замечали, считая, что катастрофа наступит уже завтра и все вокруг них окончательно погибнет.

Впрочем, такие люди есть всегда – и то же самое, только поменяв имена, можно было бы написать и о либеральной интеллигенции из начала XXI века. Точно так же, как тогда в интеллигентской среде муссировался лозунг «пора валить», и тысячи наивных мужчин и женщин полагали, что как только они приедут на благословенный Запад, то будет им ящик печенья, бочка варенья и молочные реки в кисельных берегах.

15 мая 1918 года.

Петроград, Таврический дворец.

Глава ИТАР Тамбовцев Александр Васильевич

Сегодня я пригласил к себе двух известных людей, которые в нашей истории очень много сделали для развития российской нефтянки. Это Иван Михайлович Губкин и Владимир Григорьевич Шухов. Вполне естественно, что темой нашего разговора должна была стать нефть России. Да-да, та самая, «жирная, грязная и продажная» – как называл ее Валентин Саввич Пикуль.

Недавние события в Баку хорошо всем показали, что для нашей огромной страны весьма опасно иметь всего лишь одно крупное месторождение «черного золота». Ведь Баку, при всем богатстве его месторождений, находится на окраине страны, и транспортировка добытой нефти в центральные губернии ведет к значительному увеличению ее стоимости. К тому же бакинские нефтепромыслы в случае войны могут быть легко выведены из строя бомбежкой с воздуха. Ведь авиация после окончания Первой мировой войны будет развиваться бешеными темпами, и самолеты-бомбардировщики, поднявшиеся с чужих аэродромов, могут долететь до Баку, превратив его нефтяные поля с помощью зажигательных бомб в огненный океан. (Примерно такую операцию замыслило англо-французское командование весной 1940 года, считая СССР ситуационным союзником Третьего Рейха, и только успех операции «Гельб» поставил на этих планах жирный крест.)

Вывод из всего этого был однозначный – стране нужны другие, альтернативные источники нефти, расположенные в глубине ее территории и значительно ближе к конечному потребителю, без чего, случись что с Баку, промышленность и транспорт просто встанут.

В наше время Россия продолжала оставаться великой нефтяной державой, несмотря на то что Баку стал столицей независимого Азербайджана и бакинская нефть оказалась за границами нашей страны. Но у нас оставались еще месторождения Поволжья, Урала, Сибири, Сахалина. Однако нефть в тех краях в начале XX века еще не добывали, потому что ее месторождения просто не успели открыть. Чтобы обсудить вопрос о начале изыскательских работ в Поволжье – до остальных регионов нам пока просто не дотянуться – я и пригласил в Таврический дворец Ивана Михайловича Губкина. Именно он в нашей истории, еще в 1919 году, сделал сенсационное заявление: «При благоприятных условиях разведки в Поволжье к жизни может быть вызван новый громадный нефтяной район, который будет иметь мировое значение». Позднее Поволжье назовут «Вторым Баку».

Но мало добыть нефть – надо доставить добытое туда, где можно будет переработать ее, превратив в горючее для автомобилей, самолетов и боевых кораблей.

В начале XX века из Баку нефть и нефтепродукты вывозились в основном танкерами, которые ходили по Каспию и Волге. Но уже тогда в Баку работал нефтепровод, с помощью которого нефть с мест ее добычи отправлялась на нефтеперерабатывающие заводы. А еще один трубопровод, соединявший Баку и Батум, служил для перекачки керосина к месту его погрузки на танкеры. Все эти трубопроводные системы были построены по проекту Владимира Григорьевича Шухова, который сейчас, в ожидании начала разговора со мной, беседовал в коридоре с Губкиным. Оба они в свое время работали в Баку и потому были давно знакомы друг с другом.

Иван Михайлович недавно вернулся из командировки в США, куда его в 1917 году отправило еще Временное правительство. Там он познакомился с заокеанскими новациями в деле добычи нефти и горел желанием применить их у нас в России.

Когда мои гости вдоволь наговорились, я пригласил их пройти в кабинет. Там они заняли места за столом для заседаний и стали ожидать, когда я начну разговор, ради которого, собственно, их и пригласили ко мне.

– Товарищи, – я употребил это слово потому, что из нашей истории мне было известно о том, что Губкин и Шухов активно сотрудничали с Советским правительством и не эмигрировали за рубеж, хотя они, с их талантом и способностями, наверняка бы сумели заработать там немалые деньги – куда там знаменитому Сикорскому, который поначалу почти полностью разорился.

– По поручению главы Советского правительства, – продолжил я, – вас пригласили сюда, чтобы обсудить сложившуюся в Советской России ситуацию с добычей и переработкой нефти. Дело в том, что нашей стране необходимо найти другие, альтернативные Баку, месторождения нефти. Как я слышал, Иван Михайлович, у вас были кое-какие мысли по этому поводу.

Губкин, высокий скуластый мужчина в очках, внимательно посмотрел на меня. Видимо, он прикидывал – насколько я компетентен в предмете, о котором будет сейчас говорить. Я поощрительно улыбнулся ему, показывая, что готов к разговору. Губкин кивнул и, словно преподаватель, объясняющий нерадивым ученикам-двоечникам теорему Пифагора, начал излагать мне свои мысли по данному вопросу.

– Господин, простите, товарищ Тамбовцев, догадка о том, что в районе Поволжья может быть нефть, пришла мне в голову, когда в мои руки попали документы, в которых говорилось о том, как английское акционерное общество «Казан Ойл Филд» и российское общество «Демин и К°» вели в 1913–1914 годах безуспешную разведку нефтяных пластов в районе Сюкеевского взвоза на Волге. Ими было пробурено несколько скважин, но нефть обнаружить так и не удалось. Поиски закончились вскоре после начала войны с Германией. А ведь нефть в тех краях есть! В петровских «Ведомостях» в 1703 году в одной из заметок были такие вот строки: «Из Казани пишут. На реке Соку нашли много нефти…». А почему же ее тогда не нашли? Да потому, что плохо искали. По моим предположениям, нефть в Поволжье есть, только залегает она глубоко. Англичане и наши геологи просто до нее не смогли добраться…

Я усмехнулся. Губкин был прав. Дальнейшие поиски нефти Поволжья, начавшиеся уже при советской власти, оказались успешными. Причем нефть была найдена именно там, где по предположению Ивана Михайловича она должна была быть.

Однако легко подсказать ученому место, где эта самая нефть имеется, когда у тебя есть карты с обозначением этих месторождений и данные о глубине залегания нефтеносных пластов. Можно, конечно, для чистоты эксперимента чуть-чуть намекнуть Губкину об этом и ждать, когда он сам найдет эту нефть. Но это случится нескоро – в нашей истории первую нефть Шугуровское месторождение дало лишь в 1943 году, а одно из крупнейших в мире Ромашкинское месторождение, расположенное возле деревни Тимяшево, было открыто уже после войны – в 1948 году. Но мы столько ждать просто не имеем права.

Поэтому я достал из папки, которую прихватил с собой, карту Поволжья с нанесенными на ней месторождениями нефти, развернул ее и положил на стол перед Губкиным.

Иван Михайлович, увидев ее, обомлел. Он, не обращая внимания на меня и на Шухова, схватил карту и стал лихорадочно изучать ее.

– Боже мой!.. Что это?! Не может быть! – бормотал он, водя пальцами по карте. – Александр Васильевич, скажите – откуда это у вас?! Хотя позвольте, позвольте…

Внимательный глаз Губкина заметил, наконец, что на карте имеются обозначения некоторых новых, до того не известных ему населенных пунктов и дорог. Окончательно добило его указание года выпуска этой карты.

– Две тысячи десятый год, – воскликнул Иван Михайлович. – Это мистификация или… – он изумленно посмотрел на меня и уже тихо произнес: – Тогда мне все понятно! Как же я сразу не догадался?! Александр Васильевич, так вы пришли к нам из будущего?

– Да, Иван Михайлович, из самого что ни на есть будущего, – просто ответил ему я. – Все обозначенные на этой карте месторождения открыты – в том числе и с вашей помощью, – исправно дают нефть, причем в таком количестве, что весь нефтеносный район Поволжья называют «Вторым Баку». Но сие не означает, что с помочью этой карты можно в два счета набурить скважин и начать качать нефть. Без активной геологоразведки не обойтись, просто место для поисков будет значительно сужено. Так что, Иван Михайлович, готовьтесь возглавить экспедицию, которая и откроет все эти нефтяные месторождения. Советское правительство готово выделить вам все необходимое: буровое оборудование, средства и специалистов. Ведь без людей железо так и останется железом. Вы же сами не раз говорили: «Недра не подведут, если не подведут люди». С нашей картой и с вашими просто феноменальными способностями видеть то, что скрывается в земных недрах, мы обеспечим Россию нефтью на долгие годы.

– Александр Васильевич, – голос Губкина дрожал от волнения, – я готов хоть сейчас приступить к делу. Немедленно, сегодня же я начну составлять список всего необходимого, подбирать толковых людей и обдумаю план предстоящих работ.

– Ну, вот и отлично, – я посмотрел на Шухова, который, став невольным свидетелем моей беседы с Губкиным, все никак не мог прийти в себя от удивления и смотрел на меня, словно я был выходцем с того света.

– Владимир Григорьевич, а вас я хочу попросить, чтобы вы с Иваном Михайловичем проработали возможность строительства трубопровода из мест добычи нефти Поволжья, по которому она должна будет поступать в нефтехранилища, расположенные в крупных волжских городах, а также туда, где стоят существующие и будут построены новые нефтеперерабатывающие заводы. Думаю, что работы у вас будет предостаточно, но, насколько мне известно, этим вас не напугаешь. Итак, давайте посидим немного за этой картой и попробуем набросать хотя бы предварительный план решения первоочередных задач…

18 мая 1918 года.

Ирак, район Багдада.

Штаб 1-го Кавказского экспедиционного корпуса генерала Баратова.

Прапорщик Николай Гумилев

Игра в догонялки с мистером Лоуренсом стала мне даже нравиться. Правда, она довольно однообразна – он убегает, а я его преследую. Только противник он серьезный – хитрый и дерзкий. Тут главное – не заиграться и не попасть в одну из хитроумных ловушек, расставлять которые британец большой мастер.

Большое спасибо моим друзьям из разведотдела бригады за их чудо-технику. Без них нам пришлось бы несладко. Немалую помощь оказал мне наш новый союзник, бывший германский консул в персидском порту Бушере Вильгельм Вассмусс. Этот полудипломат-полушпион всю войну действовал в тылу английских войск, поднимая на борьбу с британцами местные племена. Но организовать восстание кашкайцев ему не удалось, турецкие войска воевали из рук вон плохо и все время отступали. А Германия в конце концов подписала в Риге мирный договор с Советской Россией и перестала помогать туркам, которые не спешили выходить из войны. Кончилось же все тем, что кайзер Вильгельм просто махнул рукой на то, что творится в Персии и на Ближнем Востоке, и вывел оттуда всех своих советников и вспомогательные части. Он, видимо, решил, что если туркам так хочется воевать, то пусть они воюют. Только без немецкой поддержки.

Оказавшись не у дел, Вильгельм Вассмусс хотел было тоже вернуться в фатерлянд, но тут из Берлина поступил приказ – выйти на контакт с русскими разведчиками из корпуса Баратова и вместе с ними продолжить войну против британцев. Подумав, Вильгельм Вассмусс именно так и поступил. Он оказался нам очень полезным своими связями с вождями местных арабских племен, кочевавших в районе Багдада. Герр Вассмусс был человеком азартным, к тому же у него были личные счеты с мистером Лоуренсом. По слухам, приказ Вассмуссу поступил после того, как с кайзером лично переговорила полковник Антонова. Эту замечательную женщину германский монарх уважает, ценит и всегда прислушивается к ее просьбам и советам.

Но нам все же не следует забывать, что Вильгельм Вассмусс является глазами и ушами германского генштаба. Он внимательно следит за действиями нашего корпуса и сообщает своему руководству в Берлин обо всем, что происходит в зоне ответственности русских войск. Тут уж никуда не денешься – разведка не терпит сантиментов, и следует всегда помнить, что настоящий разведчик работает прежде всего в интересах своей страны.

Обстановка же в районе, прилегающем к Багдаду, была сложной. По данным российской и германской агентуры, а также по сведениям, полученным от захваченных нами пленных, было точно установлено, что британский главнокомандующий на Месопотамском фронте генерал-лейтенант Фредерик Стенли Мод, войска которого две недели назад без боя оставили Багдад, собирает все свои силы в кулак, чтобы нанести контрудар по нашей бригаде и выбить нас с захваченных позиций. Полуразложившаяся турецкая армия все еще удерживает район Мосула, но к каким-либо активным действиям она уже не способна.

Тем временем отряды арабов под предводительством Томаса Лоуренса активно действовали в нашем тылу. Они нападали на обозы, тыловые части, вступали в бой с небольшими подразделениями – словом, с помощью таких болезненных уколов заставляли нас выделять немалые силы для борьбы с ними и для охраны важных объектов. С учетом того, что силы русского корпуса были и без того незначительны, мистер Лоуренс доставлял нам немало хлопот. Мы пытались уничтожить его, но он умело выскальзывал из наших ловушек, неся при этом сравнительно небольшие потери.

А позавчера меня вызвал в штаб корпуса генерал-лейтенант Романов и приказал во что бы то ни стало уничтожить этого самого Томаса Лоуренса и его банду. В помощь мне была выделена вся наша авиация – два четырехмоторных бомбардировщика «Илья Муромец» и несколько беспилотников. Мой отряд, который должен был найти месторасположение главных сил этого настырного британца, получил новые радиостанции с увеличенным радиусом действия.

Помимо всего прочего, в помощь нам откомандировали два десятка «спецназовцев» – так у нас называют отлично подготовленных бойцов, которые подчинялись лично генерал-лейтенанту Романову и отличались от всех прочих особой экипировкой и средствами передвижения – бронированными автомобилями «Тигр». Эти воины должны были стать своего рода нашим резервом и использоваться в самый решающий момент схватки с бандами Лоуренса.

– Помните, Николай Степанович, – на прощание сказал мне великий князь, – силы у Лоуренса немалые – по данным разведки, примерно около тысячи сабель. К тому же, как нам стало известно, британцы усилили отряд Лоуренса легкой артиллерией и бронемашинами. С шашками наголо его не взять. Вы должны тщательно проработать все детали предстоящей операции по уничтожению этого неугомонного «полковника». Пока его банда шляется в наших тылах, мы не можем чувствовать себя спокойно.

И вот я вместе со своими станичниками снова пытаюсь отловить этого чертова британца. По сведениям, которые мы получили от наших информаторов, Лоуренс остановился на ночлег в небольшом селении неподалеку от Эль-Кута. Рядом с ним, примерно в трех верстах, встали лагерем его головорезы. Там же располагалась батарея полевых пушек и два броневика «Ланчестер», вооруженных пулеметами.

Для проведения дополнительной разведки мы подняли в воздух два беспилотника, которые подтвердили полученную агентурную информацию. Из нее мы узнали также, что мистер Лоуренс, видимо, почуяв неладное, передвинул броневики поближе к своему штабу, и, судя по некоторым признакам, его отряд не собирался там оставаться надолго и в самое ближайшее время готовился сменить место дислокации.

Медлить было нельзя, и, доложив в штаб бригады о результатах воздушной разведки, я поднял свой отряд по тревоге и вместе с приданными мне спецназовцами выдвинулся к селению, в котором находился Лоуренс.

Военный совет я провел, что называется, на ходу. Решено было ночью окружить селения, в которых расположились как сама банда, так и ее главари, и с рассветом напасть на противника. Действовать следовало быстро, решительно и беспощадно. На востоке уважают силу, и любое проявление милосердия здесь считают признаком слабости.

Спецназовцы с помощью своих приборов и бесшумного оружия еще в темноте уничтожили всех часовых, охранявших месторасположение банды. Получив от них по рации сигнал, что путь чист, мои казачки, стараясь не шуметь, начали окружать селение. Спецназовцы же тем временем так же бесшумно захватили батарею пушек и подобрались к бронеавтомобилям.

Когда я вместе с командиром спецназовцев старшим лейтенантом Николаевым обсуждал план проведения операции по уничтожению мистера Лоуренса и его компании, у меня возник вопрос – как нам лучше поступить с этими броневиками? Можно, конечно, подорвать их зарядами динамита или забросать гранатами. Но мне хотелось захватить их целыми и невредимыми. Каюсь, у меня было большое желание получить их в качестве трофеев и продефилировать на них по Багдаду, чтобы местные арабы увидели, что британская боевая техника – не такое уж страшное оружие смерти и нам вполне по зубам.

Спецназовцы заверили меня, что броневики они захватят и преподнесут мне, как сказал старший лейтенант Николаев, «на блюдечке с голубой каемочкой». Что обозначала сия идиома, я так и не понял, но она мне понравилась.

А утром мистера Лоуренса ждал неприятный сюрприз. При первых же выстрелах он бросился к стоящим рядом с его домом броневикам, где его уже поджидала группа захвата – так спецназовцы называли своих товарищей, которые умели быстро и без выстрелов брать «языков». Лоуренс даже не успел ничего понять, как оказался связанным по рукам и ногам, с кляпом во рту. Потом затарахтели броневики и двинулись в нашу сторону. Мы поначалу струхнули, но тут заметили над башнями этих машин небольшие красные флаги. Спецназовцы сумели не только захватить их, но и разобраться в британской технике.

Воинство Лоуренса без своего предводителя превратилось в обычную толпу. Они попытались вырваться из окружения, но напоролись на пулеметы и понесли огромные потери. Оставшиеся в живых были беспощадно изрублены казаками – станичники припомнили им всё – и бандитские набеги, и своих попавших в плен товарищей, которых зверски замучили арабы. Поэтому казаки пленных в этом бою не брали.

С разгромом отряда Томаса Лоуренса наши тыловые коммуникации стали безопасными. Больше желающих воевать с нами не было – слухи о кровавом побоище, учиненном нашим отрядом, молниеносно разлетелись по селениям Месопотамии. Захваченный в плен «полковник» Лоуренс после недолгого допроса был под надежной охраной отправлен в Петроград. Побеседовать с ним там хотели многие люди, в том числе и любезнейшая Нина Викторовна Антонова…

21 мая 1918 года.

Великобритания, Лондон, Даунинг-стрит, 10,

резиденция премьер-министра Великобритании

Присутствуют:

британский премьер Уинстон Черчилль,

и. о. главы военного кабинета лорд Альфред Милнер,

и. о. министра иностранных дел лорд Артур Бальфур

и прочие члены кабинета в ранге и. о.

Последние неудачи Великобритании в дипломатии и на фронтах Великой войны, а также потери, которые страна просвещенных мореплавателей понесла в боевых кораблях, офицерах, солдатах и матросах, вызвали такой ожесточенный шквал газетной критики в адрес премьер-министра, что ее можно было бы сравнить с артподготовкой фронтового масштаба.

Ситуация обострилась после безуспешной попытки втянуть Норвегию и Данию в войну на стороне Антанты. Стремительный германский ответ привел к полной катастрофе для Британии и вызвал шок у британских военных и политиков. А газеты, причем не только бульварные, во весь голос заговорили о том, что тут виноваты предатели, засевшие в правительстве. Большая часть газетной истерики была направлена не против немцев, захвативших Копенгаген, Берген и Кристианию, а против русских, отхвативших себе Тромсё, как будто мало им было Шпицбергена. Теперь их оттуда и не выбить.

Очень долго и методично газеты консервативных и прочих направлений главным калибром своих редакционных статей смешивали с землей политическую репутацию премьера Ллойда Джорджа. Это продолжалось до тех пор, пока маленький человечек, смешно грозивший всему миру сухоньким кулачком (памятник в Кардиффе), не оказался полностью деморализованным и не выбросил белый флаг, подав в отставку. Ну, а куда ему было деваться, ведь в результате стараний газетных писак все британцы теперь были абсолютно уверены, что во всех ошибках и неудачах был виновен лично Ллойд Джордж.

Вот при предыдущем премьере Асквите такого позора не наблюдалось, хотя война и шла нелегко, а Британия несла тяжелые потери. Устаревшие русские броненосцы словно не расстреливали в упор «Дредноут», а слабые, с множеством врожденных болячек, русские линкоры не топили как слепых котят новейшие британские линейные крейсера.

Ллойда Джорджа пинали даже за то, за что ему еще год назад бурно рукоплескали. Имеется в виду свержение в России династии Романовых. Если весной семнадцатого года крах монархии в России ставился правительству Ллойда Джорджа в заслугу и назывался крушением трехсотлетней (или тысячелетней – кому как нравилось) кровавой тирании, то теперь это же самое называлось подрывом союзнических отношений и величайшим ущербом для Великобритании за последние триста или тысячу лет. Хотя тысячу лет назад не было никакой Великобритании, а по ее холмам бродили дикие орды англов и саксов.

Британские газеты жалели не о том, что их премьер нагадил в чужом огороде, а лишь о том, что его непродуманные действия привели к приходу к власти большевиков, которые всего за полгода причинили Британии столько неприятностей, сколько бедные Романовы не сделали и за триста лет своего правления. О пришельцах из будущего и их стремительных аэропланах, могучих танках, а также кораблях, способных видеть цель сквозь тьму и туман, упоминать было не принято. А если о них и упоминали, то только в контексте того, что если бы не Ллойд Джордж со своими недалекими министрами, то такая напасть на Британию никогда бы и не свалилась.

Отставка Ллойда Джорджа поставила перед британским обществом вопрос – где найти героя, который исправит все допущенные ранее ошибки, уврачует все раны, даже неизлечимые, поднимет со дна морского потопленные корабли и воскресит погибших в бессмысленных авантюрах предыдущего правительства. Общество покипело, побурлило, вдосталь поперекидывалось обвинениями типа «сам дурак», после чего извлекло на свет божий кандидатуру молодого (всего 44 года), талантливого и хитроумного политика, который к тому же активно протестовал против последней безумной авантюры Ллойда Джорджа в Норвегии и Дании. Общество имело в виду сэра Уинстона Леонарда Спенсера Черчилля, виконта Мальборо, бывшего кавалерийского офицера, бывшего военного корреспондента, бывшего министра внутренних дел, бывшего Первого лорда Адмиралтейства и бывшего министра вооружений… При этом общество забыло, что по инициативе Черчилля произошла одна из самых неудачных британских операций этой войны – Дарданелльская, которая стоила Соединенному Королевству огромных потерь.

В результате всей этой газетной канонады в воюющей Британии произошел бескровный государственный переворот, и переметнувшийся к либералам бывший консерватор сэр Уинстон Черчилль стал 54-м премьер-министром Англии. Впрочем, вскоре он переметнется назад к консерваторам, когда почует, что время либеральной партии заканчивается и, по мере либерализации избирательного законодательства (вот ирония судьбы), либералы станут получать все меньше и меньше голосов избирателей.

Но это случится немного позже. Черчилль, который, конечно, был рад своему премьерству, чувствовал, что к этой радости примешивалась некоторая толика недоумения. Он не ожидал, что демарш с отставкой с поста министра вооружения приведет к такому неожиданному политическому эффекту. Но сейчас было некогда рефлексировать, требовалось немедленно засучить рукава и браться за дело.

– Джентльмены, – начал он выступление перед членами своего временного кабинета, – Британия ведет тяжелейшую войну, и времени на раскачку у нас нет. Кто-то из вас останется на своих нынешних должностях, кто-то уйдет из правительства, потому что его наравне с бывшим премьер-министром признают виновным в допущенных ошибках, вызвавших тяжелейшие поражения. Но не это главное. Каждый из вас должен работать с полной отдачей, словно только от него зависит победа в этой войне и судьба Великобритании. Я достаточно ясно выразился, джентльмены?

Британский истеблишмент уже успел узнать Черчилля, и о его тяжелом и решительном характере многие были наслышаны. Поэтому джентльмены предпочли промолчать и не раздражать свое новое начальство ненужными комментариями. Тем более что из Месопотамии поступили неутешительные для Британии известия.

Месопотамский фронт, которым командовал генерал-лейтенант Фредерик Стенли Мод, был полностью разгромлен русским экспедиционным корпусом генерала Баратова, главные силы которого недавно усилила конно-моторизованная бригада Красной гвардии. И теперь разрозненные британские части спешно отступали к Басре. Основную роль в этой победе русских сыграла бригада Красной гвардии, на вооружении которой были тяжелые аэропланы типа «Илья Муромец», а командовал ею не кто иной, как брат бывшего русского царя Михаил.

Вроде бы русские никогда не претендовали на Ирак, однако они захватили Багдад и не собирались на этом останавливаться. Сложилось впечатление, что новое большевистское правительство в Петрограде не потерпит рядом со своими границами чужого влияния и будет отодвигать от этих границ британцев, насколько это возможно. А ведь там, на юге Персии – на территории, которая по соглашению от 1907 года попала в сферу британского влияния, располагались главные активы Англо-Иранской нефтяной компании, снабжавшей нефтью весь британский военный флот. Пятьдесят один процент этой нефтяной компании принадлежал правительству его величества, и этот контрольный пакет был приобретен по настоянию самого Черчилля в бытность его Первым лордом Адмиралтейства. Тогда же Персидский залив стал зоной стратегических интересов Британской империи.

Черчилль был обеспокоен сложившейся в районе Персидского залива и Месопотамии обстановкой. Если большевики доберутся до персидских нефтяных вышек, то обороноспособности Британской империи будет нанесен невосполнимый ущерб. Британский Королевский флот сядет на голодный нефтяной паек и не сможет оперативно отвечать на вызовы германского Флота Открытого моря. Если это все же случится, то британская казна понесет огромный финансовый ущерб. И это вместо того, чтобы подмять под себя нефтепромыслы Баку, как на то рассчитывал Ллойд Джордж.

Чтобы избежать этого, надо было сделать все возможное, дабы остановить большевиков. Британская армия, чьи основные силы находились на Западном фронте, необходимыми ресурсами в районе Персидского залива не располагала. Черчиллю даже страшно было подумать – что случится, если, покончив с Месопотамским фронтом и сбросив в Басре в море последние британские части, русские повернут свои силы на юг Персии. А потому…

– Сэр Артур, – обратился он к исполняющему обязанности министра иностранных дел, – в связи с чрезвычайной ситуацией, сложившейся на фронтах, и невозможностью в разгар сражений в Европе тратить резервы на противостояние Советской России, прошу вас наладить тайный дипломатический канал с Петроградом на предмет обсуждения признания взаимных интересов. Угрозы и вооруженное вмешательство результатов не дали, и дальнейшее вооруженное противостояние с большевиками в данный момент, когда нам вот-вот вцепится в глотку главный враг, я считаю ошибкой. Сейчас нам их не достать, и вместо разящих ударов мы наносим им булавочные уколы, теряя на этом много больше, чем мы могли бы приобрести. Конечно, потом мы сполна отомстим им за это унижение. Но сейчас меня интересуют две вещи. Выясните – что мистер Сталин хочет за прекращение поддержки Германской империи и за остановку экспансии своей идеологии на другие страны, в частности на Британскую империю. Ведь в свое время наши власти оказали Ленину и его товарищам немалую поддержку. На этом, джентльмены, всё. Остальные министерства продолжают работать по старым планам. С ними я буду разбираться по мере того, как вникну в текущие дела.

25 мая 1918 года.

Петроград, явочная квартира партии социалистов-революционеров на Дегтярной улице.

Савинков Борис Викторович

Месье Шарль все же уломал меня. Да и я, честно говоря, уже подустал торчать в Париже без дела. Я прекрасно понимал, что в Советской России моя жизнь будет подвергаться смертельной опасности, но для меня было лучше умереть дома от большевистской пули, чем от скуки и безделья на чужбине.

К тому же у меня появился шанс снова почувствовать упоение властью над людьми. Власть и ощущение опасности – вот чего мне так все время не хватало. А остальное – от лукавого. Я надеялся с помощью оставшихся в России соратников по партии еще раз раскрутить рулетку и, поставив все, что у меня было, «на красное», в очередной раз сорвать банк.

Через нейтральную Данию и Швецию по фальшивому паспорту гражданина Швейцарии я добрался до границы России. Там, с помощью финских проводников-контрабандистов, меня должны были переправить в бывшее Великое княжество Финляндское, ставшее при большевиках просто Гельсингфоргской, Абосской и Выборгской губерниями. Путешествие с самого начала стоило мне немалых денег. Дороже всего обошелся переход через российско-финскую границу. Эти чертовы проводники заломили за то, что они безопасно переправят меня через кордон, такую сумму, что я поначалу хотел даже отказаться. Но, как объяснили мне сведущие люди, цены у контрабандистов подскочили из-за того, что большевики за сравнительно короткое время сумели плотно перекрыть всю границу, да так, что и мышь не проскочит.

– Сатана перкеле, – выругался старый контрабандист Микко Оксанен, рассказывая мне об этом, – русские охранники во главе со старым лисом полковником Лесковым держат под контролем все тропки через границу, и многие из моих знакомых уже загремели в казематы Свеаборгской крепости. А там умеют развязывать языки. Вы, господин хороший, не жалейте денег, если хотите перейти границу с полной гарантией того, что затем отправитесь на поезде в Пиетари[12], а не под конвоем прямо в свеаборгские казематы.

«Проклятый чухонец», – подумал я про себя. Но в казематы Свеаборгской крепости, где, как я знал, располагалась большевистская контрразведка в Финляндии, мне попадать совершенно не хотелось. Пришлось раскошелиться.

Правда, Микко не обманул. Он не только перевел меня через российско-шведскую границу. Его старый приятель – машинист паровоза, – остановившийся у колонки, чтобы залить воды в тендер, взял меня к себе в будку в качестве пассажира. Когда мы уже подъезжали к Белоострову, где поезд должен был остановиться для проверки документов у пассажиров, машинист высадил меня у переезда. На подводе одного мужика, ехавшего в сторону Петрограда, я добрался до Удельной. Там у меня была явка, где я смог отдохнуть после утомительного и опасного путешествия. Хозяин явки тем временем связался с кое-кем из моих товарищей, которые пока оставались на свободе.

Первым ко мне приехал Вячеслав Александрович. Сын надворного советника – лица VII класса Табели о рангах – он вернулся из эмиграции в Россию полтора года назад тем же путем, что и я – через Швецию. Поначалу он поладил с большевиками, и даже сотрудничал с ними. Но после осеннего переворота, закончившегося свержением правительства Керенского, Александрович в пух и прах разругался с оказавшимся у власти Сталиным и теми темными личностями вполне старорежимной наружности, что маячили у того за спиной. Да и сами большевики теперь не особо желали иметь с Александровичем никаких дел, ибо рядовые эсеры левого толка начали массовый переход в их партию.

По словам Александровича, он мог бы сработаться с большевистским правительством Сталина, если бы не одно но… По непонятной для меня причине он люто ненавидел офицеров, как царских, так и получивших погоны уже во время правления Керенского. Год назад Александрович призывал народ «окончательно покончить с золотопогонной нечистью». Он радовался, когда в Кронштадте разнузданная матросня убивала офицеров, просто так, лишь за то, что они совсем недавно были «вашими благородиями».

А тут Сталин начал откровенно сотрудничать с офицерами, причем даже не фронтовиками – поручиками или капитанами, а со старорежимными генералами и адмиралами в шинелях с красной подкладкой. Дело дошло до того, что брата последнего царя и несостоявшегося монарха – великого князя Михаила Александровича – Сталин взял на службу и подчинил ему одну из лучших частей Красной гвардии.

Окончательно добила Александровича фотография, где глава Совнаркома Сталин стоял рядом с бывшим императором Николаем, которого, оказывается, большевики со всей его семейкой тайком вывезли из Тобольска и поселили в Гатчине.

– Они предали революцию и тех, кто шел на смерть за свободу народа! – бушевал Александрович. – Нам не по пути с этими предателями! Их власть надо срочно свергать, пока они снова не посадили на шею русского народа царя Николашку или Мишку!

Александрович продолжал возмущаться, а я прикинул про себя, что этот человек может быть нам полезен. Он ненавидит Сталина и, следовательно, является нашим союзником. А после победы мы уже разберемся – кого куда отправить. Кто пойдет во власть, а кто на каторгу или на виселицу. Таких, как Александрович, опасно оставлять на свободе. Они словно маньяки – им нужна кровь, смерть, страх…

Потом меня пригласили в Петроград, где я должен был встретиться с Марией Спиридоновой. Эта особа, по моим данным, являлась более серьезной политической фигурой в рядах левых эсеров, чем Александрович. Она готова была сотрудничать со мной, но на своих условиях. Делать было нечего, и я отправился на явку, которая находилась где-то в Песках – одном из районов Петрограда, известного своими «заведениями» с девицами.

Мария Спиридонова встретила меня, мягко говоря, прохладно. Похоже, что она не могла меня простить за то, что я вместе с генералом Корниловым летом прошлого года пытался навести в России порядок. Но из генерала Корнилова у меня не получилось сделать русского генерала Бонапарта. Я успел, гм, сбежать, а Лавр Георгиевич угодил в Быховскую тюрьму, откуда его вместе с несколькими другими генералами извлекли все те же большевики.

Сейчас Корнилов снова в Петрограде, но, как мне сообщили, он фактически находится под домашним арестом, и за каждым его шагом наблюдают агенты Дзержинского. А ведь в правительстве Сталина вполне вольготно чувствуют себя десятка два генералов, адмиралов и полковников. Так что для Марии Александровны и ее товарищей я являюсь меньшим злом, чем Сталин, Ленин и вся их большевистская камарилья.

Я не стал отвечать на упреки Спиридоновой и помолчал, дав даме выговориться. А потом изложил ей план (за исключением нескольких моментов) свержения власти большевиков. Месье Шарль поработал над ним на славу. Похоже, что его консультировал при составлении этого плана некто, кто хорошо знал здешние петроградские реалии.

Суть этого плана заключалась в следующем. В Петрограде в настоящее время было сравнительно немного боеспособных частей, которые могли бы оказать сопротивление нашим боевым группам. Ведь на фронты на Севере, на Юге и на Дальнем Востоке отправились ударные батальоны и бригады Красной гвардии. Поэтому французы предложили устроить военный переворот и уничтожить верхушку большевиков. Они обещали помочь нам людьми, деньгами, оружием и взрывчаткой.

В качестве отвлекающего маневра предлагалось устроить в Петрограде массовые демонстрации под революционными лозунгами, типа: «Долой золотопогонников!», «Даешь власть народа!», «Царя и его семейство – на гильотину!». Большевики вынуждены будут распылить свои, не такие уж и большие, силы, чтобы держать под контролем массовые скопления народа, а наши боевые группы в этот момент нанесут главный удар по Таврическому дворцу, физически устранив всех главных большевиков.

Мария Спиридонова внимательно выслушала меня и долго о чем-то думала. Потом, видимо приняв окончательное решение, сказала:

– Я согласна, товарищ Савинков, что власть большевиков должна быть уничтожена. Надо спасать революцию. Если невозможно при этом обойтись без жертв, то что поделаешь – придется лить и свою, и чужую кровь. Давайте обдумаем все детали – вы прекрасно понимаете, что в случае неудачи большевики тоже нас не пощадят. Пусть это будет нашим последним и решительным боем. Лишь в этой борьбе мы обретем право свое!

28 мая 1918 года, полдень.

Германская империя.

Полигон недалеко от Эрфурта.

Император Вильгельм II,

генерал от инфантерии Эрих фон Фалькенхайн

В этот весенний день, когда солнце с голубого неба нежно грело поросшую молодой травкой немецкую землю, а теплый ветерок приятно обдувал разгоряченные лица, на Эрфуртском полигоне было необычайно шумно и многолюдно. Кайзер Вильгельм готовился принимать смотр у только что сформированной 1-й бригады панцеркампвагенов, которая должна была стать ядром конно-моторизованной дивизии. Рев множества моторов, лязг гусениц, ржание коней и перекличка людей сливались в одну сплошную какофонию, а над полигоном клубился сизый бензиновый дымок. Чуть больше трех месяцев прошло с того дня, когда инженер Фольмер показал кайзеру первый действующий образец среднего панцеркампфвагена А7V-M, а немецкая промышленность, с невероятным напряжением сил и за счет отказа от выпуска иной продукции, сумела изготовить сто двадцать боевых машин, из которых и была сформирована бригада. Еще тридцать машин бригады (разведывательный батальон) были легкими пулеметными танкетками LK-II.

Правда, английская и французская промышленность за время войны выпустила примерно по три тысячи танков каждая, но новый германский танк превосходил боевые машины Антанты в броневой защите, подвижности и огневой мощи. За счет низкого силуэта и наклонного лобового листа немецкий танк был менее уязвим для огня вражеской полевой артиллерии, что подтвердилось в ходе подготовительной Реймской наступательной операции германской армии, проведенной в конце апреля – начале мая 1918 года. За две недели наступления, в котором принял участие сводный батальон панцеркампфвагенов, состоящий из двух А7V, построенных в конце 1917 года, семи новых А7V-M и пяти танкеток LK-II, новое детище инженера Фольмера показало свое превосходство не только над неуклюжим и громоздким предком, но и над тяжелыми британскими «ромбами», французскими средними «Сен-Шамонами» и легкими «Рено» FT-18. Благодаря эффекту внезапности и массированному применению техники, германским войскам 1-й и 7-й армий удалось прорвать фронт, взять Реймс и продвинуться на пятьдесят-семьдесят километров в сторону Парижа. До французской столицы оставался лишь один суточный переход танков в сопровождении кавалерии, или полтора форсированных перехода пехоты.

Первый в истории встречный танковый бой произошел 24 апреля (день в день, как в нашей версии истории, но только на другом участке фронта) в районе городка Бримон. Сводная танковая рота в составе одного А7V «Никсе», двух безымянных А7V-M и трех танкеток LK-II, после прорыва фронта двигавшихся с десантом штурмовиков на броне в сторону Реймса, лоб в лоб столкнулись с пятью «Сен-Шамонами» и семью «Рено» FT-18, из которых пять имели пулеметное вооружение.

Пока неуклюжий А7V «Никсе», остановившись на дороге, начал перестреливаться с «Сен-Шамонами», став неподвижной мишенью, оба А7V-M сошли с дороги, один справа, другой слева, и, легко преодолев бездорожье, взяли французскую колонну в клещи. И тут выяснилось, что против бронебойного снаряда морской пушки «восемь-восемь» бессильна восьмимиллиметровая бортовая броня французского бронированного сарая, похожего на вставшего на четвереньки «буратинку». Собственно, против этого снаряда была бессильна лобовая броня не только «Сен-Шамона», но и любого другого танка союзников по Антанте. Вскоре все три средних французских танка и еще два пушечных «Рено», рискнувших вступить в бой, застыли на дороге дымящимися грудами металла.

Разгромив французский бронеотряд, германские А7V-M, вместе со своими легкими собратьями добрались до окраины Реймса, где, подавив огнем своих пушек пулеметные гнезда, обеспечили успех введенной в прорыв германской пехоты. В дальнейшем новые танки много раз использовались в качестве скорой помощи в тех местах, где германской пехоте приходилось трудно. А оба А7V и «Никсе» и «Мефисто» в дальнейших боях участия уже не принимали.

В конце битвы за уже взятый к тому времени Реймс именно этим танкам пришлось отражать массированную атаку британских «ромбов» при попытке контрудара союзников. И опять низкий силуэт, наклонный лобовой лист, широкие гусеницы, мощный двигатель и морская пушка не подвели их. Британские «ромбы» МК-V и «Виккерсы» горели так же красиво, как и французские «Сен-Шамоны» и «Рено».

Перед германскими генералами замаячило сладкое для них слово «вундерваффе». Личным распоряжением генерала фон Фалькенхайна темп работ по производству новых панцеркампфвагенов был взвинчен до максимального. Все упиралось лишь в поставку мощных бензиновых моторов, в которых помимо танковых войск нуждалась еще и авиация.

И вот теперь, когда первая бригада была сформирована, а разогнавшиеся германские заводы, не испытывающие более проблем с сырьем, давали все больше и больше новых машин, перед главнокомандующим германской армией встал вопрос правильного применения уже имеющегося подвижного панцерсоединения. И такое решение, с его точки зрения единственно правильное, у генерала фон Фалькенхайна уже было. Стоя рядом с кайзером на наблюдательной вышке и наблюдая за маневрами новосформированной бригады, генерал решил довести свою мысль до Вильгельма II.

– Ваше императорское величество, – сказал он кайзеру, – по данным нашей разведки, на середину-конец лета Антанта готовит на Западном фронте большое наступление. Основной его задачей будет ликвидация угрожающего Парижу Реймского выступа с последующим нанесением нашим войскам поражения. Для этого в английских и французских колониях были спешно набраны дополнительные войска туземцев, которых Антанта планирует бросить впереди своих солдат на наши оборонительные рубежи.

– Эрих, надеюсь, что вы сможете отразить это наступление? – встревожился кайзер. – Германия истощена и напрягает свои последние силы. Нам нужна только победа. Мы в состоянии сражаться лишь потому, что, организовав этот дурацкий переворот в Петербурге и свергнув моего кузена, англичане своими руками выбили Россию из войны и тем самым выстрелили себе в ногу. Как говорят русские, скупой платит дважды. А жадный – трижды. И сейчас союзники по Антанте каждый день с удивительным упорством подтверждают правоту этой поговорки.

Немного помолчав, Вильгельм добавил:

– И вообще, как это отвратительно – использовать в своих интересах невинных детей природы, плохо понимающих – за что они идут на верную смерть…

В последнее время, как бы это помягче сказать, германский кайзер подпал под влияние небезызвестной фрау Антоновой, каждого визита которой он ждал с нетерпением, и теперь порой неожиданно сыпал услышанными от нее поговорками и философскими сентенциями.

Генерал фон Фалькенхайн в ответ подумал про себя, что сформировал бы армию хоть из готтентотов, если бы он смог бы набрать их в достаточном количестве и обучить пользованию винтовкой. Только бы на фронте поменьше гибло немецких солдат, которых с начала войны и так уже потеряно несколько миллионов. И конца и края этим потерям пока видно. Но вслух он кайзеру говорить не стал, а вместо этого произнес:

– Ваше императорское величество, разумеется, у меня есть план – как упредить Антанту и нанести ей решающее поражение. Ко второй половине июня мы создадим на фронте две мощные ударные группировки. Одна из них, в составе 2-й и 18-й армий должна будет ударить на Амьен с целью расколоть надвое фронт Антанты, отделив французов от англичан. Но этой панцербригады в составе Амьенской группировки не будет, потому что удар на Амьенском направлении будет отвлекающим, предназначенным для того, чтобы Антанта снимала резервы, откуда только возможно, и бросала их под Амьен. Поскольку наши заводы работают и продолжают выпускать новые панцеркампфвагены, то какая-то часть новых машин поротно и поштучно будет участвовать в наступлении на Амьен, с одной стороны, облегчая продвижение наших войск, а с другой стороны, создавая у противника впечатление, что главный удар наносится именно там.

Генерал фон Фалькенхайн сделал паузу, а потом с заговорщицким видом произнес:

– В то же время, когда все резервы Антанты будут втянуты в бои за Амьен, свой удар нанесет Реймская группировка нашей армии, в составе которой и будет наша первая панцербригада. От линии фронта до Парижа ей меньше одного суточного перехода. Пока французы с англичанами будут ожесточенно сражаться за Амьен, через который проходит стратегически важная железная дорога, мы ворвемся в Париж и продиктуем там врагу наши условия капитуляции.

– Эрих, вы гений! – патетически воскликнул кайзер. – Именно так мы и победим этих легкомысленных французов и жадных англичан! Именно так!

31 мая 1918 года.

Петроград, Таврический дворец.

Глава ИТАР Тамбовцев Александр Васильевич

Сегодня утром мне позвонил Феликс Эдмундович Дзержинский и пригласил поприсутствовать на чрезвычайно интересном мероприятии. А именно на допросе доставленного в Петроград из Ирака легендарного Лоуренса Аравийского. Наши орлы сумели отловить этого достопочтенного шпиона и диверсанта и в полной целости и сохранности привезти его к нам. Правда, сэр Лоуренс дважды пытался сбежать по дороге, но в обоих случаях его попытки дать деру были пресечены самым решительным образом. Последний раз он попытался удрать из спецвагона в Бологом, и потому, перед тем как доставить британца под ясные очи Железного Феликса, пришлось прибегнуть к услугам косметики, дабы припудрить наливающийся синевой бланш под глазом супершпиона.

Меня Дзержинский пригласил присутствовать на первом допросе сэра Лоуренса по двум причинам. Первая – я в свое время имел отношение к разведке, и Феликс Эдмундович хотел услышать мое мнение о том, что скажет (или не скажет) в беседе с ним этот британец. Ну, вторая причина – вполне вероятно, что кое-что из сказанного этим Джеймсом Бондом будет интересно мне как главе информационной службы Советской России. Сообщение о поимке Лоуренса нам в любом случае придется давать, и если мы присовокупим к ним кое-какие откровения британского шпиона, то пропагандистский эффект от опубликованного нами материала может быть довольно значительным.

Внешность Томаса Эдварда Лоуренса была самая заурядная. Небольшого роста, сухощавый, гладковыбритый блондин с загорелым лицом и голубыми глазами. Ничего примечательного, кроме, пожалуй, слишком крупной головы, высокого лба и прищура глаз, внимательных и проницательных.

Я знал, что родился он в 1888 году в небогатой англо-ирландской семье и был бастардом – незаконным сыном – сэра Томаса Чэпмена и его служанки. Он сумел окончить знаменитый Оксфордский университет, после чего в 1910 году был завербован английской разведкой и отправлен в качестве ее агента на арабский Восток.

Там, изучив досконально язык, обычаи и нравы бедуинских племен, он стал своим для многочисленных шейхов и вождей арабов, кочующих в пустынях Аравийского полуострова. В то время территории эти находились под владычеством Турецкой империи. Однако Турция как государство находилась тогда в состоянии глубокого кризиса, получив прозвище «больного человека на Босфоре». Британия, в колониальной империи которой «никогда не заходило солнце», решила прибрать к рукам наиболее лакомые куски разваливающейся Турецкой империи. Способствовать этому и должны были такие «рыцари плаща и кинжала», как Томас Лоуренс.

В августе 1914 года началась Первая мировая война. На юге Аравии стараниями Лоуренса против турок подняли вооруженное восстание две группы арабских племен. Первую из них возглавлял вождь малочисленной тогда еще секты ваххабитов Абд эль-Азид ибн Сауд, а вторую – шейх священного для всех мусульман города Мекки Хусейн ибн Али. У Хусейна военным и политическим советником был Томас Лоуренс, а у ибн Сауда – Сейнт Джон Филби (отец знаменитого советского разведчика Кима Филби). Каждый из британских агентов старался протолкнуть наверх своего протеже. У Филби оказались более могущественные покровители в Лондоне. В 1917 году английский король Георг V решил назначить монархом, правящим на Аравийском полуострове, ибн Сауда, после чего вновь образованное государство получило название королевство Саудовская Аравия, а ваххабизм стал в ней государственной религией.

Ну, а сам Лоуренс тем временем организовал вооруженное восстание в тылу турецких войск. Став советником и другом шейха Хусейна и его сына Фейсала, он сформировал из воинов подвластных им племен летучие партизанские отряды. Верблюжья кавалерия внезапно нападала на турок, наносила им огромные потери, после чего бесследно исчезала в пустыне. Их главной мишенью стала Хиджазская железная дорога, строившаяся для перевозки паломников из Дамаска в священный город Медину. Ее длина составляла более 1300 километров и пролегала в основном по труднодоступным участкам пустыни. Для турок эта дорога была особенно важна, так как она связывала сердце Османской империи с отдаленными провинциями Аравийского полуострова. За голову английского разведчика турецкое командование назначило огромную по тем временам награду – 20 тысяч фунтов стерлингов.

Но Лоуренс был неуловим. Неуловим до тех пор, пока не начал работать против русских войск, а за него не взялись наши ребята. И вот теперь он сидит передо мной и Дзержинским и старательно делает вид, что ему все по барабану. Но это не так. Я замечаю, что время от времени британец внимательно поглядывает на нас, словно пытается понять – с кем он имеет дело и какими способами эти «плохие парни» – большевики – будут выколачивать из него интересующие их сведения.

Я усмехнулся, вспомнив, что сэр Лоуренс, попав в плен к туркам, подвергся во время допроса сексуальному насилию. Об этом он сам признался в своей книге «Семь столпов мудрости». Но от нас он этого точно не дождется. Единственное, что ему грозит – укол пентонтала натрия, и язык его развяжется. Но стоит попробовать завязать с ним разговор, чтобы сэкономить на «сыворотке правды». Итак, с чего начнем?

– Скажите, мистер Лоуренс, – спросил я, – вы знакомы с мистером Рейли?

Британец встрепенулся, и на лице его появилось любопытство. Похоже, что он знал Рейли. И немудрено – два таких аса шпионажа должны были хотя бы раз пересечься на узенькой дорожке. Но Лоуренс, похоже, решил уйти в полную несознанку и вообще игнорировать нас.

– Я не знаю, кто вы, – ответил он, – но у меня нет никакого желания отвечать на ваши вопросы. Я – офицер британской армии, и требую, чтобы со мной обращались в соответствии с международными конвенциями. К тому же Британия не находится в состоянии войны с Россией, и мое задержание незаконно. Впрочем, как я слышал, новое руководство России мало знакомо с самим понятием законности…

– Вы можете считать что угодно, – сказал Дзержинский, – но вы, мистер Лоуренс, сами первые с оружием в руках выступили против русских войск, и если Советская Россия и Британия действительно не находятся в состоянии войны, то ваше нападение на нас можно квалифицировать как бандитское, и по закону вы будете осуждены и расстреляны.

Я перевел слова Дзержинского на английский и добавил от себя:

– Конечно, мы можем передать вас туркам, которые рады будут судить вас за все преступления, совершенные подчиненными вам отрядами арабских головорезов в отношении турецких войск и мирного населения. Турки, скорее всего, вас не будут расстреливать, а передадут в руки опытных палачей, которые превратят в настоящий ад последние минуты вашей жизни.

Сэр Лоуренс побледнел. Он хорошо знал – что могут сделать с ним турки, слывущие на Востоке настоящими заплечных дел мастерами. Но он все же постарался не показать, что его напугало мое предложение. Немного подумав, сэр Лоуренс сказал:

– Господа, я постараюсь ответить на заданные вами вопросы, конечно, в рамках моей компетенции…

Первый допрос Лоуренса Аравийского продолжался чуть больше часа. Нас на данный момент больше интересовали его связи с вождями арабских племен и планы противодействия нашим войскам в Ираке и Сирии. Конечно, рассказал нам британец лишь немногое из того, что посчитал нужным. Большей частью это была информация, которая и без того нам уже была известна. Но мы с Феликсом Эдмундовичем решили не форсировать события и удовлетворились тем, что сообщил нам сэр Лоуренс на первом допросе.

Напоследок я не выдержал и спросил у британца:

– Скажите, а вам нравится гонять на мотоцикле по шоссе?

Лоуренс недоуменно посмотрел на меня. Сам мой вопрос был для него не совсем понятен. Немного подумав, он пожал плечами, показывая, что не может ничего толком мне ответить. Когда его увели конвойные, Феликс Эдмундович в свою очередь поинтересовался – почему я задал такой вопрос британскому шпиону. Пришлось рассказать Дзержинскому о том, как свел счеты с жизнью знаменитый британский шпион…

19 мая 1935 года сэр Лоуренс ехал по шоссе на мотоцикле. Невесть откуда вывернувший тяжелый грузовик на огромной скорости столкнулся лоб в лоб с мотоциклом сэра. Супершпион погиб на месте.

Лоуренса похоронили со всеми воинскими почестями в соборе Святого Павла в Лондоне – месте, где покоятся великие люди Британской империи.

Следствие по факту гибели в ДТП Томаса Лоуренса так и не могло установить виновных случившегося. Не найден был водитель, управлявший грузовиком, как и сам грузовик.

Есть основания полагать, что знаменитого разведчика ликвидировали его же коллеги. Дело в том, что сэр Томас в то время увлекся идеями национал-социализма и стал советником и лучшим другом вождя британских наци Освальда Мосли. Лоуренс летом 1935 года должен был лично встретиться с Гитлером, чтобы обсудить с ним вопросы своего возможного сотрудничества со спецслужбами Третьего Рейха.

Лоуренс знал немало секретов английской разведки и имел обширные связи на Ближнем и Среднем Востоке. В случае перехода его на сторону Германии вся английская резидентура в Азии оказалась бы под угрозой провала. И для того, чтобы этого не произошло, спецслужбы империи приняли превентивные меры…

Ясный новый мир

Авторы благодарят за помощь и поддержку Олега Васильевича Ильина и Макса Д (он же Road Warrior).

Пролог

Социалистическая революция, о которой так мечтал пролетариат, наконец свершилась… Все произошло тихо и буднично – социалистическое правительство Керенского передало власть социалистическому же правительству Сталина. К власти пришли люди, которые шутить ничуть не любили.

А все началось с того, что в осеннюю Балтику 1917 года непонятно как угодила эскадра российских боевых кораблей из XXI века. Оказавшись у берегов Эзеля, рядом с германской эскадрой, приготовившейся к броску на Моонзунд, командующий эскадрой адмирал Ларионов не колебался ни минуты – ударом с воздуха кайзеровские корабли были потоплены, а десантный корпус практически полностью уничтожен.

Ну, а потом люди из будущего установили связь с большевиками: Сталиным, Лениным, Дзержинским и представителями русской военной разведки генералами Потаповым и Бонч-Бруевичем. Результатом такого сотрудничества стала отставка правительства Керенского и мирный переход власти к большевикам. Удалось прекратить никому не нужную войну с Германией. В Кольском заливе русские моряки разгромили британскую эскадру, решившую привести в чувство «зарвавшихся русских дикарей».

С кем только ни пришлось повоевать людям из XXI века, оказавшимся в далеком прошлом. Но стараниями большевиков и их союзников тлевшие угли гражданской войны были потушены. И если на Западном фронте силы Антанты и Тройственного союза все еще никак не могли выяснить – кто их них оказался победителем в этой затянувшейся мировой войне, на территории Советской России все реже и реже гремели выстрелы и лилась кровь. На земли бывшей Российской империи возвращался мир…

Часть 1

Операция «Трест-2»

5 июня 1918 года.

Петроград. Таврический дворец,

кабинет председателя Совнаркома

Был ясный и теплый июньский день. С Невы из-за здания Водопроводной станции веяло прохладой, а за открытыми окнами сталинского кабинета шумели листвой деревья Таврического сада. В такую погоду хорошо сидеть и пить пиво в летнем кафе или гулять с девушкой по парку, а не обсуждать международную обстановку. Но положение обязывает, и мужчины, собравшиеся в этом кабинете, вынуждены были в такой день заниматься государственными делами.

– Товарищи, – начал выступление председатель Совнаркома, – сегодня мы с Владимиром Ильичом собрали вас для того, чтобы обсудить сложившуюся международную обстановку. Она значительно отличается от той, которая имела место быть в прошлом наших потомков. Нам следует обсудить те шаги, которые необходимо предпринять Советской России для того, чтобы закрепить уже достигнутые нами успехи. Товарищ Тамбовцев, вам слово.

– На настоящий момент, – сказал Тамбовцев, – главное отличие нынешней истории от прошлого варианта заключается в том положении, которого достигла Советская Россия, заключив сравнительно почетный мир с кайзеровской Германией и отбив первые попытки иностранной, точнее, британской, интервенции на Севере и в Персии.

– Товарищ Тамбовцев, – пыхнув папиросой, произнес Сталин, – вы думаете, что британцы еще раз попытаются попробовать нас на прочность?

– Да-да, батенька, – кивнул Ленин, – не кажется ли вам, что смена правительства Британии должна снять напряжение в наших отношениях с ней? В конце концов, правительство Черчилля де-юре будет вынуждено признать существование Советской России.

– Увы, товарищ Ленин, – с сомнением покачал головой Тамбовцев, – Уинстон Черчилль – это совсем не тот человек, с которым мы могли бы поладить, потому что его устроит только та политическая комбинация, в которой мы снова будем вести войну против Германской империи. А это нам абсолютно не нужно. Товарищ Чичерин, подскажите, попытается ли новое британское правительство предпринять попытки дипломатического зондажа?

Чичерин вопросительно посмотрел на Сталина и, дождавшись утвердительного кивка, произнес:

– Да, товарищ Тамбовцев, в настоящий момент у нас в Стокгольме, на нейтральной, так сказать, территории, произошли неофициальные контакты с британскими представителями…

– Георгий Васильевич, – усмехнулся Тамбовцев в свою седую бородку, – я вам даже имя этих «представителей» назову. Хотите? Это Роберт Брюс Локкарт, бывший генеральный консул Великобритании в Москве и одновременно сотрудник отдела политической разведки британского МИДа. Умный, коварный, хотя и несколько самонадеянный разведчик. В нашей истории он был замешан в «заговоре трех послов», организации левоэсеровского мятежа и попытке убить Владимира Ильича Ленина. Все эти операции сорвались. Правда, мятеж стоил Советской России немало крови, а ранения, нанесенные Владимиру Ильичу в ходе покушения, сократили его жизнь как минимум на несколько лет.

Ленин, который от природы был немного трусоват, вздрогнул от упоминания этого факта. Ничего не сказав вслух, он так выразительно посмотрел сперва на Сталина, а потом на Чичерина, что Тамбовцев понял – эти его слова, своевременно сказанные, нанесли британским интересам не меньше ущерба, чем залпы русских линкоров в битве у Бергена.

– Если этот Локкарт такой нехороший человек, – после минутный паузы произнес Сталин, – то мы передадим его дело в ведомство товарища Дзержинского или в военную разведку. Пусть тайно вывезут его из Стокгольма, а мы тут с ним побеседуем, поспрашиваем – какие инструкции он получил от своего руководства, какие заговоры он собирался готовить против Советской России. Но, как мне кажется, товарищ Тамбовцев хотел сказать нам что-то еще…

– Что касается британцев в частности и англосаксов вообще, – сказал Тамбовцев, – то силовые попытки улучшить свои позиции во время ведения переговоров для них довольно распространенная привычка. Если Черчилль заинтересован в перемирии с Советской Россией, то это совсем не значит, что он под прикрытием переговоров не попробует провести против нас какую-нибудь военную операцию, чтобы убедить нас быть более сговорчивыми. Это может быть как попытка устроить у нас внутреннюю смуту, чем может заняться господин Локкарт, так и организация внешней интервенции и нападение на наши войска на Ближнем Востоке или на Севере. Но этот вопрос уже не ко мне, а к военной разведке.

Дело в том, что общее политическое и военное положение Британской империи и Антанты значительно ухудшилось в сравнении с нашим вариантом истории. А у Советской России и Германии, соответственно, улучшилось. Нет никакого сомнения в том, что руководство Антанты, если под этим словом иметь в виду англо-французский союз, сильно обеспокоено тем, что Советская Россия и Италия вышли из войны, а Североамериканские Соединенные Штаты хоть формально и остались в числе воюющих стран на стороне Антанты, но полностью прекратили отправку на Западный фронт новых контингентов, считая это слишком опасным делом.

При этом в Лондоне и Париже должны учитывать, что Советская Россия не только заключила с Германией мир, но еще и установила с ней дружественные и экономически выгодные отношения, обрушившие режим британской идеальной блокады. Руководство Антанты не может не понимать, что при таких условиях оно рискует проиграть войну, и соответственно, будет стараться принять меры к улучшению своего положения. Но тот вопрос – на что может решиться Антанта, стремясь изменить баланс сил в свою пользу, – как я уже говорил, надо задать товарищам из разведки и военным.

– В лоб, через Германию, им нас не взять, – задумчиво произнес адмирал Ларионов, – но у Антанты остается возможность либо организовать нам внутреннюю смуту, в чем вполне может участвовать мистер Локкарт и ему подобные, либо подтолкнуть на интервенцию своего единственного невоюющего союзника – Японскую империю.

Дальний Восток, КВЖД и Забайкалье остаются нашей ахиллесовой пятой, со стороны которой мы обескровлены. Японская империя в любой момент может выставить против нас до трехсот тысяч штыков и не самый слабый из всех мировых держав флот. Нам же там защищаться почти нечем. Среди наших товарищей царит разброд и шатания, части старой армии в значительной степени разложены, среди казаков тоже идет брожение. Сибирская же флотилия может с успехом воевать только против браконьеров. Подводная лодка «Северодвинск», ранее служившая пугалом для японской военщины, отозвана в Мурманск для отдыха команды, которая не может находиться в море бесконечно.

– Очень хорошо, товарищ Ларионов, – кивнул Сталин, – в смысле хорошо, что вы это нам прямо сказали, и мы теперь можем принять по этому вопросу соответствующие меры. А так, разумеется, все достаточно плохо. Скорее всего, мы направим туда товарища Бережного со всем его корпусом, и пусть японцы, если они только задумают недоброе, пеняют на себя. Товарищ Тамбовцев, а как, по-вашему, будет действовать наш ситуативный союзник Германия?

– Германия, – ответил Тамбовцев, – напротив, освободившись от Восточного и Итальянского фронтов, и заполучив в свое распоряжение промышленность и природные ресурсы Северной Италии, Норвегии и Дании, улучшила свое положение, насколько это было возможно. И теперь она способна сосредоточить основные силы своей армии против главного врага, то есть Франции, имея против нее двойное превосходство в живой силе.

А это значит, что на направлениях главных ударов такое превосходство может быть и пяти-, и десятикратным. Кроме того, германский флот Открытого моря после последних неудач Антанты имеет над флотом Великобритании некоторое превосходство в линкорах и абсолютное – в линейных крейсерах. Что может натворить эта армада, вырвавшаяся на оперативный простор, показал недавний рейд адмирала Хиппера, перебившего все горшки на британской кухне в Атлантике.

Предполагаю, что во второй половине июня или, может, даже чуть раньше, германское командование предпримет энергичные попытки наступательных действий как на суше, так и на море, чтобы окончательно переломить ситуацию в свою пользу и выбить из войны Францию, оставшись с Британией один на один. Надо понимать, что, несмотря на всю нашу экономическую поддержку, Германия находится на грани истощения своих экономических и человеческих ресурсов. И если до осени 1918 года мировая война не закончится, то боевые действия прекратятся сами собой, потому что ни у одной страны больше не будет сил для их ведения.

Сталин не спеша размял в пальцах папиросу, потом отложил ее в сторону.

– Что касается экономической поддержки Германии… – задумчиво сказал он. – Товарищ Красин, скажите – насколько аккуратно ваши немецкие партнеры выполняют наши заказы, и насколько качество поставляемого нам товара соответствует кондиции?

– Да, товарищ Сталин, – кивнул Красин, – наши заказы выполняются точно и в срок, а качество поставок вполне соответствует оговоренным стандартам.

– Это хорошо, – сказал председатель Совнаркома, – но мы считаем, что до осени, когда, как полагает товарищ Тамбовцев, Германская империя может не выдержать тягот войны, мы должны заполучить у своих немецких контрагентов как можно больше ценного промышленного оборудования. Неважно, проиграет ли Германия войну, выиграет или сведет схватку к ничьей, такой нужды, как сейчас, в нашем сырье и продовольствии у нее больше не будет. Следовательно, необходимо уже сейчас готовиться к резкому снижению интенсивности наших с ней экономических связей. На этом, пожалуй, все, товарищи, до свидания.

Ленин быстро написал несколько слов карандашом в блокноте, вырвал страничку и передал ее Сталину.

– А вы, товарищ Тамбовцев, останьтесь, – сказал Сталин, прочитав записку, – нам с товарищем Лениным необходимо обговорить с вами пару важных вопросов.

8 июня 1918 года.

Петроград.

Лидер партии левых социалистов-революционеров Мария Александровна Спиридонова

Мария Спиридонова, попрощавшись с Савинковым, вышла на улицу, обуреваемая сомнениями. Совсем недавно она, вместе с большевиками, в стенах бывшего Института благородных девиц вела активную работу по подготовке социалистической революции, которая, как ей казалось, должна была дать свободу народу и землю крестьянам.

Но неожиданно все пошло совсем не так, как думали эсеры. Эскадра под Андреевским флагом, под орудийный гром Моонзундского сражения вынырнувшая неизвестно откуда, помогла большевикам, а точнее, небольшой кучке сторонников Сталина, вырвать власть у перепуганного Керенского, после чего бывшие союзники левых эсеров начали железной рукой править страной, направляя ее, как они считали, в светлое будущее.

Правда, победители успели сделать многое из того, что понравилось ее товарищам по партии. При этом, если сказать честно, Сталин и его компания фактически обокрали эсеров, использовав основные положения их партийной программы в той ее части, где говорилось о решении земельного вопроса. Ну, да и ладно, главное – они сделали то, что столько лет обещали крестьянам эсеры, но так и не сделали за время своего нахождения во власти. Для партийного самолюбия партии социалистов-революционеров это было и весьма неприятно.

По правде говоря, на встречу с Савинковым Мария Спиридонова шла с большой неохотой. Все-таки довольно темной личностью был этот человек. Савинков, считавшийся в свое время правой рукой провокатора Евно Азефа, чудесным образом все время ускользал от охранки, которая, в чем могла Спиридонова убедиться лично, обычно работала очень успешно. Многие в партии поговаривали, что Азеф взял Савинкова себе в помощники совсем не случайно. Ведь недаром он сам как-то проболтался: «Азеф занимал положение капитана корабля, я – старшего офицера, именно я сносился со всеми товарищами, был с ними в непосредственном общении, со многими в тесной дружбе. Он, если так можно выразиться, из своей каюты не выходил, отдавал приказы через меня, вел организацию через меня».

Куда Азеф вел боевую организацию партии социалистов-революционеров, удалось узнать с помощью Бурцева и Лопухина. Когда решалась судьба Азефа, Савинков предпочел отречься от своего «капитана».

Не нравилась Марии Спиридоновой и любовь Савинкова к «красивой жизни». После разоблачения Азефа в 1909 году он возглавил боевую организацию эсеров. ЦК партии поставил перед ним задачу – убить императора Николая II. Планировались также ликвидации министра юстиции Щегловитова, министра внутренних дел Столыпина, великого князя Николая Николаевича. За два года Савинков потратил на подготовку терактов около 70 тысяч золотых рублей. Результат же оказался нулевым, за исключением того, что сам руководитель боевой организации ни в чем себе не отказывал, жил на широкую ногу и был завсегдатаем ресторанов и казино.

А в сентябре прошлого года Борис Савинков еще раз проявил свою подлую сущность, поддержав мятеж генерала Корнилова, за что и был с позором изгнан из партии социалистов-революционеров. И вот теперь он предлагает ей и ее товарищам организовать мятеж против Сталина и его команды. Можно ли вообще верить этому человеку или лучше держаться от него подальше?

И вот сегодня Мария Спиридонова, которую не оставляли тяжкие раздумья, бесцельно бродила по городу в районе Смольного (ну тянуло старую эсерку в это место, связанное, как ей казалось, с пиком ее революционной карьеры). С Лафонской площади она свернула на одноименную улицу, а с нее – на Шпалерную, и направилась в сторону Таврического дворца.

У Кикиных палат Марию окликнули. Обернувшись, она увидела своего старого знакомого по Акатуйской каторжной тюрьме эсдека Николая Сапожникова. Он угодил на каторгу за участие в «эксе» на Кавказе. После февральской революции Николай освободился и приехал в Петроград, устроившись работать к Сталину в газету «Рабочий путь». Сейчас он служил в новой и не совсем понятной структуре большевиков – ИТАР (Информационном телеграфном агентстве России). Как удалось узнать Марии, возглавлял этот ИТАР некто Александр Тамбовцев. Спиридонова лично знала многих революционеров, но о Тамбовцеве до октября прошлого года она ничего не слышала. Поговаривали, что этот человек был правой рукой Сталина, точнее – одной из его правых рук, и прибыл в Петроград в октябре 1917 года вместе с эскадрой адмирала Ларионова.

– Ты что, Маша, совсем зазналась, – улыбнулся Сапожников. – Вижу, что ты перестала узнавать своих старых товарищей по царским застенкам.

– Извини, Николай, – ответила Спиридонова. – Я просто задумалась и не заметила тебя. Ты же знаешь, что я всегда рада тебя видеть.

– Это да, – кивнул Сапожников. – Сейчас столько работы, что иногда голова идет кругом. Мой новый начальник не дает засиживаться в кабинете. Приходится все время бегать – то в газеты, то в издательства, то к художникам, которые готовят ежедневные «Окна ИТАР» для тех, кто неграмотен и не может узнать из газет – что происходит в мире. А ты где сейчас трудишься, Маша? Неужели бездельничаешь! На тебя это совсем не похоже.

– Ну, ты же знаешь, Коля, что моя партия оказалась ненужной нынешней России, – с горечью ответила Спиридонова. – Вы, большевики, хотите править единолично, не допуская к власти чужих. Да-да, мы, социалисты-революционеры, стали для вас чужими, когда своими для вас стали царские генералы и чиновники. Брат Николашки у вас командует Красной гвардией, а сам гражданин Романов сидит себе спокойненько в Гатчине, и никто из вас не собирается отдать его под суд, чтобы он ответил за все преступления, совершенные против народа за годы его правления.

– А ты, я смотрю, Маша, осталась все той же, колючей и злой, – покачал головой Сапожников. – Разнести все до основания очень просто, только тогда и оглянуться не успеешь, как окажешься в иностранной кабале. Ну, а насчет граждан Романовых… Так мы и Керенского вашего тоже не тронули. Отвели ему помещение и дали возможность собирать разные слезницы и жалобы на действия наших властей. Каждую неделю он притаскивает в Совнарком ворох таких бумаг. Большая часть из них – обычные кляузы, но среди них попадаются действительно тревожные сигналы о некоторых наших товарищах, которые, получив власть, почувствовали себя этакими удельными князьками. Подобные бумаги мы передаем в ведомство Феликса Эдмундовича Дзержинского. После соответствующей проверки на местах виновных в безобразиях или отстраняют от руководящей работы, или отдают под суд. Ну, а мы печатаем о принятых мерах в газетах. Как говорит мой начальник: «Страна должна знать своих героев!» Так что видишь, Маша, «и терпентин на что-нибудь полезен». – Николай рассмеялся, подмигнув своей собеседнице.

– Значит, вы в своем ИТАРе работаете вместе с НКВД? – задумчиво произнесла Мария Спиридонова. – Слушай, Николай, а ты не мог бы свести меня со своим начальником? Ведь я – ты, наверное, помнишь – работала в газете «Земля и воля». Может быть, ваш товарищ Тамбовцев найдет для меня подходящую работу? И еще… Николай, я хотела бы переговорить с товарищем Дзержинским. У меня есть для него важные сведения.

Улыбка исчезла с лица Сапожникова. Он внимательно посмотрел на Спиридонову.

– Так кто тебе нужен, Маша? – поинтересовался он. – Тамбовцев или Дзержинский? А может быть, и тот, и другой? Имей в виду: Александр Васильевич в прошлом тоже в некотором роде имел отношение к спецслужбам, и поэтому они с Дзержинским довольно часто обсуждают вдвоем некоторые, гм, специфические вопросы. Давай сделаем так – я все равно сейчас иду в Таврический дворец. Первый, с кем я переговорю, будет мой начальник, товарищ Тамбовцев. И он уже решит – когда и куда тебе следует обратиться. Исходя из этого, на тебя и будет выписан пропуск. Но прежде всего мне хотелось бы узнать от тебя тему, которую ты хотела бы с ними обсудить. В двух словах…

– Могу обойтись и одним словом, – усмехнулась Спиридонова. – Скажи им: «Савинков». И они все поймут.

– Понятно, – кивнул Николай. – Тогда вот тебе мой телефон, – он протянул Марии визитную карточку, – и позвони по нему примерно через час. А я побежал… Надеюсь еще с тобой увидеться.

Когда через час Мария Спиридонова позвонила по указанному телефону, ей сначала ответил Сапожников, который тут же передал трубку своему начальнику.

– Мария Александровна, – ответил Тамбовцев, – я хотел бы встретиться с вами в Таврическом дворце сегодня, скажем, в семь часов вечера. Вы можете быть в это время? Пропуск вам уже заказан.

– Да, товарищ Тамбовцев, могу, – ответила Спиридонова. – Буду ровно в семь часов. До встречи.

Она положила трубку на рычаг телефона и задумалась.

«Нет, я поступила правильно. Савинков хочет использовать нас, подставив под удар всей мощи карательной машины большевиков. Мы красиво погибнем за интересы его французских хозяев, а он получит от своих новых хозяев деньги и снова станет кутить в парижских ресторанах с кокотками, расписывая свои подвиги в новых романах, в которых он будет изображен рыцарем без страха и упрека. Но такой возможности мы ему не предоставим…»

10 июня 1918 года, утро.

Илецк (Соль-Илецк), железнодорожный вокзал.

Штабной поезд корпуса Красной гвардии.

Полковник Бережной Вячеслав Николаевич

Долог был путь корпуса Красной гвардии по железным дорогам послереволюционной России от Эрзерума до Илецка. Выступив из Эрзерума, эшелоны нашего корпуса проследовали через Сарыкамыш, Карс, Александрополь (Гюмри), Тифлис, Гянджу, Баку, Петровск, Гудермес, Минеральные Воды, Армавир, Тихорецкую, Сальск, Зимовники, Царицын, Саратов, Уральск…

И вот он – Илецк, до которого добрались через сорок дней блужданий по железным дорогам «Единой и Неделимой». От Минвод до Царицына эшелоны корпуса шли по землям Всевеликого Войска Донского, где только-только улеглась смута, вызванная мятежом генерала Краснова.

Тяжелые пушечные бронепоезда, раскрашенные в коричнево-зеленые цвета камуфляжа, и эшелоны с бронетехникой и бойцами лязгали колесами на стыках рельсов, напоминая казачкам о том, что продолжение смуты может закончиться для ее участников большими неприятностями. Правда, станичники и сами не рвались начать братоубийственную войну. Да и не находилось уже для такой войны причин. Первые же декреты советской власти резко снизили напряженность между казаками и иногородними.

Войсковой старшина – а ныне атаман – Миронов крепко держал власть в своих руках, и была уже надежда на то, что вовсе обойдется без войны. Другая битва намечалась в казачьих станицах и селах иногородних – битва за урожай. Те казаки и иногородние, которые выжили на Германской войне и вернулись домой, отлюбили жен за все время разлуки и с жадностью набросились на привычный сельский труд. Не до войны им сейчас, не до смуты.

Вот и смотрит сейчас казак на покосе, отерев с лица пот, как пролетают мимо эшелоны, нагруженные хорошо вооруженными и обмундированными бойцами. Смотрит и благодарит Бога, что пока у Советской России есть такие люди, он может дома заниматься мирным трудом, а не мчаться на всем скаку под свист пуль в атаку на пулеметы.

Население в одиннадцать тысяч жителей, мухи, пыль, ужасная жара даже в начале июня – такова узловая станция, где мы должны получить приказ, который определит – двигаться нам в Туркестан, на подавление басмачей, или же в другую сторону. Приказ, кстати, уже пришел, вот он – телеграфный бланк с колонкой пятизначных чисел.

Из шифровального отдела мне принесли уже расшифрованную телеграмму, и мы с Михаилом Васильевичем Фрунзе склоняемся над ней, вчитываясь в отпечатанные строки. И нам становится все ясно.

Михаила Васильевича товарищ Сталин отзывает в Питер. Хватит, нагулялся наркомвоенмор по городам и весям, навоевался с зарубежными супостатами и прочими врагами советской власти, пора и честь знать. Пожары на окраинах в основном потушены, и лишь кое-где тлеют отдельные дымки. Теперь настало время поработать на перспективу и заняться стратегией. В любом случае из-за плеча Первой мировой обязательно появится Вторая, и Советская Россия к ней должна быть готова.

А корпусу Красной гвардии и мне лично поступил другой приказ. Путь наш лежит на восток – в Иркутск и Читу, где на границе с Маньчжурией сложилась тревожная ситуация. Императорская Япония – молодой хищник, отобравший у Германии Циндао – посчитала, что с бушующей на западе мировой войной ее уже ничего не связывает. Зато Страна восходящего солнца давно облизывается на северную Маньчжурию, а также на дальневосточные и забайкальские владения бывшей Российской империи. До сих пор сдерживали японцев только воспоминания о кровавых гекатомбах Русско-японской войны. Девяносто тысяч безвозвратных потерь за ту войну – это слишком много для немногочисленного японского народа, особенно учитывая то, что русские тогда потеряли вдвое меньше. Если бы император в Петербурге был бы хоть чуточку пожестче, то японцам пришлось бы вешаться прямо там, на сопках Маньчжурии.

Разгром 2-й и 3-й Тихоокеанских эскадр при Цусиме еще не означал проигрыша войны, потому что на суше Россия, уже имеющая в тылу Транссиб с Кругобайкальской железной дорогой, могла сражаться долго, перемалывая в сухопутных сражениях одну японскую армию за другой. В таком случае мир был бы заключен на русских условиях, и после того, как у японского императора Муцухито просто не хватило бы солдат. Но в Петербурге сидел тот, кто сидел, и та война кончилась так, как она кончилась. И возможность все переиграть и у тех, и у других появилась только сейчас.

Теперь, когда Россию одолела смута, особенно заметная на окраинах, самураи решили, что у них снова появился шанс… Первую попытку предприняли зимой и чужими руками, но атаману Семенову тогда сильно не повезло. Вторжение в Даурию было отбито, большая часть семеновской банды и приданных ей японских солдат полегли в бою, а сам Семенов и его ближайшие подручные попали в плен и впоследствии были повешены в Чите по приговору революционного трибунала.

Но, по данным разведки, самураи на этом не успокоились и решили повторить попытку, на этот раз начав против Советской России неприкрытую агрессию. В Джайрене (бывший русский Дальний), а также в Фузане (нынешний Пусан) каждый день с транспортов выгружались японские солдаты, направляясь затем на север – к Мукдену, Хасану и далее, в зону КВЖД, в которой, благодаря бездействию генерала Хорвата, японских солдат собралось уже несколько дивизий.

Первым пунктом приказа было присвоение мне внеочередного звания генерал-лейтенанта Красной гвардии. О как! Товарищ Сталин вспомнил, что корпусом командует подполковник! Доверие, конечно, немалое, но и ответственность тоже большая. К тому же мою политическую «няньку» – товарища Фрунзе – от меня забирают, не оставив никого взамен. Поверили, значит, в меня! И правильно сделали – Бережной воюет за совесть, а не за страх.

Вторым пунктом приказа шла задача, простая, как коровье мычание. В случае начала агрессии со стороны Японской империи, или при поступлении соответствующего шифрованного приказа командования, я, получив права красного наместника Дальнего Востока, должен силами своего корпуса и приданных местных частей Красной гвардии огнем и мечом пройти по КВЖД, выметая оттуда самурайскую нечисть.

Задача осложнялась еще и тем, что лето – не зима, и кадрированные части Забайкальского территориального корпуса Красной гвардии, которыми командует Сергей Лазо, собрать можно будет только в том случае, если японцы, сминая пограничные заслоны, толпой попрут через границу.

Что казака, что мужика летом от хозяйства оторвать никак нельзя, разве только угрозой чего-то настолько ужасного, что и вообразить трудно. Когда пьяный косорылый унтер зарубит твою жену, а солдаты толпой на сеновале снасильничают дочку – только после этого вскипит в еще не знавших вражеских нашествий сибиряках ярость благородная. Но боюсь, что тогда будет уже поздно. Придется моему корпусу одному драться против всей императорской армии…

– Да, Вячеслав Николаевич, – сказал Фрунзе, почесав в затылке, – нелегкую задачу поставил вам товарищ Сталин. Но мы уверены, что вы сможете ее выполнить…

– Бог не дает креста не по силам, Михаил Васильевич, – я хмуро посмотрел на Фрунзе, – отобьемся в любом случае, и задачу, поставленную партией и правительством, выполним. Но сколько народа поляжет зря – мне даже страшно представить… Короче, так, Михаил Васильевич, – мне будет дорог каждый штык или шашка, каждое орудие или бронепоезд. Молю вас Христом, Карлом Марксом и Фридрихом Энгельсом, и прочими классиками, чтобы вы подкинули мне пару кадровых дивизий в довесок к моему корпусу, а также как можно больше артиллерии и бронепоездов. В любом случае боевые действия будут вестись вдоль железных дорог, и бронепоезда в них станут главным ударным оружием.

– Не так все плохо, Вячеслав Николаевич, – покачал головой Фрунзе, – в территориальном корпусе у Лазо имеются две кадровых бригады с хорошими командирами. Это разведывательно-штурмовая бригада вашего товарища, старшего лейтенанта Бесоева, которому по совокупности заслуг присвоено звание подполковника. И бригада лесных егерей полковника Слащова…

– Слащов, – кивнул я, – это еще тот перец. Отличный тактик, мастер маневренной войны. Если японцы сунутся, то он их заставит умыться кровью. Но одного Слащова для решающей победы будет недостаточно. Проблему подавляющего численного превосходства противника не сможет решить даже дюжина Слащовых.

– Вы, Вячеслав Николаевич, – сказал Фрунзе, – делайте свое дело, а мы будем делать свое. Много войск я вам обещать не могу – ну, пару дивизий, не больше. Трехмиллионной Красной армии в нашем распоряжении не имеется, но предметами материального обеспечения вас снабдят в полном объеме, ибо от мировой войны этого добра осталось навалом. Для антияпонской борьбы попробуйте использовать в деле местных товарищей – я имею в виду китайцев, – организуйте из них взводы, роты и даже батальоны. Ну, вы меня понимаете…

Я товарища Фрунзе понял. После страшного напряжения Первой мировой, когда царь Николай, пойдя на поводу у французов, призвал даже запасных четвертой очереди (что, собственно, и разложило армию), Советская Россия еще как минимум лет десять-пятнадцать не сможет себе позволить содержать постоянную армию свыше полумиллиона штыков и сабель.

Трехмиллионная Красная армия, которая в нашей истории возникла в ходе Гражданской войны, – это совсем не показатель. Большая ее часть не отличалась хорошей боеспособностью и имела крайне низкую дисциплину (что особенно ярко показала Польская кампания), в силу чего большинство красных частей пришлось расформировать сразу после ликвидации крымского плацдарма Врангеля. Лучше меньше, да лучше – видимо, это и в самом деле правильно.

Пройдет совсем немного времени – раздастся гудок паровоза, и наш поезд продолжит движение в новый этап жизни в этом бурном и горячем послереволюционном времени. Если нам и в самом деле суждено взять тут реванш за Русско-японскую войну, то мы обязательно это сделаем.

12 июня 1918 года.

Петроград. Таврический дворец.

Глава ИТАР Александр Васильевич Тамбовцев

Я с любопытством смотрел на сидящую передо мной даму средних лет. Мария Спиридонова сейчас меньше всего напоминала «самую популярную и влиятельную женщину России» – так называл ее в нашей истории американский журналист Джон Рид.

Ее лицо выражало сильное волнение и растерянность. Спиридонова мялась, видимо, еще не решив, как ей себя вести со мной. Для нее я представлял собой темную лошадку, ведь до октября 1917 года она ничего не слышала обо мне, хотя эсеры и эсдеки, находясь на каторге или в ссылке, были друг с другом достаточно откровенны.

Не желая больше испытывать терпение своей посетительницы, я взглянул на нее и поинтересовался:

– Мария Александровна, вы хотели меня видеть. Я готов внимательно выслушать вас. Если же вы сейчас не готовы к откровенному разговору со мной, тогда можно будет перенести его на другой день.

Спиридонова с тоской посмотрела на меня, тяжело вздохнула и начала излагать то, что, как я понял, мучило ее последние дни.

– Товарищ Тамбовцев, я пришла к вам, как человек, преданный делу революции. Прошу понять меня правильно – я всегда презирала доносчиков. Но в данном случае я перестала бы себя уважать, если бы утаила от своих товарищей то, что мне удалось узнать совсем недавно.

И она подробно рассказала мне о визите в Петроград Бориса Савинкова и о том, что он ей предложил во время встречи. Я не стал говорить Спиридоновой о том, что кое-что из того, что она сообщила, мы уже знали. Появление в Советской России такой заметной и известной многим политической фигуры, как Савинков, не могло остаться незамеченным. К тому же Александрович, за которым мы давно уже приглядывали, явно страдал недержанием речи. Он разболтал о своей встрече с бывшим подручным Евно Азефа кое-кому из своих приятелей. Ну, а далее, как говорил папа Мюллер: «Что знают двое – знает и свинья».

Мы, конечно, предполагали, что рано или поздно Борис Савинков вернется в родные пенаты, и заранее предприняли кое-какие меры для того, чтобы взять его под наблюдение. Лишь одного мы не знали точно – на кого он будет в этот раз работать – на французов или британцев. Оказалось – на французов.

Ну что ж, как говорил поэт Лермонтов: «Постой-ка, брат мусью…»

– Товарищ Тамбовцев, – взволнованно закончила свой рассказ Мария Спиридонова, – надо сделать все для того, чтобы остановить Савинкова. Этот человек погубит немало честных социалистов-революционеров, которые поверят в его пламенные речи и поднимут оружие на представителей народной власти. Скажу сразу – я не всегда и не во всем согласна с тем, что делают большевики. Мне чужды их грубые шаги и их союз с некоторыми из «бывших», но нам, левым эсерам, надо быть с ними в контакте, потому что за ними идет масса, выведенная революцией из состояния застоя. Но одно дело критиковать Сталина и Ленина, и совсем другое – поднять против них мятеж.

– Вы абсолютно правы, Мария Александровна, – постарался я успокоить Спиридонову. – Можно иметь взгляды, отличные от других революционеров – а вы ведь должны согласиться со мной, что товарищи Сталин и Ленин – настоящие революционеры. Но ни в коем случае нельзя переступать ту опасную черту, за которой начинается кровавая смута. Вы прекрасно понимаете, что мятеж Савинкова изначально обречен на поражение. С обеих сторон будут жертвы, прольются потоки крови – но что эти жертвы и кровь для Савинкова, который опять рассчитывает выйти сухим из воды, и его хозяев из Парижа… Но мы – не они, и не можем позволить, чтобы такое произошло.

– Я очень рада, Александр Васильевич, – Мария Спиридонова впервые обратилась ко мне по имени-отчеству, – что мы с вами нашли общий язык. Хотелось бы, чтобы наш разговор стал известен товарищу Дзержинскому. Ведь он у вас, у большевиков, служит кем-то вроде начальника красной охранки, – моя собеседница криво усмехнулась. – Савинкова надо остановить, и чем быстрее, тем лучше. Я хорошо знаю этого человека – он азартен и может поднять мятеж в самое ближайшее время.

– Товарищ Дзержинский должен сейчас подойти, – я взглянул на часы. – А пока, без него, следует подумать о том, как лучше обезвредить Савинкова. Можно, конечно, арестовать его – для этого имеющейся у нас информации вполне достаточно. Но нельзя гарантировать, что господа из Парижа не найдут другого человека, который, не имея такой известности, как Савинков, будет менее заметен и сможет организовать мятеж, во время которого погибнут люди. Следовательно… – я внимательно посмотрел на Марию Спиридонову.

Она понимающе мне кивнула.

– Вы, Александр Васильевич, – сказала она, – хотели бы выявить все связи Савинкова и всех тех, кто разделяет его желание выступить с оружием в руках против правительства Советской России? То есть провести что-то вроде жандармской провокации…

– А у вас есть какое-то другое предложение? – ответил я вопросом на вопрос. – Я с удовольствием его выслушаю.

Спиридонова лишь пожала плечами. Она прекрасно понимала, что с такими людьми, как Савинков, можно бороться, лишь проведя нечто вроде операции «Синдикат-2»[13].

Конечно, ей очень не хотелось играть роль провокаторши, чтобы заманить своего бывшего товарища по партии в ловушку. Но нельзя быть чуть-чуть беременной. И Мария Спиридонова решилась.

– Хорошо, Александр Васильевич, я согласна помочь товарищу Дзержинскому остановить Савинкова. Я лично не желаю, чтобы те из моих товарищей, кто попадется на удочку этого авантюриста, пролили кровь таких же, как и они, революционеров. Только, товарищ Тамбовцев, я прошу вас дать мне слово – те, кто не замарает свои руки кровью, не должны быть строго наказаны.

– Обещаю, – ответил я. – На эту тему у нас с товарищами Дзержинским и Сталиным уже был разговор. Они согласились, что добровольно сложивших оружие и давших слово не вести вооруженную борьбу против советской власти амнистируют и отпустят на все четыре стороны. Но мы не обещаем ни жизни, ни здоровья, ни свободы тем, кто не пожелает сложить оружие, или тем, кто будет замешан в убийствах и насилиях.

– Это вполне справедливо, – мотнула головой моя собеседница. – Скажите, что я должна сделать?

Тут раздался стук в дверь, и в мой кабинет вошел Железный Феликс. Он поздоровался со мной и со Спиридоновой, которую хорошо знал еще с дореволюционных времен, потом снял свою, ставшую уже привычной, солдатскую фуражку и, пригладив волосы, уселся за стол.

– Я вижу, что вы, товарищ Тамбовцев, уже успели переговорить с товарищем Спиридоновой, – сказал он. – Я знаю Бориса Савинкова еще по Варшаве и прекрасно представляю, что может натворить этот авантюрист, если его вовремя не остановить. Как я понимаю, товарищ Спиридонова тоже так считает?

Лидер партии левых эсеров кивнула, соглашаясь с Дзержинским.

– Ну вот и отлично, товарищ Спиридонова, – Дзержинский выразительно посмотрел на меня, предлагая мне рассказать о плане оперативной комбинации, которую мы с ним разработали.

Я раскрыл свой блокнот и, посмотрев на своих собеседников, начал.

– Мария Александровна, вам следует снова встретиться с Савинковым и сказать ему, что некоторые из ваших товарищей готовы участвовать в вооруженном выступлении. И еще, – я внимательно посмотрел на Спиридонову, – вы скажете, что у вас появился знакомый с эскадры адмирала Ларионова. Он не занимает высокие посты в большевистской иерархии, но то, что он может рассказать – естественно, не бесплатно, – должно заинтересовать Савинкова и его кураторов. Наша задача – взять под контроль штаб подготовки мятежа и узнать заранее все планы Савинкова. Ну и, если получится, то выявить его зарубежные связи. Вот вкратце наш план. А более подробно мы проработаем его тогда, когда будем располагать всей информацией.

– Товарищ Спиридонова, – сказал Дзержинский, – здесь мы с вами встречаться больше не станем – это для вас слишком опасно. Александр Васильевич даст вам несколько явок, где мы будем обсуждать все текущие вопросы. А также некоторые вещи, которые пригодятся вам в вашей работе.

Я достал из ящика стола карманную рацию и портативный радиомикрофон, замаскированный под брошь.

– Как пользоваться этими приборами, я научу вас чуть позже, – сказал я, в то время как Спиридонова с округлившимися от изумления глазами наблюдала за моими манипуляциями. – Думаю, многое из того, что вам еще предстоит узнать, окажется для вас весьма удивительным. Но всему свое время…

15 июня 1918 года, утро.

Германская империя.

Ставка верховного командования в Спа

Присутствуют:

Император Вильгельм II;

главнокомандующий – генерал от инфантерии Эрих фон Фалькенхайн;

командующий группой армий «Фон Белов» (1-я, 7-я, 9-я) (Парижское направление) –

генерал от инфантерии Фриц фон Белов;

Командующий группой армий «Принц Леопольд» (2-я, 17-я, 18-я) (Амьенское направление) –

генерал-фельдмаршал принц Леопольд Баварский;

мужчина средних лет в русском камуфляже без знаков различия.

– Господа, – сказал кайзер, глядя на своих славных генералов, – у нас есть единственный шанс изменить ход боевых действий в нашу пользу. Должен открыть вам горькую правду – несмотря на то, что у нас есть все необходимое для ведения боевых действий и функционирования экономики, терпения у германского народа хватит лишь на полгода. Или за это время мы разгромим Францию и, оставшись один на один с Британией, сможем снизить военное напряжение, или германские солдаты сами решат вопрос в пользу мира по русскому образцу.

Мы были вынуждены пойти на беспрецедентно жесткие условия русских и заключить с ними мир – только ради того, чтобы собрать все свои силы против Франции и ее союзников. Теперь, когда мы, проведя часть подготовительных наступательных операций, привели линию фронта в конфигурацию, наилучшую для нанесения решающего удара, и подготовили все необходимые для того ресурсы, мы не можем потерпеть неудачу, как в августе четырнадцатого.

Сейчас или никогда, господа генералы! Или мы одержим победу, или нас ждет революция! Либералы, социал-демократы и прочая сволочь, умеющая лишь чесать языками в Рейхстаге, только и ждут того момента, когда империя, созданная гением моего деда, императора Вильгельма Первого и великого Бисмарка, рухнет в грязь. Но я имею все основания считать, что до этого дело не дойдет. О наших ближайших планах вам доложит наш главнокомандующий – генерал от инфантерии Эрих фон Фалькенхайн…

– План генерального летнего наступления, – начал фон Фалькенхайн, – основан на массовом применении новой боевой техники, эффекте внезапности и грамотной реализации численного превосходства наших войск, появившегося после того, как с Россией был заключен мир, а Италия потерпела поражение от нас и от наших австрийских союзников.

Первой удар на Амьен в стык между британской и французской армиями нанесет группа армий «Принц Леопольд» в составе 2-й, 17-й и 18-й армий. Задача, которая будет поставлена войскам, подчиненным генерал-фельдмаршалу Леопольду Баварскому, одновременно и проста, и сложна. Проста она потому, что от нынешней линии фронта до Амьена всего семьдесят километров. В том случае, если вам, принц, удастся взять Амьен, французская армия окажется отрезана от британской. Но имейте в виду, что для этого наступления вы получите наше самое современное чудо-оружие: несколько отдельных рот панцеркампфвагенов А7V-M, бронепоезда «русской» конструкции, вооруженные морской артиллерией, а также достаточное количество авиации, в числе которой и наша лучшая истребительная эскадра, которой командует Манфред фон Рихтгофен[14]. Сложна эта операция потому, что Антанта за Амьен будет отчаянно драться, бросив против вас все свои резервы. Но Амьен вы должны будете взять любой ценой. Взять и удержать, несмотря на то что на вас навалятся все английские и французские резервы…

– Да, – воскликнул кайзер, – Амьен должен быть непременно взят и непременно удержан! Это безусловное условие нашей победы в этой войне. Кстати, наш русский друг ничего не хочет нам сказать?

– Мне нечего добавить к сказанному главнокомандующим, – сказал неизвестный в камуфляже, – единственное, о чем хотелось бы напомнить – не стоит атаковать узлы сопротивления подвижными соединениями. Это дело пехоты, а танки – простите, панцеркампфвагены – вкупе с кавалерией и посаженной на грузовики пехотой должны, обходя все препятствия, стремиться к главной цели.

Леопольд Баварский возмущенно фыркнул и хотел что-то ответить незнакомцу. Но, заметив укоризненный взгляд кайзера, промолчал.

– Благодарю вас, – кивнул кайзер, – что вы там говорили насчет узлов сопротивления?

– Ваше величество, – ответил незнакомец, – я знаю, как работает механизм глубокой операции, а вы, извините, пока нет. Поэтому я посоветовал бы вам запретить командирам на местах придавать роты панцеркампфвагенов пехотным дивизиям. В самом крайнем случае их можно использовать только вместе с кавалерией, которая способна двигаться в таком же быстром темпе. Броня на гусеницах – это не просто средство усиления пехоты, а отдельный род войск, способный решать стратегические задачи.

Броне и кавалерии после прорыва фронта – всего один дневной переход. Если, как я говорил, они просто обойдут узлы сопротивления, а пехота будет ползти до него неделю, то маршал Фош сумеет стянуть к Амьену все, что у него есть в наличии, и сражение за Амьен опять превратится в бойню, как при Вердене.

Но если к тому моменту, когда французы и англичане поднимут тревогу и попытаются запечатать прорыв, Амьен будет уже взят, то сделать это им будет куда сложнее. А ваша пехота, сопротивление которой ослабнет, придет на выручку подвижным соединениям не через семь, а всего через три дня.

– Хорошо, герр, к сожалению, я не знаю вашего имени, – ответил принц Леопольд, – я запомню ваши слова. Кстати, мне хотелось бы знать, почему вы помогаете нам против ваших бывших союзников…

– С такими союзниками нам никаких врагов не надо, – с усмешкой ответил незнакомец. – Для нас вполне достаточно того, что именно Антанта инспирировала в нашей стране государственный переворот. А сейчас они инспирируют один заговор против нашей власти за другим. Дело доходит до подготовки покушений на руководителей Советской России. К тому же мы прекрасно поладили с вашими адмиралами, и корабли флота его величества кайзера нашли пристанище в наших портах.

– Да, принц, вы должны помнить – что без помощи наших русских союзников мы бы были вынуждены воевать сейчас с американской армией, а наш флот был бы заперт, как в бутылке, в Северном море. А помощь сырьем и продовольствием, которые мы теперь получаем с Востока? Конечно, за это нам приходится платить, но русские не дерут с нас три шкуры, как эти паршивые нейтралы…

– Господа, господа, – вмешался в разговор Эрих фон Фалькенхайн, – давайте вернемся к главному предмету нашего сегодняшнего разговора – предстоящему наступлению на Западном фронте. Хочу еще раз повторить всем присутствующим – как только все французские и английские резервы вместе с некоторыми фронтовыми частями окажутся втянутыми в изнурительную схватку за Амьен, тогда и настанет черед группы армий «Фон Белов» в составе 1-й, 7-й и 9-й армий. Главный удар на Париж должна будет нанести 1-я армия, в состав которой в ближайшее время будет включена 1-я конномеханизированная дивизия, в которую входят сто двадцать новейших панцеркампфвагенов того же типа, что недавно так прекрасно зарекомендовал себя в боях за Реймс. От линии фронта под Шато-Тьери до Парижа тоже всего один переход для этих замечательных машин.

– Да! – выкрикнул кайзер. – Это будет удар прямо в сердце этой мерзкой потаскушке Франции, и он должен быть неотразим и смертелен. И как только трусливые парижане вынесут ключи от города, мы продиктуем Франции свои условия капитуляции, как полвека назад… А когда Франция будет выбита из войны, то мы сможем считать, что добились победы. Ведь Париж – это не просто очередной французский город, пусть и очень большой, Париж – это конец войны и заслуженный отдых. И вы, господа, должны объяснить каждому вашему солдату и офицеру, ради чего они пойдут в эту битву, которая решит судьбу Фатерланда!

18 июня 1918 года.

Петроград. Таврический дворец.

Кабинет главы НКВД.

Тамбовцев Александр Васильевич

К Железному Феликсу я пришел, получив информацию от главы военной разведки Николая Михайловича Потапова. Его агент в Париже сообщил, что французской военной разведке стало известно о предстоящем немецком наступлении на Западном фронте. Сие означает, что кураторы Бориса Савинкова будут торопить его с проведением акции, которая должна будет закончиться ликвидацией руководства Советской России. А потому тянуть с реализацией нашей операции по раскрытию эсеровского подполья нельзя. Мятеж может начаться в любой момент. Конечно, мы предупреждены, и полностью осуществить свой замысел Савинкову вряд ли удастся. Но дров наломать его боевики могут, и немало.

Обо всем этом я и доложил Феликсу Эдмундовичу. Не скажу, что моя информация его обрадовала. Ведь мы изначально планировали провести изящную и масштабную операцию, что-то вроде операции «Трест». С помощью Марии Спиридоновой и Александровича, которого решили использовать «втемную» – из-за его истеричности и несдержанности представлялось опасным открывать ему все карты, – мы хотели вытянуть из Франции деньги, оружие и адреса агентов французской разведки, которые до настоящего времени были законсервированы. Словом, имитировать активную деятельность, готовить «захват Таврического дворца», а потом арестовать сразу всех заговорщиков. Но похоже, что операцию придется завершать досрочно. Тут, что называется, не до жиру…

С помощью Марии Спиридоновой, которая стала правой рукой Савинкова, нам удалось установить многих деятелей правоэсеровской партии, ушедших в подполье. Кроме того, мы узнали места хранения оружия, боеприпасов и взрывчатки. Выявили мы и источники финансирования готовившегося мятежа. Это были и богатые промышленники, недовольные порядками, которые установили рабочие комиссии на их заводах и фабриках, и банкиры, после национализации их банков сумевшие припрятать крупные суммы денег, и даже некоторые зарубежные посольства.

Кстати, после того, как заговор будет ликвидирован, по линии Наркомата иностранных дел кое-кому из дипломатов следует предложить покинуть территорию Советской России.

Вся полученная информация и данные прослушки (Мария Спиридонова оказалась хорошей ученицей и весьма умело разместила «жучки» в нужных местах, где заговорщики устраивали свои собрания) – словом, все, что становилось нам известно, обобщалось в ведомстве Феликса Эдмундовича и тщательно анализировалось. Иной раз Дзержинский не выдерживал и вполголоса ругался: «Пся крев!» Ведь многие из тех, кто оказался в списках заговорщиков, были его старыми знакомыми. С кем-то он был в ссылке, с кем-то встречался в тюремных пересылках. Кое-кто просто сочувствовал революции, и Дзержинский не мог бы даже предположить, что такие приятные и доброжелательные люди окажутся в одной компании с террористами.

– Что ж это такое делается, Александр Васильевич?! – недоумевал Железный Феликс. – Неужели наша власть настолько ненавистна этим людям, что они не видят для себя другого выхода, как восстать против нее с оружием в руках?! Ведь они должны понимать, что в случае победы таких, как Савинков, мы будем уничтожены?!

– Эх, Феликс Эдмундович, – я лишь тяжело вздохнул, вспомнив наших «творческих работников», обожавших с придыханием рассуждать о «слезинке ребенка», а в октябре 1993 года призывавших с экранов телевизоров «стрелять и убивать» людей, в большинстве своем безоружных, – один наш писатель сказал: «Стоит интеллигенту переступить некую внутреннюю черту – и бандиту рядом с ним становится нечего делать!»[15]

– Да, Александр Васильевич, – Дзержинский покачал головой, – наверное, вы правы. Так что же мы решим по поводу Бориса Савинкова?

– Необходимо брать его и его банду, – твердо сказал я. – Медлить нельзя. Рисковать мы не имеем права. И еще – учитывая скверную привычку эсеров к индивидуальному террору, следует усилить охрану товарищей Сталина, Ленина и Ларионова. Да и вам, Феликс Эдмундович, стоит поостеречься.

– А, пустяки, – отмахнулся Дзержинский. – Не посмеют!

Я вздохнул, но промолчал. О личной храбрости Железного Феликса мне уже приходилось слышать. Как в нашей истории, так и в этой. Не знаю, был ли это обычный фатализм или врожденное хладнокровие – но напугать Дзержинского было трудно, почти невозможно.

– Скажите, Александр Васильевич, – мне показалось, что Феликс Эдмундович хочет сменить не совсем приятную для него тему разговора, – а как бы вы провели эту самую ликвидацию заговора?

Я уже вчерне набросал для себя план проведения задержания как самого Савинкова, так и всей его банды. Учитывая количество участников заговора, для проведения спецоперации потребуется немалое количество людей. Не исключая того, что в аппарате НКВД могут оказаться еще не выявленные сочувствующие правым эсерам, надо хранить в тайне подготовку к массовым арестам. Все инструкции и списки заговорщиков с адресами, по которым они могут находиться, следует раздать старшим опергрупп в самый последний момент.

Особо надо будет подготовиться к задержанию главы заговора – Бориса Савинкова. Лично «Великий террорист» вряд ли представляет большую опасность (по отзывам людей, хорошо знающих его, он трусоват и не станет отстреливаться из двух наганов), но у него может быть охрана из числа эсеровской боевки. А эти люди, действительно, могут быть чрезвычайно опасными.

– Феликс Эдмундович, – спросил я, – а известно ли местонахождение Савинкова? Где он сейчас находится?

Дзержинский усмехнулся:

– Вы не поверите, товарищ Тамбовцев, но он сейчас обосновался в квартире дома 83 по Сергиевской улице. Вы помните, кто там живет?

Я кивнул. В квартире сей, снимаемой «сладкой парочкой» – Дмитрием Мережковским и Зинаидой Гиппиус, – собиралась «тусовка» тогдашней питерской интеллигенции. Разговоры при этом велись самые что ни есть провокационные. Я догадывался, что рано или поздно Савинков появится в этом адресе – ведь его тщеславие требовало, чтобы люди из его круга восхищались им, а он, распушив перья, как павлин, гордо ходил среди богемы – мрачный, опасный и ужасно таинственный. Впрочем, с хозяевами и их гостями он вряд ли слишком откровенничал, прекрасно зная, чего они стоят. Он не сомневался, что все, рассказанное им, тут же станет известно всему городу.

– А ведь, Феликс Эдмундович, – сказал я, – появление его там не случайно. Он там оказался совсем не для того, чтобы вспомнить веселые деньки, проведенные вместе в Париже. У Савинкова там штаб-квартира. Ведь от Сергиевской до Таврического дворца рукой подать. Думаю, что туда сходятся все нити заговора. Поэтому брать Савинкова нужно будет самым доверенным людям. Если его спугнуть, то потом хлопот не оберешься. Если вы, товарищ Дзержинский, не против, всю эту шайку-лейку отправлюсь брать я с нашей спецгруппой. Тряхну стариной – ведь я же не всю жизнь был журналистом. А ребята наши опытные, полковник Бережной оставил для таких случаев троих самых лучших своих «мышек».

Железный Феликс покачал головой. А потом, немного подумав, произнес:

– Александр Васильевич, я согласен, но лишь в том случае, если в составе этой, как вы говорите, спецгруппы буду находиться и я. Уж очень мне хочется увидеть своего старого знакомого по Варшаве. Ведь я знал его, и даже уважал. А теперь он мой враг. И за то, что он собирается поднять мятеж против нашей народной власти, приговор для него может быть лишь один – расстрел…

19 июня 1918 года, полдень.

Петроград. Сергиевская улица, дом 83,

квартира Дмитрия Мережковского и Зинаиды Гиппиус

В последние, наполненные подготовкой к выступлению дни Борис Викторович Савинков и другие руководители организованного им «Союза защиты Родины и свободы» поселились в большой квартире Дмитрия Мережковского и Зинаиды Гиппиус. Именно сюда сходились все нити заговора, именно здесь Савинков встречался с Марией Спиридоновой, Вячеславом Александровичем и еще одним загадочным господином с эскадры адмирала Ларионова, которого поздним вечером привела с собой Мария Спиридонова.

Очевидно, разговор с этим человеком убедил Савинкова в успехе задуманного. И даже более того – ему он вскружил голову обещанием содействия якобы сочувствующих ему матросов и офицеров эскадры – силы запредельной мощи. Если один раз эта сила, поднатужившись, сумела подсадить к вершине власти Сталина и его камарилью, то почему теперь то же самое она не сможет сделать ради него, Савинкова, величайшего революционера всех времен и народов?

Вообще-то, Савинков встречался с капитаном 3-го ранга Алексеем Гусевым, начальником особого отдела ракетного крейсера «Москва», по прозвищу Папа Мюллер. У Алексея Николаевича, конечно, было немало достоинств, но в их числе отсутствовала любовь к погибающей русской демократии, а также борьба за завоевания революции, о которых так любил потрепаться перед своими соратниками Савинков. А если бы капитана 3-го ранга попросили бы честно и откровенно высказаться о самом Савинкове, то от произнесенной тирады, наверное, завяли бы уши даже у боцмана-сверхсрочника. Но наивный Борис Викторович всего этого не знал и с превеликим удовольствием позволял развешивать на своих ушах спагетти.

А время шло, и Бориса Викторовича торопили сразу с двух сторон. С одной стороны, его понукали встревоженные французы, обнаружившие на фронте почти готовую к наступлению германскую группу армий «Принц Леопольд». С другой стороны, избранный в марте Верховный Совет Советской России на своем заседании уже принял новую Конституцию, и теперь уже тридцатого июня, в воскресенье, эта новая конституция выносилась на всенародное обсуждение, ответ которого с вероятностью девяносто процентов должен быть положительным.

Савинков понимал, что если Сталин и компания сумеют завершить легитимацию своего режима, то тогда даже частный успех в столице не гарантирует ему успешной роли «спасителя Отечества» и «демократического диктатора». Для того чтобы к центру города подошли матросы из Кронштадта и Красная гвардия с окраин, потребуется не более двух-трех часов, и тогда восстание, ударный костяк которого составляли лишь несколько сотен офицеров-фронтовиков, будет утоплено в крови. Поэтому выступить надо было раньше тридцатого числа, и вместе с членами большевистского правительства при начале восстания необходимо также было поголовно уничтожить депутатов этого самого Верховного Совета, а также окопавшееся в Гатчине семейство Романовых, да так, чтобы свалить это деяние на большевиков. На этом особо настаивали французы – очевидно, у них на этот счет был какой-то свой, особенный резон.

Помимо Дмитрия Мережковского, Зинаиды Гиппиус и проживающего у них Дмитрия Философова, а также самого Бориса Савинкова, с которого восторженная Гиппиус была готова сдувать пылинки, на квартире постоянно находились: секретарь и любовница Савинкова Любовь Дикгоф (Эмма Сторэ), ее муж барон Александр Дикгоф, готовившийся стать при будущем «демократическом диктаторе» кем-то вроде министра иностранных дел.

Еще там находились начальник штаба будущего восстания полковник Александр Перхуров, казначей организации Флегонт Клепиков, а также два полковника-латыша, один из которых, Карл Гоппер, занимался в савинковской организации кадрами, а второй, Фридрих Бриедис, отвечал за разведку и контрразведку. Короче, квартира была переполнена, и только то, что Мережковский и Гиппиус постоянно принимали в своей квартире множество самых разных людей, спасало от провала Савинкова и его приближенных.

Но это впечатление было обманчивым – наблюдение за «нехорошей» квартирой велось настолько плотно, насколько это вообще было возможно в начале XX века с частичным использованием средств XXI века. И хоть пока ничего не предвещало для заговорщиков беды, но их уже измерили, взвесили и признали годными для того, чтобы брать.

Поэтому люди, которые должны были принять участие в этом торжественном финале, уже подтягивались к дому № 83 по Сергиевской улице через проходные дворы, которых было много в этом районе Петрограда, дабы раньше времени не спугнуть издерганного нехорошими предчувствиями Савинкова. Вроде все было готово к перевороту, но сил было явно недостаточно, а находившиеся в его распоряжении около восьмисот уволившихся из армии после Рижского мира офицеров были разрозненны, плохо вооружены и обладали крайне низким боевым духом.

Лозунг «войны до победного конца», под которым официально выступал возглавляемый Савинковым СЗРиС, был крайне плохой идеей для продвижения его в массы, тем более что пригодных для этого масс находилось не так уж и много. Армия не была распущена, погоны никто не спешил отменять, юнкерам школ прапорщиков, которые пробились в военные училища своим потом и кровью, дали доучиться, и кого отправили в запас уже в офицерском звании, а кого зачислили в кадры новой армии, или даже Красной гвардии.

Многие из тех, кто в нашей истории примкнул к контрреволюционерам, на этот раз сражались на окраинах бывшей Российской империи совсем на другой стороне. Так, например, кавалер четырех георгиевских крестов штаб-ротмистр Виленкин, в нашей истории бывший начальником кавалерийского отделения СЗРиС, в данный момент в составе конно-механизированной бригады Красной гвардии рубился с британскими наемниками в районе Басры. Где-то вместе с генералом Деникиным на Кавказском фронте воевал полковник Страдецкий, который в нашем прошлом отвечал в Союзе за связь с Добровольческой армией. Многие и многие из тех, кто в нашей истории пошли против Ленина и Троцкого, в новом варианте отнюдь не желали выступать против Сталина и его окружения.

Поэтому выступление Савинкова были готовы поддержать только несколько сотен офицеров. Полковник Гоппер и сам не был уверен – сколько именно из них поддерживают Союз только на словах, а сколько в решающий час выйдет на улицы с оружием в руках. Но величайший авантюрист в истории русской революции считал, что находится на подъеме, и всего лишь мгновение отделяет его от момента, когда он вскочит в седло вороного коня[16] и под бой колоколов торжественно въедет в Зимний дворец.

В данный же момент, когда прикомандированные к НКВД бойцы спецназа ГРУ на крыше дома 83 по Сергиевской, прямо над квартирой Мережковских, готовились спуститься на тросах вниз, на тот самый балкончик, с которого год назад «изогнувшаяся гусеницей Зинка выкрикивала проклятия революционным матросам» (Бродский), и мышеловка была уже готова захлопнуться, Савинков был занят тем, что, надувшись, как петух, нашедший жемчужное зерно в навозной куче, проповедовал своим немногочисленным сторонникам «Евангелие от Бориса».

Зинаида Гиппиус, которая, несмотря на свои сорок девять лет, находилась в самом расцвете бесплодной красоты, и двадцатидвухлетняя Любовь (Эмма) Дикгоф, одесситка по происхождению и парижанка по воспитанию, составлявшие женскую часть компании, были в восторге от своего кумира. Для Гиппиус Савинков был литературным протеже и политическим вождем, а Любовь Дикгоф была влюблена в него как кошка и не мыслила жизни без Савинкова.

Но там, наверху, все уже было готово, и старший штурмовой группы несколько раз щелкнул ногтем указательного пальца по микрофону рации, после чего две остальные группы, у черного и у парадного входов, подняли скрывающие лица маски, надвинули на глаза защитные очки, изготовившись к штурму.

– Раз, два, три, – первая тройка спецназовцев, спрыгнув с крыши на тросах, уже была на балкончике. Звон разбитого стекла, крик: «Бойся!», и цилиндрик светошумовой гранаты «Заря» влетел в заполненное людьми помещение.

Выпученные от удивления глаза Савинкова, и затопившая все бело-фиолетовая вспышка, по выражению барона Дикгофа – «будто полпуда магния разом». Спецназовцы, выбив балконную дверь, уже ввалились в комнату, когда грохнули еще два глухих взрыва, выбивших двери парадного и черного входов, и внутрь вбежали люди в полной боевой экипировке спецназа ГРУ, тут же лихо укладывающие всех присутствующих мордой в пол с руками, завернутыми за спину. «Всем лежать, бояться!»

Савинковцы не успели оказать сопротивления. Они были скручены, обезоружены и аккуратно рассортированы. Сочувствующие поэты – налево, а эсеровские боевики – направо. Это вам не чекисты в кожанках с наганами и маузерами, которые тоже, впрочем, давали сто очков вперед беззубой царской охранке. Сам Савинков, приходя в себя после вспышки светошумовой гранаты, только скрипел зубами и мысленно матерился. Несомненно, его почтили своим посещением настоящие хозяева Советской России, о которых в последней с ним беседе ему намекал месье Шарль. Против подобных монстров у фронтовых офицеров с наганом или браунингом в кармане не было ни единого шанса.

Последними в квартиру Мережковского и Гиппиус вошли двое, очевидно командовавшие всей этой операцией. Об этом можно было судить по тому, что страшные монстры козыряли им и выказывали прочие знаки уважения.

Один из них, высокий и худой, с бородкой-эспаньолкой и в мятой солдатской фуражке на голове, вдруг принюхался и сморщил нос.

– Александр Васильевич, – сказал он с ярко выраженным польским акцентом, – а чем это у них так пахнет?

– А это, Феликс Эдмундович, – ответил ему второй, ростом поменьше и тоже с бородкой, только с аккуратной седой, – типичный запах нашей интеллигенции. Помните, что говорил о ней и с чем сравнивал Владимир Ильич? К тому же у светошумовой гранаты «Заря» имеется побочное действие, хотя в качестве средства от запоров я бы его рекомендовать не рискнул.

– Вы, вы, вы… – зашипела, как змея, уткнувшаяся лицом в загаженный ковер Зинаида Гиппиус, – вы гады, сволочи, сатрапы, палачи, хамы. Вы еще нам за всё ответите…

Седобородый иронически посмотрел на задыхающуюся от злости поэтессу.

– Обгадились, Зинаида Николаевна? Ничего, от неожиданности бывает и не такое. Занимались бы вы своей литературой, пописывали бы стишки, печатались бы в оппозиционной прессе – никто бы вас не тронул. А вы вот, понимаешь, в заговор решили влезть, раз выборы вдребезги были вами проиграны. Никакая вы, господа, не оппозиция. Оппозиция в парламентах сидит и в газетах выступает. Вы теперь мятежники и враги советской власти, и поступят с вами по всей строгости нашего закона. Впрочем, дальнейшие беседы с вами мы будем вести уже в другом месте. А пока позволим следователям, прибывшим вместе с товарищем Дзержинским, обыскать это гнездо порока, чтобы все тайное стало явным…

20 июня 1918 года.

Петроград. Таврический дворец.

Кабинет главы НКВД.

Тамбовцев Александр Васильевич

Ну вот, Борис Викторович наконец-то оказался там, куда он так страстно стремился… Только находится он в Таврическом дворце не в качестве триумфатора, сокрушившего злодеев-большевиков, а в качестве пленного – с помятой рожей и слезящимися глазами. Да, от яркой вспышки светошумовой гранаты еще долго придется «наводить резкость». Да и по перепонкам неслабо ударило. В ходе нашей беседы Савинков не всегда хорошо слышал заданные ему вопросы, и мне порой приходилось буквально орать ему в ухо.

А ведь прошли всего сутки с момента его задержания. Всех участников заговора на Сергиевской привели в порядок (обгадившимся дали возможность подмыться и переодеться), после чего всю их банду привезли в Таврический дворец, где следователи НКВД провели первый блиц-допрос.

Правда, самого Савинкова решили пока не трогать. Пусть он пораскинет мозгами и прикинет, какую тактику поведения во время следствия ему выбрать. Только все равно ему с нами тягаться будет трудно – показаний и улик, изобличающих его в подготовке контрреволюционного мятежа, навалом. И приговор может быть только один – высшая мера социальной защиты. А умирать «великому террористу» явно не хочется.

Я вместе с Феликсом Эдмундовичем присутствовал на допросах задержанных по делу Савинкова. Любопытно было наблюдать за тем, как «творческая интеллигенция», еще вчера заходившаяся в истерике, клеймящая в праведном гневе «узурпаторов» и «предателей революции», сегодня прилежно строчит чистосердечные признания. «Несгибаемые борцы за народную свободу» сдавали с потрохами своих соратников, подробно расписывая, кто чего делал и говорил.

В основном всех собак они вешали на своего кумира Савинкова. Дескать, он, змей-искуситель, сбил их с пути истинного, чуть ли не силком заставив вступить в «Союз защиты Родины и свободы». Уж как только они при этом ни отбивались и отнекивались… В конце чистосердечного признания практически все давали покаянные клятвы быть белыми и пушистыми, никогда-никогда больше не вредить советской власти и, если надо, отдать за нее жизнь.

Боже мой – как все это было похоже на поведение нашей советской интеллигенции, которая в 30-х строчила друг на друга доносы в НКВД, а в 60-х (а потом и в 90-х) на своих сходняках вдохновенно рассказывали, как они всю жизнь боролись с «кровавым режимом», и от ненависти к нему «просто кюшать не могли». Меняются времена, но подонки остаются все теми же.

Впрочем, вся эта богема нас мало интересовала. Среди задержанных на Сергиевской были люди менее публичные, но более опасные. Вот с ними предстояло работать вдумчиво, серьезно, вытягивая из них сведения о зарубежных хозяевах.

Взять, к примеру, полковника Перхурова. Он бросил свой артиллерийский дивизион в Румынии, не захотев служить под началом большевиков, и укатил в Петроград. Здесь его подобрали и пригрели люди, связанные с французскими спецслужбами. А потом прибывший из Парижа Савинков пристроил полковника в свой Союз в качестве начальника штаба. Полковник Карл Гоппер и подполковник Фриц Бриедис пытались изобразить себя туповатыми и недалекими служаками, которых, дескать, нехорошие люди обманом втянули в какую-то структуру, цели и задачи которой они так и не поняли. Но мы-то знали, кем потом стали эти латыши. Ими мы, однако, займемся чуть позже.

Пока же самые интересные и самые ценные показания дал убийца Георгия Гапона барон Александр Аркадьевич Дикгоф-Деренталь. Это был человек, «особо приближенный к императору», то бишь к Борису Викторовичу, с которым он делил все невзгоды и радости, в том числе и собственную жену.

После эмиграции во Францию в 1906 году он подвизался в качестве военного корреспондента, побывав на Балканах во время Балканских войск. А после начала Первой мировой войны барон поступил добровольцем во Французскую армию. Именно тогда он и начал работать на Второе бюро Генштаба. Интересно, если бы из Парижа поступила соответствующая команда, не поступил бы милейший Александр Аркадьевич с любовником жены так же, как с бедным Гапоном? В ходе беседы-допроса барон довольно быстро «поплыл», и мы с Феликсом Эдмундовичем решили попытаться перевербовать его и устроить ему «побег» из застенков НКВД. Но для начала надо было допросить Савинкова.

Борис Викторович хмуро смотрел на меня. Видимо, он догадывался, что попал в руки людей, которые фактически привели к власти большевиков и разгромили германцев и англичан – то есть тех, о которых предупреждал его в Париже месье Шарль. Савинков был умным человеком и быстро сообразил, что мы не похожи на его старых друзей, а ныне врагов, вроде Дзержинского.

– Кхе-кхе, – прокашлялся он после затянувшейся паузы, – я хотел бы знать, с кем я имею честь беседовать. И как вас звать-величать?

– Я, можно сказать, ваш коллега, журналист. – Савинков, услышав последнее сказанное мною слово, сардонически ухмыльнулся. – Зовут меня Александр Васильевич Тамбовцев, и возглавляю я ИТАР – Информационное телеграфное агентство России. Ну, это что-то вроде советского варианта «Гавас»[17] – вы имели возможность познакомиться с ним во Франции.

Савинков непроизвольно потер свои слезящиеся глаза и пристально посмотрел на меня.

– Знаете, Александр Васильевич, я вам не верю, – наконец произнес он, – что-то вы мало похожи на газетчика. А вот жандарм из вас получился бы превосходный!

– Ну, одно другому не мешает, – улыбнулся я. – Владимир Иванович Даль, к примеру, возглавлял канцелярию министра внутренних дел России Перовского. Но давайте оставим в покое мою скромную персону и поговорим о вас, Борис Викторович. Скажите, на что вы надеялись, приняв предложение французских спецслужб? Неужели вы всерьез рассчитывали на то, что вам удастся свергнуть власть большевиков?

– Сталин и его подручные захватили власть в России силой, – сказал Савинков, – почему другая сила не могла бы свергнуть их власть? А что касается французов, так что же им остается делать, когда союзник по Антанте так подло предал их и заключил сепаратный мир с тевтонами?

– Борис Викторович, – я не стал вступать в полемику с Савинковым, – вы взрослый человек и должны понять, что французам Россия была нужна как поставщик того, что англичане называют «food for powder» – «пищей для пороха», а у нас – пушечным мясом. Русские солдаты должны были класть свои головы для того, чтобы отработать царские займы. Впрочем, для вас чужие жизни всегда были таким пустяком, о котором и говорить неприлично.

Вы должны понимать, что вас ждет в самом ближайшем будущем. Ничего утешительного для вас я сказать не могу. Подготовка вооруженного мятежа в любой стране карается виселицей, расстрелом или гильотиной. Для вас не будет сделано особого исключения. Собранных доказательств вполне достаточно, чтобы вас повесить или поставить к стенке. Вам это понятно?

Савинков, услышав мои слова, побледнел. Он, конечно, внутренне был готов к тому, что за все им содеянное можно лишиться жизни, но услышав от меня это, растерялся. Жить ему хотелось. Я вспомнил об операции «Синдикат-2», когда Савинков, оказавшись на территории СССР, был арестован ОГПУ. На допросах он напирал на то, что «всю жизнь работал только для народа и во имя его», а на открытом судебном процессе публично раскаялся в своих преступлениях и признал «всю свою политическую деятельность с момента Октябрьского переворота ошибкой и заблуждением».

– Вы страшный человек, Александр Васильевич, – наконец произнес он, – скажите, кто вы и откуда? Вы, словно гость из бездны, который сейчас потребует у меня продать мою бессмертную душу.

– Ну, с нечистым дел мне иметь не приходилось, – улыбнулся я, – а насчет моего нездешнего происхождения вы правы. Впрочем, давайте вернемся к нашим баранам. Борис Викторович, вы предпочтете продолжить со мной беседу или собственноручно изложите все относящееся к вашему сотрудничеству с французскими спецслужбами? И не только с французскими. Поверьте, сделав это, вы получите шанс на то, что суд учтет сей факт при вынесении вам приговора. Словом, выбор за вами…

Савинков немного помолчал, потом помассировал свой большой, с залысинами, лоб и сказал:

– Хорошо, я готов. Прошу дать мне перо и бумагу. Я напишу все, что мне известно…

22 июня 1918 года, утро. Западный фронт недалеко от Камбре. Группа армий «Принц Леопольд»

Лишь стрелки часов старших офицеров показали четыре утра, как тишину раннего утра разорвал грохот тысяч германских крупнокалиберных орудий и бомбометов. Не имея возможности создать две ударных артиллерийских группировки прорыва, генерал Эрих фон Фалькенхайн нашел оригинальное решение. Группировка была одна, и собирали ее со всего фронта противостояния с армиями Антанты. Но как только закончится первая фаза сражения и фронт будет прорван, большая часть этих орудий будет погружена на железнодорожные платформы и переброшена в район Реймсского выступа, где эти же пушки примут участие во второй фазе наступательной операции.

Пока же тысячи орудий, включая гигантские осадные мортиры «Большая Берта», калибром в сорок два сантиметра и со снарядами весом от девятисот шестидесяти до тысячи двухсот килограммов, долбили линии британских и французских укреплений.

Самая ожесточенная канонада гремела под обороняемым 1-й британской армией Аррасом. Именно там были сосредоточены все девять «Больших Берт» и большая часть осадных орудий, калибром в двадцать четыре, двадцать один и семнадцать сантиметров. Аррас сам по себе был важным железнодорожным узлом и ключевым пунктом британской обороны. А еще он был точкой отвлечения вражеского командования, решившего, что уж если германцы применили тут особо мощные орудия, то вот оно, направление главного удара, «новый Верден».

И это действительно был «новый Верден». К Аррасу под снаряды сверхмощных орудий потянулись британские резервы: британские, канадские, австралийские и новозеландские парни, которым суждено стать пушечным мясом. Да и на других участках фронта артподготовка была для Первой мировой войны непродолжительной – всего пять часов вместо обычных нескольких суток. Зато она была мощной, потому что на восьмидесятикилометровом фронте стреляло примерно восемь тысяч стволов калибром десять и пятнадцать сантиметров, не считая специальных осадных орудий, сосредоточенных исключительно под Аррасом. А дальше, как говорил маршал Жуков четверть века спустя, при ста орудиях на километр фронта о противнике не докладывают. Докладывают лишь о темпах продвижения вперед и запрашивают новые задачи.

Когда в девять часов утра под Камбре и Сен-Кантеном ударная артиллерийская группировка наконец прекратила огонь и в атаку поднялись германские штурмовые группы, скрытно вышедшие на исходные позиции под прикрытием артподготовки, то в районе Арраса артиллерия продолжала обрабатывать передний край противника с неослабевающей силой, словно германское командование решило разбить этот город, превратить его в пыль, стереть с лица земли. Иногда огонь орудий переносился в глубину вражеской обороны, и тогда штурмовые группы в касках, железных нагрудниках и вооруженные ручными пулеметами, огнеметами и пистолетами-пулеметами Бергмана захватывали тот или иной участок разрушенной обороны англичан.

А в небе над Аррасом свирепствовала германская авиация, на какое-то время полностью захватившая господство в воздухе. Германское командование перебросило на этот участок фронта не только «летающий цирк» барона Рихтгофена, но и другие авиационные части, которые бомбили и обстреливали из пулеметов английские ближние тылы, вели разведку и препятствовали авиации Антанты делать то же самое. Впрочем, уже к полудню препятствовать было некому, так как большая часть британских, канадских и новозеландских летчиков оказались сброшенными с небес, и германские самолеты чувствовали себя над Аррасом и его окрестностями как дома.

Так, например, во время штурмовки с воздуха подтягиваемых к Аррасу британских резервов погиб командующий 1-й британской армией генерал Дуглас Хейг, лично выехавший к месту боев в открытом кабриолете. И это был не единичный случай. Обманутое ожесточенностью сражения, мощью применяемых орудий, а также мерами, которые германское командование предприняло для дезинформации своих противников, англичане и французы действительно решили, что основной удар наносится под Аррасом, а наступательные действия под Камбре и Сен-Кантеном являются только отвлекающими маневрами.

В других же местах, лишь только германские штурмовые группы стремительным рывком преодолели расстояние, отделяющее их от вражеских окопов, и внезапно свалились на головы ошалевшим от многочасовой артподготовки французским и английским пулеметчикам, из немецких окопов поднялись густые массы одетой в фельдграу пехоты и бегом рванулись в атаку. А следом за ними готовились завести моторы панцеркампфвагены отдельных моторизованных рот, и уже седлали коней прусские, баварские и австрийские кавалеристы, собранные в два ударных подвижных кулака со всех уголков Центральных держав. Битва за Амьен или «операция Матильда» началась. Победитель должен был получить всё.

Там же, около шести часов вечера

Несколько часов ожесточенного сражения, перешедшего в кровопролитную резню, и наступающие немецкие части под Аррасом сумели продвинуться на три-пять километров и полукольцом охватить город, перерезав при этом ведущую к нему железную дорогу в районе селенья Аньи. Англичане сражались как львы, но немцы, имевшие трехкратный численный перевес и подавляющее превосходство в артиллерии и авиации, были сильнее и продолжали давить на противника по всему фронту, создавая угрозу полного окружения Арраса, а вместе с ним – и большей части сил потерявшей управление 1-й британской армии.

Под Камбре и Сен-Кантеном все было совсем по-иному. Там германским штурмовым частям и пехоте в течение первого дня операции в нескольких местах удалось продвинуться на шесть-восемь километров, полностью прорвав фронт. Раньше обычно на этом дело и кончалось, потому что германская пехота не могла наступать быстрее, чем перебрасываются по железной дороге резервы войск Антанты.

Но теперь в прорывы на вспомогательном направлении под Сен-Кантеном были введены несколько кавалерийских и «быстроходных» пехотных соединений, посаженных на грузовики, которым была поставлена задача в течение ночи с двадцать второго на двадцать третье форсированным маршем выйти на рубеж реки Соммы и занять по нему оборону с захватом плацдармов на противоположном берегу.

Примерно к полуночи эта задача была выполнена, после чего германская пехота, отпустив автотранспорт, принялась окапываться на плацдармах, а кавалерия (в основном выведенные с Восточного фронта венгерские гусары) углубилась еще на десять-пятнадцать километров с целью внесения сумятицы в умы генералов Антанты и ощипывания французских крестьян на предмет «курки, млеко, яйки, девки».

Под Камбре к кавалеристам присоединились новейшие панцеркампфвагены, причем возглавили колонну трофейные британские «ромбы», захваченные германской армией во время недавних боев под Реймсом. Грохочущие и лязгающие гусеницами машины были отремонтированы и подкрашены в традиционные цвета британской армии. При этом германские рабочие последними словами крыли буйную англосаксонскую техническую фантазию. Но танки Мк II и Мк III были нужны немцам только для обмана противника.

Во главе введенной в прорыв под Камбре германской конно-механизированной колонны двигались английские танки-перевертыши, на броне которых восседали немецкие солдаты, одетые в английскую военную форму и знающие английский язык. Что там дальше – кто же его разберет, ночь, темнота и не видать ни зги.

Таким образом, командование Антанты оставалось в полном неведении обо всем происходящем, пока на рассвете двадцать третьего июня германские панцеркампфвагены и кавалерия внезапным ударом не ворвались в Амьен, захватив центр города, мосты через Сомму и собственно железнодорожный узел, забитый эшелонами с военным имуществом. А позади них, бегом, как в августе четырнадцатого, следовала германская пехота, спешащая занять захваченную территорию. Англо-французское же командование поняло, что приближается катастрофа. Между английскими и французскими частями был вбит клин, который с каждым часом становился все шире и прочнее. Сражающийся в полуокружении Аррас был забыт, а все английские и французские резервы направлялись под Амьен, окончательная потеря которого грозила развалом единого фронта Антанты.

26 июня 1918 года.

Великобритания. Лондон. Даунинг-стрит, 10.

Резиденция премьер-министра Великобритании

Став премьер-министром, Уинстон Черчилль оставил на своих местах почти всех ключевых министров, ибо смена коней на переправе не сулила ничего хорошего. А обстановка в мире была для Британии препоганой. Враждебность Советской России по отношению к Соединенному Королевству нарастала, правительство Сталина в Петрограде увеличивало поддержку Германской империи, посылая ей эшелоны с продовольствием и сырьем, получая взамен бытовые товары, которых, кстати, не хватало самим немцам, а также промышленные машины и оборудование, в том числе и для достройки на петроградских верфях четырех линейных крейсеров типа «Измаил».

Поговаривали даже о том, что когда они будут готовы, то Флот Открытого моря выкупит их или возьмет в аренду. Если вспомнить рейд адмирала Хиппера в самое сердце Атлантики, стоивший Англии огромных потерь, то увеличение германского флота на четыре быстроходных линейных крейсера, каждый из которых несет двенадцать четырнадцатидюймовых орудий, должно было привести британский королевский флот к катастрофе[18].

На сухопутном фронте обстановка была для Британии тоже крайне неблагоприятной. Внезапный прорыв германской армии на Амьен с одновременным отвлекающим ударом на Аррас привел Западный фронт к катастрофе. Вчера вечером, после почти четырех суток кровопролитных боев с применением артиллерии особо крупных калибров и саперно-штурмовых групп, вооруженных ручными пулеметами, огнеметами и гранатами, Аррас был взят, и германское командование взяло под свой контроль железную дорогу до самого Амьена. Это означало, что немцы теперь имеют возможность полноценного снабжения своих войск на вершине выступа, ожесточенно сражающихся с яростно наседающими на них с трех сторон английскими и французскими частями.

Клин, вбитый германцами в англо-французский фронт, отделял британскую армию от французской, перерезав соединяющие их железнодорожные магистрали. Если же боши еще чуть напрягутся, то всего в ста километрах от Амьена расположен порт Дьепп, захват которого будет означать полную изоляцию английского контингента и полный распад единого фронта Антанты во Франции. Именно поэтому там, под Амьеном, одна за другой сгорали свежие, еще ни разу не бывшие в бою дивизии.

Немецкие гренадеры вцепились в Амьен, как нищий в свой последний пфенниг, и не желали отдавать его ни при каких условиях. Это была их минута славы. Еще долго слова «я был под Амьеном» будут вызывать в Германии благоговейное почтение к герою, до последней капли крови сражавшемуся за Фатерланд. Среди примерно ста тысяч таких героев был один ефрейтор по имени Адольф, что по-древнегермански означало «счастливый волк». Фамилия же его была Гитлер. Эта битва будет стоить ему правой ноги, ампутированной по колено, и принесет второй Железный крест. А сделанные прямо в окопах карандашные зарисовки принесут ему славу восходящей звезды и будущего великого художника.

Но падение Арраса и укрепление германского фронта под Амьеном было не единственной неприятностью минувшей ночи. Воспользовавшись туманом, низкой облачностью и моросящим дождем, несколько германских цеппелинов нанесли по центру Лондона удар зажигательными бомбами, начиненными чем-то вроде сгущенной нефти, вызвавшими множество пожаров. Досталось и Букингемскому дворцу, который тушили до утра, и Вестминстерскому аббатству, а также другим правительственным зданиям, как, впрочем, и доходным домам, и особнякам знати.

Хуже всего было то, что примененную немцами густую, как желе, горючую смесь было невозможно погасить водой, от которой огонь разгорался только жарче. В окрестностях резиденции премьер-министра, по счастью, не упала ни одна бомба. Но, во-первых – раз на раз не приходится, а во-вторых – вполне было достаточно и того, что королевская семья спасалась от огня, прыгая в окна в одних ночных рубашках, ибо бомба попала близко к лестнице, ведущей из их покоев, и этот путь для спасения был уже отрезан. Если германцы повадятся совершать такие налеты хотя бы раз в неделю, то положение Британии ухудшится до чрезвычайности.

Но хуже всего положение было все же под Амьеном. Используя численное превосходство и мощь осадной артиллерии, которую они теперь могли перебросить из-под Арраса, германцы имели полную возможность, удержав за собой Амьен, заставить Антанту растратить все накопленные для летнего наступления резервы[19], после чего самим перейти в наступление в направлении Руан-Гавр, окончательно опрокидывая и разваливая левый фланг фронта Антанты. Для Британии это было бы равносильно катастрофе, ибо следующим шагом германского командования станет разгром ее Экспедиционной армии, которая после таких событий окажется прижатой к Каналу, на узкой полоске морского побережья.

– Джентльмены, – мрачно произнес премьер Черчилль, пыхая сигарой, – положение, сложившееся на фронте во Франции, крайне тяжелое. Этот проклятый Амьен спутал нам все карты. Резервы тают, как снег на весеннем солнце, но выбить германских гренадер из этого мерзкого французского городишки никак не получается. А если гунны подтянут туда свою осадную артиллерию, то нашим парням станет совсем грустно. Кстати, кто знает, когда это может произойти?

Лорд Альфред Милнер открыл свою записную книжку и, словно священник, читающий молитву над умирающим, произнес:

– Для того чтобы разметить позицию, нужен один день, еще неделя требуется для того, чтобы затвердел бетонный фундамент, необходимый для установки Большой Берты, и сутки на монтаж орудия. Итого – девять-десять дней на всё. Но если они начали размечать позиции сразу после захвата Амьена, то этот срок вы запросто можете уменьшить на трое-четверо суток. Только я не стал бы придавать такого большого значения этим большим пушкам. Против полевых войск они эффективны, только когда сбиваются в плотные массы, как на параде. В противном случае они оказывают больше психологический, чем реальный эффект. Хуже всего то, что у нас не хватает сил для того, чтобы проломить фронт и, взяв Амьен, освободить железную дорогу на Булонь, перерезанную гуннами. Теперь нам самим не помешали бы такие пушки. Но у нас их нет.

– Что значит нет, сэр Альфред? – спросил Черчилль.

– Это значит, сэр Уинстон, – ответил лорд Альфред Милнер, – что самым мощным орудием нашей армии являются четыре железнодорожных транспортера с четырнадцатидюймовыми морскими пушками, снаряд которых вдвое слабее Большой Берты. Мы их, разумеется, тоже подтягиваем к Амьену, как и двенадцатидюймовые наши, и одиннадцатидюймовые французские мортиры.

Но противник тоже не сидит сложа руки. Для контрбатарейной борьбы они в большом количестве используют железнодорожные батареи с дальнобойными морскими пушками, ранее предназначавшимися для вооружения недостроенных кораблей, а также бронепоезда с морскими пушками меньших калибров. Показательна установка ими устаревшей морской пушки калибра восемь-восемь на их новый танк, который после этого превратился в настоящий кошмар на поле боя.

Но и это не самое страшное. А самое страшное, как мне кажется, заключается в том, что французский главнокомандующий маршал Фош на данный момент пока не понимает всей серьезности сложившейся под Амьеном ситуации и продолжает держать значительную часть своих резервов под Парижем в окрестностях так называемого Реймсского выступа.

– Сэр Артур, – Черчилль повернулся к министру иностранных дел, – дайте знать вашим французским коллегам, что если Франция не приложит все усилия к тому, чтобы ликвидировать угрозу разделения нашего фронта, то катастрофа под Амьеном будет неизбежна. Если наши войска окажутся отрезанными от французской армии, то мы будем вынуждены выйти из войны с гуннами на суше. Наши армии отнюдь не бесконечны, и мы изнемогаем, бросая в мясорубку одну дивизию за другой. Пусть они до конца исполнят свой союзнический долг, или в противном случае им придется сражаться с германцами в гордом одиночестве.

3 июля 1918 года, утро.

Западный фронт в районе Реймсского выступа.

Группа армий «Фон Белов»

Ранним утром третьего июля историческое сражение за Амьен было в самом разгаре, демонстрируя человечеству невиданные высоты мужества и героизма как ходивших в атаки «волнами цепей» англичан и французов, так и зарывшихся в развалинах Амьена германских гренадер. Противники часто сходились лицом к лицу, глаза в глаза, и тогда артиллерия с обеих сторон умолкала из боязни поразить своих. Среди закопченных руин в жестоких рукопашных схватках в ход шло всё: штыки винтовок, ножи, саперные лопатки, ручные и ружейные гранаты, пистолеты-пулеметы Бергмана, огнеметы, минометы. Солдаты убивали друг друга острыми траншейными кинжалами, кистенями, кастетами и дубинками, утыканными гвоздями.

Иногда одной из сторон удавалось заманить врага в засаду, и тогда мерно стрекочущие пулеметы словно косой укладывали людей, одетых в хаки или фельдграу. Чаще всего такое удавалось германцам, наносящим войскам Антанты страшные потери. Но иногда в этой кровавой кутерьме счастье улыбалось англичанам, а порой и французам. Труп падал на труп, резервы обеих сторон таяли, сгорая в этой страшной мясорубке. Уже было понятно, что первой не выдержит этого ужаса и сдастся все же Антанта, которая несла потери в два-три раза большие, чем ее противник.

Маршал Фош в конце концов поддался на требование Черчилля и бросил под Амьен все, что мог, включая находившуюся в резерве 2-ю армию, а также части 5-й, 6-й и 10-й армий, оборонявших парижское направление. И эти силы теперь таяли в бесплодных атаках и контратаках. При этом предел стойкости германских гренадер еще не был достигнут, чего нельзя было сказать о наступательном порыве их противников, изнуренных и обескураженных зачастую необъяснимыми успехами немецкой армии.

И вот, примерно за час до рассвета, переброшенная к Парижу германская артиллерийская группировка специального назначения (аналог артиллерийских полков РВГК Красной Армии), обложившись терриконами снарядов, открыла ураганный огонь по французским позициям, мешая с землей окопы, пулеметные гнезда и тела французских солдат и офицеров.

Эта артиллерийская канонада означала, что группа армий «Фон Белов» начала свое последнее наступление на Париж – то самое, про которое их любимый кайзер сказал: «Победа или смерть».

Ширина прорыва была вчетверо уже, чем при операции по прорыву на Амьен, и поэтому плотность артиллерийского огня получилась совершенно запредельная. Триста орудий на километр фронта, причем почти половина из них – пятнадцатисантиметрового калибра. При этом фронт на этом направлении двигался чуть меньше двух месяцев назад, а это значило, что ничего, кроме деревоземляных оборонительных сооружений, французы возвести просто не успели.

Всего два часа на позициях 6-й французской армии бушевал шквал огня и металла. Потом все стихло, и в атаку, как и под Амьеном, пошли штурмовые группы. Если бы им было оказано сопротивление, то взлетела бы черная ракета, штурмовики оттянулись бы назад, и артподготовку повторили бы по тому же месту. Но во французских окопах оставались лишь контуженые, раненые и сошедшие с ума от страшного огня артиллерии. Сопротивление было эпизодическим. Штурмовые группы сумели взять первую траншею, где их и догнала пехота 1-й германской армии, наступавшей прямо на Париж. Еще один рывок – и немногочисленные уцелевшие французские солдаты и офицеры стали выпрыгивать из своих окопов и улепетывать в тыл от озверевших бошей, которые, казалось, не боялись ни бога, ни черта.

Уже к полудню все три основные линии обороны были прорваны, и у командующего 6-й французской армией не осталось резервов для того, чтобы хотя бы ненамного затормозить продвижение германских гренадер. И если бы дело было только в гренадерах, которые не в состоянии продвигаться с боями более чем на пять-восемь километров в сутки, то для французов это было бы не так страшно. Семьдесят километров до Парижа вылились бы в десять дней «прогрызания» французских позиций. За это время сумели бы очухаться Фош и Пуанкаре, а в Париже, на заводах и в предместьях, были бы сформированы маршевые батальоны – аналоги наших дивизий народного ополчения. Немецкий прорыв ценой огромных жертв был бы запечатан в тридцати или десяти километрах от окраин Парижа.

Но германская армия наступала не только одними гренадерами. Прорвав французскую оборону на всю глубину ее развертывания и продвинувшись вперед на восемь километров, немецкая пехота остановилась на ночной отдых. В этот момент в наступлении на Париж ее сменила до того двигавшаяся во втором эшелоне германская конно-механизированная дивизия. Одновременно на правом фланге прорыва по направлению на Компьен выдвинулись две кавалерийские дивизии и мобильная пехота 7-й армии, тем самым создав угрозу окружения 10-й французской армии и упреждая фланговый удар с ее стороны. После длительного затишья фронт снова пришел в движение, создавая для Антанты угрозу посильнее амьенской.

Второй раз за десять дней немцы применили прием наступления к важной цели в ночное время, и снова он принес им успех. Немногочисленные французские подкрепления, россыпью выдвигающиеся навстречу наползающему на Париж фронту, останавливались на ночевку в небольших городках, ложились спать в домах обывателей – и становились жертвой внезапного ночного нападения германских кавалеристов и бронеходчиков, прущих напролом прямо по шоссе.

При этом впереди основной группировки следовал сводный эскадрон пограничной стражи, переодетый в форму французской колониальной кавалерии. Его задачей было резать телеграфные и телефонные провода, а также делать так, чтобы внезапное ночное наступление оказалось бы полным сюрпризом для французского командования.

В десять вечера была захвачена полубатарея из трех полевых пушек, калибром в семь с половиной сантиметров, в Дьюизи. В полночь прямо в постели были взяты в плен до роты пехоты, заночевавшей в Лизи-сюр-Урк. В два часа ночи немцы пленили эскадрон кавалерии и захватили бронепоезд с паровозом, стоявшим без паров на запасных путях в Мо. В четыре часа утра внезапной ночной атаке панцеров и кавалерии на своем полевом биваке подвергся сводный батальон пехоты парижского гарнизона и два пятнадцатисантиметровых орудия в Месси.

В Месси конно-механизированная дивизия, до того двигавшаяся компактной походной колонной, разделилась на четыре боевых группы и различными путями, через восточное предместье Сен-Дени, к рассвету четвертого июля ворвалась в сладко спящий Париж. Образовавшийся при этом переполох можно было сравнить только с тем хаосом, который возникает в курятнике при внезапном ночном визите лисы. Ага, не ждали! И порхающие повсюду перья пополам с заполошным куриным кудахтаньем.

Неудержимо мчащиеся по парижским улицам, воняющие бензиновым угаром, массивные серые коробки бронеходов с десантом штурмовиков на броне, и следующие за ними верхами прусские драгуны ужаснули только что проснувшихся парижан. А следом за немецкими панцерами, как и в Амьенской операции, катили грузовики с пехотой, сбрасывающие солдат в ключевых точках французской столицы и тут же поворачивающие обратно за новыми «пассажирами».

Германская армия вошла в Париж, как опытный насильник в сонную подвыпившую домохозяйку. И, как положено порядочной женщине, та, вместо того чтобы расслабиться и получить удовольствие, как это было в 1940 году, стала защищаться от насилия – сначала плохо и беспорядочно, а потом все более и более активно.

Пока разрозненные части гарнизона и сводные отряды полиции оказывали немецкой пехоте все более яростное сопротивление, стараясь не пустить немецких драгун и гренадер к Сене, город вооружался. Гудки фабрик и заводов призывали рабочих военных предприятий к оружию, а парижане среднего достатка, достав из ящика стола свои «бульдоги», «соважи» и «галаны», спешили туда, где по округам собирались и вооружались батальоны Национальной гвардии. Вспыхивающие то тут, то там уличные бои постепенно слились в одну сплошную линию фронта, очертившую оккупированную немцами треть Парижа от пока еще свободных двух его третей.

Сражение за Париж началось, и для маршала Фоша, застигнутого врасплох, оно стало ужасным сюрпризом.

10 июля 1918 года, утро.

Станция Даурия, железнодорожный вокзал.

Штабной поезд корпуса Красной гвардии.

Генерал-лейтенант Красной гвардии Бережной Вячеслав Николаевич

Целый месяц эшелоны корпуса двигались по революционному Транссибу, попутно зачищая города и станции на этой важнейшей магистрали от окопавшегося в органах советской власти бандитов, жулья и антисоветского элемента. Благо мандат, выписанный товарищем Сталиным еще во времена подавления киевских самостийщиков, давал мне на то все права. По этому мандату я мог отстранить от должности, арестовать и передать суду революционного трибунала любого, кто будет действовать против интересов советской власти и центрального правительства в Петрограде.

Это самое центральное правительство из Оренбурга, Уфы, Челябинска, Кургана, Петропавловска, Омска, Каинска, Красноярска, Нижнеудинска, Иркутска и Читы выглядело чем-то виртуальным. И свои местные дела губернские товарищи собирались решать абсолютно самостоятельно, не оглядываясь на петроградские власти, мол – они далеко, а мы здесь, рядом. Приходилось делать таким товарищам внушения, иногда, в случае откровенного бандитизма и беспредела, вплоть до ВМСЗ.

Больше всего времени – около десяти суток – корпус задержался в Оренбурге, ликвидируя мятеж не признавшего советскую власть атамана Дутова и одновременно делая внушение местным советским властям, которые превратили борьбу с мятежниками, общей численностью не более одной тысячи сабель, в самый настоящий антиказачий террор. Еще немного, и по всему Уралу полыхнуло бы широкое антибольшевистское казачье движение, инспирированное массовыми расстрелами, грабежами, реквизициями, контрибуциями местной большевистской верхушки, действующей под руководством председателя Оренбургского военно-революционного комитета Самуила Моисеевича Цвиллинга, члена партии большевиков с 1905 года и уголовника, приговоренного к виселице за убийство своего дальнего родственника.

В нашей истории гражданская война на Урале вспыхнула еще зимой 1917/1918 годов, и с самого начала протекала очень бурно и жестоко. В результате Цвиллинг был убит уже второго апреля 1918 года. Но в этой альтернативной истории все подобные процессы были притушены, и в Оренбурге, при нейтралитете и апатии основной массы населения и слабости противоборствующих сторон, на какое-то время установилось двоевластие. Из-за чего все события на Урале сдвинулись на пять-шесть месяцев вперед, только на этот раз их инициатором стал не атаман Дутов, у которого не было оснований говорить о гибели России, а местные большевики, то есть тот же Цвиллинг, скорее всего являвшийся креатурой Свердлова, и которому, в силу оторванности от местного населения, не удалось выиграть выборы в губсовет. Все началось в конце мая – начале июня, но тут как раз подошли эшелоны нашего корпуса.

Быть может, нам удалось бы спокойно проследовать через территорию зреющего мятежа, а может быть и нет. Но я не стал рисковать и оставлять за спиной эту пороховую бочку, которая могла рвануть с любой момент. Ведь нашей обязанностью было не только отражение врагов внешних, но и борьба с врагами внутренними. Пришлось, отбив телеграмму в Петроград, чуть притормозить и установить в Оренбурге настоящую советскую власть. В результате чего за подготовку антисоветского мятежа вместе со своим ближайшим окружением под трибунал угодил не только атаман Дутов, но и самоназначенец Цвиллинг со всем своим кагалом. Приговор был строгий, но справедливый. И поделом.

Нечто подобное, пусть и в значительно меньших масштабах, мы встречали чуть ли на каждом шагу, расчищая себе путь, а настоящей советской власти – дорогу. В результате передовая бригада нашего корпуса прибыла на станцию Даурия к тому моменту, когда части постоянной готовности местной Красной гвардии: егерская бригада полковника Слащова и разведывательно-штурмовая бригада подполковника Бесоева, которого тоже не обошли чином, огрызаясь на наседающую японскую пехоту, медленно отступали вдоль железнодорожных путей вглубь Даурии. Они выиграли время для того, чтобы первая Даурская кавалерийская бригада войскового старшины Метелицы сумела сформироваться и подготовиться к боевым действиям.

Японцев в Даурии не любили еще с давних времен, и по мобилизации для отражения непосредственной угрозы в момент нападения казаки поднялись все до единого. Это по поводу Семенова и Унгерна у кого-то могли быть иллюзии, а вот с японцами все было ясно сразу. Но этих трех бригад, одна из которых была кавалерийской, то есть годилась только на роль маневренного резерва, против нескольких десятков тысяч вторгшихся японцев было недостаточно. А остальной личный состав корпуса, распущенный по домам для проведения полевых работ, собирался по мобилизации медленно, ибо что мужика, что казака в разгар лета от поля и сенокоса оторвать тяжело.

Но тут неделю назад на Забайкальский фронт прибыл наш корпус. Его передовые части, едва выгрузившись из эшелонов, помогли остановить натиск японцев, прорвавшихся уже почти к самой станции Даурия, усилиями местных жителей и красногвардейцев превращенной в полевой укрепрайон. Вражеское командование почувствовало, что теперь против него сражаются не местные ополченцы, а кадровые, хорошо вооруженные и мотивированные части с опытом Германской войны, которая закончилась совсем недавно. Несколько дней на ближних подступах к станции шли ожесточенные бои.

Даже имея над противником качественный перевес и все увеличивающиеся резервы, я не спешил наносить решающий удар, стремясь добиться того, чтобы как можно больше японских солдат легло бы под нашими пулеметами, шрапнелями и фугасами. Потом, по мере прибытия основных сил, включая три высланных вслед нам в качестве подкрепления кадровых стрелковых дивизии – среди них знаменитую 52-ю Латышскую, нам удастся отразить вражеское наступление и начать теснить японцев обратно к границе, туда, откуда они пришли.

Но все это будет потом, а пока еще не наступило время выкладывать на стол все козыри. Тем более что идет необъявленная война. Японская армия на территорию Советской России вторглась, но никаких обязательных для таких случаев дипломатических действий, вроде демаршей и объявления войны, японская дипломатия не предприняла, что наводит на мысль о том, что самураи, подобно англичанам, стараются не замечать первое государство рабочих и крестьян.

Видел я и Колю Бесоева, который на второй день после нашего прибытия на минутку заскочил к нам в штаб корпуса для того, чтобы согласовать наши действия. Ну, я ему и объяснил популярно, что держать на фронте в окопах его бригаду, а также бригаду Слащова – это все равно что забивать гвозди микроскопом. Так что ему следовало немедленно сдать позиции прибывшей в первом эшелоне стрелково-механизированной бригаде подполковника Рагуленко и отойти в тыл для приведения бригады в порядок и подготовки ее к работе по специальности.

Я бы сказал ему и больше, только рядом с Колей маячила беременная – месяце так на пятом – деваха, которую тот отрекомендовал как свою жену Дарью. На комиссаршу из «Оптимистической трагедии» она не тянула, а вот на любящую и любимую женщину, а заодно его адъютанта – вполне.

Тогда я подумал, что надо будет как-нибудь поаккуратнее намекнуть Коле, чтобы он постарался убрать свою супругу с фронта, а то будет жалко, если ее убьют. А ведь она очень красивая и к тому же беременная, а значит – вместе с ней должен будет погибнуть еще не рожденный ребенок. А если она случайно попадет в плен к японцам, которые зачастую ведут себя как дикари? Нет, и еще раз нет. Жене Коли Бесоева на фронте делать нечего, и ее следует как можно быстрее отправить туда, где нет выстрелов и где не убивают.

Потом, правда, я узнал их историю и понял, что Шекспир в данном случае нервно курит в сторонке. Некуда Николаю Бесоеву убирать Дарью. Местная она, из казачек. Родители померли. Первый муж, от которого не осталось ничего, кроме памяти, сгинул на Германской войне. Жила вдовой, и вдруг, как снег на голову, свалился на голову Дарьи красавец офицер, который спас ее от насильников. А потом его отряд, числом малый, а в деле страшный, освободил ее родную станицу от беспредельщиков – семеновцев.

Тогда-то они и сошлись. Полюбовницей Дарью Николай иметь не захотел, а сразу предложил ей стать законной женой. Вот так они и живут. А если подполковника Бесоева куда-то переведут, то Дарья, как и положено офицерской жене, упакует свой фанерный чемоданчик и поедет за мужем хоть на край света. Короче, куда иголочка, туда же и ниточка…

18 июля 1918 года. Владивосток.

Светлановская улица, дом 52.

Резиденция управляющего Приморской областью.

Адмирал Александр Васильевич Колчак

Похоже, что относительно спокойные времена для меня закончились. Больше месяца назад мне из Петрограда пришло шифрованное сообщение о том, что по направлению к Владивостоку, через Транссиб и КВЖД, двигаются эшелоны корпуса Красной гвардии во главе с генерал-лейтенантом Бережным. К чему бы это? Я уже знал, что этот корпус, костяком которого являются части пришельцев из будущего, правительство Сталина обычно направляет туда, где необходима вооруженная сила для того, чтобы навести порядок и установить власть, подчиняющуюся напрямую Петрограду, или отразить какую-либо внешнюю агрессию.

Но зачем этот корпус нужен здесь, во Владивостоке? Я вроде из подчинения правительства Сталина выходить не собираюсь – а если бы и захотел, то меня бы враз прикончили головорезы, приставленные ко мне на этот случай адмиралом Ларионовым. Да и желания стать удельным князьком у меня нет. Из книг пришельцев из будущего я узнал – чем закончилась моя карьера в качестве Верховного правителя. И мне совсем не хочется совершать погружение под лед Ангары. Нет, пусть они здесь побыстрее наводят свой порядок, а потом, как они мне обещали, я займусь исследованием Севера. Уж очень мне хочется наладить навигацию по Северному морскому пути. Значит, причиной появления тут генерала Бережного вместе с его корпусом остается какая-нибудь внешняя агрессия, но только тогда было непонятно – со стороны какой из держав.

Я попробовал выяснить о цели прибытия корпуса у приставленных ко мне людей, но они лишь разводили руками, делали удивленные глаза и говорили, что им сие неизвестно. Может, врали, а может, и правда не знали.

Впрочем, решил я тогда, скоро этот самый генерал Бережной, с которым я пока не имел чести быть знакомым, прибудет во Владивосток и все мне расскажет лично.

Потом я узнал, что части японской армии вторглись в российское Забайкалье и стали теснить территориальные силы местной обороны. В этот самый момент к линии фронта начали прибывать эшелоны корпуса Бережного. Не завидую я японцам, потому что знаю – как воюют потомки и чем это кончается для их противников.

Пока в Забайкалье гремят сражения и льется кровь, во Владивостоке эти сыны Страны восходящего солнца ведут себя довольно тихо. Правда, на торговых кораблях, которые приходили в порт, чаще стали встречаться матросы, больше похожие на военных моряков, которым привычнее стрелять из пушек, чем стропить грузы и чистить трюмы после разгрузки. Кстати, в японских компаниях, работающих во Владивостоке, тоже появилось слишком много клерков, которые не очень-то похожи на писарей, чахнущих над конторскими бумагами. Чует мое сердце – японцы готовят нам какую-то пакость. Вот знать бы только – какую?

Окончательно я убедился, что тут что-то не так, после визита ко мне одного коммерсанта из Йокогамы, представившегося как Хироси Токита. Он напросился ко мне на прием якобы для того, чтобы получить разрешение на строительство бараков для рыбаков в заливе Посьет. Мне кажется, что построены там будут не бараки, а казармы, а рыбаки будут орудовать не сетями, а «арисаками» и прочими инструментами, малопригодными для рыбной ловли.

Господин Токита довольно хорошо говорил по-русски, и даже правильно произносил букву «л», которая так трудно давалась японцам. Это тоже навело меня на вполне определенные размышления. А когда он, отложив в сторону бумаги, неожиданно передал мне привет от командующего Японским Императорским флотом адмирала Като, мне все стало ясно. Под видом скромного просителя в мой кабинет заявился офицер японской разведки. И звали его, скорее всего, не Хироси Токита. Хотя, впрочем, не все ли равно – все эти тайные игрища меня мало интересовали. Но выслушать его стоило. И не только выслушать.

Я незаметно нажал на кнопку, расположенную под крышкой моего письменного стола, отчего заработал прибор из будущего, записывающий все разговоры в кабинете. И одновременно моему секретарю – тоже из будущего – поступил сигнал о том, что в моем кабинете появился человек, который должен заинтересовать нашу контрразведку.

Поблагодарив господина Токита за весточку от моего старого знакомого – адмирала Като, который во время Русско-японской войны был начальником штаба у адмирала Того, я поинтересовался его здоровьем – ведь Като-сану было уже под шестьдесят.

– Спасибо, Александр Васильевич, Като-сан здоров и полон сил, – почтительно склонив голову, ответил мой посетитель. – Он готов и дальше служить нашему императору.

– Господин Токита, – в свою очередь поинтересовался я, – а когда вы имели честь увидеться с адмиралом Като?

– Это было около месяца назад, – японец слегка улыбнулся, – во время моего посещения морского министерства. Я оказался там по служебной необходимости.

«Так я тебе и поверил, – подумал я, глядя на невозмутимое лицо господина Токиты, – японские негоцианты запросто гуляют по морскому министерству и мило беседуют с командующим флотом». Но вслух я сказал следующее:

– Удивляюсь я вам, господин Токита-сан – как вы занимаетесь торговыми делами в такое время? Вокруг война, революции – согласитесь, что в таких условиях зарабатывать деньги весьма рискованно.

– А что нам остается делать, господин адмирал, – сокрушенно развел руками японец. – Наша страна бедна полезными ископаемыми и ресурсами. Если мы не будем рисковать, то мы просто не выживем в этом мире, который, как вы правильно заметили, похож на штормовое море. Като-сан во время разговора со мной высказал удивление по поводу того, что я так внезапно и таинственно исчез из Йокогамы. Японская полиция сбилась с ног, разыскивая меня. А потом вдруг я объявился во Владивостоке, причем, как японцам удалось узнать, прибыл в эти края на борту гигантской субмарины.

И господин Токита вопросительно посмотрел на меня.

Я сделал все, чтобы забыть все подробности моего похищения из Йокогамы, и мне очень не хотелось вспоминать тот роковой день, когда я повстречался с липовым американским журналистом, оказавшимся старшим лейтенантом Федорцовым, человеком из будущего. Поэтому я ответил на вопрос моего визави уклончиво, не вдаваясь в подробности.

Тогда господин Токита зашел с другой стороны.

– Скажите, Александр Васильевич, вас не стесняют рамки, в которые вас загнали господа-товарищи из Петрограда? Согласитесь, что вы, с вашими талантами и умом, можете в том развале, который охватил всю Россию, стать правителем Дальнего Востока. Если бы вы на это решились, то Японская империя оказала бы вам всю возможную помощь. В конце концов, государство с вами во главе могло попросить мою страну взять вас под наше покровительство. И никакие красногвардейцы вам тогда были бы не страшны. Япония сумела бы защитить вас от них.

Вот так, совсем не по-японски – прямо и без обиняков, господин Токита выложил мне предложение японского правительства, – а от чьего имени он мог обещать мне такие перспективы?

Но я решил изобразить недалекого служаку, этакого «морского волка», который слабо разбирается в политике. Пусть господин Токита полностью раскроет свои карты.

– Простите, Токита-сан, – ответил я, – ваше предложение для меня чрезвычайно лестно, но я хотел бы знать – какие гарантии вы мне дадите на тот случай, если этот ужасный генерал Бережной с корпусом своих головорезов доберется до Владивостока? Ведь тогда за мою жизнь никто не даст и цента.

– Я понимаю ваши опасения, Александр Васильевич, – кивнул господин Токита. – Могу обещать вам лишь то, что в самое ближайшее время вам будет оказана финансовая и военная помощь. Силы Японской империи огромны, и не какому-то там корпусу, состоящему из бывших рабочих и крестьян, с ними тягаться. Одно дело – воевать против таких же полупартизанских частей местных сепаратистов, другое дело – с регулярными частями непобедимой японской армии. Я не буду вас торопить, господин адмирал. У вас есть пока время на то, чтобы тщательно обдумать наше предложение. Но помните – его все же не так много, как хотелось бы. Если вы все же не решитесь на сотрудничество с нами, то нам придется подыскивать другую кандидатуру.

Сказав последнюю фразу, господин Токита выразительно посмотрел на меня.

Я понял его скрытую угрозу. Ведь любой диктатор, провозгласивший себя правителем Дальнего Востока, постарается избавиться от потенциальных конкурентов самым радикальным способом. А японцы ему в этом помогут.

Поблагодарив своего гостя за беседу и вежливо попрощавшись с ним, я выключил звукозаписывающую аппаратуру и откинулся на спинку мягкого кресла, чтобы еще раз обдумать сложившуюся ситуацию. Потом я достал из ящика стола лист чистой бумаги и начал писать подробнейший отчет о сегодняшней встрече. Было очевидно, что если в Забайкалье имела место авантюра японского армейского командования, то сегодня ко мне приходил представитель, так сказать, конкурирующей организации – Японского Императорского флота. Япония и в самом деле очень бедная страна, поэтому армия и флот считаются в ней конкурентами, ожесточенно сражаясь между собой за выделение финансирования и благосклонность императора.

22 июля 1918 года, вечер.

Станция Даурия, железнодорожный вокзал.

Штабной поезд корпуса Красной гвардии.

Генерал-лейтенант Красной гвардии Бережной Вячеслав Николаевич

Почти три недели мы стояли в жесткой обороне под станцией Даурия, где наши стрелковые бригады, занявшие окопы вместо потрепанных егерей Слащова и штурмовиков Бесоева, одну за другой отбивали массированные атаки японской пехоты. Японцы, как будто и не было для них ужасных гекатомб Порт-Артура, ходили в атаки на наши окопы в стиле Ватерлоо – густыми цепями, уставив перед собой бесполезные ножевые штыки «арисак», и ложились шеренгами в Даурскую степь под кинжальным пулеметным огнем и низко рвущимися в воздухе шрапнелями наших полевых батарей. Слава Всевышнему и основателям марксизма-ленинизма – пулеметов и полевых орудий со шрапнелями у нас было вполне достаточно, в средствах отражения массированных атак мы ограничены не были и отбивали их с огромным уроном для противника.

Сама же японская пехота, с бараньей тупостью штурмовавшая наши окопы, была почти полностью лишена огневой поддержки, так как наша артиллерия, за счет применения морских орудий, превосходила японскую как в калибре и дальнобойности, так и в системах управления огнем.

Прекрасно показали себя железнодорожные транспортеры с установленными на них шестидюймовками Канэ. Внесли свой вклад в разгром врага и бронепоезда, вооруженные 130-мм морскими пушками Б-7 и 102-мм пушками Б-2, изготовленными в Петрограде на Обуховском заводе. И самое главное, все бронепоезда и железнодорожные транспортеры были оснащены такими же, как на крейсерах и эсминцах ПУС Гейслера, а на наводке и у приборов управления стрельбой стояли опытные комендоры, от звонка до звонка прошедшие Первую мировую войну на Балтике и Черном море.

У японцев на вооружении не было даже близко ничего похожего, и поэтому единственный японский бронепоезд, вооруженный пулеметами и двумя полевыми пушками калибра семьдесят пять миллиметров, едва только показавшись на дистанции прямой видимости, тут же был искорежен снарядами крупного калибра. Первый же 130-мм снаряд с «Балтийца», наведенный комендором с крейсера «Диана», вдребезги разнес бронепаровоз японского бронепоезда. Дальнейшие события, в ходе которых изделие японских мастеровых превращалось в груду рваного железа, можно было описать словами: «избиение младенцев». Больше ни один японский бронепоезд и близко не подходил к линии фронта. В основном они занимались охраной станций и железнодорожных путей от оперирующей в японских тылах сводной казачьей кавбригады войскового старшины Метелицы.

Таким образом, за истекшее с начала июля время противник потерял на подступах к станции Даурия никак не меньше пехотной дивизии, бронепоезд и не меньше трех десятков орудий. Вся степь перед нашими окопами была усеяна трупами, одетыми в ядовито-зеленую форму. На летней жаре, порой доходящей до 35–40 градусов Цельсия, вонь от разлагающихся тел стояла неимоверная. Но мы категорически отказывались от заключения временного перемирия для уборки тел погибших. Во-первых, было нежелательно подпускать японцев на дистанцию, с которой они могли бы срисовать нашу систему замаскированных под кочки и пригорки фланкирующих огневых точек. Во-вторых, каждый самурай должен был иметь перед глазами наглядный пример того, что с ним может случиться, если он в очередной раз попытается атаковать наши позиции.

Со временем атаки противника, не теряя своего ожесточения, становились все реже и реже, что указывало на истощение выделенных на эту операцию людских ресурсов. Кроме того, казачья кавбригада Метелицы и четыре механизированные бригады нашего корпуса полностью блокировали для японского командования все попытки обходного маневра. Любое японское подразделение, отошедшее в сторону от железной дороги для обхода наших позиций под Даурией, тут же подвергалось лихим кавалерийским атакам, к которым чуть позже подключалась бронетехника наших механизированных бригад, что приводило к их полному уничтожению. Пара таких случаев, закончившихся летальным исходом для наступающих японских батальонов, напрочь отбили желание проявлять активность у командовавшего так называемым Сибирским экспедиционным корпусом генерал-лейтенанта Юэ Мицуэ.

Пока шла бойня под станцией Даурия, к моему корпусу начали подходить подкрепления, направленные в Забайкалье из Центральной России. Первой была знаменитая в нашем прошлом Латышская дивизия, которую планировалось развернуть в корпус, благо источник ее пополнения в виде большого числа безземельных латышских крестьян-батраков после Рижского мира для советской власти отнюдь не был утрачен, а латышская беднота довольно охотно с оружием в руках становилась под красные знамена. Кроме латышской дивизии в мое распоряжение прибыли сформированная из московских красногвардейцев так называемая 1-я Пролетарская Московская дивизия, различные артиллерийские части (включая бывшие ТАОН, а ныне РВГК), а также еще две сводные дивизии, сформированные из солдат и офицеров старой армии, не пожелавших возвращаться к мирному труду и оставшихся на службе.

И вишенкой на торте стала Сводная Донская кавдивизия под командованием Семена Михайловича Буденного. Эта бригада начиналась со смешанного кавалерийского отряда, зимой 1917–1918 годов сформированного из казаков и иногородних. Сперва будущие буденновцы хорошенько погоняли по Дону банды анархиствующих «братишек», а потом привели к общему знаменателю и немногочисленных сторонников атамана Каледина, устранив в ручном режиме все допущенные нашим корпусом недоделки.

Короче, против тех сил, что были в распоряжении японского командования, около пятидесяти тысяч штыков при семидесяти полевых орудиях – это было даже не смешно.

И вот сегодня в четыре часа утра земля содрогнулась от тяжкого грохота. Это по японским укреплениям ударили восьми-, одиннадцати– и двенадцатидюймовые осадные гаубицы РВГК, чуть позже поддержанные тяжелыми полевыми орудиями калибров 152, 122 и 107 миллиметров и имеющимися у нас железнодорожными транспортерами. Дирижировал «оркестром» пятидесятилетний генерал-лейтенант старой армии Георгий Михайлович Шейдеман, бывший командующий ТАОН, с первых же дней Октября перешедший на сторону советской власти.

Два часа такой артподготовки – когда от тяжкого грохота канонады в домах на станции Даурия вылетали стекла – не оставили сидящим в окопах японским пехотинцам ни малейшего шанса. Эти гаубицы могли бы разрушить и полностью забетонированный укрепрайон, а не только полевые деревоземляные укрепления, наскоро возведенные японцами после того, как их наступление захлебнулось.

Едва лишь умолкли раскаленные от стрельбы тяжелые орудия, как в центре и на упиравшемся в горы левом фланге наших позиций начали атаку на разрушенные и молчащие окопы противника свежие стрелковые дивизии. Одновременно на равнинно-степном правом фланге немногочисленные заслоны японцев атаковали механизированные бригады нашего корпуса, кавбригада Метелицы и Сводная Донская кавдивизия. Атаковавшие в центре латыши в некоторых местах были вынуждены буквально карабкаться через завалы гниющих японских трупов. Но, несмотря на крайне медленное продвижение нашей пехоты, уцелевшие после артподготовки японские солдаты оказывали ей только очаговое, хотя и довольно ожесточенное сопротивление.

Но главный вопрос дня решался не в лобовой атаке на разрушенные передовые позиции японской пехоты, а значительно южнее. Примерно за час до полудня наши механизированные и кавалерийские части перерезали железную дорогу в районе разъезда Билитуй. При этом японский бронепоезд, пытавшийся им помешать, был превращен в хлам пушками БМП-3. Таким образом, путь для отступления основной японской группировки был отрезан. К пяти часам вечера кавбригада Метелицы неожиданной атакой ворвалась на приграничный разъезд № 89, на котором располагался штаб японского Экспедиционного корпуса, и навела там идеальный порядок, частично порубав, частично пленив японских штабистов.

Генерала Юэ Мицуэ живьем им взять не удалось. Тот яростно сражался с саблей в одной руке и револьвером в другой, а потом ввиду безнадежности сопротивления воткнул себе в живот кинжал-вакидзаси. Путь в Маньчжурию был открыт. Дело оставалось за небольшим – надо было отремонтировать железнодорожные пути, на что потребуется примерно два-три дня.

26 июля 1918 года, утро.

Германская империя.

Ставка верховного командования в Спа

Присутствуют:

Император Вильгельм II;

главнокомандующий – генерал от инфантерии Эрих фон Фалькенхайн;

командующий группой армий «Фон Белов» (1-я, 7-я, 9-я) (Парижское направление) –

генерал от инфантерии Фриц фон Белов;

командующий группой армий «Принц Леопольд» (2-я, 17-я, 18-я) (Амьенское направление) –

генерал-фельдмаршал принц Леопольд Баварский.

Где-то далеко от этого тихого курортного местечка грохотала канонада, и солдаты трех европейских держав умирали каждый во имя своего Отечества. Пушки штурмовых германских панцеров прямой наводкой били фугасными снарядами по пылающему Лувру, превращенному французами в узел обороны. И никому не было дела до превращенных в пепел сокровищ мировой культуры. Все были заняты важным делом – взаимным смертоубийством. Из подвалов горящего здания то и дело трещали французские пулеметы, а подобравшиеся поближе под прикрытием артиллерийского огня германские огнеметчики выжигали их длинными смертоносными плевками.

Линия фронта в Париже установилась по рубежу Сена – Марна с отдельными германскими плацдармами на левом берегу и французскими очагами обороны – на правом. Вот уже больше трех недель шла ожесточенная битва за Париж. Противники сражались за каждую улицу, каждый дом и даже каждую квартиру или отдельную комнату. Но главным очагом сопротивления стали подвалы, откуда парижские национальные гвардейцы и солдаты регулярных частей вели меткий огонь по наступающим бошам. В ожесточении сражения германские огнеметные команды выжигали их вместе с укрывшимся от войны мирным населением. Да и никому не известно, было ли в Париже в эти дни хоть какое-то мирное население – ведь с немецкими оккупантами воевали даже десяти-двенадцатилетние дети, чьих сил едва хватало, чтобы двумя руками удержать револьвер или выстрелить из положенной на бруствер окопа винтовки.

Почти вне зависимости от возраста печальна была судьба тех француженок, которые остались за линией фронта в оккупированной части Парижа. Большая часть из них подверглась самому жестокому и разнузданному насилию как с цепи сорвавшихся германских солдат. Те из них, которые выжили, пережив групповое изнасилование, позднее были собраны в стихийно организуемые германские полевые бордели. Каждый батальонный и даже ротный командир считал необходимым держать на цепи несколько француженок разной кондиции. Для себя и своих офицеров, для солдат и как предмет для обмена с теми подразделениями, которые не имели такого полезного актива.

Ожесточение сражения с каждым часом нарастало. С обеих сторон к Парижу подходили свежие войска только лишь для того, чтобы через несколько часов погибнуть в кровавой мясорубке городского Вердена, по сравнению с которой померкла недавняя битва за Амьен.

Кстати, маршалу Фошу категорически не хватало сгоревших там резервов, и теперь в бой приходилось бросать колониальный сброд, вроде спешно сформированной и отправленной во Францию Сайгонской пехотной дивизии, или формирований, состоящих из жителей африканских колоний, в которых должности офицеров-французов начинались с командиров батальонов и выше, а ниже, на ротных и взводных должностях, находились сенегальцы, мавританцы, габонцы, конголезцы и гвинейцы.

Над мирным французским населением такие «защитники» издевались ничуть не меньше баварских гренадер, и французские военно-полевые суды не успевали штамповать смертные приговоры, тут же заменяя их отправкой в штрафные части, которые использовались для самоубийственных атак на германские пулеметы.

По сравнению с африканцами, алжирские и тунисские колониальные части выглядели идеальными воинскими формированиями – с поля боя не бежали, а в рукопашной, буде такая случалась, резались с немцами насмерть, до последней капли крови, не уступая им ни шага. В силу этого германские солдаты уже научились в полной мере уважать боевой клич «Аллах акбар», противопоставляя диким арабам прекрасную выучку, стойкость и высокую огневую мощь.

Имея некоторое преимущество в численности и качестве личного состава, германское командование постоянными атаками продолжало расширять занятую ими территорию в Париже. Но стоили эти действия так дорого, что даже самые хладнокровные немецкие генералы хватались за голову. Разрушенный, дымящийся развалинами город, ежедневно избиваемый огнем тяжелой артиллерии и налетами авиации, оказался слишком большим куском, который застрял в глотке германской армии, да так, что ни туда и ни сюда.

Свежие части сгорали в парижской мясорубке за несколько дней, и при этом у германского командования не было своего Сенегала, Сайгона или Камеруна, чтобы гнать на фронт полки колониального пушечного мяса. Вместо этого генерал от инфантерии Эрих фон Фалькенхайн бросил в пекло Парижского сражения интернированный по просьбе советского правительства Польский легион Пилсудского, «усиленный» освобожденными из германских тюрем уголовниками, а также западно-украинский сичевой националистический сброд, подперев все это воинство с тыла германскими пулеметами.

Пока же сражающиеся в Париже немецкие войска еще поддерживала та мысль, что еще один решительный натиск, еще одно, последнее усилие, и они выбьют лягушатников из их столицы. После чего, установив черно-бело-красный кайзеровский флаг на вершине покосившейся Эйфелевой башни, они отпразднуют великую победу над извечным врагом германского рейха.

Пока же ожесточение схваток только нарастало, и германская артиллерия регулярно обстреливала Эйфелеву башню шрапнельными снарядами для того, чтобы выбить с верхних площадок засевших там французских артиллерийских корректировщиков и разрушить антенны, с помощью которых командование парижского гарнизона поддерживало связь с Бордо, куда бежало правительство Франции, и ставкой маршала Фоша.

Этому чрезмерно затянувшемуся и стоившему огромных жертв Парижскому сражению и было посвящено собранное кайзером Вильгельмом совещание в ставке, на котором присутствовали как главнокомандующий генерал от инфантерии Эрих фон Фалькенхайн, так и командующие ударных группировок, осуществлявших Амьенскую и Парижскую операции.

– Господа, – озабоченно произнес кайзер, – если рассуждать формально, то наше летнее наступление увенчалось полным успехом. На самом же деле у нас получился еще один Верден. Париж глотает наших солдат, как ненасытный бог войны, наше продвижение минимальное, и реки немецкой крови льются напрасно.

– Ваше величество, – по-бычьи наклонив голову, сказал генерал фон Фалькенхайн, – противник бросил против наших гренадер огромное количество разного колониального сброда. В настоящий момент на той стороне линии фронта на каждого француза приходятся три, а то и четыре негра, араба, сиамца или кохинхинца. Этот сброд, конечно, не идет ни в какое сравнение с нашими солдатами, но он отвлекает и утомляет наших солдат, а также заставляет их растрачивать боезапас. Было бы неплохо надавить на флотское командование, чтобы оно усилило свои операции в западном Средиземноморье и в Бискайском заливе для того, чтобы в Марсель или в Бордо перестали приходить пароходы, набитые чернокожим и узкоглазым сбродом. Их проще утопить в море, чем потом выжигать огнеметами в развалинах Парижа.

– Хорошо, – кивнул кайзер, – я обязательно поговорю на эту тему с гросс-адмиралом Тирпицем, и он что-нибудь придумает. Действительно, Франция должна находиться в не менее плотной блокаде, чем Британия. А вы, господа генералы, подумайте – что еще можно сделать для того, чтобы ослабить напряжение на ключевом для нас парижском направлении.

В ответ на эти слова кайзера из-за стола поднялся генерал-фельдмаршал принц Леопольд Баварский и, огладив бороду, произнес:

– Так как с начала Парижской операции противник на нашем направлении не проявляет никакой активности, то, если нашей группе армий дадут еще хотя бы несколько свежих дивизий или пополнят имеющиеся в наличии части до полного штата, то мы сможем нанести еще один решающий удар в общем направлении на Руан-Гавр для того, чтобы окончательно отрезать англичан от французов и создать угрозу глубокого охвата парижской группировки противника.

– Отлично! – воскликнул кайзер. – Вы, фон Белов, продолжайте давить на Париж изо всех сил, чтобы лягушатники не могли снять у вас ни единого солдата. А вы, принц, тем временем нанесете свой удар под Амьеном, который и в самом деле должен быть последним в этой затянувшейся войне. На подготовку я даю вам ровно месяц. А пока можете быть свободными – вашему кайзеру нужно немного полежать и хорошенько обо всем подумать.

30 июля 1918 года.

Петроград. Таврический дворец.

Глава ИТАР Тамбовцев Александр Васильевич

Нет, все-таки пребывание в прошлом имеет даже некоторую прелесть. Ведь только здесь можно встретиться с людьми, с которыми ты никогда не встретишься в нашем настоящем. Потому что люди эти давно уже умерли, и судить о них можно лишь по воспоминаниям современников и их творчеству.

Сегодня я встретился с одним таким человеком. А случилось это вот как – где-то в середине рабочего дня мне позвонил Сталин и предложил заглянуть к нему. На мое осторожное отнекивание и ссылки на нехватку времени он таинственно произнес:

– Александр Васильевич, зайдите – не пожалеете. Поверьте, если бы я вас не пригласил встретиться с человеком, который сейчас сидит в моем кабинете, вы бы мне никогда этого не простили.

Умеет, однако, товарищ Сталин заинтриговать своих собеседников. Чего-чего, а этого у него не отнимешь. Я вздохнул, обреченно посмотрел на кипу неотработанных документов и отправился к председателю Совнаркома.

В кабинете Сталина я увидел одетого по последней европейской моде иностранца. Скорее всего, это был англичанин – внешне он чем-то смахивал на актера Виталия Соломина в роли доктора Ватсона. Лицо его показалось мне знакомым. Нет, я точно помнил, что раньше с ним не встречался, но где-то я его уже видел. Плотная крепкая фигура, умное свежее лицо, с румянцем на щеках. Аккуратно подстриженные усы и зоркие, чуть прищуренные глаза…

Батюшки! Да это же Герберт Джордж Уэллс – собственной персоной. Каким ветром его занесло к нам в Петроград?

Я знал, что впервые он побывал в России еще в январе 1914 года. Тогда он посетил Санкт-Петербург и Москву. А вот в следующий раз, в нашем прошлом, он должен был посетить Страну Советов только в сентябре 1920 года. В Москве Уэллс должен был встретиться с Лениным, которого позже он назовет в своей книге «Кремлевским мечтателем» и довольно доброжелательно отзовется о социалистическом эксперименте, который происходил в Советской России. Потом должен был быть еще один его приезд в СССР, в 1934 году, когда Уэллс встречался со Сталиным. Но в этой реальности их встреча произошла на шестнадцать лет раньше.

В кабинете предсовнаркома находилась Ирочка Андреева, которая переводила беседу своего мужа с британским писателем-фантастом. Она приветливо помахала мне рукой и пригласила меня присесть рядом с собой.

– Вот, Александр Васильевич, познакомьтесь, – Сталин лукаво подмигнул мне, – нас посетил всемирно известный литератор мистер Уэллс. Надеюсь, вы читали его произведения?

Потом Ирочка представила меня. Мне переводчик был не нужен – английский я знал достаточно хорошо, но показывать свое знакомство с языком Шекспира не стал – так мне было легче обдумывать ответы на вопросы Уэллса, которые он наверняка мне задаст. Интересно, Сосо успел сообщить ему о моем и Иринином иновременном происхождении?

Сталин и Герберт Уэллс продолжили свою беседу. Как я понял, британец излагал председателю Совнаркома свои «фабианские» взгляды на развитие общества. Фантаст, он и в политике фантаст. Уэллс уповал на построение коммунистического будущего эволюционным путем, когда для давления на правительства европейских государств будут использоваться уже существующие политические институты – партии, парламенты, общественные организации.

– Заметьте, мировая революция не подразумевает атаку на какое-нибудь существующее правительство, конституцию, политическую организацию, – вдохновенно вещал Уэллс, – пусть каждый, мужчина и женщина, кто поймет неизбежность революционных изменений, приступит сейчас же к формированию пропагандистских кружков. Британский маршал авиации может заставить людей обсуждать права человека. Японский крестьянин может добиться точно того же…

«Ох уж эти сказки, ох уж эти сказочники, – подумал я. – Будет маршал авиации заморачиваться правами человека. Да он просто прикажет разнести всех этих защитников прав человека бомбами, сброшенными с его самолетов. Видели мы, как британская, американская и прочая авиации боролась за права человека в Сербии и Ираке».

Тем временем Уэллс продолжал вещать, как записной оратор в Гайд-парке, а Ирочка едва успевала переводить.

– В час, когда революция окончательно свершится, – заявил Уэллс, – тройной целью ее будет всемирное разоружение, утверждение свободы и достоинства каждой человеческой личности, освобождение земного шара от частной и государственной экспроприации, с тем, чтобы все земли мира использовались только для общечеловеческого блага.

Спорить больше не о чем. Революция должна выполнить свои задачи, пользуясь техникой, созданной в предыдущие годы, и современными способами массового распространения идей. Чтобы добиться решения этой основной задачи, революция создаст, где только возможно, образовательные кружки и ячейки. Основным содержанием пропаганды будут права человека, вырастающие на базисе трех главных целей ее. Эти права опираются на основные требования, предъявляемые человеком от своего имени и от имени человечества. Без них на Земле никогда не водворится мир, не наступит век свободы, единства и изобилия.

О каждом правительстве, о каждом, кто стремится стать лидером, о каждом государстве, о любой организации должны будут впредь судить только на основании того, подчиняют ли они свою деятельность задачам революции: она определит их работу и станет их единственной целью.

Этот важнейший труд по пробуждению Нового мира надо вести на всех языках Земли. Коммунисты уже сто лет назад проделали во всемирном масштабе такую работу, хотя у них было несравненно меньше возможностей. Сегодня мы должны заново выполнять ее, используя все доступные средства.

Отбросим в сторону громкие имена и самих вождей; основой и существом пропаганды отныне да станут права человека, сформулированные во всей их нагой простоте и ясности. Вот такой исходный образец для этого предлагаю я, – торжественно произнес Уэллс и замер, вздернув вверх подбородок, словно ожидая одобрительных аплодисментов. Но они почему-то не прозвучали.

– Вы хороший человек, мистер Уэллс, – сказал Сталин. – И мы благодарны вам за то, что вы заботитесь о правах человека и о мире на земле. Мы готовы подписаться под каждым вашим словом. Но, если честно, – это все мечта, причем на данный момент недостижимая. Реальность же требует от нас бороться не только за провозглашенные вами общечеловеческие ценности, но и за само существование нашего государства. В октябре прошлого года мы взяли власть в свои руки и до сих пор занимаемся только тем, что отбиваем с оружием в руках наскоки на нас капиталистических государств. Ну, не поддаются они на нашу пропаганду прав человека, ибо понимают лишь силу. Будь мы слабее, они бы прошлись бы по нашей земле огнем и мечом.

В своей книге «Люди как боги» вы описываете грядущее коммунистическое будущее. Только в реальности построить его будет непросто. Человечеству придется пройти через войны, такие, как та, которая продолжается вот уже четвертый год и все не может закончиться. А ведь возможно, что люди овладеют энергией атома, и одна из последующих войн будет вестись с применением «атомной бомбы», которую вы так ярко описали в 1914 году в своем романе «Освобожденный мир». Вы даже представить себе не можете, что это будет за война. Как сказал один умный человек: «После той войны человечество еще долго сможет воевать только палками и камнями».

– Мистер Сталин! – воскликнул Уэллс. – Я поражен тем, что такой человек, как вы, который, как я слышал, долгое время находился в ссылке в глухой тайге, тем не менее смог перечитать мои книги! Вы говорите о будущем так, словно знаете – что произойдет на Земле через двадцать, тридцать лет или сто лет.

– Мистер Уэллс, – Сосо лукаво улыбнулся и хитро посмотрел на британца. – Я могу лишь гадать о том, что произойдет через много-много лет. А вот присутствующие здесь моя супруга и товарищ Тамбовцев могли бы рассказать вам о будущем куда как более определенно. Если они, конечно, это захотят сделать. – Тут Сталин подмигнул мне, словно предлагая решить – рассказать Уэллсу о том мире, из которого мы прибыли в 1917 год, или нет.

Я пожал плечами, дескать, как скажете, товарищ предсовнаркома.

Британец, внимательно наблюдавший за нашей беззвучной беседой, потерял всю свою хваленую выдержку и, словно ребенок, увидевший лакомство, жалостливо посмотрел на меня.

– Мистер Тамбовцев, ради всего святого, расскажите о будущем все, что вам известно!

– Ну, что ж, мистер Уэллс, – ответил я, устраиваясь поудобнее, – приготовьтесь услышать историю, которая даже вам покажется фантастической… Но только надо учесть, что жизнь иногда выкидывает такие коленца, которые не придут в голову ни одному литератору даже с самой буйной фантазией. А произойдут ли эти события – зависит уже только от нас. Ведь мы для того и прибыли в этот мир, чтобы многое отменить совсем, а многое сделать по-другому. Поэтому вы можете описать все это в одном из ваших фантастических романов. А поверят вам или нет – тут уже все будет зависеть от вашего литературного таланта…

Все началось в 2012 году от Рождества Христова, когда по Средиземному морю в Сирию шла русская военно-морская эскадра…

Часть 2

Закат Европы

3 августа 1918 года.

КВЖД, Харбин.

Резиденция управляющего КВЖД

Прошло чуть более полугода, и вот в том кресле, где когда-то сидел ныне покойный атаман Семенов, призывавший Хорвата присоединиться к его крестовому походу против большевиков, сидит самый что ни на есть кондовый большевик Бережной. Сам же Семенов повешен по приговору ревтрибунала в Чите.

«А этот полковник Бережной-то отнюдь не прост, – думал Хорват, внимательно разглядывая своего собеседника, – у него тяжелый, все понимающий взгляд, от которого хочется съежиться и спрятаться под стол».

Да и не мог быть простым человек, который, еще будучи полковником, сначала безоговорочно поддержал правительство Сталина, которому предрекали не больше недели существования, а потом мизерными силами вдребезги разгромил таких корифеев военного дела, как фельдмаршал Гинденбург и генерал Людендорф. При этом разбил германцев так, что спасать окруженную на правом берегу Двины 8-ю германскую армию примчался сам кайзер. И закончилось все почетным для России Рижским миром.

Потом этот человек вместе с набранной неизвестно где бандой головорезов, названной им бригадой Красной гвардии, прошелся огнем и мечом по необъятным российским просторам, беспощадно расправляясь даже с малейшим намеком на какую-либо самостийность.

И вот, когда слава о Бережном обошла весь свет, он сидит в этом кабинете и диктует ему, Хорвату, что и как тот должен делать, чтобы заслужить благоволение новой власти. Да и какая она эта власть, к чертям собачьим, новая. Временное правительство, сперва кадета князя Львова, а затем эсера Керенского, продержалось всего семь месяцев, после чего рухнуло под тяжестью созданного им же хаоса. А правительство Сталина существует уже десять месяцев, и его позиции с каждым днем становятся только крепче. Люди дела доказали свое явное преимущество перед самовлюбленными политическими говорунами.

Он, генерал-лейтенант Хорват, тоже считал и считает себя человеком дела, но до тех государственных масштабов ему далеко. Сказать честно, узкая полоса отчуждения КВЖД – для него предел, и для его управленческих возможностей, и для его амбиций. А потому он и не пытался, как его ни уговаривали, стать самостоятельным игроком.

В последнее время тут пытались заправлять всем представители японского армейского командования, фактически оккупировавшие КВЖД и установившие на ней свои порядки. Причем, как выяснил Хорват, делалось это все в полуофициальном порядке, с негласного одобрения японского премьер-министра маршала Тэраути Масатакэ. Поэтому и японское министерство иностранных дел никак не отреагировало ни на фактический захват КВЖД, ни на армейскую эскападу с вторжением в российское Забайкалье, ни на разгром этих войск неожиданно выдвинувшимся к месту боевых действий корпусом Красной гвардии, ни на ликвидацию фактической японской оккупации КВЖД и установление контроля над ней со стороны советского правительства.

Так как командовавший вторжением японский генерал Юэ Мицуэ погиб в бою с казаками войскового старшины Метелицы, то теперь снимается и вопрос о тех традиционных извинениях[20], которые в случае неудачи японские полководцы должны приносить Божественному Тэнно.

В связи с вновь открывшимися обстоятельствами, когда бои идут прямо в центре Парижа, а немецкая артиллерия обстреливает пылающие руины Лувра, японское государство так и останется безучастным к тем событиям, которые происходят на российском Дальнем Востоке ровно до тех пор, пока корпус Красной гвардии не вторгнется в Южную Маньчжурию или еще каким-то образом не нарушит сферу японских жизненных интересов, оговоренных Портсмутским договором.

Из личных конфиденциальных источников генералу Хорвату стало известно, что в Токио в настоящий момент идет процесс переоценки ценностей. Советская Россия, вышедшая из войны раньше других держав, успела оправиться от неразберихи революционных процессов и оказалась значительно сильнее, чем предполагалось ранее. А страны Антанты, Франция и Британия несли все большие потери, и их колониальные владения в Китае и Индокитае привлекали японскую военно-феодальную верхушку.

Сидевший перед Хорватом человек об этом тоже знал, поскольку когда еще на территории Забайкалья подчиненные ему части разгромили основную японскую армейскую группировку, он предъявил оставшимся японским войскам ультиматум: в семьдесят два часа покинуть зону отчуждения КВЖД и вообще территорию Северной Маньчжурии, которая по Портсмутскому договору считалась сферой жизненных интересов Российской империи, от наследия которой Советская Россия не собиралась отказываться. И что самое интересное – остатки японских войск приняли этот ультиматум, быстро погрузились в эшелоны и убрались по направлению к Мукдену.

А как было его не выполнить, когда вместо обещанных японской разведкой навербованных по глухим сибирским деревням мужиков против них выступили имеющие боевой опыт, прекрасно вооруженные и оснащенные первоклассной боевой техникой части, поддержанные тяжелыми бронепоездами и железнодорожными батареями с крупнокалиберными морскими орудиями.

Генерал Хорват сам видел эти стальные камуфлированные чудовища, ощетинившиеся пулеметами и стволами крупнокалиберных морских орудий. Служили на них люди отчаянной храбрости, получившие во время минувшей войны большой боевой опыт на эсминцах и крейсерах Балтийского и Черноморского флотов. По сравнению с ними японские артиллеристы были плохо обученными новобранцами.

У японской армии боевой опыт был пятнадцатилетней давности, к тому же, если сказать честно, весьма печальный. В той первой русско-японской войне Страна восходящего солнца понесла неприемлемые для себя потери в живой силе, исчерпала все экономические возможности для ведения войны и, как позже писал английский корреспондент Эллис Бартлетт, находившийся при армии генерала Ноги и наблюдавший осаду Порт-Артура: «История осады Порт-Артура – это, от начала до конца, трагедия японского оружия; …ни в области стратегии, ни в области военного искусства не было проявлено со стороны японцев ничего выдающегося или особенно замечательного. Все ограничивалось тем, что тысячи людей размещались как можно ближе к неприятельским позициям и бросались в непрерывные атаки».

Японии новая война с Россией в настоящий момент была не нужна. Стащить чужое по-тихому – на это она была еще согласна. А вот воевать за это с русскими, доказавшими, что их сила духа ничуть не уступает силе духа самураев – к этому Японская империя готова не была. Тем более она не была готова воевать с Россией нового образца, у которой неожиданно нашлось множество талантливых полководцев, сумевших выдвинуться в ходе мировой войны, или найти прекрасных командиров из нижних чинов во время революционных событий. Когда эти таланты не растрачивают свои жизни и энергию на братоубийственную войну[21], а вместе плечом к плечу выступают против внешнего врага, то этому врагу, пожалуй, не позавидуешь.

Что же касается разговора Хорвата с Бережным, то он проходил совсем не в таком ключе, как на первых порах это ожидалось Хорватом. Против всех его опасений, Бережной был с ним хоть и сух, как гвардейский полковник со штафиркой, но все же довольно вежлив.

– Дмитрий Леонидович, – без обиняков заявил Бережной, – я знаю, что вам уже шестьдесят лет, что вы устали, и что со здоровьем у вас имеются проблемы. Но я все же буду просить вас, чтобы вы еще какое-то время продолжали исполнять обязанности управляющего КВЖД, пока мы не найдем вам подходящую замену. Вот только дела вам придется вести по-новому, с соблюдением новых советских законов. А поскольку вы с ними пока незнакомы, то мы прикомандируем к вам своего политработника, который и будет следить за соблюдением этих законов.

Кроме того, чтобы привести в порядок финансовые дела, мы снова призовем на службу местных сотрудников бывшего Особого корпуса жандармов, которые теперь будут проходить по ведомству Народного комиссариата внутренних дел, усилив их своими надежными товарищами. Советская Россия – государство бедное, истощенное трехлетней войной и безудержным казнокрадством лиц, приближенных к царскому режиму. И потому наша первейшая задача – обеспечить спокойствие для трудящихся и установить порядок во всех материальных и финансовых делах.

«Это он всерьез или издевается?» – подумал Хорват. И тут же решил, что, пожалуй, и то, и другое. Всерьез – для себя, а издевается он над ним, Хорватом, которому почти прямо было обещано, что работать на новые власти он будет ровно столько, сколько им будет нужно. И при этом за одну лишь зарплату, ибо если смешать в одном флаконе дотошных жандармов и пламенных большевиков, то получится такая ядреная смесь, которая способна испортить жизнь любому гешефтмахеру. Покинуть свой пост тоже не получится – руки у большевиков длинные, и если понадобится, то они найдут его в Лондоне, в Нью-Йорке или в Париже. Хотя Париж теперь – тю-тю – накрылся медным тазом.

Вслух же генерал Хорват ничего подобного не сказал, а только выразил благодарность в признании своих скромных заслуг и рассыпался в уверениях, что приложит все свои силы в служении отечеству.

Но только Бережной ему не поверил, и был прав. Верить таким, как генерал Хорват – это себя не уважать. Все равно он по старой привычке не удержится от соблазна и что-нибудь стащит, чтобы пополнить свою кубышку на черный день.

5 августа 1918 года.

Петроград, Таврический дворец.

Глава ИТАР Тамбовцев Александр Васильевич

Сегодня в узком кругу – Сталин, наркоминдел Чичерин и я – решили обсудить одну, очень важную военно-дипломатическую тему. Речь шла о КВЖД – Китайско-Восточной железной дороге. Напомню, о чем, собственно, должна была пойти речь.

КВЖД эта стратегическая железная дорога называлась недавно. Чуть больше года назад ее называли просто Маньчжурской железной дорогой. Такое название она получила из-за того, что проходила по территории Маньчжурии и соединяла напрямую Читу и Владивосток с Порт-Артуром. Почему эта дорога была стратегической? Дело в том, что эта дорога была значительно короче Транссибирской магистрали, проходящей исключительно по российской территории, и в случае войны по ней можно было быстрее перебрасывать войска и грузы на российский Дальний Восток.

Условия договора, подписанного между Российской империей и правительством Китая в лице канцлера Ли Хунчжана, были таковы: дорогу строит Россия, через восемьдесят лет дорога безвозмездно переходит в собственность Китая, а если Поднебесная возместит России затраты на строительство дороги, то срок передачи может быть сокращен до тридцати шести лет.

Обслуживать КВЖД должен был китайско-российский персонал. Но, учитывая низкий технический уровень местного китайского населения, всю сложную работу выполняли русские. Китайцы же использовались в основном в качестве носильщиков, грузчиков, землекопов и прочих на специальностях, вроде «круглое катай, плоское таскай».

Загодя, дабы пресечь возможные поползновения сторон на полный контроль над КВЖД, управлять дорогой должна была нейтральная структура – специально созданный совместный Русско-Китайский банк (позднее он получил название Русско-Азиатский банк). В 1897 году строительство КВЖД было начато, а в 1903 году – закончено.

КВЖД оказалась прибыльным предприятием. На сегодняшний день в управлении дорогой были не только рельсы, шпалы и паровозы. У КВЖД были собственные золотые прииски, торговые суда и даже своя армия – казачья стража. Был даже город – неофициальная столица КВЖД – Харбин, построенный русскими и не похожий на китайские города.

Ко всему прочему КВЖД обладала правом экстерриториальности – на ее территории действовали не китайские, а русские законы. Служащие КВЖД жили в достатке, и недаром неофициально они называли свою дорогу-кормилицу и прилегающую к ней полосу отчуждения «Счастливой Хорватией» – по имени ее управляющего генерала Дмитрия Хорвата.

И вот, похоже, что этой «Счастливой Хорватии» пришел конец.

После всех произошедших на Дальнем Востоке событий судьба КВЖД должна быть решена окончательно и однозначно. Сталин, изучив информацию, полученную по каналам нашей разведки, донесениям командующего Особым корпусом Красной гвардии генерала Бережного, принял решение наложить на КВЖД «железную руку пролетариата». Или, проще говоря, поскольку того цинского Китая, с которым в 1897 году был заключен договор, больше не существовало, то объявить Китайско-Восточную железную дорогу, построенную на русские деньги, полной собственностью Советской России, а Северную Маньчжурию – сферой ее стратегических интересов.

– Товарищи, – сказал Сталин, когда мы все уселись за покрытым зеленым сукном канцелярским столом, – собственно, выбор у нас небольшой. Или КВЖД, построенная на русские деньги и во многом трудами русских рабочих и служащих, становится народной собственностью, или ее явочным путем заберут себе японцы, которые превратят Северную Маньчжурию в плацдарм для агрессии против нашей Сибири и Дальнего Востока. Или же бесхозную дорогу захватит один из воюющих друг с другом китайских генералов, который, находясь в полной зависимости от японцев, тут же продаст ее за бесценок все тем же японцам. Я хочу выслушать ваше мнение по этому вопросу.

Георгий Васильевич Чичерин, который, готовясь к сегодняшнему разговору, перелопатил дипломатические документы и тексты договоров, имеющих отношение к КВЖД, открыл свою рабочую папку и достал из нее лист бумаги с набросанными тезисами своего доклада.

– Товарищ Сталин, – произнес он, – вы правы в том, что КВЖД должна перейти в собственность Советской России. Дорога приносит прибыль, и отдавать кому-то просто так курицу, несущую золотые яйца, было бы просто глупо. А точнее – преступно. Тем более что верховной власти как таковой в Китае на настоящий момент нет. Страной правят военные правители – дуцзюни – которые поделили страну, и каждый считает себя правителем на контролируемой своими вооруженными силами территории. Маньчжурия входит в сферу влияния генерала Чжан Цзолиня. Он является японской марионеткой, хотя и себе на уме. Этот генерал уже делал попытку договориться с генералом Хорватом о вводе китайских войск в полосу отчуждения КВЖД. Но, похоже, что два генерала не сошлись в цене, и Чжан Цзолинь решил выждать. Видимо, он хочет разобраться – чья власть победила в России, и вести разговор о занятии КВЖД уже с победителями.

– А вы не думаете, – спросил я, – что японцы, получив по морде от Особого корпуса генерала Бережного, сделают надлежащие выводы и будут сражаться с нами чужими руками – а именно, натравят на КВЖД войска генерала Чжан Цзолиня? Китайцы для сынов Страны восходящего солнца – всего лишь пушечное мясо.

Так что, объявив КВЖД собственностью Советской России, следует готовиться к боевым действиям против китайских войск. Боеспособность их низкая, да и командуют ими офицеры, плохо знающие военное дело. Но, шапкозакидательством заниматься не стоит. Бессильные против наших боевых частей, они зверствуют над мирным населением, а потому надо их как можно быстрее привести в чувство.

И еще – заняв полосу отчуждения КВЖД, не следует останавливаться на полпути. Надо занимать всю Северную Маньчжурию. Можно провозгласить там советскую власть – у нас есть китайские товарищи, стоящие на платформе большевиков, а можно просто присоединить эту территорию к нашему Дальнему Востоку. Тут многое будет зависеть от ситуации, которая сложится в самое ближайшее время. И прежде всего – от позиции, которую займет Япония. Ведь она вряд ли смирится с потерей своего влияния в Маньчжурии. В нашей истории японцы в 1932 году создадут марионеточное государство Маньчжоу-Го, во главе с императором Пу И. В Харбине окопается антисоветская эмиграция, которая будет совершать диверсии на Дальнем Востоке, вести подрывную работу, словом, всячески пакостить Советской России.

– Понятно, – сказал Сталин, – вы правы, с таким положением дел мы мириться не можем. Георгий Васильевич, я попрошу вас подготовить декларацию о переходе КВЖД в собственность Советской России. Вопрос о Северной Маньчжурии будет решаться в рабочем порядке, скорее всего после того, как части товарища Бережного отлупцуют этого генерала Цзолиня по полной программе.

Затушив окурок папиросы в пепельнице, сделанной из обрезка гильзы морского снаряда, предсовнаркома повернулся в мою сторону.

– Вас, Александр Васильевич, – произнес он, – я попрошу провести в печати информационную подготовку к объявлению Дальнего Востока и КВЖД зоной стратегических интересов Советской России. Как в вашей истории хорошо сказал об этом Ильич? «Владивосток далеко, но ведь это город-то нашенский…» Побольше пишите о том, что на КВЖД и в Харбине все построено за русские деньги и русскими руками. Ну, и насчет помощи китайским товарищам, которые страдают под гнетом местных буржуев и японских самураев, тоже следует написать. Ну, не мне вас учить – в вашем времени пресса умеет создавать нужный политический фон.

А генерала Бережного следует усилить войсками, боевой техникой и специалистами по работе на Дальнем Востоке, о чем надо поговорить с товарищем Фрунзе. Вполне вероятно, ему стоит отправиться на Дальний Восток. Здесь в нем в настоящий момент большой нужды нет, а там он может стать кем-то вроде красного наместника с широчайшими полномочиями. Чувствую, что скоро в тех краях начнутся события, которые приобретут мировой масштаб. Ведь соперничества и даже прямой вражды между империалистическими государствами на Тихом океане никто не отменял, как и попыток колониального раздела Китая.

Последние события могут подтолкнуть империалистические державы на решительные действия как против нашего Дальнего Востока и Сибири, так и против друг друга. Нам надо приложить все усилия, чтобы и на Дальнем Востоке они сцепились между собой в смертельной схватке и тратили свои силы и финансы в междоусобной борьбе, пока мы восстанавливаем свои силы и занимаемся мирным строительством. Так сейчас происходит в Европе, неплохо бы, чтобы что-то подобное произошло и в Азии. Надо показать японским империалистам, что поскольку наш Дальний Восток достаточно хорошо защищен, то им лучше поискать добычи в других местах, например, южнее, в колониях, принадлежащих обессиленным в общеевропейской драке Франции и Великобритании.

Ну вот на этом пока всё, товарищи. Основные направления работы на маньчжурском и дальневосточном направлении мы с вами определили. Теперь главное – сделать все точно так, как и было запланировано. А я уже сегодня свяжусь с товарищем Бережным и поставлю перед ним новые цели и задачи.

8 августа 1918 года, полдень.

Петроградский морской порт.

Дмитрий Мережковский и Зинаида Гиппиус

Посидев три недели в «Крестах», Дмитрий Мережковский, Дмитрий Философов и Зинаида Гиппиус, в компании поэтов, писателей, газетных репортеров, адвокатов, а также прочих подобных личностей из числа петроградской богемы, так и не принявших советскую власть и замешанных в заговорах против нее, но не причастных ни к каким реальным преступлениям, были неожиданно извлечены из камер и доставлены в Петроградский морской порт. Там их ждал древний, чуть ли не ровесник русско-турецкой войны, колесный пароход с претенциозным названием «Пролетарий», на котором всю эту публику планировалось депортировать за пределы Советской России.

На самом деле фактическое отсутствие красного террора, убийства царской семьи, расказачивания, роспуска армии, отмены погон и званий, а также прочих вытекающих из этого действий, которые, как считалось ранее, и вызвали братоубийственную Гражданскую войну, не уменьшило количество злобных идиотов в рядах российской интеллигенции, считавших, что взбунтовавшееся быдло (то есть народ) следует загнать обратно в подвалы и казармы, и тогда вернется благословенный Серебряный век с шампанским, рябчиками и «хрустом французской булки». В отсутствии реального белого движения, с армиями Колчака, Деникина и Юденича, вся эта интеллигентская масса бродила и издавала резкий запах, как бутыль с брагой.

Расстреливать эту публику было контрпродуктивно. Эту мысль Тамбовцев, Ларионов и другие «попаданцы» постарались донести до сведения Дзержинского и Сталина. Политической вони от этого расстрела будет много.

В то же время депортация помешает им заниматься антисоветской деятельностью, не превращая их в жертвы «кровавого режима большевиков».

В первую очередь из числа фрондеров следовало выделить тех лиц, профессиональная деятельность которых могла бы еще принести пользу Советской России. После соответствующего внушения им нашли работу по специальности в исследовательских лабораториях и конструкторских бюро. В крайнем случае, если вина этих людей действительно была столь велика, то своими прямыми обязанностями они могли заниматься, находясь под наблюдением соответствующих органов в закрытых КБ и учреждениях, своего рода «шарашках» образца 40-х годов XX века.

Всех остальных лиц, вина которых не тянула на строгое наказание и чья польза для Советской России была сомнительной, планировалось депортировать из Советской России, лишив их гражданства и запретив им въезд назад.

Когда в правительстве возник спор о том – высылать ли за границу антисоветски настроенных представителей интеллигенции или нет, Ленин со всей пролетарской прямотой заявил: «Интеллигентики, лакеи капитала, мнят себя мозгом нации. На самом деле это не мозг, а говно. Интеллектуальным силам, желающим нести науку народу (а не прислужничать капиталу), мы платим жалованье выше среднего. Это факт. Мы их бережем. Это факт. Десятки тысяч офицеров у нас служат в Красной гвардии. Это факт».

Любопытно, что Ильич причислил офицеров к «интеллектуальным силам» России. На что Тамбовцев ответил ему словами Федора Тютчева, который был не только великим поэтом, но и просто умным человеком: «Можно было бы дать анализ современного явления, приобретающего все более патологический характер. Это русофобия некоторых русских людей… Раньше они говорили нам – и они действительно так считали, – что в России им ненавистно бесправие, отсутствие свободы печати и т. д. и т. п., что именно бесспорным наличием в ней всего этого им и нравится Европа… А теперь что мы видим? По мере того, как Россия, добиваясь большей свободы, все более самоутверждается, нелюбовь к ней этих господ только усиливается. Они никогда так сильно не ненавидели прежние установления, как ненавидят современные направления общественной мысли в России».

В этой операции существовала и еще одна ипостась, о которой знали лишь те, кому положено было это знать. Среди тех, кто подлежал депортации, были и агенты НКВД, военной разведки и созданной недавно службы внутренней безопасности РСДРП(б), которые таким способом вполне легально могли оказаться за рубежом.

Первая мировая война подходила к концу, непримиримые противники из последних сил пытались вырвать друг у друга победу. Пора было подумать о послевоенном времени, где нужны были не те, кто умел воевать на фронте, а «рыцари плаща и кинжала». Будущее принадлежало именно им, разведчикам, аналитикам и «агентам влияния», которые станут добывать важную развединформацию и проводить тихие и незаметные акции, меняющие порой направление политического курса целых стран.

Кто-то из них должен внедриться в среду зарубежных белоэмигрантов, кто-то, по прибытии на место, добраться до стран, в которых им предстояло работать, чтобы внедриться там в местный бомонд и приступить к выполнению своих обязанностей. А некоторые должны заняться расследованием – кто из «товарищей» работает не только на партию большевиков, но и на некие другие лица, включая структуры Ротшильдов, Кунов-Леебов и Рокфеллеров. Таким товарищам, если расследование установит их причастность к подобной деятельности, грозил удар ледоруба по черепу, несварение желудка от коробки шоколадных конфет и прочие неприятности, укорачивающие жизнь.

Что же касается действительно опасных врагов Советской России, таких как Савинков, Перхуров, супруги Дикгофы и прочие полковники Гопперы, то их судьба должна быть более суровой. Кто-то из них получит пулю в затылок и будет закопан в безымянной могиле на кладбище, а кого-то еще долго будут содержать в спецблоке «Крестов», используя их в качестве «консультантов», зарабатывающих лишние недели и месяцы своего существования на нашей грешной земле, вспоминая о своих прежних связях и знакомствах.

Среди прочих к высылке был приговорен и небезызвестный профессор геологии Таганцев, в ТОТ раз утянувший за собой в могилу Николая Гумилева, как и многих других людей, привлеченных монархической риторикой. Сам по себе профессор ничего собой не представлял, занимался себе разработкой сапропеля и не более того. В ходе расследования заговора Савинкова он был арестован и первоначально якобы даже приговорен к расстрелу. Но, после многочисленных просьб российского «научного сообщества», приговор был изменен, и теперь профессор Таганцев стоял на пристани, рядом с семейством Мережковских-Гиппиус, ожидая своей очереди, чтобы подняться на борт «Пролетария».

На самом деле отправить этот философский пароход было делом не таким уж и простым, как это казалось вначале. Традиционный путь к территориям, контролируемым странами Антанты – на поезде через Финляндию, а оттуда – на пароходе через Ботнический залив в Швецию, и дальше, через норвежский Берген в Британию, после германской операции по захвату Норвегии и Дании, мог привести только на территорию Центральных держав. А туда большинству депортируемых не надо, как не надо агентам советских спецслужб. Других легальных путей для доставки депортируемых на территорию Антанты не было. Путь через Черноморские проливы был далек и не гарантировал как того, что переправляемые на юг по железной дороге контрреволюционеры не разбегутся в пути, так и того, что блокирующая Дарданеллы эскадра Антанты не разнесет в щепки плавсредство с депортируемыми контрреволюционерами…

Выход нашелся там, где его не ждали. Неожиданно удалось договориться с немцами о том, что «Пролетарий» должен будет доставить своих пассажиров в Копенгаген. Там они под конвоем местных полицейских и немецких солдат сядут в опломбированный поезд, который через сутки выгрузит их на территории Швейцарии. Так сказать, поездка дорогой Ильича, но только в обратном направлении.

А уже из Швейцарии можно будет со временем попасть в любую страну мира, было бы у тебя только достаточное количество денег. А то, что у большинства из депортируемых денег при себе не было совсем, советское правительство волновало не больше, чем проблемы аборигенов острова Пасхи. Как-нибудь договорятся.

Кстати, Мережковский и Гиппиус, узнав, что их высылают в Швейцарию, откровенно повеселели и начали поздравлять друг друга со спасением. Из Швейцарии было не так далеко до Парижа, где у них имелась квартира. Были связи и знакомства, позволяющие перехватить денег на первое время. Можно было заработать, издав что-нибудь из своих романов. Была возможность связаться с теми, кто послал Савинкова в Россию, и передать им весть о его аресте в надежде, что эти люди не оставят «настоящих русских интеллигентов» своими милостями. Ведь они делают одно дело – борются с международным большевизмом.

Единственно, что не учла поэтическая парочка, три недели находившаяся в полной информационной изоляции, – это то, что Париж стал полем боя, затмив знаменитый Верден. А их дом на Авеню дю Клонель Боннэ представляет собой груду битого кирпича. Он находился на линии соприкосновения сражающихся друг с другом войск, а его удобные подвалы стали переходящим призом для непрерывно атакующих и контратакующих марокканцев в красных фесках и суровых германских гренадер.

11 августа 1918 года.

Токио. Здание Кайгунсё – Министерство военно-морского флота Японской империи.

Кабинет адмирала Томосабуро Като – морского министра Японии

– Разрешите, Томосабуро-сама, – капитан 1-го ранга Номура вошел в кабинет министра и отвесил почтительный поклон. – Как вы мне и приказали, я подготовил для вас справку о положении дел в Североамериканских Соединенных Штатах, где я до недавнего времени был военно-морским атташе.

57-летний адмирал Като посмотрел на стоявшего перед ним офицера и легким кивком подбородка предложил ему присесть за стоявший в кабинете небольшой, плетенный из бамбука столик.

– Китисабуро-сан, – сказал министр, – я знаю вас как умного и хорошо знающего европейцев дипломата и разведчика. Подготовленную вами справку я прочитаю чуть позже, а пока я хочу спросить ваше мнение – как долго еще могут продолжаться боевые действия в Европе?

– Благодарю вас, Томосабуро-сама за лестные слова в мой адрес, – капитан 1-го ранга Номура почтительно поклонился адмиралу. – Что же касается моего мнения по поводу боевых действий в Европе, то я предполагаю, что они могут затянуться надолго. Ни одна из противоборствующих сторон не сможет победить другую. В то же время ни одна из группировок не готова сесть за стол переговоров, чтобы заключить мир. Противники, словно боксеры, потратившие слишком много сил во время схватки, повисли друг на друге, но ни один из них не желает признать себя побежденным. Кажется, у англичан такая ситуация называется «клинчем».

– А что вы можете сказать о Соединенных Штатах – стране, откуда вы недавно прибыли? – поинтересовался адмирал Като. – Окончательно ли она отказалась посылать свои войска в Европу после того, как подводные лодки Германской империи потопили несколько больших военных транспортов с американскими войсками, следовавшими в Англию? Кстати, что вам известно о подводной лодке-убийце, о которой рассказывают истории, похожие на сказку?

– Томосабуро-само, – капитан 1-го ранга Номура на мгновение задумался, – действительно, Конгресс и Сенат запретили посылать в Европу американские войска. А после того, как германская эскадра разгромила конвой, следовавший в Британию, через Атлантику перестали ходить и транспорты с оружием и военным снаряжением. Но в САСШ военное производство уже запущено, концерны, производящие вооружение и боеприпасы, получили ассигнованные Конгрессом деньги, и остановить их невозможно. Навербованные солдаты обмундированы, вооружены и готовы сражаться. Только с кем? Что же касается подводной лодки-убийцы, то, как я слышал, она не так давно появлялась и у наших берегов. Скорее всего, она из той таинственной эскадры русского адмирала Ларионова, которая стала движущей силой странных событий, произошедших в России.

– Скажите, Китисабуро-сан, – задумчиво произнес адмирал Като, – если армия и флот Североамериканских Соединенных Штатов так и не примут участие в боевых действиях в Европе, то не захотят ли американские политики найти точку приложения своих вооруженных сил в других точках земного шара? Например, на Тихом океане. Ведь янки, которых вы успели хорошо изучить, не склонны к благородству, и они наверняка постараются влезть в зоны интересов тех европейских стран, которые истощают сейчас друг друга в смертельной схватке на полях сражений.

– Вы абсолютно правы, Томосабуро-сама, – капитан 1-го ранга Номура почтительно кивнул морскому министру, – в моих разговорах с американскими офицерами и политиками мне не раз довелось слышать о том, что янки собираются «забрать за долги» у своих нынешних союзников часть их колониальных владений. Или как минимум добиться свободы рук для экономической экспансии. Бизнесмены и банкиры смогут заставить политиков обеспечить их новыми рынками сбыта и приложения капитала. И европейцы вряд ли смогут оказать им противодействие – страны Антанты давно уже должники САСШ, а их солдаты, даже если случится чудо и война закончится, настолько измотаны непрерывным четырехлетним кровопролитием, просто откажутся воевать за какие-то там колонии. Но тут многое зависит от позиции России. У нее сейчас полностью свободны руки и, имея такой сильный козырь, как эскадра адмирала Ларионова и Корпус Красной гвардии полковника Бережного, она может предъявить претензию на свою долю добычи и поучаствовать в дележке «европейского наследства» в Азии.

– А не значит ли это, – поинтересовался адмирал Като, – что новая Россия может стать или нашим противником, или нашим союзником? Да-да, вы не ослышались, Китисабуро-сан, союзником… Ведь, как говорили наши друзья-британцы, у них нет постоянных противников или союзников, а имеются лишь постоянные интересы. Так постоянные интересы есть и у нас. Почему же мы не можем сами искать себе союзников там, где нам это выгодно?

Скажите, принесет ли нам пользу большая война с Россией? О ней сейчас часто ведут разговоры наши генералы, которые уже успели подзабыть – каких потерь и убытков стоила нам война с Россией тринадцать лет назад. К тому же эти самые генералы не думают, что Япония может оказаться в морской блокаде, и тогда войска нашего императора на материке останутся лишенными снабжения военными материалами и снаряжением. А это вполне может случиться, если у берегов Японии появится та самая подводная лодка-убийца. Или часть кораблей эскадры адмирала Ларионова. Кстати, командующий корпусом Красной гвардии полковник Бережной уже стал генерал-лейтенантом. А вот наши «друзья» в САСШ будут только рады поражению Японии. Их продажные политики постараются договориться с новыми правителями России и, вполне возможно, выступят на их стороне. В конце концов, отдав часть Маньчжурии и Кореи русским, они загребут под себя и наши владения на Тихом океане, и колонии европейцев.

– Значит, Томосабуро-сама, Россия? – задумчиво произнес капитан 1-го ранга Номура. – Но вы ведь сами говорили, что наши генералы рвутся воевать с русскими. А у них немало сторонников в Гэнро. Я понимаю, что у флота могут быть и свои взгляды на политику Японии. Но мы слуги нашего Божественного Тэнно, и не нам решать – как нам следует поступать.

Адмирал Като пожал плечами, показывая, что мнение генералов его мало интересует. Потом он немного помолчал и, внимательно посмотрев на своего собеседника, произнес:

– Видите ли, Китисабуро-сан, я уже пытался установить контакт с представителем новой русской власти. Вы должны его знать – это бывший командующий Черноморским флотом адмирал Колчак. Сейчас он находится во Владивостоке и является кем-то вроде наместника на Дальнем Востоке. Мой человек побеседовал с русским адмиралом, предложив ему помощь и поддержку. Взамен он должен был провозгласить независимость Приморья, естественно, под протекторатом Японии. Колчак тогда не сказал моему человеку ни да, ни нет. Мы могли бы продолжить с ним контакты, но тут, как всегда, некстати решили показать свою силу наши безголовые генералы. Они начали войну с корпусом генерала Бережного, были им разбиты и вынуждены отступить в Южную Маньчжурию. А генерал Юэ Мицуэ совершил обряд сэппуку, чтобы не оказаться в плену у русских.

И я пришел к выводу, что нам следует начать напрямую переговоры с генералом Бережным. Он – с эскадры адмирала Ларионова и является доверенным лицом самого русского премьера Сталина. К тому же генерал поддерживает постоянную связь с Петроградом и в любой момент может получить необходимые полномочия для подписания с нами неформального договора о разделе сфер влияния. Наших же горе-генералов мы поставим перед свершившимся фактом – в конце концов, их поражение пошло нам лишь на пользу, и их акции в Гэнро резко пошли вниз.

– Китисабуро-сан, – адмирал Като встал со стула, показывая, что аудиенция подходит к концу, – я бы хотел, чтобы вы как можно быстрее отправились во Владивосток и встретились с генералом Бережным. Приоткройте перед ним карты – думаю, что наше предложение должно его заинтересовать. Инструкции и наши предложения я сообщу вам перед вашим отъездом. Помните – от вас зависит выбор пути, по которому направит свое движение наша страна. И потому отнеситесь к данному вам поручению со всей серьезностью. Всё, можете идти.

Капитан 1-го ранга Номура поклонился адмиралу Като и вышел из кабинета.

13 августа 1918 года, полдень.

Петроград, Таврический дворец.

Сикорский Игорь Иванович

Сегодня нас с господами Туполевым, Григоровичем, Поликарповым, Киреевым и его помощниками Микулиным, Стечкиным[22] и Швецовым срочно вызвали в Таврический дворец к господину Сталину. Никто из нас не был проинформирован о причине такой спешки. Только там выяснилось, что всех нас решили собрать для того, чтобы наградить недавно учрежденным орденом Трудового Красного Знамени, который по статуту дается за заслуги в деле развития промышленности, научные открытия и удачные конструкторские разработки. Меня, Туполева, Поликарпова и Григоровича – за успехи в создании новой авиационной техники, а господина Киреева с помощниками – за новые авиамоторы, буквально перевернувшие все самолетостроение.

И действительно, закончив проектирование 400-сильного РБВЗ-12, позже получившего советский индекс М-5, команда Киреева взялась за проектирование двигателя той же конструкции, но вдвое большего рабочего объема (46 литров против 27), а соответственно, и мощности (с четырехсот лошадиных сил до семисот пятидесяти).

При этом масса была увеличена незначительно – с четырехсот до пятисот килограммов. В настоящий момент этот новый двигатель, по непонятной логике получивший обозначение М-17, уже проходит летные испытания в носовой установке одного из наших «Добрыней Никитичей». Испытывавший машину с новым двигателем летчик Арцеулов говорит, что дополнительная мощь в полете чувствуется почти сразу, к тому же при отключенных двух боковых двигателях самолет вполне способен продолжать полет на одном носовом моторе. Скорее всего, при переходе на новые двигатели «Добрыня» станет двухмоторным, что освободит дополнительное место и уменьшит взлетный вес конструкции почти на полтонны, так как вместе с третьим двигателем станет ненужной и его система охлаждения с запасом воды.

Насколько мне известно, приобретением лицензии на изготовление и доработку этого двигателя уже заинтересовались германские компании BMW и «Мерседес». Ничего подобного в Германии сейчас нет, и раньше чем через десять лет не предвидится. Я понимаю, насколько большую помощь наши конструкторы получили от потомков, в первую очередь избавивших их от очевидных, но при этом неверных решений. Но все равно заслуги господина Киреева и его команды очевидны и по достоинству оценены правительством большевиков. Ведь их новый орден – это что-то вроде орденов Святого Владимира или Святого Станислава третьих степеней за гражданские заслуги.

Пока эскадрилья из семи уже построенных «Добрынь» обслуживает первую в России авиатрассу Петроград – Москва, перевозя почту и особо важных правительственных пассажиров. Всего четыре часа полета – и вы из Северной Пальмиры попадаете в Первопрестольную, полную колокольного звона и множества иных примет прошлой дореволюционной и даже довоенной жизни.

Мне самому несколько раз довелось совершать подобное путешествие по служебной надобности, потому что массовое производство «Добрынь», помимо петроградских цехов РБВЗ, планировалось развернуть еще и на московском авиазаводе, ранее принадлежавшем товариществу «Дукс».

Сначала там планировалось изготовлять поликарповские истребители-бипланы И-1, но, как говорят сейчас, «товарищей поправили», указав, что время для массового производства истребителей еще не наступило. Воевать пока не с кем, в то же время транспортные «Добрыни» нужны огромной стране как воздух.

Об этом же господину Поликарпову говорил и господин Сталин во время награждения. Не стоит обижаться, надо создавать новое поколение истребителей, а за ним еще более новое, выпускать их мелкими сериями, отрабатывая конструкцию. И так раз за разом, пока не придет время новой большой войны. И только перед ней стоит разворачивать массовый выпуск самых лучших и самых современных самолетов-истребителей.

А летающие лодки Григоровича и наши с господином Туполевым многомоторные транспортные и пассажирские самолеты нужны и в мирное время, поэтому их массовое производство должно быть развернуто как можно скорее. Кроме авиатрассы из Петрограда в Москву планируется создавать такие же трассы по всей стране. При этом перед нами с Туполевым поставлена задача на проектирование под новые двигатели большого четырехмоторного, на этот раз уже цельнометаллического, самолета с дальностью беспосадочного полета до двух тысяч километров, при грузоподъемности до двух тонн. Варьируя полезную нагрузку и запас топлива, такой самолет должен иметь возможность, уменьшая полезную нагрузку, увеличивать дальность, или же наоборот, за счет уменьшения запаса топлива и дальности полета, брать на борт больший груз.

Собрали в Таврическом дворце не только нас, авиаконструкторов и двигателистов, но еще множество народу, сделавшего для России что-то полезное на мирном поприще. Каждый из награжденных мог бы рассказать отдельную историю о своих успехах и неудачах и о том, что ему все-таки удалось сделать для Советской России. Огромное количество людей, многие из которых специально приехали для участия в этом мероприятии со всей страны.

Большая часть из них совершили свои открытия еще до того, что теперь называют Октябрьской революцией. А некоторые еще и до времен «без царя», но вспомнили об их трудовых подвигах только большевики. Хотя, надо сказать, никакой особой революции с нашим русским штурмом Бастилии я и не заметил. В феврале было не в пример страшнее. Нет, я не стал правоверным большевиком, и мои монархические убеждения остались непоколебимы, но, по-моему, постепенно все больше и больше я становлюсь правоверным сталинистом, и мой единственный вопрос к Создателю Всего Сущего: «Ну почему, Господи, ты не наделил нашего законного монарха такими же замечательными качествами, как господина Джугашвили?»

Тогда же и там же.

Глава ИТАР Тамбовцев Александр Васильевич

Разница с нашей историей видна невооруженным взглядом не только на просторах России, где вместо пожара гражданской войны, охватившей всю страну, наблюдаются лишь отдельные тлеющие очаги на фоне активного строительства новой мирной жизни, по которой так истосковался народ после трех лет мировой бойни. И товарищ Сталин у нас занимается не обороной Царицына от деникинско-калединских отрядов, а раздает награды инженерам и ученым за мирный труд и конструкторские разработки. И мятежа левых эсеров не было, и самостийников на Украине передавили, пока те были еще совсем «чайниками», потому что без германской поддержки они оказались никем и звать их было никак.

Зато на так нелюбимом нами Западе происходят такие события, что оторопь берет. Парижское сражение, продолжающееся всего сорок дней, можно сравнить только с неизвестным пока еще в этой истории Сталинградом. Список потерь с обеих сторон растет с каждым днем, а бойня на руинах французской столицы продолжается, и не видно ей конца. Генерал Потапов, который нет-нет и заходит ко мне в штаб-квартиру ИТАР на рюмку «холодного чая», загадочно улыбаясь, говорит мне, что все эти события являются следствием Рижского мира и маниакального желания германцев во что бы то ни стало одержать победу, хотя бы только над Францией, разгромив ее войска и разрушив столицу.

Ради этого желания в парижскую мясорубку бросают тысячи немецких и французских солдат, а общее ожесточение достигло уже таких пределов, что захватив какой-то район Парижа, немцы уничтожают в нем не только тех, кто оказывал им вооруженное сопротивление, но и вообще все гражданское население, включая женщин, детей и стариков. Стариков и маленьких детей в первую очередь, потому что женщин детородного возраста и подростков можно еще использовать как рабов, заставляя их трудиться, или используя для удовлетворения своей похоти.

Таким образом, в то время, как Советская Россия занята мирным строительством и восстановлением хозяйства после трехлетней войны, Европа превратилась в поле боя. Мужчины в самом расцвете сил во Франции, Британии и Германии гибнут, и вместе с ними гибнет будущее Европы. Но это, может быть, и к лучшему, в смысле к лучшему для нас. Когда эта бойня закончится, ни у Центральных держав, ни у Антанты не останется ни людских, ни материальных ресурсов даже на локальные попытки захватить хотя бы часть нашей территории, или оказывать помощь сепаратистам. Советская Россия восстанавливается после мировой бойни почти целый год, и сейчас ее способность сопротивляться любому потенциальному агрессору значительно превысила его наступательные возможности.

17 августа 1918 года.

Советская Россия. Рига. Большая Александровская улица, дом 61.

Здание Рижского губернского отдела НКВД.

Глава отдела Ян Карлович Берзин

Лет десять назад мне и в голову не пришло бы, что я стану работать в охранке. Да-да, самой настоящей охранке, пусть и нашей, большевистской. Ведь сам я с молодости воевал против царской власти в отрядах «лесных братьев», нападал на фольварки немецких баронов, вступал в перестрелки с полицией и казаками. Был ранен, арестован, и меня точно бы повесили, если бы не мое несовершеннолетие – было мне тогда всего шестнадцать лет. Потом была каторга, освобождение, снова арест, снова срок. Пришлось уйти в подполье, с чужими документами работать на питерских заводах, вести партийную агитацию на Выборгской стороне.

Все закончилось в октябре прошлого года. Как все получилось – я до сих пор не пойму. Откуда-то, буквально с неба, на Балтику свалилась большевистская эскадра адмирала Ларионова, которая быстро все расставила по своим местам: разнесла в пух и прах немцев, которые пытались после сдачи Риги генералом Корниловым прорваться к Петрограду, после чего вместе с товарищем Сталиным люди адмирала Ларионова сделали так, что этот мерзавец «главноуговаривающий» Керенский без всякого сопротивления передал власть нам, большевикам.

А через несколько дней после этого меня вызвал в Таврический дворец товарищ Дзержинский и сказал:

– Вот что, товарищ Берзин, партии нужны верные люди для работы в НКВД. Поэтому будете работать вместе со мной – в Народном комиссариате внутренних дел. Меня назначили народным комиссаром. А вы будете одним из моих главных помощников.

Я попытался было возразить, сказать, что я не могу работать в охранке, что для настоящего большевика-подпольщика просто стыдно заниматься тем, чем занимались раньше жандармы и агенты охранки.

Товарищ Дзержинский молча выслушал меня, печально покачал головой и произнес:

– Товарищ Берзин, я вас прекрасно понимаю. Скажу сразу – и я не пришел в восторг, когда мне предложили стать наркомом внутренних дел. Но мы, большевики, обязаны делать не то, что нам нравится, а то, что приказывает партия. Нужно же кому-то защищать нашу, советскую власть от тех, кто хочет ее уничтожить. Ведь как сказал товарищ Ленин: «Только та революция хоть чего-нибудь стоит, которая сумеет себя защитить». К тому же вы послушайте, как называется наше учреждение – НАРОДНЫЙ КОМИССАРИАТ – значит, служить мы будем народу. Вам это понятно, товарищ Берзин?

Возразить мне было нечего, и я согласился. Так я стал работать, а точнее, служить в НКВД кем-то, говоря по-старорежимному, вроде чиновника по особым поручениям. Вместе со специальной группой я на спецпоезде мотался по стране, наводя наш, истинно революционный большевистский порядок. Кое-где мне приходилось зачищать «бывших», не принявших советскую власть и вместе с Антантой составлявших заговоры по ее уничтожению. А кое-где курвами оказывались наши бывшие товарищи, или разные случайные люди, прибившиеся к советской власти, которые решили, что раз уж власть взята, теперь пора водку пьянствовать и девок портить, притесняя народ.

Довелось мне чистить Екатеринбург от остатков троцкистско-свердловской мрази, в Саратове арестовать и после следствия расстрелять вечно пьяный местный Совет, издавший декрет об обобществлении женщин, а в Оренбурге разбираться с делом о мятеже атамана Дутова. Много интересных людей я повстречал за время этой службы. Были там такие же, как и я, старые большевики, прошедшие ссылку и каторгу. Были бывшие жандармы, от которых мне пришлось когда-то скрываться, а теперь мы работали вместе, причем хорошо работали, без обмана.

– А вы, Ян Карлович, – сказал мне один из них, ротмистр Николай Трофимович Нефедов, кстати, раньше работавший в Рижском жандармском управлении, – не обижайтесь на меня за то, что мне раньше приходилось ловить таких, как вы. У каждого из нас была своя правда. Только родина у нас одна, и теперь мы должны ее защищать от тех, кто ее хочет разрушить. Вы сами видите – кто только ни пытается нагадить советской власти – и бывшие, как вы их называете, буржуи, и ваши же бывшие товарищи по борьбе с самодержавием. Вспомните, что Троцкий и Свердлов со товарищи хотели учудить – своих же соратников уничтожить. А за большевиков заступились те, с кем вы воевали в «лесных братьях» – «кровавые опричники» царя, донские казаки.

И мне нечем было ему возразить, потому что после революции действительно все переменилось. Многие бывшие соратники стали нам врагами, потому что, борясь вместе с нами с самодержавием, они преследовали совершенно иные цели, а бывшие враги стали соратниками, потому что теперь они вместе с нами защищали Советскую Россию от разного рода врагов.

Во многих разных делах пришлось мне участвовать. Недавно, например, после раскрытия заговора Бориса Савинкова, товарищ Дзержинский вызвал меня и с улыбкой произнес:

– Ну что, товарищ Берзин, настало время вам возвращаться домой. Хоть Рига еще девять месяцев назад стала советской, но врагов наших там осталось немало и губернский отдел НКВД там работает из рук вон плохо. Набрали черт знает кого по объявлениям. Многие в нашем деле совершенно не разбираются, а многим там явно не место. Придется вам, Ян Карлович, принять должность начальника губотдела НКВД Риги и навести там истинно революционный порядок. Опыту вы уже, как я вижу, набрались. А помощником и заместителем к себе возьмите товарища Нефедова.

Заметив недоумение на моем лице, Феликс Эдмундович сказал:

– А чем вам не нравится товарищ Нефедов? Мы его проверили в деле, человеком он оказался честным, к нашей власти относится лояльно, к тому же опыта у него побольше, чем у вас. Думаю, что вы с ним сработаетесь…

Товарищ Дзержинский взял со стола папку, полистал ее и достал несколько листков, исписанных убористым подчерком.

– Вот, к примеру, один такой «товарищ», – на лице наркома появилась ироническая улыбка, – с которым вам придется разобраться в первую очередь. Происхождение у него, конечно, не пролетарское – отец держал в Ревеле обувную лавку. Сам он бывший студент Рижского политехнического института. Правда, закончить его он не успел – эвакуировался в Москву, где продолжил учебу в Высшем техническом училище. Учился хорошо – получил диплом первой степени инженера-архитектора. Но дома строить не захотел, хотя нам строители сейчас очень нужны. Отправился снова в Ригу и там попытался вступить в нашу большевистскую партию. Но его не приняли, хотя и записали в сочувствующие. Потом этот молодой человек поступил на службу в Рижский отдел НКВД. То есть стал одним из будущих ваших подчиненных, товарищ Берзин.

Я пожал плечами.

– Феликс Эдмундович, ну и что такого в биографии этого молодого человека? Кстати, сколько ему лет?

Дзержинский взглянул в листок, который он держал в руках.

– Родился он в январе 1893 года, следовательно, ему двадцать пять лет. Вполне взрослый, хоть и молодой, человек. А вот теперь послушайте, что он пишет.

Товарищ Дзержинский заглянул в другой листок и прочитал:

– «В 1917 году с „русским человеком“ покончено. Он распался на две части. Нордическая русская кровь проиграла войну, восточно-монгольская мощно поднялась, собрала китайцев и народы пустынь; евреи, армяне прорвались к руководству. Демонизм этой крови инстинктивно направлен против всего, что еще внешне действовало смело, выглядело по-мужски нордически, как живой укор по отношению к человеку, которого Лотроп Штоддард правильно назвал „недочеловеком“».

– Ну и ну, – я покачал головой. – Феликс Эдмундович, скажите, а у него все в порядке с головой? Это же какой-то бред душевнобольного.

– Товарищ Берзин, – нарком посмотрел на меня суровым взглядом. – Этот молодой человек искренне делит людей на «сверхчеловеков» и «недочеловеков». Вы теперь представляете – что он может натворить, работая в НКВД? И вообще это нетерпимо и крайне опасно с идеологической точки зрения. Ранее подобные мысли, обосновывая право британцев зверски угнетать местное население в своих колониях, высказывал британский лорд Чемберлен, известный идеолог крайне враждебного нам ультраправого направления. В общем, как только прибудете в Ригу, сразу арестуйте этого Розенберга и немедленно этапируйте его в Петроград. Дальше с ним и с теми, кто его устроил на службу в НКВД, будем разбираться мы.

Феликс Эдмундович протянул мне листки с прикрепленной к ним фотографией молодого человека. Ничего в нем не было особенного, если не считать несколько надменный взгляд и плотно сжатые тонкие губы…

И вот я в Риге. Отдел НКВД располагался в построенном перед самой войной доходном доме с двумя внутренними двориками и подвальными помещениями. Отдел занимал два нижних этажа и часть подвалов, в которых находились помещения для допросов и камеры для временно задержанных для проверки лиц.

После предъявления наших с товарищем Нефедовым мандатов мне показали кабинет, который был предназначен для главы отдела, то есть меня. Мы с моим заместителем провели краткую беседу, а потом стали принимать дела и знакомиться с моими сотрудниками.

В числе прочих я пригласил человека, о котором мы говорили с товарищем Дзержинским перед моим отъездом из Петрограда в Ригу.

Он вошел в кабинет, прищелкнул каблуками до блеска начищенных сапог и представился:

– Альфред Вольдемарович Розенберг, следователь по политическим делам.

Мы переглянулись с товарищем Нефедовым, и я произнес:

– Вы арестованы, гражданин Розенберг, прошу сдать оружие.

Он на мгновение опешил, чем поспешил воспользоваться Николай Трофимович, ловко выдернувший из кобуры Розенберга наган.

«Вот и все об этом человеке, – вспомнил я фразу из одной арабской сказки, – думаю, что в Петрограде всерьез займутся этим “сверхчеловеком” и его покровителями. Люди, которые делят окружающих их на сорта, словно мясо в магазине, не должны жить на этом свете».

19 августа 1918 года.

Владивосток. Светлановская улица, дом 52.

Резиденция управляющего Приморской областью.

Адмирал Александр Васильевич Колчак

Сражения в Маньчжурии завершились даже быстрее, чем я предполагал, и вскоре передовые части корпуса Красной гвардии начали прибывать во Владивосток. Мне было весьма интересно встретиться с настоящим высокопоставленным пришельцем из будущего. Пока самый высокий чин из тех пришельцев, с кем мне довелось общаться, был у командира атомного подводного крейсера «Северодвинск» капитана 1-го ранга Верещагина, дальнего родственника знаменитого русского художника. Тот Верещагин, кстати, тоже происходил из морской семьи, и в молодости закончил Морской корпус. Если бы он не стал великим художником, то быть бы ему адмиралом или, по крайней мере, командиром корабля первого ранга, потому что такие люди на буксирах не ходят.

Так вот, еще во время моего пребывания на подводном корабле этот современный «капитан Немо» рассказал мне, что еще до того, как он стал командиром «Северодвинска», ему довелось послужить старшим офицером стратегического ракетного подводного линкора «Дмитрий Донской».

От его рассказов кровь стынет в жилах. Один такой подводный корабль несет двадцать огромных ракет, у каждой из которых шесть боевых частей индивидуального наведения, фугасным эквивалентом по сто пятьдесят тысяч метрических тонн тротила, что примерно равно трем миллионам фугасных двенадцатидюймовых снарядов. Цифры, от которых ум заходит за разум. Для меня «Дмитрий Донской» навсегда остался стареньким крейсером, времен нашей войны с японцами, а его правнук одним залпом главного калибра способен уничтожить среднюю европейскую страну, вроде Франции или Германии, или изрядно порушить всю Европу или Североамериканские Соединенные Штаты.

Ракетный подводный крейсер «Северодвинск», которым командует Владимир Анатольевич, тоже далеко не безобидный ягненок. Конечно, целую страну он в пыль обратить не может, но его восемь ракет с такими же головными частями, как и у «большого брата», способны уничтожить все крупные военно-морские базы на Японских островах. Прочее же ракетно-торпедное вооружение в состоянии два раза отправить на дно все крупные боевые корабли Страны восходящего солнца.

Почему я о нем вспомнил? Дело в том, что мне сообщили, что «Северодвинск» покинул причал в Мурманской базе, у которого он отстаивался в последнее время, и ввиду осложнения международной обстановки взял курс через Северный полюс на Берингов пролив, то есть вскоре он может оказаться в наших краях. И прибыть он может почти одновременно с корпусом генерал-лейтенанта Бережного, который, кстати, еще год назад был просто полковником.

Сказать честно, я ожидал, что увижу плечистого великана, вроде правофлангового солдата-преображенца. А в кабинет вошел невысокий и худощавый, правда, жилистый и подвижный, офицер, на груди у которого в ряд красовались четыре ордена Боевого Красного Знамени: за Ригу, за подавление мятежа сепаратистов в Малороссии и Бессарабии, за Кавказ, и последний – за КВЖД, где возглавляемый им корпус Красной гвардии разгромил части японской армии, решившей, что пока у нас нет хозяина, то им можно безнаказанно поживиться чужим добром.

Если бы четырнадцать лет назад во главе русской армии в Маньчжурии был бы не медлительный и осторожный (даже чересчур осторожный) Куропаткин, а такой полководец, как Бережной, то война на суше закончилась бы в два раза быстрее и с прямо противоположным результатом. Ведь на тот момент Транссиб уже действовал и каждый день доставлял на Дальний Восток все новые и новые подкрепления, тем самым склоняя чашу победы в сторону России. А без победы на суше японцам ничего не светило и на море, ибо только падение Порт-Артура предопределило последующую Цусиму и наше поражение в той войне. Сейчас, конечно, поздно об этом жалеть, но все же.

– Добрый день, Александр Васильевич, – сказал Бережной, пожимая мне руку, – какая тут у вас обстановка?

А он как будто не знает – какая у нас обстановка? Или приставленные ко мне люди докладывают об этом не ему, а разного рода «товарищам»: Сталину, Фрунзе, Дзержинскому? В этом духе я ему и ответил.

– Нет, Александр Васильевич, – устало вздохнул Бережной, – то, что докладывают мои товарищи, мне, разумеется, известно. Но мне нужно знать то, что произошло у вас в течение суток. Вы же, как-никак, человек опытный, знаете войну не по рассказам. Вам приходилось мгновенно принимать решения, которые могли стоить не только вашей жизни, но жизни сотен ваших подчиненных. К тому же вы опытный полярный исследователь и адмирал. Правда, политическое чутье у вас ни к черту, и вы порой ведете себя, как слепой котенок. Ну, да ладно, бывает. У кого-то полностью отсутствует нюх, и он не различает запахов, у кого-то нет координации движений, некоторые не различают цветов или патологически боятся высоты… Именно поэтому к вам и были приставлены «няньки», которые обязаны были следить за вами, чтобы вы могли спокойно применять ваши организационные способности, не оглядываясь по сторонам, и чтобы мы, там, в Петрограде, не чесали затылки, думая о том: «А чего еще там натворил этот маленький Адмирал?»

– А что я такого ужасного натворил? – обиделся я.

Бережной саркастически усмехнулся. Было видно, что весь этот разговор его ужасно раздражает и утомляет. Устал, наверное, в Харбине от возни с Хорватом – это еще тот интриган, совсем не чета мне.

– А ваше желание поступить на английскую службу, – спросил он, – по счастью, в этой версии истории так и не осуществившееся? Вы что, не понимаете, что со сменой правительства или даже формы правления Россия никуда не исчезает, и желание служить ее врагам может расцениваться только как измена Родине? Ладно, давайте прекратим этот, одинаково неприятный и вам и мне, разговор. Я попрошу вас дать мне вашу личную оценку сложившейся в крае обстановки. Доложите, как это вам видится, а потом вместе будем отделять агнцев от козлищ и зерна от плевел.

Сначала я хотел обидеться, а потом махнул рукой. Правильно Бережной указал мне на мои недостатки, есть такой момент. Политика для меня – темный лес, а отречение царя и крах монархии я воспринял как величайшую политическую катастрофу, разрушившую все мои жизненные ориентиры.

– Агнцев у нас нет, одни козлища, – буркнул я, – и «товарищи» и «господа» заняты тем, что перетягивают на себя воинские части, в которых еще осталось хоть какое-то подобие дисциплины, или рождают, словно кролики, совершенно бессмысленные политические и экономические прожекты.

К примеру, господин Молчанов, сулящий Приморскому краю невиданное процветание в случае отделения его от Советской России. Некоторые от слов перешли к делу, то есть к насильственному захвату власти. Вон, в Николаевске у нас сидит некий анархиствующий товарищ Тряпицын, занимающийся откровенным грабежом местных обывателей, успевший пообещать взять Владивосток и отрезать уши вашему покорному слуге. Он у нас, кстати, не один такой товарищ, есть еще более одиозные экземпляры. Если желаете, обратитесь к моим помощникам, они предоставят вам полный список.

С другой стороны, в Хабаровске, разогнав законно избранный городской совет, власть захватил атаман Уссурийского казачьего войска Калмыков, который, как мне доложили, работает на японцев. Тоже сволочь первостатейная – грабит обывателей, без суда вешает всех, кого заподозрит в сочувствии к «товарищам», и тоже призывает к отделению Приамурья и Приморья от вашей Советской России.

– Александр Васильевич, – сказал Бережной, – и с Тряпицыными и с Калмыковыми мы разберемся – сил и полномочий у нас для этого вполне достаточно. Тем более что уже поступила информация, что Калмыков, как говорят у вас, моряков, уже снялся с якоря и дрейфует в южном направлении, в сторону битых нами японцев – в Шанхай. Сейчас меня интересует больше то, как ведут себя наши заклятые узкоглазые «друзья». Нам докладывали, что к вам приходил некий господин Токита, но вы не пожелали вести с ним задушевные беседы.

– Было такое, Вячеслав Николаевич, – ответил я, – этот представитель японской военно-морской разведки с месяц назад был здесь, но я отправил его назад к его начальству, сказав, что все их планы тщетны, и адмирал Колчак – не Иуда Искариот. А недавно, дня два назад, сей поддельный коммерсант снова объявился во Владивостоке и просил мне передать, что на этот раз он желает встречи именно с вами, генерал-лейтенантом Красной гвардии Бережным…

– Ну что ж, – кивнул Бережной, – он ищет встречи – он ее найдет. А что вы, Александр Васильевич, думаете о таком козырном заходе? Должны же они понимать, что я не продаюсь ни за доллары, ни за фунты, ни за йены, ни за поддельную императорскую дочку в придачу…

– А почему поддельную, Вячеслав Николаевич? – поинтересовался я.

– А потому, Александр Васильевич, – ответил Бережной, – что настоящую принцессу мне никто не предложит, рылом не вышел.

– Понятно, Вячеслав Николаевич, – кивнул я, – только не думаю, что вас хотят подкупить. Репутация у вас, знаете ли, вполне своеобразная, не то что у некоторых Хорватов. Скорее всего, некоторые японские политические круги, связанные с флотом, пытаются через вас, минуя японский МИД, вступить в тайные дипломатические контакты с советским правительством.

– Очень хорошо, – немного подумав, произнес Бережной, – но только мы с этой встречей пока торопиться не будем. Сперва надо хорошенько осмотреться на местности, навести в доме порядок и только потом решить – нужна такая встреча или нет. Кроме того, мне нужно проконсультироваться с Петроградом и поставить в известность товарища Сталина, который не любит сюрпризов. Вы там объясните этому господину Токите, что сейчас генерал Бережной занят, но как только он освободится, так сразу примет его. Договорились, Александр Васильевич?

– Да, Вячеслав Николаевич, – кивнул я, – договорились.

23 августа 1918 года.

Владивосток. Светлановская улица, дом 52.

Резиденция управляющего Приморской областью.

Командующий Особым корпусом Красной гвардии генерал-лейтенант Вячеслав Николаевич Бережной

Пока неугомонный Токита-сан под наблюдением наших ребят бродил по Владивостоку, посещая явки агентов японской военно-морской разведки (как уже известные нам, так и пока еще нет), я связался по рации с Петроградом. Получив все ответы на мои вопросы, а также добро на начало переговоров с посланцем Кайгунсё – министерства военно-морского флота Страны восходящего солнца, я сообщил адмиралу Колчаку, чтобы тот связался с Токита-саном и сообщил ему, что я готов к встрече.

Японец явился точно в назначенный ему срок. Он был предельно вежлив и красноречив. Почтительно поздоровавшись со мной, он осторожно присел на кончик предложенного ему стула и долго выражал свое восхищение действиями моего «победоносного корпуса». О том, что не столь давно мои бойцы раскатали в блин и части Японской Императорской армии, Токита-сан предусмотрительно промолчал.

Я еще немного послушал разглагольствования японца, после чего довольно невежливо перебил его и напрямую спросил – собственно, для чего ему так нужно было со мной встретиться?

Токита-сан замолчал, внимательно посмотрел мне в глаза и неожиданно спросил:

– Господин генерал, скажите, насколько вы самостоятельны в принятии решений? Очень важных решений, – добавил он.

Я не стал размахивать перед ним своим мандатом, а просто сказал, что полномочия у меня достаточно большие, но все же глобальные политические решения я без одобрения высшего руководства Советской России принимать не уполномочен.

Токита-сан немного помолчал, видимо, обдумывая – с чего ему начать, а потом спросил у меня:

– Скажите, господин адмирал, входит ли в планы вашего руководства война с Японской империей?

С чистым сердцем я ответил, что война с Японией нам не нужна, потому что страна и без того устала от четырех лет кровопролития, да и, собственно говоря, мы не видим причин, по которым нужно было воевать с одной из самых сильных в военном отношении стран Азии.

Токита-сан, как мне показалось, остался доволен моим ответом. Он опять немного помолчал, а потом снова спросил:

– Господин генерал, не буду от вас скрывать – меня отправило во Владивосток командование Японского Императорского флота. Скажу больше – мое руководство не во всем разделяет взгляды с командованием нашей армии относительно дальнейших взаимоотношений с вашей страной. Мы, представители флота, считаем, что нам не нужна война с Россией.

– Передайте адмиралу Като, – ответил я, – что мы считаем его не только талантливым флотоводцем, но и мудрым политиком. Война между нашими странами только будет на руку нашим противникам. Вы понимаете – о ком идет речь…

Японец кивнул головой.

– Господин генерал, Томосабуро-сама тоже такого же мнения. Поэтому он с подозрением смотрит на большую страну на другом берегу Тихого океана, которая, отказавшись от участия в большой войне в Европе, стала поглядывать на государства, которые расположены поблизости от нашей империи. В том числе и на Россию. Ей нужна война, а точнее, расширение сферы своего влияния. При этом эта страна абсолютно не заботится о том, что ее интересы могут войти в противоречие с интересами других государств.

Хотя Токита-сан не назвал это, не в меру алчное государство, которое готовится вторгнуться в сферу интересов Японской империи, я прекрасно понял – о чем идет речь. Ведь в нашей истории соперничество между Японией и США закончилось в 1941 году налетом палубной авиации японских ВВС на Перл-Харбор.

– Токита-сан, – ответил я, – как я уже говорил, война Советской России не нужна. Да, нам приходится с оружием в руках защищать свои границы и бороться с мятежами внутри страны. Есть у нас и свои интересы. Учитываем мы и интересы других стран, особенно тех, которые расположены рядом с нами и, в свою очередь, готовы с пониманием учитывать наши интересы.

– Не могли бы, господин генерал, – спросил японец, – хотя бы приблизительно обозначить зоны ваших интересов? Это важно нам для того, чтобы наши и ваши интересы не пересекались. А если это все же произойдет, то можно путем дальнейших переговоров прийти к взаимному согласию.

– Согласие есть продукт непротивления двух сторон, – мне почему-то вдруг вспомнилась фраза, сказанная одним из героев гайдаевской кинокомедии. – Впрочем, об этом пусть потом договариваются дипломаты, а мы с вами люди военные, поэтому я хотел предложить вам поговорить о чисто военных вопросах.

– Я придерживаюсь такого же мнения, господин генерал, – кивнул Токита-сан. – Хотя, как я понимаю, ваш корпус не собирается в ближайшее время покинуть зону отчуждения КВЖД?

– Нет, – ответил я. – Скажу больше – мы собираемся включить в нашу сферу влияния и всю Маньчжурию.

Японец долго молчал. Видимо, он не ожидал от нас такой наглости. Но мы наглядно доказали его незадачливым армейским коллегам, что достаточно сильны, чтобы позволить себе разговаривать с представителями Страны восходящего солнца таким тоном.

– Хорошо, – наконец произнес он. – Но что взамен получит мое государство, если оно согласится с включением Маньчжурии в вашу сферу влияния? Ведь вы знаете, что мы тоже имели свои виды на эту территорию. Я полагаю, что взамен мы должны получить не менее существенные преференции.

– Токита-сан, – я пристально посмотрел на посланца Кайгунсё, – вы знаете, что сражающиеся в Европе державы обессилили друг друга. И они просто не смогут ничего сделать, если другая держава, чьи интересы находятся в Азии, захочет распространить сферу своих интересов на их колониальные владения.

– Да, но та держава, которая уклонилась от участия в общеевропейской войне, достаточно сильна, чтобы помешать нам, – озабоченно произнес Токита-сан. – И Японии вряд ли удастся одной справиться с ней.

– Но если вашей стране будет обещан безопасный тыл, – сказал я, – то у Японии появится шанс выиграть противостояние. К тому же мы можем обозначить свою озабоченность военной активностью вблизи наших границ, что должно заставить эту державу поумерить свою активность. Там прекрасно знают – какие потери могут понести транспорты с войсками, которые им придется направить к берегам того же Китая. Вы ведь помните, что случилось в Атлантическом океане?

Токита-сан понимающе кивнул. Я сказал достаточно много, чтобы он и его командование сделало нужные выводы из моих слов. Я же получил информацию к размышлению – скрытая видеоаппаратура записала наш разговор, и потом специалист по Японии Василий Сергеевич Ощепков внимательно просмотрит запись, чтобы проанализировать поведение Токито-сана и определить по выражению его лица и всему им сказанному некоторые нюансы, которые не произносят вслух, но которые тем не менее содержат весьма важную информацию.

Попрощавшись со своим японским гостем, я сел за стол, чтобы написать отчет для его последующей передачи в Петроград. Пусть мои коллеги и советское руководство подумают над японским предложением и определят мою линию дальнейшего поведения на новых переговорах, которые, как я предполагаю, должны состояться в самое ближайшее время.

23 августа 1918 года.

Владивосток. Светлановская улица, дом 52.

Резиденция управляющего Приморской областью.

Адмирал Александр Васильевич Колчак

Генерал Бережной сообщил мне, что сегодня у него назначена встреча с представителем японского военно-морского командования, но меня он на эту встречу не пригласил, сухо сказав, что о результатах этой встречи мне обязательно будет сообщено. И похоже, что Бережной умеет держать слово. Минут пять назад он позвонил мне и предложил нам вместе пообедать.

– Александр Васильевич, – сказал он, – со времен князя Рюрика так уж у нас на Руси принято, что о серьезных вещах мужчины обычно беседуют за столом. Поддержим национальную традицию?

И вот мы сидим с ним, хлебаем наваристые щи и обмениваемся впечатлениями.

– Вячеслав Николаевич, – спросил я, – вы полагаете, что японцы согласятся на ваши условия? Дела в нашем бедном отечестве идут не настолько уж замечательно, чтобы беседовать с этими самураями с позиции силы. Они ведь могут и обидеться.

– Нет, Александр Васильевич, – усмехнулся Бережной, – сейчас дела наши, внешние и внутренние, идут достаточно хорошо, и японцы это прекрасно понимают. Ведь война в Европе продолжается, и неизвестно, когда она закончится. А когда она все же закончится – ну, не превратится же она в Столетнюю, – то и победители, и побежденные, подсчитав битую посуду, неожиданно поймут – они оба проиграли. Силы их будут истощены, а людские и материальные потери окажутся настолько большими, что победители практически ничем не будут отличаться от побежденных. А теперь скажите – какая страна фактически станет победителем?

– Североамериканские Соединенные Штаты? – спросил я. – Пожалуй, именно она получит всё, а остальные будут довольствоваться крохами.

– Я тоже так считаю, – кивнул Бережной. – Если до войны САСШ были должны Британии, то теперь Британия в долгах как в шелках, и заокеанские шейлоки взыщут со своей бывшей метрополии все до последнего цента.

– Ну, а японцы здесь каким боком? – Мне порой бывает трудно уловить все нюансы мировой политики, в которой генерал из будущего, похоже, разбирался не хуже опытного карьерного дипломата.

– В свое время министр иностранных дел императора Наполеона Бонапарта Шарль-Морис Талейран сказал: «В тот день, когда Америка придет в Европу, мир и безопасность будут из нее надолго изгнаны». Европейские политики подзабыли высказывание умнейшего из дипломатов. А он как в воду смотрел. САСШ выйдут из этой войны лидером. Причем они постараются занять главенствующие позиции и в Азии. Отсюда их противоречия с Японией. Два молодых хищника обязательно должны вступить друг с другом в схватку. Александр Васильевич, вы ничего не слышали о договоре Сазонов – Мотоно? – неожиданно спросил меня Бережной.

Я пожал плечами. Сергей Дмитриевич Сазонов, насколько я помню, был до 1916 года министром иностранных дел Российской империи. Итиро Мотоно был до того же 1916 года японским посланником в Петрограде, а потом стал министром иностранных дел Японской империи. Вполне вероятно, что они могли заключить какой-то договор, но об этом мне ничего не было известно.

– Так вот, Александр Васильевич, – сказал Бережной, – 3 июля 1916 года Япония и Россия подписали секретный договор, в котором Токио обещало предоставить нашей державе значительную экономическую и финансовую помощь, дабы ослабить влияние на политику России стран Антанты и САСШ. Правда, японцы попытались увязать помощь нам с передачей им северной части Сахалина, но после того, как царь велел Сазонову даже не обсуждать это, вопрос о северной части Сахалина был снят. За укрепление японо-российских связей должен был расплатиться Китай. В договоре прямо говорилось, что «Обе высокие договаривающиеся стороны признают, что их жизненные интересы требуют предотвращения овладения контролем любой третьей державы, питающей враждебные намерения в отношении России или Японии… В случае, если третья держава объявит войну одной из договаривающихся сторон, другая сторона по первому же требованию своего союзника должна прийти на помощь». Как вы полагаете, Александр Васильевич, какая держава в 1916 году могла угрожать Японии и России на Тихом океане?

Я задумался. Сказать честно, я догадывался о чем-то подобном. Теперь для меня стало понятно обхаживание меня и Бережного японским разведчиком. Понятно, что после падения монархии новое правительство в Петрограде может считать себя свободным от каких-либо обязательств в отношении Японии. Но, с другой стороны, Токио должно быть заинтересовано как минимум в нейтралитете Советской России. А если повезет, то и…

– А вы знаете, Александр Васильевич, – с улыбкой спросил меня Бережной, – какую истерику устроил в Петрограде посол САСШ Дэвид Френсис, когда он пронюхал о заключении этого договора?

– Догадываюсь, – ответил я. – Американцы поняли, против кого направлен этот договор. Только скажите мне, Вячеслав Николаевич, почему вы так не любите САСШ?

– В дипломатии, Александр Васильевич, – нахмурился Бережной, – нет таких понятий, как любовь и ненависть. Отношения между государствами могут быть хорошими или плохими. Остальное – от лукавого.

– Александр Васильевич, – неожиданно спросил меня Бережной, – а вы помните визит в Севастополь контр-адмирала САСШ Джеймса Гленнона? Это было в середине июня – начале июля 1917 года.

Я почувствовал, что мои щеки вспыхнули от стыда. Конечно же я хорошо запомнил этого бравого седовласого адмирала. Ведь все происходило в тот драматический для меня момент, когда я был вынужден оставить пост командующего Черноморским флотом и выехать в Петроград. Я тогда ехал в одном вагоне с адмиралом Гленноном, и мы с ним горячо обсуждали ситуацию, которая сложилась тогда в России. Потом была поездка в Англию и САСШ, где я снова встретился с адмиралом Гленноном. А далее – Япония, роковая встреча в Йокогаме…

– Так вот, Александр Васильевич, – сказал Бережной, сделав вид, что не заметил моего смущения, – этот адмирал прибыл в Россию в составе миссии Элиха Рута. Статус этого господина был таков, что президент Вильсон дал ему ранг посла – при живом после Дэвиде Фрэнсисе – и право личной связи с Госдепартаментом. В России знали обо всем этом, и не случайно мистера Рута поселили не где-нибудь, а в Зимнем дворце, где он ежедневно проводил пресс-конференции для иностранных журналистов. Руту разрешили пользоваться великолепными винными погребами Зимнего дворца. И янки беззастенчиво набивали свои чемоданы коллекционными винами и коньяками.

Так вот, помимо упомянутого уже адмирала Гленнона, в составе миссии Рута был генерал САСШ Хью Скотт, промышленники, банкиры, чиновники Госдепа, специалисты по транспорту и экономике. Это была своего рода ревизия – проверка будущими хозяевами мира ситуации в зависимой от них стране. Характерно, что глава группы железнодорожных экспертов, некто Стивенсон, тут же начал изучать пропускную способность железных дорог России. Причем больше всего американцев интересовала Транссибирская магистраль. Янки вели себя в России, как хозяева. Этому ничтожеству Керенскому было сразу заявлено, что объем кредитов, которые САСШ предоставят России, будет прямо зависеть от масштаба наступательных боевых действий. Для начала янки предложили кредит в 325 миллионов долларов под низкие проценты. Вот так, Александр Васильевич, американцы покупали наших солдат, словно каких-то туземцев, которые должны были умирать по приказу белого сахиба…

– Да уж, – я почувствовал, что снова покраснел. – Я понимаю вас, Вячеслав Николаевич. Мне все это как-то и не приходило в голову. Действительно, мерзко как-то…

– Теперь вы понимаете, Александр Васильевич, – сказал Бережной, – почему я не люблю самоуверенных американцев. И сейчас мы с товарищами в Петрограде хотим сыграть вместе с японцами против них. В конце концов, САСШ сейчас стали кредиторами Британии и Франции. А где вы видели, чтобы должники командовали кредиторами? А вот наоборот – сколько угодно. И если мы будем бить по хозяевам, то и их слуги начнут почесывать бока…

26 августа 1918 года, полдень. Западный фронт в районе Амьена. Группа армий «Принц Леопольд»

Прошел ровно месяц с того дня, когда в ставке кайзера приняли решение о начале наступления силами группы армий «Принц Леопольд» в направлении на Руан с целью отсечь британские войска от французских и прижать англичан к побережью Ла-Манша. Правда, после того, как германские гренадеры заняли Амьен, английская группировка снабжалась исключительно по морю через территорию Британии, так как все железные дороги между основной территорией Франции и тем участком фронта, который занимали англичане, были перерезаны. Это же обстоятельство, то есть господствующий в Канале британский флот, еще достаточно сильный для того, чтобы снабжать и поддерживать огнем британскую сухопутную армию, не позволяли германскому командованию даже мечтать о том, что английские войска капитулируют или будут вынуждены эвакуироваться с континента.

Да и пусть их – лишь бы эти англичане не путались под ногами, пока идет битва за Париж, которая, словно гигантская мясорубка, каждодневно перемалывала людей, технику и боеприпасы. После двух месяцев ожесточенных боев Париж стал похож на Сталинград из другой истории. Единственная разница между двумя гигантскими сражениями заключалась в том, что в Сталинграде основные разрушения зданиям были нанесены во время авианалетов, а в Париже, в связи со слабой еще авиацией, поработала в основном тяжелая артиллерия.

Особую роль в разрушении французской столицы сыграли железнодорожные транспортеры, вооруженные тяжелыми морскими орудиями, снятыми с устаревших линкоров и крейсеров. Франция, с ее развитой железнодорожной сетью, как нельзя лучше подходила для применения этих чудовищных орудий войны. То, что устарело на море, на суше еще долго будет внушать трепет как солдатам, внезапно попадающим под чудовищные «чемоданы», так и генералам, чьи замыслы были сорваны этими обстрелами.

В основном от тяжелых орудий доставалось железнодорожным станциям и вокзалам, на которых французы выгружали прибывшее к фронту подкрепление. Но иногда попадало и городским кварталам, на которые во время беспокоящего огня тяжелые снаряды летели просто по принципу «на кого Бог пошлет».

Кстати, во время одного такого массированного обстрела германским артиллеристам удалось полностью перебить одну опору Эйфелевой башни и сильно повредить другую, после чего изящное создание инженера Густава Эйфеля теперь было похоже на увядший железный цветок с оторванной головкой. Эта башня стала символом этой войны, когда в сражении двух равновеликих сил на западе Европы происходило всеобщее истощение, а на Востоке замолкли орудия и наступила долгожданная тишина.

Но вернемся к Амьену. В то время как под Парижем две армии вошли в клинч, словно два изнемогающих боксера, там, в стороне от основной арены борьбы втайне готовилось новое генеральное наступление, уже четвертое за это лето. Под Амьен направлялись последние резервы Германской империи. Морская пехота, сформированная из команд списанных и поставленных на консервацию кораблей, а также ландсвер, состоящий из всякого сброда, под страхом расстрела мобилизованного в Норвегии, Дании, Польше и прочих оккупированных Германией странах. Побеждать эти подневольные солдаты были не способны, но зато они вполне годились для того, чтобы быть пущенными в первой атакующей волне перед германскими гренадерами или моряками только ради того, чтобы французские пулеметчики расстреляли бы по ним большую часть своего боезапаса. Для этого дела германская военная полиция выгребла из оккупированных стран весь боеспособный контингент, уцелевшим участникам которого после победы Второго рейха было обещано германское гражданство и права настоящих ветеранов. Только по замыслу германского командования уцелевших из всей этой толпы мобилизованных европейцев должно быть немного.

Туда же под Амьен были переброшены все подвижные части и соединения, укомплектованные новой, поступающей прямо с заводов техникой, а также средства артиллерийской поддержки. Помимо всех девяти «Больших Берт», которых снова вернули на позиции в подчинение группы армий «Принц Леопольд», в районе Амьена была накоплена вся артиллерийская мощь крупных калибров, которой, за вычетом Парижского сражения, еще обладала германская армия. Из-под Парижа, как совершенно избыточная, была снята даже часть транспортеров с орудиями калибра двадцать четыре и двадцать восемь сантиметров.

И вот ровно за час до рассвета двадцать шестого августа рев артиллерийской канонады поведал английским и французским солдатам, офицерам и генералам, что германский таран опять ударил в стык между их армиями. После небольшой паузы, вызванной шоком и растерянностью, мол: «Никогда такого не было, и вот опять», – германцам, разрушающим рубежи французской и английской обороны, ответила артиллерия Антанты, и тяжелые снаряды стали падать по обе стороны фронта. Особенно хороши в этом деле были британские шестнадцатидюймовые гаубицы, доставившие немало хлопот германским генералам. Одно попадание такого фугаса – и батальона германских гренадер, уже сосредоточившихся на исходных позициях, как не бывало. Но этих орудий было слишком мало, поэтому переполох они наделать еще могли, а изменить ситуацию – нет.

А чуть позже, с первыми проблесками рассвета, в борьбу с вражескими батареями вступили германские аэропланы, обстреливающие открытые артиллерийские позиции из пулеметов и сбрасывающие на них особые дымовые бомбы-маркеры оранжевого и красного дыма, сильно облегчающие германским артиллеристам контрбатарейную борьбу. В то же время германским, французским и английским пехотинцам, сидящим в сотрясаемых артиллерийской канонадой окопах, оставалось только молить Бога о своем спасении. Пройдет всего несколько часов, и большая часть этих людей, одетых в военную форму противоборствующих сторон, будет тяжело ранена или убита.

Если бы было возможно вытащить на сушу морской линкор и протащить его до Амьена, то Леопольд Баварский не отказался бы и от этой идеи. Но тяжелые железнодорожные транспортеры стали неплохой его заменой. Примерно за час до полудня пилот разведывательного аэроплана сбросил возле наблюдательного пункта, где находился командующий, вымпел с запиской, что французские и английские оборонительные рубежи разрушены уже на семьдесят процентов, и дальнейшая артподготовка не нужна.

После этого сообщения артиллерийский огонь был перенесен вглубь позиций, а в атаку пошла пехота. Как и предполагалось, в первой волне на уцелевшие пулеметы рванул разноязыкий сброд, а за ними, после небольшой паузы – гренадеры и военные моряки. В результате этой атаки первая линия обороны сразу была прорвана на трех намеченных для атаки участках из четырех, а на одном направлении германские гренадеры взяли и вторую линию обороны, после чего на распланированном и уже частично построенном третьем рубеже вспыхнул встречный бой с подходящими из глубины обороны французскими резервами.

Все повисло на волоске. Если французские генералы сумеют забить наметившуюся брешь толпами сенегальцев и марокканцев, тогда тщательно спланированная с соблюдением особых мер секретности операция окажется на грани провала, ибо выльется в еще одну бойню, когда германская армия за десяток-другой километров продвижения должна будет заплатить десятками и сотнями тысяч жизней своих солдат.

Положение спасли две дивизии моторизованной кавалерии, решительно брошенные Леопольдом Баварским в почти готовый прорыв. С ходу смяв истощенных схваткой с германскими гренадерами французских пехотинцев, германские панцеры одним своим видом разогнали по кустам подходивший из глубокого тыла полк сенегальцев. После чего дивизии вышли на дорогу Амьен – Руан и по прямой рванули в направлении главного удара, тем самым выйдя в тыл еще одной изнемогавшей в обороне французской дивизии, которая после этого не выдержала и побежала, открывая фронт.

Такой разрыв плохо подготовленными резервами было уже не завалить, и к вечеру французским генералам стало ясно, что боши опять добились успеха, реализовав новую тактику. Противопоставить этому приему можно было только своевременное выдвижение на угрожаемые направления своих подвижных соединений. А вот этому командование Антанты еще только училось, тем более что во французской армии танки изначально считались лишь средством поддержки пехоты и придавались обычным пехотным дивизиям.

30 августа 1918 года.

Владивосток. Светлановская улица, дом 52.

Резиденция управляющего Приморской областью.

Командующий Особым корпусом Красной гвардии

генерал-лейтенант Вячеслав Николаевич Бережной

Сегодня я принимал уважаемого человека, о котором я уже слышал в свое время от генерала Потапова. Это Виктор Александрович Яхонтов, старый разведчик, хорошо знающий Японию. Перед Февральской революцией он был военным агентом в Токио. Несмотря на свой генеральский чин, Яхонтов принял новую власть и оказывал немалое содействие нашей разведке. Вот и сегодня я пригласил его к себе, чтобы поговорить о делах, связанных с одной спецоперацией, в случае успеха которой мы получим хороший козырь в нашей игре с американцами.

Переговоры, которые мы ведем сейчас с японцами, рано или поздно должны привести к резкому обострению отношений между ними и американцами. Но следовало учитывать и то, что в Стране восходящего солнца была сильна армейская группировка, которая считала, что перед тем, как разобраться с британцами и американцами, следует завоевать весь Китай. А начать, по их мнению, следует с Маньчжурии и Монголии. Такой вариант нас явно не устраивал. Японцев надо было развернуть на юг, в сторону колониальных владений Англии, Франции, а также тех сфер влияния, которые американцы считали своими. Но как это сделать?

И тут я вспомнил о «меморандуме Танаки». Сей документ был опубликован в декабре 1929 года в Нанкине в одном из китайских изданий. Автором этого меморандума долгое время считали Гиити Танаку – тогдашнего премьер-министра Японии. В меморандуме излагались планы японской экспансии в Азии, под общим лозунгом «хакко ити у» («Восемь углов под одной крышей»). Это выражение приписывалось мифическому императору Японии Дзимму и означало распространение власти правителей страны Ниппон на весь мир. Или, для начала, на всю Азию.

Опубликование текста этого документа вызвало большой скандал и чрезвычайно обострило дипломатические отношения Японии с США и некоторыми европейскими странами, чьи колониальные владения находились в Тихоокеанском регионе. Лишь через много лет, уже после окончания Второй мировой войны, историки установили, что этот меморандум – работа советских спецслужб, которые изготовили сей документ и обнародовали его с помощью одного из китайских милитаристов, маршала Чжан Сэюляна.

А почему бы не повторить подобный же трюк снова? Именно для того, чтобы посоветоваться об этом, я пригласил генерала Яхонтова, который превосходно знал расклад сил в нынешней Японии. К тому же он имел неплохие контакты среди западных газетчиков, через которых можно было бы растиражировать этот документ. Если умно его составить, то можно крепко поссорить между собой наших «заклятых друзей». И тогда армейские горячие головы могут найти общий язык с флотскими, ну, во всяком случае, хотя бы с направлением будущей экспансии Страны восходящего солнца.

Виктор Александрович был, что называется, военной косточкой. Он происходил из семьи генерала, закончил в свое время Павловское военное училище и Николаевскую академию Генерального штаба. Потом он долго служил на Дальнем Востоке в военной разведке. Сравнительно молодой – ему не было еще и сорока, с прекрасной строевой выправкой, генерал даже в штатском костюме выглядел как на параде.

Поздоровавшись со мной, он сел на предложенный ему стул и с интересом посмотрел на меня, будто пытаясь понять, что это за такой человек – знаменитый красный генерал Бережной? Генерал Яхонтов прекрасно понимал, что я пригласил его себе не для того, чтобы попить чайку с тульскими пряниками и поговорить «за жизнь». Поэтому я тоже не стал ходить вокруг да около, а с ходу спросил:

– Скажите, Виктор Александрович, грозит нам война с Японией или нет?

Генерал на мгновение задумался, а потом звучным и четким голосом сказал:

– Видите ли, Вячеслав Николаевич, война с Японской империей возможна, но не неизбежна. В бытность мою в Токио довелось мне слушать рассуждения одного из генералов Императорского Генштаба. Он сказал: «Если мы прекратим распространять наше влияние на прилегающие к Японии страны, то нам грозит судьба стать изолированной и беззащитной островной державой». При этом в качестве ближайшей территории для колонизации японцы рассматривают Китай. Но тут они неизбежно столкнутся с европейскими державами и САСШ.

– Вы полагаете, что конфронтация может закончиться вооруженным конфликтом? – осторожно поинтересовался я.

– Я не исключаю и такого варианта развития событий, – кивнул Яхонтов. – И сейчас, когда главные силы стран Антанты полностью задействованы в Европе, а в колониях остались преимущественно туземные части, для Японии создается благоприятная возможность начать свою экспансию.

– А если подобное и случится, то останутся ли нейтральными САСШ? – спросил я.

– Думаю, что нет, – ответил генерал. – Уже сейчас интересы Японии и САСШ пересекаются во многих уголках Тихого океана. И в случае открытого вооруженного столкновения между Японией и странами Антанты американцы выступят на их стороне.

– Виктор Александрович, а как вы считаете, если Япония примет решение воевать против САСШ, то где она нанесет свой первый удар?

Я расстелил на столе карту Тихого океана и протянул генералу указку.

Яхонтов немного помедлил, а потом обвел указкой группу островов.

– Скорее всего, японцы нанесут свой первый удар по Гавайям. В частности, они попытаются уничтожить военно-морскую базу в Перл-Харборе[23].

Я лишь покачал головой – умен, Виктор Александрович, ох умен. Посмотрим, оценит ли он подсказку, которую я ему сейчас дам.

– Вот, посмотрите, – я протянул генералу папку, в которой находился текст «меморандума Танаки». – Этот документ надо доработать до максимальной достоверности, после чего передать его в редакцию достаточно влиятельного и читаемого печатного издания.

Яхонтов внимательно прочитал текст, хмыкнул и вопросительно посмотрел на меня.

– Вячеслав Николаевич, скажите – что это? И где вы раскопали эти бумаги? Они очень похожи на подлинные. Хотя кое-что меня в них смущает.

– Вообще-то это дезинформация, но сделанная достаточно качественно. В ней схвачено главное – неудержимое стремление Японии к завоеваниям. И направления экспансии тоже обозначены правильно.

Яхонтов кивнул, соглашаясь со мной, взял меморандум и прочитал вслух:

– «Для того, чтобы завоевать мир, мы должны сначала завоевать Китай. Если мы сумеем завоевать Китай, все остальные малоазиатские страны, Индия, а также страны Южных морей будут нас бояться и капитулируют перед нами. Мир тогда поймет, что Восточная Азия наша, и не осмелится оспаривать наши права. Таков план, завещанный нам императором Мэйдзи, и успех его имеет важное значение для существования нашей Японской империи.

…Овладев всеми ресурсами Китая, мы перейдем к завоеванию Индии, стран Южных морей, а затем к завоеванию Малой Азии, Центральной Азии и, наконец, Европы. Но захват контроля над Маньчжурией и Монголией явится лишь первым шагом, если нация Ямато желает играть ведущую роль на Азиатском континенте».

– А вот что здесь написано про САСШ, – генерал с выражением прочитал: – «…В интересах самозащиты и ради защиты других Япония не сможет устранить затруднения в Восточной Азии, если не будет проводить политики «крови и железа». Но, проводя эту политику, мы окажемся лицом к лицу с Америкой, которая натравляет на нас Китай, осуществляя политику борьбы с ядом при помощи яда. Если мы в будущем захотим захватить в свои руки контроль над Китаем, мы должны будем сокрушить Соединенные Штаты, то есть поступить с ними так, как мы поступили в Русско-японской войне».

– Скажите Виктор Александрович, – спросил я у Яхонтова, – а как отреагируют в САСШ, когда прочитают все это?

Генерал усмехнулся и внимательно посмотрел на меня.

– Вячеслав Николаевич, я всё понял. Вы позволите мне немного поработать над этим документом?

Я кивнул, и Яхонтов добавил:

– А где и как опубликовать его, я придумаю. Да любой журналист полжизни отдаст за то, чтобы раздобыть такой сенсационный материал. Конечно, будет скандал, но любой скандал для прессы – это дополнительные тиражи, а следовательно, деньги, и немалые. С вашего позволения, я откланяюсь – мне не терпится начать работу над этой информационной «бомбой»! Ох, и грохнет она!

3 сентября 1918 года, утро.

Франция, Эвре.

Ставка Объединенного командования Антанты,

салон-вагон главнокомандующего

За последнюю неделю обстановка на фронте обострилась до предела. Прорвавшиеся под Амьеном германские войска снова смогли глубоко вклиниться на французскую территорию, в результате чего передовые части 2-й германской армии уже вели ожесточенные бои на окраинах Руана, на защиту которого встали спешно сформированные батальоны Национальной гвардии. В эти батальоны, уже зная о тех ужасах, что творились в Париже, записывались все способные носить оружие жители Руана – от портовых докеров и разнорабочих до вполне благополучных буржуа и рантье. Одновременно с формированием батальонов Национальной гвардии в глубокий тыл эвакуировались все, кто не принимал участия в обороне города. Опыт Парижа французским командованием был учтен в полной мере, и повторения той трагедии оно стремилось избежать любой ценой.

Приближение германской армии вызвало в нормандцах не страх, как этого можно было бы ожидать по поведению их потомков, а ярость. Эти большие, немного медлительные светловолосые люди были потомками суровых норманнов, пахарей моря, с одинаковой легкостью ловивших в открытом море сельдь и ходивших в грабительские военные походы. Именно там, в опоясавших Руан окопах, добровольцами был изобретен «руанский коктейль» – бутылки, наполненные бензином или керосином и снабженные зажигательным фитилем, которыми французские национальные гвардейцы пожгли изрядное количество германских панцеров. Туда же, в самое пекло боев были брошены разрозненные части чехословацкого легиона, еще зимой выведенные из Советской России.

Одновременно в тылу сражающихся руанских добровольцев в Гавре и Довиле, а также в самом Руане, с пароходов высаживались все новые и новые тунисские, алжирские и марокканские дивизии, солдатам которых после победы над Германией было обещано полноправное французское гражданство. Другие подкрепления из Северной Африки и Кохинхины прибывали под Руан из Марселя. В то же время в Дьеппе и Булони разгружались индийские колониальные части, а также новозеландские, австралийские и южноафриканские дивизии, которые тут же включались в состав изрядно истощенных Британских экспедиционных сил.

В основном пополнение шло в 1-ю и 3-ю армии, которые превращались в ударные группировки, готовые ударить под основание Руанского выступа в районе Амьена и Нешатель-ан-Бре, неподалеку от места знаменитой средневековой битвы при Кресси.

В то же время с противоположной стороны Руанского выступа, в районах городков Сен-Клер и Бове, концентрировались свежие французские части. Маршал Франции Фердинанд Фош готовился дать решительный бой группе армий «Принц Леопольд» и разгромить ее, пока увязшая в Париже вторая половина германской армии растрачивает свои силы в уличных боях, сражаясь за груды битых кирпичей, в которые превратилась французская столица. Германский император Вильгельм поставил перед фон Беловым задачу – Антанта не должна снять из-под Парижа ни одного солдата!

Но при этом, если верна прямая теорема, то верна и обратная. И германское командование тоже не могло снять из-под Парижа ни одного подразделения для того, чтобы направить его на помощь своим увязшим под Руаном войскам. К настоящему моменту было почти исчерпано численное преимущество германской армии, сложившееся десять месяцев назад, когда сперва вышедшая из войны Советская Россия, а потом разгромленная и бросившая оружие Италия позволили германскому командованию сконцентрировать все свои силы на Западном фронте против англичан и французов. Все сожрал проклятый Париж, превратившийся в еще одну мясорубку, наподобие Вердена.

– Если бы битвы за Париж не было, – сказал маршал Фош, – то ее следовало бы выдумать.

Вообще-то маршал Фош положил в «парижской мясорубке» в полтора раза больше своих солдат, чем немцы. Но эти солдаты для него были дешевым колониальным быдлом, которое не за что и незачем жалеть. А немцы теряли в боях в основном солдат, уроженцев Германской империи. При этом сгинувший в кошмаре уличных боев (больше половины перебежало к Антанте) польский «легион Пилсудского» был всего лишь восточно-европейской экзотикой, как и части, сформированные из пленных румын и итальянцев, согласившихся воевать за Центральные державы, но делавших это чрезвычайно плохо и неохотно и (в очередной раз) сдающиеся в плен.

Исчерпание германских резервов, которых еще в конце весны, казалось, было вполне достаточно, привело к тому, что ударная группировка 2-й армии к Руану проскочила, а вот раздвинуть края прорыва на как можно большую ширину, действуя против открытых флангов, 17-й и 18-й германским армиям не удалось. И теперь на флангах прорыва шли ожесточенные затяжные бои с постоянно подтягиваемыми к линии фронта колониальными частями Антанты.

Атаки сменялись артиллерийскими обстрелами и контратаками, попытки германских гренадер вклиниться между французскими частями и обойти позиции парировались выдвигающимися резервами. Линия фронта двигалась, но значительно медленнее, чем хотелось германскому командованию, и со значительно большими, чем это было запланировано, потерями.

Франция и Англия были великими колониальными державами и могли гнать толпы разноплеменного пушечного мяса прямиком на фронт, на убой, под немецкие пули и снаряды. Французским и английским генералам лишь требовалось дополнительное время для того, чтобы мобилизовать эти массы разноплеменных солдат, сколотить из них подразделения, потом провести минимальное обучение, в том числе и тому языку, на котором говорят их командиры, а потом доставить на кораблях в Европу. Для германского же командования это было недостижимой мечтой, и необходимость отбиваться от попыток Антанты завалить их «пушечным мясом» приводила германских генералов в состояние исступления.

Но французы и англичане думали совсем по-другому. Мандраж начала лета, когда боши со своей новой техникой и тактикой казались неуязвимыми и непобедимыми, уже почти прошел, и теперь англо-французское командование собиралось угостить своих немецких коллег блюдом, приготовленным по их же рецептам.

В британской и французской армиях были сформированы конно-механизированные соединения масштаба бригада – дивизия. А так как танков, пусть даже и уступающих новым германским панцерам, было в несколько раз больше, чем в германской, то и конно-механизированных дивизий, вооруженных в основном французскими танками FT-18 и английскими «виккерсами», было создано чуть более двух десятков. Они были сосредоточены на острие предполагаемых контрударов, которые должны будут сомкнуться за спиной у германской группировки.

Прибывший для встречи с Фошем представитель британского командования привез известие о том, что их группировка к началу сражения уже почти готова. Правда, было бы желательным подождать окончательного развертывания двух маорийских дивизий, совсем недавно прибывших из Новой Зеландии, и подвоза из Англии десяти– и двенадцатидюймовых железнодорожных артиллерийских транспортеров. Не одни немцы способны курочить старые броненосцы, снимая с них орудия главного калибра.

На это маршал Фош ответил, что он дает англичанам на доразвертывание одну неделю – до десятого сентября – и ни одним днем больше, потому что французская армия также нуждается в подтягивании поступающих из колоний дополнительных резервов. Как только этот день придет, то для германской армии настанет судный день.

7 сентября 1918 года.

Петроград. Таврический дворец.

Кабинет председателя Совнаркома

Разговор, который сегодня должен был состояться в кабинете Сталина, можно назвать судьбоносным. Решался очень важный вопрос – будет ли на Дальнем Востоке война с Японией или нет. Генерал Бережной прислал из Владивостока подробный доклад о его контактах с японскими эмиссарами, а также о начале операции «Меморандум». Присутствующие в общих чертах знали о событиях, происходящих на Дальнем Востоке. Теперь же им предстояло в полной мере ознакомиться с информацией, которая была тщательно изучена и проанализирована специалистами по Японии и США из российского Генерального Штаба.

Было понятно, что два молодых хищника вот-вот сцепятся, пытаясь поделить добычу – ослабленный и беззащитный Китай, который в данный момент раздирали на части так называемые «бейянские милитаристы». Впрочем, были на Тихом океане и другие места, где пересекались интересы Токио и Вашингтона. И правительству Советской России грех было не воспользоваться этим, заставив эти две державы сойтись в вооруженном противостоянии. Тогда им будет не до Советского Приморья, которое сейчас просто нечем защищать. Местных армейских частей там фактически нет, а корпус Красной гвардии не будет находиться там вечно. Что же касается флота, то трудно было назвать флотом нечто невообразимое, представляющее сборище устаревших кораблей, которые едва могли справиться с браконьерами и контрабандистами.

Примерно в таком духе и высказался Тамбовцев, начав совещание. Он подчеркнул, что все происходящее на Тихом океане и в их истории закончилось войной между Японией и США. Правда, это произошло значительно позднее, когда европейские державы (кроме Британии) уже были разгромлены германской армией воскресшего после поражения в Первой мировой войне и Версаля Третьего рейха.

– Вот и сейчас, товарищи, – сказал Тамбовцев, – державы Антанты и Германии с ее союзниками напоминают двух боксеров, которые смертельно устали, выдержав пятнадцать раундов, не раз побывали в нокдауне, и теперь виснут друг на друге, не рассчитывая уже на чистую победу. Возможно, кто-то из них с незначительным преимуществом выиграет по очкам. Воюющим державам сейчас не до своих заморских колоний. Конечно, они черпают оттуда сырье и производят оружие и снаряжение на тамошних заводах и фабриках, выкачивают продовольствие, а «пушечное мясо» – колониальные части, сформированные из азиатов и африканцев – безжалостно сгорает в кровопролитных сражениях на Западном фронте. Но, с другой стороны, они не могут защитить свои колонии от нападения сильного, а главное – не истощившего свои вооруженные силы хищника. Поэтому и у США, и у Японии может появиться соблазн под шумок вторгнуться в колониальные владения стран Антанты и взять их под свой контроль. А это лишний повод для грядущего столкновения между Токио и Вашингтоном.

– О каких колониальных владениях идет речь, Александр Васильевич? – поинтересовался Чичерин. – Я слышал, что японцев в свое время очень интересовали источники нефти на Суматре и Борнео. А это колонии Нидерландов – страны, которая не входит в Антанту. Станет ли с ней воевать Япония?

– Вы правы, Георгий Васильевич, – кивнул Тамбовцев. – Только нейтралитет Нидерландов вряд ли остановит японцев. Да и что, в случае начала боевых действий, голландцы могут противопоставить японской армии и флоту? Колониальные части и старые крейсера с броненосцами береговой обороны? Это даже не смешно. К тому же местные жители ненавидят своих колонизаторов и не будут рваться в бой, чтобы защитить их. Правда, – криво улыбнулся Тамбовцев, – они потом поймут, что новая японская власть не менее жестокая и чужая, чем власть голландцев. Только это будет уже потом…

– Товарищ Тамбовцев, – подал, наконец, голос Сталин, – а как нам поступить в данной ситуации, когда эти два, как вы сказали, хищника, сцепятся между собой? Помогать кому-нибудь из них или, как в таких случаях говорит товарищ Ларионов, надо быть «мудрой обезьяной, которая с верхушки пальмы наблюдает за тем, как внизу дерутся два тигра»?

Тамбовцев усмехнулся. Он уже обратил внимание на то, что Коба, словно губка, впитывал многие слова и выражения из лексикона людей XXI века и часто их употреблял, причем к месту.

– Товарищ Сталин, – сказал адмирал Ларионов, – наша «помощь» должна заключаться лишь в том, чтобы вооруженное противостояние между японцами и американцами продолжалось как можно дольше. Это даст нашей стране мирную передышку, позволив ей провести индустриализацию и культурную революцию. Да и обороноспособность нашу тоже необходимо усилить – ведь наши «заклятые друзья» со временем снова начнут точить зубы на Советскую Россию.

– Я понял, – кивнул Сталин, – что товарищ Бережной во Владивостоке уже начал активно «помогать» американцам не любить японцев. Кстати, что это за текст такой, который, как мне объяснил товарищ Тамбовцев, должен бабахнуть сильнее, чем самый мощный фугас?

– Товарищ Сталин, – пояснил Тамбовцев, – этот документ в нашей истории назывался «Меморандумом Танаки». Он был составлен так, что никто из его прочитавших ни минуты не сомневался в его подлинности. То, о чем писали японские газеты, и то, о чем говорили некоторые японские политические деятели, было систематизировано, грамотно скомпоновано и вошло в сей меморандум. Документ, который скоро будет напечатан и перепечатан в газетах всего мира, подтолкнет Токио и Вашингтон к войне. Тем более что политики этих двух государств и без того уже косо смотрят друг на друга.

– Александр Васильевич, голубчик, – укоризненно произнес Чичерин, – да как же вы можете говорить-то такое? Может быть, нет необходимости печатать документ, который станет «казусом белли»? Ведь это война, которая, как вы знаете, ужасная вещь – смерть, разрушения, людские страдания.

– Да, Георгий Васильевич, вы правы, все именно так, – ответил Тамбовцев. – Только от осознания всех ужасов войны люди не перестанут убивать друг друга. Для кого-то война – это ужасы и страдания, а для кого-то – огромные прибыли и власть. Давайте посмотрим – что даст возможная война между Японией и США нашему отечеству. Для нашей страны будет гораздо хуже, если японцы и американцы объединятся и вторгнутся на Дальний Восток. В нашей истории именно так оно и было – американцы и японцы убивали наших людей в Сибири и в Приморье. Ну, и грабили, естественно – без этого они не могут. Очень не хотелось бы, чтобы это произошло и сейчас.

– Товарищ Чичерин, – предсовнаркома решил подвести итог дискуссии, – давайте вернемся к нашим реальным делам. Мы считаем, что в возможном вооруженном конфликте на Тихом океане Советская Россия должна занять нейтральную позицию. А если нам удастся решить некоторые вопросы о разграничении сфер влияния в Маньчжурии с Японией, то наш нейтралитет в отношении Токио может стать и благожелательным. Что сие означает – я пока пояснять не буду.

Пока же мы будем наблюдать за развитием событий и дадим карт-бланш на ведение переговоров с представителями японского военно-морского командования товарищу Бережному. Он – человек опытный и дров наломать не должен. Возражений нет? Вы, товарищ Чичерин, как я понял, имеете на сей счет особое мнение… Ну что ж, будем считать, что вопрос решен. Все свободны. Товарищ Ларионов, а вас я бы попросил немного задержаться – я хотел бы обсудить с вами чисто военные аспекты событий на Дальнем Востоке.

12 сентября 1918 года.

Франция, окрестности Руана

Утро этого тихого и ясного сентябрьского дня стало воистину черным для германской армии. Вот уже более двух недель под Руаном шли ожесточенные бои все нарастающей интенсивности, грохотала тяжелая, в том числе морская, артиллерия, и стороны бросали в бой одну свежую часть за другой. Правда, если французы подбрасывали в костер войны колониальные «дрова» из Африки и Сиама, то немцы были вынуждены снимать с флангов прорыва и других «спокойных» участков фронта сборную солянку для того, чтобы швырять этих солдат в огонь сражения за Руан, ослабляя тем самым фланги группы армий «Принц Леопольд».

Больше половины численного состава фланговых 17-й и 18-й армий, а также две трети их артиллерии были переданы в сражающуюся под Руаном 2-ю армию. К настоящему моменту большая часть этих сил сгорела без остатка в боях с набранным бог знает где, местами даже во Французской Полинезии, разноязыким сбродом, и доблестными нормандцами из Национальной гвардии, сражающимися на порогах своих домов.

Когда накануне начала контрнаступления французская разведка доложила маршалу Фошу о таком «прогрессивном» методе пополнения ударной группировки, то он торжествующе потер руки и заявил своим генералам:

– Месье, Господь окончательно лишил бошей остатков разума и тем самым полностью предал их в наши руки. Теперь я точно уверен, что мы победим этого заносчивого баварского принца и отомстим проклятым пруссакам за унижение Седана[24].

В грядущем сражении, спланированном как классическая операция на окружение, маршал Фош и его британский коллега рассчитывали нанести поражение ослабленным фланговым германским армиям, после чего окружить и полностью уничтожить прорывающуюся к Руану ударную германскую группировку. От таких потерь, рассчитывали они, германская армия оправиться уже не сможет и, растратив все резервы, будет вынуждена отступать с одного рубежа на другой. Как говорится, победить не мытьем, так катанием.

В чистой войне на истощение Германская империя всегда будет проигрывающей стороной, ибо располагает значительно меньшими людскими и материальными ресурсами, чем ее противники, что на Западе, что на Востоке. Эффект концентрации войск на Западном фронте, полученный после выхода из войны Советской России и разгрома Италии, уже почти полностью закончился, в основном благодаря так называемой «Парижской бойне», которая за три месяца ожесточенных уличных боев уже успела затмить Верден.

Немцам казалось, что, взяв штурмом вражескую столицу, они автоматически станут победителями в войне. Но это оказалось не так. Целью боевых действий во время войны должен быть не захват территорий или политически значимых населенных пунктов. Целью боевых действий должно быть уничтожение вооруженной силы противника – без этого любые победы будут лишь временными успехами.

Так было в войне 1812 года, когда Наполеон взял Москву, но не сумел уничтожить армию Кутузова и потерпел поражение. Так было в 1870 году, когда Наполеон III проиграл войну еще в ходе приграничного сражения, потеряв в нем основные силы своей армии.

Страна была еще фактически не затронута врагом, но обученные солдаты закончились, а ополченцы были не в состоянии сражаться с численно превосходящей их регулярной армией. Как раз, переходя в контрнаступление под Руаном, Антанта и готовилась популярно объяснить это немцам. В данной ситуации Париж был неважен, он все равно уже был разрушен, а вот возможность окружить и вынудить к капитуляции крупную вражескую группировку стоила очень дорого. Что касается самого Парижа, то после войны французам будет проще перенести столицу в Орлеан или в другой крупный город, чем поднимать из руин свою столицу.

Утром 12 сентября у основания Руанского выступа, там, где германские войска после прорыва и последующих резекций в пользу ударной группировки были вытянуты в нитку, ударные группировки Антанты после короткой, но интенсивной артподготовки перешли в решительное наступление с обеих сторон выступа. Их задача – завязать горловину мешка, в котором оказалась штурмующая Руан 2-я германская армия под командованием генерала от кавалерии Георга фон дер Марвица. Англичане наступали от города Нешатель-ан-Бре, а французы – от городка Сен-Клэр, имея конечной целью узловую железнодорожную станцию и городок Сэркэ, на которой перекрещивались железные дороги Амьен-Руан и Дьепп-Бовэ.

Все было сделано по наилучшим германским рецептам. Едва только свежие пехотные дивизии (новозеландские – с английской стороны, и сиамские – с французской) неистовым натиском прорвали фронт, как с обеих сторон в прорыв была брошена механизированная кавалерия, опять же созданная по лучшим германским образцам. С английской стороны это были египетские и суданские кавалеристы в сопровождении полутора сотен пулеметных танков Марк-А «Уиппет» («Борзая»), а со стороны французской армии – алжирские, тунисские и марокканские головорезы, с ними – две сотни легких танков FT и полусотня средних «Сен-Шамонов».

Конечно, весь этот в основном пулеметный бронехлам не шел ни в какое сравнение с новыми германскими панцерами. Но у немцев в полосе прорыва бронетехники не было, а вот французские и английские танки имели место быть. Кроме того, так как наступление сил Антанты с обеих сторон шло вдоль железной дороги Дьепп – Бовэ, прорыв механизированной кавалерии поддерживали бронепоезда и железнодорожные артиллерийские транспортеры, вооруженные морскими орудиями, снятыми со старых броненосцев. Начиная эту операцию, генералы Антанты были уверены в своем полном успехе, ибо все было сделано в соответствии с лучшими мировыми, то есть немецкими образцами.

И эта уверенность их не подвела – конно-механизированные челюсти клацнули, как им это и было положено в еще не написанных учебниках по тактике танковых и механизированных войск. Благодаря тому, что французам надо было пройти по германским тылам всего восемнадцать километров, а англичанам и того меньше – шестнадцать, уже к полудню того же дня суданские и марокканские кавалеристы с двух сторон с диким улюлюканьем и криками «Аллах акбар» ворвались на узловую станцию Сэркэ. К тому моменту она была забита германскими эшелонами с военным имуществом и боеприпасами, двигавшимися к фронту, а также санитарными поездами, направлявшимися в противоположном направлении.

У марокканцев и суданцев понятие воинской дисциплины было очень приблизительным, и если своих неверных, служить которым они поклялись на Коране, они еще как-то терпели, то на всех остальных это терпение не распространялось. Вслед за захватом станции последовали всеобщий грабеж и неистовая резня, в которой погибли не только германские раненые, но и оказавшиеся в этот момент на станции военные и гражданские чины, а также и почти все население этого несчастного французского городка. При этом марокканцы, являвшиеся подданными Франции, свирепствовали ничуть не меньше суданцев, служивших Британии.

Успокаивать разошедшихся «детей дикой природы» пришлось экипажам подоспевших чуть позже английских и французских танков, расстрелявших из пулеметов самых непонятливых.

И вовремя, потому что командующий 2-й армией генерал от кавалерии Георг фон дер Марвиц развернул ударную пехотно-механизированную группировку, которая в районе городка Бюши готовилась к очередной попытке прорыва в Руан, и уже в три часа дня нанес деблокирующий удар в направлении станции Сэркэ.

Завязалось ожесточенное сражение, в ходе которого злосчастный городок несколько раз переходил из рук в руки и к исходу дня остался все-таки в германских руках. При этом ширина «коридора» не превышала одного километра, и он с легкостью простреливался насквозь не только полевой артиллерией, но даже из обычных винтовок и пулеметов. А незадолго до полуночи из ставки германского кайзера Вильгельма в Спа пришел категорический приказ немедленно сворачивать Руанскую операцию и выводить 2-ю армию на рубежи, с которых был начат прорыв на Руан. И делать это надо было немедленно, иначе для германской армии все могло закончиться весьма печально.

17 сентября 1918 года.

Германская империя.

Ставка верховного командования в Спа

Кайзер находился в мрачном, можно даже сказать, подавленном настроении. Второй рейх истекал кровью в жестокой борьбе, и казалось, что не было уже никакой возможности для того, чтобы привести германскую нацию к победе.

– Господа, – сказал он, – с прискорбием должен вам заявить, что я понял одну, очень важную вещь. Несмотря на все наши усилия, несмотря на героизм германских солдат, несмотря на то, что нам буквально подарили мир на Востоке, позволив сконцентрировать все наши усилия на Западном фронте, несмотря на то, что Советская Россия в обмен на промышленные товары снабжает нас продовольствием, хлопком, рудой и много чем еще, наше положение просто катастрофическое. Мы не в силах добиться решающей победы над Антантой, которая против одного доблестного германского солдата бросает двух, трех, четырех узкоглазых, желтокожих и чернокожих головорезов, которые одолевают немецкую доблесть, если не умением, то числом. Принц Леопольд Баварский докладывал мне, что наши солдаты уже устали их убивать, а они с остервенением лезут на наши позиции, как стадо баранов, да так, что в пулеметах закипает вода, а в лентах кончаются патроны…

– Ваше величество, – встрепенулся Эрих фон Фалькенхайн, – в битве за Руан нам удалось избежать самого худшего. Наши войска не были окружены и не капитулировали, как о том мечтал маршал Фош. Генералу Георгу фон дер Марвицу удалось вырваться из чуть было не захлопнувшейся мышеловки и вывести свои войска в полном порядке, причем они понесли незначительные потери…

Кайзер Вильгельм тяжело вздохнул и заговорил, постепенно распаляясь все больше и больше:

– Бойню за Сэркэ, Эрих, вы называете незначительными потерями? Мне уже доложили, что дивизия, удерживающая горловину, через которую выводились войска вашей армии, понесла потери до шестидесяти процентов личного состава, и если бы не поддержка бронепоездов и небольшого количества наших панцеров, то, наверное, она была бы полностью уничтожена. А ведь это был ландвер, старшие возраста, чуть ли не ветераны Седана. Молодежь в Германии кончилась, и теперь мы вынуждены бросать в бой стариков, и они дерутся как львы, погибая под натиском диких орд.

А все из-за чего? Из-за того, что мы сами не смогли правильно определить цели и задачи на летнюю кампанию восемнадцатого года. Проклятый Париж, как безжалостный молох, проглотил все наши накопленные резервы. Снаряды, которые выпускала германская промышленность, были истрачены на то, чтобы сровнять с землей этот всемирный вертеп разврата. Пятьдесят лет назад французы, разгромленные под Седаном и Мецем, покорно задрали лапки перед прусскими гренадерами! Так какого же черта сейчас они устроили в собственной столице еще один Верден?! За три месяца Парижского сражения мы понесли такие же потери, как и за все время сражения под Верденом. И не видно конца этой мясорубке!

Уйти из Парижа нашей армии тоже невозможно, ибо тогда армии Антанты воспрянут духом от подаренной им победы, а наших солдат охватит уныние от своего поражения. Ведь все три года войны с августа четырнадцатого мы обещали Германии, что взятый нашими солдатами Париж будет означать конец войне. И вот Париж не только взят, но еще и разрушен, стерт с лица земли, а население его или бежало, или было истреблено. И что – война по-прежнему продолжается. Более того, в лягушатниках словно открылось второе дыхание. В Париже в наших солдат стреляют старики, женщины и дети, подобравшие оружие убитых пуалю, а в Нормандии головной болью наших солдат стала местная Национальная гвардия, которая взяла себе девиз «Они не пройдут».

Эрих, что мне делать дальше, что сказать немцам, которые ждут от меня сообщение о великой победе, а вместо того продолжают получать все новые и новые извещения о героической гибели своих близких? Что я должен им сказать, ибо Парижская бойня есть моя и только моя ошибка, потому что именно я принимал решение на проведение этой операции?

В Германии уже есть семьи, в которых погибли на фронте все взрослые мужчины. И что мне теперь делать – призывать в армию мальчишек шестнадцати-четырнадцати лет? Я не говорю, что война проиграна, но должен сказать вам, что ее надо заканчивать как можно скорей. Германия сейчас находится при последнем издыхании, и если сражения не прекратятся, то праздновать победу будет просто некому.

– Ваше величество, – произнес Эрих фон Фалькенхайн, вклинившись в паузу в речи кайзера, который на мгновение замолк и крупными глотками пил воду из хрустального стакана, – положение Антанты тоже не такое уж блестящее. Английские и французские солдаты точно так же измучены войной и несут ужасающие потери. После провала Руанского наступления фронт под Амьеном стабилизирован на тех же рубежах, а Парижская бойня уносит жизни не только немцев, но и французов. Наша разведка докладывает, что среди колониальных войск все чаше вспыхивают бунты. Солдаты из Алжира, Марокко, Туниса, Индокитая и прочие африканцы не желают идти на верную смерть, штурмуя наши окопы, а когда их пытаются заставить это сделать, то поворачивают оружие против своих французских офицеров. В такой обстановке никакого серьезного наступления Антанты быть не может.

Почти наполовину состоящая из колониальных частей французская армия стремительно разлагается, и скоро сдержать этот процесс не смогут никакие расстрелы и пулеметные команды. В отличие от французской, моральное состояние германской армии вполне удовлетворительное – ведь мы одной ногой стоим уже в Париже, а это значит, что на пороге Победы. Нам надо только поглубже врыться в землю и держаться до тех пор, пока этот хаос сам не пожрет нашего врага, как это было год назад в России. Там правительство царя Николая тоже допустило роковую ошибку, призвав резервистов старших возрастов, которые не хотели воевать и своим нежеланием полностью разложили русскую армию.

Немного помолчав, Эрих Фалькенхайн добавил:

– Мне кажется, что после войны, когда солдаты колониальных частей, получившие боевой опыт в окопах Европы, вернутся к себе домой, то Франция и Британия будут иметь с ними очень большие проблемы, потому что еще никто не смог отменить стремление дикарей к свободе. На полях Европы эти люди научились убивать таких же белых людей, как их господа, и никто не помешает им применить это умение у себя дома…

– Ну, господин генерал, – хмыкнул Вальтер Ратенау, – до проблем, которые, по вашим словам, ожидают Антанту, еще надо дожить. Какая нам будет разница, какие проблемы будут у французов и британцев, если Германская империя раньше них рухнет в пекло революции, вызванной усталостью от непрекращающейся четырехлетней войны! Да, дух наших солдат, матросов и офицеров еще достаточно высок. Но если на фронте случится еще одна неудачная операция с большими потерями, вроде Руанской, то тогда можно ожидать всего, чего угодно.

Необходимо как можно быстрее заключить перемирие и начать торговаться с Францией, заявив ту цену, которую мы хотим получить за то, чтобы мы оставили занятые территории и, в первую очередь, их столицу. В конце концов, это наши солдаты в настоящий момент находятся на французской территории, а не французские на германской. Уходить в Фатерланд наша армия тоже может по-разному. Можно оставить все, как было до нашего прихода, а можно превратить подконтрольную нам сейчас французскую территорию в выжженную землю, на которой не будет расти даже трава.

– Очень хорошо, господа, – подвел итог кайзер, – именно это я и хотел вам сказать. Вы, Эрих, займитесь укреплением линии фронта. Надо, чтобы на этих оборонительных рубежах при минимальных потерях можно было отразить любое наступление Антанты. А вы, Вальтер, начинайте искать подходы к французским и британским дипломатам для того, чтобы начать с ними переговоры о перемирии. Именно о перемирии, а не о мире, потому что оно тоже есть форма войны, в которой мы намерены победить.

25 сентября 1918 года.

Швейцария. Цюрих.

Вилла члена совета директоров банка «Швейцарский кредит» на берегу Цюрихского озера

Хозяин виллы, один из швейцарских «гномов», радушно встретил своих гостей. Он знал их давно. Еще до начала этой проклятой войны они – владельцы крупных страховых компаний из Германии и Франции – пользовались услугами банка «Швейцарский кредит». Похоже, что и на этот раз им не обойтись без его помощи. Почти одновременно они обратились к нему с просьбой разрешить им встретиться на его вилле, чтобы провести важные переговоры. Он догадывался, что речь пойдет о возможном перемирии между воюющими в Европе странами Антанты и блоком Центральных держав. Что ж, если это и в самом деле так, то он будет только рад прекращению боевых действий. Как там говорится в Святом Писании – «Блаженны миротворцы…»?

По предварительной договоренности хозяин предоставил гостям виллу, а сам уехал в свой загородный дом в предгорьях Альп. С собой он забрал слуг – гости настаивали на полной конфиденциальности. Причина вполне понятная, и банкир, вежливо встретив гостей, откланялся.

Немец и француз приехали на виллу в сопровождении своих слуг, которые меньше всего были похожи на лакеев и камердинеров. Судя по военной выправке, они чаще носили мундиры, чем фраки и смокинги. Подозрительно поглядывая друг на друга, они обошли виллу, убедились в том, что в ее помещениях никого нет, после чего взяли под наблюдение ее окрестности.

Представители враждующих государств знали друг друга, но в разговоре обращались к собеседнику исключительно по имени. Немца звали герр Вальтер, француза – месье Анри. Первым разговор начал немец.

– Месье Анри, давайте не будем обсуждать здешнюю погоду, а сразу перейдем к делу. Идет война, и каждый день на ней гибнут люди. Поэтому, чем быстрее мы с вами найдем точки соприкосновения, тем меньше в наших странах будет вдов и сирот.

– Полностью согласен с вами, герр Вальтер. Хочу сразу вам сказать, что те, кто отправил меня сюда, положительно отнеслись к предложению вашей стороны вести переговоры между нашими странами. Ведь Франция и Германия больше всех остальных пострадали в этой войне. Британия, которая хоть и является нашим союзником, не склонна форсировать переговоры о перемирии. На ее территории боевые действия не ведутся, и ее целью является полная капитуляция Германии, что, согласитесь, при нынешней обстановке на фронте, абсолютно нереально.

– Вы правы, месье Анри. Хотелось бы напомнить вам слова, сказанные вашим гениальным соотечественником Наполеоном Бонапартом после сражения с русской армией под стенами Москвы: «Французы в нем показали себя достойными одержать победу, а русские стяжали право быть непобедимыми». То же самое можно сказать и про ситуацию, сложившуюся на фронте противостояния Франции и Германии.

– Герр Вальтер, ситуация на фронте патовая, и самое лучшее, что можно сделать – заключить перемирие между нашими странами. Вы, кстати, упомянули русских – ведь они совершили революцию, которая смела правящую в Россию династию, и к власти пришло правительство большевиков. Они вышли из войны, и расклад сил в войне полностью изменился. А ведь такая же революция может произойти и в наших странах. Люди устали от войны, и они готовы поддержать любого демагога, который пообещает им мир. Ради того, чтобы ничего подобного не случилось, нам следует срочно заключить перемирие.

Немец согласно закивал. Ситуация в Германии была отчаянная. Несмотря на поставки из России продовольствия и сырья, в рейхе остро чувствовалась нехватка всего, что нужно человеку для жизни. Так долго продолжаться не могло. И многие уже в открытую начали говорить, что следует поступить по-русски – свергнуть власть кайзера и заключить мир со странами Антанты на любых условиях.

– Месье Анри, я полностью с вами согласен. Войну надо кончать. Только как это сделать? И каковы будут условия мира? Впрочем, о них пусть договариваются те, кто отправил нас сюда. Наша же задача – установить контакт и обменяться предварительными пожеланиями о дальнейшем ведении переговоров. Полагаю, что они будут касаться, прежде всего, прекращения боевых действий с соблюдением статус-кво. То есть наши и ваши войска останутся там, где они находятся на сегодняшний момент.

– Герр Вальтер, нам будет трудно сдержать парижан и тех, кто ведет партизанскую войну в Нормандии. Они вряд ли подчинятся приказам командующих воинскими частями.

– Месье Анри, – развел руками немец, – эти вопросы находятся в вашей компетенции. Но, как нам кажется, прекращение боевых действий должно обрадовать всех. Ну, а если найдутся те, для кого приказы командиров ничто, то с ними следует поступать по законам военного времени…

– А как нам быть, герр Вальтер, с британскими частями, находящимися на территории Франции? Они ведь нам не подчиняются.

– Месье Анри, – хитро улыбнулся немец, – вы полагаете, что, узнав о перемирии, англичане рискнут продолжить боевые действия? Готов с вами поспорить – они спешно эвакуируют свои части на Британские острова. Эти вояки один на один в Европе сражаться не способны. Вам напомнить про коалиционную войну в Крыму? Тогда англичане всю тяжесть боевых действий свалили на плечи французов, но потом, когда Севастополь был взят, трубили на весь мир об этом так, словно именно они одни и победили в той войне. Нет, мы не верим в то, что британцы продолжат воевать с нами на континенте. Тем более мне почему-то кажется, что они уже проводят зондаж в какой-нибудь нейтральной стране, пытаясь установить контакт с нашими дипломатами, чтобы первыми подписать сепаратный мир. У вас, месье Анри, нет сведений о подобном зондаже?

– Это вполне в духе британской дипломатии, – француз ушел от ответа на заданный ему вопрос. – Герр Вальтер, я надеюсь, что условия будущего мирного договора будут приемлемыми для чести Франции. Я понимаю, что об Эльзасе и Лотарингии уже не может идти и речи. Но ведь Германия захочет получить компенсацию за понесенные ею жертвы и убытки? Надеюсь, что не за счет территориальной целостности Франции?

– Гм, месье Анри, как я уже говорил, условия мирного договора – это дело наших дипломатов. Думаю, что Германия получит компенсацию за счет территорий соседей Франции. И, прежде всего, Бельгии. Впрочем, возможны и другие варианты. А сама Франция нас мало интересует. Вероятно, среди статей мирного договора будет и такая, в которой Франции запретят строить на границе с Германией укрепления, а пограничная территория будет демилитаризирована. Возможно, что Франции придется отдать в аренду Германии часть своих колоний. Главное же – мир, которого так ждут народы Европы.

– Я понимаю вас, герр Вальтер. Франция понесла страшные людские потери. На территориях, через которые прокатились боевые действия, разрушено все, что можно было разрушить. Продолжать войну – это для нас полная катастрофа. Даже если произойдет чудо и мы победим, то Франции уже никогда не быть великой державой. Мы неизбежно превратимся в колонию САСШ, которые станут гегемонами в Европе. Нашим странам стоит вспомнить слова, которые сказал в конце XVIII века французский дипломат Шарль-Морис Талейран. Он говорил: «Америка усиливается с каждым днем. Она превратится в огромную силу, и придет момент, когда перед лицом Европы она пожелает сказать свое слово в отношении наших дел и наложить на них свою руку. В тот день, когда Америка придет в Европу, мир и безопасность будут из нее надолго изгнаны».

– Вы правы, месье Анри. Перемирие, а затем и мирный договор должны быть подписаны как можно быстрее. Это спасение наших держав от порабощения их англосаксами. Мы должны прекратить эту войну, которая превратилась в кровавую мясорубку. Только в этом случае нам удастся остановить взаимное самоистребление. Или мир, или кровавый революционный хаос, которым поспешат воспользоваться наши враги и ваши нынешние союзники. Третьего не дано!

29 сентября 1918 года.

Петроград. Таврический дворец.

Кабинет председателя Совнаркома

– Товарищи, – пыхнув папиросой, произнес Сталин, – я собрал вас здесь потому, что, как мы ни надеялись на затягивание боевых действий на Западном фронте, кажется, дело там идет к концу. Подробнее вам доложит начальник нашей военной разведки генерал Потапов.

Генерал встал со своего места.

– Кхм, господа, то есть товарищи, – немного смущенно произнес он, – несколько дней назад наши агенты в Швейцарии зафиксировали факт тайной встречи германских и французских представителей. Собственно, переговорщиков подвела излишняя конспирация. Нашему человеку показалось странным, что в один прекрасный день с загородной виллы одного из владельцев банка «Швейцарский кредит» был удален весь персонал, включая поваров, садовников и даже сторожа при воротах. О чем там совещались германские и французские представители, и каковы были их полномочия, мы не знаем. Но факт заключается в том, что эта встреча состоялась, а значит, стороны ищут возможностей для сепаратного мирного соглашения…

– Ну как же так, товарищи, – вскочил со своего места Ленин, – товарищи Тамбовцев и Ларионов, если мы все сделаем по их рецептам, обещали нам, что война на Западном фронте затянется как минимум до двадцатого года и приведет к кровавой ничьей. И что мы видим, на дворе даже не октябрь месяц, а немцы и французы уже шушукаются о мире. Как это все понимать?

– Понимать это, товарищ Ленин, надо так, – ответил адмирал Ларионов, – все высвободившиеся резервы и полученные от нас ресурсы, которые давали немцам возможность вести длительную позиционную войну, они азартно вбухали в одну-единственную наступательную операцию. Результаты этой авантюры в политическом плане, конечно, потешили самолюбие кайзера Вильгельма, но в плане стратегии и даже тактики это был один сплошной провал, который и угробил преимущество, которое германская армия получила после выхода из войны Советской России и Италии и самоустранения с Западного фронта САСШ.

– Господин адмирал имеет в виду попытку германцев захватить Париж? – поинтересовался генерал Брусилов. – Париж – это действительно германский идефикс еще с четырнадцатого года. Мол, с его захватом Франция непременно капитулирует, а Британия, не в силах сражаться на суше в одиночку, выйдет из войны. И тогда вся германская армия обрушится всей мощью на Восточный фронт. Причем такие душераздирающие истории нам на допросах рассказывали не попавшие в плен немецкие офицеры, а австрияки, которые почти с самого начала не могли воевать без немецких костылей.

Правда, я не соглашусь с господином Ларионовым в том, что это был провал в области тактики. С этой точки зрения операция была организована блестяще, и германская армия с легкостью вошла в Париж, проскочив с ходу почти до самого его центра. А вот дальнейшие события обнажили всю стратегическую бессмысленность сего действа. Французское правительство перебралось в Орлеан, а в Париже Германия вместо легкой победы заполучила затяжную бойню, которая по масштабу потерь сумела превзойти Верден.

– Алексей Алексеевич, – произнес адмирал Ларионов, – говоря о тактическом провале, я имел в виду тактику уличных боев в крупном населенном пункте с многоэтажной долговременной застройкой, где каждый дом, по крайней мере их первый и второй этажи, имеющие толстые стены, был превращен в настоящую крепость.

Германская армия вломилась в Париж, словно таран, и застряла в нем, не в силах двинуться ни туда, ни сюда. Они не могут взять весь Париж целиком и вытеснить противника в чистое поле, потому что французы стоят насмерть. И они не могут оставить его и отойти на рубежи, удобные для обороны, потому что это было бы воспринято в Германии как поражение в войне и, скорее всего, приведет к революционному взрыву, который как минимум сметет монархию. Вильгельм это прекрасно понимает, поэтому приказывает своим солдатам закрепиться в руинах французской столицы и держаться, сколько хватит сил. Но и французам тоже там несладко, потому что к настоящему моменту несколько успешных германских прорывов и «парижская мясорубка» окончательно их обескровили. Только тут я, к сожалению, владею информацией в гораздо меньшем объеме.

– Виктор Сергеевич, вы правы и в отношении немцев, и в отношении французов, – кивнул генерал Потапов. – По данным нашей разведки, германская армия понесла огромные потери и истощена. В некоторых ротах солдат не наскрести и на полноценный взвод. Почти необученные призывники тысяча девятисотого года рождения попадают во фронтовые части и массово гибнут в первом же бою из-за отсутствия опыта и плохого физического состояния. Раненые не успевают долечиться, как их снова бросают во фронтовые части, испытывающие хронический некомплект людского состава.

Что же касается французов и англичан, то они попытались возместить свои потери за счет солдат, набранных в многочисленных колониях. И если на первых порах это срабатывало, то теперь, когда армии Антанты более чем наполовину состоят из колониальных частей, ситуация с дисциплиной ухудшается с каждым днем, потому что это разноплеменное воинство желает воевать еще меньше, чем европейцы, смертельно уставшие от затяжной войны. Сейчас эта разноязыкая человеческая масса все хуже и хуже подчиняется своим командирам, и все больше и больше – самым низменным инстинктам. Причем на территории самой Британии таких колониальных частей нет. Все они, и британские, и французские, находятся на территории Франции, и от их действий мирное французское население страдает ничуть не меньше, чем от зверств германских гренадер.

Тамбовцев хмыкнул и произнес:

– Товарищи, из этого стоит сделать вывод, что цель, которая стояла перед нами год назад – полностью истощить сражающиеся на Западном фронте армии, все-таки достигнута. Единственное отличие фактического хода событий от запланированного заключается в том, что благодаря германскому энтузиазму и проведенной Парижской операции это истощение было достигнуто всего лишь за год, а не за три. В настоящий момент ни у Франции, ни у Англии, ни у Германии нет свободных сил для проведения интервенции на территорию Советской России.

В то же время Япония показала, что она, конечно, и рада была бы поживиться чем-нибудь, но при этом она не готова вести более или менее масштабные боевые действия, грозящие серьезными потерями японской армии. К тому же вряд ли немцы и французы в Цюрихе договаривались о мире и даже о сколько-нибудь продолжительном перемирии. Скорее всего, речь шла только о временном прекращении огня, ибо ни та, ни другая сторона не считает себя побежденной и рассчитывает, что, зализав раны и наведя порядок в тылу, она все же сумеет нанести врагу окончательное поражение в этой войне.

– Так это же замечательно, товарищи, – возбужденно произнес Ленин, который вскочил со своего места и, заложив большие пальцы рук за проймы жилета, принялся мерить шагами сталинский кабинет, – пусть с опозданием на год, но в Европе все-таки сложилась полноценная революционная ситуация. Мы немедленно должны оказать всю возможную помощь французским и германским товарищам для того, чтобы они, использовав сложившиеся революционные ситуации, смогли повторить наш опыт и начать в своих странах социалистические революции…

Сталин, не желающий втравливать вверенную ему страну в политические авантюры, прикуривая папиросу, нарочито уронил портсигар на стол, тем самым как бы ненароком прервав поток ленинского красноречия, и, пыхнув дымом, громко сказал:

– А что по этому поводу думает наш политический консультант товарищ Тамбовцев? Как я помню, в прошлой версии истории все европейские социалистические революции полностью провалились из-за неготовности к ним основных масс пролетариата и крестьянства, а местные коммунистические партии, вставшие в авангарде рабочего класса, дискредитировали себя этой неудачей, понесли тяжелые потери и, в конце концов, оказались разгромлены.

– Как я понимаю, товарищ Сталин, – ответил Тамбовцев, – в настоящий момент в Германии о революционной ситуации не идет и речи. Благодаря нашей помощи положение в тылу там тяжелое, но вполне терпимое, а сами немцы, стоя одной ногой в Париже, считают, что находятся на пороге победы. Если мы сейчас начнем там подготовку к революции, то немецкие коммунисты и поддерживающая их Советская Россия останутся в глазах широких слоев немецкого населения виновниками, которые нанесли победоносной германской армии «удар в спину». В данный момент будут преждевременными любые действия в этом направлении. Если Германии и в этот раз суждено проиграть войну, то в проигрыше пусть будет виновна только германская буржуазия и никто более.

Что же касается Франции, то там созрела не революция, а бунт в колониальных частях, который грозит массовой резней местного населения, а отнюдь не социалистической революцией. Способствовать такому развитию событий не стоит. Тем более что стихийно назревающим бунтом управлять невозможно. К социалистической революции, как и в Германии, там не готов сам рабочий класс, представители которого разными способами пытаются выбиться в мелкие буржуа.

Единственной страной, в которой революция действительно сможет одержать победу, является расползающаяся на части Австро-Венгрия. Чем бы эта война ни закончилась для этой страны, в любом случае вернувшиеся домой солдаты национальных частей разнесут ее вдребезги. Ибо национальное единство «двуединой монархии» давно превратилось в голую фикцию. Единственно, где стоило бы поддержать социалистические революции – это расположенные у наших границ Словакия и Венгрия, тем более что в нашей Красной гвардии есть отдельный словацкий батальон и мадьярская бригада. Вот им и карты в руки. Что же касается Чехии, Австрии, Словении, Хорватии и прочей Боснии, то там в нашу сторону пока ничего не дышит и не смотрит.

Ленин посмотрел на Тамбовцева обиженным взглядом, как маленький мальчик смотрит на взрослого дядю, который отобрал у него красивую игрушку. Но делать нечего, аргументированно спорить по данному вопросу было невозможно, ибо все аргументы были на стороне оппонента, а спорить не аргументированно, с переходом на политические личности, было противопоказано по политическим соображениям.

Дело было в том, что в споре, переходящем в политическую брань, Сталин неизбежно оказывался на стороне пришельцев из будущего, как и большинство из недавно обновленного состава ЦК. А поражение в публичной дискуссии грозило Ленину потерей лица.

– Хорошо, товарищ Тамбовцев, – сказал он, – вы меня убедили. Коль, как вы говорите, европейский пролетариат еще не готов к социалистической революции из-за того, что их одолевают мелкобуржуазные инстинкты, то значит, он еще не готов к борьбе за свои классовые интересы. Но что вы скажете о таком слабом звене в цепи европейских буржуазных стран, как Италия?

– Италия, товарищ Ленин, – ответил Тамбовцев, – отличается от всех прочих стран тем, что состоит из промышленного севера и аграрного юга, причем в ней практически на равных участвуют в политической борьбе коммунисты, будущие фашисты, анархисты, ориентированные на католическую церковь популяры и организованные преступные кланы, именуемые мафией.

В нашем прошлом победу там к 1922 году одержали фашисты под руководством бывшего социалиста Бенито Муссолини. Что будет на этот раз – никто не знает, ибо, в отличие от нашей истории, Италия не входит в число держав-победителей, если таковые и будут, а значит, она не будет участвовать в дележе добычи. В любом случае за этой оперой лучше понаблюдать с галерки, чем непосредственно участвовать в самом спектакле.

– Все ясно, товарищ Тамбовцев, – произнес довольный Сталин, не желающий распылять не такие уж великие ресурсы Советской России на помощь разным европейским пролетариатам, – мы внимательно выслушали все, что вы нам сказали, и думаю, что мы должны принять ваши слова за основу при планировании наших действий. На этом, пожалуй, всё. Товарищи военные могут быть свободными, а товарищей Ленина и Тамбовцева я попрошу задержаться.

5 октября 1918 года.

Поезд Екатеринослав – Петроград.

Член Екатеринославского губернского Совета Нестор Иванович Махно

После моих приключений с войсками Красной гвардии я отправился к себе в Гуляйполе, где меня ждали моя коммуна и семья. Как оказалось, за время моего отсутствия меня выбрали в члены губернского Совдепа. Правда, я появлялся в Екатеринославе нечасто, больше занимаясь делами в Гуляйполе. А их накопилось изрядно. С фронта демобилизовались солдаты, которые требовали, чтобы им побыстрее дали их личные земельные участки.

Я предлагал им объединиться в коммуны, но эти куркули категорически отказались от моего предложения, заявив, что хотят быть сами хозяевами на своей земле. Ну и ладно!

Однако скоро все эти дела мирные наскучили мне. Видимо, не для того я рожден был, чтобы заниматься крестьянским трудом. Нет, мне нравилось хозяйничать, выращивать хлеб, видеть, как мои земляки трудятся на общей земле. Но все же чего-то не хватало. Наверное, того, что объединяет всех революционеров – борьбы за свободу народов. Посовещался я со своими ребятами, и они меня полностью поддержали. Только как это сделать?

Красная гвардия прошлась словно стальной метлой по нашим местам, успокоила Крым, Кавказ, Бессарабию. Сейчас там тишина. Есть, конечно, бандиты, шалят, честных хлеборобов грабят. Одну такую шайку, объявившуюся неподалеку от Гуляйполя, я со своими хлопцами не так давно ликвидировал. Надо же, стервецы, объявили себя анархистами и принялись отбирать у селян имущество, девок насиловать, словом, вести себя, как последние бандиты. Кое-кого мы постреляли, а кое-кого взяли в плен и судили народным судом. Ну и повесили их, чтобы другим неповадно было.

Сели мы потом с Семеном Каретником, помянули двух своих хлопцев, которых убили эти бандиты, выпили и разговорились.

Семен мне и говорит:

– Нестор, а напиши ты обо всем товарищу Османову в Петроград. Помнишь, когда мы прощались с ним, он сказал, чтобы ты написал ему, если что-то будет непонятно. И посмотрел он так, словно в душу заглянул. Ох, непростой он человек, Нестор, уж поверь моему слову. Думаю, что товарищ Османов даст тебе правильный совет.

Послушался я Семена, написал письмо товарищу Османову в Петроград. Правда, адреса я его не знал, и потому на конверте такой адрес поставил: «Петроград, начальнику ИТАР товарищу Тамбовцеву». Вспомнил я, что товарищ Османов не раз мне говорил, что самый главный в этой самой ИТАР – его старый приятель. В сопроводительной записке, вложенной в письмо, я попросил товарища Тамбовцева передать мое послание Мехмеду Ибрагимовичу.

И оно дошло! Недели через три из Петрограда пришла телеграмма: «Приезжай, буду рад тебя видеть. Есть о чем поговорить. М. Османов».

Вот, как хочешь, так и понимай – вроде он мне нужен, но получается, что и у него ко мне есть дело. А подписался он хитро – можно прочитать, как Мехмед Османов, а можно – майор Османов. Правильно говорил мне Семен – непростой он человек.

Вот и отправились мы вдвоем с Семеном поездом до Петрограда. Все честь по чести – купили билеты, запаслись харчами, получили бумаги в Екатеринославском Совете, дескать, едут товарищи Махно и Каретник в столицу не просто так, а по важным государственным делам. И про оружие, которое у нас было при себе – у меня наган, у Семена браунинг. Хоть советская наша власть прочно на ногах держится, но всякой нечисти еще навалом.

Народ в вагоне был, в общем, приличный. Кто ехал по делам, кто родственников навестить. Но мы с Семеном все равно держали ухо востро. И не зря – ужучили мы одного вора, который хотел стянуть сидор с продуктами из-под головы у спящего селянина. Поймать-то мы его поймали, только потом и сами были не рады. Мужики начали бить его смертным боем, а потом решили выкинуть из поезда на полном ходу.

Тут нам с Семеном пришлось оружие свое достать – иначе без него точно мазурика этого порешили бы. Только не по справедливости это – за харчи человека убивать. Кто его знает – из-за чего он их украсть решил, может быть, у него детишки дома голодные. В общем, на первой же станции сдали мы его местной милиции – они тут власть, пусть и разбираются.

А на нас с Семеном народ коситься начал. Видно, кто-то донес на нас – в Харькове в вагон патруль зашел и проверил наши документы. Только похоже, что Мехмед Ибрагимович о нас сообщил кому следует – старший патруля прочитал наши мандаты, вежливо так приложил руку к фуражке и пожелал нам счастливого пути. Так прямо и сказал: «Следуйте, Нестор Иванович и Семен Никитич, в Петроград, с документами у вас все в порядке. Надеюсь, что доберетесь вы до места назначения без приключений».

После этого народ в вагоне от нас вообще стал шарахаться. Видно, подумали, что непростые люди рядом с ними едут. И ехали мы потом до Красного Петрограда без приключений, так, как нам в Харькове старший патруля пожелал.

По дороге ели мы то, что прихватили с собой из Гуляйполя – сало и колбасу домашнюю. На остановках, когда меняли паровоз, Семен выходил на перрон и покупал у торговок картошку в мундире, пироги с капустой, хлеб свежий, словом, кто чего принес на продажу пассажирам. Народ от нас шарахался, а вот детишки, которые ехали в вагоне, то и дело подбегали к нам и смотрели голодными глазами на то, как мы ели. Мы с Семеном угощали их – кому дашь кусочек колбасы, кому яичко, сваренное вкрутую. Жалко малых – видно, люди живут пока голодно, если даже детишек своих не могут накормить досыта.

Мы проехали мимо Москвы, не остановившись в ней, хотя мне очень хотелось встретиться и побеседовать с теми, с кем я вместе сидел в Бутырках. И особенно с Петром Аршиновым, который в камере объяснил мне – тогда малограмотному селянину, – что такое анархия и с чем ее едят. Сейчас Петр Андреевич в Москве является одним из руководителей местной федерации анархистов. Если будет все в порядке, то на обратном пути я обязательно загляну в Москву, чтобы встретиться там со своими товарищами по революционной борьбе.

От Москвы до Петрограда станции железной дороги выглядели так, как будто никакой революции и не было. Прибывающий поезд встречали милиционеры с красными повязками – хорошо, что не со старорежимными шашками на боку. Правда, поезда ходили точно по расписанию, я сам проверял – опозданий почти не было. На станционных платформах шла бойкая торговля – продавали уже не только продукты, но и разные нужные в хозяйстве товары, причем некоторые из них были изготовлены в Германии.

Я сам вышел прогуляться и размять ноги в Твери, приценился к продуктам, купил соленых огурчиков и квашеной капусты. Посмотрел на немецкие ножницы из отличной стали, наборы иголок и опасные бритвы. Попробовал одну – не выдержал, купил. От товарищей, которые бывали в эмиграции, я слышал, что самые лучшие бритвы – это те, что сделаны в городе Золинген. Такую вот бритву я и купил.

Потом поезд миновал Вышний Волочок, Бологое, откуда до Петрограда было уже рукой подать. Всю дорогу я мысленно продумывал мою будущую беседу с товарищем Османовым. Очень многое мне хотелось ему сказать. И о грядущей мировой революции, и о свободе, которую большевики хотят ограничить своими декретами и законами.

Нет, я не против порядка и дисциплины – без них ни одно государство существовать не может. Но править в таком государстве должны не чиновники, а народ. И уж точно – не партии. Они нужны до тех пор, пока трудовое крестьянство и пролетариат не свергнут эксплуататорские классы. А потом народ создаст свои органы управления, где власть будет принадлежать массам, а не лицам или партиям.

Думаю, что мне удастся встретиться в Петрограде не только с товарищем Османовым, но и с самим товарищем Сталиным. Я понимаю, что у него много дел и забот, но все же надеюсь, что Мехмед Ибрагимович сумеет организовать эту встречу. Мы с товарищем Сталиным при проклятом царизме сидели в тюрьмах за свою борьбу с самодержавной властью. Уж мы-то должны друг друга понять!

Тем временем поезд миновал станцию Сортировочную. Народ в вагоне засуетился и стал собирать свои вещи и одеваться. Стали собираться и мы с Семеном. Скоро мы будем в Петрограде.

Часть 3

Перед финишем

8 октября 1918 года, полдень.

Париж.

Дмитрий Мережковский и Зинаида Гиппиус

Долог был путь российских изгнанников от причала Петроградского морского порта до южных предместий французской столицы. Когда они его начинали, то даже не представляли себе всего коварства большевиков, выславших их буквально в никуда. Не знали они этого, ни когда плыли на пароходе из Петрограда в Копенгаген, ни когда ехали в опломбированных вагонах через всю Германию. Никто ничего им не сообщил, когда они три недели сидели в швейцарском карантинном лагере для перемещенных лиц в окрестностях местечка Дорнах.

И только на франко-швейцарской границе от жандармов, отправивших их в еще один лагерь, на этот раз французский, они узнали о том, что произошло с Парижем после их ареста. Их, собственно, и замели как раз из-за того, что при проверке документов они заявили, что направляются в Париж на Авеню дю Клонель Боннэ.

– В Париж? – переспросил хмурый сутулый жандарм, сильно прихрамывающий на левую ногу[25]. – Вы, мадам и месье, либо сумасшедшие, либо свалились с Луны, потому что никакого Парижа больше нет… Боши своими пушками уже давно превратили его в сплошные развалины. И все это из-за вас, мерзких русских. Если бы вы предательски не вышли из войны год назад, то мы бы додавили этих варваров еще этим летом. Открывайте-ка свои чемоданы, посмотрим, что там у вас внутри.

Дмитрий Мережковский попробовал было возмутиться столь грубым обращением, но его слегка отметелили французскими демократическими дубинками (досталось и Гиппиус), после чего, как возможных агентов НКВД, отправили уже во французский карантинный лагерь в городке Грандфонтен.

Мережковский и Гиппиус просидели в лагере совсем недолго, потому что именно там их нашел куратор Савинкова из французского Второго бюро месье Шарль, который как раз занимался тем, что собирал по таким лагерям осколки разбитого антибольшевистского подполья. Выслушав рассказ Мережковского и Гиппиус об обстоятельствах ареста заговорщиков и посетовав на злую судьбу, французский разведчик выдал им некоторую сумму денег, после чего вывел из лагеря, посоветовав обосноваться где-нибудь поближе к южным краям, в окрестностях Бордо или Марселя. А то жить на севере стало как-то слишком хлопотно. Короче, «если вы нам будете нужны, то мы сами вас найдем».

Гиппиус и Мережковский, конечно же, не послушались доброго совета месье Шарля. Их, как котов на помойку, потянуло к руинам Парижа и родимого гнездышка.

Поэтому, добравшись до Дижона, они сели на пассажирский поезд Дижон – Париж, который медленно, как страдающая от ревматизма старуха, потащился в сторону руин нового Вавилона. Сначала, когда края, по которым шел поезд, были глубоким тылом, обстановка вокруг походила на ту Францию, которую супруги знали прежде. Но по мере приближения фронта обстановка менялась, и далеко не в лучшую сторону.

Все чаще и чаще на станционных платформах были видны бесцельно слоняющиеся расхристанные солдаты колониальных войск. Жандармерия и местное гражданское ополчение, именуемое Национальной гвардией, сбивались с ног, пытаясь навести порядок, но все было тщетно. Французская армия, более чем наполовину состоящая из разноплеменных колониалов, с наступлением всеобщего затишья и прекращения огня принялась стремительно разлагаться. Грабежи, убийства, погромы и изнасилования в местах расквартирования таких, с позволения сказать, воинских частей стали вполне обыденным делом.

По выражению Мережковского, вышедшего с чемоданами на перрон станции в Орли (дальше поезд на Париж не шел), на него «пахнуло Расеей». Единственная разница заключалась в том, что не желающие воевать дезертиры были одеты в серо-синюю форму и кепи французской армии, а не в серые шинели и папахи из искусственной смушки. Да и выражения лиц у них были совсем не расейские. А так просто один в один.

Сходство дополняло полное отсутствие носильщиков на вокзале в Орли, так что русским эмигрантам пришлось самим нести багаж, правда не такой уж и значительный. Кроме носильщиков на вокзале отсутствовали и ранее многочисленные фиакры, из-за чего Мережковскому и Гиппиус предстояло идти в Париж пешком – а это, между прочим, больше двадцати верст по дороге и шестнадцать по прямой. От чего бежали, точнее, были высланы, к тому и вернулись. И северный ветер, доносивший острый запах тления со стороны огромного города, полного незахороненных мертвецов, дополнял эти впечатления особым колоритом последних дней Помпеи и гибели захваченного варварами Рима.

После долгих и упорных поисков Зинаида Гиппиус сумела уговорить проезжавшего мимо старого крестьянина с телегой, запряженной таким же старым конем, которому «как раз требовалось ехать в ту сторону», чтобы он довез их до предместья Жантильи, северная окраина которого примыкала к опоясывающим Париж бульварам. Помимо багажа двух злосчастных эмигрантов телега была нагружена несколькими мешками с картошкой и мешком муки. Очевидно, следуя инстинкту постоянного накопления капитала, прижимистый пейзанин решил немного прибарахлиться, меняя ценное в военное время продовольствие на фамильные обручальные колечки и прочие побрякушки голодающих парижанок. Медлителен шаг старого заморенного коня, человек, идущий налегке, с легкостью может обогнать ползущую со скоростью умирающей от старости черепахи телегу. Зато эта медлительность дала возможность двум «светочам русской демократии» внимательно рассмотреть то, что представлял собой Париж с предместьями осенью восемнадцатого года.

Чем дальше на север, тем больше было видно разрушений. За кольцом бульваров, собственно в Париже, казалось, что не осталось ни одного неповрежденного дома. Германские железнодорожные транспортеры били по оставшейся в руках французов части Парижа со стороны Северного и Восточного вокзалов, а также с позиций на вокзале Сен-Лазар. Каждый снаряд их орудий главного калибра, снятых с устаревших германских броненосцев, наносил городским постройкам страшные разрушения. На море эти орудия уже не имели никакой боевой ценности, а вот на суше, при разрушении крупного города, тяжелые фугасные «чемоданы» проявили себя выше всяких похвал.

Мережковский с Гиппиус тоже оценили великолепную простоту идеи германского генштаба, застыв перед сплошным морем развалин, опустив на землю свои чемоданы. Чем дальше, тем значительней были разрушения, казалось, что руинам не было ни конца, ни края. Не было видно даже шпиля Эйфелевой башни, который раньше возвышался над Парижем, видимый из любой точки города. Удивительное творение гениального инженера разделило судьбу города, рухнув под натиском тевтонской ярости. Исполнилась мечта сентиментальных берлинских фрау и замшелых прусских милитаристов, которую они лелеяли вот уже полвека. Мировой вертеп и источник всего греховного, что было в Европе, уничтожен.

Было непонятно – какого черта этим двоим потребовалось ехать именно в Париж, где не могло уцелеть никого и ничего. Уже в Орли было понятно, что город, половину которого все еще занимали германцы, во время уличных боев разбит вдребезги и обезлюдел. Кто-то из горожан сумел бежать из этого ада, а остальные погибли в кровавой мясорубке первых дней парижского сражения, не сумев вырваться из этого кошмара.

Наверное, этим двоим казалось, что если они, наконец, доберутся до своей парижской квартиры, то все ужасы останутся позади. И вот теперь для них все кончено. Они-то думали, что тот жандарм, как и статьи в газетах, преувеличивали степень разрушения города. Ведь немцы – культурная нация, и они не могли совершить всего того, что им приписывала французская пресса. Но все оказалось не так. Читая газеты, нельзя было даже себе представить эти развалины, груды битого кирпича, в которые превратились и роскошные особняки богачей, и дешевые доходные дома бедных.

Развернувшись, Мережковский и Гиппиус побрели обратно на ближайшую железнодорожную станцию, таща за собой чемоданы. Им было неизвестно, где теперь искать своих прежних парижских знакомых, да и живы ли они вообще, или сгинули безвестно в огромной братской могиле, в которую превратился Париж. И, разумеется, в их представлении во всем были виновны не европейские политики, которые развязали эту бойню, а русские большевики вообще и Сталин в частности, за то, что вероломно предали союзников, выйдя из войны и оставив их один на один с германской военной машиной.

Но развалинами дело далеко не исчерпывалось, и в этом Мережковскому и Гиппиус предстояло убедиться весьма скоро. Когда они проходили мимо особняка, разрушенного попаданием германского снаряда, из подворотни на них набросились несколько сенегальцев. Мережковский получил удар кулаком по голове и выпал в осадок, после чего часть разбойников стала потрошить немудреный скарб изгнанников, а другие не спеша занялись групповым изнасилованием Зинаиды Гиппиус, ибо, несмотря на свои без малого пятьдесят, она была еще достаточно хороша собой и выглядела моложе своего возраста.

По счастью, мимо проезжал патруль национальной гвардии, который и заметил подозрительную возню в развалинах. Национальные гвардейцы – в основном местные жители, которые проживание и работу в прифронтовой полосе совмещали со службой в ополчении.

Грузовичок остановился, и из кузова, брякая винтовками, выскочили гвардейцы. Сенегальских дезертиров они даже не стали расстреливать, а просто перекололи штыками, после чего помогли Мережковскому и Гиппиус собрать разбросанное барахло и упаковать его в чемоданы. Потом потерпевших доставили в ближайшее отделение жандармерии, чтобы там разобрались – что это за странные люди бродят по развалинам того, что было когда-то столицей Франции.

11 октября 1918 года.

Петроград. Таврический дворец.

Глава ИТАР Тамбовцев Александр Васильевич

Вчера ко мне заглянул наш неутомимый майор Османов и, хитро подмигнув, намекнул, что если я подсуечусь, то вскоре получу счастье лицезреть одну известнейшую личность – самого Нестора Ивановича Махно, того самого, который из Гуляйполя. Он с не менее известным Семеном Каретником должен прибыть в Петроград.

Мне было известно о том, что Османов и Антонова затеяли хитрый финт ушами. Суть его заключалась в следующем. Тщательно проанализировав все дела и поступки батьки в нашей истории, они пришли к неутешительному выводу. Махно и в этой реальности вряд ли займется мирным созидательным трудом. Скорее всего, он начнет наводить свои порядки, сначала в отдельно взятом уезде, а потом и во всей Екатеринославской губернии. И тогда его придется гасить всерьез. Жаль, конечно, но иначе он не угомонится.

А что, если энергию неуемного атамана направить в нужном нам направлении? Ведь как говорил Козьма Прутков: «Всякий необходимо причиняет пользу, употребленный на своем месте». Вот и надо определить товарища Махно на свое место. И желательно за пределами Советской России.

Раскинув мозгами, майор Османов решил предложить Нестору Ивановичу отправиться в дальнее зарубежное турне. А именно – в далекую заморскую страну Мексику. Там уже почти восемь лет шла гражданская война. После свержения престарелого диктатора Порфирио Диаса в Мексике началась смута. Избранный президент Мадеро не спешил выполнять свои предвыборные обещания – вернуть местным крестьянам отобранные у них ранее земли. Тогда восставшие пеоны явочным порядком стали захватывать и делить земли латифундистов. В ходе начавшегося восстания выдвинулись лидеры восставших – Панчо Вилья и Эмилиано Сапата.

Не остались в стороне и соседи Мексики – Соединенные Штаты. Когда-то они сумели отхватить половину территории Мексики. А теперь, под шумок, можно было еще отщипнуть часть мексиканских земель.

В январе 1916 года в страну вторгся восьмитысячный отряд американских войск под командованием бригадного генерала Першинга. Формально это была ответка за рейд отряда Панчо Вильи, который незадолго до этого напал на американский город Коламбус. Фактически же это было прощупывание позиции официального Мехико на предмет дальнейшей экономической экспансии американского капитала.

Но мексиканцы, на время забыв о распрях, выступили против «гринго», а президент Вильсон, готовясь к вступлению США в Первую мировую войну, решил не влезать в затяжную войну с Мексикой.

В нашей истории революция и гражданская война закончилась установлением власти президента Венустиано Каррансы. А Панчо Вилья и Эмилиано Сапата были убиты – Сапата в 1919 году, Вилья – в 1920 году. А почему бы Нестору Ивановичу не оказать, как говорили когда-то, «интернациональную помощь братскому мексиканскому народу»? Думаю, он не откажется.

Оказалось, что на ловца и зверь бежит. С месяц назад на мое имя из Гуляйполя пришло письмо от Махно. Правда, предназначалось оно не мне, а Мехмеду Ибрагимовичу. Видимо, автор не знал точного адреса майора Османова, а мои координаты указаны во всех печатных органах Советской России. Я не стал совать нос в не предназначенное мне послание и передал его по назначению адресату.

Похоже, что желания и мысли Махно и Османова совпали, и вот сейчас он сидит в кабинете у Мехмеда Ибрагимовича.

Вежливо постучавшись, я вошел в кабинет майора. За столом сидело трое – сам хозяин кабинета, Махно и Каретник. Я узнал их сразу – фотографии этих незаурядных личностей имелись в моем досье.

Каретник особого впечатления не произвел – среднего роста, плотный, с широким мрачным лицом и с небольшими усиками. А вот Махно – тот был птицей совсем другого полета. Несмотря на свой небольшой рост и худощавое телосложение, он сразу же вызывал невольное уважение. На грубоватом лице батьки выделялись внимательные, слегка прищуренные глаза. Нестор Иванович пристально посмотрел на меня, а после того, как Мехмед Ибрагимович представил меня, переглянулся с Семеном Каретником и едва заметно кивнул ему. Похоже, что кое-какая информация обо мне у них имелась.

– Вот, присаживайся, Александр Васильевич, – пригласил меня к столу Османов, – попей с нами чайку да отведай гостинцев из Екатеринослава.

На голубых фаянсовых тарелках лежали пласты белоснежного с розовыми прожилками сала, кусочки домашней колбасы с резким чесночным запахом и толстыми белыми кусками ситника. Я с утра только попил чаю с галетами и потому при виде такого натюрморта невольно сглотнул слюну.

Поблагодарив присутствующих, я, не чинясь, присел, налил себе кипятка в стакан из большого медного чайника, бросил туда щепотку заварки и сделал бутерброд. Дожидаясь, пока заварка настоится, я стал прислушиваться к прерванному разговору.

– Вот, товарищ Османов, – сказал Махно, – посмотрел я на ваше питерское житие-бытие. Хорошо живете, ничего не скажу. Люди прилично одеты, нищих не видно. Значит, власть заботится о народе. Мы вот с Семеном, считай, через всю Россию на поезде проехали. Порядок виден, почти как при царском режиме. Это значит, что большевики пришли всерьез и надолго. Да и у нас в Екатеринославщине тоже народ чуток пообжился. Из города везут товары, продают их селянам, а городские покупают продукты. Все довольны. Только вот у нас на душе как-то…

Махно вздохнул, покачал головой и отхлебнул из кружки горячего чая. Подумав о чем-то, он продолжил:

– Казалось бы, товарищ Османов, живи и радуйся. А у меня в голове вертится мысль – где-то живут такие же, как я, селяне, и над ними изгаляются помещики. И нет у них сил помочь установить свою советскую власть, чтобы и они могли свободно трудиться на своей земле и радоваться, как и мы. Скажите нам, товарищ Османов, как нам быть?

– «Он хату покинул, пошел воевать, чтоб землю в Гренаде крестьянам отдать», – произнес я. – Вы знаете, Нестор Иванович, где находится Гренада?

– Знаю, товарищ Тамбовцев, – неожиданно улыбнулся Махно. – В Бутырках я прошел хорошие университеты. Да и учителя у меня там были тоже неплохие. А чьи это стихи? Хорошие, душевные. Я ведь в тюрьме сам стихи писать начал. Многим они нравились…

Я вспомнил, что Нестор Иванович и в самом деле грешил стихоплетством. Правда, свои творения он нигде не публиковал. Писал, как говорят в таких случаях, исключительно для души.

– Это стихи товарища Светлова, вашего земляка, – ответил я. – Сам он из Екатеринослава, но его стихотворения пока мало кому известны. Хотя кое-что он уже опубликовал в екатеринославской газете «Голос солдата». Знаете такую?

Махно покачал головой.

– Если по-честному, товарищ Тамбовцев, как-то не успевал я газеты читать. Работы в Гуляйполе было много. Но буду в Екатеринославе, обязательно с ним познакомлюсь.

Гм… Тут я вдруг вспомнил, что Светлов пока еще Шейнкман – псевдоним Светлов появится у него только в 1919 году. Да и стихотворение «Гренада» будет написана им в нашей истории в 1926 году.

– Ну да ладно, – махнул рукой Османов, – стихи стихами, а пригласил я вас совсем для другого. Если я правильно вас понял, товарищ Махно, вы готовы отправиться за границу, чтобы там сразиться за свободу трудового народа?

– Именно так, товарищ Османов, – встрепенулся Махно. – Ради мировой революции и торжества народной власти я и жизни не пожалею. Скажите – куда мне следует ехать – в Румынию или Польшу? Или, в эту, как вы сказали, Гренаду – это, если я не ошибаюсь, место в Испании?

– Вы правы, Нестор Иванович, Гренада – это Испания, – кивнул майор Османов. – Но мы хотим предложить вам отправиться в Мексику – вы слышали, наверное, что происходит в этой стране?

– Так вы говорите, Мексика, – задумчиво почесал подбородок Махно. – Слыхал я о тамошних делах. Только я думаю, что вы, товарищ Османов, знаете о происходящем там поболее меня.

– Товарищ Махно, – сказал я, – про политическую обстановку и про то, что вам нужно будет там делать, я расскажу вам отдельно. Как там лучше воевать – расскажет товарищ Османов. А пока я хочу услышать от вас – вы готовы ехать в Мексику, чтобы помочь местным рабочим и селянам в их борьбе за народную власть?

Махно и Каретник переглянулись, после чего батька коротко кивнул:

– Да, товарищ Тамбовцев, мы готовы…

14 октября 1918 года.

Петроград. Таврический дворец.

Кабинет председателя Совнаркома

Совещание открыл Сталин. Он разгладил рукой усы и произнес:

– Товарищи, с того момента, когда Керенский трусливо отказался от власти, передав ее большевикам, прошел ровно год. Пора оценить, чего мы за это время достигли, а чего нет.

– Главное, – сказал адмирал Ларионов, – это то, что в этой реальности мы, получив власть, сумели дать народу то, что обещали: мир, землю и свободу. Поэтому широкомасштабная гражданская война нам не грозит. Советская власть установлена на территории бывшей Российской империи, и партия твердо взяла курс на построение социализма.

– В нашем варианте, – добавил Тамбовцев, – у советской власти гораздо шире социальная база. В прошлый раз партия опиралась в основном на рабочий класс и беднейшее крестьянство. Сейчас к нам лояльно относится часть интеллигенции, офицерство, словом, те, для кого служба России – главное в жизни. Генералы Деникин, Марков, Дроздовский, Слащов и Колчак не воюют с новой властью. Скорее, наоборот – они защищают ее с оружием в руках.

Слова Тамбовцева вызвали неоднозначную реакцию у участников совещания. Сталин и Ларионов одобрительно закивали, а вот Ленин стал ерзать, словно хотел вскочить со стула и возразить Тамбовцеву. Похоже, что он, избавившись от своих старых иллюзий, все же не оставил мечту о мировой революции.

Он внимательно изучил историю Советской России в мире, из которого явились пришельцы из будущего. Он не возражал, что территория, включающая в себя всю Российскую империю, за исключением оккупированных германцами части западных губерний, оказалась единственной опорной базой мировой революции. Поэтому вполне оправданными являются усилия по укреплению, централизации и консолидации первого в мире государства трудящихся. Передовой отряд мирового рабочего класса должен быть мощным, сплоченным и хорошо вооруженным. Только тогда он сможет выиграть решающую битву на втором этапе революционной борьбы, когда временно замирившиеся буржуазные державы, отдохнув и набравшись сил после войны, снова сцепятся между собой в схватке за мировое господство.

А пока надежды на то, что в Европе сложится революционная ситуация, и германский, французский, британский, итальянский и прочий европейский пролетариат подхватит революционное знамя, превратив войну империалистическую в войну гражданскую, оказались тщетными. Никаких надежд на то, что и в Европе начнется пролетарская революция, ни у кого не было. Даже товарищи Тамбовцев и Ларионов, при всей их нелюбви к западной буржуазной цивилизации, признали, что мировая революция откладывается на неопределенное время.

Идеалисты и, как любит говорить товарищ Тамбовцев, «пассионарии» полегли в боях под Верденом, Амьеном и Аррасом. Остальные будут голосовать за своих горластых лидеров и покорно воспримут диктаторов, которые разгонят парламенты и установят режимы личной власти. Ленин вспомнил, что в Италии появился дуче – бывший социалист Муссолини. Насчет ефрейтора Гитлера вопрос оставался открытым – Германия не разгромлена и не унижена, и такое явление, как национал-социализм, не может появиться в стране-победительнице.

Именно поэтому Ленин слушал Тамбовцева молча. Возражать ему, по существу, было нечего. Правда, оставались некоторые вопросы чисто теоретического свойства. Маркс, наверное, услышав их речи, перевернулся бы в гробу. Поэтому, подождав, когда Тамбовцев закончит свое выступление, Ленин поднялся со стула и сказал:

– Товарищ Тамбовцев, по существу, вы правы, но у меня есть возражения теоретического характера. Современный марксизм считает, что именно пролетариат и беднейшее крестьянство, которым нечего терять, кроме своих цепей, являются основной движущей силой революции. Вы же не будете возражать против этого постулата?

Тамбовцев пригладил свою короткую седую бородку.

– Буду, Владимир Ильич, – произнес он. – Постулатами нельзя объяснить все явления общественной и политической жизни. Классы не монолитны, к тому же границы между представителями классов часто бывают размыты. Ведь богатый крестьянин часто бывает контрреволюционней бедного конторщика или служащего, едва сводящего концы с концами. Этакого Акакия Акакиевича Башмачкина, который, однако, имеет классный чин и считается дворянином. В революциях участвуют разнородные силы, с векторами движения часто противоположной направленности. И сумма этих векторов часто дает совершенно неожиданные виражи.

Бессилие верхов, которые больше не могут управлять по-старому, создает определенный вакуум власти, в котором начинает развиваться революционный процесс, вызванный недовольством низов, которые не желают жить по-старому. Все зависит от того, насколько бессильны верхи и недовольны низы. Если второе в состоянии преодолеть сопротивление первого, то происходит революционная вспышка, в которой, как правило, низы сносят верхи и из своей среды выдвигают новых представителей власти. Или, как это было в феврале прошлого года, верхи частично оказались снесены недовольством низов, а та часть, которая уцелела, мимикрировала под революционеров с помощью псевдореволюционной символики и фразеологии.

И что в результате получилось? Сапоги всмятку. Россия оказалась на развилке истории. Она могла скатиться до положения второстепенной полуколониальной (а то и чисто колониальной) державы, управляемой компрадорами, воюющими друг с другом. Ну, что-то вроде нынешнего Китая, который делят на сферы влияния все кому не лень.

Второй вариант – установление железной диктатуры, которая остановит распад государственности и направит высвобожденную энергию масс на переустройство России на совершенно других социальных принципах. К счастью, и в нашей, и в вашей истории все произошло по второму варианту.

В этом варианте не будет Гражданской войны. Это, пожалуй, самое существенное достижение советской власти. Экономика с трудом, но восстанавливается, золотой запас, часть которого уплыла за океан, все же наличествует, территория государства сохранена и неделима, армия, флот и Красная гвардия достаточно сильны, чтобы решать все стоящие перед ними задачи. К тому же вернувшиеся с войны мужики не палят друг в друга из обрезов, а убирают первый послереволюционный урожай. А сие означает, что страна будет с хлебом, и городам не угрожает голод, потому что удалось наладить товарообмен между городом и деревней.

Ленин молча выслушал монолог Тамбовцева, развел руками и печально сказал:

– Все это так, товарищ Тамбовцев, но все же это мало похоже на классический марксизм.

– Марксизм, – произнес Сталин, пыхнув папиросой, – это не догма, а руководство к действию. К тому же товарищи Маркс и Энгельс не совершили на протяжении своей жизни ни одной революции и ни разу на практике не строили социализм. «Тэмпора мутантур эт нос мутамурин иллис» – времена меняются, и мы меняемся вместе с ними. Древние правы – то, что считалось само собой разумеющимся во второй половине XIX века, уже в начале XX века становится архаизмом. Мы читали в книгах по истории партии, как менялась ее стратегия и тактика в зависимости от обстановки. Поэтому надо хорошенечко все обдумать с учетом опыта наших потомков и подготовить отчетный доклад на VIII съезде[26] нашей партии как отчетный доклад исполнительного бюро. Разумеется, без упоминания о том, другом, варианте исторического развития. Доклад должен быть четким, ясным и не допускающим каких-нибудь спекуляций по его содержанию. Товарищам он должен понравиться.[27]

16 октября 1918 года.

Петроград. Таврический дворец.

Кабинет главы ИТАР.

Тамбовцев Александр Васильевич

Приятно побеседовать с человеком, который вызывает у тебя искреннее уважение. Таковым я считаю Андрея Николаевича Лескова, который де-факто возглавляет погранслужбу Советской России. Вообще-то на этот пост мы предполагали назначить генерала Деникина, но тот, похоже, надолго застрял на Юге, и потому полковник Лесков взвалил на свои плечи нелегкую ношу по созданию и управлению всеми службами, которые должны охранять рубежи нашей страны.

Похоже, что забот у Андрея Николаевича действительно было немало. Он заметно осунулся, а его фигура приобрела юношескую стройность. Надо как-то намекнуть Дзержинскому, чтобы он дал возможность Лескову хоть немного отдохнуть. Людей надо беречь – хотя тот же Железный Феликс и себя не очень-то бережет.

Я предложил Андрею Николаевичу выпить со мною чайку, а заодно рассказать, как обстоят дела на границе. Кое-что о них мне было известно, но глава ведомства наверняка знает многое, о чем я даже не подозреваю.

Полковник Лесков, с удовольствием прихлебывая крепкий индийский чай, посетовал на то, что самое сложное – найти людей, которые бы могли нести пограничную службу.

– Понимаете, Александр Васильевич, многие из моих коллег еще не сделали окончательный выбор – пойти на службу нынешней власти или еще немного подождать. Кое-кто, пользуясь свои знакомствами, перебрался в сопредельные страны и там ждут дальнейшего развития событий. Конечно, их можно за это осуждать, но и понять тоже можно. Впрочем, я не жалуюсь, хотя и приходится обустраивать новые границы, как сейчас стало принято говорить, «на коленке».

Я усмехнулся про себя. Словечки и выражения из XXI века потихоньку становятся модными и здесь. Порой я кошусь на какого-нибудь старого служащего канцелярии, который, наверное, помнит еще императора Александра III, произносящего такие слова, как «продвинутый», «снесло крышу» или «забить стрелку». Со стороны это выглядит забавно.

– Андрей Николаевич, – я попытался немного успокоить своего гостя, – мы прекрасно понимаем, что вы делаете все, что в ваших силах. И даже более того. С людьми мы вам поможем, только уж не обессудьте, опыта работы у них нет. Придется вам учить их уже на месте.

Полковник усмехнулся.

– За неимением гербовой будем писать на обычной. У нас нет другого выхода. Заранее благодарю вас, Александр Васильевич.

– Не за что, – сказал я. – А какие участки границы у вас наиболее неустроенные?

– Да, пожалуй, все. Нет таких мест, о которых можно было бы сказать, что граница России находится под надежной охраной. Вот, к примеру, Финляндия. Вдоль ее границы со Швецией издавна проживали те, кто зарабатывал на жизнь контрабандой. Нашим людям, которые взяли под охрану тамошнюю границу, с местными контрабандистами трудно тягаться. Они лучше нас знают все тайные тропы, места, где можно спрятать груз, в конце концов, у них на хуторах полно знакомых, которые предупредят их об опасности. Дай бог, если мы перехватываем лишь один процент идущей из Швеции контрабанды.

– Ну, и как вы боретесь с ними? – поинтересовался я. – Ведь как-то надо решать эту проблему.

– Из двух зол, Александр Васильевич, выбирают меньшее. Мы переговорили с главами семейств, чьи члены занимаются контрабандой, и заявили им, что на мелкие партии товара, перемещенного через границу в ту или иную сторону, мы будем смотреть сквозь пальцы. Но при условии, что в этих товарах не будет оружия и взрывчатки. Ведь пока нас больше беспокоит не контрабанда как таковая, а оружие для противников советской власти и боевики, которые направляются нашими врагами из-за рубежа.

– Ну, и каков результат этого «джентльменского соглашения» с контрабандистами? – поинтересовался я.

– Пока оно соблюдается, – усмехнулся Лесков. – К тому же главари семейств сделали правильный вывод – за преступления, направленные против советской власти, ведомство Феликса Эдмундовича карает строго, вплоть до смертной казни. Так что лучше не рисковать своей жизнью. Конечно, есть бесшабашные головушки, которым море по колено. За большие деньги они пытаются провести через границу эмиссаров иностранных разведок или доставить оружие противникам новой власти. Мы их ловим, суд приговаривает их к расстрелу или каторге, о чем сообщается в местных газетах. Обычно после этого «политической» контрабанды на данном участке границы не фиксируется.

– В общем, правильно, – кивнул я. – Пока у нас нет возможности качественно перекрыть все участки границы, подобный метод вполне оправдан. А где, Андрей Николаевич, находится самый сложный участок границы? Наверное, в бывших прибалтийских губерниях, где приходится практически заново создавать погранзаставы?

– Трудно сейчас на нашей новой границе на Севере, – ответил Лесков. – Мы сдвинули там границу с Норвегией далеко на запад. А вы были в тех краях?

Я бывал в Заполярье в командировках, когда еще работал в своем ведомстве и был еще далек от занятий журналистикой. Действительно, в условиях тундры, где и жилье человеческое днем с огнем не сыщешь, нести службу по охране госграницы весьма сложно.

– Александр Васильевич, вы только представьте себе, – сказал полковник Лесков, – необозримая тундра, где кочуют лопари со своими оленями, причем никаких границ они не признают. Народ этот политикой не занимается, гостеприимен и готов помочь всем, кто попросит у них помощи. В том числе и тем, кто захочет вместе с ними пересечь границу. А если еще гость предложит лопарям выпивку…

Полковник махнул рукой. Мне тоже было известно, что саамы – так у нас звали лопарей – быстро спиваются и готовы за «огненную воду» отдать последнее, что у них есть.

– Правда, Александр Васильевич, – продолжил Лесков, – в последнее время поток контрабандистов и нарушителей государственной границы заметно уменьшился. После оккупации Норвегии германскими и нашими войсками наши общие противники из стран Антанты стали действовать осторожнее. Немцы строго карают контрабандистов, приравнивая их к шпионам. Ну, а за это у них, сами знаете, по головке не гладят: «Verbrecher! Schießen!» В общем, пиф-паф, и все…

Я усмехнулся. Действительно, немцы на оккупированной ими территории твердой рукой наводили порядок, особо не заморачиваясь такими, по их мнению, пустяками, как «гуманность» и «милосердие».

– Самое сейчас сложное, – вздохнул Лесков, – это морские границы. Вот, Советская Россия установила юрисдикцию над Шпицбергеном, или, как его сейчас стали называть, Грумантом. Значит, надо охранять его границы. Тут без кораблей погранохраны не обойтись. А где их взять? Помнится, была у нас на Балтике Таможенная крейсерская флотилия. Хоть корабли, числившиеся в них, и назывались крейсерами, но на самом деле это были обычные яхты, паровые баркасы и шхуны. Из вооружения на них – мелкие пушечки да пулеметы. Худо-бедно, но на Балтике они со своим делом справлялись. А вот на Севере…

Я задумался. Действительно, для суровых северных морей яхты и баркасы явно не предназначены. Надо будет переговорить с адмиралом Ларионовым. Может быть, найдутся старые миноносцы или какие другие вспомогательные корабли, которые можно будет отправить на Грумант. Ведь не гоняться за нарушителями территориальных вод на настоящих крейсерах или миноносцах!

Подумав, я перезвонил Виктору Сергеевичу и попросил его принять полковника Лескова по важному вопросу. Адмирал, поняв, о чем идет речь, сказал, что он будет рад прямо сейчас принять начальника погранслужбы Советской России.

Андрей Николаевич, услышав об этом, поблагодарил меня и поспешил откланяться. Я понял его – надо ковать железо, пока оно горячо. Возможно, что он сумеет как-то утрясти очередную свою проблему. И границы нашей страны будут лучше защищены от непрошеных гостей.

18 октября 1918 года.

Германская империя.

Ставка верховного командования в Спа

– Господа, – подкрутив ус, произнес кайзер, – докладывайте, как идут наши дела?

Настроение у главы Германской империи было приподнятым. Три недели назад между дипломатами Франции и Германской империи было заключено негласное Цюрихское перемирие, сроком пока на полгода. Активные боевые действия на Западном фронте больше не велись. Даже в Париже, разделенном линией фронта пополам, лишь изредка случались отдельные перестрелки, которые быстро пресекались старшими офицерами с той и с другой стороны.

Эту же информацию подтвердил и генерал от инфантерии Эрих фон Фалькенхайн.

– Дела, ваше величество, идут неплохо, – сказал он, – с тех пор, как неделю назад к перемирию присоединились и британцы, на фронте от Ла-Манша до швейцарской границы стоит тишина. Мы используем перемирие для того, чтобы улучшить нашу оборону, долечить раненых в госпиталях, а также более качественно подготовить призванную на военную службу молодежь. Хотя, если сказать честно, призывников недостаточно даже для того, чтобы возместить потери. Да и воевать они тоже не рвутся. Зато заводы каждый день выпускают все новые и новые панцеры улучшенных модификаций. К настоящему моменту мы уже перекрыли все наши потери в технике во время Парижской и Руанской операций и приступили к формированию новых панцер-кавалерийских бригад.

– Ах, эти новые панцеры, – смахнул слезу кайзер, – без них нашим бравым гренадерам было бы куда тяжелее. Сколько раз этим летом они шли вперед на острие прорыва, а потом помогали нашим солдатам сдержать ответный натиск разъяренных галлов и проклятых британцев. Без них, наверное, германская армия сейчас бы беспорядочно отступала, а враги преследовали ее по всем направлениям. Надо бы хорошенько подумать, чем мы можем наградить инженера Фольмера за его вклад в развитие боевой мощи нашей армии.

– Кхм, ваше величество, – кашлянул генерал фон Фалькенхайн, – инженера Фольмера наградить, разумеется, надо. Но должен заметить, что хоть между армией и флотом существует вечное соперничество, я должен сказать, что не только его панцеры облегчили наше положение на фронте. Действия наших крейсеров-рейдеров, а также подводных лодок на атлантических коммуникациях англичан, также немало поспособствовали тому, что Антанта сейчас сидит на голодном пайке, а САСШ так и не вступили в европейскую войну. Это вынудило англичан и французов создавать целые колониальные армии. Единственно, куда пока не добрались еще парни гросс-адмирала Тирпица – это западное Средиземноморье и Бискайский залив, слишком удаленные от наших ближайших баз в Бельгии и на балканском побережье Адриатического моря.

– Вы, Эрих, – кивнул кайзер, – для сухопутного человека довольно неплохо разбираетесь в морских делах. Да, именно из-за того, что наши моряки не смогли дотянуться до Марселя и Бордо, на фронт каждый день продолжают прибывать орды дикарей, под яростным натиском которых изнемогают наши доблестные солдаты.

– Уже не прибывают, ваше величество, – заметил генерал фон Фалькенхайн, – по данным нашей разведки, из-за падения дисциплины в колониальных частях, неподчинения офицерам, постоянных бунтов, грабежей и изнасилований гражданского населения, формирование и отправка в Европу таких частей временно прекращена. Для контроля над этим сбродом французам даже пришлось восстановить распущенную почти полвека назад Национальную гвардию. То, о чем говорили русские большевики экстремистской направленности, то есть массовое вооружение народа, теперь не от хорошей жизни сделали французские буржуа. Один раз раздав рабочим и крестьянам винтовки для того, чтобы они сами поддерживали порядок в селах и городах, потом очень трудно будет забрать их обратно. У русских в начале их революции тоже было такое же добровольческое милиционное формирование, именуемое Красной гвардией, и вы знаете – в какого монстра все это вылилось.

После этих слов генерала фон Фалькенхайна кайзер поежился, вспомнив детали злосчастного Рижского сражения годовой давности, прекращать которое пришлось при его личном участии.

– Да уж, – согласился он, – русская Красная гвардия стала страшным врагом даже для наших гренадер. Но вы учтите, что это уникальный случай, не имеющий шанса на повторение, ибо у лягушатников нет своих пришельцев из будущего, которые придали бы идеологически мотивированным добровольческим формированиям настоящую разрушительную мощь и жесткую дисциплину. А без этого Национальная гвардия – это машина без мотора, которая внешне выглядит как настоящая, но никуда не едет. Да и с идеологической мотивировкой у них плохо, ибо защита своего дома – это не идеология, а чистой воды местничество. За свою улицу и свой дом эти люди будут сражаться яростно. Но если фронт далеко, они даже не пошевелятся, чтобы помочь своим изнемогающим от трудностей соседям. Нет! Такая Национальная гвардия опасна скорее не нам, а самому французскому правительству, ибо при слабости общенациональной армии, понесшей в боях огромные потери, именно люди с оружием на местах будут решать, что и как надо делать в государстве.

– Но это же Дикий Запад чистейшей воды! – воскликнул пораженный генерал фон Фалькенхайн. – Конечно, и у нас в Германии были времена, когда барон с сотней дружинников мог плевать на любого, хоть на самого императора, но они давно прошли. Сейчас, в нашем XX веке такое безумие, возвращающее нас во времена раннего феодализма, просто недопустимо.

– Вот именно, Эрих, вот именно, – усмехнулся повеселевший кайзер, – как раз по этой причине я просил наших дипломатов заключать с французами не мир, а перемирие. Нам надо лишь перевести дух, собраться с силами и выбрать момент, когда хаос в этой зловредной Франции достигнет своего максимума, чтобы потом одним ударом поставить в ее истории жирную точку. Хватит для нашей Германии затяжных войн и миллионных жертв. Галльская республиканская помойка должна быть навсегда убрана с европейского континента – лишь тогда на нем воцарится вечный мир.

– Ваше величество, – произнес не вмешивающийся до этого в разговор Вальтер Ратенау, – хочу сообщить вам, что из Петрограда поступила любопытная информация о том, что с нашей империей пытаются завязать контакт дипломаты Страны восходящего солнца. Граф Мирбах запрашивает, что он должен предпринять в этом случае.

– А этим макакам что надо? – взвился Вильгельм. – Эти нахалы ударили нам в спину, захватив германские колонии на Тихом океане и в Китае! О чем с ними можно разговаривать после всего случившегося?

– Ваше величество, – с улыбкой произнес германский министр иностранных дел, – японцы желают договориться с нами о совместных действиях против англичан и французов, поскольку те сейчас находятся не в том состоянии, чтобы оказать им достойный отпор.

– Вот именно! – воскликнул Вильгельм. – Я всегда говорил, что эти азиаты – шакалы, нападающие на слабого и обходящие стороной сильного.

– Совсем недавно, – пояснил фон Фалькенхайн, – они попытались влезть к русским в Сибирь, но получили жестокий отпор. А потом пришел известный вам генерал Бережной со своим особым корпусом Красной гвардии, и разбил в пух и прах все их части. Говорят, что командовавшие японскими войсками генералы, те, которые уцелели, были вынуждены приносить своему императору особые извинения.

– И чего же особого было в тех извинениях? – скептически хмыкнул кайзер. – Или вы имеете в виду харакири?

– Японцы называют это обрядом сэппуку, – пояснил фон Фалькенхайн. – Они разрезают себе животы особыми ножиками, а в это время их адъютанты саблями отрубают им головы, наверное, для того чтобы эти провинившиеся генералы долго не мучились. Поэтому эти извинения и называются особыми.

– Хорошо придумано, – усмехнулся кайзер, – неплохо бы и нам позаимствовать такой обычай. Обделался генерал, провалил операцию, а я ему: «Извинись, мерзавец!» Он извиняется, и мы обходимся без военно-полевого суда и расстрельной команды. Но если серьезно, господа, идея побить чужими руками британцев и французов мне начинает нравиться. Только никакого доверия к азиатам у меня нет. Прежде чем затевать с нами какие-то общие дела, они должны сперва вернуть все, что отобрали у нас, да еще и хорошенько извиниться. Только после этого мы сможем с ними о чем-то договариваться. Пусть граф Мирбах передаст этим таинственным визитерам, что сперва мы урегулируем наши старые недоразумения и лишь потом станем планировать какие-то совместные действия. Вы поняли меня, Вальтер? Вот и отлично! Нашей любимой Германии нужна передышка и, несмотря ни на что, мы ей ее предоставим. Ну, а если японцы и нападут на англичан, то это для нас будет весьма кстати.

20 октября 1918 года.

Петроград. Таврический дворец.

Кабинет главы ИТАР.

Тамбовцев Александр Васильевич

Я испытываю то, что чувствует, наверное, крестьянин, обозревая засеянное им поле, полное тугих золотистых колосьев – удовольствие от того, что моя работа была не зря. Впрочем, это же чувство испытывает сидящий рядом со мной за рабочий столом генерал Потапов.

На столе лежит несколько газет, в основном американских. На их главной полосе напечатана «информационная бомба» мощностью в несколько мегатонн – наш вариант «Меморандума Танаки».

Генерал Яхонтов поработал на славу. Он сумел пристроить изготовленный нами документ газетчикам, в которых кто-нибудь вряд ли мог заподозрить друзей Советской России. В меморандуме был изложен план экономической, политической и военной экспансии Японии в Азии. Все изложенное выглядело достаточно правдоподобно. К тому же, кроме самого меморандума, в манильской газете, первой опубликовавшей этот сенсационный документ, была подборка высказываний ряда высокопоставленных японских политиков и генералов. Собранное все вместе создавало нужный нам эффект – читатель всерьез считал, что Страна восходящего солнца готовится к завоеванию всей Азии, до Индии включительно.

Как я уже сказал, первой опубликовала меморандум одна из городских газет Манилы. Филиппины – именно то место, где экспансионистские мечты Токио должны были восприниматься вполне серьезно. К вечеру по телеграфу содержание меморандума было передано в США, где на следующее утро практически все более-менее серьезные газеты перепечатали нашу информационную бомбу, снабдив текст аршинными заголовками, от которых волосы вставали дыбом. «Японцы готовы напасть на Гавайи и истребить всех живущих там американцев!», «Самураи обнажили свои мечи – тайное стало явным!» – эти и подобные им заголовки взбудоражили всю Америку.

Японское правительство попыталось было дезавуировать изложенное в меморандуме, заявляя, что ничего похожего из недр министерства иностранных дел империи не выходило. Но в это опровержение мало кто поверил, потому что цитаты из выступлений воинственно настроенных политиков и генералов были подлинными, и открещиваться от них было бы просто глупо.

Разговоры о том, что Страна восходящего солнца вот-вот нападет на территории, являющиеся сферой жизненных интересов Соединенных Штатов, вскоре переместились из кабинетов политиков в Конгресс и Сенат. Там уже готовились проекты законов о введении санкций против Японии. Американские генералы, которым так и не удалось повоевать в Европе, требовали нанести превентивный удар по Японии. Или как минимум отобрать у нее бывшие германские колонии, захваченные японцами.

Европа, уставшая от многолетней кровопролитной войны, на опубликование меморандума реагировала вяло. Даже те страны, интересы которых в Азии и на Тихом океане могла задеть возможная японская экспансия, не готовы были продолжить боевые действия, на этот раз на Востоке. Да и европейские политики реагировали на появление взбудораживших всех документов весьма осторожно. Да, японцы собирались установить свою «Великую восточноазиатскую сферу взаимного процветания» не завтра, и даже не послезавтра. В конце концов, мало ли кто о чем мечтает…

Сами же японцы вслух утверждали, что никакого меморандума не существует. Но в политических и армейских кругах мысли, изложенные в этом документе, встретили поддержку и понимание. Страна восходящего солнца прекрасно понимала, что настал момент, когда можно без особого труда выхватить из ослабевших рук европейцев территории, которые были бы весьма кстати Японской империи. Ведь ни Англия, ни Франция воевать за них не будут. Взять тех же французов – смогли бы они удержать то, что осталось от Парижа, без помощи колониальных войск? И будут ли жители французских колоний за тридевять земель от своего дома класть головы за то, чтобы белые хозяева продолжали выжимать все соки из подвластных им туземцев?

Даже перспектива войны с США не особо пугала японцев. В конце концов, американцы вояки еще те. И были ли у них серьезные войны за всю их не такую уж долгую историю? Ну, не считая, конечно, Гражданской войны.

Взять не столь давнюю войну с Испанией. Много ли сил понадобилось янки, чтобы разбить вконец одряхлевшую колониальную империю и отобрать у нее Филиппины и Кубу? Против же японской армии, имеющей опыт победоносной войны с одной из великих европейских держав, американская армия не устоит.

Информация о настроениях, царящих в высших эшелонах власти Японии и США, была получена, проанализирована и в качестве аналитической справки лежала сейчас на моем рабочем столе. И мы с генералом Потаповым сейчас обсуждаем открывающиеся перед нами перспективы.

– Александр Васильевич, – сказал генерал, – как вы полагаете, чем все это может закончиться? Я посчитал бы большой удачей ухудшение взаимоотношений между Америкой и Японией. Они начнут с подозрением наблюдать друг за другом, и чтобы создать противовес своему противнику, начнут обхаживать нас, словно жених невесту. Это дает нам простор для дипломатической игры и, в определенной степени, развязывает нам руки на Дальнем Востоке.

– Вы правы, Николай Михайлович, но все же мы ожидаем большего. Я уверен, что японцы рискнут, тем более что они начали тур дипломатического вальса с немцами. Как вы знаете, сейчас на Западном фронте наступила тишина, и между странами Антанты и их противниками ведутся предварительные переговоры о подписании мирного договора. Но поскольку война, можно сказать, закончилась вничью, эти переговоры могут продолжаться до морковкина заговенья. По моим данным, японцы уже попытались установить неофициальные контакты с германскими дипломатами в Петрограде на предмет возможного союза, направленного против британцев и французов.

– Гм, – генерал Потапов с сомнением покачал головой, – но ведь отношения между Германией и Японией окончательно испорчены захватом японцами Циндао и германских колоний в Микронезии. Кстати, уже во время оккупации Маршалловых, Каролинских и Марианских островов возникли серьезные недоразумения между британцами и японцами. Их удалось урегулировать, но, как мне кажется, лишь на некоторое время.

– Не забывайте, что захват Японией островов Германской Микронезии вызвал большое неудовольствие у американцев. Но, как невоюющая страна, США тогда не получили права на дележку «германского наследства».

– Значит, вы говорите, что японцы пытаются установить контакт с германцами? – задумчиво произнес генерал Потапов. – Это дает нам простор для маневра. Не думаю, что переговоры будут легкими – все же германцы весьма обижены на японцев за захват колоний на Тихом океане. Возможно, что они в конце концов договорятся, решив удовлетворить свои аппетиты за счет третьих стран. В общем, поживем – увидим.

– Именно так, Николай Михайлович, – кивнул я. – А наша задача – заставить наших недоброжелателей надолго забыть о нас. Пусть они разбираются между собой, а мы будем со стороны наблюдать за всем происходящим. Надо будет доложить о результатах операции «Меморандум Танаки» товарищу Сталину, чтобы он был в курсе всего происходящего. Это я беру на себя. А вы, Николай Михайлович, активизируйте вашу агентуру, чтобы мы были полностью в курсе переговоров Германии и Японии. Ну, и о намерениях наших «заклятых друзей». Как только появится новая информация, сообщите мне об этом в любое время дня и ночи. Это очень важно. Я же, в свою очередь, обещаю информировать вас обо всех полученных мною сведениях. У ИТАР тоже есть свои источники, из которых мы черпаем сведения, интересные вашему ведомству.

Генерал Потапов поблагодарил меня и откланялся. А я позвонил Сталину и попросил его принять меня по весьма важному делу.

24 октября 1918 года.

Великобритания. Лондон. Даунинг-стрит, 10.

Резиденция премьер-министра Великобритании

Пронизывающий и холодный осенний ветер гнал по хмурому лондонскому небу клочья рваных серых туч, взбивая на буро-рыжей глади Темзы белые барашки. Будто спасаясь от гуляющих повсюду сквозняков, члены малого кабинета Черчилля придвинулись поближе к камину и, подобно своим предкам, тянули к живительному огню озябшие руки и ноги. Настроение у господ министров было такое же серое и промозглое, как погода за толстыми стенами дома. Все трое отчетливо сознавали то, что солнце Британской империи, надорвавшей в мировой войне свои силы и растерявшей авторитет, стремительно катится к закату. И сырая промозглая осень наступает не только в природе, но и в британской политической истории.

А ведь всего год назад все вокруг казалось таким радостным и безоблачным. Война была почти выиграна, Западный фронт держался, вступившие в войну Североамериканские Соединенные Штаты тренировали на своей территории огромные контингенты войск, которые разом должны были переломить ход сражений. Российская империя, этот извечный конкурент, стремительно погружалась в хаос. И только захватившие в ней власть большевики, о которых большинство присутствующих тогда толком ничего не знали, вызывали легкое беспокойство. Но и они казались всего лишь досадной помехой на пути к всеобщему британскому счастью.

В Лондоне считали, что правительство Сталина, имевшее непонятное название Sovnarkom, способно продержаться всего лишь месяц или два, до первого сокрушительного немецкого наступления, или до первых холодов. Потом раздираемая на части Россия окончательно исчезнет с лица земли, а остатки ее добьют обезумевшие толпы черни, пьяной от крови.

Но не срослось. У правительства Сталина оказалась стальная хватка и крепкие нервы. Враги русского вождя и просто злопыхатели один за другим уходили в политическое небытие, а он не просто держался, но еще и завоевывал авторитет, как у народа, так у тех, от кого зависело управление огромным государством.

С каждым днем и даже часом становилось понятно, что Россия, только уже Советская, поднимается как птица феникс из руин былого величия, по сути являясь все той же, лишь сменившей имидж, Российской империей. Попытки вмешаться в этот процесс оканчивались для Британии одним поражением за другим. К тому моменту, когда к власти пришел Черчилль, смотрящий на вещи более или менее трезво, отношения между Советской Россией и Британией стали хуже некуда. Война не была объявлена только потому, что Британия так и не признала новую власть, а Советская Россия тоже не стремилась к ненужному ей конфликту. При этом любой британский военный корабль, приблизившийся к русским берегам или к русским кораблям на дистанцию выстрела, рисковал разделить печальную судьбу «Дредноута» и сопровождавших его крейсеров, одиннадцать месяцев назад без спроса забравшихся в Кольскую губу.

Но усугубившиеся за год проблемы с Советской Россией были только частью того груза, который тянул на дно обессиленную Британскую империю. Чего стоило отчаянное положение, сложившееся на Западном фронте! Когда Черчилль узнал, что подлые лягушатники втихаря сговорились с немцами о негласном перемирии, то от возмущения чуть не подавился сигарой. С такими союзниками, мол, не надо никаких врагов. Он забыл, как перед этим сами англичане дважды кинули (другое слово трудно найти) русского царя Николая, один раз устроив революцию в его стране, а потом – отказавшись принять его с семьей на своей территории. Мол, он – кровавый тиран и Британия этого не перенесет.

Кого только ни переносила старая добрая Англия, каких только иуд, казнокрадов и убийц ни приютила на своих островах! А ближайших родственников правящей королевской семьи она, получается, не перенесет. Кстати, внешне того же английского короля Георга от русского царя Николая можно было отличить, только хорошенько к ним присмотревшись. Одним словом, как аукнулось, так и откликнулось, причем в лучших традициях британского Сити – с процентами. Пришлось военным Его Величества тоже договариваться с проклятыми гуннами о прекращении огня. Иначе никак.

Но даже не это было самым наихудшим в отношениях союзников по Антанте. Французское правительство в ультимативной форме потребовало либо удалить со своей территории британские колониальные части, либо разоружить их и интернировать. Дескать, от этих негров, египтян, индусов и сикхов мирным гражданским французам нет никакого житья. Режут, грабят и насилуют их британские колониальные солдатики почем зря. И даже возрожденная Национальная гвардия не в силах ничем помочь, потому что ее вмешательство может вылиться в вооруженные стычки между частями союзников.

Черчилль вздохнул. Ну ладно, выведет Британия свои колониальные части из Франции, а что потом? Если отдохнувшие и набравшиеся сил немцы начнут новое наступление на английском участке фронта, то отразить их натиск будет уже некем и нечем, ибо «белые» британские части понесли в боях невосполнимые потери.

Впрочем, и у французов положение тоже не намного лучше. Их колониальные части почти полностью разложились, и в случае начала боевых действий вся эта орда, не желая сражаться с гуннами, просто разбежится. Как это бывает, можно вспомнить на примере развалившейся год назад старой русской армии.

Кстати, беда не ходит одна – три дня назад в Скапа-Флоу прямо у причальной стенки по непонятной причине взорвался новейший британский суперлинкор «Куин Элизабет». Первые же результаты расследования показали, что эта трагедия вполне могла быть не только следствием халатности и разгильдяйства, но и результатом злого умысла, в котором, конечно, же подозревались ирландцы.

Немецкая (на самом деле объединенная австро-венгро-немецкая) армия, целиком и полностью сосредоточенная на Западном фронте, на фоне этого бардака, царящего в тылах Антанты, выглядит вполне боеспособно. Восточного русского фронта нет, идеальной блокады тоже нет. Германский солдат одной ногой стоит в Париже, и немецкое население согласно еще немного подождать, но чтобы уж потом наступила окончательная победа. Пройдет еще примерно месяц, и после того, как в свои части из госпиталей вернется основная масса раненых, а с продолжающих работать военных заводов поступит новая техника, воинство Центральных держав снова наберет пик своей боевой формы.

И вот тогда гунны обязательно перейдут в генеральное наступление, которое для Антанты закончится плачевно. Избежать подобного развития событий можно только одним способом. Надо сделать так, чтобы временное и хрупкое перемирие было закреплено полноценным мирным договором. В данном случае мир больше нужен Антанте, а не Германии. А значит, как бы это ни было неприятно – придется идти на уступки немцам, и первое, что потребует Вильгельм, это возвращение колоний и выплату компенсации за спровоцированную мировую бойню.

Ну, ничего, он, Черчилль, знает, что делать. Если французы сепаратно заключили с немцами соглашение о временном перемирии, то британские дипломаты ценой минимальных уступок заключат с гуннами самый настоящий сепаратный мир. Британии нужно как можно скорее вылезать из этого кровавого болота, потому что, как оказалось, ее вчерашний лучший друг (Японская империя) вот-вот готов превратиться в злейшего врага, угрожающего дальневосточным и азиатским владениям Британии вплоть до Индии.

Получив в руки так называемый «секретный меморандум», аналитики Форин-офиса внимательно его изучили и сделали вывод, что этот документ является подлинным, причем его достоверность они оценили в девяносто процентов. А это означало, что угроза британским колониям, исходящая от Японии, вполне реальна, и королевский флот должен немедленно сняться с якоря в Скапа-Флоу и перебазироваться как минимум в Гонконг. Быть может, лишь в этом случае горячие японские головы немного остынут, и войны на Дальнем Востоке не будет. Именно для того, чтобы как можно быстрее перебросить британский флот, нацелив его против новой угрозы, и требовался срочный мир с Германией. И не важно, что потом будет с Францией, потому что у Британии, как известно, нет постоянных друзей, а есть постоянные интересы.

28 октября 1918 года. Япония. Токио. Дворец императора «Кодзё»

Император Ёсихито пригласил к себе для приватной беседы двух человек, которые во многом определяли внешнюю политику Страны восходящего солнца. Этими двумя были премьер-министр маршал Тэраути Масатакэ и адмирал Томосабуро Като – морской министр Японии. Министра иностранных дел Симпэй Гото он решил не приглашать – тот совсем недавно занял свой пост и еще недостаточно разобрался с делами внешней политики. Надо было принять решение, от которого зависела дальнейшая судьба Империи.

Божественный Тэнно в детстве переболел менингитом, а потому постоянно страдал от приступов жестокой головной боли. Но он знал, что кроме него никто не выберет правильное направление, по которому Япония отправится к успеху и процветанию.

Вздохнув, император протянул маршалу Тэраути газету, в которой на первой полосе был напечатал скандальный меморандум:

– Скажите, Тэраути-сан, что ЭТО? Здесь нет фамилии того, кто написал о возможном пути экспансии Империи, но, судя по всему, он занимает достаточно высокие посты, чтобы знать то, что не знают простые смертные.

– Ваше императорское величество, – маршал почтительно склонился перед своим монархом, – мы сделали все, чтобы установить имя автора этого меморандума. Но, к нашему глубокому сожалению, он так и остался неизвестным. Хотя мысли, которые изложены здесь, – маршал взял левой рукой (правую он потерял еще в 1877 году, во время подавления восстания Сайго Такамори) газету и посмотрел на нее, словно видел в первый раз, – разделяют многие офицеры вашей армии. Империя должна выбрать себе друзей и врагов. Если ее развитие остановится – она погибнет.

Император задумался. Он и сам прекрасно понимал, что страна, которая будет уклоняться от решительных действий, рискует в конце концов оказаться без союзников в окружении многочисленных врагов. Но кто эти союзники? Он спросил об этом у маршала, который дважды был министром иностранных дел и у которого остались свои источники информации в Гаймусё[28].

Маршал немного подумал, а потом с солдатской прямотой заявил, что Японии лучше дружить с сильными, а врагов иметь слабых.

– Ваше императорское величество, – сказал он, – наша экспансия может развиваться в двух направлениях. Первое – северное направление, приведет нас к прямому столкновению с Россией. Эта огромная страна непобедима – у нее неограниченные ресурсы, храбрый народ и опытные военачальники. Имея твердую и авторитетную власть, она может нанести ответный удар, смертельно опасный для Империи. Некоторые наши генералы уже попробовали остроту русского меча на своей шее. Из всего этого можно сделать вывод, что экспансия на север слишком опасна.

– А экспансия на юг? – поинтересовался император. – Ведь при ее осуществлении мы рискуем начать войну с европейскими государствами, которые давно уже разделили между собой территории в Азии и на Тихом океане.

– Да, ваше императорское величество, – ответил маршал Тэраути, – наше движение на юг может вызвать неудовольствие у многих в Европе. Но страны Европы сошлись в смертельной схватке друг с другом и безжалостно истребляют друг друга вот уже четыре года подряд. Убиты миллионы людей, разрушены большие города – как я слышал, от Парижа остались лишь жалкие руины, и еще одной войны, на этот раз с Японской империей, они просто не выдержат. Да и их народы устали от бесконечного кровопролития, и солдаты просто откажутся воевать из-за колоний, находящихся от метрополии на расстоянии многих тысяч миль.

– Да, но есть одна страна, – задумчиво произнес император, – которая расположена довольно близко от нас и которая избежала ужасов войны. Речь идет о Соединенных Штатах Америки, которые и без того искоса наблюдают за нашим проникновением в Китай. Вы полагаете, что в случае нашего столкновения со странами Европы американцы останутся нейтральными?

– Думаю, что нет, – ответил маршал. – Но чтобы их войска оказались в том же Китае, нужно их как-то туда доставить. А это можно сделать лишь при поддержке флота. Думаю, что Императорский флот не позволит это сделать.

Император вопросительно взглянул на адмирала Като. Тот почтительно поклонился Тэнно и произнес:

– Ваше императорское величество, я должен сознаться в том, что проявил инициативу и попытался установить неофициальный контакт с одним из самых влиятельных людей из числа руководства России – генералом Бережным. Я отправил во Владивосток капитана первого ранга Токита с заданием провести дипломатический зондаж и выяснить перспективы сотрудничества между Японией и Россией. Я попросил его показать генералу Бережному копию договора, подписанного между нашими странами летом 1916 года. И обратить внимание на те его положения, где говорилось, что оба правительства брали на себя обязательства не участвовать в каких-либо политических комбинациях, направленных против одной из сторон, а также совместно обсуждать меры, которые они сочтут необходимым предпринять в случае угрозы их территориальным правам или особым интересам на Дальнем Востоке.

Генерал Бережной, похоже, был знаком с этим договором и с его секретной частью, где упоминалось, что обе стороны, признавая нежелательность установления в Китае политического господства какой-либо третьей державы, враждебной России или Японии, соглашались договориться об общих мерах, которые необходимо принять, когда этого потребуют обстоятельства. Если из-за этих мер одна из сторон оказалась бы вовлеченной в войну с третьей державой, другая сторона обязывалась по первому требованию прийти ей на помощь и не заключать мира с враждебной державой без взаимного согласия.

– Да, такой договор с Россией действительно был подписан в бытность мою министром иностранных дел, – кивнул маршал Тэраути. – Но, как я слышал, новые власти России весьма вольно трактуют дипломатические документы, подписанные их предшественниками. Может быть, этот договор давно уже в их представлении является простой бумажкой.

– На прямой вопрос капитана первого ранга Токита генерал Бережной ничего не сказал, – ответил адмирал Като. – Но дальнейшая беседа показала, что если правители новой России и не выступят на стороне Японии, то они, по крайней мере, останутся нейтральными по отношению к нам.

– Адмирал, – строго сказал маршал Тэраути, – вы взяли на себя величайшую ответственность, самостоятельно начав, пусть и неофициальные, переговоры с генералом Бережным, но то, что вам удалось узнать, дает надежду нашей Империи на удачу, если из-за нашего движения на юг придется начать боевые действия.

– Тэраути-сама, – адмирал Като почтительно склонил голову перед маршалом, – скажу вам больше, мои люди провели неофициальные беседы с германскими дипломатами в Москве и предложили им помощь в борьбе против стран Антанты. Наше предложение было воспринято с интересом, и сейчас оно обсуждается в ставке кайзера Вильгельма.

– Позвольте, адмирал, – изумился император, – но ведь мы находимся в состоянии войны с Германской империей! Наши войска захватили их колонию в Циндао и острова Германской Микронезии. И после этого кайзер Вильгельм готов оказать нам помощь?

– Ваше императорское величество, – почтительно произнес адмирал Като, – в политике нет постоянных друзей и постоянных врагов. Конечно, возможно, нам придется отдать часть того, что мы захватили у Германии, но взамен мы получим намного больше. Нам богами дается уникальный шанс разом разрешить все наши проблемы – захватить нефтяные месторождения в колониальных владениях Голландии, продвинуться из Китая на юг, в колониальные владения Франции, захватить Сингапур и Малайю. Ну, а если Соединенные Штаты попробуют выступить против нас, мы захватим у них Гавайи и Филиппины. Мы должны обеспечить сырьем японскую промышленность, а наш народ – дешевым продовольствием. Только так мы сможем развиваться как государство, к которому окружающие будут относиться с почтением.

– Адмирал, – император подозрительно покосился на своего морского министра. – А ведь вы почти слово в слово повторили то, что написано в этой газете, – и он жестом указал на лежавшую на лакированном столике газету. – Признайтесь, может быть, вы тот таинственный автор, которого мы тщетно разыскиваем?

– Нет, ваше императорское величество, – ответил адмирал Като, – это написал не я. Но именно так думают многие из ваших подданных, для которых главное – процветание нашей нации.

– Хорошо, господа, – император встал и потер отчаянно болевшую голову, – я попрошу вас письменно изложить вашу позицию по этому вопросу и ваши планы по возможному ведению боевых действий на море и на суше. Думаю, что недели вам будет достаточно. Вы свободны.

Почтительно поклонившись, адмирал и маршал вышли из кабинета Тэнно.

3 ноября 1918 года, вечер.

Германская империя, Берлин, аэродром Йоханнисталь

В эпоху, когда гражданской авиации еще не существовало как явления, и люди не были избалованы видом пролетающих по небу аэропланов, каждый приземлявшийся на летном поле самолет становился событием, собирающим толпы зевак. Так случилось и на этот раз. Трехмоторный самолет-моноплан неизвестной конструкции незадолго до заката совершил большой круг над Берлином.

Судя по ярко-красной раскраске и специфическим логотипам вместо опознавательных знаков, принадлежал он русскому большевистскому информационно-агитационному монстру ИТАР, включавшему в себя три журнала, с десяток газет, в том числе и три общероссийских, а также несколько радиостанций. Некоторые за глаза называли данную корпорацию наркоматом пропаганды, а о его руководителе говорили, что этот человек, возможно, ближе всех находится к советскому вождю и все его советы воспринимаются с благодарностью и пониманием. Кстати, пилотировал этот самолет известный летчик, шеф-пилот КБ Сикорского поручик Константин Константинович Арцеулов.

При приближении незнакомого самолета с военного аэродрома Штаакен поднялись два истребителя «Фоккер D. VII», которые помчались навстречу чужому самолету, чтобы убедиться в том, что он не представляет опасности для столицы Германской империи. Ну, и заодно сопроводить его до аэродрома.

Немецким летчикам очень хотелось посмотреть на это чудо русской техники вблизи, уж очень странно он выглядел. Гигант был по размерам схож с уже знакомым немцам его предшественником «Ильей Муромцем», изрядно попортившим крови немецким асам. Но во всем прочем он сильно от него отличался. Эти отличия были так велики, что пробуждали в памяти эпитеты «эпохально», «революционно» и «феноменально». В принципе, именно эти слова и употребит завтра германская пресса.

Первое, что бросилось в глаза немецким летчикам, это овальный в сечении, полностью закрытый фюзеляж, спереди переходящий в цилиндрический капот носового двигателя, над которым возвышалось остекление закрытой кабины. Точно таким же гладким и округлым выглядело толстое широкое крыло, в которое были почти утоплены крыльевые двигатели. Вся эта конструкция была обтянута не полотном, а гладким и жестким арборитом (фанерой). Для снижения лобового сопротивления обшивка из арборита была отлакирована и отполирована, как какой-нибудь шкаф тетушки Гертруды. Неубирающиеся колеса самолета и сами стойки шасси были закрыты каплевидными обтекателями, значительно снижающими лобовое сопротивление.

Немецкие летчики даже не подозревали – насколько прорывным было это техническое решение, позволившее, при сохранении прочности, в полтора раза снизить вес конструкции и значительно уменьшить общее лобовое сопротивление машины. К тому же этот самолет был достаточно быстрым для того, чтобы бок о бок с ним германские истребители могли лететь только при полном напряжении своих моторов. А ведь его скорость была значительно меньше крейсерской. При первом же знакомстве с ним стало понятно, что бороться с этим бомбардировщиком не смогут даже лучшие истребители империи.

А в том, что это был именно бомбардировщик, не было никакого сомнения. Никому даже и в голову не пришло, что основное предназначение этого самолета – перевозка пассажиров и грузов на дальние расстояния. Сейчас, когда возобновление мировой войны, а тем более вовлечение в нее Советской России стало маловероятным, основной упор власти Страны Советов сделали на конструирование и производство транспортных самолетов, которые могли бы перевозить в отдаленные города почту, а также срочные и важные грузы.

Цель визита этого самолета в Берлин была троякой.

Во-первых – потроллить германских конструкторов, сообщив им что-то вроде: «Вот мы построили такую штуку, которая на крейсерской скорости в двести пятьдесят километров в час способна без посадки пролететь между Петроградом и Берлином менее чем за шесть часов и перевезти две тонны груза или двенадцать пассажиров вместе с багажом. А вам слабо?»

Во-вторых – принадлежащий ИТАР самолет, похожий на яркую игрушку, должен был слегка проагитировать немцев за советскую власть и показать успехи в строительстве социализма. Мол, прошел только один год, а посмотрите – какие мы стали крутые.

В-третьих – присутствующий на борту человек из наркомата товарища Красина должен был провести предварительные переговоры по поводу поставки в Германию таких вот самолетов. Платить можно даже не деньгами, а промышленным оборудованием и товарами народного потребления.

И надо сказать, что все три задачи были решены, пусть и с разной степенью успешности. Германские авиаконструкторы и так знали, что они серьезно отстали от других стран в строительстве больших воздушных кораблей. Заказчик, то есть военное ведомство Германской империи, считало, что ниша дальних тяжелых бомбардировщиков прочно занята цеппелинами, а посему ниша аппаратов тяжелее воздуха – это фронтовая авиация: разведчики, штурмовики, истребители. Правда, когда во фронтовом небе появились «Ильи Муромцы», германские генералы спохватились и срочно заказали тяжелый бомбардировщик фирме… Цеппелина.

Проектирование началось в начале 1915 года, но только в мае 1917 года началось серийное производство четырехмоторных бомбардировщиков Цеппелина R. VI (буква R в индексе обозначает «ризен» то есть гигантский). Построено было всего восемнадцать экземпляров, и применялись они исключительно в качестве ночных бомбардировщиков. Нового слова в авиаконструировании инженеры Цеппелина не сказали, и выигрыш в ТТХ, который R. VI имел перед «Ильей Муромцем», объяснялся большей доступностью алюминиевых сплавов, что делало конструкцию легче, и более мощными моторами. В остальном это был все тот же обшитый полотном летающий вагон бипланной схемы со всеми его недостатками – малой прочностью и высоким аэродинамическим сопротивлением. Дело в том, что никакой, даже самый прогрессивный конструкционный материал и самые мощные моторы не спасут при устаревшей конструкции самолета.

Кстати, фирма Цеппелина базировалась на том же берлинском аэродроме Штаакен, с которого взлетели «фоккеры» сопровождения, и поэтому о прилете конкурента ее инженеры узнали одними из первых, в связи с чем на аэродром Йоханнисталь была снаряжена представительная делегация. Чего у немцев не отнять, так это умения тырить где только можно чужие конструкции и путем вылизывания доводить их до совершенства. Именно так они и собирались поступить сейчас – осмотреть это русское чудо, попытаться понять, в чем заключается его секрет, и, скопировав, запустить в производство на благо рейха.

Что касается агитации, то тут самолет из России, несомненно, имел успех. Уже после посадки непривычная к подобному зрелищу публика толпами сбежалась посмотреть на диковинный аппарат. Кроме того, самолет был красив сам по себе, и на аэродроме среди «фоккеров» и «альбатросов» он выглядел, как прекрасный лебедь, приземлившийся на птичьем дворе, среди уток и кур.

В ближайшие дни посмотреть на это чудо техники придет не одна тысяча берлинцев. А ведь будут еще демонстрационные полеты, во время которых красным, хорошо заметным в небе аэропланом смогут полюбоваться миллионы немцев. Трудно сказать, насколько он поможет в агитации в пользу коммунистических идей в поддержку Клары Цеткин и Карла Либкнехта, а вот реноме Советской России прилет этого самолета поднял высоко.

Вопрос, касающийся поставки самолетов в Германию или продажи лицензии на их производство, вызвал сразу несколько проблем. Это был удар по самолюбию германской нации. Ведь в начале XX века первое место в рейтинге самых технически развитых держав делили Великобритания и догнавшая ее Германия, за ними следовали ускоряющиеся США, ну а далее – Франция с Австро-Венгрией, Италия с Японией. И лишь в самом конце находилась Россия. И то попала она туда благодаря оригинальной конструкции все того же «Ильи Муромца», подтвердив, что «может собственных Невтонов российская земля рождать».

И вот «последние» продают «первым» не сырье или полуфабрикаты, а высокотехнологическое изделие – продукт умственного труда. Нет, авиационное КБ Цеппелина, скорее всего, купили бы по одному экземпляру этого самолета, но только для того, чтобы разобрать его по винтикам, понять все его секреты и потом построить свои аэропланы. Все остальное считалось бы унижением немецкого национального достоинства.

Вторым препятствием являлось отсутствие гражданской авиации как таковой. В нашей истории «Люфтганза» возникла лишь в 1926 году. Конечно, есть еще возможность получить военный заказ, но тут многое зависит от того, какая вожжа попадет под хвост канцлеру Тирпицу и кайзеру Вильгельму. Но даже если германское правительство и купит самолеты, то по одному демонстрационному образцу для своих авиастроительных фирм, дабы те сделали чисто германский аэроплан, по тактико-техническим характеристикам лучший, чем русский. Впрочем, попытка не пытка, потому что ТБ-2, он же «Добрыня Никитич» – это лишь первая ласточка нового советского авиапрома.

5 ноября 1918 года.

Лондон. Кинг-Чарльз-стрит.

Министерство иностранных дел Великобритании.

Начальник Генерального штаба Франции и главнокомандующий силами Антанты

маршал Франции Фердинанд Фош

Вот так часто получается – дипломаты начинают войны, а заканчивать их приходится нам, военным. Я приехал в этот пропавший дерьмом сырой Лондон для того, чтобы ответить на те идиотские вопросы, которые зададут мне надутые, как индюки, британские чиновники из Форин-офиса.

Конечно, я могу их понять – мы договорились с бошами о перемирии, а они, получается, остаются один на один с ними. Обстановка на море – хуже некуда – германские субмарины блокировали Британские острова, и даже в Ла-Манше проводка конвоев связана с большим риском. Мне вот удалось сравнительно безопасно добраться до Лондона лишь потому, что наши моряки – какой позор! – согласовали с немцами время прохождения эсминца, который доставил меня в Дувр, и обещали, что со мной ничего не случится.

А вот мою безопасность на британской территории никто не гарантировал. И грозили мне даже не бомбы, сброшенные с германских цеппелинов. Англичане говорили, что у них нет постоянных союзников, и что их интересы часто заставляют превращать бывших союзников во врагов и наоборот. Правда, из-за такой политики союзников у британцев становится все меньше и меньше, а врагов – все больше и больше.

На Кинг-Чарльз-стрит меня встретили с холодной вежливостью и сразу же проводили в кабинет министра иностранных дел королевства, лорда Артура Бальфура. Выглядел он неважно. Его можно было понять – именно он, будучи премьер-министром Великобритании, стал крестным отцом Антанты. И вот теперь ему выпала нелегкая обязанность присутствовать при мучительной кончине нашего l’Entente cordiale – «сердечного согласия».

– Я рад видеть вас, маршал, – поприветствовал меня министр, хотя по его лицу было видно, что ему хотелось произнести совершенно обратное. – Благополучно ли было ваше путешествие?

– Вполне, – ответил я. – Только мне не совсем понятно – почему вы настаивали на моем срочном визите в вашу столицу. На фронтах наступило затишье, активных боевых действий не ведется. Германские войска находятся на своих позициях и не пытаются начать новое наступление.

– Зато ваши солдаты активно истребляют своих союзников – британские части, которые несколько лет, плечом к плечу сражались с общим врагом, – нахмурясь, произнес лорд Бальфур. – Вот здесь, – он протянул мне папку, – перечислены случаи, когда французские военные безо всякого на то основания расстреляли несчастных египтян и индусов, попавших к вам в лапы. Как прикажете все это понимать?

– А разве с насильниками и мародерами поступают иначе? – я пожал плечами. – Окажись на их месте французские военнослужащие, их так же бы расстреляли. И вообще, мы ведь потребовали от британского командования во Франции убрать с нашей территории ваши колониальные части. Но вы почему-то не спешите это сделать.

– Если мы уберем эти части с материка, – буркнул британский министр, – то немцы сразу же начнут новое наступление и оккупируют всю Францию. Ведь перемирие – это еще не мирный договор. И оно в любой момент может быть нарушено.

– А, собственно, зачем немцам его нарушать? – спросил я. – Они тоже устали от войны. Сражения на линии фронта затихли, и наступило время сражений дипломатов. Пусть они попытаются с помощью перьев и чернил отобрать у противника то, что мы, военные, не сумели удержать с помощью ружей и крови.

– Господин маршал, – лорд Бальфур посмотрел на меня так, словно перед ним стоял не начальник Генерального штаба Франции, а кокни из лондонских доков, – мы требуем, чтобы состояние перемирия между вашей страной и Германской империей было прекращено. В противном случае Соединенное королевство будет считать себя свободным от каких-либо союзных обязательств по отношению к Французской республике.

Я ожидал от наших британских «союзников» нечто подобное, и слова лорда Бальфура меня ничуть не удивили. По большому счету британцы и так уже получили многое из желаемого: ослабили своих европейских конкурентов, прикарманили африканские колонии Германии. Конечно, удалось получить не все, на что они рассчитывали, но по очкам они скорее выиграли, чем проиграли. Только они забыли про один козырь, который еще не выложен на стол. А козырь этот – Россия. Пусть и не царская, но все же…

– Господин министр, – сказал я, – если Соединенное королевство считает себя свободным от обязательств по договорам, заключенным с Французской республикой, то и Французская республика, в свою очередь, считает, что она теперь ничем не связана в своей внешней политике. Следовательно, мы можем поискать для себя новых союзников. И не обязательно эти новые союзники будут дружественно настроены по отношению к Соединенному королевству.

Услышав мои последние слова, лорд Бальфур вздрогнул. Видимо, он догадался о том, что я имею в виду. Сильные державы в Европе, не воюющие между собой – это самый кошмарный политический расклад для Великобритании еще со времен Питта-старшего.

– Господин маршал, – мой собеседник обратился ко мне почти дружелюбно, – надеюсь, что Франция, помня о британских солдатах, сложивших головы, сражаясь против общего врага на французской земле, не станет заключать союзы, направленные против моей страны? Да, мы больше не союзники по Антанте, но ведь и не враги? В конце концов, нам угрожает одинаковая опасность – лишиться наших колониальных владений на Востоке. Вы ведь читали тот злосчастный меморандум, который был опубликован в одной из филиппинских газет. Он направлен против европейских стран, которые, по мнению безымянного автора этого меморандума, «влезли туда, куда им не следовало влезать». И, по нашей информации, все изложенное в нем было встречено с большой симпатией в правительстве Японии.

Я, конечно, читал этот меморандум. И наша агентура на Филиппинах и в Японии пыталась выяснить – является ли он мнением частного лица, или это предмет коллективного творчества, вышедший из одной из правительственных структур Японской империи. К нашему глубокому сожалению, мнения большинства наших экспертов склонялись ко второму варианту. Правда, нас немного утешало то, что, согласно той же информации, первыми под удар Японии попадут Соединенные Штаты Америки. Хотя и о наших интересах в Индокитае тоже не следовало бы забывать.

– Господин министр, – ответил я, – нас в данный момент больше заботят дела европейские. Франция обескровлена, ее столица лежит в развалинах, и мы даже еще не решили – восстанавливать Париж или перенести столицу в другой город. Мы надеемся договориться с правительством Японии, если у него возникнут какие-либо претензии к нам. Французы сейчас думают не о своих колониях, а о тех землях, которые могут при заключении мирного договора отойти к Германии. И нам надо будет искать деньги на восстановление разрушенной промышленности. Ведь там, где прошла война, остались лишь руины и могилы.

– Господин маршал, – сочувственно произнес лорд Бальфур, – деньги можно поискать за океаном. Но наши несостоявшиеся союзники их так просто не дадут. Они потребуют за это допуск американского капитала во французские колонии, а самое главное – поддержать Америку в случае ее конфликта с Японией.

– Это невозможно! – воскликнул я. – Французы не будут воевать на Востоке, они сыты по горло той войной, в результате которой разрушена промышленность на всей восточной половине Франции.

– Тогда мне остается вам только посочувствовать, – развел руками лорд Бальфур. – Ну, ведь не станете вы просить деньги у наших врагов. Обычно побежденные выплачивают контрибуцию победителям, а не наоборот. Если только…

Тут мы посмотрели друг другу в глаза. И хотя мы не произнесли вслух это роковое слово «Россия», мысль о том, что в Европе появилась держава, которая теперь может диктовать свою волю остальным европейским (и не только) странам, одновременно возникла в наших головах. Интересно, как скоро британцы начнут тайный зондаж правительства Сталина на предмет установления нормальных отношений, и когда эти бестии попробуют заключить сепаратный мир с Германией, воевать с которой они пытались заставить нас, французов…

10 ноября 1918 года.

Италия. Болонья, площадь Джардино-делла-Монтаньолла

В этот воскресный день центральная площадь Джардино-делла-Монтаньолла была заполнена народом. Кого там только не было. И беженцы из Северной Италии, удравшие от австро-германского наступления, и «бездомные» военные моряки с базы в Специи, которых изгнали со своих кораблей, потому что сейчас их осваивали германские и австрийские команды, и солдаты деморализованных армейских частей после разгрома сумевших отступить за реку По. Были там и рабочие местных заводов, окрестные крестьяне и прочие обыватели.

Посреди площади, рядом с древним фонтаном был установлен броневик «Лянча» IZM. На крыше башни этого изделия итальянского бронеавтопрома коренастый бритоголовый человек, одетый в поношенные брюки от мундира берсальеров и черную рубашку навыпуск, толкал речь перед своими сторонниками. Подножие этой импровизированной трибуны окружали крепкие парни, одетые аналогично своему вождю[29]. Конечно же, это был сам Бенито Амилькаре Андреа Муссолини, бывший социалист, бывший главный редактор газеты «Аванти!», бывший капрал берсальеров, комиссованный по ранению[30], а ныне вождь Национальной фашистской партии. А парни, окружавшие его броневик и составлявшие его личную гвардию – так называемый «Боевой союз» (Фашио де комбаттименто), – в основном были бывшими его фронтовыми сослуживцами-берсальерами.

Историческая справка

После встреч в Швейцарии в 1902 году с Лениным и другими видными европейскими социалистами Муссолини первоначально придерживался социалистической направленности. В апреле 1912 года Муссолини был назначен редактором газеты Социалистической партии «Avanti!» («Вперёд!»). Под его руководством тираж газеты увеличился с двадцати тысяч до восьмидесяти тысяч экземпляров, и она стала одной из самых читаемых газет в Италии.

В июле 1912 года Муссолини принял участие в съезде социалистической партии в Реджо-нель-Эмилии. На съезде, говоря о неудавшемся покушении на короля, Муссолини заявил: «14 марта простой каменщик стреляет в короля. Этот случай показывает нам, социалистам, путь, по которому мы должны следовать». Зал встал и устроил ему овацию. Отстаивая в начале Мировой войны нейтралитет Италии, Муссолини внезапно изменил свою позицию и поместил в «Аванти!» статью, где высказался за вступление в войну против Германии.

Этот шаг стоил ему поста главного редактора «Аванти!». Руководство Социалистической партии вызвало Муссолини и потребовало от него объяснений. Рассорившись с социалистами, Муссолини начал ездить по всей Италии с публичными выступлениями. Он обвинял социалистов в намерении задушить национальные чаяния народа, называл немцев «европейскими пиратами», а австрийцев – «палачами итальянского народа». Он утверждал, что «германский пролетариат, последовав за кайзером, уничтожил Интернационал и, таким образом, освободил итальянских рабочих от обязательства не вступать в войну». Муссолини провозгласил, что «нейтралитет в основе есть не что иное, как откровенный эгоизм».

Политический взлет Муссолини случился в начале марта, когда в Северной Италии разразилась трагедия. В битве при Трентино итальянская армия была наголову разбита австро-германскими войсками и капитулировала. Итальянское правительство рухнуло, а король Виктор-Эммануил, чтобы не продлевать мучительных судорог, через голову политиканов предложил австро-германскому командованию перемирие, которое фактически вылилось в безоговорочную капитуляцию. После этого по дорогам Италии домой побрели сотни тысяч измученных, озлобленных людей, еще недавно называвшихся солдатами. Муссолини сумел не только понять интересы фронтовиков, но и выразить в простой и доступной форме их сокровенные мысли и чаяния. Эти люди считали Муссолини «человеком действия», готовым ради идеи на всё[31]. Бывшим фронтовикам импонировали его резкие вспышки гнева, мстительность и жестокость, и поэтому именно они стали костяком создаваемой им организации.

Великолепный оратор, Муссолини легко завладевал вниманием аудитории, не стесняясь при этом переходить границы приличия. Вот и сейчас он грязными словами клеймил «продажное королевское правительство», которое, испугавшись трудностей, вышло из войны и тем самым ввергло итальянский народ в пучину немыслимых бед. Бывший социалист, Муссолини не видел никакой возможности вернуться под знамена своих прежних товарищей. Вместо этого он выдвинул идею национального единства, при котором все итальянцы – и богатые, и бедные, должны жить единой патриархальной национальной семьей. Он говорил о том, что сейчас в Италии сложилось очень тяжелое положение.

– Итальянское государство разгромлено и унижено, – говорил Муссолини, – а его самые промышленно развитые северные провинции оккупированы немцами и австрийцами. В то же время итальянские социалисты требуют совершить в Италии революцию по образцу русской. К тому же нам грозит утрата колоний, ибо в Ливии снова неспокойно, а итальянский народ смущен и растерян в силу того тяжелого положения, в которое он попал по вине своих бездарных правителей.

В этот самый судьбоносный момент как никогда прежде необходимо, чтобы все люди действия и все итальянские патриоты, желающие добра своей стране, объединились бы в единую организацию, которая могла бы взять на себя всю полноту ответственности за будущее итальянского народа. Только единство всех итальянцев, вне зависимости от партий и классов, способно обеспечить создание и процветание сбалансированного итальянского государства.

Соберемся все вместе, сожмем наши силы в единый могучий кулак и отправимся в Рим, чтобы свергнуть прогнивших политиканов! Итальянское государство должно стать совсем другим. Оно должно сознавать свою миссию и представлять двигающийся вперед народ. Такому народу государство должно говорить великие слова и побуждать на великие дела и великие идеи, а не только заниматься текущими административными делами. Италия должна быть великой, и мы этого добьемся. Вперед, на Рим, друзья! Вместе мы сила, вместе мы власть!

Именно в этой речи Муссолини в Болонье рождалась доктрина фашизма, одновременно противостоящая как идее буржуазной либеральной демократии, так и идеям пролетарского интернационализма и марксизма-ленинизма, оформившимся за последний год в России. Возникшая как реакция на социалистическую революцию в России, эта идея была крайне империалистической, тоталитарной, способной загнать мир в узкую воронку инферно, когда движение идет от плохого положения дел к худшему.

Придуманное Муссолини корпоративное государство было формой жесточайшей эксплуатации подавляющего большинства населения страны ничтожным меньшинством, прикрывающимся человеконенавистническими националистическими лозунгами, а доктрина «прямого действия», исповедуемая Муссолини, обещала всем самое жестокое и неприкрытое насилие, не ограниченное никакими государственными и общественными институтами. Да, таким образом можно построить определенное благополучие, но это благополучие будет построено на костях и крови и, скорее всего, приведет к еще большему разорению.

12 ноября 1918 года.

Петроград. Таврический дворец.

Глава ИТАР Тамбовцев Александр Васильевич

Сегодня у меня состоялся очень интересный разговор с одним человеком. Впрочем, расскажу все по порядку.

С недавних пор я обзавелся секретаршей. Сталин порекомендовал мне дочь одного своего старого знакомого, грузинского революционера, умершего в ссылке еще до революции. Звали ее Нино, она вполне чисто говорила по-русски, и лишь порой, когда девушка волновалась, у нее появлялся грузинский акцент. Нино мне понравилась – девушка аккуратная, старательная и без фанаберии. Она довольно быстро вошла в курс дела и вполне справлялась со своими обязанностями.

И вот, сижу я в своем кабинете, изучаю сводку новостей, делаю на полях пометки, словом, обычная рутинная работа. Вдруг слышу, что в приемной разговаривают мужчина и женщина. Причем разговаривают по-грузински. Но мужской голос – явно не Сталина. Интересно, кто это к нам заглянул?

Я громко прокашлялся. Разговор в приемной замолк, а потом открылась дверь, вошла Нино и доложила мне:

– Александр Васильевич, тут к вам Владимир Владимирович на прием просится…

Вот тут я чуть было в осадок не выпал. Какой такой Владимир Владимирович?! Так он вроде в XXI веке остался! И лишь потом до меня дошло, что в XX веке тоже есть Владимиры Владимировичи, которые тоже пользуются в этом времени немалой известностью. Сопоставив услышанный мною говор на грузинском языке, я сообразил, кто этот Владимир Владимирович, и сказал Нино:

– Пригласи ко мне товарища Маяковского. И приготовь нам чаю. Можешь прихватить баночку абрикосового варенья. Ту, которую нам на прошлой неделе товарищ Сталин подарил. Пусть Владимир Владимирович вспомнит родной Кутаиси.

В кабинет вошел высокий человек с глазами слегка навыкате и со слегка взлохмаченной шевелюрой.

– День добрый, товарищ Тамбовцев, – сказал он. – Я к вам по важному делу.

– Гамарджоба, генацвале, – приветствовал я поэта. – О чем вы там с моей прекрасной Нино в приемной беседовали? Уж не хотите ли вы похитить ее у меня? Так знайте – я категорически против. Мои кунаки жестоко покарают вас.

– Ну, что вы, Александр Васильевич, – стушевался Маяковский. – Просто я старый знакомый Нино. Точнее, я дружил с ее отцом, который был тоже родом из Кутаиси. И похищать девушек я не собираюсь, тем более секретарей такого уважаемого человека, как вы. У меня к вам вот какое предложение. Я внимательно читаю советские издания. Все хорошо, все правильно в них написано, только вот что мне бросилось в глаза. Многие новости у вас даются сухо. А у нас ведь народ большей частью неграмотный. Точнее, малограмотный. По слогам предложение-другое прочитать смогут, но не всегда поймут суть того, что там написано. С другой стороны, в народе большое распространение получили лубочные издания, которые по деревням разносили офени и прочие коробейники. В них минимум текста и основную смысловую нагрузку несут картинки – яркие, простые, безыскусные. А почему бы нам не начать выпуск подобных лубков?

– Гм, предложение ваше, товарищ Маяковский, довольно интересное. Бумагу для советских лубков мы найдем, и типографиями обеспечим. Только возникает несколько вопросов. Первый – как распространять их по деревням? Для этого нужны люди, много людей. И второе – а кто, собственно, будет выпускать эти лубки? Рисовать картинки, делать подписи. Причем, если мне память не изменяет, подписи в тех, старых лубках были стихотворные. А вы ведь поэт, Владимир Владимирович.

И я хитро посмотрел на Маяковского. Дескать, парень, запомни старую солдатскую мудрость – любая инициатива наказуема. Но Маяковский, успевший послужить в армии еще при царе-батюшке и даже награжденный за усердную службу медалью, и глазом не моргнул.

– Товарищ Тамбовцев, – сказал он, – если вы не против, то я уже прямо сегодня приступлю к работе над советскими лубками на злободневные политические темы. Насчет распространения – тут вы, пожалуй, правы. Только у меня есть одна идея. До сел и деревень добираться, действительно, очень трудно. Поэтому я предлагаю делать рисунки большими и выставлять их в витринах городских магазинов. Крестьяне, приезжающие в города по своим надобностям, обязательно заглядывают в магазины. Там они и увидят наши картинки с соответствующими подписями. Потом они расскажут об увиденном у себя в деревне, и их слова быстрее дойдут до односельчан, чем агитация заезжего пропагандиста. Как вам моя идея, Александр Васильевич?

Идея была хорошая. Ведь в нашем времени Маяковский занимался чем-то подобным, выпуская с 1919 по 1921 год так называемые «Окна РОСТА[32]».

– Только, товарищ Маяковский, – сказал я, – вам надо создать команду, с которой вы будете выпускать эти рисунки-агитки. Один вы с этим делом не справитесь. Ну, а так как все это имеет прямое отношение к организации, которую я имею честь возглавлять, то вы таким образом станете моим подчиненным. Но, как мне кажется, мы с вами сработаемся.

Маяковский улыбнулся и кивнул мне. Видимо, он, в душе анархист и бузотер, заранее смирился с тем, что над ним будет стоять кто-то, отдающий указания и требующий дисциплины. Но похоже, что моя кандидатура в качестве его прямого начальника его вполне устраивала.

Я подошел к Маяковскому и похлопал его по плечу.

– Владимир Владимирович, мы с вами должны работать так, чтобы через много-много лет наши потомки, найдя наши с вами творения, гордились нами и тем временем, в котором мы с вами жили. Вот, послушайте:

Время —

вещь

необычайно длинная, —

были времена —

прошли былинные.

Ни былин,

ни эпосов,

ни эпопей.

Телеграммой

лети,

строфа!

Воспаленной губой

припади

и попей

из реки

по имени – «Факт».

Это время гудит

телеграфной струной,

это

сердце

с правдой вдвоем.

Это было

с бойцами,

или страной,

или

в сердце

было в моем…

– Чьи это стихи?! – воскликнул Маяковский. – Необычные и какие-то такие…

Он не смог объяснить – какие именно, и лишь досадливо махнул рукой. Я же не стал объяснять ему, что процитировал начало его поэмы «Хорошо!». Ее в нашем времени он написал в 1927 году. Не знаю – напишет ли он ее в этом варианте истории…

Мы посидели с ним, выпили по стакану чая с абрикосовым вареньем, потолковали немного о предстоящей работе. Потом мы распрощались. Поэт помчался творить, а я снова пододвинул к себе сводки новостей и стал их внимательно вычитывать.

15 ноября 1918 года.

Петроград. Таврический дворец.

Поручик Николай Гумилев, кавалер ордена Боевого Красного Знамени

Ноябрь в Петрограде – это уже почти зима. Пронизывающий ветер с Финского залива несет по земле злую поземку. Я иду по Невскому, опираясь на тросточку и оглядываясь по сторонам. Раненая нога нет-нет да простреливает резкой болью. Почти в такую же погоду я оставил Петроград четыре года назад, чтобы отправиться на фронт. Теперь уже нет ни того города, каким он был прежде, ни той империи, которая рухнула, ни тех людей, которые гордо расхаживали по этим улицам, считая себя элитой, а свой город – пупом мира.

Теперь будто свершилось волшебное превращение, и бывший император стал мелким клерком, Империя – Советской республикой, бывший каторжник превратился в премьер-министра и обожаемого вождя нации, а прежние идолы, казалось, незыблемо стоявшие на своих пьедесталах – вдруг рассыпались в мелкий прах. Даже моя семья, казавшаяся чем-то вечным и надежным, вдруг осыпалась шорохом сухих листьев, оставив после себя только нашего с Анной сына Льва. Прости меня, малыш, за эти четыре года, пока я воевал, сперва – за царя, потом – за большевиков, но при этом – за Россию, мы с твоей матерью стали друг другу совсем-совсем чужими.

Сейчас мой путь лежит к Таврическому дворцу, к главному газетному магнату Советской России господину Тамбовцеву. Еще никто и никогда не собирал под одной рукой телеграфное информационное агентство и множество газет и журналов, среди которых – главный рупор партии большевиков газета «Правда», главное профсоюзное издание – газета «Труд» и главный печатный орган Верховного Совета и Советов всех уровней – газета «Известия».

Не знаю, зачем я понадобился этому человеку, который позаботился, чтобы после ранения меня отозвали с Персидского фронта. Но уж точно не мои стихи. Слишком они небольшевистские и пронизанные тоской по былому величию, когда этот прекрасный город с полным правом назывался Северной Пальмирой.

В кабинете у господина Тамбовцева было тепло, даже жарко, что означало лишь то, что водяные трубы отопления, которые были заморожены в прошлом году, сейчас вновь работоспособны и дают тепло. Господин (товарищ?) Тамбовцев встретил меня приветливо и, усадив на диван, позвонил куда-то, велев принести чаю, после чего принялся расспрашивать меня о Персидском походе и наших лихих делах против турок и англичан, о местных племенах, и о том, не стоило ли по следам нашего военного похода выслать археологическую экспедицию по сбору древностей.

Я ответил, что такую экспедицию надо высылать лишь тогда, когда на древней земле Персии установится мир, и когда по ней перестанут рыскать британские отряды. Пока же условия для научной экспедиции явно неподходящие. Обе стороны, и русские, и англичане, ведут непримиримую борьбу, отвечая ударом на удар и выстрелом на выстрел.

Корпус генерала Баратова получил от главкома Фрунзе приказ добраться до нефтяных месторождений Южной Персии и сбросить англичан в море. А те, естественно, не желают подобного для себя исхода и подтягивают в Персию в качестве подкреплений части индийских сипаев. В последнее время там даже появилась такая экзотика, как полк, воюющий на слонах. Почему я об этом рассказал? Да потому что должен же господин Тамбовцев услышать все наши армейские байки. На самом деле слон был только один, да и почти сразу же издох из-за голодухи и плохого ухода.

Но главный редактор ИТАР знал и эту историю и сказал мне, что подобный бородатый анекдот рассказывали друг другу, наверное, еще воевавшие в тех краях римские легионеры и воины Александра Македонского. Ну, что я мог на это ответить? Правильно, ничего. Я просто начал одно за другим по памяти читать стихотворения своего персидского цикла.

И вот тут господина Тамбовцева проняло. Он слушал меня как завороженный. Когда я начал читать пятое или шестое по счету стихотворение, тихо скрипнула приоткрывшаяся дверь, и в нее проскользнула сначала девушка с подносом, на котором стояли четыре стакана чая и горкой лежали бутерброды с колбасой и сыром, а следом за ней, чуть косолапо ступая, вошел невысокий рыжеватый кавказец с рябым лицом. А за спиной у них в коридоре собралось множество людей, которые, вытянув шеи, внимательно слушали мои стихи.

– Здравствуйте, товарищ Гумилев, – поздоровался со мной кавказец, – как давно вы прибыли в Петроград?

Я смутился. Даже без подсказки господина Тамбовцева мне стало ясно, что меня угораздило встретиться с самым главным человеком Советской России, главой государства и правительства, господином Сталиным-Джугашвили. Ну да, это именно его портрет висел в кабинете господина Тамбовцева на том месте, где раньше было принято вешать ростовые изображения государя-императора. Идя в Таврический дворец к господину Тамбовцеву, я даже и не подумал, что этот загадочный человек живет и работает в том же здании.

– Здравствуйте, госп… то есть товарищ Сталин, – ответил я, показывая на прислоненную к письменному столу трость, – вот, комиссовали меня по ранению, вернулся я в Петроград, а госп… то есть товарищ Тамбовцев пригласил меня для беседы.

– И совершенно правильно сделал, что пригласил, – хитро улыбнулся в усы Сталин, – такого замечательного поэта, да не пригласить. Вот смотри, Ирочка, твой любимый поэт Гумилев. Красавец, поэт, спортсмен, герой, кавалер трех георгиевских крестов и ордена Боевого Красного Знамени.

Последняя фраза, скорее всего, относилась к девушке, которая принесла нам чай и бутерброды, а поскольку стаканов на подносе было четыре, то и она, похоже, тоже должна была принять участие в чаепитии.

– Это Ирина Андреева, супруга и верный помощник товарища Сталина, – сообщил мне господин Тамбовцев, – считайте, что я представил ее вам. А теперь давайте, присаживайтесь к столу. Отдадим должное прекрасному чаю с острова Цейлон, заваренному Ириной по ее особому рецепту, и вполне отечественным бутербродам. Время у нас обеденное, так что неплохо бы и подкрепиться.

Мне было немного неловко вкушать действительно очень неплохой чаек в компании большевистского вождя, его жены и главного советского газетного магната. Но в то же время, вернувшись с фронта, я совершенно не представлял, чем я буду заниматься дальше. Все мои довоенные путешествия казались мне какими-то ненастоящими. Словно их и не было в реальности, а они мне просто приснились. Ну что они такое на фоне почти непрерывной четырехлетней войны? У меня даже и мысли не было, что господин Тамбовцев, или кто-то из близких к нему людей, предложат мне хоть какое-то занятие, поэтому я и не заикался о своих дальнейших планах.

Но эту тему затронул сам господин Сталин. Доев второй бутерброд и допив свой чай, он посмотрел на меня, прищурив глаз, и произнес:

– Товарищ Гумилев, скажите, а чем вы собрались заниматься в Петрограде?

– Не знаю, – ответил я, – после возвращения с войны хотелось немного отдохнуть, а потом… – и я развел руками, словно показывая, что будущее мое для меня неведомо.

Тогда Сталин посмотрел на господина Тамбовцева.

– Александр Васильевич, – сказал он, – нет ли у вас для товарища Гумилева подходящей работы по его профилю? Вот смотрите: стоило ему прочесть несколько своих стихотворений – и на звуки его поэзии сбежалась чуть ли не половина служащих Таврического дворца. Даже я, грешный, не смог устоять. А если он станет читать свои стихи при более массовой и не загруженной текущими делами аудитории? Вы меня понимаете?

– Прекрасно понимаю, – ответил господин Тамбовцев. – Помните, у нас была идея объединить всех российских поэтов, создать что-то вроде поэтического сообщества, где они могли бы собираться, спорить до хрипоты, читать друг другу и благодарным слушателям свои стихи. Ну, а кроме всего прочего, это сообщество имело бы в своем распоряжении издательство, в котором выходили бы в свет поэтические сборники. Ведь революция не отменила поэзию, а строительство новой России прекрасно уживается со стихами, которые станут достоянием не только избранной публики, но и всего нашего народа.

– Это вы правильно сказали! – воскликнул загоревшийся идеей Сталин. – И кому, как не товарищу Гумилеву, поэту, воину, кавалеру трех георгиевских крестов и ордена Боевого Красного Знамени, возглавить это поэтическое сообщество!

Я сидел, опешив от неожиданного предложения. Конечно, мне было лестно услышать от одного из большевистских лидеров такую оценку моих стихов. Но стать своего рода министром (или как они их называют – наркомом) поэзии…

– Товарищ Гумилев, – улыбнулся Сталин, – вы не спешите с ответом. Я понимаю, что предложение товарища Тамбовцева для вас неожиданное и вы с ходу не можете дать на него ответ. Вы подумайте, а, скажем, послезавтра в это же время я снова буду рад видеть вас здесь. Пока же прошу меня извинить – у меня много дел, и я должен ими заняться. До скорого свидания.

Сталин и его супруга попрощались со мной и вышли из кабинета. Я понял, что и мне следует откланяться и в одиночестве не спеша обдумать столь неожиданное для меня предложение.

19 ноября 1918 года.

Бордо. Временная резиденция правительства Французской Республики.

Начальник Генерального штаба Франциии главнокомандующий силами Антанты

маршал Франции Фердинанд Фош

После тяжелого и драматичного разговора с британским министром иностранных дел лордом Бальфуром я поспешил во Францию, чтобы доложить правительству о намерениях наших последних союзников по Антанте. Пусть господа Пуанкаре и Клемансо решают, как быть дальше – военные сделали все, что смогли, и настало время штатским заняться судьбой Франции.

Именно это я без обиняков заявил с нетерпением ожидавшим меня президенту и премьер-министру. Понятно, что по телеграфу я передавать суть состоявшегося в Лондоне разговора не стал. Мне доложили, что проклятые боши научились расшифровывать наши радиограммы, зашифрованные самым надежным кодом. Говорят, этому их научили русские, которые вообще не испытывали никаких затруднений в чтении чужих телеграмм.

Услышав о требовании британцев продолжить войну до победного конца, Пуанкаре с Клемансо переглянулись и помрачнели. Я прекрасно их понимал – Франция находилась на последнем издыхании. Наши доблестные солдаты еще могли, сидя в окопах, удерживать фронт. Но если они вылезут из этих самых окопов и попытаются наступать, то при первом же германском контрударе они побегут, и ничто на свете не сможет их остановить.

– Маршал, – спросил меня Клемансо, похожий на измученного и смертельно уставшего моржа, – прошу сказать нам всю правду – есть ли у нас надежда победоносно закончить войну? Я уже даже не мечтаю о возврате Эльзаса и Лотарингии, нам бы сохранить довоенные границы.

Услышав слово «Лотарингия», Пуанкаре, уроженец департамента Мёз, находившегося в составе этой исторической области Франции, лишь тяжело вздохнул. Похоже, что ему так и не удастся осуществить свое самое большое желание – вернуться победителем на родину предков.

– Господа, – я старался, чтобы сказанные мною слова прозвучали как можно убедительней, – могу сказать вам лишь одно – победить Германскую империю и ее союзников мы не сможем. Почему? Да потому, что у нас просто некому воевать. Люди настолько измотаны войной, что любой приказ о прекращении перемирия и о начале боевых действий может привести к массовому неповиновению, или даже к началу вооруженного мятежа. Уж поверьте, мы, французы, умеем бунтовать. И хорошо, если солдаты просто воткнут штыки в землю и разбредутся по домам. Вполне вероятно, что штыки солдаты воткнут не в землю, а в своих командиров, а потом отправятся сюда, чтобы сместить вас, господа. Так именно произошло в России. Я бы не хотел, чтобы подобное случилось во Франции.

Пуанкаре и Клемансо снова переглянулись. Похоже, что они и сами думали о том непоправимом, что может произойти в нашей стране. Потом Клемансо внимательно посмотрел на меня.

– Скажите, маршал, а что если поставить позади наших войск солдат из колоний? Таким образом год назад мы сумели остановить дрогнувшие части, установив позади них сенегальцев с пулеметами. И остановили. Может быть, и в этот раз у нас всё получится?

Я криво усмехнулся. Месье Клемансо, конечно, не зря имеет прозвище Тигр, но похоже, что он просто плохо осведомлен о том, что сейчас происходит у нас на фронте. Надо дать ему на этот счет разъяснение.

– Господин премьер-министр, в этом случае мятеж вспыхнет уже через час после отдачи подобного приказа. Немедленно начнется резня – французские части вместе с частями Национальной гвардии станут убивать солдат, набранных в наших колониях. Их и без того ненавидят все французы. Аннамиты и сенегальцы не проявляют большой храбрости в окопах, но зато они лихо грабят и насилуют в нашем тылу. Они массово дезертируют из своих частей, сбиваются в вооруженные банды и наводят ужас на деревни и даже небольшие города. С ними приходится вести настоящую войну.

– Маршал, неужели все обстоит именно так? – спросил меня потрясенный Пуанкаре. – Если верить вашим словам – а у меня нет оснований вам не верить, – Франции угрожает страшная опасность. Надо немедленно заключать мир с бошами – и чем быстрее, тем лучше. И срочно рвать с нашими союзниками – британцами. Сейчас нужно спасаться, забыв о каких-то там договорах и союзах. И пусть меня потом осудят – я буду знать, что все сделанное мною сделано во имя нашей любимой Франции.

Я облегченно вздохнул. Кажется, что до господ политиков наконец-то дошло, что время красивых фраз закончилось и настало время решительных действий. Пусть они примут чрезвычайные законы, развязывающие руки армии. Подписав мирный договор с Германией, мы займемся наведением порядка в стране.

Неплохо было бы, чтобы во главе Республики встал военный. Я, конечно, как истинный гасконец, готов возглавить новое правительство Франции. И если мне предложат стать – пусть и временным – диктатором, то я приму это предложение. А оставлять власть политиканам, которым откровенно наплевать на судьбу страны – это значит снова подвергнуть Францию, ослабленную и обескровленную, смертельному риску.

Видимо, о чем-то подобном подумали и мои собеседники. Они снова переглянулись и с подозрением посмотрели на меня. Я понял, что они еще не приняли окончательного решения – самим попытаться завершить войну и начать наведение порядка в стране, или сбросить ответственность за все происходящее на военных.

– Маршал, – произнес наконец Клемансо, – мы решили, что вы возглавите делегацию, которая отправится на переговоры с представителями Германской империи для заключения полноценного мирного договора. Канцлер фон Тирпиц предложил для ведения переговоров Гаагу – город в нейтральной стране, расположенный одинаково недалеко от наших воюющих государств. Вы согласны отправиться в Гаагу в самое ближайшее время?

Я тяжело вздохнул. Как я и предполагал, политики решили сделать из меня козла отпущения. Ведь условия мира, предложенные нам бошами, будут невыгодными для нас. Что-то придется уступить тевтонам, не говоря уже о том, что мы вряд ли что-то сумеем приобрести. Человек, заключивший такой позорный мирный договор, вряд ли стяжает лавры спасителя нации. Скорее всего, его назовут предателем.

Но ведь я могу и не согласиться с предложением Клемансо. В таком случае меня наверняка отправят в отставку. Интересно, кто тогда возглавит французскую армию? И не будет ли мой преемник слишком послушным исполнителем воли политиканов?

А может быть, я выиграю, согласившись на предложение Клемансо? Если я буду яростно отстаивать во время переговоров интересы Франции, всячески затягивать время, дав стране перевести дух и собраться с силами, после чего пригрожу бошам снова начать боевые действия, если они не умерят свои аппетиты… Может быть, стоит установить контакты с Россией? Влияние этой страны на события, происходящие в Европе, огромно, и было бы неосмотрительно не использовать это влияние. Ведь Францию и Россию в свое время связывали союзнические отношения. Если бы не происки этой интриганки Британии, возможно, что мы смогли бы разбить Германию, и сейчас бы переговоры о мире шли при совсем иной конфигурации на фронтах. К тому же Россия должна не забывать, что в противовес чрезмерно усилившейся Германии на другом конце Европы следует иметь сильного союзника. Политика – искусство возможного. И потому надо использовать все возможности, чтобы спасти нашу милую Францию.

– Хорошо, господа, я согласен. – Услышав эти слова, Клемансо и Пуанкаре непроизвольно облегченно вздохнули и заулыбались. – Я готов выехать в Гаагу, чтобы начать там переговоры с представителями Германии. Но одновременно я бы хотел отправить наших эмиссаров в Петроград, чтобы попытаться восстановить вконец испорченные отношения с новым российским правительством. Надо покончить с этой проклятой войной. Франции нужен мир…

19 ноября 1918 года.

Петроград. Морской порт.

Член Екатеринославского губернского Совета Нестор Иванович Махно

Холодный пронизывающий ветер нес ледяное дыхание Арктики, а также заряды снежной крупы, которую он горстями бросал в лица прохожих. Нева и Финский залив еще не встали, и по воде плыло ледяное «сало». Но там, где снег падал на берег или на уже появившийся у берега лед, наросли небольшие сугробы. Несмотря на всю эту снежно-ледяную вакханалию, людям, собравшимся сегодня на причалах Морского порта у пришвартованных больших десантных кораблей, было жарко. Лихо наигрывали гармошки, над портом звучало «Яблочко» и «Цыпленок жареный…», хлопцы отплясывали гопак и «Барыню». Анархисты уходили на Гражданскую войну… в далекую Мексику.

Чуть поодаль в бездонные трюмы транспорта «Колхида» грузились трехдюймовые пушки, зарядные ящики, а также трехдюймовые шрапнельные выстрелы французского производства, которых на складах после окончания Империалистической войны было, что называется, хоть задницей ешь[33]. На просторах Мексики, где противники вели войну небольшими подвижными отрядами, русская «коса смерти»[34] должна была еще раз показать себя во всей красе.

В трюмах БДКашек из массивных деревянных брусьев были сколочены денники, куда по опущенным носовым аппарелям заводили гнедых, вороных и пегих коней, а в проходы между денниками закатывали тачанки. Пройдет еще неделя или десять дней – эти четыре БДК, ткнувшись носами в берег в окрестностях мексиканского порта Веракрус, вывалят наружу свистящие и улюлюкающие конные отряды, которые должны будут обеспечить захват порта, необходимого для выгрузки тяжелого вооружения. И вот тогда мексиканские помещики и капиталисты, а также американские интервенты узнают, что такое команданте Махно и настоящая революционная ярость мамы-анархии.

Но это будет потом, а пока три человека стоят и тихо беседуют в стороне от основной массы отбывающих в Мексику добровольцев. Это Нестор Махно и Семен Каретник, за время пребывания в Петрограде отпустившие пышные «латиноамериканские» усы и ставшие похожими на настоящих кабальеро, а также майор Османов, усы у которого были изначально черные и густые, но только не столь пышные, как принято носить в Мексике.

Товарищ Османов тоже направляется в Мексику вместе с группой специалистов, перед которыми была поставлена задача – превратить разрозненные отряды мексиканских повстанцев в регулярную революционную армию, не допустить возвращения к власти помещиков и капиталистов, неважно, посредством задуривания невежественного народа на выборах или военным путем. Еще эти специалисты должны были обеспечить быстрое и беспрепятственное переселение в мир иной мексиканских генералов, поскольку те, как гласит история, тоже не чурались обмана, подлога и убийства своих политических противников. Но все это еще было впереди, а пока беседа шла вокруг разных околомексиканских вопросов.

– Вот ты скажи, товарищ Османов, – допытывался у майора Семен Каретник, – что за люди такие мексиканцы, и с чем их едят.

– Обыкновенные люди, – с улыбкой отвечал Османов, – крестьянствуют, землю пашут, кто на своей земле, кто на помещичьей – арендатором или батраком. Правду ищут, как все, а когда их притесняют, то восстают на притеснителей с оружием в руках. Сейчас в Мексике два революционных вождя. На юге и в центре страны – это выходец из семьи бедных крестьян Эмилиано Сапата, а на севере, там, где граница с Америкой – Панча Вилья, сын батрака и повстанец со стажем. Когда ему было шестнадцать лет, то помещичий сын изнасиловал его старшую сестру. В ответ Вилья купил револьвер, застрелил отца насильника и убежал в горы, где позже присоединился к местным повстанцам.

– Боевой хлопец, – одобрительно хмыкнул Семен Каретник. – И сколько же сейчас ему годков?

– Да он постарше вас обоих будет, – ответил Османов. – Нестора вон на десять лет, а тебя, Семен, аж на пятнадцать. Он и в партизаны-то подался уже тогда, когда ты, Семен, только-только от мамкиной сиськи отвалился. Но на подмогу мы идем не к Панчо Вилье, а к другому революционному генералу – Эмилиано Сапате.

– А разве у революционеров, пусть даже они и мексиканцы, бывают генералы? – спросил у Османова Махно.

– Бывают, – ответил тот, – ведь слово генерал на латыни означает всего лишь «главный», или «основной», и не больше того. Кроме того, генералом Эмилио Сапату называют в основном его люди, а это – знак доверия, и достаточно весомый.

Но дело тут даже не в его «генеральстве», дело в том, что Эмилиано Сапата – это ключевой революционный лидер на юге и в центре Мексики, и если его убьют, то на мексиканской революции можно будет ставить жирный крест.

– А его должны убить? – спросил Каретник. – Ну, если так, тогда понятно…

– Нет, Семен, – покачал головой Османов, – ты не прав. Дело тут даже не в защите жизни конкретного человека, крайне необходимого для мировой революции. Эта задача, конечно, важная, но, можно сказать, побочная. Основная задача – помочь Вилье, Сапате, а также всем мексиканским революционерам объединиться и свергнуть иго помещиков и капиталистов. Ведь в чем основная слабость крестьянских повстанческих армий? Дело в том, что вступившие в них крестьяне желают воевать только в пределах своей округи и неохотно уходят далеко от дома. А если даже их и удается уговорить отправиться в дальний поход, то при первой же возможности они бросают позиции и возвращаются домой.

Если такое становится нормой, то с революцией можно прощаться, ибо регулярные или наемные контрреволюционные армии не имеют такого недостатка. Они способны концентрировать силы нескольких своих подразделений против одного революционного. А в случае, если они и потерпят неудачу, то тут же отступят туда, где их никто не будет преследовать. Одним словом, если не вмешаться в происходящее, то мексиканская революция обречена на поражение, как обречены на него все крестьянские повстанческие войны, одной из которых она, по сути, и является.

– Так значит, – задумчиво произнес Каретник, – если бы мы не приняли ваше предложение, а подняли бы хлопцев за анархию, то большевики с нами поступили бы так же?

– Это я сказал к тому, – ответил Османов, – что регулярные армии всегда имеют преимущество перед крестьянскими ополчениями. Так было испокон веков – еще со средневековой Жакерии и крестьянских войн в Германии.

Каретник, набычившись, посмотрел на Османова, но Нестор Махно только махнул рукой.

– Да ладно вам, Мехмед Ибрагимович, – вздохнул он, – да и ты, Семен, тоже уймись. Не поднимутся сейчас хлопцы, что хочешь ты делай, и все тут. Выбрал селянин советскую власть, как говорится, в исполнении большевиков, и прикипел к ней душой. Вот считай: землю товарищ Сталин селянину дал? Дал. Продразверстку божеским налогом заменил? Заменил. Солдат с фронта вернул? Вернул. Какое тут селянину «подняться». Тут только успевай по хозяйству поворачиваться, не до бунтов тут. Ну, разве уж встанут кто-то, головы забубенные, так они и так вместе с нами едут в эту Мексику наводить революционный порядок. Поэтому хватит на эту тему, и давай, товарищ Османов, расскажи нам лучше, как там в Мексике решается женский вопрос? Какие их дивчины из себя, какое они обращение любят? Хлопцы просили об этом разузнать подробней.

27 ноября 1918 года.

Петроград. Таврический дворец.

Глава ИТАР Тамбовцев Александр Васильевич

До чего же богата земля наша талантами. И сколько этих самых талантов оказались за пределами России из-за Гражданской войны! Но в этом варианте истории полномасштабной войны вроде не намечается, и потому люди, которые должны будут в недалеком будущем стать гордостью нашего Отечества, останутся дома.

С одним из таких ученых, изобретателем телевидения Владимиром Козьмичем Зворыкиным, я сейчас сижу в моем кабинете и за чашкой чая степенно беседую о перспективах создания нового источника информации. Его учитель и соавтор в изобретении телевидения Борис Львович Розинг в настоящее время находится в Екатеринодаре, где занят нужным и полезным делом – созданием Кубанского государственного технологического университета. Мы решили его пока не трогать, а после того, как он закончит все свои дела на Кубани, вызвать в Петроград.

Между прочим, именно Розинг 9 мая 1911 года в своей лаборатории добился приема с помощью сконструированного им кинескопа изображения простейших фигур. Это была первая в мире телевизионная передача.

Зворыкин вместе с Розингом участвовал в проведении тех опытов, и в нашей истории после эмиграции в США создал-таки, хотя и примитивное, но телевидение. Кстати, и в военной области он отметился – Зворыкин работал над приборами ночного видения и авиабомбами с телевизионным наведением. И хотя для нас, людей из будущего, это было в прошедшем времени, такой талант, как Владимир Козьмич, будет весьма полезен.

Поначалу Зворыкин дичился, отвечал на мои вопросы односложно, словом, всем видом показывал, что он не горит желанием служить новой власти. И его можно было понять. Сын купца 1-й гильдии из Мурома, он в одночасье лишился всего. Местный совдеп наломал немало дров – отобрал в свою собственность дом Зворыкиных, конфисковал у его дяди кровных рысаков-производителей «на нужды революции». Отец Владимира Козьмича не выдержал всего происходящего и умер. Дядя Иван после того, как расстался со своими конями, наложил на себя руки. Тетушку Марию убили какие-то бандиты, позарившиеся на ее коллекцию икон. Да и самого Зворыкина, который был офицером царской армии, едва не пристрелили пьяные дезертиры.

Я попытался наладить контакт с Владимиром Козьмичем, заведя разговор о будущем изобретения Бориса Львовича Розинга. Поняв, что я разбираюсь в радиотехнике (ой зря он так подумал, ой зря!), Зворыкин постепенно оттаял и стал рассказывать о своих научных планах. Потом, видимо вспомнив о том, что сейчас происходит в России, тяжело вздохнул и сказал:

– Эх, Александр Васильевич, наверное, обо всем этом следует забыть. Кому сейчас нужны эти живые картинки? Люди думают о другом. Да и денег у новой власти вряд ли найдется…

– Владимир Козьмич, – ответил я, – тут вы не правы. Новая власть заботится об изобретателях, и для их работы готова изыскать необходимые средства и материалы. В частности, я хочу предложить вам создать группу, которая занялась бы работой над приемом и передачей изображения на расстоянии. Поверьте мне, за этим изобретением большое будущее. Ведь зрительное восприятие дает наибольший эффект. Можно прочитать о чем-либо в газете и увидеть фото. Можно просмотреть это же в синематографе, если удастся заснять все это. Но если у каждого в доме будет находиться прибор, который покажет свежую новость с соответствующим комментарием, то человек ощутит себя сопричастным ко всему происходящему в стране и мире. Не так ли?

– Ну вы, Александр Васильевич, и фантазер, – усмехнулся Зворыкин. – Я даже не могу представить себе подобные приборы. Хотя… – он неожиданно стал серьезным, – радиосвязь тоже не так давно казалась фантастикой. А сейчас можно с помощью мощного передатчика и высокой антенны связаться с другой радиостанцией, находящейся на удалении сотен верст от этого передатчика. Знаете, Александр Васильевич, – Зворыкин посмотрел мне прямо в глаза, – вот вы сейчас говорите со мной, а мне кажется, что вы своими глазами уже видели эти самые приборы, о которых вы только что рассказывали мне. Или я ошибаюсь?

«Ну вот, опять двадцать пять, – подумал я. – Придется теперь и Зворыкину рассказывать о нашем иновременном происхождении. А как иначе объяснить наши знания? И что он скажет, увидев наши ноутбуки и планшеты? Ведь Владимир Козьмич умный человек и сразу поймет, что это изобретения из совсем другого мира. Да и врать ему не хочется – как говорят: маленькая ложь рождает большое недоверие».

Я вздохнул и покосился на Зворыкина. Тот не сводил с меня глаз. Ну что ж, будем признаваться…

– Владимир Козьмич, вы в общем-то правы. То, что вы вместе с Борисом Львовичем Розингом пытаетесь сделать, уже существует. Только не здесь, а там, где телевидение стало обыденной вещью.

– То есть вы, Александр Васильевич… – от волнения Зворыкин вскочил со стула, – вы из будущего?!

– Именно так, Владимир Козьмич, именно так, – и жестом предложил Зворыкину снова присесть. – Скажу прямо, как и благодаря чему я со своими товарищами попал в 1917 год – неизвестно. Но факт имеет место быть – целая эскадра и тысячи людей мгновенно, словно по мановению волшебной палочки, перенеслись из двадцать первого века в век двадцатый.

– Теперь мне многое стало понятно, – задумчиво произнес Зворыкин. – Разгром германцев у Моонзунда, эти странные летательные аппараты… Скажите, Александр Васильевич, а какой в вашем будущем политический строй? Монархия или республика? И удержались ли большевики у власти?

Я помялся. Длительная политинформация не входила в мои планы. По опыту введения в курс дела здешних хроноаборигенов я сделал один вывод – надо делать все это постепенно, без вываливания на собеседника вороха трудноперевариваемой им информации. Бывали, конечно, случаи, когда нужно действовать шоковым методом, но такое происходило нечасто.

– Владимир Козьмич, – сказал я, – давайте поговорим о вашей будущей работе. Ведь в нашей истории именно вы стали основоположником практического телевидения. Правда, осуществили все это вы не в России, а в Америке, куда уехали из-за начавшейся в нашей стране Гражданской войны. Да и возможности заниматься наукой у вас здесь не было…

– Понимаю, – задумчиво произнес Зворыкин, кивнув головой, – сказать по правде, у меня появлялись мысли покинуть Россию, ну хотя бы на время. Только в Париж, к Полю Ланжевену в Коллеж де Франс я не поеду. Вы ведь знаете – что сейчас творится в Париже?

Я знал. Фотографии, которые мы получили от наших агентов из Парижа, запечатлели почти полностью разрушенный город. Противоборствующие стороны не жалели там ни себя, ни прекрасной архитектуры города. В общем, что-то вроде неядерной Хиросимы.

– Александр Васильевич, – сказал Зворыкин, – мне хочется поработать над тем, что вы называете телевидением, в России. Если новая власть большевиков поможет мне и моему коллеге Борису Львовичу Розингу осуществить наши планы, то никуда я не поеду. Эх, если бы вы знали – как хотелось бы мне своими глазами увидеть вашу жизнь в России будущего! Вы мне расскажете о том, что произошло с нашей страной в вашей истории?

– Расскажу, Владимир Козьмич, обязательно расскажу. А пока я познакомлю вас с одним нашим прибором. И называется он ноутбуком.

Я подошел к сейфу, щелкнул ключом и достал оттуда обитый кожей чемоданчик, в котором лежал прибор из XXI века…

1 декабря 1918 года.

КВЖД, Харбин.

Площадь перед железнодорожным вокзалом.

Полковник Красной гвардии Бесоев Николай Арсеньевич

Еще с лета, после разгрома вторгшихся в Забайкалье без объявления войны японских частей, местом временной дислокации нашей бригады стал Харбин. Ничего китайского в этом городе на тот момент не было. Поскольку, как и вся так называемая полоса отчуждения, Харбин находился в юрисдикции КВЖД и помимо китайской имел русскую полицию и администрацию. До середины июля прошлого года самым главным здесь был генерал-лейтенант Хорват.

Наши местные революционеры считают, что он великий коррупционер и редкая контра, но, на мой взгляд, коррупционер он так себе – берет строго по чину. До по-настоящему брутальных парней ему очень далеко, к тому же ворует господин Хорват с прибылей, а не с убытков, как наши «реформаторы» девяностых.

Все хозяйство на самой КВЖД и в зоне отчуждения отлажено, как часы. Чего у Дмитрия Леонидовича не отнять – управлять хозяйством он умеет, пусть и не без пользы для себя. В связи с этим я не удивился, когда после некоей душеспасительной беседы мой бывший командир, товарищ Бережной, оставил Хорвата в той же должности и на том же месте, только слегка обкорнав ему полномочия. Теперь всей охраной и обороной КВЖД ведаю я, и мне же подчиняется то, что осталось от Заамурского округа пограничной стражи.

Есть у господина Хорвата и некоторое политическое чутье, позволившее ему не вляпаться в авантюры, вроде семеновской. В принципе, он готов сотрудничать с любой властью и любым должностным лицом. Например, как только моя бригада встала в Харбине на временную дислокацию, я сразу же стал вхож в дом управляющего КВЖД. Положение обязывает. К тому же образование, полученное мною в средней школе и военном училище, позволяет мне не ударить в грязь лицом и достойно представлять Красную гвардию в этом буржуазном гнезде.

Кроме всего прочего, генерал Хорват имеет связи в среде, как у нас говорили, крупных предпринимателей, в том числе и китайских, что позволяет ему быть в курсе разных политических течений. Ведь помимо нашей, чисто российской политики, со всеми ее революциями, контрреволюциями и прочими интригами, имеет место быть и местная китайская специфика, которая начиналась с того, что единого Китая как такового в настоящий момент нет.

Последний диктатор единого Китая генерал Юань Шикай, человек способный, но крайне подозрительный и жестокий, умер от уремии два года назад. Его бывшие подчиненные, контролировавшие старые, еще имперские вооруженные силы, называемые Бэйянской армией, перегрызлись между собой, разбившись на три военно-политические группировки, именуемые по местной традиции кликами.

Таких клик, насмерть воюющих между собой и с буржуазно-демократическим гоминдановским правительством в Нанкине, было три: Чжилийская, Аньхоньская и Фэньтяньская. Это как если бы у нас в России после падения монархии Романовых помимо большевиков в Москве имели бы место Юденич в Петрограде, Деникин на Юге и Колчак в Сибири, причем весь геморрой гражданской войны растянулся бы лет на пятнадцать-двадцать. Так вот, одна из этих трех клик, Фэньтяньская, базируется как раз на территории КВЖД, или точнее, КВЖД проходит через земли тех провинций, которые фэньтянские[35] милитаристы считают своей базой.

В этой самой фэньтянской клике сейчас рулил генерал Чжан Цзолинь, которому наше присутствие на КВЖД совсем не нравилось. Он был бы не прочь наложить лапу и на имущество железной дороги и на ее доходы, а также заполучить то политическое влияние, которое дает транспортная магистраль, охватывающая практически всю Маньчжурию.

В нашей истории до открытого конфликта с Советской Россией из-за КВЖД дошел только его сын Чжан Сюэлян по прозвищу «молодой маршал», и случилось это лишь в 1929 году, то есть одиннадцать лет спустя. Тогда дело кончилось конфликтом на КВЖД, в котором советская сторона сначала долго терпела унижения со стороны распоясавшихся бандитов, а потом быстро и решительно разгромила вооруженные силы фэньтянцев, что через два года спровоцировало японцев на захват этого региона.

Но мы своими активными действиями, начавшимися еще год назад, пришпорили историю. Во-первых, правительство Сталина и наркоминдел Чичерин никогда не выпускали чего-либо похожего на «Ноту Карахана», в которой в нашей истории РСФСР отказалась от суверенитета над КВЖД. Еще чего! Товарищ Сталин «кемскими волостями» не разбрасывается. Он знает, что потом собрать разбросанное будет невероятно сложно. Сам Карахан, говорят, сидит на чемоданах и ждет, куда его зашлют консулом – в Колумбию или сразу на остров Пасхи? Оттуда Родиной не поторгуешь.

В этой реальности Советская Россия обладает в отношении КВЖД теми же полномочиями, что и Российская империя в царские времена. В том числе у нее есть право держать для охраны железной дороги, зданий и сооружений Заамурский пограничный военный округ в составе шести пехотных, шести кавалерийских полков, четырех конно-горных батарей и одной железнодорожной бригады четырехполкового состава. Вследствие этого фэньтянские милитаристы чувствуют себя униженными и оскорбленными, находящимися в постоянном состоянии фрустрации, и от этого их тянет на подвиги. А инстинкта самосохранения у вчерашнего хунхуза, коим Чжан Цзолинь был до 1902 года, никогда и не было.

Одним словом, несколько дней назад, вечером, я в частном порядке получил от генерала Хорвата приглашение прибыть на вечеринку с танцами. Дарья осталась дома, а я пошел, имея в виду отметиться, оказать уважение хозяину, а потом откланяться, чтобы как можно скорее вернуться домой к жене. Пошел и, как оказалось, не зря. Вся эта вечеринка и была затеяна как прикрытие для моей тайной встречи с одним из деловых партнеров Хорвата, пожилого китайца, неплохо владеющего русским языком. Сообщение этого человека было немногословным.

– Господин Бесоев, – почтительно поклонившись, сказал этот человек, пожелавший остаться неизвестным, – должен вам сказать, что генерал Чжан находится в бешенстве от вашего присутствия на его земле и приказал своим людям внезапно напасть и перебить русских солдат. Операция назначена на первое декабря. Вы можете мне не верить, но тогда последствия для вас будут тяжелыми. Люди Чжана очень хорошо умеют, как это говорится, резать, а у вас есть молодая жена и маленький сын. Имейте это в виду.

– Спасибо вам за предупреждение, уважаемый, – я поклонился в ответ, – только скажите, пожалуйста, как вас зовут и почему вы сообщили нам эту информацию.

– Зовут меня господин Никто, – улыбнулся китаец, – а сделал я это потому, что с вами, русскими, гораздо приятнее иметь дело, чем с нашими генералами. Если Чжан влезет сюда, то он все испортит, и тогда мне придется идти и просить милостыню. Я понимаю, что вы, молодой человек, не в очень высоком чине, но у вас есть решительный начальник, и я надеюсь, что он сделает правильные выводы.

– Уважаемый «господин Никто», – сказал я и улыбнулся, вспомнив персонажа Богомила Райнова, – думаю, что вам не придется просить милостыню, потому что я немедленно доложу о нашем разговоре моему начальнику.

– Спасибо, господин Бесоев, – сказал китаец, еще раз почтительно склонив голову, – я вижу на вашем лице знаки величия, начертанные самой судьбой. Желаю вам всего наилучшего.

Он вышел из комнаты, где мы беседовали, и как в воду канул. А я позвонил от гостеприимного хозяина в расположение бригады и вызвал авто с конным сопровождением. Гулять в одиночку с такими сведениями по ночным улицам, даже с моей подготовкой, я счел слишком рискованным. Тут на родине ушу, кунг-фу и прочих восточных единоборств у каждого второго бандита подготовка не хуже моей.

Но никто нас не попытался остановить – видимо, господа милитаристы еще не знали, что у них где-то «течет», и спокойно занимались подготовкой своего заговора. Но это они зря, потому что через полчаса после моего прибытия в бригаду, во Владивосток, на имя генерала Бережного ушла шифрованная телеграмма. А вскоре части Красной гвардии, дислоцированные в полосе КВЖД, были подняты по тревоге. Упреждающий удар – это лучшее средство от внезапных нападений. Мы начали разоружать китайские части и ликвидировать полицейские участки, подчинявшиеся генералу Чжану. Все было зачищено до белых костей, ибо восстановленные нами органы госбезопасности занимались не только казнокрадами и японскими шпионами, но и милитаристами тоже.

Поскольку на дворе стоит еще бесхитростный век, то доказательства подготовки к вероломному нападению на наши части нашлись почти что сразу. Товарищ Бережной двинул свой корпус из Владивостока к Харбину. И уже здесь я узнал, что ЦК ВКП(б) приняло решение о провозглашении буферного независимого государства под названием Северо-Маньчжурская народная республика.

А сегодня утром, на митинге у железнодорожного вокзала, Вячеслав Николаевич зачитал декларацию о создании нового государства. Насколько я понимаю, после некоторой эволюции эта республика перестанет быть народной, превратившись в советскую. А потом, наряду с прочими территориями, никогда до того не входившими в состав Российской империи, она обретет статус «союзная», став частью большого Советского Союза, увеличив территорию большой исторической России.

6 декабря 1918 года. Япония. Токио. Дворец императора «Кодзё»

Вопрос, который обсуждался сегодня в присутствии императора Японии, был по-настоящему судьбоносным. Быть или не быть Империи как таковой, а если и быть, то в каких границах?

Исходя из серьезности обсуждаемого, император Ёсихито пригласил к себе всего трех человек: премьер-министра маршала Тэраути Масатакэ, адмирала Томосабуро Като – морского министра Японии, и министра иностранных дел Симпэй Гото. Вчерне этот вопрос уже обсуждался здесь в конце октября 1918 года. Тогда, после длительных обсуждений, было принято решение – тщательно проработать план дальнейшей экспансии Японии, исходя из того, что Южный вариант более предпочтительный. К тому же следовало немного подождать дальнейшего развития боевых действий в Европе. И, уже исходя из полученной информации, снова вернуться к этому вопросу.

Сегодня настал тот самый момент, когда необходимо было принять окончательное и бесповоротное решение. Дальше оттягивать момент вступления Японии в войну было уже нельзя. Промедление стало воистину смерти подобно.

– Ваше императорское величество, – на правах старшего по должности начал совещание маршал Тэраути Масатакэ. – Мы, ваши почтенные слуги, смиренно ждем от вас вашего божественного указания – обнажить ли наши мечи, дабы обрушить их на головы врагов Японии, или смиренно ждать, храня мир и спокойствие вокруг нашей Империи? Любое ваше решение мы воспримем как приказ, который является законом для каждого вашего подданного.

– Тэраути-сан, – задумчиво произнес император, – а как вы считаете, следует ли нам начать боевые действия, а если да, то кто станет нашим врагом?

– Ваше императорское величество, – маршал почтительно поклонился своему монарху, – боевые действия нам придется начать в любом случае. Иначе, если мы их не начнем, то их начнут наши противники, коих у Страны восходящего солнца предостаточно. Насчет же направления нашей экспансии мы говорили в вашем присутствии с адмиралом Като. Он настаивал на Южном варианте, я же не отвергал и Северный вариант.

Адмирал Томосабуро Като согласно кивнул, подтверждая слова маршала.

– Да, ваше императорское величество, я и сейчас готов отстаивать свое мнение. Причем сейчас с большей уверенностью, чем тогда.

– А что изменилось за это время? – поинтересовался император. – У вас появилась дополнительная информация?

– Да, ваше императорское величество, – ответил морской министр Японии. – И я хочу познакомить с ней всех здесь присутствующих.

Адмирал открыл портфель, с которым он пришел на это совещание, и достал оттуда большой плотный конверт.

– Ваше императорское величество, господа, – начал Томосабуро Като, – все это время агенты разведки нашего императорского флота прилагали все мыслимые и немыслимые усилия, чтобы получить необходимую информацию о расстановке сил в водах, прилегающих к нашей Империи. И они сумели в этом деле преуспеть. Прежде всего, им удалось раздобыть фотографии кораблей той самой таинственной эскадры адмирала Ларионова. Вот они…

Достав из конверта стопку фотографий, адмирал с почтением разложил их на черном лаковом столике перед императором. Тот, несмотря на все старания, не сумел сдержать возглас изумления. Ничего подобного ему видеть еще не приходилось. Больше всего императора Ёсихито поразило фото огромного корабля с задорно задранным носом, и палубой, напоминающей ипподром. На палубе были видны какие-то летательные аппараты.

– А вот, ваше императорское величество, фото аэропланов, которые базируются на этом корабле, который является плавучим аэродромом.

Адмирал из того же бездонного конверта достал несколько снимков, на которых хорошо были видны удивительного вида аэропланы, с хищными силуэтами, напоминающими острие копья. Здесь же были фото летательных аппаратов с чем-то вроде крыльев огромных мельниц.

– Ваше императорское величество, – произнес адмирал Като, – каждый из этих аэропланов может летать с огромной скоростью на огромные расстояния и нести множество бомб, попадающих в цель с необычайной точностью. А вот русская суперсубмарина, – он указал на другую фотографию. – Мы много слышали о ней, но видим ее впервые. Как мне сообщил источник в русском военно-морском флоте, – этот подводный монстр может погружаться на огромную глубину и находиться там сутками напролет. Его торпеды не оставляют следа на поверхности воды и без промаха поражают вражеские корабли. В общем, проанализировав эти фото и тактико-технические характеристики кораблей эскадры адмирала Ларионова, был сделан однозначный вывод – любой флот любой страны мира обречен на поражение, столкнувшись с новыми кораблями русских.

На какое-то время в зале, где проходило совещание, воцарилась тишина. Маршал Тэраути Масатакэ единственной своей рукой перекладывал с места на место фото и с изумлением качал головой.

– Адмирал, – наконец спросил он, – а вы уверены, что все эти фото не подделка? И не подсунули ли вам эти фото агенты русской разведки?

– Тэраути-сама, – адмирал Като с почтением поклонился маршалу, – эти фото подлинные. Наши агенты сумели завербовать высокопоставленных офицеров русского военно-морского флота, от которых мы и получили эти фото. Не задешево, конечно. Но для того, чтобы удостовериться в том, что такие корабли существуют, эти офицеры провели наших агентов под видом мастеровых к пирсам, где стоит большая часть эскадры Ларионова. Они даже потрогали руками их летательные аппараты и убедились, что они не театральная бутафория, а изготовлены из металла.

– Вот, значит, как, – император покачал головой, – а если и боевые машины, с которыми, как я слышал, русские сумели разбить лучшие войска Германии, такие же совершенные, как и их корабли…

– Ваше императорское величество, – адмирал Като снова запустил руку в конверт, – мои агенты сумели раздобыть фото и сухопутных боевых машин русских. Вот они…

И он разложил на столе снимки танков, БМП, САУ, бронемашин и артиллерийских орудий. Позабыв обо всем, маршал Тэраути схватил их и начал внимательно разглядывать.

– Ну, и что вы скажете обо всем этом, маршал? – поинтересовался император. – Вы до сих пор сомневаетесь в том, что все эти страшные орудия убийства существуют на свете?

– Ваше императорское величество, – Тэраути, похоже, сумел взять себя в руки и снова обрести душевное спокойствие. – Я могу сказать лишь одно – с армией, у которой есть на вооружении такие боевые машины, воевать невозможно. Поэтому вариант экспансии у Империи остается лишь один – на юг!

– Я полностью согласен с вами, Тэраути-сама, – почтительно кивнул адмирал Като. – Я обсуждал этот вопрос с моими офицерами штаба, и они единодушно высказались за Южный вариант. Мне очень приятно, что теперь между флотом и армией нет прежних разногласий, и мы совместными усилиями завоюем для нашей Империи достойное место под солнцем.

Император, с любопытством слушавший своего морского министра, удовлетворенно кивнул головой. Ему уже порядком надоели постоянные дрязги между армейцами и моряками. Император прекрасно понимал, что в одно мгновение между старыми соперниками не воцарится согласие, но общая задача, которую они теперь станут выполнять, заставит их действовать сообща.

– Ваше императорское величество, – адмирал Като с почтением обратился к своему монарху, – хочу сообщить вам еще некоторую весьма любопытную информацию, полученную моими агентами в Петрограде. Одному из них удалось встретиться с одним из высокопоставленных чиновников нового русского правительства. Это некто Тамбовцев, глава учреждения, которое занимается пропагандой и информацией. Он фактически является министром в правительстве Сталина, или, как они сейчас называются, народным комиссаром. Самое же главное, что Тамбовцев – человек из эскадры адмирала Ларионова. Мой агент тщательно опросил своих старых знакомых из числа чиновников бывшего царского правительства, а также их оппонентов – членов партии кадетов и эсеров. Так вот, никто из них до осени прошлого года о Тамбовцеве ничего не слышал. А сейчас он считается одной из самых значимых фигур в большевистском правительстве Сталина.

– А что может сказать о нем министр иностранных дел? – император повернулся в сторону Симпэя Гото. – Вам что-нибудь известно о людях, которые ныне вершат судьбу России?

– Ваше императорское величество, – глава японского внешнеполитического ведомства согнулся в почтительном поклоне. – Так как между нашими странами в данный момент фактически отсутствуют дипломатические отношения, очень трудно понять – кто в правительстве господина Сталина является той фигурой, которая решает вопросы взаимоотношений России с другими государствами. Да, формально пост министра иностранных дел там занимает господин Чичерин, но, как мы установили, фактически политикой руководят люди, появившиеся вместе с эскадрой Ларионова. Командующий русскими вооруженными силами на Дальнем Востоке генерал Бережной – тоже из их числа.

– Я понимаю вас, – задумчиво кивнул император, – но, как бы то ни было, нам надо как-то налаживать отношения с нашим соседом. Ведь, если мы начнем нашу экспансию на юг, то Россия может ударить нам в спину. И мы тогда будем вынуждены вести войну на два фронта. А это может закончиться поражением Империи.

– Ваше императорское величество, – снова вступил в разговор адмирал Като. – Мой агент, сумевший встретиться с господином Тамбовцевым, попытался, естественно, не напрямую, выяснить возможную реакцию России в случае нашего вооруженного конфликта со странами Антанты. Как оказалось, Тамбовцев неплохо разбирается в текущих международных событиях. Он, правда, тоже не дал четкого ответа на наши намеки. Как рассказал агент, Тамбовцев чем-то напоминает нашего бога удачи Эбису – такой же улыбчивый и неунывающий. Ему еще бы рыбу в руки[36], и тогда сходство будет полным.

Несмотря на серьезность обсуждаемого вопроса, все присутствующие заулыбались – они на мгновение представили этого русского в виде всем памятного божка из японского пантеона.

– Так вот, ваше императорское величество, – продолжил адмирал Като, – господин Тамбовцев, словно Эбису, терял на время слух и не слышал вопросы, которые задавал ему мой агент. Но, как оказалось позднее, он все понял и в конце этой беседы внимательно посмотрел в глаза своему собеседнику, после чего сказал: «Наверное, только японцы и русские умеют видеть и слышать в рисунках и словах гораздо больше, чем остальные народы мира. Видимо, мы воспринимаем все увиденное и услышанное не только глазами и ушами, но и душой. Я попрошу вас принять в подарок одну открытку. Возможно, что вам захочется показать ее уважаемым людям в вашей стране. Поищите в том, что на ней написано и изображено, второй, глубинный смысл. Думаю, что он поможет тем, кто увидит эту открытку, понять наши мысли и наши планы на будущее…»

– И что же было изображено на этой открытке? – спросил император. – Надеюсь, адмирал, вы взяли ее с собой?

– Да, ваше императорское величество, взял, – ответил Като. – Вот она.

Адмирал вытащил из своего, казалось, бездонного конверта небольшой бумажный прямоугольник и с поклоном протянул его императору.

Тот с любопытством посмотрел на открытку. На одной ее стороне была изображена гора, вершину которой покрывали снега и льды. На другой стороне что-то было написано по-немецки, угловатым готическим почерком.

– Что это за гора, адмирал? – спросил император. – Вы не пробовали узнать – в какой части света сделана эта фотография?

– Мы определили местонахождение этой горы, ваше императорское величество, – ответил адмирал Като. – Это гора Святого Ильи на Аляске. Впервые из европейцев ее увидел русский путешественник Витус Беринг в 1741 году.

– Вот как, – император задумчиво покачал головой. – А что написано на обратной стороне открытки?

– На обратной стороне написаны слова, произнесенные когда-то германским канцлером Отто фон Бисмарком. Их можно перевести примерно так: «Не надейтесь, что, единожды воспользовавшись слабостью России, вы будете получать дивиденды вечно. Русские всегда приходят за своими деньгами. И когда они придут – не надейтесь на подписанные вами иезуитские соглашения, якобы вас оправдывающие. Они не стоят той бумаги, на которой написаны. Поэтому с русскими стоит или играть честно, или вообще не играть».

– Вы что-нибудь поняли, адмирал? – спросил император. – Что хотел сказать этот господин Тамбовцев, передав вашему агенту открытку с этой странной надписью?

– Ваше императорское величество, – почтительно ответил морской министр, – смею напомнить вам, что Аляска, на которой находится гора Святого Ильи, когда-то была территорией Российской империи. И лишь в 1867 году она была продана САСШ.

– Я, кажется, понял, что хотел сказать этот русский Эбису, – улыбнулся император. – Он ненавязчиво дал понять, что русские претендуют на территорию, которую они потеряли пятьдесят лет назад. Ведь американцы наверняка при купле-продаже Аляски их обманули.

– Ваше императорское величество, – почтительно произнес адмирал Като, – точно не известно, но ходили слухи, что американцы в своей обычной манере не выплатили русским всю сумму за уступленную им территорию.

– Тогда я им не завидую, – произнес император. – Мне понятно одно – надо как можно быстрее установить нормальные дипломатические отношения с новым русским правительством. И к тому времени, когда наши доблестные армия и флот начнут свой великий поход на юг, русские должны стать нашими союзниками. Даже если нам придется сделать некоторые территориальные уступки в их пользу. Потеряв немногое, мы выиграем намного больше. Всё, господа, я хочу побыть один и как следует обдумать то, что мне удалось сегодня узнать. До свидания.

Часть 4

Утро нового мира

10 декабря 1918 года.

Петроград. Малая Морская улица, д. 24. Гостиница «Англетер».

Джозеф Хант, 20 лет, бакалавр и джентльмен,

сын еврейских эмигрантов из России и посланец американского миллиардера Эндрю Мэллона

Если вы хотите приехать из богатой и сытой Америки в охваченную лихорадкой большевизма Советскую Россию, то нет ничего проще. Вы садитесь в Нью-Йорке на собственную яхту и плывете в Мурманск… Нет, без личной яхты никак! В Европе идет война, континент разрезан линией фронта пополам, и пассажирские пароходы из Америки ходят исключительно в порты стран Антанты. Но в Советскую Россию оттуда не попасть.

Правда, можно доплыть до нейтральной Испании, а уже оттуда на корабле контрабандистов отправиться в оккупированную бошами Геную. При этом вас может поймать французская береговая охрана, после чего вы вдоволь насидитесь во французской тюрьме, быть может, даже в том знаменитом замке Иф…[37]

Ах, вам это тоже не подходит! Тогда есть еще один путь. Сначала надо доехать на поезде до Сан-Франциско, там сесть на пакетбот – транспацифик до Иокогамы. Оттуда с попутным трампом переправиться во Владивосток, а далее на поезде по Великому Сибирскому пути до самого Петрограда.

Но говорят, что Великий Сибирский путь уже не тот, знаменитые экспрессы с тех пор, как отменили царя, уже не ходят, а сборный поезд из теплушек и плацкартных вагонов может тащиться через всю Россию и месяц, и два. При этом совершенно не факт, что вас не снимут с этого поезда и не расстреляют как шпиона какие-нибудь местные власти, которым не указ даже большевистское начальство в Петрограде. Что, так вы тоже не хотите? Сдаетесь? Вот то-то же!

А между прочим, путь из Нью-Йорка в Петроград относительно легок и безопасен. Правда, для этого путешествия, помимо своего родного американского паспорта, вы должны будете обзавестись еще и нейтральным документом, например парагвайским или аргентинским. А лучше всего швейцарским, но это очень дорого стоит. Если швейцарский паспорт вам не по карману, сойдет и аргентинский.

Итак, садитесь на пароход в Нью-Йорке и плывете в Бордо. Там, предъявив американский паспорт (все вокруг вас будут сама любезность), сходите на берег и садитесь в поезд до… Базеля. Правильно, Швейцария – нейтральная страна, открыты и ее границы с обеими воюющими сторонами. В Базеле вы пересаживаетесь в поезд до Берлина и на границе рейха предъявляете пограничнику свой нейтральный паспорт, неважно какой, но нейтральный.

Но предупреждаю – если вы перепутаете паспорта и покажете американский, то в лучшем случае вас просто не пустят в рейх, а в худшем вы загремите уже в немецкую тюрьму.

По приезде в Берлин вы садитесь в поезд до Риги, точнее, в прицепной вагон до Петрограда. В Русской Прибалтике живет много немцев, и поэтому сразу же по окончании войны между Советской Россией и Германией возобновилось довольно интенсивное железнодорожное движение. В Риге ваш вагон перецепят к поезду до Петрограда. Еще сутки – и вы у цели.

Но и это еще не всё. В Петрограде вам предстоит повстречаться с НКВД… То есть встретитесь вы с этим учреждением еще на границе с Германией, но всерьез вами займутся уже на месте вашего постоянного пребывания. Господа из тайной полиции большевиков побеседуют с вами, и не один раз. Их будет интересовать всё: начиная с того, кто были ваша папа и мама, и заканчивая целью вашего визита в Советскую Россию.

Потом за вами начнут следить. Шпики будут ходить за вами по улицам, персонал в гостинице, который весь работает на НКВД, будет подслушивать ваши разговоры и подглядывать за вами в замочную скважину. А еще в этом Петрограде на НКВД работает каждая шлюха, неважно дешевая или дорогая, и каждый карманник, который тут же отдаст украденные у вас вещи кровавым большевистским опричникам… Что, поверили? Ха-ха-ха!

Мой вам совет – не читайте на ночь американские газеты, а то вам будут сниться кошмары. А если серьезно, то никакого НКВД в Петрограде я не заметил. Только любезный молодой человек на Балтийском вокзале проштемпелевал мой аргентинский паспорт, посоветовав поселиться в гостинице «Англетер», самой лучшей гостинице в этом, как я уже говорил, охваченном большевистской лихорадкой городе.

Кстати, Петроград – город как город, для среднего обывателя будет безопаснее Нью-Йорка. Ночью тут уже не стреляют, как это расписывали наши репортеры в газетах, и можно совершенно спокойно ходить ночью в одиночку и без оружия. Единственно, кто вам может встретиться – это ночной патруль, и поэтому на такой случай необходимо иметь с собой документы. Если все будет в порядке, то вас отпустят, да еще и извинятся.

Портье в гостинице сказал мне, что когда бандитов, пойманных с поличным на грабежах, начали расстреливать прямо на месте преступления, то уличная преступность сразу же пошла на спад. Но даже без уличной преступности и с вежливыми патрулями я среди зимы ни за что не отправлюсь бродить по ночному городу, разве что в случае особой необходимости. Одним словом, несколько раз прогулявшись по городу и убедившись, что он лишен всяческих признаков творящегося в нем Апокалипсиса, я решил, что пора приступать к выполнению основного задания, ради которого я и приехал в этот город, оставив позади половину земного шара.

Мистер Мэллон, отправляя меня в Советскую Россию, дал мне список из двух десятков людей, к которым я мог бы обратиться, и целую стопку рекомендательных писем. Но действительность оказалось гораздо печальнее, чем мне это виделось из Нью-Йорка. Большинство видных большевиков с американским прошлым, с кем мне рекомендовали встретиться, были уничтожены Сталиным в ходе схватки за власть между двумя большевистскими фракциями. Это произошло год назад. Едва дорвавшись до власти, новоявленный диктатор принялся расстреливать своих бывших соратников из пулеметов и рубить шашками.

На случай, если я не найду поддержки в кругах большевистских руководителей, мне дали контакты для связи с главарями солидных петроградских скупщиков краденого, еще с довоенных времен имевших связи со своими коллегами по ту сторону океана. По моей просьбе эти люди могли бы организовать налеты на дома владельцев крупных частных коллекций, которые большевики пока еще не догадались конфисковать.

Правда, при этом возникает два вопроса: как долго на это будет спокойно взирать господин Дзержинский, который уже доказал, что умеет наводить идеальный порядок. И второй вопрос – как потом добычу провезти через границу. Ведь даже в Финляндии она теперь настолько плотно перекрыта, что через нее не проскочит и мышь.

Нет, уголовников лучше всего оставить на самый крайний случай. Ведь наверняка люди из ближнего окружения господина Сталина не откажутся получить вполне приличное вознаграждение за посредничество. Мистер Мэллон может предложить им столько, сколько они захотят. У него к новым властям есть деловое предложение. Они ему – сокровища Романовых, а он им – любые американские товары по списку, невзирая ни на торговые блокады, ни на запреты на торговлю. Частная инициатива у нас в Америке превыше всего. Но и к господину Тамбовцеву, Ларионову, Красину и прочим войти просто так, с улицы, тоже невозможно. Посредник между мной и одним из этих людей мне обязательно нужен.

Но, по счастью, некоторые люди из первого списка мистера Мэллона, побывавшие в американской эмиграции, не только не погибли или сгинули бесследно в большевистских застенках, но сумели даже неплохо устроиться в правительстве Сталина. Например, мистер Людвиг Мартенс, когда-то неплохо знавший мистера Троцкого-Бронштейна. Как мне удалось узнать, он занимает достаточно высокий пост. Людвиг Мартенс – заместитель председателя Петроградского Совета народного хозяйства. Правда, мне не совсем понятно – чем занимается это учреждение…

12 декабря 1918 года.

Петроград. Исаакиевская площадь.

Первый Петроградский дом Советов (бывшая гостиница «Астория»).

Людвиг Мартенс, 43 года, российский революционер немецкого происхождения,

советский общественно-политический деятель и инженер

Не так давно мы все без особой помпы отпраздновали первую годовщину нашей большевистской революции, неофициально называемой Октябрьской. Ее назвали так в противовес Великой французской революции, которая превратилась в многолетнюю кровавую чехарду. Наша же революция прошла, как бы это сказать, управляемо и почти незаметно.

Единственной кровавой послеродовой судорогой для нее стал мятеж Троцкого-Свердлова, в котором в основном участвовали товарищи, которые, как и я, приплыли вместе с Троцким из Америки. Уж очень сильно некоторым нашим «американцам» не понравились люди, которые встали во главе Советской Республики, сразу после того, как господин Керенский добровольно сдал власть товарищу Сталину. Слишком уж старорежимными по духу они показались пламенным революционерам, только что вернувшимся из эмиграции. Но вполне возможно, что эти люди не понравились тем американским деловым кругам, которые финансировали деятельность Троцкого.

Я, как человек с инженерным образованием, довольно легко нашедший в Нью-Йорке работу по специальности, чувствовал себя финансово независимым, а потому старался держаться в стороне от мышиной возни, которую затеяли Троцкий и его камрады. Однако вскоре после свержения в России монархии мне предложили место на направлявшемся в Петроград пароходе «Кристианиафьорд», рейс которого финансировали деловые круги – сплошь родственники Троцкого и Свердлова. По прибытии в Россию я снова отошел от этой компании и занял выжидательную позицию.

За время путешествия я смог достаточно хорошо изучить натуру Троцкого и был по его поводу полностью согласен с товарищем Сталиным, который сразу назвал этого человека «красивой ненужностью». Надо заметить, что дальнейшие события полностью подтвердили эту оценку, потому что организованный Троцким мятеж полностью провалился, а он сам, его окружение и привлеченные в качестве основной ударной силы люмпен-пролетарии были уничтожены пулеметами Красной гвардии и шашками перешедших на сторону советской власти казаков. Вот и всё об этих людях, потому что после того, как все они канули в небытие, революция получила возможность спокойно развиваться эволюционным путем.

Зато моя карьера пошла в гору. Как ни странно, вскоре после мятежа Троцкого и его приятелей меня нашли люди товарища Сталина и предложили мне работу заместителем начальника отдела по изобретениям Высшего Совета народного хозяйства Петрограда. При этом они сразу же объяснили, что не считают меня соучастным с теми, кто состоял в команде Троцкого. А недавно я стал начальником этого же отдела и уже посчитал, что та история полностью забыта. Но, как оказалось, она забыта, но не всеми.

Но все по порядку. Сегодня я, как обычно, пришел на службу в Первый Петроградский дом Советов (бывшая гостиница «Астория»), в помещение, где располагался отдел, которым руководил. Но не успел я устроиться на своем рабочем месте и разложить на рабочем столе все необходимые для текущих дел бумаги, как секретарь доложил, что меня спрашивает какой-то хорошо одетый господин, подобно мне приехавший в Петроград из Америки.

Сказать честно, я был в недоумении. Конечно, в Америке у меня оставались добрые знакомые, которые могли обратиться ко мне, попав в Петроград. Но, насколько мне было известно, никто из них в Петроград не собирался, потому что пока в Европе шла война, работы высококвалифицированным инженерам хватало и в самой Америке.

Впрочем, когда эта война закончится нулевой ничьей, должен наступить жестокий экономический кризис. Дело в том, что европейские страны Антанты давно уже исчерпали свои наличные средства, и сейчас американская промышленность снабжает их всем необходимым для войны в кредит. А кредиты, как известно, выданы банками под залог будущих контрибуций. Не будет контрибуций – вся система лопнет, как мыльный пузырь, и безработные инженеры толпами побегут из Америки в поисках лучшей жизни.

Но сейчас еще не время для этого. Возможно, что это один из наших американских товарищей, которого плотно прижала полиция, и он решил найти временное убежище в России, как мы когда-то находили его в Америке?

Но это оказался совсем не наш товарищ, а скорее наоборот. На визитной карточке, которую предъявил мне этот господин, было написано: «Мистер Джозеф Хант, бакалавр и джентльмен, представитель по вопросам культуры мистера Эндрю Меллона, миллионера и мецената». Ну и, естественно, никаким американцем этот Джозеф Хант не был. Скорее всего, сей бакалавр был выходцем из еврейского местечка в черте оседлости.

Я – интернационалист и отношусь ко всем нациям с уважением. Но мне очень не нравится, когда кто-то отказывается от своих предков. Мистер Хант чем-то был похож на окружение Троцкого, с которым мне пришлось общаться во время моего путешествия на «пароходе революционеров». Те точно так же были уверены в том, что они перехитрят в России простаков-русских и сделают там хороший гешефт.

Этот персонаж точно так же был уверен в том, что он умен, неуязвим и непогрешим, и что, имея в кармане толстую пачку долларов, он может делать в нашей стране все, что захочет.

А хотелось ему немало – он мечтал добраться до сокровищ культуры, которые хранились в музеях Петрограда и в частных коллекциях русской знати. Он хотел приобрести все это за доллары и вывезти в САСШ, где, как я успел убедиться, жителей Нового Света меньше всего интересовали картины, скульптуры и прочие предметы искусства как таковые. Они больше ценили их как товар, на котором можно сделать бизнес. Кроме того, мистеру Ханту нужны были разрешения на вывоз своей добычи за пределы России.

Почему-то считая, что я поспешу выполнить его просьбу – скорее, приказ – этот наглец потребовал, чтобы я свел его с товарищем Тамбовцевым, адмиралом Ларионовым, товарищем Красиным и даже с самим товарищем Сталиным. Мол, у него к этим господам есть весьма серьезное деловое предложение, от которого они не смогут отказаться. К тому же вместо оплаты долларами он может организовать бартер на любые американские товары в объемах, достаточных для личного пользования означенных господ.

М-да, много я видел наглецов, но такого… Конечно, я вряд ли сумел бы помочь этому мистеру, потому что я не вхож к означенным товарищам, а уж тем более к товарищу Сталину. Однако у меня возникла идея познакомить этого типа с товарищем Дзержинским. Благоустроенная камера во внутренней тюрьме НКВД вполне подойдет для ведения подобных «деловых переговоров» ничуть не хуже, чем любое другое место. Да и наглецов на место тоже ставить надо.

Хорошо, так и поступим. Объясняю этому мистеру Ханту, что, дескать, быстро такие дела в Советской России не делаются, и означенные господа – люди занятые. Так просто к ним пробиться невозможно. Пусть заглянет ко мне через неделю.

Кивнув, посланец мультимиллионера ушел. Едва за ним закрывается дверь, я говорю своему секретарю: «Фройлен Зина, я занят и попрошу меня не беспокоить». Потом, сняв трубку телефона, говорю:

– Барышня! Дайте мне, пожалуйста, НКВД, экономический отдел. Спасибо…

15 декабря 1918 года.

Мексика. Порт Веракрус.

Майор Османов Мехмед Ибрагимович, с

оветник командира добровольцев-анархистов Нестора Махно

Ну, вот мы и в «Хопре»! Точнее, в Мексике, где уже который год идет вялотекущая гражданская война, перемежаемая набегами «гринго». Внести перелом в боевые действия должна Крестьянская армия Нестора Махно, или, как его уже стали здесь называть – компанеро Нестор. Пока еще «компанеро», а не «падре», хотя, учитывая энергию и харизму Нестора Ивановича, ждать этого, похоже, придется не долго.

Переход из Петрограда к берегам Мексики занял немало времени и сильно вымотал хлопцев Махно, не привыкших к подобным морским круизам. По пути, проходя через Кильский канал, мы зашли в Киль, где к нам присоединилась группа немцев-добровольцев из «Союза Спартака», пожелавших поучаствовать в мексиканской революции. Среди них был и бывший артиллерийский наводчик, повоевавший на Западном фронте и демобилизованный по нашей просьбе, Эрнст Тельман.

Камрад Эрнст формально не состоял в «Союзе Спартака», но разделял идеи «спартаковцев». К тому же он жил в свое время в Америке, знал реалии Нового Света. Ну, и самое главное – Тельман был харизматической личностью, и свою энергию по борьбе с эксплуататорами ему лучше задействовать подальше от Германии. Мы переговорили о нем с Тирпицем, и тот согласился, что компанеро Эрнесто, как и многим его камрадам, лучше будет некоторое время побыть в Мексике, чем в Германии.

Как бывший корабельный юнга и кочегар парохода, Тельман хорошо перенес долгое морское путешествие. Сейчас он руководил разгрузкой «Колхиды». Ведь он, ко всему прочему, имел профессию докера и в 1912 году возглавил профсоюз транспортных рабочих Гамбурга. В общем, человек он был весьма для нас ценный. С Махно он общался через меня – Тельман не знал русского языка, а Нестор Иванович – немецкого. Но они прекрасно понимали друг друга. Результатом бесед крестьянского вождя и пролетария стал манифест Махно, с которым он собирался обратиться к мексиканцам после окончания выгрузки его хлопцев и боевого снаряжения. В этом манифесте были такие строки:

«Трудящиеся Мексики – рабочие, крестьяне и трудовая интеллигенция – должны объединиться и приложить максимум энергии на путях революции и создать в стране такое состояние, при котором буржуазия лишилась бы всякой возможности сопротивляться революции и народу, а завоевание земли, хлеба и воли явилось бы наименее болезненным, полным и окончательным. Необходимо приложить все усилия к тому, чтобы все трудящиеся Мексики учли это и поняли момент; пропустить который в бездействии, ограничиваясь лишь словесными резолюциями – значит косвенно содействовать врагам революции опомниться, прийти в себя и перейти в наступление на революцию и задушить ее.

Для этого необходимо объединение анархических сил, создание Крестьянского Союза и федерирование его с Национальной Федерацией Труда, в которых анархисты должны работать не покладая рук своих. Необходимо помочь трудящимся заняться у себя на местах непосредственно созданием своих местных хозяйственных и общественных самоуправлений или Вольных Советов и боевых отрядов для защиты тех социально-революционных мероприятий, которые трудящимся, осознавшим себя и порывающим цепи своего рабского положения, угодно претворить в жизнь. Так как, идя только этим путем и действуя при помощи этих средств социального действия, революционные массы трудящихся смогут своевременно оказывать свое плодотворное воздействие на изменение той или другой нарождающейся в стране новой эксплуататорской общественной системы и победоносно развить и творчески закончить революцию».

Я перевел этот манифест на испанский язык, и в полевой типографии, которую мы выгрузили в первую очередь и разместили в одном из пакгаузов порта Веракруса, сейчас печатаются листовки с текстом обращения компанеро Нестора. Правда, учитывая, что подавляющее большинство тех, к кому обращался Махно, были неграмотными, вряд ли пропагандистский эффект этого манифеста будет значительным. Впрочем, наверняка среди пеонов и мексиканских рабочих найдутся те, кто сможет его прочитать, ухватят суть того, что батька хотел до них донести.

Семен Каретник занимался более прозаическими делами. После выгрузки передового отряда анархистов он выставил у важнейших объектов порта патрули, в число которых вошли немцы, хоть чуть-чуть понимающие по-испански. Правда, мексиканский язык довольно сильно отличался от классического испанского, но патрульные могли хотя бы приблизительно понять – что им хотят сказать местные жители.

Нельзя сказать, что настроение людей, высадившихся на твердую землю после долго путешествия по морю, было хорошим. С одной стороны, прекратилась качка, вымотавшая душу не одному хлопцу, привыкшему путешествовать по степям Тавриды на арбе, запряженной парой волов.

С другой стороны, стоящая в это время в здешних местах погода – октябрь в Веракрусе приходится на период дождей – сопровождалась тропическими грозами, когда с неба на землю обрушивались потоки воды, а гром и молнии гремели так, что закладывало уши, угнетающе действовала на непривычных к такому климату людей.

Во многом нашу работу затрудняли языковые проблемы. Меня разрывали буквально на части. Не успеешь оглянуться, как ко мне бежит один из махновских командиров и, выпучив глаза, кричит: «Товарищ Османов, как по-испански будет накормить лошадей?!» И я с кряхтением лезу в карман за блокнотом, вырываю из него листок и печатными буквами пишу «алиментар а лос кабаллос», точно не зная – так ли это звучит на местном наречии.

Мы с Махно решили, что как только закончится печатание листовок с его манифестом, как он тут же отдаст приказ напечатать краткий русско-испанский разговорник. Пусть он будет неказист и напечатан на серой бумаге, но с его помощью можно будет с грехом пополам разобраться со здешними обитателями.

Мексиканцы с любопытством наблюдали за нашими парнями, подходили к ним, пытались заговорить с ними. Среди портовых рабочих нашлись те, кто немного знал немецкий и английский языки. Камрады из числа «спартаковцев», и в первую очередь, Тельман с грехом пополам растолковали им – кто мы и зачем сюда прибыли. Мексиканцы слушали, кивали, качали головами с нахлобученными на них широкополыми шляпами – сомбреро, и экспансивно жестикулировали. Они уже слышали о революции, которая произошла в далекой России, и о том, что власть в этой огромной северной стране взяли в свои руки простые крестьяне и рабочие.

Кстати, местные власти не препятствовали нашей высадке. Хотя трусами мексиканцев было назвать трудно. В апреле 1914 года местный гарнизон и милиционные части встретили ружейным и пулеметным огнем высаживавшихся в Веракрусе американских морских пехотинцев. С обеих сторон были потери. Янки тогда удалось захватить порт и город. Они оккупировали Веракрус до ноября 1914 года.

Сейчас же командующий воинскими частями в этом районе, несмотря на то что он подчинялся президенту Каррансу, сделал вид, что в порту ничего такого не происходит, и не мешал военным кораблям под Андреевским флагом высаживать на берег вооруженных до зубов людей. Видимо, он здраво рассудил, что в случае сопротивления рискует получить неслабую ответку, после которой ему просто будет некем и нечем командовать. А так, высадившись, эти люди покинут город, а корабли – порт, после чего все возвратится на круги своя.

Со дня на день в Веракрус должны были прибыть официальные представители Сапаты. Гонцы к нему были уже посланы, и из переданного по рации ответа мы поняли, что крестьянский генерал должен вскоре прибыть для встречи с таким же, как он, вождем крестьян из далекой России…

18 декабря 1918 года.

Маньчжурия, Фэньтян (от же Шеньян, он же Мукден).

Предводитель фэньтянской клики китайских милитаристов маршал Чжан Цзолинь

Узнав о том, что все вооруженные отряды фэньтянской клики в Северной Маньчжурии – сфере влияния России по Портсмутскому мирному договору, разоружены, а органы власти разогнаны частями Красной гвардии, маршал Чжан Цзолинь пришел в ярость. Мало того, что все его планы по захвату КВЖД пошли прахом, но и политическое влияние к северу от русско-японской линии разграничения было полностью уничтожено, что и подтвердил акт провозглашения Северо-Маньчжурской Народной Республики.

В принципе, «маршал» Чжан, бывший бандит-хунхуз, бывший сподвижник китайского диктатора Юань Шикая, по факту бывший самовластный правитель трех китайских провинций – Ляонин, Цзилинь и Хэйлунцзян, понял это послание большевиков очень правильно.

Ему намекнули, что в случае резких движений с его стороны он может отправиться к праотцам, и японцы не пошевелят даже пальцем, чтобы его спасти. Так что продолжительность жизни «маршала» напрямую зависит от его поведения.

Быть может, Чжан Цзолинь и хотел бы вести себя «прилично», но не мог себе этого позволить. У него только что почти без единого выстрела оттяпали больше половины контролируемой территории, а он по этому поводу ничего не должен предпринимать? Да быть такого не может! Другие китайские генералы только и ждут того момента, когда он проявит слабость и, не ответив ударом на удар, потеряет свой авторитет в войсках, по сути, оставшихся теми же хунхузами, которые идут за сильными, наглыми и удачливыми вожаками.

К сожалению вождя фэньтянской клики, японское командование, к которому он обратился за помощью, ответило ему в том духе, что Японская империя не намеревается вмешиваться в события, которые происходят за пределами зоны ее интересов, определенной Портсмутским мирным договором, то есть к северу от города Чаньчунь. Впрочем, в материально-технической помощи фэньтянским войскам отказано не было. Японское командование согласилось выделить для поддержки китайским милитаристам несколько бронепоездов, три десятка новеньких французских танков FT-17, десяток четырехорудийных полевых батарей, а также до ста тысяч винтовок «Арисака» тип 30, образца 1897 года с патронами. Причем японские военнослужащие могли выступать только в качестве инструкторов, участие их в боях против частей Красной гвардии или реанимированной Заамурской стражи полностью исключалось.

Таким образом, маршал Чжан понял, что японцы, ссылаясь на договор, заключенный с бывшей Российской империей, хотят, чтобы он взял на себя весь риск этой войны и понес все издержки, а японское армейское командование в случае неудачи осталось бы в стороне. Ну, а в случае успеха загребло бы все плоды победы. Между строк японского ответа на слезную просьбу о помощи явственно читались слова «мы уже были биты, попробуйте и вы теперь русской палки». И вообще, Японской империи было бы выгодно, чтобы истощающая обе стороны советско-фэньтянская война в Маньчжурии затянулась бы надолго.

Собственно, план у «маршала» Чжана, как и у любого профессионального бандита, был прост, как коровье мычание. Скрытно отмобилизовать все оставшиеся войска, стремительным рывком захватить Харбин, в котором по данным агентов маршала Чжана почти не было войск, после чего, объявив все русское население заложниками, начать переговоры о роспуске Северо-Маньчжурской республики и передаче КВЖД под контроль фэньтянским милитаристам.

Но у этого плана фэньтянского главаря было два изъяна. Во-первых – агенты, присылавшие маршалу сведения, давно уже работали под контролем НКВД. Во-вторых – люди «господина Никто», представлявшего китайские деловые круги, не желавшие возвращения фэньтянцев на север Маньчжурии, регулярно осведомляли разведку корпуса Красной гвардии о любом телодвижении «маршала» Чжана и его людей.

В ночь с двенадцатого на тринадцатое декабря войска фэньтянской клики, двигаясь на север, вошли в пограничный Чаньчунь, а передовые части так называемой первой армии под командованием генерала Чжан Цзунчана, погруженные в эшелоны, собрались совершить стремительный бросок по железной дороге и внезапным ударом захватить Харбин. В составе этой группировки также имелся отряд подполковника Нечаева в тысячу штыков, составленный из эмигрировавших в Китай бывших русских офицеров семеновского толка, не успевших к бойне в Даурии, а также все четыре переданных Японией бронепоезда, опять же с командами из русских офицеров-эмигрантов.

Планирующие эту операцию фэньтянские милитаристы не учли, что такие фокусы обычно проходят только в том случае, если противник проявляет беспечность, не подозревая о возможном нападении, или вовсе отсутствует как организованная сила. В данном случае все было не так. И генерал Бережной не проявлял беспечности, позаботившись об отражении готовящегося удара.

Корпус Красной гвардии с приданными ему соединениями представлял собой проверенную боями ударную силу, а не полуорганизованные банды, как у фэньтянских милитаристов. В результате уже на первой же крупной станции после Чаньчуня под названием Дэхуэй, передовые эшелоны генерала Чжан Цзунчана попали в засаду. Один бронепоезд с командой из офицеров-эмигрантов был подорван фугасом прямо на станционных путях, а прицепленные к нему теплушки с пехотой, предназначенной для захвата станции, были в упор расстреляны из пулеметов. На подорванном бронепоезде и в составе уничтоженного десанта погибло до четверти офицерского отряда, в том числе и сам подполковник Нечаев.

В результате тридцатишестичасового боя большевики все же покинули станцию, предварительно полностью разрушив входные и выходные стрелки, повредив водокачку и подпалив склад угля. Но сделали они это только для того, чтобы занять оборону шестнадцатью километрами севернее. Удалось им это сделать потому, что фланги оборонявшихся прикрывались крупными силами красных казаков под командой небезызвестного войскового старшины Метелицы, которые парировали любые попытки фэньтянской пехоты обойти обороняющуюся станцию по флангам. Японские офицеры-инструкторы, понявшие, что происходит, и уже отчасти знакомые с такой тактикой по боевым действиям в Даурии, быстренько собрали манатки и выехали обратно в расположение своих частей, дислоцированных на Квантунском полуострове.

Дальше маршалу Чжану была предоставлена возможность самостоятельно бодаться со «зверем из бездны», которого он так неблагоразумно разбудил. Еще двое суток зона боевых действий медленно смещалась на север, пока не уперлась в укрепленный район, выстроенный на пересечении железной дороги и реки Сунгари. При этом войска маршала Чжана несли фантастические потери, а части Красной гвардии – весьма умеренные.

Фэньтянцам не помог даже русский медико-санитарный батальон, организованный из антисоветски настроенных дамочек с опытом медицинской службы на Первой мировой. Нет, работали эмигрантки просто идеально, но раненых было слишком много, и вдобавок ко всему дополнительные поражения наносила холодная ветреная погода. Замороженные трупы убитых фэньтянских солдат штабелями лежали, ожидая своего часа на погребение, ибо копать могилы в промерзшей земле было некому и некогда.

И вот возле реки Сунгари фронт встал. Сколько бы солдат маршал Чжан ни бросал на штурм красных окопов, его так и не удалось сдвинуть с места. Не помогли даже французские танки, которые легко выбивались шрапнельными гранатами полевой артиллерии, поставленными на удар, и подрывались на минах. Потери фэньтянцев стремительно росли, причем без всякого продвижения вперед, а Бережной пока еще не пускал в ход свои главные силы, которые грозовой тучей концентрировались в тылу у обороняющихся. Переход в решительное наступление на измотанного предыдущими боями противника выглядел в таких условиях почти неизбежностью.

При этом обнаружилось, что в части Красной гвардии весьма охотно вступают китайские добровольцы, причем не только те, которые были на заработках в России и пропитались там революционными идеями. А вот в фэньтянских войсках нарастало брожение и дезертирство. Ведь война не приносила солдатам и офицерам ничего, кроме возможности безвременно сложить голову непонятно за что и непонятно зачем. Дезертировали, точнее, расторгли контракты даже остатки эмигрантского батальона. Эти люди были согласны воевать с большевиками, но на своих условиях, то есть там, где не будет регулярных частей Красной гвардии, где можно будет безнаказанно грабить, пороть и расстреливать.

На некоторое время сражающихся развел разыгравшийся в степях Маньчжурии зимний буран. Но при этом всем было ясно, что когда он закончится, то сражение начнется с новой силой, и что именно тогда решится исход этой войны.

21 декабря 1918 года.

Петроград. Гороховая улица, дом 2.

Губернское управление НКВД. Внутренняя тюрьма.

Эмиссар американского миллионера Эндрю Меллона Джозеф Хант

Не зря меня еще в Нью-Йорке знающие люди предупреждали, что в России следует держать ухо востро.

– Запомни, Джо, – покачивая головой, говорил мне один русский эмигрант, уехавший в Америку еще в 1905 году, – стоит там чуть зазеваться, сболтнуть лишнее, и ты глазом не успеешь моргнуть, как окажешься в каталажке. Царская охранка умела работать. А в нынешнем НКВД, как я слышал, служит немало чинов из охранки и корпуса жандармов.

И вот я сижу в камере, где из всей мебели лишь привинченная к полу железная кровать с тощими подушкой и матрасом и затертым шерстяным одеялом. Перед тем как поместить меня сюда, тюремщики отстегнули мои подтяжки, и теперь я передвигаюсь, поддерживая брюки руками. Со стороны, наверное, все это выглядит довольно смешно, но мне не до смеха.

Арестовали меня прямо в «Астории». Видимо, за мной следили, причем как минимум несколько дней. Эти опричники диктатора Сталина каким-то образом сумели записать на что-то вроде восковых валиков для граммофона мои переговоры с весьма уважаемыми людьми, занимавшимися в Петрограде торговлей антиквариатом. Возможно, что часть их товара имеет, гм… не совсем законное происхождение. В конце концов, все драгоценности и картины хотя бы раз были похищены. Но если за них было заплачено, то они уже не могут считаться добытыми преступным путем. Ведь при отъезде из этого кошмарного государства я честно уплачу все требуемые сборы и таможенные пошлины.

Меня довольно грубо выволокли из моего номера в гостинице и доставили в тюрьму. Кстати, она оказалась довольно близко от «Астории» – пешком я мог бы дойти до нее за какие-то десять минут. Как я слышал, в ней при царе находилось охранное отделение. А теперь я сижу в камере, в которой когда-то сидели мои знакомые по Нью-Йорку – борцы с проклятым самодержавием.

В этой обители зла мне с ходу предъявили обвинение. Следователь с недобрым взглядом заплечных дел мастера заявил, что я являюсь скупщиком краденого и похитителем культурных ценностей, принадлежащих гражданам Советской России. А когда я попытался возразить следователю, сказав, что сам лично я ничего не украл, тот пояснил, что среди преступной группы – вот так вот – преступной группы! – могут быть и те, кто считается подстрекателем к совершению противоправных действий. И что подстрекатели по закону несут такую же ответственность, как и прочие члены преступной группы.

Что за страна! Ведь здесь когда-то можно было спокойно и безо всяких хлопот проводить выгодные сделки. Если кто-то что-то продает, то что в том преступного, если люди, имеющие деньги, купят эту вещь? А сейчас – дикость какая-то!

Я попытался было потребовать, чтобы ко мне явился адвокат и представитель посольства САСШ, на что следователь ответил мне, что после окончания следствия мне предоставят адвоката, а американские дипломаты не могут явиться ко мне по техническим причинам – хотя формально между САСШ и Советской Россией не разорваны дипломатические отношения, но посол и его заместители покинули Россию, а в посольстве находятся лишь несколько человек из числа технического персонала. И они вряд ли чем смогут мне помочь. Так что вы можете признаваться или запираться – это ваше право, но в случае, если вы не признаете своей вины и не станете деятельно помогать следствию, вас ожидает строгое наказание. Как говорится, вплоть до…

И следователь многозначительно похлопал ладонью по кобуре, из которой торчала рукоятка револьвера.

После этих слов мне стало нехорошо. Я почувствовал, что земля поплыла из-под моих ног, а в глазах стало темно. Очнулся я от того, что человек в белом халате совал мне под нос кусок ваты, едко пахнувший нашатырем.

– Ну, что же вы так, мил человек? – ласково сказал мне доктор. – Зачем проявлять так бурно свои чувства? Вы пока всего лишь подследственный. Приговор вам еще не вынесли. Может быть, вы зря так близко принимаете все к сердцу. Ну, дадут вам годик-другой принудительных работ, а может, получите условное наказание. Или вас просто вышлют за пределы Советской России. Наш суд – самый гуманный суд в мире. Надо не карать преступников, а перевоспитывать их.

И доктор, поправив очки в массивной роговой оправе, нравоучительно поднял кверху указательный палец. Честно говоря, я так и не понял – всерьез ли он мне сочувствовал или откровенно издевался. Но кое-какие выводы из всего им сказанного я сделал. И при следующей встрече со следователем я заявил, что готов чистосердечно рассказать про поручение, которое дал мне мой шеф в Нью-Йорке, и про тех, с кем я должен был встретиться в Петрограде и в Москве.

– Ну что ж, – кивнул следователь, – я вижу, что вы сделали правильный выбор. Признание ваше зачтется при вынесении приговора, тем более что из всего вами сказанного можно сделать вывод, что антигосударственной деятельностью вы заниматься не собирались. Просто мистер Меллон решил сделать, как говорят у вас, маленький гешефт в стране, в которой произошла смена власти. Только основная его ошибка заключается в том, что у нас с переменой власти в стране не началась анархия, а скорее наоборот. Правительство товарища Сталина навело революционный порядок, и такие люди, как вы, мистер Хант, вряд ли смогут сделать то, что поручил ваш шеф. Впрочем, он потеряет лишь деньги. А вот вы можете потерять здесь свободу, а то и саму жизнь.

– Вы хотите сказать, что меня могут расстрелять? – мне снова стало нехорошо. – А вот ваш врач сказал, что к таким, как я, применяются чисто воспитательные меры.

– Да успокойтесь вы, мистер Хант, – на лице моего следователя появилась лучезарная улыбка. – Только я посоветовал бы вам, в случае, если вас не приговорят к лишению свободы, побыстрее покинуть территорию Советской России. Дело в том, что ваши, гм… контрагенты, которых мы задержали, считают, что это вы сдали их нашей конторе. Они очень злы на вас, и потому оставшиеся на свободе их сообщники могут вам отомстить. И мы вряд ли сможем гарантировать вашу безопасность. Сами видите – у нас очень много работы, а людей не хватает…

Следователь развел руками, показывая, что у его коллег действительно дел невпроворот.

– Значит, – я готов был сию же минуту от радости пуститься в пляс, – вы меня отпустите?!

– Скорее всего, да, – кивнул мне следователь. – Мы еще проверим ту информацию, которой вы с нами столь любезно поделились. Если ваши показания подтвердятся полностью и если вы расскажете журналистам, нашим и зарубежным, о том, с какой целью вы приехали в нашу страну, мы отпустим вас с обязательством никогда больше не возвращаться в Советскую Россию.

– А деньги? – воскликнул я. – Мне вернут те деньги, которые изъяли у меня при аресте?

– Скорее всего, нет, – спокойно, словно шла речь о каком-то пустяке, сказал мне следователь. – Изъятые у вас средства будут конфискованы. Ведь они были предназначены для совершения противоправных сделок. Конечно, из этой суммы вам будут выделены средства, необходимые для покупки железнодорожного билета и, так сказать, суточные. Но не более того…

– Впрочем, – сказало это большевистское чудовище, – если вы решите отстаивать свою правоту в суде… В общем, выбор за вами.

– Ну, нет уж, – я скрипнул зубами от злобы и бессилия, – я готов сделать все, чтобы больше не встречаться с вами. Когда будет проведена встреча с журналистами?

25 декабря 1918 года.

Мексика, штат Веракрус, город Кордоба.

Майор Османов Мехмед Ибрагимович,

советник командира добровольцев-анархистов Нестора Махно

Узнав о высадке в Веракрусе интернациональной бригады анархистов, состоящей из отряда батьки Махно и их германских камрадов, президент Мексики Карранса вскипел от ярости. В основном его возмущение вызвал тот факт, что власти в Веракрусе, формально лояльные центральному правительству в Мехико, ничего не сделали для того, чтобы воспрепятствовать этой высадке, произошедшей среди бела дня прямо в порту с кораблей под русскими военными флагами. Быть может, местные власти были напуганы пушками русских крейсеров, прикрывавших высадку? А может, они решили, что без него, без президента Каррансы, им будет жить гораздо лучше.

Несколько мелких кавалерийских отрядов федералистов (сил, лояльных центральной власти), направленных на ликвидацию этой угрозы, были или разгромлены, или вообще исчезли бесследно. Тут надо понимать, что в Мексиканской гражданской войне с обеих сторон участвовали дилетанты-любители военного дела, а у батьки Махно под ружьем находились русские и германские ветераны, каждый из которых как минимум отвоевал по три-четыре года на Великой войне, выжившие и озлобившиеся донельзя.

Вот и летели наземь с коней горячие мексиканские парни в сомбреро, напоровшиеся на плотный пулеметный огонь с тачанок в упор. Пылкие же сеньориты Марии, Бониты, Виолы и Карменситы, очарованные храбрыми кабальеро из далекой России, со стонами падали в их объятия.

Сами падали, без всякого принуждения, потому что отношение к грабителям и насильникам в бригаде у батьки Махно было суровое. Говоря проще, уличенных в непотребствах расстреливали у первого же столба. Вот выпотрошить поезд с «мануфактурой» или портовые склады, принадлежащие какой-нибудь крупной американской компании, и раздать добро народу – это совсем другое дело. Не грабеж это, а революционная экспроприация. Опять же яркая цветастая шаль или алая юбка до земли, чтобы не было видно босых ножек, делает девушку куда сговорчивей и благосклонней по отношению к пропыленному заезжему идальго с маузером через плечо и леденящим взглядом серых или голубых глаз. Помимо благосклонного отношения сеньорит, наша щедрость благоприятно повлияла на их отцов и братьев, которые начали интересоваться – как записаться в нашу бригаду, чтобы побыстрее разгромить связавшегося с проклятыми гринго предателя Каррансу.

Что касается так называемых местных властей в Веракрусе, то по отношению к ним Махно и его заместители Семен Каретник и немецкий анархист Карл Виндхофф соблюдали полный нейтралитет. Еще не настало время ворошить это осиное гнездо, тем более что в обмен на лояльное отношение местные власти снабжали нас информацией о передвижении подчиненных Каррансе отрядов федералистов. Но многие отряды федералистов просто переходили на нашу сторону, увеличивая силы бригады.

Гражданская война в Мексике, она такая – вчерашние союзники могут в ней стать лютыми врагами, и наоборот. Правда, ни особыми боевыми умениями, ни стойкостью в бою эти отряды не отличались, но с паршивой овцы хоть шерсти клок. Кстати, помимо всех прочих, в наше войско записался бывший лейтенант мексиканской армии Хосе Асуэта, тяжело раненный во время отражения американского вторжения в Веракрус в 1914 году.

Для мексиканцев гражданская война – это не только революционная борьба крестьян за справедливую земельную реформу, но еще и национально-освободительная борьба против американского капитала (который в будущем станет транснациональным), захватившего почти полный контроль над мексиканской экономикой. Немцы и русские в бригаде Махно воспринимались мексиканцами как антагонисты американцев-гринго, и их считали естественными союзниками в деле национального освобождения Мексики от диктата северного соседа, который в XIX веке и так уже вдвое уменьшил ее территорию.

Приток местных кадров в бригаду Махно был особенно ценен в свете того, что крестьянская «Армия освобождения Юга», которая, по замыслу петроградских стратегов, должна была стать естественным союзником Махно, пока не торопится идти на соединение с интернациональной анархистской бригадой. Ее командующий, «генерал» Эмилиано Сапата, пока только присматривается к предполагаемому союзнику. Типа «Quiе́n es usted un señor Makhno?»[38] Для того чтобы привлечь внимание этого крестьянского вождя, требовалась громкая и яркая победа над каррансистами и американскими интервентами.

Впрочем, за этим дело не стало. Диктатор Карранса, поняв, что если он и дальше пустит дело на самотек, то все для него может кончиться плохо, обратился к командующему американскими интервенционистскими войсками генералу Першингу с просьбой посодействовать разгрому иностранного анархистского формирования, неожиданно доставленного в Мексику. Генерал Першинг, который сам был в ярости от того, с какой беззастенчивой наглостью Махно потрошит собственность американских компаний, немедленно согласился и, погрузив в эшелоны две кавалерийские бригады с артиллерией, выдвинулся в направлении Мехико. К американцам присоединилась кавалерия каррансистов, после чего объединенное войско, численностью в двенадцать тысяч сабель, в конном строю двинулось в сторону Веракруса.

Такой странный маневр объяснялся тем, что Карранса больше всего опасался внезапного рейда Махно в направлении Мехико и своей безвременной кончины после встречи с этим el diablo de rusia – «русским дьяволом».

Четыре суточных перехода примерно по семьдесят километров в день привели объединенное американо-каррансистское войско в городок Кордоба, находившийся в ста километрах пути от Веракруса. Там генерал Першинг планировал дать лошадям отдых в одни сутки, отпраздновать Рождество, после чего стремительным ударом разгромить армию Махно, используя внезапность и численное превосходство.

В его представлении анархисты выглядели эдакими бездельниками и оборванцами, которые умеют лишь пить кактусовый самогон и бесцельно палить в воздух. Но, как говорится, Першинг предполагал, а Махно располагал. За счет налаженных агентурных связей и хороших отношений с местным населением, особенно с батраками-пеонами, он знал о войске Першинга всё. А тот ничего не знал о выдвижении основных сил Махно к поселку Пеньюэла, расположенному всего в пяти километрах от Кордобы…

Рождественское утро 25 декабря 1918 года началось с того, что несколько анархистских сотен в конном строю, при тачанках с пулеметами, совершили лихой набег на Кордобу. При этом они довольно метко стреляли во всех, кто носил американскую военную форму, и забрасывали ручными гранами места скопления войск каррансистов и янки. Досталось и штабу генерала Першинга, расположившемуся в гостинице на окраине города.

Но федералисты и американцы, хотя и с большим трудом, но навели относительный порядок, после чего генерал Першинг решил примерно наказать наглецов. К тому времени махновцы уже развернули свои тачанки и, отстреливаясь на ходу от преследовавших их конных разъездов янки, выбрались из города. Першинг со своими главными силами стал преследовать русских анархистов, которые, как оказалось, умеют не только пить в неимоверном количестве текилу, но и воевать.

Махновцы даже на всем скаку довольно метро стреляли из пулеметов по преследователям, заставляя их держаться на почтительном расстоянии. То один, то другой американец или каррансист, поймав пулю, кубарем летели в дорожную пыль.

Но генерал Першинг, окончивший в свое время Вест-Пойнт, видимо, плохо знал военную историю. Иначе бы он сразу же вспомнил про тактику скифов, которые широко практиковали ложное отступление и последующий за этим удар своих главных сил. Генерал воевал неплохо, но противниками его до этого были индейцы, испанцы и китайцы. Хотя с русскими он все же был знаком – во время Русско-японской войны он в качестве наблюдателя находился в Маньчжурии при штабе японской армии.

Махно сумел доказать, что он – военачальник, сравниться с которым в этих краях вряд ли кто сможет. Якобы «паническое бегство махновцев» оказалось хитрым маневром. Каррансисты и американцы с ходу влетели в огневой мешок – три десятка замаскированных «максимов» открыли кинжальный огонь по плотной массе наступавшей кавалерии.

Это было не сражение – это было избиение. Шквальный пулеметный огонь сметал кавалеристов, словно коса смерти. Перед позициями махновцев образовался вал из конских туш и человеческих трупов. Два десятка тачанок, посланных в тыл американцев по объездной дороге через Омеальку, Куичипу, Гуаделупе и Аматлан, отрезали американцам дорогу к отступлению, после чего разгром превратился в бойню.

Генерал Першинг погиб в этом месиве одним из первых, что сказалось на боеспособности его войск. Лишь пехотная бригада США, находившаяся в арьергарде, сумела выскочить из устроенной Махно ловушки и понести относительно небольшие потери.

Известие об эпической победе батьки Махно над американцами и каррансистами при Кордобе молнией разлетелось по всей Мексике. Все поняли, что в гражданской войне в Мексике наступил перелом, и с анархистами, прибывшими из Советской России, ныне придется считаться всерьез.

28 декабря 1918 года.

Мексика, штат Веракрус, город Кордоба.

Майор Османов Мехмед Ибрагимович,

советник командира добровольцев-анархистов Нестора Махно

После разгрома американцев и каррансистов во время «Рождественского побоища» рейтинг воинства Нестора Махно вырос, как бамбук в джунглях. О нем теперь говорили все в Мексике – от последнего пеона до окружения президента Венустиано Каррансы. Из Мехико в штаб Махно уже прибыл эмиссар, который попытался начать с Нестором Ивановичем переговоры о том, чтобы разделить власть в стране между Каррансой и «новым Кортесом» – так окрестили Махно зарубежные СМИ.

Эмиссаром этим оказался ни кто иной, как генерал Пабло Гонсалес – убийца Сапаты в нашей истории. Потому Махно категорически отказался вести с ним какие-либо переговоры, а сам генерал Гонсалес, возвращаясь в Мехико, был «убит неизвестными в пути, скорее всего, с целью ограбления». В то время в Мексике действительно было небезопасно передвигаться по дорогам без солидной вооруженной охраны, генерал Гонсалес же, в целях секретности, ограничился эскортом, состоящим из десятка кавалеристов. Поэтому, когда пеоны нашли на обочине дороги раздетые догола трупы генерала и его сопровождавших, мало кто сомневался в том, что это сделала шайка разбойников. А Нестор Махно объявил благодарность своему помощнику Семену Каретнику за блестяще проведенную спецоперацию.

Но вскоре после отъезда генерала Гонсалеса из штаба Махно туда прибыл посланец Эмилиано Сапаты с предложением о встрече. Предложение было вполне конкретное, с указанием места и времени рандеву. Сапата был весьма осторожным и даже недоверчивым человеком, потому он оговорил заранее подробности встречи. Махно должен был приехать с эскортом, состоящим из не более трех десятков человек, в окрестностях ранчо, где должна была состояться встреча, не должно быть тачанок и прочих смертоносных повозок «русского дьявола».

Посовещавшись со мной, Махно решил принять предложение Сапаты.

– Товарищ Османов, – сказал он, – я думаю, что этот самый Сапата вряд ли задумал что-то нехорошее. А что он стережется, так это понятно. Нравы здесь такие, что нельзя никому доверять. Чуть зазевался – и ты уже в могиле. К тому же, – тут Махно хитро ухмыльнулся, – я тоже не лыком шит. Он отчаянный, но и я не за печкой найденный.

В числе тех, кто поехал на встречу с Сапатой, был и я. Уж очень мне хотелось посмотреть на эту легендарную личность, к тому же Нестору Ивановичу нужен был переводчик, а я худо-бедно испанский немного знал. Правда, здешние пеоны говорили на таком диалекте языка Сервантеса, что их было порой очень трудно понять. На английском же с Сапатой говорить не стоило – во-первых, он его не знал, а во-вторых, он ненавидел «гринго», и потому переговоры, которые велись бы на языке заклятых врагов мексиканцев, вряд ли были бы успешными.

По той же причине я посоветовал Махно выбрать из числа своих «гвардейцев» людей побрюнетистей и посмуглее. Таковых среди анархистов было немало. Я же мог запросто сойти за испанца или креола.

Эмилиано Сапата оказался настоящим мексиканским мачо – высокий, крепкий, с пышными черными усами и горящим взглядом. Одет он был, что называется, с иголочки – была такая слабость у крестьянского вождя. На его фоне Нестор Махно проигрывал – хотя Сапата, как умный и проницательный человек, обменявшись рукопожатием с Нестором Ивановичем, сразу понял, что имеет дело с непростым человеком, и далее в разговоре обращался к Махно подчеркнуто вежливо.

Мою скромную персону Сапата тоже сразу же оценил и время от времени бросал на меня любопытные взгляды. Видимо, его разведка неплохо сработала и дала Сапате достаточно полный расклад о нас.

После обмена приветствиями и комплиментами Сапата предложил нам пройти в помещение, где, собственно, и должны были пройти переговоры. При этом он демонстративно отдал свой винчестер адъютанту, снял с плеч два патронташа, висевших крест-накрест, словно пулеметные ленты, и отстегнул большую кавалерийскую саблю.

Махно усмехнулся и отдал Семену Каретнику свой маузер, показав Сапате ладони – дескать, другого оружия у него нет.

В небольшой комнате с длинным деревянным столом и стоявшими вдоль него деревянными скамьями никакой другой мебели не было. Сапата жестом предложил нам присесть, после чего, на правах хозяина, пригласил для начала немного подкрепиться.

– Компанеро Сапата, – улыбнувшись, сказал Махно, – у нас принято кушать после того, как будут улажены все вопросы. Конечно, мы должны вести себя в Мексике так, как принято у вас, но все же хозяин должен прислушиваться к просьбам своих гостей.

Сапата кивнул, закинул за спину огромное сомбреро, до того нахлобученное на его большую лобастую голову, и сказал, что компанеро Махно прав.

– Мы, мексиканцы, народ гостеприимный. Хотя и рады далеко не всем гостям. Некоторые чувствуют себя у нас хозяевами и учат нас, как нам жить. Спасибо вам большое за то, что вы значительно сократили количество этих гостей, возглавляемых генералом Першингом. Думаю, что после того, что вы устроили под Кордобой, количество гостей с севера должно уменьшиться.

– Компанеро Сапата, – ответил Махно, – в том сражении досталось не только войскам генерала Першинга, но и вашим соотечественникам. Впрочем, как я понимаю, вы из-за этого не будете на нас обижаться?

И Нестор Иванович лукаво посмотрел на своего собеседника. Сапата оценил шутку и рассмеялся.

– Компанеро Махно, поверьте, я был только рад, что эти предатели Мексики получили от вас то, что они заслужили. Как мне сообщили из Мехико, сейчас в стане президента Каррансы царят паника и смятение. И было бы огромной ошибкой этим не воспользоваться.

Сапата пристально взглянул сначала на Махно, а потом и на меня.

– Я полагаю, что всем тем, кто борется за свободу и справедливость, стоит объединиться и одним ударом смести продажное правительство Каррансы. Я понимаю, что самое трудное будет заключаться не в том, чтобы свергнуть власть диктатора, а в том, чтобы объединить все наши силы. Но кое-какой опыт у нас есть. Три года назад мои отряды вместе с отрядами Панчо Вильи уже захватывали Мехико. Правда, успех наш был временным, и враги, воспользовавшиеся несогласованностью наших действий, нанесли нам поражение. Но мы не пали духом. А потом в страну вломились войска проклятых гринго, и Мексика надолго погрузилась в хаос.

– Значит, вы предлагаете начать поход на Мехико? – вступил в разговор я. – Но это значит, что американцы начнут открытую интервенцию и введут в Мексику свою армию. Ведь она у них отмобилизована и хорошо вооружена. Воевать в Европе они отказались, а потому правительство президента Вильсона будет искать для нее другое применение. Вы думали об этом, компанеро Сапата?

Крестьянский вождь угрюмо кивнул. Похоже, что он вспомнил, как полвека назад американцы вторглись в Мексику, разбили ее армию и отобрали у страны две трети ее территории.

– Я понимаю, что захват Мехико и свержение Каррансы – это лишь начало большой и кровавой войны с Америкой. Но лучше умереть стоя, чем жить на коленях. Мексиканцы не смирятся с иностранной интервенцией. Против вторгшихся с севера войск поднимутся все, даже те, кто сейчас враждебен мне и поддерживает Каррансу.

– Компанеро Сапата, – сказал я, – противники моего врага – мои друзья. Мексиканцам следует поискать тех, кто обижен или враждебен правительству САСШ. А ведь таких немало – янки имеют скверную для них привычку – делать гадости всем, с кем имеют дело. Я бы посоветовал вам, взяв власть в свои руки, поискать союзников против Америки.

– Извините, компанеро Османов, – со вздохом произнес Сапата, – но я простой крестьянин, волею судьбы вставший во главе тех, кто хочет спокойно жить и трудиться на своей земле. И потому я буду вам весьма благодарен, если вы поможете мне своими советами и знаниями. Ведь вы прибыли в Мексику для того, чтобы помочь нашему народу обрести свободу?

– Вы правы, компанеро Сапата, – ответил я. – Мексика должна быть свободна и независима, а ее народ счастлив. И мы с компанеро Махно готовы сделать всё, чтобы время, когда ваш народ получит свободу, наступило как можно быстрее. Мы оставим при вашем штабе группу связи, с помощью которой мы будем обмениваться с вами полученной информацией. Кроме того, в качестве подарка мы можем поделиться с вами трофеями, которые были взяты нами после сражения при Кордобе. Думаю, что несколько сотен винтовок с боеприпасами и пара десятков пулеметов вам пригодятся?

– Большое спасибо, амиго, – Сапата встал и с чувством пожал руку мне и Махно. – Я вам очень благодарен. Знайте, что я у вас теперь в долгу, и потому вы можете всегда рассчитывать на мою помощь и поддержку. Скажите – куда и на чем вы доставите подаренное вами оружие? И когда у меня в штабе появится ваша группа связи?

28 декабря 1918 года.

Маньчжурия, Фэньтян (от же Шеньян, он же Мукден)

Измотав фэньтянские орды в ожесточенных оборонительных боях на рубеже Сунгарийского укрепрайона, войска Красной гвардии перешли в решительное наступление. Рано утром 26 декабря, сразу после протестантско-католического Рождества, когда английские и французские советники маршала Чжана оказались, мягко выражаясь, недееспособны, на позиции фэньтянских войск обрушился град тяжелых артиллерийских снарядов. В течение всего нескольких минут плотность огня была доведена до величин, еще не виданных ни в Русско-японскую войну, ни в Первую империалистическую.

Тут надо сказать, что Дальний Восток и Сибирь в Петрограде считались одним из самых уязвимых направлений, на которых возможен конфликт не только с местными бандитами, вроде Чжан Цзолиня, но и с Францией, Великобританией, САСШ и даже вроде бы замиренной Японией. Ведь когда самураи чувствуют в оппоненте слабость, то они пользуются этим и нападают на этого оппонента. Из этого был сделан вывод, что перед японцами лучше демонстрировать силу, мощь и готовность в военных конфликтах идти до победного конца, чем показное миролюбие.

Именно поэтому снабжался и пополнялся корпус Бережного в первоочередном порядке. К тому же конфликты на Дальнем Востоке – это не только досадная и неизбежная докука, но и возможность без мировой войны, без напряжения всех сил страны, испытать новые (и старые) виды вооружения, провести обкатку в бою молодых и перспективных командиров, отработать в почти полигонных условиях известную только по книгам тактику будущего.

И все это: и первое, и второе, и третье, разом воплощалось на промерзшей маньчжурской равнине, а солдаты фэньтянского «маршала» стали подопытными кроликами, на которых обкатывалась тактика войн будущего. Ну какой еще придурок-правитель позволит, чтобы по его солдатам стреляли боевыми снарядами, а потом давили танками.

По позициям фэньтянцев вели огонь шестидюймовые и сорокавосьмилинейные гаубицы тяжелого артдивизиона особого назначения, созданного в шестнадцатом году и успевшего показать свою полезность на германском фронте. Помимо гаубиц образца девятого и десятого годов, стреляли железнодорожные батареи пушек Канэ, для которых на вооружение все же была принята нормальная стальная фугасная граната, по образцу фугасных снарядов из боекомплекта прибывших из будущего гаубиц МСТА-М. Редко, но веско бухали выстрелы железнодорожных дивизионов особой мощности (каждый дивизион это единичное десяти– или двенадцатидюймовое орудие, устаревшее на флоте, но вполне годное для использования на суше). С другой стороны, можно сказать, что здесь был перепроверен опыт германского прорыва под Амьеном.

Кстати, об уже упомянутых здесь танках. Настал момент, когда, не выдержав и получаса такого обстрела, от которого не спасали неглубокие окопчики, кое-как выдолбленные в промерзшей земле, фэньтянские солдаты массово начали покидать свои окопы и, говоря местным поэтическим языком, «стремительно и неудержимо стали наступать в направлении собственного тыла».

Артиллерийский огонь при этом моментально прекратился, а через брустверы окопов Красной гвардии перевалили десять бухающих пушками и стрекочущих пулеметами металлических коробок. Переваливаясь на воронках и полузасыпанных окопах эти безбашенные (в прямом и переносном смысле) экспериментальные эрзац-танки устремились туда же, куда побежала фэньтянская пехота, а вслед за ними из окопов поднялась волна вооруженных винтовками людей, одетых в теплые серо-белые камуфлированные ватные куртки и штаны. На левом фланге в обходной маневр пошел конный корпус Метелицы, а на правом фланге – конный корпус Буденного.

При этом примерно четверть бойцов Красной гвардии была раскоса, плосконоса и своим родным языком считала язык Конфуция и Лао-Цзы, а не язык Пушкина и Толстого. С момента нападения «маршала» Чжана на Северо-Маньчжурскую республику такое явление стало массовым. Как сказал в свое время Николаю Бесоеву «господин Никто», не было такого класса или прослойки в китайском обществе (за исключением чиновничества), которые желали бы возвращения бандитских порядков, существовавших при фэньтянцах. Явление это стало таким массовым, что зажиточные китайцы начали направлять в Красную гвардию по одному своему работнику, платя ему за это деньги – лишь бы «маршал» Чжан не вернулся и снова не начал беспредельничать.

Ну и, естественно, в Красную гвардию вступали те китайцы, которые еще при царе-батюшке уехали в Россию на заработки, а потом при возвращении принялись нести в массы разумные, добрые, вечные большевистские идеи (агитировать китайцев за справедливость – это одно удовольствие, уж очень они отзывчивы на такую пропаганду).

Естественно, что местные власти (в том числе и фэньтянские), напуганные таким поворотом дела, принялись их ловить и казнить. А делать это в Китае умеют. Обиженные этим агитаторы (переловить всех китайцев не получится ни у одной власти) начали вместе с семьями, родными и близкими массово мигрировать на север, поближе к КВЖД и корпусу Красной гвардии. Ну, а там мужчины вступали в корпус Красной гвардии, а их чада и домочадцы жили на солдатское жалованье в пятьдесят рублей, которое, даже с учетом керенской инфляции, было для нищего Китая большими деньгами.

Фэньтянские солдаты и офицеры, преследуемые по пятам, бежали с поля боя, а вслед за ними драпанул и «маршал» Чжан. Но у него возникли проблемы. На станции Дэхуэй – это в тридцати километрах от фронта, – где стоял его личный состав, какие-то несознательные личности на выходной стрелке намертво приварили к стыку рельс тормозной башмак (был применен специальный сварочный термитный патрон), в результате чего с рельсов сошел бронепоезд, входивший в эскорт «маршальского» поезда. Несколько первых вагонов с грохотом завалились под откос, причем бронепаровоз, тяжелый, как динозавр, слетел передними колесами с рельс, но остался стоять на путях, наглухо заблокировав их.

Что там началось – не описать пером. Драпать-то надо, а единственный путь заблокирован, причем намертво, ни туда и ни сюда. Кстати, помимо «маршала» Чжана, его сынка и иностранных советников, в ловушке оказались остатки выступивших на стороне фэньтянцев офицеров-нечаевцев, а также эмигрантский дамский медсанбат.

Лихорадочные попытки разблокировать путь (силами русских офицеров, потому что остальные уже убежали пешком) продолжались еще полтора часа, то есть ровно столько, сколько требовалось кавалеристам Метелицы, чтобы ворваться на опустевшую станцию. В коротком и яростном бою все, кто оказал сопротивление, были перебиты, а остальные, включая обоих Чжанов и дамский персонал медсанбата, взяты в плен.

Собственно, на этом кампанию можно было бы считать законченной, если бы не необходимость гарантировать невозможность возрождения фэньтянской клики, или перехода этой территории под контроль еще каких-либо китайских милитаристов.

Именно поэтому корпус Красной гвардии, не встречая сопротивления, продолжил свое движение на юг в направлении Мукдена, в который он вступил утром 28 декабря. Именно туда, на встречу с генералом Бережным, выехали представители японского командования, встревоженные столь быстрым разгромом фэньтянцев.

Генерал Бережной принял японских гостей в салон-вагоне своего штабного поезда, прямо под окнами которого, на фонарных столбах вдоль перрона, висели старый «маршал» Чжан, молодой «маршал» Чжан и их британские и французские советники, признанные главными поджигателями этой войны и осужденные чрезвычайным военным трибуналом к смертной казни. Что характерно – среди них не было ни одного японца. На востоке такие вещи понимают сразу и делают соответствующие выводы.

На словах Бережной заверил японцев, что Советская Россия соблюдает (пока) Портсмутский мирный договор, подписанный правительством царя Николая, и не собирается распространять свое влияние за пределы территории, оговоренной этим договором. В настоящий момент войска Красной гвардии, устранившие агрессивный и незаконный режим Чжан Цзолиня, находятся на этой территории исключительно для поддержания порядка и предотвращения анархии и безвластия, ибо потерпевшие поражение войска бывшего диктатора кинулись грабить всех подряд, в том числе и подданных микадо. Означенные войска Красной гвардии готовы покинуть территорию Южной Маньчжурии сразу же, как только тут появится нормальная власть, которая сможет гарантировать дружеские и добрососедские отношения с Советской Россией и Североманьчжурской Народной Республикой. Конец цитаты.

Выслушавшие эту речь японские представители согласно кивнули, поклонились и сообщили, что обязательно донесут эти слова до микадо и совета Гэнро. По сути, Бережной от имени Советского правительства предложил японцам на пятнадцать лет раньше втянуться в оккупацию раздираемого внутренними противоречиями Китая, а такие вопросы с кондачка не решаются, да и уровня командующего войсками, дислоцированными на Квантунском полуострове, для принятия подобного решения было явно недостаточно.

31 декабря 1918 года.

Япония. Токио. Дворец императора «Кодзё»

Снова во дворце императора собрались люди, решением которых должна определиться судьба Страны восходящего солнца на много лет вперед. Император Ёсихито и три его министра, получив сведения из Маньчжурии, размышляли – стоит ли Японии делать вид, что она абсолютно нейтральна в войне, которую начал маршал Чжан Цзолинь, напав на русских. Войска маршала были разбиты с удивительной быстротой, а сам Чжан, его сын и иностранные советники из числа британцев и французов попали в плен. Впрочем, русские с ними долго не возились, и после блиц-суда все они были повешены в Мукдене.

Генерал Бережной, разгромивший армию маршала Чжана, встретившись с представителями японского командования, вел себя на удивление приветливо, в очередной раз заявил подданным микадо, что желал бы сохранить с Токио хорошие отношения, а потому готов обсудить с представителями японского руководства все вопросы, касаемые континентального Китая. Генерал Бережной намекнул, что он не собирается подвергнуть ревизии статьи Портсмутского мирного договора. А возможные изменения некоторых его статей могут быть внесены в этот самый договор лишь после достижения полного согласия между подписавшими его сторонами.

Исходя из всего услышанного, японские военные, участвовавшие в переговорах с Бережным, составили меморандум, который немедленно отправили в Токио. Его текст лежал на столике императора. И именно о нем сейчас шел сейчас разговор.

– Ваше императорское величество, – осторожно произнес министр иностранных дел Симпэй Гото. – По моему скромному мнению, слова генерала Бережного можно трактовать как приглашение к дальнейшей экспансии в Китае. Только не стоит рисковать и забираться в районы, которые русские считают территориями, входившими в их сферу влияния. Но опять-таки, исходя из всего сказанного, русские признают линию разграничения, установленную Портсмутским договором. Во всяком случае, они ее пока не оспаривают. Вопрос заключается лишь в том – признаем ли эту линию мы?

– То есть воевать нам с ними или нет? – переспросил император. – Наши военные недавно решили устроить небольшую войну в Маньчжурии. Тэраути-сан, напомните мне – чем все тогда кончилось?

Маршал Тэраути Масатакэ, премьер-министр и глава «армейцев», сохранил самообладание и не показал присутствующим, что вопрос микадо ему весьма неприятен.

– Ваше императорское величество, – сказал он, – в нашу последнюю встречу с вами я уже докладывал, что мы не можем воевать с армией, оснащенной смертоносной техникой, с которой пришлось столкнуться нашим войскам в Маньчжурии. И если русские сохранят нейтралитет – то это будет для нас большой удачей.

– Следовательно, – произнес император, – нам следует начать поход на юг, завоевывать колониальные владения британцев и французов. Эти народы подорвали свой дух во время беспощадной и кровавой войны в Европе, длящейся вот уже шестой год. Симпэй-сан, скажите, что происходит сейчас в Европе, смогут ли Британия и Франция перебросить войска оттуда на Дальний Восток, чтобы оказать сопротивление победоносному движению наших войск?

– Ваше императорское величество, – почтительно поклонившись, сказал министр иностранных дел, – маловероятно, что правительства Британии и Франции рискнут начать против нас войну. Конечно, колониальные части, находящиеся в Азии, окажут нам некоторое сопротивление. Но оно будет легко сломлено войсками вашего величества.

– А если в войну на их стороне вступят САСШ? – спросил император. – Ведь Конгресс запретил президенту Вильсону использовать американские войска только в Европе. Про другие части света в решении Конгресса ничего не говорилось.

– Да, ваше величество, – согласился Тэраути Масатакэ, – вполне возможно, что САСШ не останутся в стороне и выступят против нас. Исходя из этого, мы с Томосабуро-саном, – маршал повернулся и сделал полупоклон морскому министру Томосабуро Като, – решили, что нам следует первыми нанести внезапный удар по базам американцев на Тихом океане.

– Значит ли это, – спросил император, – что мы должны напасть на корабли и армию САСШ без объявления войны? То есть так, как это случилось во время нашей войны с русскими четырнадцать лет назад. Тогда мы победили, а вот сумеем ли мы повторить то, что у нас получилось в тот раз?

– Ваше величество, – ответил адмирал Томосабуро Като, – первым же ударом мы должны вывести из строя (а лучше – полностью уничтожить) Тихоокеанский флот САСШ. Офицеры императорского флота готовят операцию, целью которой должны стать военно-морские базы противника на Филиппинах и на Гавайях. Без прикрытия флотом американские транспортные суда не смогут перебросить в Азию сухопутные части, а потом снабжать высадившиеся войска боеприпасами и военным снаряжением.

– Значит, опять, – произнес император, – это будет внезапная атака миноносцев?

– Ваше императорское величество, – морской министр достал из своей папки несколько листков бумаги, – мы планируем применить все виды вооруженных сил, которые позволят нам добиться поставленной цели. Здесь и подводные лодки, и брандеры – начиненные взрывчаткой корабли, и мины, выставленные у входа в американские военно-морские базы. Мы планируем использовать и авиатранспорты. Еще в 1914 году, во время захвата германской колонии Циндао, наши самолеты – тогда еще весьма несовершенные «Фарманы», бомбили германскую военно-морскую базу. Они сбросили на нее сорок четыре бомбы. Сегодня мы можем использовать опыт стран, участвовавших в боевых действиях в Европе, и переоборудовать несколько крупных судов в гидроавиатранспорты. Они могут нести не только бомбы, но и торпеды.

– Мы бросим все силы против САСШ, – произнес император. – Но ведь военные корабли Британии и Франции могут прийти на помощь американцам, а уцелевшие американские корабли могут базироваться в портах стран Антанты. Необходимо хорошенько продумать план войны, чтобы она закончилась в нашу пользу.

– Ваше императорское величество, – почтительно произнес маршал Тэраути Масатакэ, – мы будем и дальше трудиться над планом операций, которые сделают нашу империю хозяйкой на Тихом океане. Когда все будет готово, мы доложим вам и будем смиренно ждать решения вашего величества.

– Симпэй-сан, – император повернулся к министру иностранных дел, – вы должны помочь нашей доблестной армии и флоту. Пусть дипломаты, находящиеся в европейских и азиатских странах, негласно прозондируют почву и узнают, какую позицию займет страна их пребывания в случае нашего вооруженного конфликта с САСШ и странами Антанты. Нам нужны даже не союзники, а государства, которые будут по отношению к нам нейтральны. И еще… Очень важно будет наладить хорошие отношения с Россией. В самое ближайшее время туда следует направить полноценное посольство, возглавит которое дипломат, досконально знающий эту страну и имеющий в ней хорошие связи. В посольстве должны быть военный и морской атташе, тоже имеющие знакомых в русской армии и флоте. Нам необходимы сведения о новейшем оружии, которое использовали русские в сражениях с германцами и британцами. Хорошо бы снова встретиться с их Эбису, – тут император позволил себе улыбнуться. – Похоже, что с помощью этого человека мы сможем наладить контакт с руководством новой России…

2 января 1919 года, полдень.

САСШ. Вашингтон.

Овальный кабинет Белого дома.

Президент САСШ Вудро Вильсон

Президент Вильсон был в ярости. Нет, он был просто в бешенстве. Латинская Америка вообще и Мексика в частности издавна считались задним двором Соединенных Штатов, на котором только янки имеют право делать все, что им захочется. Всем же остальным вход туда был строго воспрещен. А тут вдруг такое!

Эти наглые русские большевики, государству которых исполнилось всего-то год и три месяца, нагло наплевав на доктрину Монро, высадили в мексиканском порту Веракрус какую-то так называемую «интернациональную бригаду» головорезов-анархистов, под командованием некоего казачьего атамана Махно. И вот теперь в Мексике, там, где должны властвовать только американцы, указывая местным туземцам, как им жить и как зарабатывать хлеб насущный, появилась новая политическая и военная сила, которая тут же принялась наводить свои порядки.

И вот что интересно – вооружены эти анархисты исключительно германским оружием: пистолетами «Парабеллум» и винтовками «Маузер», а также пулеметами под германский винтовочный патрон. Как удалось выяснить, немцы мало того что вооружили эту банду головорезов своим оружием, так они еще и разрешили присоединиться к русским анархистам своим революционерам, вдоволь повоевавшим в этой бесконечной европейской войне и успевшим получить не только боевой опыт, но и нахвататься большевистских идей.

Война в Европе явно идет к концу, временное негласное перемирие грозит стать постоянным. Правительство кайзера, пользуясь затишьем, спешит избавиться от людей, которым не дорога ни своя, ни чужая жизнь, и которые готовы воевать за какие-то там социальные идеи где угодно и с кем угодно. В принципе, русские большевики, скорее всего, преследовали ту же самую цель – без крови и насилия избавиться от людей, которые не смогут жить мирной жизнью и в то же время по идеологическим соображениям не подходят к их системе, не желая служить в Красной гвардии.

И вот теперь в мягком американском подбрюшье орудует многочисленная банда жестоких головорезов, закаленных четырьмя годами самой ожесточенной войны, какую только способен вообразить себе человеческий разум. Грабят эти бандиты исключительно американский бизнес (потому что другого в Мексике считай что и нет), принадлежащие американским предпринимателям склады регулярно громят, а, как они говорят, «реквизированные» товары при полном попустительстве мексиканских властей раздаются местному населению, что является основной из главных причин бешеной популярности этого атамана Махно среди местных пеонов.

В Вашингтоне стало известно, что этот ранее мало кому известный посланец русских большевиков уже установил контакты с двумя другими самыми крупными вождями мексиканских повстанцев – Эмилио Сапатой на юге и Панчо Вилья на севере. Правда, как стало известно, отмечены его контакты и с представителями правящего в Мехико президента Каррансы. Но об этом чуть позже.

Когда о бесчинствах русско-германского анархистского отряда узнал генерал Першинг, командовавший американскими силами в Мексике, то он собрал все, что было у него под рукой, то есть две кавалерийские бригады, и выступил на юг в направлении Веракруса, чтобы пресечь творимые там безобразия и покарать наглых грабителей. В результате у мексиканского городка Кордобы (не следует путать с испанской Кордобой и прочими Кордобами в других испаноязычных странах Латинской Америки) состоялась так называемая Рождественская битва, в ходе которой обе американские кавалерийские бригады оказались скошены жестоким пулеметным огнем в упор. В том бою погиб и генерал Першинг. Зато сопровождавшие американских кавалеристов мексиканские федералисты (сторонники президента Каррансы) с неимоверной быстротой оставили поле боя и скрылись в неизвестном направлении.

Но есть вполне обоснованные подозрения, что люди президента Венустиано Каррансы не просто разбежались по окрестностям Кордобы, а присоединились к войску победителя, которое в последнее время начало словно снежный ком увеличиваться численно. В Вашингтоне также стало известно, что некоторое время спустя ставку Махно в этой самой Кордобе посетил преданный Каррансе генерал Пабло Гонсалес, который был убит неизвестными на обратном пути в Мехико, и поэтому в настоящий момент американской разведке невозможно выяснить – разговаривал ли атаман Махно с посланцем Каррансы, и если разговаривал, то о чем.

В лагере Махно своих людей у янки еще нет, а главный свидетель, если кому и расскажет теперь свою историю, так это только святому Петру (хотя, зная о привычках и бандитских замашках покойного Гонсалеса, на том свете ему скорее придется вести беседы с подручными Вельзевула среди котлов с кипящей смолой).

Но слухи ходят самые разные, вплоть до того, что Венустиано Карранса готов за некую сумму, которую якобы выплатит ему Махно, навсегда покинуть Мексику и прожить остаток жизни где-нибудь на тихом ранчо в Аргентине или Боливии. Мексика же в таком случае быстро превратится в крестьянскую советскую республику…

От одной мысли, что такой ужас может появиться южнее Рио-Гранде в непосредственной близости от американской границы, президенту Вильсону становилось не по себе. Всего год назад большевистская зараза победила в Петрограде, и вот она уже появилась в Америке и готова начать победный марш по всему континенту. Да и в самих САСШ далеко не все в порядке. То в одном, то в другом штате вспыхивают беспорядки на социальной почве. То шахтеры устроят где-нибудь забастовку, и властям приходится подавлять их выступления при помощи войск. То банки, выдавшие кредиты под залог земли, начинают сгонять фермеров с их наделов, которые предки этих самых фермеров получили еще по закону о гомстедах от Авраама Линкольна. И федеральным властям силой приходится подавлять вооруженные выступления владельцев ферм, вооруженных кольтами и винчестерами, которые не задумываясь пускают их в ход для защиты своей частной собственности. Частная-то она или нет, это еще бабушка надвое сказала. Ведь никто не заставлял этих фермеров закладывать свои земли банкам. Не вернул вовремя – и уже собственность перестает быть твоей.

А ведь дальше могут начаться еще более неприятные события. Америка (в лице своих банков) выдала воюющим странам Антанты большое количество кредитов для ведения войны, а американские корпорации (получившие у тех же банков кредиты на расширение производственных мощностей) отгрузили странам Антанты огромное количество военной и гражданской продукции. Оплатить этот банкет должна была поверженная Германия. Контрибуции и репарации, полученные победителями, не задерживаясь ни на минуту в Европе, тут же ушли бы за океан, к тем, кто на самом деле оплачивал ведение боевых действий. Но теперь все идет к тому, что никакой победы Антанты над Германией не будет, что война закончится вничью, без аннексий и контрибуций, и что армии воюющих сторон ползком, словно побитые собаки, вернутся в свои разоренные войной дома. В таком случае, как говорят экономисты, мировой финансовый кризис неизбежен, а кризис – это всегда голод, рост нищеты, бандитизма, социального недовольства и прочих неприятных явлений, которые могут подвинуть широкие народные массы на такое же массовое проявление недовольства, какое совсем недавно случилось в России.

В подобных случаях допускать укоренение поблизости от американских границ советской системы в любом из ее вариантов – подобно смерти. Да и за смерть генерала Першинга, а также двенадцати тысяч храбрых американских парней также необходимо отомстить. Ведь надо как следует пугануть этих латиносов, раз и навсегда вбив им в голову мысль, что нельзя поднимать руку на солдат американской армии.

Президент Вильсон уже подписал приказ, адресованный военному министру Ньютону Бейкеру и командующему военно-морскими силами САСШ, адмиралу Уильяму Бэнсону. Им было предписано начать ввод в Мексику американских войск и осуществить патрулирование морских границ Мексики. Госсекретарь Роберт Лансинг должен будет во всеуслышание заявить о том, что САСШ находятся в состоянии войны с Мексикой, как это было всего четыре года назад.

Разве смерть американского генерала – это недостаточный повод для того, чтобы с помощью всей американской армии и всего флота уничтожить пару миллионов мексиканцев? Американские линкоры должны превратить этот проклятый Веракрус в мелкий щебень, чтобы у большевиков больше не было порта, через который они доставляют снабжение и пополнение своим бандитам.

5 января 1919 года.

Петроград. Таврический дворец.

Глава ИТАР Тамбовцев Александр Васильевич

Ну вот мы и дождались «голубей мира» из Токио. Сегодня в Таврическом дворце состоится вручение верительных грамот японским послом, прибывшим накануне в Петроград. По тому, какое значение Токио придает установлению нормальных отношений с Советской Россией, говорит и личность посла. Им стал 61-летний виконт Симпэй Гото, две недели назад вышедший в отставку министр иностранных дел Японии, член Палаты пэров – верхней палаты парламента Страны восходящего солнца.

Я знал, что этот потомок древнего самурайского рода был в нашей истории сторонником сближения России и Японии. И совсем не из-за особой любви к нашей стране. Как здравомыслящий политик, виконт, зная о замыслах американцев обосноваться на нашем Дальнем Востоке, старался установить с Россией хорошие отношения, чтобы сообща противодействовать экспансии янки на Тихом океане. Мысли о том, что Японии надо жить в мире с Россией, Симпэй Гото начал пропагандировать сразу же после окончания Русско-японской войны. Делал это он с большим успехом – виконт считался в Японии одним из лучших ораторов и политиков. И вот такого человека правительство Страны восходящего солнца направило в Россию.

Накануне вручения верительных грамот мы в узком кругу – Сталин, Чичерин, адмирал Ларионов, Нина Викторовна Антонова и я – обсудили линию поведения в отношении прибывших японских дипломатов.

Было решено забыть (на время) все наши текущие дрязги и сосредоточиться на перспективах нашего сотрудничества. Следует также учесть, что сейчас Япония более нуждается в нас, чем мы в ней. Агенты генерала Яхонтова сообщили, что император и Гэнро уже приняли решение о начале боевых действий против США. Военные готовятся к внезапному удару по американским военно-морским базам на Тихом океане, а дипломаты заняты поиском союзников (или как минимум обеспечением нейтралитета со стороны соседей Японии) в ходе будущей войны. Похоже, что основной темой последующих после вручения верительных грамот переговоров станет зондаж позиции Советской России в грядущем конфликте.

– Я думаю, что нам не следует с ходу раскрывать наши карты, – сказал Чичерин. – Но и долго ходить вокруг да около тоже не стоит. У японцев цейтнот – как я понял, времени до начала боевых действий осталось мало. Потому следует сразу же заявить о нашем нейтралитете в отношении всех сторон конфликта, но тут же как бы обмолвиться, что, дескать, нейтралитет – он тоже бывает разный. Виконт – опытный дипломат и все поймет правильно. К тому же многое будет зависеть и от того, как изначально пойдут переговоры. А в качестве пробного шара стоит вежливо поинтересоваться у японцев, когда они вернут нам торговые суда, незаконно задержанные в портах Японии. И какова будет компенсация за ущерб, причиненный японскими вооруженными силами, участвовавшими вместе с бандой атамана Семенова в нападении на наши населенные пункты. Если японцы пообещают быстро уладить все эти вопросы, то тогда можно переходить и к основному вопросу.

Присутствовавшие на этом совещании согласились с предложением Георгия Васильевича. И вот сегодня виконт Симпэй Гото в зале для приемов Таврического дворца вручает верительные грамоты главе советского правительства товарищу Сталину.

Виконт выглядел вполне по-европейски: короткая седая бородка, усики, очки в железной оправе. Я вспомнил, что он также элегантно, как в костюме-тройке, на фотографиях выглядел в военном мундире и форме скаута. Виконт почтительно поклонился сыну грузинского сапожника и вручил ему верительную грамоту. Потом прозвучали положенные в таких случаях заверения о высоком уважении к государству, которое принимает представителя Японской империи, и о желании установить добрососедские отношения с такой великой державой, как Россия.

В ответном слове Сталин поприветствовал Симпэя Гото, как представителя страны, населенной трудолюбивым и мудрым народом. После протокольной съемки, когда журналисты и фотографы покинули помещение для приемов, Сталин предложил виконту позавтракать с ним. Посол понимающе кивнул и согласился.

Вот тут, собственно, и начались переговоры, точнее, прелюдия к ним. Увидев, что помимо главы советского правительства за столом буду присутствовать и я, виконт улыбнулся, повернулся к своему секретарю, по чисто военной выправке меньше всего похожему на дипломата, и что-то сказал ему по-японски. Секретарь почтительно поклонился и передал Симпэю Гото небольшую черную лаковую коробочку, на крышке которой был золотой краской нарисован какой-то иероглиф. Подойдя ко мне, виконт протянул ее мне, сказав на довольно хорошем английском языке, что это его личный подарок «почтенному Тамбовцеву-сану». В коробочке находилась вырезанная из слоновой кости фигурка какого-то японского божка – улыбчивого лысоватого старичка, с удочкой и большой рыбиной в руках.

– Это Эбису, бог удачи в нашем пантеоне, – пояснил Симпэй Гото. – Я желаю вам, Тамбовцев-сан, чтобы во всех ваших делах вам способствовала удача.

Поблагодарив виконта за подарок, я показал фигурку Сталину. Тот покрутил ее в руках, улыбнулся и шепнул мне на ухо:

– Александр Васильевич, а этот, как его, Эбису – точь-в-точь вы. Наверное, это намек на что-то – ведь японцы ничего просто так не делают.

Я кивнул и стал прикидывать – что, собственно, японский посол хотел сказать, подарив мне фигурку симпатичного божка? Может быть, это своего рода «алаверды» за те открытки, которые я отослал в Японию полтора месяца назад?

Тем временем мы зашли в кабинет председателя Совнаркома, где, собственно, и должен был состояться завтрак. На небольшом столе стоял самовар, чайничек с заваркой и блюдо с печеньем и плюшками. В кабинете был сам его хозяин, я, виконт и его секретарь-переводчик.

Выпив по чашке ароматного чая и съев по печенюшке, мы сделали паузу. С разрешения Сталина Симпэй Гото достал золотой портсигар и закурил. В свою очередь и Сталин задымил папироской. Я поморщился – ну не нравится мне табачная вонь. Да, когда-то я и сам курил, почти двадцать лет. Но после того, как я бросил эту нехорошую привычку, табачный дым вызывал у меня отвращение. Впрочем, курение в начале XX века – своего рода ритуал, и приходится терпеть это свинство.

– Господин виконт, как вам понравилась наша страна? – вежливо поинтересовался Сталин, делая глубокую затяжку и выпуская струю дыма.

– Ваша страна огромная, – ответил Симпэй Гото. – Проехав по ней на поезде, я понял, насколько маленькая моя Япония – страна, большую часть которой занимают горы. Большая честь для моей маленькой Японии дружить с великой Россией. Надеюсь, что нам никогда больше не придется воевать между собой, на радость нашим скрытым врагам.

– Полностью с вами согласен, – кивнул я. – Ведь все возникающие между нами недоразумения мы можем решить миром. К сожалению, многим из так называемых наших «друзей» очень хочется, чтобы мы не дружили, а сражались друг с другом.

Виконт внимательно посмотрел на меня. Потом он перевел взгляд на Сталина. Похоже, что японский посол прикидывал – начать ли тот разговор, ради которого он ушел с поста министра иностранных дел и отправился в долгое и трудное путешествие в Россию. Наконец Симпэй Гото принял решение.

– Ваше превосходительство, – обратился он к Сталину, – я готов к серьезному и трудному разговору о том, как нашим странам следует поступать в случае, если ситуация на Тихом океане резко изменится, и нашим странам придется вступить в вооруженное противостояние с теми, кто считает себя нашими «друзьями», хотя ими и не является.

– А кого вы имеете в виду? – спросил Сталин. – И как должна измениться ситуация на Тихом океане, чтобы нашим странам понадобилось обнажить оружие и начать вооруженное противостояние с какой-то враждебной Японии и Советской России державой?

Японский посол позволил себе улыбнуться. Он внимательно посмотрел на меня и на Сталина, словно намекая, что пора начать откровенный разговор о том, о чем все думают, но стесняются произносить.

– Видите ли, ваше превосходительство, – наконец произнес он, – моя страна испытывает постоянное давление со стороны Североамериканских Соединенных Штатов. Это давление дипломатическое, экономическое, но пока еще не военное. Дело в том, что политикам в Вашингтоне очень не нравится то, что мы проводим свою политику в отношении Китая. Они требуют, чтобы мы предоставили в Китае такие же права американским промышленникам и банкирам, как и их японским коллегам. То есть, как они говорят, чтобы мы проводили политику «равных возможностей». Мы прекрасно понимаем, что это скрытое вытеснение нас из Китая, тем более что, как нам стало известно, американцы обещали вернуть Китаю бывшую германскую колонию Циндао, которая была завоевана императорской армией и флотом. Как легко отдавать чужое! Американцы – большие мастера загребать жар чужими руками. Вашингтонские политики уже намекали нам, что к их требованиям готовы присоединиться страны Антанты. То есть президент Вильсон потихоньку сколачивает блок, враждебный нашей империи.

– Но ведь вы не собираетесь сражаться с этим блоком? – спросил я. – Японии это пока не по силам. Хотя армии стран Антанты обескровлены в ходе кровопролитных боев с германскими войсками, а боевой дух французских и британских солдат настолько упал, что трудно будет заставить их снова пойти в бой. Да и пока не подписан мирный договор и противостоящие друг другу армии сидят в окопах, переброска значительных сил на Тихий океан невозможна.

Симпэй Гото кивнул.

– Вы правы, Тамбовцев-сан. Мы считаем нашим главным противником Североамериканские Соединенные Штаты. Эта страна первая направила в нашу страну свои куробунэ[39] коммодора Мэтью Перри, которые, войдя в Токийский залив, пригрозили открыть огонь из пушек по дворцу сёгуна, если мы не примем его послов. Именно американцы заставили нас подписать с ними договор, результатом которого стало прекращение Японией политики самоизоляции.

Я выслушал монолог японского дипломата и вспомнил, что в 1945 году, во время церемонии подписания Японией капитуляции, над американским линкором «Миссури», на палубе которого и проходила эта церемония, был поднят флаг коммодора Перри. Весьма символично…

– Господин виконт, – сказал Сталин, – мы понимаем, что интересы Японии и САСШ со временем станут настолько враждебными друг другу, что разрешить создавшуюся коллизию можно будет лишь с помощью оружия. Но интересы Советской России еще не требуют отстаивания их силовыми методами. Поэтому мы не спешим воевать с Америкой.

– А ваши люди в Мексике? – улыбнувшись уголками губ, спросил японский посол. – Как я слышал, они в союзе с местными инсургентами уничтожили большой отряд американцев, которым командовал генерал Першинг.

– Мы не можем отвечать за тех, кто добровольно отправился на другой конец света сражаться за свободу угнетенных и обездоленных, – развел руками Сталин. – Если вы помните, то во время англо-бурской войны немало русских офицеров в качестве волонтеров воевали на стороне буров. Но ведь это не привело к разрыву дипломатических отношений между Российской империей и Великобританий.

– Как бы то ни было, но ваши сограждане уже воюют с американцами, – сказал Симпэй Гото. – Впрочем, вы правы – государство не отвечает за тех, кто сражается не под его флагом.

– Господин виконт, – спросил я, – правительство Японии окончательно определилось с выбором союзников и противников?

– Я полагаю, что да, – ответил виконт. – У моей страны просто нет выбора. Так уж получилось, что Япония, вставшая на путь развития промышленности и экономики по европейскому образцу и не имеющая на своей территории месторождений металлов и нефти, вынуждена получить все нужное для нее со стороны. Причем, в силу своего островного положения, Япония весьма чувствительна к возможной экономической блокаде. Отсюда и наше стремление к экспансии. Мы должны быть уверены в том, что некая враждебная нам сила не перекроет пути поступления на наши фабрики и заводы сырья, без которого промышленность империи рухнет. Экспансия – это путь, который предопределила нам наша судьба. Поймите, что экспансия столь же естественна для Японии, как рост ребенка. Остановить же ее – это значит, убить ребенка или сделать его калекой. Понятно, что на это мы пойти не можем.

– Да, но можно ли быть уверенным в том, что один из векторов экспансии Японии не будет направлен в сторону России? – спросил Сталин. – Ведь примерно по такому же пути двигалось в свое время и другое островное государство – Англия.

– В политике, как и в жизни, – сказал Симпэй Гото, – все может измениться в любой момент. Один из политиков того же островного государства говорил, что у него нет постоянных союзников, но есть постоянные интересы. Поэтому нам и вам нужно так строить внешнюю политику, чтобы у нас всегда были постоянные общие интересы. Понимаю, что это очень трудно, но иначе нам придется воевать друг с другом.

– Хорошо, господин виконт, – Сталин решил подвести итог этой весьма откровенной беседы, – сегодня мы обозначили наши позиции, и теперь нам потребуется некоторое время для того, чтобы все тщательно продумать и взвесить. Думаю, что это не последняя наша беседа. Всего вам доброго.

– До свидания, ваше превосходительство, – японец отвесил поклон председателю Совнаркома. – До свидания, Тамбовцев-сан, – виконт поклонился мне, правда, не так низко, как Сталину.

– О-цкарэ-сама дэсьта, – ответил по-японски я. – Надеюсь, господин виконт, увидеться с вами в самое ближайшее время. Полагаю, что нам есть о чем с вами поговорить.

И я, взяв со стола фигурку Эбису, погладил симпатичного бога удачи по лысине. Симпэй Гото улыбнулся и еще раз мне поклонился, на этот раз гораздо ниже.

Японцы вышли из кабинета, а мы с Иосифом Виссарионовичем, когда дверь за ними закрылась, переглянулись и кивнули друг другу. Похоже, что на Дальнем Востоке начинается сложная дипломатическая игра, которая может закончиться большой войной. Наша задача – не участвуя напрямую в этой войне, оказаться в числе победителей…

8 января 1919 года.

Германская империя.

Ставка Верховного командования в Спа

За окном комнаты для совещаний под унылым серым небом завывал зимний ветер, который с упорством, достойным лучшего применения, дул со стороны Северного моря, заставляя гнуться деревья и швыряя в лица прохожим мелкие капли ледяного дождя. Казалось, что сама природа оплакивает окончание войны, которая, несмотря на пролитые реки крови и гекатомбы трупов, так и не сумела выявить победителей и побежденных. Таким же серым и унылым, как и заоконная природа, был и германский кайзер Вильгельм. Со стороны казалось, что у него опустились даже вечно торчащие вверх усы.

– Господа, – мрачно произнес кайзер, – политическая обстановка неожиданно резко осложнилась. Видимо, напрасно я злорадствовал в адрес британцев и французов, у которых возникли проблемы со своими колониальными войсками. Я-то думал, что наши солдаты никогда не дадут мне повода за них стыдиться. Но, видимо, я ошибался…

– Ваше королевское величество, – ответил кайзеру генерал Фалькенхайн, – если вы имеете в виду массовое дезертирство из австрийской и венгерской армий, то должен вам сказать, что в большинстве своем эти солдаты по национальности являются славянами или венграми, а отнюдь не немцами.

– А, какая разница, Эрих, – махнул рукой кайзер, – у людей, позабывших о долге и присяге, нет и не может быть какой-то особой национальности. Понятно, когда дезертиров десятки и сотни. В любой, даже самой храброй нации есть ничтожный процент патологических трусов, которые, спасая свою шкуру, бегут с фронта. Но триста пятьдесят тысяч дезертиров за три с небольшим месяца с момента заключения перемирия – это уже за пределами добра и зла. И этот поток нарастает. Я думал, что такое возможно только у русских, но я жестоко ошибался. Европейские славяне подвержены той же болезни.

– У русских, – сказал Вальтер Ратенау, – сначала произошла революция, которую произвела в основном крупная буржуазия, желающая иметь еще большие барыши, политическую власть, но не желающая нести за свои действия никакой ответственности. И только потом разложенная безответственными действиями армия побежала с фронта. Как говорят русские, если нет ни Бога, ни царя, то тогда всё можно. В Австро-Венгрии же все происходит наоборот. Революции еще нет, но империя Франца-Иосифа уже разваливается на части, словно ветхий корабль, и солдаты бегут с фронта, потому что не хотят умирать неизвестно за что.

– Бедный, бедный, бедный Карл, – воскликнул кайзер, – он пережил пятерых наследников своего злосчастного двоюродного деда только для того, чтобы увидеть, как государство его предков умирает у него на глазах! А всему этому виной Франц-Иосиф, который, не испытывая чувства, которое имеется у всех порядочных людей, вступил в коалицию, враждебную русскому императору Николаю Первому. А ведь именно русский император штыками своих солдат подавил бунт венгерских гонведов и спас для восемнадцатилетнего сопляка империю. То, что потом было сделано императором Францем-Иосифом, является проявлением чудовищной неблагодарности, за которую империю Габсбургов и постигла кара Господня.

– Да, ваше величество, – произнес генерал фон Фалькенхайн, – как ни удивительно, венгры теперь хотят жить в Венгрии, словаки в Словакии, чехи в Чехии, хорваты в Хорватии…

– …а немцы в Германии, – закончил его фразу кайзер. – Ты же ведь это хотел сказать мне, мой добрый Эрих? Если распад империи Габсбургов все равно неизбежен, и у нас просто не хватит сил на предотвращение катастрофы, то почему бы нам не поучаствовать в разделе их наследства, забрав себе земли, населенные этническими немцами.

– А не слишком ли это будет, гм, агрессивно? – с сомнением спросил у кайзера генерал фон Фалькенхайн. – Ведь Австрия – это наш союзник, а не побежденный враг, земли которого можно аннексировать с чистой совестью.

– Не будет, – сказал как отрезал кайзер, – ведь в конце концов не мы, в смысле Германская империя, стали инициаторами этого распада, а глупые венгры, чехи, поляки и прочие славяне, решившие, что могут прекрасно прожить без руководства великой германской нации. Потомки не простят нам, если мы упустим этот момент воссоединить всех немцев в пределах одного государства, после чего вне пределов Германской империи окажутся только швейцарцы. Правда, они и сами не знают, кто они такие – немцы, французы или итальянцы. С другой стороны, не постеснялись же англичане, французы и итальянцы спровоцировать распад своего союзника – Российской империи. Судьба моего несчастного кузена Ники и его державы является предостережением всем нам, в том смысле, что в наступившем XX веке политические игры будут вестись без соблюдения политических приличий, столь модных в XIX веке, и вместо международного права останется лишь право сильного. Мы, немцы, можем стать следующей жертвой подобной провокации. И потому меня категорически не устраивает ситуация, из-за которой мы вынуждены закончить войну фактически с нулевым результатом. Нам нужны территориальные приобретения, и мы их обязательно получим. Без этого нам не объяснить нации – почему и во имя чего на этой войне погибло и было искалечено несколько миллионов немцев.

Кайзер взглянул на своего министра иностранных дел и сурово произнес:

– Вальтер, я даю вам все полномочия для участия в переговорах в Лозанне с целью определения формы наиболее справедливого европейского послевоенного мироустройства. И не затягивайте там с торгами. Я знаю, что переговоры могут длиться месяцами. Но мирный договор нужен нам как можно быстрее. Если что, не стесняйтесь шантажировать французов тем, что если они будут упрямиться, то, уходя в Германию, наши части могут превратить всю оккупированную французскую территорию в один большой Париж. А англичан можно припугнуть тем, что в случае неудачи переговоров мы снова выпустим в океан свои рейдеры и субмарины. Гросс-адмирал Тирпиц мне обещал начать такую войну на море, что чертям станет тошно. Одним словом, к тому моменту, когда наступит время решать австрийский вопрос, наша армия должна будет полностью ликвидировать Западный фронт, демобилизовать старшие возраста и быть готовой к операции по принуждению австрийцев к жизни в едином государстве. На этом всё, господа. Я надеюсь, что все мои указания будут выполнены с надлежащей точностью и в полном объеме. Особенно это касается вас, мой Эрих. Ведь пока в Лозанне будут плестись дипломатические кружева, армия должна ожидать команду с ружьем у ноги.

12 января 1919 года.

Швейцария. Лозанна. Отель «Beau-Rivage Palace»

Над роскошным отелем «Бо Риваж Палас», расположившимся на берегу озера Леман в окружении Альп, развевались флаги бывших врагов – стран Антанты и Тройственного союза. В номерах, в которых когда-то отдыхали миллионеры, царственные особы и аристократы, остановились члены делегаций государств, решивших закончить наконец-то всеевропейскую бойню и договориться об условиях будущего мирного договора.

Отель охраняли швейцарские полицейские и охранники прибывших на мирную конференцию делегаций. Учитывая, что Лозанна – столица франкоязычного кантона Во, отношение местных жителей к представителям государств Тройственного союза было откровенно враждебным. Лицам, обеспечивавшим безопасность участников мирной конференции, приходилось проявлять повышенные меры предосторожности, чтобы не допустить эксцессов и провокаций.

Советская Россия формально не участвовала в мирной конференции, но в Лозанну в качестве наблюдателя была направлена полковник Нина Викторовна Антонова, которая поселилась в частном пансионате на берегу Женевского озера и получила постоянный пропуск в отель «Бо Риваж Палас». Выдан он был по требованию главы делегации Германской империи, министра иностранных дел Вальтера Ратенау. Для предотвращения возможных неприятностей со стороны секретных служб государств, входивших в Антанту, сопровождали полковника Антонову десятка полтора крепких молодых людей.

После того, как несколько агентов SIS, попытавшихся тайком проникнуть на территорию пансионата, в котором остановилась Нина Викторовна, бесследно исчезли, желающих поближе познакомиться с этой дамой заметно поубавилось.

Полковник Антонова внимательно наблюдала за ходом переговоров и каждый вечер по радиостанции отправляла в Петроград обстоятельный отчет о том, какие вопросы обсуждались на мирной конференции. Кроме того, она консультировала членов германской и турецкой делегаций, сообщая им некие сведения, помогавшие бывшим противникам России лучше подготовиться к дебатам с оппонентами.

Французская делегация, которую возглавлял Жорж Клемансо по прозвищу «Тигр», вела себя на удивление скромно. Еще бы – значительная часть территории Франции оккупировали войска кайзера Вильгельма. К тому же, по сведениям французской разведки, германские саперы приступили к тотальному минированию заводов, фабрик и других важных объектов на захваченной ими территории. Это означало, что в случае срыва Лозаннской мирной конференции и продолжении боевых действий, немцы, отступая к своей границе, оставят после себя выжженную землю. И только один Господь знает – сколько французам понадобится сил, времени и денег, чтобы восстановить свою экономику хотя бы до довоенного уровня.

Британия, делегацию которой возглавил сам Уинстон Черчилль, вела себя не в пример более агрессивно. Они грозились воевать столько, сколько нужно будет для того, чтобы сокрушить Германию и раздробить ее на множество мелких государств. Только даже плохо разбирающемуся в политике человеку было понятно, что британцы откровенно блефуют. Без союзников в Европе Англия никогда не вела успешных для нее войн. А союзников-то и не осталось (французская Марианна, неоднократно изнасилованная немецким Михелем, была не в счет).

Об этом полковник Антонова откровенно заявила при встрече Вальтеру Ратенау. Тот хитро посмотрел на «фрау оберст» – так называли эту удивительную женщину члены германской делегации – и в знак согласия кивнул ей головой.

– Мне кажется, – сказал он, – что вам следует ждать весьма неожиданного предложения со стороны сэра Уинстона Черчилля. А именно – я готов поспорить с вами на тысячу марок, что он в самое ближайшее время попросит принять его, пока как частное лицо.

– Уже, – улыбнулась Нина Викторовна. – Не далее как вчера вечером посыльный передал мне записочку, в которой сэр Уинстон смиренно просил снизойти до него и встретиться в любом названном мною месте, в любое удобное для меня время.

– Вот как! – удивился Ратенау. – Впрочем, иного я от них и не ожидал. Британцы всегда славились своей беспринципностью. Думаю, что мистер Черчилль желает за спиной французов заключить с вами некое джентльменское соглашение. Только, как я полагаю, вам не надо напоминать о том, что верить этим джентльменам нельзя. Обманут, не меняя выражения лица, а потом еще заявят, что поступили, как поступают все приличные люди.

– Герр министр, – лукаво улыбнулась полковник Антонова, – вы помните, что нас, русских, европейцы часто называют «византийцами». Это, конечно, преувеличение, но кое-что от ромеев в нас есть. И обвести нас вокруг пальца потомку герцога Мальборо вряд ли удастся. Я встречусь с ним, поговорю о том, о сем, и попробую вызнать – что, собственно, он желает нам предложить. Думаю, что эта встреча не останется незамеченной для агентов французских спецслужб. Естественно, информация о нашем рандеву с сэром Уинстоном тут же будет передана месье Клемансо. Как вы полагаете, обрадует ли она его?

– Думаю, что после этого отношения между союзниками по Антанте обострятся, – подхватил Вальтер Ратенау, – а это именно то, что нам надо для успешного ведения переговоров. Фрау Нина, вы настоящая византийка – как жаль, что вы живете не в Германии, а в России. Теперь я понимаю – почему наш кайзер часто ставит вас в пример нам, имперским дипломатам. Спасибо вам за весьма ценную информацию!

– Герр министр, – сказала Антонова, – я, конечно, благодарна за внимание, которое уделяет кайзер Вильгельм моей скромной персоне. А ведь прошло чуть больше года с того момента, когда Германия и Россия перестали быть врагами. Мы должны сделать надлежащие выводы из того, что произошло – нашим государствам следует поддерживать мирные отношения, даже несмотря на то, что между нами могут возникнуть и определенные разногласия. Их можно решить без бряцания оружием, путем переговоров. А пока мы вместе с вами занимаемся тем, что переустраиваем Европу. Да и не только ее одну. В самое ближайшее время возможны некие события на Тихом океане, которые, несомненно, повлияют на мирные переговоры в Лозанне.

– Вы имеете в виду возможный вооруженный конфликт Японии с Америкой? – встрепенулся Вальтер Ратенау. – Наши разведчики докладывали о том, что в Генштабе Японской империи велись какие-то разговоры на эту тему. К тому же к нашим дипломатам за рубежом стали обращаться представители японских деловых кругов с весьма интересными предложениями. И это несмотря на то, что именно Япония захватила у нас Циндао и колонии на Тихом океане.

– Как говорят британцы, – сказала Нина Викторовна, – нет постоянных врагов, есть постоянные интересы. Впрочем, такой тонкий дипломат, как вы, герр министр, сами сделаете из всего услышанного вами здесь должные выводы. А пока я вынуждена попрощаться с вами – надо хорошенько подготовиться к рандеву с сэром Уинстоном Черчиллем…

13 января 1919 года.

Швейцария. Лозанна. Отель «Beau-Rivage Palace».

Полковник Антонова Нина Викторовна

Сэр Уинстон Черчилль не был похож на того, кого в годы Второй мировой войны окрестили «Железным боровом». Передо мной стоял плотный, но не толстый мужчина средних лет, с несколько ироническим лицом и с умными, чуть прищуренными глазами. Одет он был просто, но элегантно – по материалу, из которого был сшит его костюм, можно было судить о достатке его владельца.

Поприветствовав своего гостя, я предложила ему присесть. Черчилль сел за стол, пошарил по карманам и достал оттуда изящный кожаный портсигар. Я поморщилась – «Винни» пристрастился к гаванским сигарам во время своей поездки на Кубу в качестве корреспондента газеты «Дэйли График». Но сигарный запах (как, впрочем, любой табачный) мне не нравился. Черчилль, заметив мое неудовольствие, вздохнул и убрал портсигар в карман пиджака.

Чтобы прервать затянувшуюся паузу, я решила взять инициативу в свои руки и напрямую поинтересовалась – чем, собственно, я обязана вниманию со стороны столь уважаемой особы.

– Миссис Антонова, – ответил Черчилль, – мне известно, что вы прибыли сюда не в качестве официального лица. В то же время большинство участников мирной конференции прекрасно знают о том, что вы представляете здесь новую Россию – страну, которая год назад была при смерти, а сейчас является одной из ведущих мировых держав. Нынешняя Россия – это загадка, завернутая в тайну и помещенная внутрь головоломки. Где найти ключ к этой загадке?

– Сэр Уинстон, – ответила я, – все очень просто. Ключ к происходящему в России – русский национальный интерес. Если помнить об этом, то вам не придется ломать голову, и вы легко поймете все, что происходит в Советской России.

– Гм, – покачал головой Черчилль, – вы, миссис Антонова, опытный дипломат. Никогда бы не подумал, что женщина может рассуждать, как умудренный жизнью политик. Впрочем, все это лишний раз подтверждает тезис о загадочности русской души.

– Оставим наши души священникам, – сказала я. – Полагаю, что вы попросили меня принять вас не для того, чтобы мы могли обменяться комплиментами.

– Вы правы, миссис Антонова. И потому я попрошу ответить вас на мой прямой вопрос – каков послевоенный вектор политики новой России? Как долго будет продолжаться вражда между нашими странами? И что надо сделать для того, чтобы эта вражда не переросла в войну?

– Сэр Уинстон, – я поднялась с дивана и подошла к окну, за которым открывался чудесный вид на озеро Леман и Альпы. – Послевоенный вектор России – восстановление и развитие ее промышленности, укрепление армии и флота. Понимаю, что все это может не понравиться правительству его величества, но тут мы вам ничем не можем помочь. Что же касается вражды, то Британии достаточно будет относиться с уважением к интересам Советской России. В свою очередь, и Советская Россия постарается учитывать интересы Британии.

– А как же участие ваших войск в боевых действиях против британских вооруженных сил? – поинтересовался Черчилль. – Ведь ваши корабли топили корабли Королевского флота, а ваши солдаты сражались против наших сил в Месопотамии?

– Сэр Уинстон, – парировала я, – но ведь вы не будете скрывать, что изначально ваши подводные лодки пытались атаковать наши корабли, а эскадра во главе с линейным кораблем «Дредноут» попыталась захватить наш порт на Баренцевом море. Так что не стоит возмущаться, получив вполне законный отпор.

– Хорошо, миссис Антонова, – Черчилль, видимо поняв, что дальнейший обмен взаимными обвинениями контрпродуктивен, постарался сменить тему, – давайте поговорим не о том, что уже произошло, а о том, что не должно произойти.

– Давайте, – согласилась я. – Тем более что война в Европе, похоже, подходит к концу. И надо сделать все, чтобы Старый Свет никогда больше не стал полем боя.

– Тут я с вами полностью согласен. Только каковы будут условия мира? Не превратится ли этот самый мир в паузу между двумя мировыми войнами? Ведь трудно рассчитывать на то, чтобы условия мира удовлетворили обе стороны.

– Ну, тут я вам ничем помочь не могу, – я сделала жест, показывая, что умываю руки, – Советская Россия подписала мирный договор со странами, с которыми она воевала с 1914 года. Британия и Франция должны самостоятельно договариваться с Германией и ее союзниками. Тут многое будет зависеть от согласованных действий британской и французской делегаций.

Черчилль поморщился. Похоже, что мои слова о согласованности действий союзников по Антанте ему не очень понравились.

– Кстати, – спросила я, – что думает месье Клемансо по поводу наших с вами контактов? Полагаю, что вы поставили его в известность о них?

Мой визави ничего не ответил мне и снова машинально достал из кармана портсигар. Потом, поняв, что врать бесполезно, он махнул рукой и сказал:

– Миссис Антонова, я пришел к вам как частное лицо и потому не информировал членов французской делегации о своем визите. Ведь мы сейчас ведем обычную светскую беседу – не так ли?

Я ухмыльнулась про себя. Действительно – мало ли о чем говорят наедине мужчина и женщина. Только французы вряд ли поверят в то, что сэр Уинстон отправился ко мне с романтической целью. Они достаточно хорошо представляют – кто я и каково мое положение в советском руководстве. К тому же я уверена, что французская разведка доложила своему руководству о том, с каким уважением меня встречают в Берлине.

– Сэр Уинстон, я не стану вмешиваться во взаимоотношения Британии и Франции. Вы ладили во время войны, думаю, что вы поладите и после ее окончания. Меня больше интересуют взаимоотношения Британии и России. А именно – мне бы очень не хотелось, чтобы корабли эскадры адмирала Ларионова встретились в бою с кораблями Королевского флота. Поэтому я бы посоветовала вашим военным кораблям держаться подальше от территориальных вод России и не пытаться проявлять враждебность к нашим военным кораблям.

– А как насчет возобновления дипломатических отношений и налаживания взаимовыгодной торговли? – поинтересовался Черчилль. – Думаю, что вашему руководству стоит задуматься над нашим предложением.

– Худой мир лучше доброй ссоры, – ответила я. – Сэр Уинстон, я сообщу своему руководству о ваших предложениях. Но давайте не будем торопить события. Война в Европе (и не только в ней) пока еще продолжается. Вполне вероятно, что у кого-нибудь из участников конфликта может появиться желание возобновить боевые действия, дабы добиться более выгодных условий мира. Ведь вы не исключаете такого развития событий?

– Не исключаю, – хмуро произнес Черчилль. – К тому же следует учитывать и фактор новой России. Вы остаетесь вне схватки, но в то же время своим присутствием влияете на расклад сил в мире.

– Собственно говоря, – усмехнулась я, – мы сейчас занимаем позицию, которую на протяжении многих лет занимала Британия. А именно – находясь вне схватки, наблюдать за ней с безопасного расстояния. Как в таких случаях говорят китайцы: сидеть на верхушке скалы и наблюдать за дракой двух тигров.

Черчилль мрачно кивнул.

– Вы сказали о китайцах случайно или преднамеренно? До нас доходят слухи о том, что некоторые страны готовы потребовать расширить сферы своих интересов на Тихом океане. Если все обстоит именно так, то положение Британии может резко ухудшиться.

Я лишь развела руками, дескать, знать ничего не знаю, ведать не ведаю. Мой собеседник, видимо, удовлетворившись первым этапом взаимного зондажа, вежливо попрощался со мной. А я, проводив его, выключила диктофон, с помощью которого была записана наша беседа с мистером Черчиллем, и вернулась к ее началу. Следует внимательно прослушать все нами сказанное, обращая внимание на некоторые нюансы. Тогда мне будет легче написать отчет для последующей передачи его в Петроград.

18 января 1919 года.

Швейцария. Лозанна. Отель «Beau-Rivage Palace».

Премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль

и начальник MI-6 кэптен Мэнсфилд Смит-Камминг

– Мэнсфилд, – проворчал Черчилль, взглянув на начальника внешней разведки Великобритании, который стоял перед ним, опираясь на трость, – какая нужда была вам лично приезжать в Лозанну с докладом? Это же огромный риск разоблачения, да и не с вашим здоровьем разъезжать по зимней промозглой Европе. Могли бы вместо себя просто прислать с докладом офицера потолковее и чином пониже.

– Не мог, сэр! – ответил кэптен[40] Камминг. – Информация, которой я владею, касается вопроса жизни и смерти Британской империи, и большая ее часть не на бумаге, а у меня в голове. Если германская разведка узнает, что нами достоверно точно установлен факт подготовки Японии к внезапному нападению на наши и французские дальневосточные колониальные владения, то ваши переговоры здесь, сэр Уинстон, чрезвычайно осложнятся. Если сейчас немцы пытаются содрать с вас одну шкуру, то выяснив, что мир в Европе нам нужен немедленно, они удвоят и утроят свои требования.

– Да уж, Мэнсфилд, – Черчилль вздрогнул и достал из коробки, стоявшей перед ним на столе, толстую гаванскую сигару, – в этом вы точно правы. Едва только кайзер Вильгельм поймет, что у нас на плите подгорает, то он тут же взвинтит цену на свой товар. Такой мир может обойтись нам и подороже той войны, которую мы вели с германцами.

– Но воевать на два фронта нам будет чрезвычайно сложно, – возразил глава MI-6. – Сил не хватит ни там, ни там. И в результате нас неизбежно будет ждать поражение. Наша служба как раз и создана для того, чтобы вы, политики, могли избегать подобных неприятных ситуаций.

– Знаю, – пробурчал Черчилль, – я и не собираюсь вляпываться в это дерьмо. А теперь, пожалуйста, Мэнсфилд, расскажите поподробнее, где, когда и как Япония собирается напасть на наши колонии на Тихом океане? И не блеф ли все это?

Кэптен Камминг немного подумал и начал свой доклад:

– По данным нашего источника, которому я полностью доверяю, окончательное решение напасть на наши и французские колонии было принято на совещании у императора Ёсихито в канун Нового года. Вступив в войну в четырнадцатом году на стороне Антанты, Японская империя, можно сказать, практически не воевала. Захват Циндао и Марианских островов – не в счет, такая добыча японским генералам и адмиралам всего на один зуб. Они попробовали прощупать силы ослабленной во время войны и революции большевистской России, но получив неожиданно жестокий отпор, отступили. А совсем недавно, на примере мелкого китайского царька, большевики продемонстрировали японцам, что они не собираются прощать никому и ничего.

– Мэнсфилд, – спросил Черчилль, – а этот самодельный маршал Чжан был нашей креатурой, не так ли?

– Вы абсолютно правы, сэр Уинстон, – ответил глава MI-6, – мы и французы хотели, чтобы на границе с русскими у нас находился свой человек. Немного оружия, немного денег, несколько второстепенных офицеров-советников и еще много-много лести, на которую так падки тщеславные туземные царьки. Одним словом, разгром этого деятеля обошелся нам относительно недорого. Жаль только наших офицеров, которые не успели вовремя эвакуироваться и были повешены генералом Бережным, этим красным Бонапартом, как какие-нибудь бродяги, на фонарных столбах.

– Мэнсфилд, – Черчилль нахмурился и строго посмотрел на своего собеседника, – запомните – генерал Бережной – это не Бонапарт, а скорее красный Мюрат или Ней. Большевистский Бонапарт в России уже занял место первого консула и сейчас всемерно укрепляет свою личную власть. И все попытки лишить его этой власти будут приводить лишь к прямо противоположному результату. Как вы понимаете, я говорю о господине Сталине, и только о нем. Генерал же Бережной, как нам известно, собственных политических амбиций не имеет и полностью поддерживает своего красного императора.

– Я это запомню, сэр Уинстон, – кивнул кэптен Камминг и добавил: – При разгроме так называемой армии «маршала» Чжана генерал Бережной успешно использовал тактические приемы, которые в ходе Великой войны не были известны ни нам, ни бошам. Хотя, если честно сказать, они выдали несколько сюрпризов, которые под конец войны чуть было не поставили нас на грань поражения…

– Если вы о так называемой «Парижской бойне», – пробурчал Черчилль, затягиваясь сигарой, – то если бы ее и не было, то стоило бы придумать. Где бы мы еще могли почти один к одному разменивать наши колониальные войска на чистокровных германских гренадер! Хотя должен признать, что на лягушатников погром их столицы произвел угнетающее впечатление. Но это уже их проблемы.

– Для японских генералов, – заметил глава MI-6, – «Парижская бойня» стала свидетельством общей слабости Антанты, изнемогающей в тяжелой борьбе с Центральными державами. И в то же время, как вы понимаете, их впечатлил разгром маршала Чжана и его болтающаяся на фонаре тушка. Тем более что эту операцию они наблюдали не с галерки, как мы, а прямо из первых рядов партера. Японской армии такой противник, как корпус генерала Бережного, явно не по зубам. Флотом же сопок Маньчжурии не завоевать. Более того, скажу вам прямо – если бы тринадцать лет назад Россия была бы более стойкой к внутренним смутам и не поспешила бы заключать мир, а вела бы войну до победного конца, то в итоге Японская империя умудрилась бы проиграть уже выигранную войну, что тогда стало бы для нас катастрофой…

– Боюсь, – сказал Черчилль, – что тогда, желая уязвить Россию, мы сами вырастили врага и конкурента. Но это все лирика. А теперь скажите, когда и в каких пунктах мы можем ожидать нападения?

– Точно это пока неизвестно, – пожал плечами кэптен Камминг, – но пара месяцев как минимум у нас еще есть. По счастью, война отличается от обычного вооруженного разбоя как раз тем, что нуждается в длительной предварительной подготовке. Повышение боеготовности японского флота началось недавно, как и дипломатический зондаж различных государств на предмет выяснения – чью сторону они займут в грядущем конфликте. Тем более что, планируя вторжение в Советскую Россию, японское командование уделяло основное внимание армии, а не флоту. Сейчас же все должно измениться с точностью до наоборот.

– Одним словом, – подвел итог Черчилль, – времени у нас практически не осталось. Если у японцев в тех водах имеется, пусть не самый боеготовый, но все-таки флот, то у нас на базах в Сингапуре и Гонконге имеется лишь откровенное старье, пригодное только для того, чтобы гонять пиратов и контрабандистов. Чем все это может кончиться, Мэнсфилд, вы можете хорошо представить. Впрочем, кому я все это рассказываю? Возможные последствия негативного развития событий вам должны быть ясны. Так что идите и помните, что отныне у вас есть только две задачи – главная и второстепенная. Главная – добыть японский план нападения на наши дальневосточные владения и выяснить точную дату начала войны. А второстепенная задача – постараться как можно дольше сохранить все это в тайне. Иначе последствия могут быть непредсказуемыми, вплоть до возобновления боевых действий в Европе в тот самый момент, когда в наш загривок на Тихом океане вцепятся японцы.

Когда глава MI-6 ушел, Черчилль надолго задумался. Дела у «империи, над которой никогда не заходит солнце» шли все хуже и хуже. В любой момент к уже имеющимся проблемам могли добавиться новые. Ирландские мятежники, потерпевшие поражение во время так называемого «Пасхального восстания», не успокоились и решили перейти к тактике, опробованной временем и русскими революционерами – индивидуальному террору.

В Индии же объявился некто Махатма Ганди, призывающий туземцев к освобождению от британского владычества, пока ненасильственными методами.

Но и это еще не всё. Буры в Южной Африке, во времена его молодости покоренные с помощью британских пушек и пулеметов, тоже ничего не забыли и готовят планы мести, впрочем, как и все остальные народы, которые Британская империя завоевала, ограбила и разорила. И за всем этим, Черчилль был уверен, стоит чья-то злая воля, желающая Британии гибели и разорения, а той политике, которую она проводит, – полного краха.

22 января 1919 года.

Швейцария. Лозанна. Отель «Beau-Rivage Palace»

Переговоры между участниками мирной конференции шли споро. Обе стороны гнали их, стараясь как можно быстрее заключить если не полноценный мирный договор, то хотя бы длительное перемирие. Мир был нужен и странам Антанты и Германии. Если он не будет заключен, то вся Европа (и не только она) погрузится в хаос.

Дело в том, что войска противоборствующих сторон смертельно устали от непрекращающегося пятилетнего военного кошмара. После установившегося на фронтах затишья солдаты начали передвигаться не перебежками, а ходить, как положено людям – во весь рост, не шарахаясь от звука выстрелов и не опасаясь, что тебя в любую минуту могут убить. И теперь их вряд ли снова удастся загнать в залитые водой и липкой грязью окопы. А если командование и попытается это сделать силой, то солдаты взбунтуются и, бросив винтовки, разбредутся по домам.

Зная все это, политики днями напролет вели жаркие дискуссии за столами переговоров. Обе стороны старались выторговать для себя более предпочтительные условия мирного договора. Если же добиться консенсуса не удавалось, то спорные пункты просто откладывались на будущее. Мир, главное мир – а остальное все приложится!

Позиция Германии на переговорах была более предпочтительная. Ведь вражеские войска не занимали ее территорию, да и армия кайзера Вильгельма не пала духом. И хотя она тоже безмерно устала от войны, но еще не начала разлагаться.

А вот в войсках Антанты не все было благополучно. Если полки и батальоны, сформированные из французов и англичан, сохранили некое подобие боеспособности, то колониальные части окончательно вышли из-под контроля своих белых офицеров. Они бросили позиции, разбрелись по всей Франции и гуляли по городам и селам, словно в Европу снова вернулись времена Тилли и Валленштейна. Но даже ландскнехты и солдаты шведского короля Карла-Густава не позволяли себе то, что позволяли арабы, африканцы, малайцы и прочие обитатели британских и французских колоний.

Чтобы спасти мирное население от разнузданных грабежей и насилия, командованию войск Антанты пришлось снимать с фронта надежные части, сформированные в метрополии, и посылать их в тыл, чтобы навести там порядок. С пойманными мародерами и насильниками поступали по всей строгости законов военного времени. Но и войска несли немалые потери – бандиты из числа солдат туземных частей знали, что их не помилуют, и сражались до последнего.

Наблюдающая за переговорами в Лозанне Нина Викторовна Антонова знала, что, помимо неприятностей в Европе, представителей стран Антанты серьезно беспокоит положение в их тихоокеанских колониях. Люди, прибывшие в Лозанну в составе команды полковника Антоновой, сумели установить в помещениях, которые занимали британская, французская и германская делегации, «жучки». И Нина Викторовна время от времени прослушивала записи разговоров, которые вели члены этих делегаций.

Она узнала, что до Черчилля уже дошла информация о том, что Япония готовит нападения на британские колониальные владения. Это сильно озадачило сэра Уинни. Империя не имела права потерять Сингапур и Гонконг. Военное поражение Британии вызовет цепную реакцию. Ведь вслед за падением этих колониальных форпостов империи начнется крушение всего того, что в течение многих веков завоевали британские джентльмены с «твердой верхней губой»[41].

У французов же были и другие причины спешить с прекращением боевых действий и заключения хотя бы перемирия. Территория Франции выглядела, словно по ней нанесли ядерный удар. Ее восточная и центральная части, где в основном велись боевые действия, представляли собой сплошные развалины. Население бежало, спасаясь от ужасов войны, и немногие оставшиеся в живых обитатели чудом уцелевших домов со страхом ожидали смерти. Ведь ни наступающие, ни обороняющиеся не обращали внимания на каких-то там штатских, которые почему-то оказались на линии соприкосновения войск. И мирные жители одинаково страдали от артиллерии бошей и стран Антанты.

Германские представители на мирной конференции припугнули французов тем, что если переговоры затянутся, то доблестные войска кайзера Вильгельма II, покидая захваченную ими территорию, превратят ее в пустыню. И, хорошо зная бошей, французы не сомневались в том, что именно так оно и будет.

В общем, тянуть время, чтобы выторговать более выгодные условия будущего мирного договора, у представителей стран Антанты просто не было возможности. Мир нужно заключать на любых условиях – Нина Викторовна, прослушав записанные «жучком» горестные сетования англичан и французов, сардонически усмехнулась, – получалось что-то вроде Брестского мира, только с несколько другими участниками. Не хватало лишь того, кто сыграл бы роль убиенного Льва Давидовича Троцкого с его знаменитыми словами: «Войну прекращаем, армию демобилизуем, но мира не подписываем».

Однако вожди Антанты оказались гораздо умнее «демона революции». Они решили – коль у них ничего не вытанцовывается с миром, то следует заключить хотя бы перемирие на год или два, с последующей его пролонгацией. За это время дипломаты и политики будут отшлифовывать статьи окончательного мирного договора. Но не факт, что они будут более выгодными для стран Антанты. Однако людям, даже если они, как все профессиональные политики, прожженные циники, хотелось верить в лучшее.

Представители кайзера Вильгельма II были не прочь заключить такой «эрзац-мир». В конце концов, можно, по истечении установленного в нем срока, просто его не пролонгировать. Догадываясь о грядущих больших неприятностях для Британии и Франции, немцы были уверены, что им удастся получить максимум того, что им хотелось бы.

Примечательно, что никто из переговорщиков стран Антанты даже не заикался о каких-либо контрибуциях и репарациях. Точнее, Жорж Клемансо, прозванный своими соотечественниками Тигром, в самом начале переговоров попытался было что-то невнятно сказать – дескать, не мешало бы немцам возместить ущерб, нанесенный в ходе боевых действий собственности, принадлежащей гражданам Французской республики. Но Вальтер Ратенау в свою очередь намекнул, что и у германской стороны есть встречный иск, в котором сумма ущерба, нанесенного подданным императора Вильгельма II, будет на порядок больше.

– Если господин Клемансо настаивает, – с бесстрастным выражением лица произнес Вальтер Ратенау, – то мы можем заняться подсчетом взаимных претензий. Думаю, что баланс окажется не в вашу пользу.

И тема репараций и контрибуций больше на заседаниях мирной конференции не поднималась.

После визита Черчилля, о котором, по всей видимости, пронюхали французы, на полковника Антонову вышел глава делегации Франции Жорж Клемансо. Он хотел, чтобы она, как представитель Советской России, урезонила германцев и сделала хоть что-то, чтобы умерить их аппетиты.

– Мадам! – картинно заламывал перед ней руки Тигр Клемансо. – Вы должны вспомнить – Франция всегда была верным союзником России! Неужели вы допустите, чтобы боши – наши исконные общие враги – грубыми сапогами прусских гренадеров растоптали бы мою милую Францию!

Нина Викторовна лишь пожимала плечами и с деланым удивлением заявляла, что она здесь находится в качестве частного лица. К тому же Советская Россия с Германской империей мирный договор уже заключила. И никто не мешает Франции сделать то же самое.

Слова Антоновой Жорж Клемансо воспринял как утонченное издевательство. Бормоча под нос ругательства, он выбежал из номера Нины Викторовны и больше не просил у нее аудиенции. Правда, члены французской делегации рангом пониже не раз, как бы случайно, попадались ей навстречу на улицах Лозанны. Но «мышки», охранявшие Антонову, бесцеремонно оттирали от нее французов.

А Черчилль, после того памятного разговора с Ниной Викторовной, почтительно раскланивался с ней, приподнимая цилиндр над своей лысеющей головой.

Лозаннский договор был, наконец, подписан. С точки зрения дипломатии он был ужасно коряв и, действительно, был больше погож на перемирие перед новой схваткой за раздел мира. Но лучше такой мир, чем вообще никакого…

Тем более что новая война в Европе не может случиться раньше, чем через двадцать лет, которые необходимы для того, чтобы забылись ужасы предыдущей бойни, а у участвовавших в ней народов выросло бы новое поколение молодых балбесов, жаждущих реванша. А пока ни одна страна не достигла в этой войне поставленных целей. Победителей среди участников этого перемирия не было, проиграли все. Выиграла только Советская Россия, получившая двадцать лет мирной передышки на форсированное развитие, и Япония, у которой из-за ослабления основных мировых игроков теперь были развязны руки в Тихоокеанском регионе. «Вае виктис!» – как говорили старики-римляне «Горе побежденным!»

24 января 1919 года.

Североамериканские Соединенные Штаты.

Нью-Йорк. Уолл-стрит

Еще год назад ничто не предвещало беды. САСШ, которые в самом начале общеевропейской бойни считались невоюющим союзником Антанты, укрывшись от военной грозы по ту сторону Атлантического океана, щедро снабжали воюющие страны амуницией, вооружением и боеприпасами. Сперва поставки шли за наличные, а потом, когда у воюющих стран закончились резервы, в ход пошли кредитные линии. В долг брали не только правительства Англии, Франции, России и Италии, приобретающие за океаном инструменты для убийства себе подобных, а также необходимые материалы и продовольствие, но и промышленные предприятия стран Антанты, коим для расширения производства в условиях острого дефицита трудовых ресурсов требовались материалы, станки и оборудование.

Набирали долги и американские заводы, которые в связи с резким ростом заказов принялись интенсивно расширять производство. Американская промышленность росла такими темпами, будто в нее вбросили большую порцию свежих дрожжей. Создавались новые рабочие места, выпуск продукции, в основном военной, рос не по дням, а по часам, и оплатить этот банкет должны были побежденные в мировой войне Германия и Австро-Венгрия.

В нашей истории только взысканные с Германии огромные репарации смогли погасить астрономические долги стран-победительниц и накачать Североамериканские Соединенные Штаты таким количеством шальных денег, что там началось так называемое «просперити», то есть «процветание».

На самом деле никакого процветания не было, а переизбыток шальных денег в полном соответствии с теорией Маркса только разгонял рост цен. В данном случае на биржах стремительно дорожали акции, которые стали единственной формой вложения излишней денежной массы. И чем больше они росли, тем больше средств (включая кредиты под акции) направлялось на их покупку, что и вызвало эпический обвал, который позже назвали биржевым крахом 1929 года. На самом деле человечество это уже много раз проходило, да только ни у кого не хватило мудрости учесть исторические уроки.

Но в этой версии истории, где Мировая война закончилась совсем иначе, не было и не могло быть денежного пузыря, который так хорошо сработал в нашем прошлом. Пузырь, раздувшийся на финансовом рынке, носил противоположный знак, поскольку состоял не из избытка денег, а из большого количества долгов, обеспечение которых, то есть возможность для Антанты закончить войну победой, постоянно обесценивалось.

Сначала американское правительство, опасавшееся не успеть к разделу европейского пирога, использовало инцидент с «Лузитанией»[42] для того, чтобы объявить войну Германской империи. САСШ, став воюющей державой, объявила мобилизацию, а американские власти начали нести военные расходы. Но даже тогда для американцев внешне почти ничего не изменилось, война шла где-то далеко в Европе, а у германских подводных лодок просто не хватало дальности для того, чтобы действовать в американских водах.

Потом из обоймы выпала переживающая внутренние потрясения Россия. После нескольких пертурбаций пришедшее к власти правительство Сталина наотрез отказалось выплачивать долги предыдущего режима. «Нам, то есть стране, эта война не нужна, мы ее быстренько закончили почетным Рижским миром, и платить по долгам тех, кто втянул Россию в кровавую бойню, мы не собираемся – поищите дураков в другом месте».

Тогда американских банкиров эта новость мало встревожила, а некоторых она, наоборот, обрадовала. Дело в том, что родное российское правительство деньгами «до получки» снабжали в основном французские банкиры и рантье, скупавшие выпускаемые русским правительством долговые бумаги. Так уж оно все устроилось за время существования сначала франко-русского союза, а потом Антанты. Конкурентов франкобанкиры не терпели и гоняли их с российского кредитного рынка, не стесняясь в средствах.

Следующий звонок (даже не звонок, а колокол громкого боя) прогремел, когда германским подводным лодкам удалось последовательно, один за другим, потопить два оставшихся больших британских трансатлантика, «Мавританию» и «Олимпик», на которых во Францию перебрасывалась целая пехотная дивизия армии САСШ. Гибель в морской пучине столь большого количества молодых американских парней привела Конгресс САСШ в состояние, близкое к панике, и он запретил трансатлантические воинские перевозки. Фактически Америка была выбита из войны и не могла больше рассчитывать на свою долю от победного пирога.

Потом было кровавое лето 1918 года, началом которого был разгром Италии, апофеозом стала знаменитая «Парижская бойня», а концом – Нормандская операция германской армии, которая была уже в шаге от победы, но вынуждена была отступить.

Осень 1918 года характеризовалась общим истощением сторон и апатией. Но все равно где-то в глубине подсознания у держателей долговых бумаг теплилась надежда, что все еще образуется, что французская и английская армии соберутся с силами и так надавят на бошей, что те побегут к Рейну, бросая по пути обозы и тяжелое вооружение.

И тут, как выстрел в висок, известие о заключенном мире. Мире вничью. Мире, по которому Германия не должна будет выплатить Антанте ни цента. И сразу за этим миром прошло известие о том, что английское и французское правительства аннулировали все свои военные заказы, а также отказались забирать и оплачивать уже произведенные, но еще не отгруженные амуницию, боеприпасы и вооружение. Война закончена – оставьте это себе. На складах и так уже накопилось огромное количество стреляющей и взрывающейся дряни, чтобы закупать дополнительно еще что-то. Стало известно, что средств для оплаты по счетам американским банкам у европейских правительств тоже нет.

Франция разорена, север страны лежит в руинах, столица разрушена, и для того, чтобы восстановить все это, понадобится астрономическая сумма. У Британии дела идут несколько лучше, но колониальная система, создаваемая веками, трещит по швам. Рвутся на свободу Индия, Ирландия и Южная Африка. Ситуация там настолько взрывоопасна, что достаточно одной искры – и бабахнет так, что мало никому не покажется. Об отделении от метрополии подумывают канадцы, австралийцы и новозеландцы, считающие, что без Британии им будет лучше. Косятся жадным взглядом на владения Соединенного королевства не только японцы, но и американцы, которые не прочь заполучить себе Канаду.

Но у них и у самих тлеет зад, потому что Мексика может потребовать вернуть назад свои исконные земли по реке Рио-Гранде. Там сейчас побеждает Фронт народного единства, главными моторами которого являются Эмилиано Сапата и Панча Вилья, а также грозный пришелец из далекой России команданте Махно.

Одним словом, новость о заключенном в Лозанне мире оказалась настоящей бомбой, которая разнесла вдребезги все биржи Нового Света. В первый день, «черный четверг» 23 января, индексы просели на пять процентов, но, как оказалось, это были еще цветочки. В первой половине дня 24 января индексы, будто опомнившись, даже начали расти, но потом снова рухнули, потеряв разом двенадцать процентов. К концу торговой сессии по итогам дня общее падение составило шестнадцать процентов.

«Дальше будет только хуже» – буквально вопили американские газеты, и этот прогноз звучал как приговор. В Европе, впрочем, тоже было несладко всем, там люди не успели отойти от ужасов мировой бойни, а тут еще этот кризис.

Относительно неплохо было только в Германии и Советской России, которые избежали самого плохого варианта развития событий и теперь могли смотреть в будущее с некоторым оптимизмом.

30 января 1919 года.

Петроград. Таврический дворец.

Кабинет предсовнаркома И. В. Сталина

– …Исходя из всего, что мне удалось узнать на этой конференции, товарищ Сталин, – закончила свой доклад Нина Викторовна Антонова, – можно сделать вывод о том, что западные страны на ближайшие несколько лет не будут представлять реальную опасность для Советской России.

– Спасибо, товарищ Антонова, – Сталин захлопнул свой рабочий блокнот, в котором по ходу доклада главы советской миссии на Лозаннской мирной конференции он делал пометки. – Вы неплохо поработали в Швейцарии. Во всяком случае, теперь мы можем делать определенные прогнозы на будущее. Наше будущее… – Тут Сталин хитро улыбнулся и посмотрел на сидевших за столом заседаний адмирала Ларионова и Тамбовцева.

– В вашей истории, товарищи потомки, – произнес он, пригладив чубуком трубки усы, – Советскую Россию ждали нелегкие испытания. Гражданская война, иностранная интервенция, война с Польшей. Этого в нашей истории не будет. Нет, я прекрасно понимаю, что господа капиталисты сделают все, чтобы испортить нам жизнь. Поэтому надо держать порох сухим и иметь боеспособную армию.

– …И флот! – вставил свои «пять копеек» адмирал Ларионов. – Товарищ Сталин, мы все прекрасно понимаем. История дарит нам как минимум лет пять мирной передышки. И надо воспользоваться этим подарком. Тем более что на Дальнем Востоке скоро станет не до нас. Как доложила разведка, Япония приняла окончательное решение напасть на САСШ и на колониальные владения Британии.

– Значит, война? – спросил Сталин.

– Да, война… – кивнул адмирал Ларионов.

– А каково положение в САСШ? – поинтересовался председатель Совнаркома. – Сможет ли Америка выдержать удар японской армии и флота?

– Знаете, товарищ Сталин, – вступил в разговор глава ИТАР Тамбовцев, – в волчьих стаях все беспрекословно слушаются вожака. Но стоит тому ослабеть или получить ранение, как те, с кем он вместе охотился, набрасываются на вожака и рвут его на части. Мир капитала – та же волчья стая. Если война Японии на Тихом океане начнется удачно для Страны восходящего солнца, то многие набросятся на одряхлевшие и ослабленные колониальные державы и начнут захватывать их территории в Азии и Африке. Не исключено, что Германия, забыв старую вражду, тоже присоединится к Японии. Или как минимум окажет ей помощь вооружением.

– Даже так? – Сталин пожал плечами. – А нам это будет выгодно?

– Китайцы в таких случаях говорят о мудрой обезьяне, которая, сидя на дереве, наблюдает за схваткой двух тигров, – усмехнулась Нина Викторовна. – Все, что не против нас, то нам выгодно. К тому же у САСШ могут быть большие неприятности из-за событий в Мексике. Стоит Америке ослабнуть в войне с Японией, как мексиканцы вспомнят о том, что янки отобрали у них более половины территории страны. И попытаются взять реванш.

– Как там, кстати, товарищ Махно? – спросил Сталин. – Я слышал, что он довольно успешно воюет с местными латифундистами и оккупировавшими север Мексики американскими войсками.

– Я получил информацию, – сказал Тамбовцев, – что Нестора Ивановича посетили некие японцы, которые привезли нашему «батьке» партию оружия германского производства и крупную сумму золотом. Майор Османов приватно поговорил с этими японцами, и те обещали оказывать постоянную помощь крестьянской армии компанеро Махно оружием и деньгами. Оружие, кстати, – трофеи японской армии, захваченные в Циндао и на островах в Микронезии – бывших колониях Германской империи.

– В общем, нам не стоит бояться вторжения извне, – произнес Сталин. – С врагами же внутренними мы справимся сами. Кое-где еще полыхают очаги вооруженного сопротивления новой власти. Но они находятся на периферии страны, в местах, куда мы еще не успели добраться со словами правды. И потому они нам не опасны. Крестьянство ведет активную торговлю, продавая убранное осенью зерно. Взамен оно получает напрямую, минуя кулаков-перекупщиков, все, что нужно людям – ткани, сельскохозяйственные инструменты, книги…

– Да-да, – Сталин поднял вверх руку с зажатой в ней трубкой. – Именно книги, вы не ослышались. Если бы вы знали, как народ потянулся к знаниям. Книги, как специальные, так и просто художественная литература, просто идут нарасхват. А газеты и журналы! Люди пытаются разобраться в происходящем и понять – что происходит в стране и в мире.

– Именно так, – кивнул глава ИТАР Тамбовцев. – Мы ведем активную агитацию за советскую власть. Лишь стоит нашему агитационному поезду прибыть в какой-нибудь уездный город, как вокруг вагонов собираются толпы народа и просят свежих газет и брошюр о международном положении и о том, что ждет нашу страну в будущем.

– Как изменилась вся история России с того октябрьского дня 1917 года, когда наша эскадра вместо берегов Сирии увидела перед собой серые волны Балтики, – произнес адмирал Ларионов. – Мы теперь видим, что все сделанное нами за это время было не зря. Может быть, этого и хотел от нас тот ГОЛОС, который объявил нам о том, что мы отправляемся в прошлое?

– Скорее всего, так оно и было, – согласилась Нина Викторовна. – Эх, знать бы – чей это был ГОЛОС? Интересно, что о сем думают товарищи большевики? – и она лукаво посмотрела на Сталина.

– Вы считаете, что если человек учился в семинарии, то ему доступен промысел Господень? – рассмеялся глава Совнаркома. – Так вот, дорогие мои, я не знаю – что это был за ГОЛОС. Могу только точно сказать, что нечистый здесь ни при чем. А следовательно…

– А следовательно, – подхватил Тамбовцев, – это был не его оппонент. Впрочем, оставим все это на наших духовных лиц. Нам же следует подумать о мирских вещах.

– Да, товарищи, – Сталин поднялся со стула, показывая, что пора заканчивать это несколько затянувшееся совещание, – нам предстоит еще огромная работа. Но, как говорят в народе: «Глаза боятся – руки делают». Будем строить и защищать новую Советскую Россию. Другой у нас с вами нет. Пусть все живущие в ней будут счастливы. Как говорил ваш ГОЛОС? «Делайте что должно, и да свершится, что суждено!»

Примечания

1

Так в 1918 году называлась Гянджа.

2

Добрый день, дружище, как дела? (лит.)

3

Всего доброго (лит.).

4

«Горе побежденным».

5

Константин Симонов. «Поручик».

6

Так тогда назывался нынешний Ширван.

7

Транссиб – калька с английского термина Trans-Siberian Railway, а в России использовалось свое оригинальное название этой дороги.

8

«Хванчкара» – под этим брендом красное полусладкое вино, созданное братьями Левоном и Дмитрием Кипиани, в нашей реальности производится с 1932 года.

9

Вот что писала в своих мемуарах Зинаида Гиппиус по поводу Керенского: «Психология Керенского и всех прочих была грубее, почти на грани физиологии. Грубее и проще. Как для мышей все делится на них, мышей и на кошек, так для этих «революционеров» одно деление: на них, левых и – на правых. Все Керенские знали (и это уж в кровь вошло), что они «левые», а враг один – «правые». Революция произошла, хотя они ее и не делали, «левые» восторжествовали. Но как мыши в подвале, где кошки уже нет, продолжают ее бояться, продолжали именно «правых» – только их, – бояться левые. Только одну эту опасность они и видели. Между тем ее-то как раз и не было в 1917 году. Не было фактически! Большевиков они не боялись, – ведь это были тоже – «левые». Не верили, что «марксисты» устоят у власти, и в чем-то старались им подражать, не замечая, что большевики давно у них уже взяли их лозунги для победы и гораздо умнее с ними обращались. И «земля народу», и Учредительное собрание, и всеобщий мир, и республика и всякие свободы…» (З. Н. Гиппиус. «Мемуары». Дм. Мережковский. «Он и мы»).

10

Д. С. Мережковский. «Записная книжка».

11

З. Гиппиус. Дневники.

12

Пиетари – по-фински Петроград.

13

Операция «Синдикат-2» – разработанная и проведенная ОГПУ в 1922–1924 годах оперативная игра, направленная на нейтрализацию и ликвидацию савинковского бандподполья. Она успешно закончилась 16 августа 1924 года арестом в Минске Бориса Савинкова.

14

В этой реальности Манфред фон Рихтгофен жив, и шальная пуля его пока еще не нашла. Более того, он прошел лечение на плавгоспитале эскадры адмирала Ларионова и снова находится в отличной форме.

15

Евгений Лукин. Алая аура протопарторга.

16

В нашей истории «Конь вороной» – это в значительной степени автобиографическая книга Савинкова, посвященная итогам Гражданской войны.

17

«Гавас» – французское информационное агентство, получившее название по имени банкира, переводчика и журналиста Шарля-Луи Гаваса, создавшего в 1835 году первое в мире информационное агентство. «Гавас» просуществовало до 1940 года, когда было закрыто правительством Виши. В 1944 году на базе «Гаваса» было создано информационное агентство «Франс-Пресс».

18

Все это была чистейшая «деза», организованная русской военной разведкой, никто и никому ничего продавать или сдавать в аренду не собирался. Просто было приятно посмотреть, как джентльмены пугаются до икоты и тратят невосполнимые ресурсы для устранения несуществующей опасности.

19

Дело в том, что если позиция не взята и фронт не прорван, то атакующие всегда несут вдвое-втрое большие потери, чем обороняющиеся, а уж во времена позиционного тупика и тем более. При переброске подкреплений на каждую германскую дивизию англо-французам надо перебрасывать две или три. И не атаковать они тоже не могут, ибо потерянный в силу внезапности и разгильдяйства Амьен надо возвращать любой ценой. А немцам достаточно только улучшать позиции, ибо все, что им нужно было взять, они уже взяли.

Вот если фронт прорван или тем более произошла ликвидация окруженной группировки, когда пленным или убитым оказывается весь ее состав, вот тогда наступающие возмещают свои потери с процентами.

20

Принести извинения императору для полководца, потерпевшего поражение или допустившего чрезмерные потери, означает совершить обряд сэппуку. Извинения потерпевшим поражение могут быть принесены добровольно, или же по требованию божественного монарха. В первом случае император может запретить своему подданному извиняться, если посчитает, что случившаяся неприятность была неизбежной и предотвратить ее было выше человеческих сил. Так, например, император Муцухито запретил делать харакири генералу Ноги, который хотел извиниться за то, что в ходе осады и четырех штурмов Порт-Артура потерял около ста тысяч нижних чинов и десяти тысяч одних только офицеров, при общих русских потерях в пятнадцать тысяч убитых и двадцать три тысячи пленных после капитуляции, при том, что из пленных боеспособными были только десять тысяч русских солдат. Правда, после кончины императора Муцухито генерал Ноги с женой исполнили свое первоначальное намерение, потому что на тот момент им больше никто не мог этого запретить.

21

В нашей истории, как только в 1920 году стало ясно, что РСФСР в основном выиграла Гражданскую войну на территории европейской части России и Красная Армия поворачивается на восток для того, чтобы навести порядок в Забайкалье и Приморье, японское правительство тут же начало выводить свои войска с оккупированных территорий, после чего у дальневосточных партизан и частей регулярной Красной Армии появилась возможность к 1925 году придушить последние белогвардейские анклавы на территории Дальнего Востока и окончательно завершить Гражданскую войну. В новом варианте истории все гораздо брутальней, поэтому и отрезвление японской правящей верхушки наступило гораздо быстрее.

Кроме того, в тот момент, когда Хорват беседовал с Бережным, в японской префектуре Тояма начались первые волнения японских трудящихся, позже названные «рисовыми бунтами». Причиной их стала чрезмерно высокая цена на рис – основной пищевой продукт японского простонародья, вызванная его активным экспортом в первую очередь в США. В нашей истории эти рисовые волнения продолжались полтора месяца и привели к падению кабинета маршала Тэраути Масатакэ, ограничению экспорта риса и снижению на него внутренних цен.

22

Борис Сергеевич Стечкин – из дворян, русский и советский ученый и конструктор в области тепловых и авиационных двигателей, академик АН СССР с 1953 года (член-корреспондент с 1946 года). Герой Социалистического Труда (1961), лауреат Сталинской (1946) и Ленинской (1957) премий. Создатель автоматического пистолета Стечкина, изобретатель и оружейник Игорь Яковлевич Стечкин приходился Борису Сергеевичу племянником.

23

Удивительно, но об этом в реальной истории генерал Яхонтов говорил и писал еще за двадцать лет до нападения японской палубной авиации на Перл-Харбор в 1941 году.

24

Историческая справка. Во французской крепости Седан во время франко-прусской войны 1870–1871 годов была окружена и капитулировала французская армейская группировка численностью сто двадцать тысяч солдат, которую возглавлял император Наполеон III. После этого решающего поражения и капитуляции еще одной армии в сто семьдесят тысяч солдат, запертой в крепости Мец, «доигрывание» войны со стороны Франции самими французами считалось весьма неумной затеей.

25

Это французский жандарм, полтора года отвоевавший в пехоте в самых горячих местах и списанный в запас только потому, что во время битвы на Сомме осколок немецкого снаряда безнадежно искалечил его левую ногу, которую в результате пришлось ампутировать, из-за чего сейчас он хромал на тяжелом и весьма неудобном протезе. Кто бы объяснил этому обиженному на русских французу, что как аукнется, так и откликнется. И если французское и английское командование не желало выхода России из войны, то ему не следовало бы инспирировать в России февральский переворот со свержением монархии и прочими демократическими мерзостями вроде «приказа № 1» и массовыми убийствами армейских и флотских офицеров.

26

В этой реальности VII съезд РДСРП(б)/РКП(б) состоялся почти в те же сроки, что и в нашем прошлом, только главный вопрос на нем был не заключение с Германией Брестского мира, который вызывал огромные споры, а программа

27

и задачи партии после легитимной победы большевиков на выборах в Советы всех уровней и развертывание строительства социализма. Следующий, VIII съезд партии, должен был состояться после завершения в Европе Первой мировой (Великой) войны, и на нем партия большевиков должна была выработать политику взаимодействия с внешним капиталистическим окружением Советской России.

28

Гаймусё – министерство иностранных дел Японии.

29

Дуче – по-итальянски вождь.

30

С августа 1915 года по февраль 1917 года Бенито Муссолини воевал на фронте в районе реки Изонцо, был ценим начальством и уважаем своими боевыми товарищами, за храбрость и образцовую службу был произведен в капралы. По воспоминаниям сослуживцев, во время атак он первым выскакивал из окопа с возгласами «Да здравствует Великая Италия!»

31

В нашей истории Италия все же оказалась в числе победителей. Правда, при дележе добычи ей отрезали недостаточно жирный кусок, но по сравнению с разгромом, национальным унижением и позором капитуляции, который итальянцы пережили в этой альтернативной истории, все это мелочи. В связи с этим, мы считаем, что после поражения и капитуляции все социальные процессы в Италии будут идти быстрее, и количество сторонников Муссолини будет расти в геометрической прогрессии. Свою фашистскую революцию он сможет совершить не в декабре 1922 года, а значительно раньше.

32

РОСТА – Российское телеграфное агентство – аналог того, что в этой истории называется ИТАР.

33

Выдающийся советский артиллерийский конструктор В. Г. Грабин в своей книге «Оружие победы» писал, что на испытания пушки Ф-22 в 1938 году ему выделяли снаряды из этой самой «французской» партии, которых на складах было действительно очень много. А ведь к тому моменту уже прошла Гражданская война (которой в этой истории не было), а за ней пятнадцать лет мирной жизни, когда для различных стрельб и учений со складов брались как раз снаряды «военных» партий, доставшихся РККА в наследство от Императорской армии. К концу тридцатых к боевому применению эти снаряды уже не годились, часть из них не давали разрыва, а у части при выстреле раздувало гильзу, и ее приходилось выколачивать через ствол «экстрактором», сделанным из очищенного от ветвей ствола молоденькой сосенки.

34

«Коса смерти» – прозвище трехдюймовки образца 1902 года в германской армии. Когда опытные расчеты и офицеры, командующие стрельбой, знают свое дело, нет ничего страшнее для открыто расположенной живой силы противника, чем шрапнельный обстрел.

35

Фэньтян, он же современный Шеньян, он же тогдашний Мукден, то есть совсем под боком у Харбина.

36

По японской традиции бог удачи Эбису обычно изображается с удочкой и с большой рыбой в руке

37

Мистер Хант не знает, что замок Иф уже более полста лет не является тюрьмой.

38

Кто вы, сеньор Махно?

39

По-японски – «черные корабли».

40

Кэптен – чин в Роял Нэви, аналогичный российскому капитану первого ранга.

41

Stiff upper lip – дословно: «твердая верхняя губа». У англичан это было синонимом выдержки и упорства.

42

Потопление германской подводной лодкой британского трансатлантического лайнера «Лузитания». Тогда погибло 1197 человек, из которых 128 имели американское гражданство.

Content

Александр Михайловский
Александр Харников
Непобедимая и легендарная: Непобедимая и легендарная. Призрак Великой Смуты. Ясный новый мир (сборник)

Непобедимая и легендарная

Пролог

Часть первая Громовой декабрь

Часть вторая Ворота в Крым

Часть третья Царство Полярной звезды

Часть четвертая Новогодние чудеса

Призрак Великой Смуты

Пролог

Часть 1 Даурский фронт

Часть 2 Дела местного значения

Часть 3 Северный ветер

Часть 4 Мирное строительство

Ясный новый мир

Пролог

Часть 1 Операция «Трест-2»

Часть 2 Закат Европы

Часть 3 Перед финишем

Часть 4 Утро нового мира

Примечания